Антология средневековой мысли

Том 1

ВОЗМОЖНОСТИ ПОНИМАНИЯ

То, что обнаружит читатель в этой книге, является опытом представления средневековых текстов в определенной перспективе — в философско-теологическом и рационально-мистическом двуединстве. Задача рассмотреть средневековый разум не просто как отличный от современного, обладающий собственными специфическими свойствами, усложняется необходимостью обнаружить его как важный фрагмент разума современного. Если упустить из виду это дополнение, то представленные материалы легко сойдут за музейную редкость, что тоже неплохо, но недостаточно для философски ориентированного ума, который всегда «здесь и теперь»... Долгое время считавшийся пасынком в системе даже университетского образования средневековый стиль мышления дал благодаря или вопреки этому богатый материал для анализа. Накопленные переводы или прочитанные на языке оригинала произведения противятся привычному усредненному взгляду на двухтысячелетний период христианства как на философски недоделанный и то ли представляющий античный взгляд на мир, усиленный идеей веры и дополненный мистическими созерцаниями, то ли являющийся порогом Нового времени, о который то и дело спотыкаются философы с сугубо рациональными установками. Массив критических изданий сочинений средневековых мыслителен на Западе, а сейчас и в России способствовал смене взглядов на то, как надо представлять их нашим современникам. Если прежде фрагменты, предназначенные для публикации, чаще всего избирались по воле составителя или из имеющихся в наличии переводов, независимо от того, отражены ли в переводе фундаментальные авторские принципы или нет, то в связи с возвращением оригиналов выяснилось огромное количество неточностей, а то и просто ошибок в их даже не толкованиях — пересказах. Отныне акцент ставится или на полноту представленности определенной тематики[1], чаще на публикацию избранных трудов того пли иного философа, где трактаты представлены полностью либо во фрагментах, но представляющих закопченную мысль. Так, в последнее время вышли сочинения Григория Нисского, Тертуллиана, Аврелия Августина, Боэция, Петра Абеляра, Ансельма Кентерберийского и др. — трактаты изданы как отдельными книгами, так и в ежегодниках и журналах.

Есть, однако, и другие резоны осуществления именно сейчас изданий трудов древних мыслителей так полно и в таком количестве. Разумеется, оно удовлетворяет интересы его создателей, запросы религиозного ренессанса, утоляя школьный голод и требования грамотного ума. Это, безусловно, слишком простое объяснение, хотя и достаточное для приложения усилий к тому, чтобы тексты увидели свет. Но гораздо серьезнее, что определенные срезы средневекового мышления, в которых сосредоточился весь его тысячелетний потенциал, востребованы современным философствованием не только в силу недовольства разума самим собой, а и потому, что оно сумело во многом определить стратегии нынешнего мышления и понимания (впрочем, как античное, иудаистское, буддистское и пр.).

При этом необходимо отдавать себе отчет в топ трудности, которая может возникнуть при их чтении. Разумеется, чтобы представить себе не только христианскую мысль IV-XJV вв., но и современную, прежде всего, казалось бы, необходимо то пространство видения, которое дает вера в Слово Божие. Именно так рассуждают истинно религиозные люди, искренне полагая, что не только философы, которые в своей деятельности преимущественно ставят себя вне каких бы то ни было конфессий, но любой неверующий не может поставить себя на место верующих, как, впрочем, и верующий не может поставить себя на место лишенных веры. Потому, считают они, даже там, где их взгляды пересекаются, они пересекаются случайно, их мысли имеют разные начала и разные пели, и само существование такого перекрестка свидетельствует, что для философа это, скорее, «окончание intelligo ut credam, нежели начало credo ut intelligam»[2].

Такой подход к делу кажется неудовлетворительным и максималистски выраженным. Ибо, с одной стороны, этот подход, вплотную связанный с идеей двух истин, возникшей в XIII в. и, как видно, действующей до сих пор, скорее способствует закрытию средневековой мысли, нежели ее открытию, поскольку, как бы дотошен, умен и добродетелен ни был исследователь, придерживающийся такой точки зрения, он все равно делает свое исследование только для «посвященных». Но именно это «только» отвергала средневековая мысль и прежде всего мысль раннехристианская. Если Псевдо-Дионисий Ареопагит писал для посвященных, то Августин, напротив, направлял свою мысль пли на опровержение язычников, пли на увещевание или наставление язычников, людей, не веровавших и не рассуждавших так, как требовала христианская религия, по готовых к диалогу, или просто к мирянам, высоколобым и простакам. Если бы это было не так, не было бы смысла ни в опровержениях, ни в увещаниях, ни в наставлениях, ни даже в укрытиях мысли. А с другой стороны, по утверждению выдающегося фплософа-томиста Э. Жильсона, «если выводы представлены в философской форме, то в соответствии с этим их и следует оценивать. Происхождение мысли никак не влияет на ее достоинство»[3].

Как свидетельствует трактат «О Граде Божием» Аврелия Августина, истина находится в каждом человеке, стоит лишь потрудиться пройти по пути, ведущем к ней, по пути не всегда прямому, потому Град Божий и назван был блуждающим, ибо «и среди самых врагов скрываются будущие граждане»[4]. Среди наших современников — не все христиане, не все религиозные люди, многие даже атеисты, хотя из-за поворотов в социально-политической сфере хотят считать себя верующими. Лишать их права анализа средневековых текстов и не признавать за ними способности правильного их осмысления — непростительное высокомерие. Столь же неправомерно предавать эти тексты забвению, как это было сравнительно недавно, по тем причинам, что они, с: одной стороны, якобы сугубо теологические, а потому им нет места в философских аудиториях, а с другой — что они суть плохо пли хорошо прожеванная мысль античная, потому лучше уж читать греческих и римских философов, чем средневековых. В наше время, когда интерес к средневековому мышлению огромен, тем не менее, повторю, господствует мнение, что без античного (в том числе неоплатонического) мышления оно не обошлось, притом не обошлось не так, как не может обойтись без него никакое философствование, так пли иначе повернутое к собственным началам, а постольку, поскольку античное философствование объявляется подлинным средневековым философствованием, разбавленным верой. Зачастую мысль средневековых философов исследуется лишь для доказательства, что они верно и грамотно передали ученикам (читателям, слушателям) смысл учения Аристотеля, будто их подозревали в возможности намеренного искажения существа дела. Дело представляется как раз наоборот: если нечто подвергается кропотливому и тончайшему анализу в течение тысячелетий, как то было с мыслью Аристотеля, это означает, что задет какой-то весьма важный интеллектуальный нерв и возникает настоятельная необходимость разобраться в сути, чтобы пли оспорить эту мысль, или в пей самой найти возможности для ее преображения. В переходные (трудные в экономическом и социально-политическом отношении) периоды мыслители вызывали на суд старое мышление, чтобы с помощью критики, с помощью способности суждения дистанцироваться от него и осмыслить то новое, что не умещалось в рамки старого ума. И раз мы не всегда замечаем это их усилие, то это наша беда, а не их.

Если представить образ философа на основании представлений об «античности средневековья», то перед нами, возможно, и явится фигура апостола Павла, но она откровенно будет походить на Аристотеля или Плотина. В таком случае одно из двух: пли следует аргументированно объяснить заблуждения тех, кто не склонен считать средневековую философию консервантом античных идей, или признать собственные заблуждения. Ведь до нас и не дошли книги двоемыслящих, а вот сомневающихся, инакомыслящих пли желающих найти точки сопряжения разных философствований — сколько угодно. Достаточно озадачиться вопросом, почему так задело весь интеллектуальный мир провозглашение в XIII в. идеи двух истин, если и до XIII в. все только и занимались тем, что грамотно и вполне адекватно перелагали учение Аристотеля, чтобы понять: средневековая мысль, калеченная под Платона и Аристотеля в эпоху Возрождения, Просвещения и модернизма, не случайно все-таки дожила до наших дней как отличная от них, ибо было в ней нечто неуничтожимое никаким временем или псевдонимом. Даже если считать ее эклектичной, то и это мнение нуждается ни столько в фиксации, сколько в предположении какого-то весьма существенного основания для такого сдвига, но как раз этого и не было сделано. Тем не менее последовательно из монографии в монографию, из семинара в семинар, из учебника в учебник до сих пор анализ средневекового мышления проходит через тс же рубрики, что и в Античности, через те же понятия, что и в Античности, словно никакого переворота, произведенного Откровением, не произошло (хотя при этом можно штампованно рассказать и об Откровении), словно no-прежнему типы логических суждений характеризуют некое единое бытие, а не Бог Творец, Словом Своим двуосмысливший бытие на нетварное и вечное, которым был Он Сам, и сотворенное и конечное. Даже когда упоминаются новые понятия или термины, то о них говорится так, будто они являются простым приращением к чему-то устоявшемуся (n + 1), что лишь упрочивает репродуктивные, но никак не творческие способности эпохи. Можно даже сказать, что точка зрения на Средневековье, отвергшая взгляд Амвросия Медиоланского, направленный исключительно на новое мировидение, с которым связано спасение, возможное при переносе центра интеллектуально-моральных усилий за пределы земного мира[5], спровоцировала появление постмодернизма, главные идеи которого сосредоточены в понятиях повтора, римейка или серии. Любопытно, однако, что постмодернистская философия, провозгласившая себя атеистической и имманентной, оказалась настолько внимательной к полученному наследию, что востребовала (наряду, впрочем, с некоторыми другими направлениями современной культурологической мысли) именно средневековые понятия концепта, эквивокации (двуосмысленности вещи), переноса, тропа как онтологических категорий. Нетеологический постмодернизм оказался гораздо более чутким к той стороне мышления, к какой оказались равнодушными специалисты по теологическому способу представленности мира. Ибо прежде чем стать риторическим приемом языка, троп, к примеру, был, возможно, родителем самого языка, а философия и есть язык. Философия говорит языком, то есть самой метафорой, сравнением или оксимороном (что и есть троны), и возвращает к ее осмыслению в абсолютно неметафоричной перспективе — бытия. И следовало бы неторопливо обдумать тот, Абеляром приведенный, «список речей» (звучащая, реальная, интеллектуальная), чтобы понять, по его же словам, «сообщничество» между естественным языком и философским языком. Ибо, выражаясь словами Ж. Дерриды, «неспекулятивный предок всегда привносит в умозрительную спекуляцию определенную двусмысленность. Так как она изначальна и неустранима, может быть, нужно, чтобы философия смирилась с этой двусмысленностью, ее и себя в ней осмыслила, чтобы она принимала двойственность и различие и умозрительной спекуляции, в самой чистоте философскою смысла»[6]. Формы выражения бытия и существования и этом ветхом мышлении (как это ни парадоксально, средневековая мысль воспринимается как гораздо более старая, чем античная) заставили современных философов (к примеру, Ж. Дерриду или Ж. Делеза) заново «перекопать» всю историю философии (как некогда Лоренцо Валла «перекапывал» средневековую диалектику), штудируя, к примеру, томистские учебники, благо во Франции была надежная — и лице Э. Жильсона и Ж. Маритэна — томистская школа. Не случайно почти в то же время, что и нашей стране, во множестве издавалась постмодернистская литература, одна за другой — с меньшим шумом и бумом, но с не меньшим вниманием — публиковались книги Фомы Аквинского и о Фоме Аквинском (см. библиографию, помешенную в конце второго тома «Антологии») и как отклик на постмодернизм и как смысловое дополнение его.

Когда подчеркивается рационализм средневековой философии, то значимость веры не принижается, но восстанавливается в правах часто не в меру презираемый разум, о котором мистик Псевдо-Дионисий Ареопагит говорит как о силе, благодаря которой человек «властвует надо всеми»[7]. Петр Коместор в XII в. напоминал, что «сотворен был человек по образу Божию, то есть по духу Его (ведь образ Божий по сущности есть дух. — С. Н.), и по разуму Его (так как дух сотворен разумно, как у Бога. — С. Н.), и но подобию в добродетелях, то есть в добре, справедливости, мудрости. Благодаря такому образу Бог спешит на помощь человеку, так как человек не утрачивает его и в прегрешении. Что же до подобия, то его он часто лишается»[8]. Лишается добра и праведности, но не разума. Время странным образом изменило смысл этой христианской мысли: оно склонно как раз лишить человека разума, но при такой лишенности сами образ и подобие превращаются во что-то слабосильное и не столько религиозное, сколько религиозно млеющее. Решительные атаки на философский рационализм (осуществляемый чаше всего пли верующими, или желающими не столько думать, сколько подчиняться интуициям, эмоциям или спиритуализму) одновременно сопровождаются тем, что Жильсон назвал «контрошибкой», то есть с представлениями о подчинении Откровению всех способностей и возможностей человека.

Напомнить об этом стоит хотя бы потому, что после эпохи пренебрежительного отношения к Средневековью зазвучали голоса о необходимости услышать живой голос ушедшего тысячелетия, «то, как оно было на самом деле». Последнее, однако, вряд ли возможно даже для нынешнего дня, поскольку смысл любого обращения к минувшему, будь то деятельность историка или философа, насушен и оформляется сейчас, он имеет непосредственное отношение к факту существования этого конкретного историка или философа, сознания и мышления и благодаря этому выступает для него в качестве проблемы, предполагая предельное осмысление логики предшествующей мысли для выявления новых точек преобразования, то есть творчества. Ибо за прошедшее с той эпохи время изменилась перспектива видения, иначе оцениваются исторические коллизии, сопровождавшие ту или иную мысль, сам воспринимающий разум иной. Он не хочет и не обязан следовать старой аргументации. И подчас охранительно-негативная реакция на это новое постижение старого как раз и свидетельствует, что «то, как оно было на самом деле», опознается на основании повой позиции гораздо лучше, чем на основании охранительной, поскольку новый взгляд видит дальние возможности мысли, а старый — только то, что необходимо свершилось. Можно сколько угодно возмущаться, что новый мыслитель не следует старой аргументации и даже не удостаивает ее вниманием, — время изменилось. И это время пытается исследовать некоторые концепции, сопоставить их друг с другом без оглядки на цензуру. Казалось бы, она уже когда-то свое дело свершила. Ан нет. По-прежнему, к примеру, гностицизм рассматривается с позиций враждебного к нему христианства, а сблизившиеся философские позиции, в ходе времени утратившие социально-политическую или идеологическую остроту, вновь разводятся на основании старых же предпочтений. Ибо у хронографии философии и у собственно философии разные предметы познания. Разум философа не только переосмысляет, но всегда сомыслит другому разуму, пытается его понять, насладиться им, а не уничтожить. Разум хронографа[9], поскольку он не ставит перед собой цели постигнуть возможности мысли, но только результаты ее действия, способен к новому уничтожению. И нам известно немало случаев, когда в истории происходили такие вселенские убийства, в результате которых исчезали целые философские и религиозные направления, о которых теперь мы судим из вторых рук. Так, например, случилось с трудами гностиков. Способов для такого уничтожения было немало — от разжигаемых для книг, а то и для людей костров, многочисленных анафематствований до роспуска уничижительных слухов. Обоснованием такого рода действий казалось неоспоримое владение методом обращения с философией. Его как раз и присваивал себе охранитель. Но философия не признает такого метаметода. Более того, «пиратский корабль» М. К. Петрова[10] знает философское дело лучше какого-либо правильного объяснения греческого чуда или средневековой дисциплинарности. Философ к тому же может не только что-то понимать или о чем-то, как М.К. Петров, догадаться, он понимает и догадывается в одиночестве. Э. Гуссерль писал, что за всю жизнь он встретил только одного, с кем мог разговаривать, и тот — не друг.

Читая переводы представленных ниже текстов, можно удивиться трудоемкости, долговременности смены мыслей, ее усталости, тяжести вращения ее жерновов, ведь кажется, что на протяжении тысячелетия постигалось что-то одно, что, по Августину, «всегда», всегда новое, но странное новое, ибо оно уже случилось. Это, по-христиански, божественное событие — творение мира — странным образом двуосмыслено: будучи от нас независимым, оно зачем-то понуждает нас открыть на себя глаза. Зачем-то ему надобно, чтобы «душа человеческая испытывала саму себя и привела к своему сознанию — до какой степени по силе благочестия она бескорыстно любит Бога»[11]. Зачем-то нужно это бескорыстие!

Вся средневековая философия — в поисках такого бескорыстия. Можно сказать, что в этих поисках бескорыстия родился протестантизм, восставший против симонии и индульгенций, покупаемых за деньги, и породивший капитализм, весь основанный на деньгах. Вся философия стремится очиститься от корысти, прилепившись не к политике, не к государственности, не к социальной практике (исчезло даже определение человека как существа общественного), а к теологии, сознательно став ее служанкой. В поисках такого бескорыстия и очищения создается впечатление, что философы в течение столетий говорят одно и стремятся к одному. Там, где этого нет, не усматривается и философии. Вследствие глубокого забвения чего-то важного затерялись мыслители X — середины XI в., о некоторых из них остались пересказы, о других легенды. Среди таких пересказов-легенд эпизод, связанный с Ланфранком, знаменитым магистром знаменитой Бекской школы, учителем Ансельма Кентерберийского. Школа стала знаменитой благодаря ему, а он сделал себя еще более знаменитым, чем был, благодаря жестокому случаю: шел ночью по лесу, на него напали разбойники, все отняли, привязали нагого к дереву. Ланфранк попытался молиться, но выяснилось, что он не помнил ни одной молитвы. Это было в тот период, когда считалось, что это-то дело знает каждый, тем более известный ритор и учитель. Открытие потрясло и самого Ланфранка: когда утром его отвязали прохожие, он ушел в самый бедный монастырь окрестности. Им оказался Бек[12]. Стремление к одному оплачивается великим напряжением души, это — единственное, что стоило бы понять, но это как раз то, что время может стереть. То стремление к одному было прерывистым, оно было не всегда, не у всех («Бог свидетель, что я всю мою жизнь больше опасалась оскорбить тебя, нежели Бога, и больше стремилась угодить тебе, чем Ему. И в монастырь я вступила не из любви к Богу, а по твоему приказанию», — писала Элоиза Абеляру[13]), но зато какова была энергия этого стремления, если сейчас, оглядываясь на те времена, мы думаем, что только оно и двигало мысль. Повтор, на котором настаивает Августин в рассказе о переводах Ветхого Завета Семьюдесятью толковниками, говоря, что ими руководил «единый Дух», есть то общее, та универсалия, на которую настраивали свои души мыслители той поры. Все сложные и тонкие логические расчленения, импозиции, значения, именования, референции — все было посвящено поиску сопричастности этому одному, тому «чем» и «как» достигался повтор. Истинное нетварное бытие (Бог) было одно, а сотворенное не сливалось с Ним, а причащалось Ему — эта вечная не-до-соединенность придавала особый трагизм эпохе, которая условно названа Средневековьем. Когда в XIII в. речь зашла о дифференции истины, об истине философской и об истине Откровения, все почувствовали начало конца этой эпохи. Потому столь суровым и был расчет с «аверроистами» — Сигером Брабантским и Боэцием Датским.

Трагизм усугублялся не только тем, что во главу угла нового мировидения ставилась идея эсхатологии, конца мира, конца не в смысле полной преходящести, но в смысле необходимости преображения, в результате которого праведники телесно восстают ради новой жизни, а неправедные полностью гибнут, ибо разлучаются с Богом. Он усугубляется тем, что желающие причаститься Богу ищут не вещь, поскольку Бог бестелесен. Возвращаясь к началу, ища путь к Нему, философия совершает разнообразные дизъюнктивные операции — ради какого сухого остатка? Ради того, чтобы найти «то, не знаю что» в прямом смысле слова, ибо то, что находится, называется Неведомым, Непостижимым, Невыразимым, и даже если назвать Его Жизнью, Бытием, Мудростью, Любовью, Благом, Силой, то это или собственные имена, относительно которых все сотворенное ничто, или переносные имена, которые надо читать или с отрицанием «не», или с префиксом «сверх». Это Неведомое и Невыразимое обладает между тем такой силой преображения, что любой союз, любое наречие или местоимение превращают в имя (см. глоссарий: nomen). Более того, это Неведомое не тождественно «ничто», но при его участии создавало нечто, то есть мир. Неведомое, следовательно, обладало такой устойчивостью, которая предицировала наивысшие благие истинные свойства, которая могла быть названа Богом и которая несомненно удостоверяла наше существование.

Запросам такой устойчивости отвечала идея Света[14]. Свет рассматривался и как сама устойчивость, и как источник просвещения. Он и обусловливал возможность причастия Богу, с помощью Которого видно все, но Который сам по себе не виден и относительно Которого все — вечер или утро. Августин обратил внимание, что в Библии нет слова «ночь», а только «день», «вечер» и «утро». И это не мифология, алогически выверенные выводы. «Знание твари само по себе гораздо, так сказать, тусклее, чем когда оно приобретается при свете Премудрости Божией, — при помощи как бы самого искусства, которым сотворена она. Вот почему оно приличнее может быть названо вечером, чем ночью; хотя, как сказал я, оно переходит в утро, когда относится к прославлению и любви Творца. И когда оно является как сознание себя самой, то это день один»[15].

Все понятия античной философии были переосмыслены христианством. Относительно многих определений было сказано, что это «придумано»[16]. Текучесть воды есть ее неизменное качество? Нет, ибо неизменным названо всего лишь постоянное изменение, в то время как неизменное есть истинно неизменное, Бог. Господство возможно только при наличии рабства? Нет, ибо господством называется «Свободное от всякой земной приниженности восхождение, вообще ни к одному из тиранических подобий никоим образом не склоняемое»[17]. Самоубийство возможно ради блага полиса? Нет, ибо при этом совершается убийство, а при условии, что человек — образ и подобие Бога, то определенным образом и богоубийство. Человек — это разумное смертное животное? Нет, ибо при определенных условиях он может стать бессмертным. Логически выстраивалась модель причастия, полагавшая не только моральные нормы и нравственное самоустроение. Августин логически доказывал существование богочеловека: если есть цель, которая Бог, и есть человек, идущий к этой цели, то между Богом и человеком есть среднее (посредник) — путь; наличие пути дает надежду на достижение цели. Совпадение пути и цели представляет этот «единственный совершенно надежный путь», который «состоит в том, что Он есть и Бог и человек: как Бог Он — цель, к которой идут, как человек Он — путь, по которому идут»[18].

Естественно, что при утверждении богочеловечности и человекобожия должна была создаваться не просто модальная, но возможностная логика, имевшая целью преодолеть самое, казалось бы, непреодолимое: родовидовые связи. Ибо человек был двуосмыслен: он был «человеком сотворенным» и «человеком рожденным». Различие между творением и рождением отмечалось в ранней патристике. Полагалось, что Бог Слово рожден Богом Отцом, сохраняя единство сущности, ибо происходило рождение бытия бытием. Сотворение предполагало произведение другой природы, отличной от природы Творца, переводя нечто из небытия в бытие. Однако идея рождения на основании акта переноса применялась и к человеку и, как любая аналогия, означала при этом нечто иное, чем Богорождение. Августин объяснял различие между сотворенным человеком и рожденным тем, что сотворенное нечто приобретает, а рожденное наследует. Сотворенное поэтому (и только применительно к человеку) имеет лучшую природу, нежели рожденное. Грех праотцев изменил природу к худшему, так что то, что для сотворенных было наказанием, для рожденных стало следствием. «Человек от человека не так происходит, как произошел человек из праха. Прах был веществом для создания человека, а человек, рождая, бывает отцом для человека. Тело не то же, что земля... а человек как бывает отцом человеков, так бывает и потомком, человеком же»[19]. Речь у Августина идет о разных природах первых, сотворенных, людей и последующих, рожденных, наследующих не сотворенную, а претворенную грехом природу, то, «чем человек сделался», но сохранивших возможность вернуться в старую природу. Осмысливая самого себя, человек сам способен формировать свою сущность, которая тем самым никогда не тождественна существованию, потому что сущность можно изменить: был безгрешным — стал грешным, был бессмертным — стал смертным, но, являясь смертным, обладаешь возможностью снова стать бессмертным, «смертию смерть поправ». Именно о такой возможности будет рассуждать Боэций, анализируя личность Христа. Определение личности как «индивидуальной субстанции разумной природы»[20] он полагает предварительным, ибо для него определить личность значит действительно определить личность Христа. Он полагал некорректным называть ее и словом «persona», которое связано с театральной маской, что гораздо более соответствует гностическим представлениям о призрачном теле Христа, и считая теологически приемлемым термин «ипостась». Из выделенных Боэцием трех состояний человека (до первородного греха — бессмертного, но наделенного способностью совершать человеческие отправления, кроме греховных, с заложенной, однако, возможностью греха; возможное состояние Адама, которое могло стать актуальным при условии преодоления им искушения, когда исключалась бы воля к греху; послегреховное, наделенное смертностью, греховностью и грешной волей) Христос, то есть истинная личность, заимствовал, по Боэцию, по одному началу: из третьего — смертное тело с целью изгнать смерть, из второго — отсутствие греховной воли, из первого — потребности пить, есть и совершать по мере возможности, а не необходимости все человеческие отправления.

Сама эта идея возможности преобразования сущности на основе заимствования, то есть отыменности (требовавшей соучастия экви- и унивокальности) и связанной с нею суппозиции, обнаруживает меру важности исследования идей именования (appellatio, impositio, nominatio, significatio, suppositio и пр. — см. об этом в помещенных в «Антологии» «Комментариях к „Категориям" Аристотеля» Боэция и Петра Абеляра, а также в «Комментариях к трактату „Против Евтихия и Нестория"» Гильберта Порретанского) в средневековой теологике, призванной к поиску возможностей преодоления родовидовых отношений, исследуя их со всей тщательностью «человека рожденного», желающего стать «человеком сотворенным». Но эти же идеи являются весьма существенными для понимания современной философии языка, которая на других основаниях исследует принципы именования и означивания.

Представив мир как Божье творение, которое является именно и только личностным произведением, Средневековье перестроило отношения между субъектом-Творцом мира и субъектом, сотворенным по образу и подобию Творца, поскольку сотворенный субъект, обладая в силу акта сотворения способностью творить, должен обладать свободой волн наряду с предопределенностью. Эта новая парадоксальная ситуация заставляла открывать новые связи между вещами и словами, их обозначающими, между людьми, между людьми и государством, по-новому оформляя универсум, его прежнее оформление казалось хаосом, из которого должен был родиться порядок. И этот порядок становился новым хаосом всякий раз, как изменялась мыслящая голова. Возможности мыслящей головы и обнаруживает анализ того феномена, каким было Средневековье, настолько ими богатое, что Б. В. Раушенбах на вопрос, почему он не мог бы жить в Новом свете, ответил: «Там не было Средневековья».

Смысл такого ответа не в том, что Средневековье — необходимая фаза развития цивилизации, а в том, что Средневековье представлялось акме[21], тем аккумулятором, в котором наличествует все как одно. Это совсем иное, чем генезис. Это означает не то, что без овладения опытом предшествующих эпох невозможно понять современную мысль, а соответственно для этого надо публиковать источники, а наоборот: современная мысль есть часть той мысли, предусмотренная ею с наивысшей, вынесенной за пределы мира точки зрения, с которой кажется, что «это хорошо», а потому требует корреспонденции с этим «хорошо» — а оно наиболее трудно. Да мы к тому же знаем, что в течение долгого времени средневековая мысль, да и та или иная современная, изымалась из обращения как, в одном случае, беспросветно темная, в другом — вредная или ненужная. Известны к тому же неисторические общества, описанные Леви-Стросом и др., где люди не нуждались в письменных памятниках, записывая свою жизнь в обряде, в танце, на поверхности тела, на поверхности земли, что Делез назвал географизмом, и в глубинах души: этот опыт вошел в бессознательное, в ментальность. На таких представлениях базировался и совершенно другой — нововременной естественнонаучный — разум, предполагавший в последнем синтезе познания снятие предыдущих форм знания. Поэтому фрагменты произведений тех или иных мыслителей, как правило, помещаемые в антологиях, разумеется, давали возможность составить хоть какое-то представление об их творчестве, но главная их задача была другая: показать, какие интеллектуальные пути вели или будут вести в современность, показать генеалогию мысли. Мысль поневоле или модернизировалась, обрывалась, если не могла быть объяснена, или утрачивалась, в лучшем случае превращаясь в музейную редкость, сохраняемую для образования. Ее фрагментация (по принадлежности или непринадлежности к современным теориям) способствовала ее утрате. Такого рода историческая цензура в большой степени была подготовлена самим Средневековьем, Когда Амвросий Медиоланский писал, что культуру, под которой он понимал языческую философию, обычаи и традиции этого мира, нужно отвергнуть во имя спасения в мире том, при вынесении смысла существования за пределы земного бытия[22], он определенным образом способствовал и будущему фрагментированию, и идеологичности. Обе эти формы выражения предполагают единые причинно-следственные связи[23], но в таком случае любой старый опыт, подверстанный под современность, будет лишь подтверждением идеи предопределенности, а само время будет работать или на идею исключения времени из мышления, или на идею чисто феноменологического представления «опыта времени». Такой подход к логике, когда все, что есть (сейчас), понимается как то, что есть извечно, создает иллюзию возможности понять «то, как оно было на самом деле» в разных культурных эпохах с их особенностями. Эта логическая надменность и вызвала страстное раздражение философов самых разных направлений — Ницше, русских религиозных мыслителей, философов-диалогиков, философов круга Фуко—Делеза и пр. Ибо самое малое, к чему ведет такой подход, к уничтожению истории мысли как мысли, к сведению всех ее возможностей, скажем, к «линиям Платона и Аристотеля», то есть к музееведению — предмету, который не случайно появился в наших вузах (каким бы увлекательным и интересным он ни был), и не случайно на философских факультетах истории философии уделяется немного часов. В случае со средневековым мышлением это усугублено и другими обстоятельствами: после того как латынь перестала быть языком науки, после того как прекратилось преподавание древних языков в гимназиях, после того как приобретало вес негативное отношение к Средневековью и немногие решались переводить работы «мракобесов», поскольку не было культурного запроса на инаковое по сравнению с Новым временем мышление, а потом исчезло и представление о культурном своеобразии Средневековья, мало кто был в состоянии переводить «вульгарную» латынь. Начавшееся в начале XX в. в нашей стране (одновременно с Западом!) усиленное освоение этого периода было придушено после революции 1917 г. Даже еще в конце 50 — начале 60-х гг. в Московском государственном университете, когда стараниями незабвенного Виктора Сергеевича Соколова на историческом факультете уже существовала кафедра древних языков, где со студентами-медиевистами читались средневековые тексты, слышались пренебрежительно-усталые голоса о непреходящей неточности, вязкости языка средневековых писателей-скрипторов, как они себя называли. Потому даже простое восстановление попранного в правах имело огромное значение, ибо необходимо было не только дать место средневековой мысли, но вновь осознать ее оригинальность. Потому, хотя выражение «без овладения опытом предшествующих эпох невозможно понять...»[24] стало штампом, это хорошее выражение.

Положение, однако, начало выправляться и не столько по причинам социальным, сколько от интеллектуального голода, от потребности мыслить философски, то есть универсально, пусть и в рамках «единственно правильной идеологии». В конце 50-х гг. начали издавать в серии «Памятники исторической мысли» отдельные труды избранных мыслителей. Так, вышла «История моих бедствий» Петра Абеляра. Серия набирала темп с трудом, но за последующие двадцать лет вышло много томов, как правило, по истории и литературе Средневековья. Философия отставала, но уже в 1969 г. появилась «Антология мировой философии» с переводами фрагментов текстов средневековых мыслителей, а статьи двух последних томов Философской энциклопедии о христианской философии по замыслу и исполнению резко отличались (в лучшую сторону) от первых томов, написанных с позиций марксистско-ленинской диалектики. В серии «Мыслители прошлого» появлялись книги о Фоме Аквинском, Сигере Брабантском, Уильяме Оккаме, Ибн Сине, написанные, хотя и с точки зрения материалистической диалектики, но с применением обильного цитирования, что позволяло заглянуть внутрь иного мышления. Исключительную ценность представили вышедшие в 70-е годы «Памятники средневековой латинской литературы IV — IX вв.», «Памятники средневековой латинской литературы X — XII вв.», двухтомная «Зарубежная литература средних веков».

Большую роль играли в выработке нового — культурологического — взгляда на Средневековье и в создании философии культуры труды социально-психологической школы «Анналов», которая была представлена главным образом работами А. Я. Гуревича (например, «Категории средневековой культуры»). Результатом влияния этого направления стало переиздание книг выдающихся медиевистов первой половины XX в. О. А. Добиаш-Рождественской («Культура западноевропейского Средневековья». М., 1989), П. П. Бицилли («Элементы средневековой культуры». СПб., 1995), историка и философа-медиевиста Л. П. Карсавина. И, разумеется, большие надежды подает, судя по всему, становящиеся регулярными выпуски сборников «Verbum», издающихся Санкт-петербургским центром изучения средневековой культуры[25] — эти труды как раз пытаются сделать почти невозможное: помимо того, что в них штудируются малоизвестные, а то и вовсе неизвестные труды весьма знаменитых мыслителей (например, Франсиско Суареса), конкретные логические понятия (например, «суппозиция» или «различие»), заново переводятся трактаты великих философов-теологов, уже имевшихся в переводах на русский язык (например, трактат Фомы Аквинского «О сущем и сущности»[26]), они пытаются понять их с позиций современной культуры. Эти труды вместе с огромным массивом критических изданий сочинений средневековых мыслителей на Западе способствовали смене взглядов на то, как надо представлять их нашим современникам: как и во времена Средневековья, были переосмыслены все старые понятия, поскольку они, как оказалось, имели совершенно иной смысл, нежели сейчас. А. Я. Гуревич вообще представил иные «категории средневековой культуры», нежели привычная десятка Аристотеля или пятерка Порфирия.

Более того, речь зашла о самой возможности перевода понимания в понятие. Последнее (так во всяком случае думал Августин в диалогах «О количестве души», «Об учителе», в «Христианской науке») есть знак понимания в уме. Это не перевод другими словами, это иная выраженность, неизменно связанная с озвучиванием слова. Потому западноевропейская наука основывается на двух возможностях постижения какой-либо проблемы: на анализе текстов через понятия, то есть на анализе означенных слов, и на чтении, переписывании, даже пении текстов (legere, capere, scribere — три основных занятия монаха), предполагавших неаналитическую захваченность словом. Если всмотреться в латинские тексты, то даже непосвященный человек обнаружит обилие слов, производных от capere (брать, хватать): percipere, concipere, accipere, excipere и др., которыми выражается нечто постигнутое из тайны Божественного слова. Идея речи, выдвинутая Абеляром, потому и кажется столь значительной, что создавала возможность изменения не значения предложения на то или другое, а самой души, впустив в нее множественность смыслов, «схваченных» (конципированных) в едином миге постижения и корректно выраженных. Такую речь, которая является средостением разных (звучащей, письменной и интеллектуальной) речей, он называет «естественным свойством вещей»[27], естественной речью, способной «сращивать» (concernere, конкретизировать) в вещь значение и смысл. Прежде чем такого рода понимание обрело свое собственное терминологическое выражение («концепт»), оно выражалось термином intellectus, вместе означая и «понимание» и «понятие». Так, Иоанн Скот Эриугена писал: «Когда я понимаю то, что понимаешь ты, то я делаюсь твоим пониманием и становлюсь в тебе неким невыразимым образом. Подобным образом, когда ты чисто понимаешь то, что я понимаю ясно, ты становишься моим пониманием, и из двух пониманий происходит одно, образованное из того, что мы искренне и несомненно понимаем»[28]. Но вот это «чистое понимание» случается крайне редко. Оно предполагается тогда, когда понимание отложилось в понятие как объективное единство различных моментов предмета понятия. И оно не предполагается хотя бы потому, что в понимание включено непонимание, как в вещь неопределенность вещи. Если бы это было не так, нам сейчас незачем было бы заниматься Средневековьем, ибо оно навсегда сохранило бы свое предметное содержание и фиксированные смыслы. Или если бы мы им и занимались, то скорее как коллекционеры. Смыслы не позволяют точно знать, как оно было на самом деле. И в этом эвристическая сила именно Средневековья, поставившая саму проблему смыслов. О том, как оно было на самом деле, свидетельствуют только сами произведения, в которых нельзя изменить ни строчки. Их мы и представляем, предваряя вводными статьями, повествующими об авторах трудов, а в конце поместив глоссарий терминов, наиболее часто употребляемых в Средневековье, в том числе и в текстах, помещенных в «Антологии».

Подбор текстов обусловлен не только значимостью их авторов для мысли своего времени. Мы пытались представить те из них, что были до сих пор неизвестны нашему читателю. Многие впервые переведены на русский язык специально для «Антологии». Таковы трактаты Боэция, Иоанна Скота Эриугены, Петра Абеляра, Петра Ломбардского, Рихарда Сен-Викторского, Фомы Аквинского, Роджера Бэкона, Раймонда Луллия, Иоанна Дунса Скота, мистиков Генриха Сузо, Иоганна Таулера и др. Избранные трактаты или диалоги воспроизведены полностью либо во фрагментах, представляющих законченную мысль. Некоторые (например, «Комментарии к „Категориям" Аристотеля» Боэция и Абеляра) позволяют обнаружить движение мысли по поводу одного и того же предмета анализа.

Вводные статьи и комментарии написаны разными людьми, как верующими, так и неверующими, — это первый опыт составления такого рода антологии. Более того, во вводных статьях заявлена авторская позиция и склонность к определенным типам анализа, потому одни статьи и комментарии науковедческие, другие философские, третьи — с почти мистическим оттенком. Написаны они единомышленниками только в одном — представить свету безвестное и постараться представить его правильно, насколько хватает сил и разумения.

С. С. Неретина

Аврелий Августин

Aurelius Augustinus (354-430)

Августин родился в Тагасте на территории нынешнего Алжира. Его мать, Моника, исповедовала христианство, а отец, Патриций, был язычником. Августин учился сначала в Тагасте, затем в Мадавре и, наконец, в Карфагене. Он получил вполне приличное, преимущественно литературное образование. В юности он испытал сильные плотские страсти и вскоре после прибытия в Карфаген отошел от религии, в которой был воспитан матерью. В восемнадцатилетнем возрасте Августин прочитал диалог Цицерона «Гортензий», который пробудил в нем стремление к мудрости; однако он не сумел найти ее в христианстве. Он считал Ветхий Завет во многих отношениях отталкивающим. А иудео-христианское учение о сотворении Богом всех вещей казалось ему совершенно несостоятельным, поскольку оно, на его взгляд, возлагало на Бога ответственность за существование зла, в то время как Он, по утверждению христиан, абсолютно благ. Стремление к просветлению привело Августина к принятию дуалистического учения манихеев, согласно которому существует два основных начала, из коих одно ответственно за добро и человеческую душу, а другое — за зло и материю, включая тело. Ответственность за бурные страсти, следовательно, может быть возложена на злое начало как творца царства тьмы. В 383 г. Августин, ставший к тому времени учителем в Карфагене, покинул Африку и отправился в Рим. В 384 г. он получил должность придворного преподавателя риторики в Милане. К тому времени его вера в манихейство пошатнулась, но он склонялся скорее к академическому скептицизму, чем к христианству. Однако чтение «платонических трактатов» в латинском переводе Викторина привело к тому, что он изменил свои взгляды в пользу христианства. Неоплатонизм убедил его в существовании духовной реальности и в том, что присутствие зла в мире можно примирить с учением о божественном творении. Ведь зло, согласно Плотину, есть отсутствие блага, но это отсутствие реально, подобно слепоте или физическому недостатку. Подобным образом нравственное зло есть отсутствие правильного порядка воли, однако оно вполне реально.

От самого Августина мы знаем, что неоплатонизм, хотя и способствовал его обращению в христианство, но не разрешил его нравственного конфликта. Августин слушал проповеди св. Амвросия в Милане, читал Новый Завет и знакомился с историями обращения в христианство (в частности, Викторина) и житиями святых (например, св. Антония Египетского). В 386 г. произошел знаменитый эпизод, описанный в восьмой книге «Исповеди», и в следующем году Августин был крещен св. Амвросием.

Вернувшись в Африку, Августин был рукоположен в священники, в 395 г. посвящен в помощники епископа Валерия, которого и сменил в 396 г. на престоле епископа Гиппонского. Умер Августин в 430 г., когда вандалы осаждали его город.

В трудах Августина впервые из попытки выразить понимание догматов веры возникает система христианской философии.

У Августина Бог как Творец мира рассматривается и как исток всякого знания, данного в Откровении, потому христианин может распознать родство наук между собой, ибо они происходят из единого источника. Есть три вида доказательств Его присутствия во всем: в движении мира, в его устройстве, порядке и красоте; в существовании конечных, зависимых вещей, ибо для их существования необходим бесконечный Изобретатель; в природе и устройстве человеческой мысли. Эти доказательства необходимы для того, чтобы человек мог открыть истину в себе самом. Поскольку всякое познание есть часть познания Бога, то любое познание оказывается непосредственно связанным с теологией, направленной на постижение высшей благодати и путей причащения Богу как высшей истине. Здесь и возникает этическая проблема — это проблема того, что именно ищет душа, ища Бога, и как она приходит к этим поискам.

Моральным проблемам посвящены трактаты Августина «О свободе воли» (De libero arbitrio), «О благодати и свободном решении» (De gratia et libero arbitrio), «Исповедь» (Confessiones), «О Граде Божием» (De Civitate Dei) и др. Трактат «О свободе воли» является плодом его долгих духовных исканий. Действительно, после радостного и весьма плодотворного времени, проведенного с друзьями в 386 г. на вилле Верекунда в Кассициакуме, после чудесного крещения св. Амвросием на Пасху 387 г. св. Августин отправляется обратно на родину в Тагаст. Однако он задерживается в Риме на целый год (387/388) ввиду осложнившейся политической обстановки. Здесь он и начинает первую книгу «О свободе воли». Окончен же этот труд (вторая и третья книги) был в 395/396 г. в Африке, когда он был уже пресвитером Гиппонской церкви, т. е. через семь лет.

Учение Августина о воле стало основополагающим в эпоху Средневековья, поскольку в нем содержатся и онтологическое, и гносеологическое доказательства бытия Бога и человека. В трактате «О Граде Божием» (написанном ок. 413-426 гг.) воля определяется как природа, которая есть «дух жизни». Этот животворящий дух, по Августину, есть сам Бог, «дух во всех отношениях не сотворенный». Воля знаменует собой отношение, в котором она обретает свою сущность и качество. Она присуща Богу, поскольку Бог — Творец, т. е. Тот, Кто извечно находится в отношении с тем, что Он творит — с тварью, с произведением. Отношение воль есть сила, которая является внутренне присущей воле в качестве способности различения (силой воли), что является одним из оснований внутренне присущей Богу различенности на Персоны. Сила воли есть мера волевых расхождений.

В качестве Творца вселенной Бог предопределил иерархический порядок причин, определивших иерархический порядок вещей. Но идея предестинации, теснейшим образом связанная с идеей предведения (предзнания, или прогноза), отстаивается им в тесной связи с идеей свободы воли.

Так как предопределение тождественно предведению, или предзнанию, то для Августина утверждение об отсутствии свободы воли на том основании, что «Бог предузнал все, что имеет быть в нашей воле», не имеет смысла: «Нельзя сказать, что предузнавший это предузнал ничто», поскольку смысл познания в том, чтобы познавать нечто. Из этого Августин выводит силлогизм, свидетельствующий о наличии свободной человеческой воли, не противоречащей предестинации: «Если предузнавший, что имеет быть в нашей воле, предузнал не ничто, а нечто, то несомненно, что и при его предведении нечто в нашей воле есть. Поэтому мы нисколько не находим себя вынужденными ни отвергать свободу воли, допустив предведение Божие, ни отрицать (что нечестиво) в Боге предведение будущего, отвергая свободу воли. Мы принимаем и то и другое».

Расположения воли могут быть благими или злыми. Благие они тогда, когда человек направляет свою жизнь на благо. Это позволяет Августину поставить проблему того, что есть истинное бытие. Он полагает бытие как тождество жизни, мысли и блаженства. Стремление к блаженному бытию, по Августину, отличает христианского философа, поскольку любовь к мудрости означает любовь к Богу, ибо Он есть мудрость. Мудрость же есть знание, которое делает человека блаженным. Потому любое знание преломляется в сфере морального сознания, востребующего всю полноту человека. Мысль, ориентированная на постижение мудрости, т. е. Бога, подчиняет этой цели все человеческие действия, чем сообщает им моральный характер. Душа, достигшая предела благодатного познания с помощью правил, оказывается способной воспринять Божественную иллюминацию, то есть озарение, способствующее возникновению морального сознания, или совести. Она и есть основание, которое придает всеобще-необходимый характер суждениям человека. Совесть есть согласование двух правильностей: Божественного закона и человеческих моральных установлений. Мораль, таким образом, есть указатель определенного вида бытия: бытие есть, поскольку озарено Божественным светом, оно созерцает и любит.

Трактат «0 свободе воли» является диалогом и входит в круг других диалогов св. Августина («О количестве души», «Об учителе», «Об обычаях католической церкви и манихеев» и др.). В качестве одного из действующих лиц диалога Августин реконструирует в свете новой для него веры собственный жизненный и интеллектуальный опыт, приспосабливая его для новых целей. Методологически он раздваивает предмет на линии pro et contra. «Горизонт, в который св. Августин старается поместить свое исследование в трактате “свободе воли", — пишет Капитаны, — является горизонтом человека веры, некоего верующего, но такого, кто хорошо знает технику философии, хочет воспользоваться ею, знает, как пользоваться ею и на какие проблемы она накладывается»[29].

Трактат состоит из трех книг. В первой, как и в «Граде Божием», снова анализируется проблема сущности зла и источника зла. Во второй речь идет об источнике права, которое наделило человека по свободному выбору возможностью творить как добро, так и зло. Проблема относится к пониманию действий Бога, или разумного обоснования веры. В третьей книге решаются богословские проблемы.

В результате анализа разных видов злодеяний (прелюбодеяния, убийства, святотатства и пр.) Августин делает заключение, что все они являются злом в силу человеческих традиций и законов и было бы ошибкой искать в них сущность зла. Страстное желание, влечение ко злу не может быть сущностью зла, поскольку наряду с ним существует доброе влечение и желание. Гражданские законы, например, выступая регулятором социальных отношений и определителем зла, тем не менее ограничены моралью и высшим законом, который от Бога. Поэтому Бог справедлив, он не может быть творцом зла. Установив высший, естественный закон для универсума и человека, Он тем самым явил свое благо и мудрость. Благо и мудрость Его состоит в том, что Он исключил всякую реальность ниже и выше человека, которая вынуждала бы его подчиняться страстям, кроме самого человека, его личной воли, или свободного выбора волевого усилия, в силу наделенности человека разумом, способствующим осознанию личной воли.

Вторая проблема связана с доказательством бытия человека, связанная с сомнением как функцией человеческого разума. Выдвигая формулу «Я сомневаюсь, следовательно, я есть», Августин полагает, что сомнение указывает на очевидность моего бытия. Я есть, следовательно, я действительно существую (живу). Я живу, следовательно, разимом я точно знаю, что существую. Именно при помощи сомнения устанавливаются три очевидных реальности для меня: бытие, жизнь и мышление. Это подтверждают все органы чувств, внутреннее чувство и разум. Наш разум и чувства, опираясь на эти три очевидных реальности, указывают, что есть некий высший, нумерически единый и сущностно единственный объект — Бог. Бытие Бога с очевидностью усматривается в единстве и неизменности (целостности) Его существования. Таким образом, по Августину, человеку врождено знание о Нем, поскольку не укрыто от разума. Наше познание строится по иерархии благ и по законам красоты, которые, в свою очередь, соотносятся как законы чисел и исходят от неизменной и вечной Истины, которая есть Бог.

Воля является благом, как все, что дано Богом. Она является «средним» благом между личными и общими, внешними и внутренними, телесными и духовными благами.

Итак, в первой книге «О свободе воли» речь идет о воле как имманентно присущей человеку способности. Главная ее особенность состоит в том, что по мере того как в человеке увеличивается это внутреннее побуждение к благу или увеличивается желание блага и человек приближается к Истине Божией и становится более личностью, — он (человек) делается более свободным. Человек свободен не потому, что разумен и способен принимать решения по своему усмотрению, а потому, что волею своею возрастает как личность. Зло в сущности своей возникает в человеке от недостатка воли к благу или от несовершенства его веры. Как писал Августин в «Граде Божием», причина зла — не производящая, а изводящая. Злая воля — не восполнение, а убывание. Ее начало — в уклонении от высочайшего бытия.

Во второй книге речь идет о разумном познании по формуле credo ut intelligam. Вера рассматривается как первичная данность сознания, потому что человек мыслит бытие относительно всеобъемлющим. Последующие суждения выводятся из этой первичной данности и при анализе принимают характер достоверного факта. Философия имеет действительные основания в разуме и подтверждается опытом веры.

Помимо трактата «О свободе воли» ниже публикуются фрагменты трактата «Христианская наука», который Августин писал в 396-426 и. Полный текст этого трактата был опубликован на русском языке в Киеве в 1835 г. Он состоит из вступления и четырех книг. Первая книга носит название «О предметах вообще, о главной цели Священного Писания и главном правиле к уразумению его», вторая — «О знаках и языке вообще, о качествах, необходимых для изъяснителя Священного Писания, и о препятствиях и пособиях к изъяснению оного», третья — «О двусмысленностях и темноте некоторых мест Священного Писания, о смысле собственном и иносказательном, о средствах к разумению того и другого, и о Тихониевых правилах изъяснения Священном Писания», и, наконец, «Книга четвертая, содержащая в себе наставления церковному оратору». Публикуемые фрагменты из второй и третьей книг касаются философии языка, они посвящены идеям знака, тропа, двузначности или двусмысленности слов и проистекающим из этих идей логическим возможностям или логическим ошибкам.

С. С. Неретина

О СВОБОДЕ ВОЛИ[30]

КНИГА ВТОРАЯ

Глава I

1. Эводий. Итак, разъясни мне, если это возможно, почему Бог дал человеку свободу воли (liberum arbitrium voluntatis)[31], ибо [человек], не получив ее, во всяком случае, не мог бы грешить.

Августин. В таком случае, наверное, тебе известно, что Бог дал человеку то, что, по-твоему, Он не должен был даровать?

Эводий. Насколько я, как мне казалось, понял из предыдущей книги, мы и обладаем свободным выбором воли (liberum voluntatis arbitrium) и грехи совершаем только благодаря ему.

Августин. Я также напомню, что это уже стало для нас очевидным. Но теперь я спросил, знаешь ли ты, что то, чем мы, очевидно, обладаем и благодаря чему грешим, дал нам Бог.

Эводий. Я думаю, никто иной. Ведь сами мы — от Него и, согрешая или поступая надлежащим образом, мы от Него получаем и наказание, и воздаяние.

Августин. Я также хочу спросить тебя, ясно ли ты это осознаешь или, под влиянием авторитета, охотно веришь даже в неизвестное.

Эводий. Подтверждаю, что в этом вопросе я прежде всего доверился именно авторитету. Но что истиннее, чем то, что всякое благо — от Бога, и всякая праведность — благо, а кара для грешников и воздаяние для поступающих правильно — справедливы? Из чего следует, что и совершающие прегрешения и поступающие правильно получают от Бога несчастье или счастье[32].

2. Августин. Не возражаю. Но я задаю другой вопрос: откуда ты знаешь, что мы — от Бога. Ведь это ты все еще не разъяснил, но лишь то, что мы от Него получаем либо наказание, либо награду.

Эводий. Я нахожу, что это также очевидно не иначе как потому, что уже установлено: Бог наказывает прегрешения, поскольку всякая справедливость — от Него. Ибо как любой доброте не свойственно оказывать благодеяния чуждым ей, так и справедливости не свойственно карать тех, кто ей чужд. Отсюда очевидно, что мы касаемся Его (pertinere), потому что Он не только в высшей степени милосерден к нам при оказании благодеяний, но и в высшей степени справедлив при наказании. Затем и из того, что я утверждал и с чем ты согласился, — что всякое благо происходит от Бога, — можно понять, что от Бога также и человек. Ведь человек в той степени, в какой он человек, есть некое благо, так как он может жить праведно, когда захочет.

3. Августин. Если это так, ясно, что вопрос, который ты предложил, решен. Если, в самом деле, человек есть некое благо и не может поступать правильно, если не захочет, он должен обладать свободной волей, без которой не может поступать правильно. Но от того, что благодаря ей также совершаются и прегрешения, конечно, не следует полагать, что Бог дал ее для этого. Следовательно, поскольку без нее человек не может жить праведно, это является достаточной причиной, почему она должна быть дарована. А что она дана для этого, можно понять также и из того, что, если кто-либо воспользовался ею для совершения прегрешений, наказывается свыше. Что было бы несправедливо, если бы свободная воля была дана не только для того, чтобы жить праведно, но и для того, чтобы грешить. Ибо каким же образом было бы справедливо наказание того, кто воспользовался волей с той целью, для какой она и была дана? Теперь же, когда Бог карает грешника, что же, по-твоему, иное Он [тем самым] говорит, как не: «Почему ты не воспользовался свободной волей для той цели, для какой Я дал тебе ее, то есть для праведного поведения»? — Далее, разве было бы благом то, благодаря чему сама справедливость предназначается для осуждения прегрешений и почитания праведных поступков, если бы человек был лишен свободного решения воли? Ведь то, что не сделано на основе воли, не было бы ни грехом, ни праведным поступком. А потому и наказание, и награда были бы несправедливы, если бы человек не обладал свободной волей. Однако и в каре, и в награде должна быть справедливость, поскольку это — одно из благ, которые происходят от Бога. Таким образом, Бог должен был дать человеку свободную волю.

Глава II

4. Эводий. Я, разумеется, согласен, что ее дал Бог. Но не кажется ли тебе, скажи на милость, если она дана для праведного поступка, она не должна бы допускать возможности совершения прегрешений так как она — сама праведность, которая дана человеку для достойной жизни? Неужели же кто-нибудь может жить порочно вследствие свойственной ему праведности? Так, никто не смог бы добровольно грешить, если бы воля была дана для праведного поведения.

Августин. Я надеюсь, Бог дарует мне силы, чтобы я сумел ответить тебе или, скорее, чтобы ты сам себе ответил в согласии с той самой убеждающей изнутри истиной, которая есть высшая наставница всех. Но я хочу, чтобы ты кратко ответил мне, считаешь ли ты то, о чем я тебя спрашивал, — что свободную волю дал нам Бог, — определенным и понятным, или следовало бы сказать, что то, что мы признаем как данное Богом, не должно было быть дано. Ибо если не ясно, Он ли дал нам свободную волю, мы справедливо спрашиваем, была ли она дана во благо, поскольку, если мы обнаружим, что она была дана во благо, также будет установлено и то, что дал ее Тот, Кем человеку[33] даны все блага; если, однако, мы бы обнаружили, что она дана не во благо, мы бы поняли, что ее дал не Тот, обвинять Кого — нечестиво. Если же действительно определено, что Он сам дал ее, нам следует признать, что каким бы образом ни была она дана, она не должна ни быть дана, ни быть дарована как-либо иначе, чем была. Ибо ее дал Тот, Чье действие справедливо не подлежит осуждению ни при каких условиях.

5. Эводий. Поскольку я придерживаюсь этой точки зрения, хотя и с неколебимой верой, но все еще без понимания, давай начнем исследование таким образом, будто ничто не определено. Для меня же очевидно, что из неопределенности: дана ли свободная воля для того, чтобы поступать правильно, — ведь благодаря ей мы также можем и грешить, — возникает и другая неопределенность: а должна ли свободная воля быть дана. Ибо если не определено, дана ли она для праведного поведения, неопределенным остается также и долженствование [самого этого] Дара, а следовательно, даже и то — Бог ли ее дал, поскольку если не определено долженствование дара, не определено и то, Тем ли дана свободная воля, о Ком нечестиво думать, что Он дал нечто недолжное.

Августин. Во всяком случае, для тебя бесспорно то, что Бог существует.

Эводий. Даже и это остается для меня незыблемым не по размышлению, а благодаря вере.

Августин. А если один из безумцев, о которых в Писании начертано: «Сказал безумец в сердце своем: “нет Бога"» (Пс. 13, 1; 52, 1), — и тебе скажет то же и не верить вместе с тобой, во что ты веришь, захочет, но постичь, истинно ли то, во что ты уверовал, оставишь ли ты такого человека без внимания или сочтешь нужным как-то убедить его в том, чему ты неколебимо привержен, особенно если он стремится не к упрямому сопротивлению, но к ревностному постижению?

Эводий. Твое последнее замечание достаточно предупреждает меня о том, что я должен ему ответить. В самом деле, будь он даже невероятным глупцом, он согласится со мной, что с хитрецом и упрямцем вообще не стоит рассуждать ни о чем, а, в особенности, о предмете столь значительном. Согласившись с этим, он прежде всего будет заботиться о том, чтобы я поверил ему, что он задает вопрос с добрым намерением, а не таит в душе по отношению к этому предмету никакой хитрости и предвзятости. Тогда бы я доказал, — и это, я полагаю, в высшей степени доступно любому, — насколько было бы справедливей (так как он хочет, чтобы в том, что касается тайников его души, которые сам-то он знает, ему поверил другой, который их не знает), чтобы и он сам почерпнул веру в существование Божие из книг столь многих мужей, которые оставили письменные свидетельства о том, что они жили в одно время с Сыном Божиим, поскольку, согласно ими описанному, они видели и такое, что никогда не могло бы произойти, если бы Бог не существовал, и было бы чрезвычайно глупо, если бы тот, кто хочет, чтобы я поверил, стал порицать меня за то, что я верю им. Так вот, поскольку он не смог бы опровергнуть меня надлежащим образом, он воистину не отыщет никакой причины, почему бы ему не подражать [мне в этом].

Августин. В самом деле, если ты полагаешь, что в вопросе о том, есть ли Бог, достаточно чтобы мы пришли к выводу, что вера столь многих людей не может быть случайна, почему, скажи на милость, ты не считаешь, что и в тех вопросах, к исследованию которых как неопределенных и совсем неизвестных мы приступили, подобным же образом следует довериться авторитету тех же самых людей, чтобы мы больше не утруждали себя их изысканием?

Эводий. Но мы хотим знать и понимать то, во что мы верим.

6. Августин. Ты правильно вспомнил о том, что было установлено нами еще в начале предыдущего обсуждения и что мы не можем отрицать. Ведь одно дело — верить, а другое — понимать, и сперва нужно поверить в то великое и божественное, что мы стремимся понять, — а если бы это было не так, напрасны были бы слова пророка: «Если вы не поверите, вы не поймете» (Ис. 7, 9). И Сам Господь наш и словами, и поступками убеждал тех, кого Он призвал ко спасению, что сначала они должны уверовать, но затем, сообщая о самом даре, что будет дан верующим, Он не говорит: «Сия же есть жизнь вечная, ибо уверуют [в Тебя]», — но: «Сия, — утверждает, — есть жизнь вечная, да знают Тебя, истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа» (Ин. 17, 3). Потом Он говорит уже верующим: «Ищите, и найдете» (Мф. 7, 7). Ведь об обретенном нельзя сказать, что в него верят как в непознанное, и никто не способен к обретению Бога, прежде чем поверит в то, что затем собирается познавать. Вот потому-то, повинуясь предписаниям Господа, будем и мы искать усердно. Поистине то, что мы, Им побуждаемые, ищем, мы найдем, ибо Он Сам же и укажет путь — в той мере, в какой все это может быть обретено нами в этой жизни [такими, как мы]. Действительно, надо полагать, что лучшими уже в земной жизни, а всеми добрыми и благочестивыми, несомненно, после нее это может быть определено и понято в высшей степени очевидным и совершенным образом — на что и нам следует надеяться и, презрев земное и человеческое, надлежит всячески желать и любить их.

Глава III

7. Августин: Давай же, если угодно, задавать вопросы в следующем порядке; во-первых, почему очевидно, что Бог есть; затем, все ли, в какой бы степени оно ни было благом, происходит от Него; и, наконец, следует ли причислять к числу благ свободную волю. Когда это будет установлено, по-моему, станет достаточно ясно, справедливо ли она была дана человеку. А потому, чтобы начать с наиболее очевидного, я сперва спрошу у тебя, существуешь ли ты сам. Или, может быть, ты опасаешься, как бы этот вопрос не ввел тебя в заблуждение? Хотя, в любом случае, если бы ты не существовал, ты вообще не мог бы заблуждаться.

Эводий. Лучше переходи к следующему вопросу.

Августин. Итак, поскольку очевидно, что ты есть, и в противном случае, если бы ты не жил, это не было бы для тебя очевидно, очевидно также и то, что ты живешь. Понимаешь ли ты, что оба эти утверждения в высшей степени верны?

Эводий. Вполне.

Августин. Следовательно, очевидно также и третье положение, то есть, что ты понимаешь.

Эводий. Очевидно.

Августин. Какое же из этих трех положений представляется тебе самым важным?

Эводий. О понимании.

Августин. Почему тебе так кажется?

Эводий. Потому что, хотя эта тройка: «существовать», «жить», «понимать» есть состояния, — и камень существует, а животное живет, я, однако, не считаю, что камень живет или животное понимает; с другой стороны, в высшей степени верно, что тот, кто понимает, тот и существует, и живет. А посему я не сомневаюсь рассудить, что более значительным является то, чему присуща вся троица, чем то, у которого хотя бы одно отсутствует.

Ведь то, что живет, обязательно также и существует, но вовсе не следует, что оно при этом также и понимает, такова, я считаю, жизнь животного. С другой стороны, если нечто существует, то отсюда вовсе не следует, что оно и живет, и понимает, ведь мы можем признать, что труп существует, однако, никто не скажет, что он живёт. Поистине же то, что не живет, еще гораздо менее понимает.

Августин. Итак, мы пришли к тому, что из этих трех [состояний] у трупа отсутствуют два, у животного одно, а у человека — ни одного.

Эводий. Поистине, это так.

Августин. Мы пришли также и к тому, что из этих трех [состояний] более значительно то, которым человек обладает наряду с двумя остальными, т. е. понимание, вследствие обладания которым он и существует, и живет.

Эводий. Да, конечно.

8. Августин. Еще скажи мне, знаешь ли ты, что обладаешь такими обычнейшими телесными чувствами, как зрение, слух, обоняние, вкус, осязание.

Эводий. Да, знаю.

Августин. Что, ты считаешь, имеет отношение к способности видеть, то есть что мы воспринимаем при помощи зрения?

Эводий. Все телесное.

Августин. Воспринимаем ли мы благодаря зрению также твердое и мягкое.

Эводий. Нет.

Августин. Что же имеет отношение собственно к глазам, что мы воспринимаем с их помощью?

Эводий. Цвет.

Августин. А к ушам?

Эводий. Звук.

Августин. А к обонянию?

Эводий. Запах.

Августин. А ко вкусу?

Эводий. Вкусовые ощущения.

Августин. А к осязанию?

Эводий. Мягкое или твердое, нежное или грубое, и многое в том же роде.

Августин. Что? Разве формы тел — крупные и мелкие, квадратные и круглые, и [все] прочее такого рода — мы не воспринимаем и осязанием, и зрением, и потому они не могут быть приписаны ни собственно зрению, ни осязанию, но и тому и другому одновременно?

Эводий. Разумеется.

Августин. Следовательно, ты понимаешь, что отдельные чувства имеют некую собственную область, о которой они доставляют сведения, а некоторые имеют нечто общее?

Эводий. Я понимаю также и это.

Августин. Итак, можем ли мы решить с помощью какого-нибудь из этих чувств, что имеет отношение ко всякому чувству и что все они либо некоторые из них имеют общего между собой.

Эводий. Это решается не иначе, как с помощью чего-то внутреннего.

Августин. Может быть, это сам разум, которого лишены животные? Ибо, как я полагаю, это мы постигаем с помощью разума и узнаем, что дело обстоит таким образом.

Эводий. Скорее, я считаю, мы постигаем разумом, что есть некое внутреннее чувство, которому передается все от этих пяти известнейших чувств. Ибо действительно, одно дело при помощи чего животное видит, а другое — при помощи чего оно избегает или стремится к тому, что воспринимает зрением. Ведь одно дело — чувство в глазах, второе же внутри самой души, благодаря чему животное не только к тому, что видит, но и к тому, что слышит и что воспринимает прочими телесными чувствами, либо стремится и завладевает, если это понравилось, либо избегает и отвергает, если оно вызвало неудовольствие. Однако [это чувство] не может быть названо ни зрением, ни слухом, ни обонянием, ни вкусом, ни осязанием, но чем-то иным, что управляет всеми ими вместе. Это то, что мы постигаем с помощью разума, как я сказал, однако разумом это мы назвать не можем, потому что оно, очевидно, присуще также и животным.

9. Августин. Я признаю эту [способность], чем бы она ни была, и не сомневаюсь назвать ее внутренним чувством (interiorum sensum). Но то, что доставляют нам телесные чувства, не может дойти до знания, если не пройдет через внутреннее чувство. Ведь все, что мы знаем, удерживаем схваченным разумом (ratione comprehensum tenemus). Однако мы знаем — о прочем я умолчу — что ни цвета слухом, ни голоса зрением воспринять нельзя. И хотя мы знаем это, но этим знанием мы обладаем не благодаря глазам или ушам и не тому внутреннему чувству, которого не лишены и животные. Ибо не следует думать, будто они знают, что свет не воспринимается ушами, а голос — глазами, так как мы различаем это только благодаря разумному вниманию и размышлению.

Эводий. Не могу сказать, чтобы я воспринял это. Действительно, что если с помощью этого внутреннего чувства, которого, ты допускаешь, не лишены и животные, они все же определяют, что нельзя воспринять ни цвета слухом, ни голоса зрением?

Августин. Неужели ты полагаешь, что они способны различить цвет, который воспринимается глазами, и чувство, которое присуще глазу, и то внутреннее чувство в душе, и разум, который все это по отдельности определяет и перечисляет.

Эводий. Отнюдь нет.

Августин. Что же в таком случае? Мог ли бы этот разум отличать друг от друга эту четверку и разграничивать при помощи определений, если с ним не был бы соотнесен и цвет через восприятие, присущее глазам, и, с другой стороны, само восприятие через то внутреннее чувство, которое им управляет, и то же внутреннее чувство через себя самоё, если только его не опосредует уже ничто другое?

Эводий. Я не вижу, каким образом дело могло бы обстоять иначе.

Августин. Что же? Разве ты не видишь того, что цвет воспринимается зрительным ощущением, однако само это ощущение не воспринимается одним и тем же ощущением? Ведь тем ощущением, которым ты воспринимаешь цвет, ты не воспринимаешь также и само зрение.

Эводий. Конечно, нет.

Августин. В таком случае постарайся это различать. Ибо, я полагаю, ты не станешь отрицать, что цвет — это одно, а восприятие цвета — другое, а также нечто другое — даже когда цвет отсутствует, обладание чувством, благодаря которому цвет можно было бы воспринять, если бы он был налицо.

Эводий. Я это также вижу и допускаю, что одно отличается от другого.

Августин. Из этой тройки воспринимаешь ли ты глазами что-нибудь еще, кроме цвета?

Эводий. Ничего.

Августин. Тогда скажи, каким образом ты видишь две другие. Ведь ты не можешь различать то, что не увидел?

Эводий. Я не знаю ничего другого; знаю только, что ничего больше нет.

Августин. Итак, ты не знаешь, сам ли это разум или та жизнь, которую мы называем внутренним чувством, превосходит все телесные чувства, или что-нибудь еще?

Эводий. Не знаю.

Августин. Однако ты знаешь, что это можно определить только с помощью разума, и что разум не может сделать это иначе, чем исходя из того, что предлагается ему для исследования.

Эводий. Бесспорно.

Августин. Тогда, чем бы ни было то, благодаря чему можно воспринимать все, что мы знаем, — оно есть служба разуму, которому представляет и сообщает все то, с чем соприкасается, так, что воспринимаемое можно различать благодаря присущим им границам и постигать не только с помощью чувства, но также путем познания.

Эводий. Да, это так.

Августин. В таком случае сам разум, который своих слуг и то, что они преподносят, отличает друг от друга, а также распознает и то, чем они разнятся друг от друга и от него самого, и подтверждает, что он более могущественный, чем они; разве постигает он себя самого при помощи чего-либо иного, чем он сам, то есть разум? Или ты узнал бы иным способом, что обладаешь разумом, если бы не постигал это разумом же?

Эводий. Это в высшей степени верно.

Августин. Следовательно, поскольку, когда мы воспринимаем цвет, совсем не так и не тем же самым чувством, мы воспринимаем также и то, что воспринимаем, и когда мы слышим звук, мы при этом не слышим наше собственное слуховое восприятие, или когда нюхаем розу, само наше обоняние не издает для нас никакого запаха, и само вкусовое восприятие не имеет во рту хоть какого-либо вкуса для вкушающих, и осязая что-либо, мы также не можем потрогать само чувство осязания, — то очевидно, что эти пять чувств не могут быть восприняты ни одним из них, хотя все телесное воспринимается ими.

Эводий. Очевидно.

Глава IV

10. Августин. Я считаю, что также очевидно и то, что это внутреннее чувство воспринимает не только то, что получает от пяти телесных чувств, но также и сами эти [чувства] воспринимаются им. Ведь иначе животное не двигалось бы, стремясь к чему-то, либо чего-то избегая, если бы не чувствовало бы, что чувствует, что оно воспринимает, — не ради познания, ибо это свойство разума, но только ради движения, потому что в любом случае оно воспринимает не при помощи одного из этих пяти чувств. Если это все еще непонятно, то станет ясным, когда ты обратишь внимание на то, что, например, достаточно для одного какого-либо чувства, скажем, для зрения. Ведь действительно, открыть глаза и направить их разглядывать то, что они стремятся увидеть, было бы невозможно, если бы не было чувства, что глаза не видят, когда они закрыты или не туда направлены. Если, однако, когда они не видят, есть чувство, что они не видят, необходимо также, чтобы было чувство, что они видят, когда видят, потому что, когда видящий не направляет взгляд в соответствии с тем побуждением, с которым направляет невидящий, это и указывает на то, что он чувствует и то и другое.

Но чувствует ли сама эта жизнь, которая чувствует, что она воспринимает телесное, саму себя, в результате остается неясным, за тем исключением, что каждый задающий вопрос в себе самом обнаруживает, что всякое живое существо бежит смерти; поскольку она противоположность жизни, необходимо, чтобы жизнь, которая избегает своей противоположности, также чувствовала и саму себя. Но об этом давай умолчим, если до сих пор это остается неясным, чтобы мы продвигались к тому, к чему стремимся только путем определенных и очевидных доказательств. Ведь очевидно следующее: телесное воспринимается телесным чувством, однако, само это чувство нельзя воспринять тем же самым чувством; но и телесное через телесное восприятие и само телесное чувство воспринимаются внутренним чувством; наконец, разум познает и удерживает в знании и все это, и себя самого. Тебе так не кажется?

Эводий. Действительно, кажется.

Августин. Ладно, а теперь ответь мне, как возник этот вопрос, стремясь прийти к разрешению которого, мы уже в течение долгого времени проделываем этот путь.

Глава V

11. Эводий. Насколько я помню, из трех вопросов, которые немногим ранее мы поставили, чтобы установить порядок этого обсуждения, теперь излагается первый, а именно — каким образом может стать очевидным, хотя [в это] надлежит в высшей степени настойчиво и твердо верить, что Бог есть.

Августин. Ты правильно понимаешь. Но я хочу, чтобы ты также основательно осознал и то, что когда я у тебя спросил, знаешь ли ты, что ты есть, для нас стало очевидно, чтобы ты узнал не только это, но также две другие способности.

Эводий. Это я также помню.

Августин. Итак, теперь посмотри, к какому из этих трех способностей, согласно твоему пониманию, относится все то, что касается телесного чувства, то есть в какой род вещей, кажется тебе, следует поместить все то, чего бы наше чувство ни касалось посредством глаз или какого угодно другого телесного инструмента: в тот ли, что только существует, или в тот, что также живет, или в тот, что даже и понимает.

Эводий. В тот, что только существует.

Августин. Так. А к какому роду из этих трех, ты считаешь, относится само чувство?

Эводий. К тому, что живет.

Августин. Тогда что из этих двух, ты полагаешь, лучше? Само чувство или то, чего чувство касается?

Эводий. Разумеется, чувство.

Августин. Почему?

Эводий. Потому что лучше то, что также живет, чем то, что только существует.

12. Августин. Так. Усомнишься ли ты это внутреннее чувство, которое, правда, ниже разума и все еще отыскивает в пас общее с животными, как мы установили ранее, поставить выше того чувства, посредством которого мы соприкасаемся с телом, и которое, как ты уже сказал, следует предпочесть телу?

Эводий. Ни в коем случае не усомнюсь.

Августин. Я также хочу услышать от тебя и то, почему ты не сомневаешься. Ведь не можешь же ты сказать, что это шестое чувство следует отнести к тому роду из этих трех, который обладает также и пониманием, но лишь к тому, который и существует и живет, хотя и лишен понимания; ибо это чувство присуще и животным, у которых нет интеллекта. Поскольку дело обстоит таким образом, я спрашиваю, почему ты внутреннее чувство ставишь выше того, с помощью которого воспринимается телесное, тогда как и то, и другое относится к тому роду, который живет. С другой стороны, то чувство, которое соотносится с телами, ты ставишь выше тел по той причине, что они (тела. — М. Е.) относятся к тому роду, что только существует, оно же (чувство. — М. Е.) — к тому, что также и живет; поскольку и это внутреннее [чувство] находится в этом [роде], скажи мне, почему ты считаешь его лучшим? Ибо если ты ответишь: потому что то (внутреннее чувство. — М. Е.) воспринимает другое (телесное чувство. — М. Е.), — я не верю, что ты откроешь правило, которому мы можем доверять: что всякое чувствующее лучше, чем то, что им воспринимается, чтобы, пожалуй, отсюда мы не вынуждены были сказать, что всякое понимающее лучше, чем то, что с его помощью понимается. Ибо это ложь, потому что человек понимает мудрость, но он не лучше, чем мудрость сама по себе. А посему подумай, по какой причине тебе показалось, что внутреннее чувство следует предпочесть тому чувству, каким мы воспринимаем тела.

Эводий. Потому что я знаю, что оно есть некий руководитель и судья его. Ибо, если при исполнении его (внутреннего чувства. — М. Е.) обязанностей ему чего-либо недостает, оно как должное требует [недостающего] от чувства-помощника, что мы уже обсудили немногим ранее. Ведь чувство присущее глазу не видит, видит оно или нет, и поскольку не видит, судить, чего ему недостает, либо чего достаточно, может не оно, но то внутреннее [чувство], которое побуждает и душу животного, и закрытые глаза открыть и восполнить то, что оно чувствует, ему недостает. И ни у кого не вызывает сомнения, что тот, кто судит, лучше того, о ком он судит.

Августин. Следовательно, ты видишь, что это телесное чувство некоторым образом судит о телах? Ведь к нему относятся удовольствие и боль, когда нежно или грубо прикасаются к телу. В самом деле, как это внутреннее чувство судит, чего не хватает или чего достаточно для присущего глазам чувства, так и само чувство, присущее глазам, судит, чего не хватает или чего достаточно [для различия] цветам. Равным образом, как это внутреннее чувство судит о нашем слухе, является ли он менее сильным или сильным в достаточной мере, так и сам слух судит о звуках, что в них льется плавно или звучит резко. Нет необходимости исследовать прочие телесные чувства. Поскольку, как я полагаю, теперь ты знаешь, что я хотел сказать, а именно, что это внутреннее чувство судит о телесных чувствах, когда проверяет их целостность и требует должного, точно так же и сами телесные чувства судят о телах, принимая мягкое на себя воздействие и сопротивляясь противоположному.

Эводий. Действительно, это для меня очевидно и я согласен, что это в высшей степени верно.

Глава VI

13. Августин. Еще подумай, об этом внутреннем чувстве судит ли также и разум. Ибо я уже не спрашиваю, сомневаешься ли ты в том, что он лучше, чем оно (внутреннее чувство. — М. Е.), потому что я не сомневаюсь, что ты так считаешь; хотя опять-таки я полагаю, что о том, судит ли разум об этом чувстве, уже не следует спрашивать. В самом деле, каким образом среди этих самых вещей, которые его (разума. — М. Е.) ниже, то есть среди тел, телесных чувств и самого внутреннего чувства, одно могло бы быть лучше другого и сам он превосходнее, чем они, если бы в конце концов он сам не сообщал им об этом? Что, конечно, он никак не мог бы сделать, если бы сам не судил о них.

Эводий. Очевидно.

Августин. Следовательно, поскольку ту природу, которая только существует, но не живет и не понимает, как, например, неодушевленное тело, превосходит та, которая не только существует, но также живет, [хотя] и не понимает, как, например, душа животных, и ее, в свою очередь, превосходит та, которая одновременно и существует, и живет, и понимает, как разумный дух в человеке, считаешь ли ты, что в нас, то есть в тех. в ком, чтобы мы были людьми, осуществляется наша природа, можно найти что-либо выше того, что среди этих трех мы поставили на третье место? Ибо очевидно, что мы обладаем и телом, и некоей жизнью, которой это самое тело оживляется и одушевляется, каковые две вещи мы также признаем и в животных, и неким третьим, наподобие головы или ока нашей души или чего-то более подходящего, если таковое можно сказать о разуме или понимании, чем не обладает природа животных. А потому, прошу, подумай, можешь ли ты найти что-нибудь, что в природе человека было бы выше разума.

Эводий. Я не вижу ничего лучше.

14. Августин. А что, если бы мы могли найти нечто, что, ты бы не сомневался, не только существует, но даже и превосходит сам наш разум? Усомнишься ли ты назвать это Богом, чем бы оно ни было?

Эводий. Отнюдь не следует, что если я смогу найти что-то, что лучше, чем то, что в моей природе является наилучшим, я назову это Богом. Ибо мне не нравится называть Богом Того, Кого мой разум ниже, но Того, Кого не превосходит никто[34].

Августин. Да, ясно: ибо Он Сам дал твоему разуму столь благочестивое и верное чувство о Себе. Но скажи, пожалуйста, если ты обнаружишь, что выше нашего разума нет ничего, кроме вечного и неизменного, усомнишься ли ты назвать это Богом? Ведь ты знаешь, что тела изменчивы, и очевидно также, что сама жизнь, которой одушевляется тело, не лишена изменчивости при различных аффектах, и также доказано, что сам разум, поскольку он то стремится прийти к истине, то нет, и иногда приходит, иногда не приходит к ней, конечно, изменчив. Если он (разум. — М. Е.) не с помощью какого-либо использованного телесного инструмента, не через осязание, не через вкус или обоняние, не через уши, или глаза, или какое-то чувство, которое ниже его, по посредством себя самого распознает нечто вечное и неизменное и в то же время определяет, что сам он ниже, следует признать, что это его (разума. — М. Е) Бог.

Эводий. Я вполне соглашусь: Тот, выше Которого ничего нет, — Бог.

Августин. Прекрасно, ибо для меня достаточно будет показать, что существует нечто такого рода, которое, либо, признанное тобой, есть Бог, либо, если есть что-нибудь выше, согласишься, что это и есть Бог. А потому, есть ли что-нибудь выше или нет, очевидно, что Бог есть, поскольку я именно с Его помощью покажу то, что обещал, — сверхразумное бытие (esse supra rationem)[35].

Эводий. Тогда покажи[36] то, что ты обещал.

Глава VII

15. Августин. Я это сделаю. Но прежде я спрошу, мое телесное чувство то же ли самое, что и твое, или все-таки мое [чувство] — это только мое, а твое — только твое. Если бы это было не так, я не мог бы с помощью моих глаз видеть нечто, чего не видел бы ты.

Эводий. Безусловно согласен, что хотя [они] одного и того же рода, но мы имеем отдельные друг от друга чувства, зрения или слуха, или любые другие из оставшихся. Ведь кто-нибудь из людей может не только видеть, но также и слышать то, что другой не слышит, и каждый может воспринимать любым другим чувством нечто такое, что другой не воспринимает. Отсюда очевидно, что твое — это только твое, а [мое] — это только мое чувство.

Августин. То же ли самое ты скажешь также и о внутреннем чувстве или что-нибудь другое?

Эводий. Конечно, ничего другого. Ведь мое, в любом случае, ощущает мое чувство, а твое — твое. Именно потому я часто и слышу вопрос от того, кто видит нечто, вижу ли это также и я, поскольку только я чувствую, вижу ли я или не вижу, а не тот, кто спрашивает.

Августин. В таком случае, разве не каждый из нас в отдельности имеет свой собственный разум? Поскольку дело может обстоять так, что я понимаю нечто, когда ты этого не понимаешь, и ты не можешь знать, понимаю ли я, но я знаю.

Эводий. Очевидно, что каждый из нас в отдельности имеет свой собственный разумный дух.

16. Августин. Разве мог бы ты также сказать, что мы имеем каждый по отдельности солнца, которые видим, или луны, утренние звезды и прочее такого рода, хотя каждый и ощущает их своим собственным чувством?

Эводий. Вот этого я бы не сказал ни в коем случае.

Августин. Следовательно, мы, многие, можем видеть нечто одно, в то время как у нас у каждого по отдельности существуют наши собственные чувства, и благодаря всем им мы воспринимаем то одно, что видим одновременно, так что хотя мое чувство — это одно, а твое — другое, однако может статься, что то, что мы видим, не есть либо мое, либо твое, но это одно может существовать для каждого из нас и одновременно восприниматься каждым.

Эводий. В высшей степени очевидно.

Августин. Мы можем также одновременно слушать некий звук, так что хотя у меня один слух, а у тебя другой, однако тот звук, который мы одновременно слышим, не есть либо мой, либо твой, или одна часть его воспринимается моим слухом, а другая твоим, но что бы ни прозвучало, будет как единое и целое существовать для слухового восприятия одновременно нас обоих.

Эводий. И это очевидно.

17. Августин. Теперь также обрати внимание на то, что мы говорим о прочих телесных чувствах, ибо в том, что касается этого дела, оно обстоит ни именно так, ни вовсе не так, как с теми двумя, присущими глазам и ушам. Ведь, поскольку и я, и ты можем наполнять легкие одним воздухом и получать впечатление от этого воздуха благодаря запаху, и равным же образом, поскольку мы оба можем отведать одного меда или любой другой пищи либо питья и почувствовать его усладу благодаря вкусу, хотя он (мед. — М. Е.) один, чувства же наши существуют по отдельности, у тебя свое, а у меня свое, так что хотя мы оба ощущаем один запах и один вкус, тем не менее, ни ты не воспринимаешь его моим чувством, ни я твоим, ни каким-то одним, которое может быть обще каждому из нас одновременно, но безусловно, у меня свое чувство и у тебя свое, даже если один запах или вкус воспринимается каждым [из нас]. Следовательно, отсюда становится ясно, что хотя эти чувства и имеют нечто такое же, что и те два (зрение и слух. — М. Е.), но они различны в том (насколько это имеет отношение к тому, о чем мы теперь говорим), что хотя один воздух мы оба втягиваем ноздрями и одну пищу, принимаем, вкушая, тем не менее, я втягиваю не ту часть воздуха, что и ты, и не ту же самую часть пищи, что ты, принимаю я, но я одну часть, а ты другую. И потому из всего воздуха, когда я дышу, я беру часть, которой мне достаточно, и ты равным образом из всего [воздуха] втягиваешь другую часть, которой достаточно тебе. И хотя одна пища принимается и тем и другим, однако ни я, ни ты не можем принять ее полностью; так, [одно и то же] слово полностью слышу я и одновременно полностью [слышишь] ты, и какой угодно вид, поскольку вижу я, постольку же одновременно видишь и ты; но пищи или напитка по необходимости через меня проходит одна часть, а через тебя другая. Может быть, ты недостаточно понимаешь это?

Эводий. Напротив, я согласен, что это в высшей степени очевидно и верно.

18. Августин. Считаешь ли ты, что чувство осязания нужно сравнить с чувствами зрения и слуха, в том смысле, о каком теперь идет речь? Потому что не только одно и то же тело мы оба можем ощутить осязанием, но даже ту же самую часть, которую трогаю я, ты также сможешь потрогать, так что не только то же тело, но также одну и ту же самую часть тела мы можем оба осязать, в самом деле, ни я, ни ты не можем принять целиком всю пищу, если оба ее едим, но именно это происходит при касании: но ты можешь коснуться полностью и целиком того, чего и я коснусь, так что мы оба потрогаем это не по отдельным частям, но полностью.

Эводий. Я признаю, что в этом смысле чувство осязания в высшей степени подобно тем двум высшим чувствам. Но я так же вижу, что оно не подобно в том смысле, что сразу, то есть в одно и то же время, мы можем нечто одно полностью и видеть и слышать, но нечто трогать полностью оба в одно и то же время мы не можем, но только по отдельным частям, а одну и ту же часть лишь в отдельные промежутки времени, ибо ни к какой части, которой ты касаешься, я не могу прикоснуться, если ты не подвинешься.

19. Августин. Отвечая, ты был в высшей степени внимательным. Однако нужно, чтобы ты рассмотрел также и следующее: поскольку из всего того, что мы чувствуем, одни вещи таковы, что мы чувствуем их оба, а другие таковы, что мы чувствуем их по отдельности, мы действительно сами наши чувства, каждый свои, воспринимаем по отдельности, так что ни я не воспринимаю твое чувство, ни ты мое, потому что из тех вещей, которые воспринимаются нами через телесные чувства, то есть из телесных вещей, мы не можем ничего чувствовать оба, но по отдельности, кроме того, что становится нашим таким образом, чтобы мы могли превращать и изменять это внутри нас.

Подобно тому как дело обстоит с пищей и питьем, ту их часть, что я приму, ты принять не сможешь, потому что если кормилицы даже и дают младенцам пережеванную пищу, однако то, чем потом завладело вкусовое восприятие и превратило во внутреннее содержимое жующего, никак не может вернуться таким образом, чтобы опять попасть в пищу младенца. Ибо когда глотка с удовольствием смакует нечто, даже если и незначительную, тем не менее невозвратимую часть она присваивает себе и побуждает, чтобы произошло то, что подобает телесной природе. Потому что, если бы это было не так, никакого вкусового ощущения не оставалось бы во рту после того, как пережеванное вернулось бы назад и было бы выплюнуто.

Это же можно сказать и о частях воздуха, которые мы втягиваем ноздрями. Ведь даже если некую часть воздуха, которую я верну, ты также сможешь вдохнуть, однако же ты не сможешь [втянуть] то, что пошло на мое питание, потому что это нельзя вернуть. Ибо медики учат, что мы получаем питание даже при помощи ноздрей, каковое питание я один могу воспринять вдохом, но не могу вернуть выдохом, чтобы оно, втянутое моими ноздрями, после также было воспринято и тобой.

Ибо прочее, чувственно ощущаемое, которое мы хотя и чувствуем, но не изменяем его, испортив нашим телесным восприятием, мы можем оба либо в одно время, либо по очереди, в отдельные промежутки времени воспринять, так что или все, или ту часть, которую воспринимаю я, также воспринимаешь и ты. Каковы свет, либо звук, либо тела, которых мы касаемся, но, однако, не повреждаем.

Эводий. Понимаю.

Августин. Очевидно, следовательно, то, что мы не изменяем и, однако, ощущаем телесными чувствами, не имеет отношения к природе наших чувств и потому скорее есть общее для нас, так как оно в наше, словно бы собственное свойство не превращается и не изменяется.

Эводий. Совершенно согласен.

Августин. Следовательно, собственное свойство и словно бы личное достояние надо понимать как то, что свойственно каждому из нас и что чувствует один сам по себе, потому, что это принадлежит собственно его природе, общее же и как бы общественное — как то, что воспринимается всеми чувствами без всякого нарушения и изменения.

Эводий. Да, это так.

Глава VIII

20. Августин. Теперь подумай и скажи мне, обнаруживается ли нечто такое, что видят все рассуждающие вместе, каждый своим разумом и мышлением? И если то, что они видят, находится в распоряжении всех и при использовании теми, в чьем распоряжении находится, оно не изменяется, словно пища и питье, но остается невредимым и целым, то видят ли они его или не видят? Или ты, может быть, думаешь, что ничего в таком роде не существует?

Эводий. Напротив, я вижу, что существует много вещей такого рода, из которых достаточно припомнить одно: что порядок и истина числа существуют одновременно для всех размышляющих, так что всякий занимающийся счетом — каждый благодаря своему собственному разуму и пониманию — пытается постичь ее, и один может [делать] это легче, другой труднее, третий совсем не может. Хотя, в конечном счете, сама она равно предоставляется всем, способным ее уловить, и когда каждый воспринимает ее, она не изменяется и не превращается, словно бы в пищу для воспринимающего ее, и кто бы ни обманывался в ней, не убывает, но в то время как она пребывает истинной и целостной, он (воспринимающий. — М. Е.) тем больше заблуждается, чем меньше ее видит.

21. Августин. Вполне справедливо. Вижу, к тому же, что ты, словно очень сведущий в этих вещах [человек], быстро нашел то, о чем говоришь. Все же, если б кто-нибудь сказал тебе, что эти числа запечатлены в нашей душе словно некие образы чего-то видимого не в силу своей собственной природы, но от тех вещей, с которыми мы соприкасаемся при телесном восприятии, что бы ты ответил? Или ты тоже так считаешь?

Эводий. Я бы ни в коем случае не стал так думать. Ибо если бы я был способен воспринимать числа телесным чувством, вследствие этого я бы еще не мог воспринимать телесным чувством также и способ деления и сочетания чисел. Ведь благодаря свету ума я опровергаю каждого, кто при подсчете, складывая либо вычитая, назовет ложную сумму. И то, чего бы я ни коснулся телесным чувством, будь это небо и эта земля, и все, что ни есть на них, что я воспринимаю, — я не знаю, как долго они просуществуют. Но семь и три — десять, и не только теперь, но и всегда, и как никогда и ни при каких обстоятельствах семь и три не были [в сумме] не десятью, так никогда и не будет того, чтобы семь да три в сумме не давали бы десяти. Потому-то я и сказал, что эта истина числа — непреходяща и она есть общее для меня и любого занимающегося вычислением.

22. Августин. Я не возражаю тебе, когда ты даешь в высшей степени верный и бесспорный ответ. Но ты легко увидишь, что сами эти числа получены не при помощи телесных чувств, если поразмыслишь, что любое число называется стольким, сколько раз оно содержит единицу, например, если оно дважды содержит единицу, называется «два», если трижды — «три», и если десять раз содержит единицу, тогда называется «десять», и вообще какое угодно число сколько раз содержит единицу, отсюда и имя получает и стольким называется. В самом деле, каждый, кто основательнейшим образом размышляет о единице, конечно, обнаруживает, что ее нельзя воспринять телесными чувствами. Ибо к чему ни прикоснись при помощи этого чувства, тотчас обнаруживается, что это не одно, а многое; ведь это тело и потому имеет бесчисленные части. Но как бы я не следовал мыслью за всякими мелкими и еще более мелкими в результате деления частями, каким бы маленьким ни было тело, оно бесспорно имеет одну правую, а другую левую сторону, одну часть верхнюю, а другую нижнюю, или одну более отдаленную, а другую более близкую, либо две крайние, а третью среднюю.

Стало быть, необходимо, чтобы мы признали, что это присуще сколь угодно малой мере тела, и по этой причине мы не согласимся, что какое-либо тело является поистине и в чистом виде одним, в котором, однако, столь много [частей] можно насчитать только лишь при дискретном рассмотрении этого одного. Ведь когда я ищу в теле единицу и не сомневаюсь, что не найду, я, во всяком случае знаю, что я там ищу и чего я там не найду и что нельзя найти или, скорее, чего вообще не может там быть. Итак, когда же я знаю, что тело это не одно? Ведь если бы я не знал, [что такое] единица, я не смог бы насчитать в теле многое. Но везде, где я познал одно, я познал, во всяком случае, не посредством телесного чувства, потому что посредством телесного чувства я знаю только тело, которое, как мы обнаружили, не является поистине и в чистом виде одним. И более того, если мы не воспринимаем телесным чувством единицу, мы вообще ни одно число не воспринимаем этим чувством, по крайней мере, из тех чисел, которые мы различаем благодаря пониманию (itellegentia cernimus). Ибо нет ни одного из чисел, которое бы не называлось стольким, сколько раз оно содержит единицу, восприятие которой происходит не с помощью телесного чувства. Ведь половина любой частицы (corpusculi), из каковых двух состоит целое, и сама имеет свою половину; следовательно, эти две части присутствуют в теле таким образом, что они сами уже не просто две; то же число, которое называется «два», потому что дважды содержит то, что есть просто единица, его половина, то есть то, что само по себе просто единица, с другой стороны, не может иметь половину, треть или какую угодно часть, потому что оно есть просто и истинно единица[37].

23. Далее, так как, соблюдая порядок чисел, после одного мы находим два — то число, которое по сравнению с единицей оказывается двойным, — дважды два не примыкает [к нему] следующим по порядку, но четвертное [число], которое есть дважды два, опосредовано тройным. И этот порядок и для всех прочих чисел осуществляется по вернейшему и неизменному закону, так что после одного, то есть после первого из всех чисел, не считая его самого, первым будет то, которое содержит его два раза. Ведь за [единицей] следует два; после же второго, то есть после двух, вторым, не считая его самого, будет то, которое содержит его дважды, ведь после двух первым идет тройное [число], вторым четверное, то есть двойное второго [числа]; после третьего, то есть тройного, не считая его самого третьим идет [число], которое есть двойное этого [числа]; ведь после третьего, то есть после тройного, первым будет четверное, вторым пятерное, а третьим шестерное, которое содержит тройное число дважды.

И так же после четверного (числа] четвертое (за исключением его самого) содержит его дважды; ибо после четвертого, то есть четверного [числа], первым идет содержащее пять единиц, вторым — шесть, третьим — семь, четвертым — восемь, которое представляет собой двойное от четверного [числа]. И так же для всех прочих [чисел] ты обнаружишь то, что было открыто для первой пары чисел, то есть для единицы и двойки, — что каким по порядку будет каждое число от самого начала, настолько отстоящим от него по порядку будет его двойное число[38].

Откуда, стало быть, мы знаем то, что знаем (conspicimus) как нечто неизменное, твердое и непреходящее для всех чисел? Ведь никто не соприкасается со всеми числами никаким телесным чувством, поскольку они неисчислимы. Откуда, следовательно, мы знаем, что это свойственно всем [числам], благодаря какому воображению или представлению (phantasia vel phantasmate)[39] столь достоверная истина так уверенно осознается для неисчислимого, если не из-за внутреннего света, которого не знает телесное чувство?

24. Эти и многие [другие] свидетельства такого рода заставляют тех исследователей, которым Бог дал талант и разум которых не омрачен упрямством, признать, что порядок и истина чисел не доступны для телесных чувств и остаются неизменными, подлинными и общими для понимания всех, занимающихся вычислением. Вот почему, хотя и можно обнаружить многое другое, что является общим и как бы общественным достоянием всех считающих, и что воспринимается умом и разумом (mente atque ratione) каждого познающего в отдельности и остается нерушимым и неизменным. Однако я без [всякого] принуждения признаю, что этот порядок и истина в первую очередь придут тебе в голову, когда ты захочешь ответить на то, о чем я тебя спрашиваю. Ведь, не напрасно с мудростью соединяется число в Священных Книгах, где сказано: «Обратился я сердцем моим к тому, чтобы узнать, исследовать и изыскать мудрость и число» (Еккл. 7, 25).

Глава IX

25. Так вот, скажи мне, пожалуйста, что, ты полагаешь, следует думать о самой мудрости (sapientia)? Считаешь ли ты, что каждый человек в отдельности обладает собственной, отдельной мудростью? Или [мудрость] на самом деле у всех вообще одна — чем более ей причастен каждый, тем он мудрее?

Эводий. Что ты называешь мудростью, я еще не знаю, так как я вижу, что люди представляют себе по-разному то, что мудро делается или говорится. Ведь и тому, кто несет военную службу, кажется, что он поступает мудро, и тот, кто, презрев службу, посвящает свой труд и заботу возделыванию земли, одобряет и признает мудрым скорее это, и тот, кто ловок в изобретении способов добывания денег, кажется себе мудрым, и тот, кто всем этим пренебрегает или оставляет все преходящие вещи такого рода и обращает все свое усердие на исследование истины, чтобы познавать Бога и самих себя, считает, что в этом великий долг мудрого. И тот, кто не хочет посвящать свой досуг поиску и созерцанию истины, но скорее занят труднейшими обязанностями и заботами, чтобы думать о людях, и праведно предается деятельности управления и руководства человеческими делами, полагает, что мудр именно он, и тот, кто занимается как тем, так и другим и отчасти живет в созерцании истины, отчасти — в ревностных трудах, которые считает обязательными для человеческого общества, кажется себе предержащим пальму мудрости. Я не говорю о бесчисленных сектах — из них нет ни одной, которая, ставя своих последователей выше остальных, не считала бы, что только они и мудры. Вот почему, когда теперь мы обсуждаем не то, на что, мы считаем, следует дать ответ, но то, что мы постигаем благодаря ясному пониманию, я никоим образом не смог бы ответить тебе на то, о чем ты спрашиваешь, если бы то, что я постигаю благодаря вере, я не узнал бы также путем созерцания и разумного определения, что такое мудрость сама по себе.

26. Августин. Полагаешь ли ты, что есть другая мудрость, кроме истины, в которой распознается и содержится высшее благо (summum bonum)? Ведь все те, стремящиеся к разному люди, о которых ты упомянул, хотят добра и избегают зла, но разному они привержены потому, что одному добром кажется одно, а другому другое. Следовательно, каждый, кто стремится к тому, к чему стремиться не следовало бы, — хотя он не стремился бы, если бы именно это не казалось ему добром, — тем не менее заблуждается. Но ни тот, кто ни к чему не стремится, ни тот, кто стремится к должному, заблуждаться не могут. Итак, поскольку все люди стремятся к блаженной жизни, в этом они не заблуждаются; но поскольку каждый придерживается не того жизненного пути, который ведет к блаженству, хотя и утверждает и объявляет, что не желает ничего, кроме достижения блаженства, постольку он заблуждается[40]. Ведь это заблуждение, когда следуют чему-то, что не ведет к тому, к чему мы хотим прийти. И чем больше кто-нибудь заблуждается на жизненном пути, тем менее он благоразумен; ведь тем дальше он отстоит от истины, в которой определяется и заключается высшее благо. Однако каждый, достигнув высшего блага, которого все мы бесспорно хотим, и овладев им, становится блаженным. Следовательно, когда установлено, что мы хотим быть блаженными, тогда установлено и то, что мы хотим быть мудрыми. Потому что без мудрости никто не бывает блаженным. Ведь всякий блажен лишь благодаря высшему благу, которое определяется и заключается в той истине, которую мы называем мудростью. Следовательно, как до того, как мы становимся блаженными, понятие о блаженстве (notio beatitatis) тем не менее уже запечатлено в наших умах, — ибо благодаря ему мы уверены в своем знании и говорим без всякого сомнения, что хотим быть блаженными, — так и прежде, чем мы становимся мудрыми, мы имеем понятие о мудрости, запечатленное в нашем уме, благодаря которому каждый из нас, если его спросят, хочет ли он быть мудрым, без тени сомнения ответит, что хочет.

27. По этой причине, если между нами установлено, что такое мудрость, которую ты, пожалуй, не смог бы объяснить словами, — ибо, если бы ты не имел в уме совсем никакого представления о ней, ты бы ни в коем случае не знал, что ты хочешь быть мудрым и должен этого хотеть, чего, я полагаю, ты отрицать не станешь, — теперь я хочу, чтобы ты сказал мне, считаешь ли ты, что мудрость, как и порядок и истина числа, также является общей для всех рассуждающих, или — так как умов у людей столько, сколько и людей, и потому ни я ничего не знаю о твоем уме, ни ты о моем, — ты думаешь, что и мудростей также столько, сколько может быть мудрых.

Эводий. Если высшее благо одно для всех, следует, чтобы также и истина, благодаря которой оно распознается и в которой заключается, то есть мудрость, была одной общей для всех.

Августин. Сомневаешься ли ты, что высшее благо, чем бы оно ни было, одно для всех людей?

Эводий. Конечно, сомневаюсь; потому что я вижу, что разные люди радуются разным вещам как своему высшему благу.

Августин. Но мне бы хотелось, чтобы по поводу высшего блага никто не испытывал сомнений такого рода, как никто не сомневается, что человек может стать блаженным, только овладев им, — чем бы оно ни было. Но так как это великий вопрос и, пожалуй, требует долгой беседы, давай считать, что высших благ в общем столько, сколько тех самых различных вещей, которых разные люди добиваются как высшего блага. А потому не следует ли отсюда, что и сама мудрость также не является одной общей для всех, поскольку те блага, которые люди различают и выбирают благодаря ей, многочисленны и различны? Ведь если ты так считаешь, ты можешь сомневаться и в том, что свет солнца один, потому что то, что мы различаем благодаря ему, многочисленно и различно. Из этого множества каждый по своей воле выбирает, чем насладиться благодаря зрению; и один с удовольствием созерцает высокие горы и радуется этому виду, другой — ровное поле, третий — холмистые долины, четвертый — зыбкую морскую гладь, пятый — все это, либо — нечто прекрасное из того, что доставляет радость созерцанию. Следовательно, как многообразно и различно то, что люди в свете солнца видят и выбирают для получения удовольствия, а сам свет, при котором взгляд каждого отдельного созерцающего видит и обретает то, чем наслаждается, все-таки один, так — пусть даже многочисленны и различны те блага, из которых каждый выбирает то, что хочет и что и истинно и верно устанавливает, созерцая и обретая, чтобы наслаждаться высшим благом, однако, может статься, и сам свет мудрости, благодаря которому это можно увидеть и понять, является одним общим для всех мудрых.

Эводий. Я признаю, что это возможно и что ничто не мешает мудрости быть одной общей для всех, даже если высшие блага многочисленны и различны. Но мне хотелось бы знать, так ли это. Ведь из того, что мы соглашаемся, что нечто может быть таким, не следует, что мы соглашаемся, что так оно и есть.

Августин. Между тем мы знаем, что мудрость есть, но одна ли она, общая для всех, или каждый мудрец имеет свою [мудрость], как свою душу или свой ум, — этого мы все еще не знаем.

Эводий. Да, это так.

Глава X

28. Августин. И что же? Откуда в таком случае нам известно то, что мы понимаем: и что мудрость есть, и что люди хотят быть мудрыми и блаженными? Действительно, я по крайней мере, никогда бы не усомнился, что это для тебя очевидно и что это истина. А потому, воспринимаешь ли ты эту истину как свою мысль, которая останется для меня совершенно неизвестной, если ты мне ее не сообщишь, или таким образом, что понимаешь — эта истина может быть очевидна и для меня, хотя бы ты мне ее и не высказывал?

Эводий. Конечно, таким образом, что не сомневаюсь, что она может быть очевидна также и для тебя, даже вопреки моему желанию.

Августин. Итак, разве одна истина, которую мы оба по отдельности воспринимаем каждый своим умом, не является общей для нас обоих?

Эводий. В высшей степени очевидно, [что это так].

Августин. Я также полагаю, ты не станешь отрицать, что следует усердно стремиться к мудрости, и согласишься, что это [утверждение] истинно?

Эводий. Я совершенно в этом не сомневаюсь.

Августин. Неужели ж мы сможем также отрицать и то, что эта истина одна, и то, что она является общей для созерцания всех, кто ее знает, хотя каждый в отдельности воспринимает ее не моим, не твоим и не чьим-то еще, но своим собственным умом, поскольку то, что видят все, также и существует для всех созерцающих вместе?

Эводий. Ни в коем случае [я не стану этого отрицать].

Августин. Разве ты не признаешь, что в высшей степени верно и существует для меня, как и для тебя, и для всех это созерцающих — то, что надо жить по праведности, что худшее должно подчиняться лучшему, а равное сопоставляться с равным, и каждому следует воздавать свое?

Эводий. Согласен.

Августин. В таком случае, можешь ли ты отрицать, что неиспорченное лучше испорченного, вечное — временного, нерушимое — уязвимого?

Эводий. Кто же может [отрицать это]?

Августин. Следовательно, каждый может назвать эту истину своей собственной, поскольку она неизменно присутствует для созерцания всех тех, кто в состоянии созерцать ее?

Эводий. Поистине, никто не назовет ее своей собственной, поскольку в той мере она является единой и общей для всех, в какой является истиной.

Августин. Кто также станет отрицать, что нужно отвратить ум от испорченности и обратиться к неиспорченности, то есть любить следует не испорченность, но неиспорченность? Или кто, признавая, что истина существует, не понимает также, что она неизменна, и не видит, что она существует для всех умов, сообща способных к ее созерцанию?

Эводий. В высшей степени верно.

Августин. Тогда станет ли кто-нибудь сомневаться, что жизнь, которую никакие превратности не отклоняют от верного и честного взгляда на вещи, лучше, чем та, которую легко разбивают и опрокидывают временные чувства?

Эводий. Кто же в этом усомнится?

29. Августин. Больше я уже не буду задавать вопросы такого рода. Ведь достаточно и того, что ты так же как и я видишь и соглашаешься, что в высшей степени верно то, что эти словно бы правила и некие светочи добродетелей, являются истинными и неизменными и либо по отдельности, либо все вместе принимаются ради созерцания теми, кто способен их созерцать — каждый своим разумом и умом (ratione ас mente conspicere). Но я, конечно, спрашиваю: кажется ли тебе, что это имеет отношение к мудрости? Ибо, я полагаю, для тебя очевидно, что тот, кто достиг мудрости, мудр.

Эводий. Вполне очевидно.

Августин. В таком случае тот, кто живет праведно, разве мог бы жить так, если бы он не видел то худшее, которое он подчиняет лучшему, и то равное, которое он сочетает друг с другом, и то должное, что он воздает каждому?

Эводий. Не мог бы.

Августин. Ты, стало быть, не станешь отрицать, что тот, кто это видит, видит мудро?

Эводий. Не стану.

Августин. В таком случае разве тот, кто живет благоразумно, не выбирает неиспорченность и не понимает, что ее следует предпочесть порче?

Эводий. В высшей степени очевидно, [что это так].

Августин. Следовательно, когда он выбирает то, к чему обратился, что не колеблясь, следует выбрать, можно ли отрицать, что он совершает мудрый выбор?

Эводий. Я не стал бы этого отрицать ни в коем случае.

Августин. Следовательно, когда он обращается к тому, что выбирает, он, несомненно, поступает мудро.

Эводий. В высшей степени верно.

Августин. И тот, кого никакие ужасы и страдания не отвращают от того, что он мудро выбрал и к чему мудро обратился несомненно поступает мудро.

Эводий. Вне всякого сомнения.

Августин. Итак, в высшей степени очевидно, что все то, что мы называем правилами и светочами добродетелей, имеет отношение к мудрости, так как чем больше каждый пользуется ими в жизни и проводит жизнь в согласии с ними, тем более мудро он живет и поступает. Но обо всем том, что делается мудро, нельзя правильно сказать, что оно обособлено от мудрости.

Эводий. Да, это так и есть.

Августин. Следовательно, как есть верные и неизменные правила чисел, порядок и истина которых, как ты сказал, неизменно существуют для всех вместе их понимающих, так есть и верные и неизменные правила мудрости, — когда тебя спросили о немногих из них по отдельности, ты ответил, что они верны и очевидны, и согласился, что все вместе они существуют для созерцания всеми, кто в состоянии их видеть.

Глава XI

30. Эводий. Невозможно усомниться в этом. Но мне очень хотелось бы знать: эти две вещи, то есть мудрость и число, принадлежат ли к какому-нибудь одному роду, — ведь ты напомнил, что даже в Священном Писании они поставлены связно, или одно возникает из другого, либо одно заключается в другом, например число из мудрости или в мудрости. Ибо я не дерзнул бы сказать, что мудрость возникает из числа или заключается в числе. Действительно, не знаю каким образом, но поскольку я знал многих арифметиков, или вычислителей, или тех — если их следует называть каким другим именем, — кто считает превосходно и удивительно, мудрых же — очень немногих, а может быть и никого, мудрость кажется мне гораздо более достойной уважения, чем число.

Августин. Ты говоришь о том, чему я тоже не перестаю удивляться. Ибо, когда я сам с собой рассуждаю о неизменной истине чисел и ее словно бы средоточии и прибежище или некой области или о том, что мы назовем каким-то другим подходящим именем, если можно его найти — неким обиталищем и жилищем чисел — я далеко ухожу от телесности. И обнаруживая, возможно, нечто, что я могу помыслить, однако, не обнаруживая того, что я был бы способен выразить словами, я, словно утомившись, возвращаюсь к тем нашим вещам, о которых могу говорить, и говорю о том, что находится перед глазами, как принято говорить. Это приходит мне на ум также и тогда, когда я в меру своих сил размышляю о мудрости самым усердным и самым внимательным образом. И потому я очень удивлен — хотя эти две вещи принадлежат самой сокровенной и достоверной истине и к этому присоединяется также и свидетельство Писаний, где, как я упомянул, они поставлены связно, — больше всего я удивляюсь, как я сказал, почему большинство людей мудрость оценивают высоко, а число низко. Но несомненно то, что это одна и та же вещь.

Однако поскольку в Божественных Книгах о мудрости тем не менее сказано, что «она быстро распространяется от одного конца до другого и все устрояет па пользу» (Прем. 8.4), та ее сила, с помощью которой она быстро распространяется из конца в конец, возможно, называется числом, та же, с помощью которой все устрояет на пользу, называется мудростью уже в собственном смысле слова, поскольку и то и другое принадлежит одной и той же мудрости.

31. Но, наделив числами все вещи, даже самые ничтожные и находящиеся в конце — ведь все тела, даже последние среди вещей, имеют свои числа, — Он не даровал мудрости ни телам, ни всем душам, но только разумным, словно в них поместил для Себя седалище, откуда располагал все то даже ничтожное, чему вменил числа; итак, поскольку мы легко судим о телах как о вещах ниже нас, в которых мы распознаем запечатленные в них числа, мы также полагаем, что и сами числа нас ниже, и вследствие этого мало их ценим.

Но когда мы начинаем словно бы обращаться вверх, мы обнаруживаем, что они превосходят даже наш ум и пребывают неизменными в самой истине. И так как мудрыми могут быть лишь немногие, счет же доступен даже глупым — люди удивляются мудрости и презирают числа. Просвещенные же и образованные, чем более далеки они от низости земного, тем более они замечают в самой истине и число, и мудрость и дорого ценят и то и другое; и не только золото и серебро и прочие вещи, которых упорно домогаются люди, но даже они сами теряют ценность в собственных глазах в сравнении с этой истиной.

32. Не удивляйся тому, что числа мало ценятся людьми, а мудрость им дорога потому, что им легче считать, чем быть мудрым, — поскольку ты видишь, что золото для них дороже, чем свет светильника, сравнивать с которым золото смешно. Но более почитается вещь гораздо более низкая, потому что и нищий зажигает для себя светильник, золото же есть не у многих; хотя мудрость далека от того, чтобы ее ставили при сравнении ниже числа, поскольку это одно и то же, но требуется глаз, который мог бы это распознать. Точно также, как в одном пламени свет и жар воспринимается — выражусь таким образом — как проявление одной сущности (consubstantialis), так что одно не может быть отделено от другого, однако жар переходит на то, что придвинуто вплотную, свет же распространяется дальше и шире, так и сила мышления, которая присуща мудрости, воспламеняет более близкое, каковы суть разумные души, а того же, что, как тела, более удалено, не касается жаром мудрствования, но исполняет светом чисел. Это для тебя, возможно, неясно, ибо никакое уподобление видимой вещи невидимой нельзя привести полному соответствию. Обрати внимание на то, что и для предпринятого нами исследования достаточно, и даже для таких смиреннейших умов, каковы мы сами, это очевидно, — потому что, хотя для нас и не может быть ясным, в мудрости ли заключается число или проистекает из мудрости, либо сама мудрость — из числа либо в числе, либо и то и другое можно показать как имя одной и той же вещи, — несомненно очевидно, что и то и другое является истинным и истинным неизменно.

Глава XII

33. Поэтому ты ни в коем случае не станешь отрицать, что есть неизменная истина, содержащая все то, что неизменно истинно, которую ты не можешь назвать своей или моей, или истиной какого-то другого человека, но которая для всех распознающих неизменные истины, словно удивительным образом сокровенный и вместе с тем общедоступный свет существует и подается совместно. Но кто мог бы сказать, что все, что является общим для всех рассуждающих и понимающих, имеет отношение к природе каждого из них? Ведь ты помнишь, как я полагаю, что обсуждалось немного ранее относительно телесных чувств, а именно: то, что мы сообща получаем благодаря чувству зрения и слуха, например цвета и звуки, которые я и ты одновременно видим и одновременно слышим, не имеет отношения к природе нашего зрения и слуха, но является общим для нашего восприятия. Таким образом, ты также ни в коей мере не станешь утверждать о том, что я и ты видим каждый своим умом, имеет отношение к природе ума каждого из нас. Ведь ты можешь сказать о том, что одновременно видят глаза двоих, есть не глаза того или другого, но нечто третье, к чему обращен взгляд и того, и другого.

Эводий. Это в высшей степени очевидно и верно.

34. Августин. Итак, считаешь ли ты, что та истина, о которой мы уже долго беседуем и в которой, хотя она одна, различаем столь многое, превосходит наш ум, или равна нашим умам, или даже ниже? Однако если бы она была ниже, мы бы судили не в соответствии с ней, но о ней, как мы судим о телах, потому что они ниже нас, и говорим по большей части не то, что они существуют таким-то или не таким образом, но что они должны существовать таким или не таким образом, так и о нашем уме (animus) мы не только знаем, что ум существует таким образом, но по большей части также, что он и должен существовать таким образом. И о телах мы судим так же, когда говорим: «менее белое, чем следовало быть», или: «менее квадратное» и многое подобного рода, об умах же: «менее способный, чем должен быть», или «менее кроткий», или «менее сильный», смотря по тому, в чем выражается смысл наших обычаев. И мы судим об этом согласно тем внутренним правилам истины, которые мы все вместе различаем, о них же самих никоим образом не судит никто. Ведь когда кто-то говорит, что вечное лучше временного или что семь и три будет десять, он не утверждает, что так и должно было быть, но зная только, что это так, не как экзаменатор поправляет, но только как открыватель радуется.

Если же эта истина была бы равна нашим умам (mens), она сама была бы тоже изменчива. Ведь наши умы различают ее то меньше, то больше, тем самым обнаруживая, что они изменчивы, в то время как она, пребывая в себе самой, не увеличивается, когда распознается больше, и не уменьшается — когда меньше, но остается целостной и невредимой и обратившихся к ней радует, награждая светом, а отвернувшихся наказывает слепотой. Почему же мы судим согласно ей даже о самих наших умах, хотя о ней не можем судить совсем? Ведь мы говорим: «понимает меньше, чем должен» или «понимает столько, сколько должен». Но понимать ум должен в той мере, в какой он может приблизиться и приобщиться к неизменной истине. Поэтому, если она не ниже и не равна [уму], ей остается только быть выше и превосходить.

Глава XIII

35. Однако, если ты помнишь, я обещал, что покажу тебе нечто, что выше нашего ума и разума (mens atque ratio). Так вот — это сама истина: овладей ею, если можешь, и наслаждайся ею, и «Утешайся Господом, и Он исполнит желания сердца твоего» (Пс. 36, 4). Ибо к чему еще ты стремишься, как не к тому, чтобы быть счастливым? И кто блаженнее наслаждающегося неколебимой, неизменной и превосходнейшей истиной? В самом деле, объявляют ли люди, что они счастливы, когда обнимают с сильным желанием прекрасные вожделенные тела жен или даже блудниц, а мы усомнимся, что мы счастливы? Объявляют ли люди, что они счастливы, когда в жару с пересохшим горлом подходят к полноводному спасительному источнику или, испытывая голод, находят пищу — превосходный и обильный обед, а мы станем отрицать, что счастливы, когда нас освежает и питает истина? Мы привыкли слышать голоса тех, кто объявляет себя счастливым, если лежит среди роз и других цветов или даже наслаждается душистейшими благовониями; но что благоуханней, что приятней вдохновения истины? И усомнимся ли мы назвать себя счастливыми, когда она нас вдохновляет? Многие обретают для себя счастливую жизнь в пении, в звуках струн и флейт, и когда им этого недостает, считают себя несчастными, а когда это есть, пребывают вне себя от радости; а мы, когда на наши души без всякого, так сказать, шума песен нисходит некое красноречивое молчание истины, разве ищем другую счастливую жизнь и не наслаждаемся столь подлинной и настоящей? Сиянием золота и серебра, блеском драгоценных камней или других красок или ясностью и прелестью самого света, который достигает глаз или при земных огнях, или при звездах, луне или солнце, люди усладившись, когда от этой радости их не отвлекают никакие тяготы и никакая нужда, кажутся себе счастливыми и хотят всегда жить вблизи этого; а мы разве боимся проводить счастливую жизнь в свете истины?

36. Напротив, поскольку высшее благо распознается и постигается в истине, а истина эта есть мудрость, в ней давай различать и постигать высшее благо и наслаждаться им. Ведь блажен тот, кто наслаждается высшим благом. Ибо эта истина обнаруживает все те блага, которые истинны и которые люди понимающие в меру своих способностей выбирают либо по отдельности, либо вместе, чтобы получать от них наслаждение. Точно так же, как те, кто при свете солнца выбирает то, на что охотнее взирает, и радуется этому зрелищу. Ведь если бы среди них случайно оказались наделенные очень зоркими, здоровыми и очень сильными глазами, они ничто не созерцали бы охотнее, чем само солнце, которое также освещает и все остальное, чему радуются глаза более слабые. Так и сильное и острое умное (mentis) зрение, после того как уверенный разум обозрит многие истинные и неизменные предметы, обращается к самой истине, которая все обнаруживает, и, приблизившись к ней, словно бы забывает о прочем и в ней наслаждается одновременно всем. Ибо что бы ни было приятно в прочих истинных вещах, в любом случае, это приятно благодаря самой истине.

37. В этом наша свобода, когда мы погружаемся в истину, и Сам Бог наш, Который освобождает нас от смерти, то есть от состояния греха. Ибо Сама Истина, точно человек, беседующий с людьми, говорит верящим Ей: «Если пребудете в слове Моем, то вы именно мои ученики, и познаете истину. И истина сделает вас свободными»[41] (Ин. 8, 31-32). Душа, действительно, не наслаждается ничем свободно, кроме того, чем она наслаждается безмятежно.

Глава XIV

Однако никто не спокоен за те блага, которых может против воли лишиться. Но истины и мудрости никто не лишается вопреки своей воле. Ибо никто не может обособиться от них пространственно, но то, что называется удалением от истины и мудрости, есть извращенное желание (voluntas), благодаря которому любят низменное[42]. Однако никто ничего не желает нехотя[43]. Следовательно, мы обладаем тем, чем можем наслаждаться все равно и вместе; никаких затруднений, никакого недостатка в [истине] нет. Всех своих приверженцев она принимает без всякой зависти по отношению к себе и является общей для всех и безупречной для каждого. Никто не говорит никому: «Отступи, чтобы я также подошел, убери руки, чтобы я тоже обнял». Все приобщаются, все касаются этого самого по себе. Пища, ею даваемая, отнюдь не дробится на части, и ты не пьешь из нее того, чего не мог бы выпить и я. Ибо ты из причастия ей не превратишь ничего в свою собственность, но что ты берешь от нее, и мне достанется в целости. И я не жду, чтобы то, что вдохновляет тебя, возвратилось бы от тебя, и таким образом я бы получил от него вдохновение.

38. Следовательно, менее этой истине подобно то, чего мы касаемся, либо то, что мы пробуем на вкус, либо то, что обоняем, а более — то, что мы слышим и различаем, потому что всякое слово, кто бы его ни слышал, слышится целиком всеми, и в то же время каждым в отдельности. И всякий вид, который находится перед глазами, в одно и то же время насколько доступен восприятию одного, настолько же и другого. Но и это подобно [истине] с очень значительным различием; ибо никакой звук не звучит полностью одновременно, потому что тянется и производится во времени, и одна часть его звучит раньше, а другая позже, и всякий зримый вид словно бы разворачивается в пространстве и весь не существует повсюду. И несомненно, все это исчезает вопреки нашей воле, и некоторые затруднения мешают, чтобы мы могли этим наслаждаться. Ведь даже если чье-нибудь сладостное пение могло бы никогда не прекращаться и его ревнители наперегонки бежали бы его послушать, они теснили бы друг друга и сражались бы за места, чем больше бы их становилось, — чтобы каждому быть ближе к поющему, — и не добились бы того, чтобы, слушая, оставаться с собой, но всякие привходящие звуки касались бы их [слуха]. Если бы я внимательно всмотрелся в это солнце и даже мог бы настойчиво делать это, па закате оно ушло бы от меня, и его заволокло бы облаками. И из-за многих других препятствий я вопреки воле, утратил бы удовольствие смотреть на него. Наконец, даже если бы удовольствие от света для зрителя и от звука для слушателя всегда присутствовали, что великое посетило бы меня, когда это было бы общим у меня с животными?

Но эта красота истины и мудрости, поскольку присутствует упорное желание наслаждаться ею, ни приходящих плотною толпой слушателей не удаляет, ни с течением времени не проходит, ни в пространстве не изменяется, ни ночью не прерывается, ни тенью не прикрывается, ни телесным чувствам не подвержена. Она близка всем, кто ее любит, обратившимся к ней со всего света, для всех остается непреходящей, ни в каком месте не находится, но и нигде не отсутствует, увещевает извне, учит изнутри, всех познающих ее изменяет к лучшему, никем к худшему не изменяется, никто не судит о ней, никто правильно не судит без нее. И поэтому очевидно, что она, без сомнения, лучше наших умов (mens), каждый из которых по отдельности становится мудрым благодаря ей, и не о ней, но посредством нее ты судишь о прочем.

Глава XV

39. Однако ты согласился, что если бы я показал, что есть что-то выше нашего ума, ты бы исповедал, что это Бог, если уже ничего нет выше. Принимая это твое согласие, я сказал, что будет достаточно, если я покажу это. Ибо если есть нечто более превосходное, то, скорее, это Бог, если же нет, тогда сама истина есть Бог. Есть ли, следовательно, или нет [чего-то выше ума], ты тем не менее не можешь отрицать, что Бог есть, — каковой вопрос и был нами поставлен для исследования и обсуждения. Ведь если тебя трогает то, что в священном Христовом учении мы принимаем на веру, что есть Отец Мудрости (sapientia), вспомни, что мы также принимаем на веру и то, что вечному Отцу равна Мудрость, которая порождена Им. Поэтому теперь ничего не надо искать, но следует сохранить с неколебимой верой. Ибо Бог есть и есть истинно в высшей степени. Теперь мы не только сохраняем это как несомненное, насколько я могу судить, благодаря вере, но также соприкасаемся с этим в форме знания — верной, хотя все еще тончайшей. Для поставленного вопроса достаточно того, что мы можем развивать все остальное, что относится к предмету, если у тебя нет ничего против, чтобы возразить.

Эводий. Право же, объятый радостью совершенно невероятной и невыразимой никакими словами, я принимаю это и заявляю, что это в высшей степени верно, более того, я говорю это внутренним голосом, благодаря которому я хочу быть услышанным самой истиной и приобщиться к ней; согласен, что есть не просто благо, но даже благо высшее и приносящее блаженство.

40. Августин. Да, конечно, я тоже очень рад. Но скажи на милость, неужели мы уже мудры и блаженны? Или мы все еще лишь стремимся к тому, чтобы нам это удалось? Эводий. Я полагаю, что, скорее, стремимся. Августин. Откуда в таком случае ты понимаешь то чему, как ты заявляешь, ты радуешься как истинному и определенному, и соглашаешься, что это имеет отношение к мудрости? Или какой-нибудь глупец также может познать мудрость? Эводий. До тех пор, пока он глупец, не может. Августин. Следовательно, ты уже мудрец или все еще не познал мудрость?

Эводий. Хотя я еще не мудрец, но и глупцом себя не назвал бы, насколько я познал мудрость, потому что то, что я узнал, является определенным, и не могу отрицать, что имеет отношение к мудрости. Августин. Скажи, пожалуйста, признаешь ли ты, что тот, кто не является справедливым, является несправедливым, и тот, кто не является сведущим, является несведущим, и тот, кто не является сдержанным, является несдержанным? Или что-нибудь может вызвать сомнения по этому поводу?

Эводий. Я признаю, что когда человек не является справедливым, он несправедлив, то же самое я бы сказал и о сведущем, и о сдержанном.

Августин. Тогда почему, когда кто-то не является мудрым, не является глупцом?

Эводий. Я также признаю то, что когда кто-нибудь не является мудрым, он является глупцом.

Августин. Итак, теперь кем из них являешься ты?

Эводий. Назови меня кем угодно, но я все еще не дерзаю назвать себя мудрым и вижу, что из того, с чем согласился, следует, чтобы я не сомневался назвать себя глупцом.

Августин. В таком случае, глупец познал мудрость. Ведь, как уже было сказано, он не был бы уверен, что хочет быть мудрым и что этого следует [хотеть], если понятие о мудрости не утвердилось бы в его уме, как и о тех вещах, о которых, когда тебя спросили по отдельности, ты ответил, что они имеют отношение к мудрости и ты рад их осознать.

Эводий. Это так как ты говоришь.

Глава XVI

41. Августин. Итак, что еще мы делаем, когда стремимся быть мудрыми, кроме того что некоторым образом со всем возможным пылом всю нашу душу сосредоточиваем на том, что мы постигаем умом, и туда ее помещаем и надежно укореняем, чтобы она уже не личному своему радовалась, которое переплелось с преходящими вещами, но отказавшись от всех условий пространства и времени, овладевала тем, что всегда едино и тождественно? Ибо подобно тому как вся жизнь тела — душа, так блаженная жизнь души есть Бог. Пока мы так действуем — до тех пор, пока не проделаем, — мы в пути. И то, что нам дано радоваться этим истинным и определенным благам, блистающим на этом, пусть все еще темном пути, посмотри, не это ли написано о мудрости, что она делает со своими приверженцами, когда они приходят к ней и ее ищут. Ибо сказано: «Благосклонно является им на путях и при всякой мысли встречается с ними» (Прем. 6, 16). Ведь куда бы ты ни повернул, она говорит с тобой при помощи неких следов, которые она запечатлела на делах своих, и тебя, соскальзывающего вовне, призывает назад внутрь благодаря самим формам внешнего, так что ты видишь все, что бы ни нравилось тебе в телесном и ни привлекало через телесные чувства, доступно вычислению, и исследуешь, откуда это, и возвращаешься к самому себе, и понимаешь, что ты не можешь одобрить или не одобрить того, с чем соприкасаешься, при помощи телесных чувств, если не имеешь в себе некие законы красоты[44], с которыми соотносишь все прекрасное, что воспринимаешь извне.

42. Внимательно вглядись в небо и землю, и море, и все, что на них либо в вышине сверкает, либо внизу ползает, летает или плавает. Все это имеет формы, потому что обладает числом[45], отними , у него это, и оно превратится в ничто. Отчего, следовательно, все происходит, если не от числа? В той мере ему присуще бытие, в какой присуща исчислимость; и художники также знают числа всех телесных форм в искусстве, с которыми они согласуют свои произведения, и при их изготовлении работают руками и инструментами до тех пор, пока то, что обретает внешнюю форму, не будет соотноситься, насколько это возможно, с тем светом чисел, который внутри, пока не достигнет совершенства и через восприимчивого посредника не понравится внутреннему судье, созерцающему высшие числа[46]. Далее спроси, кто движет рукой самого художника, — это число, поскольку она движется также в согласии с числом. И если ты вырвешь из рук работу, а из сердца замысел произведения, это движение рук сведется к увеселению, оно будет называться пляской. Так вот спроси, что в пляске доставляет удовольствие; и число ответит тебе: «это я», взгляни же на красоту сформировавшегося тела: числа располагаются в пространстве; взгляни на красоту движения тела: числа обращаются во времени; углубись в искусство, откуда они происходят, ищи в нем время и место: их не будет никогда и нигде. Однако число живет в нем, хотя ни область пространства, ни череда дней ему не принадлежит. Но когда и те, кто хочет стать художником, посвящает себя изучению искусства, свое тело они приводят в движение в пространстве и во времени, а душу — во времени; ведь с течением времени они становятся искусней. Обратись, следовательно, к душе художника, чтобы увидеть вечное число: и тотчас мудрость засияет тебе из самого сокровенного тайника и из самого потаенного пристанища истины. Если это отвратит твой все еще слабый взгляд, обрати умственное око на тот путь, где оно благосклонно явилось[47]. Помни, что ты рассеял видение, которое ты, став более сильным и крепким, повторишь.

43. Увы тем, кто оставляет тебя, водительницу, и обходит следы твои, кто ловит твои знаки вместо тебя и забывает то, на что ты указываешь, о мудрость, сладчайший свет чистого ума! Ведь ты не перестаешь давать нам знаки, какая ты и сколь ты велика, и знаки твои суть вся красота творений. Ведь и художник созерцающему его работу некоторым образом дает знак от самой красоты произведения, чтобы он полностью не останавливался на этом, но вид созданного предмета так пробегал глазами, чтобы с чувством обратиться к тому, кто его создал.

Но любящие вместо тебя то, что ты производишь, подобны тем, кто слушая какого-нибудь красноречивого мудреца, пока жадно внимают безмерной сладости его голоса и порядку удачно размещенных слогов, упускают основу этих мыслей, — словно знаки[48] ее прозвучали те слова. Увы тем, кто отворачивается от твоего света и сладостно предается своему помрачению! Ведь поворачиваясь к тебе словно бы спиной, они утверждаются в плотских занятиях, как будто бы в своей тени, и, однако, даже там то, что их все еще радует, они получают от сияния твоего света. Но тень, пока ее любят, делает духовное око более слабым и неспособным переносить твой вид. А потому человека все более и более окутывает тьма, пока он охотнее следует за тем, что с большей терпимостью принимает менее твердого. Отчего он становится неспособным увидеть то, что превыше всего, и считает злом все непредвиденное, что обманывает, или недостойное, что соблазняет, или достигнутое, что мучает, поскольку это заслуженно вызывает его отвращение и ничто справедливое не может быть злом.

44. Следовательно, если ты обратишь внимание на что-нибудь изменчивое, ты не можешь постичь его ни при помощи телесного чувства, ни благодаря духовному созерцанию, если оно не сохраняется некоей формой чисел и обращается в ничто, если ее изъять, не сомневайся — пусть это изменчивое не прекращается, но путем размеренных движений и благодаря определенному разнообразию форм, словно некие повороты времени, проходит, — [не сомневайся], что существует некая вечная и неизменная форма, которая не заключается и как бы распространяется в пространстве и не разворачивается и изменяется во времени, но посредством которой все это может формироваться и исполнять в своем роде, и выражать числа пространства и времени.

Глава XVII

45. Ибо необходимо, чтобы всякая новая вещь была способна принимать новые формы. Но как мы называем то, что может меняться, изменчивым, так и то, что может формироваться, — я назвал бы способным принимать новые формы. Но никакая вещь не может оформить саму себя, потому что никакая вещь не может дать себе то, чего не имеет, и нечто формируется в любом случае, чтобы иметь форму. Поэтому, если всякая вещь имеет какую-то форму, ей нет нужды получать то, что она имеет, если же не имеет формы, то не может и воспринять от себя то, чего не имеет. Таким образом, никакая вещь, как мы сказали, не может сформировать саму себя. Но что еще мы можем сказать об изменчивости тела и души? Ведь выше было сказано достаточно. И получается так, что тело и душу формирует некая неизменная и вечно пребывающая Форма. Каковой Форме сказано: «Ты переменишь их, и изменятся. Но Ты — Тот же, и лета Твои не кончатся» (Пс. 101, 27-28). «Года без скончания» использованы в пророческом изречении вместо вечности. Об этой же Форме сказано, что Она «пребывая в себе, обновляет все» (Прем. 7, 27). Отсюда также становится понятно, что всем управляет Промысел. Ведь если все, что существует, обратится в ничто, если его лишить формы, значит сама неизменная форма, посредством которой все изменяемое пребывает, так что его наполняют и направляют числа его форм, сама есть их Промысел. Ибо этого не было бы, если бы не было ее[49]. Следовательно, каждый кто наблюдая и рассматривая все творение в целом, направляет свой путь к мудрости, видит, что мудрость благосклонно является ему на путях, и при всякой мысли (providentia) встречается с ним (Прем. 6, 17). И тем живее загорается желанием проделать этот путь, что путь этот, которого он страстно стремится достичь, прекрасен сам по себе.

46. Однако если ты найдешь какой-то другой род творений кроме того, что существует, но не живет, или того, что и существует, и живет, но не понимает, а также того, что и существует, и живет, и понимает, тогда отважься утверждать, что есть какое-то благо, которое не от Бога. Ведь эти три [рода] можно выразить также двумя именами, если их называть телом и жизнью, потому что и та, что только живет, но не понимает, — такова жизнь животных, и та, что понимает, — как у людей, в высшей степени верно называется жизнью. Однако эти два, то есть тело и жизнь, которые, конечно, считаются творениями, — ибо и жизнь Самого Творца и называется и является высшей Жизнью, — итак, эти два творения, тело и жизнь, поскольку они способны принимать формы, как показывает сказанное выше, и, абсолютно лишившись формы, обращаются в ничто, достаточно тем самым обнаруживая, что в основе их лежит та форма, которая всегда принадлежит этому способу жизни. Вот почему все блага — сколь угодно большие, сколь угодно малые — не могут существовать иначе, кроме как от Бога. Ибо что среди творений может быть больше, чем разумеющая жизнь, или меньше, чем тело? Сколь бы ни были велики их недостатки и как бы не стремились они к тому, чтобы не быть — у них остается нечто от формы, чтобы они могли существовать, каким-то образом. Однако все, что сохраняется от формы у какой-либо наделенной недостатками вещи, происходит от той формы, которая не знает недостатков и не позволяет самим действиям вещей, которым присущи недостатки либо которые близки к совершенству, преступать законы своих чисел. Итак, все, что встречается в природе вещей заслуживающего похвалы, — пусть оно считается достойным похвалы незначительной или большой, — следует отнести к превосходящей и неизреченной хвале Создателю, — если у тебя нет возражений.

Глава XVIII

47. Эводий. Признаю, что я достаточно убежден, и как становится очевидно, насколько это возможно в этой жизни и среди таких, как мы, — Бог есть, и от Бога все благое, так как все, что есть: то, что понимает, и живет, и существует, либо то, что только живет и существует, либо то, что только существует, происходит от Бога. Теперь же давай посмотрим, можно ли разрешить третий вопрос: следует ли причислить к благу свободную волю. После того, как это будет доказано, я без сомнения соглашусь, что Бог даровал ее нам и ее надлежало даровать.

Августин. Хорошо, что ты напомнил предмет разговора и внимательно перешел к следующему, уже развернутому вопросу. Но ты также должен был увидеть, что этот третий вопрос уже разрешен. Потому ведь ты и сказал, что тебе представляется, что свободное решение воли не должно было быть дано, потому что посредством ее каждый грешит. Тогда я возразил тебе, что подтвердить верность этой мысли можно только лишь благодаря свободному изъявлению воли, а также утверждал, что именно для этого Бог его нам дал. Ты ответил, что тогда свободная воля должна была нам так быть дана, чтобы дана была и праведность, которой никто не может пользоваться неправильно. Твой ответ вынудил нас сделать несколько кругов при обсуждении, благодаря которым мы доказали тебе, что и большие и малые блага — от Бога. Что не могло бы обнаружится столь ясно, если бы прежде рассуждение о столь великой вещи сообразно нашей мере, предпринятое против мнений нечестивой глупости, из-за которой «безумствующий в сердце своем говорит: „нет Бога"» (Пс. 13, 1; 52, 1), не было направлено на нечто более очевидное, при том, что сам Бог помогал нам в столь рискованном пути. Эти два [положения], а именно: что Бог есть, и что все блага происходят от него, хотя также и раньше принимались с неколебимой верой, трактовались таким образом, чтобы также и это третье — что среди благ следует числить свободную волю — является очевиднейшим.

48. Ведь уже предшествующим обсуждением было открыто и установлено между нами, что природа тела относится к более низкой ступени, чем природа души, и поэтому душа есть большее благо, чем тело. Следовательно, если в телесных благах мы находим нечто, чем человек не может пользоваться правильно, однако по этой причине мы не говорим, что оно не должно было быть дано, поскольку мы признаем, что оно является благом, что же удивительного, что и в душе есть некие блага, которыми мы также не можем пользоваться правильно, но потому, что блага, которые существуют, могли быть даны только лишь Тем, от Кого происходят блага все? Ведь ты видишь, насколько недостает блага телу, у которого отсутствуют руки, и, однако, плохо руками пользуется тот, кто действует ими во зло или постыдно. Если бы ты увидел кого-нибудь без ног, ты бы согласился, что для наибольшего блага ему недостает телесной целостности, и, однако ты не стал бы отрицать, что тот, кто для причинения ущерба кому-нибудь или для опозоривания себя самого пользуется ногами, пользуется ими дурно. Глазами мы видим этот свет и различаем формы тел, и это самое замечательное в нашем теле, где как в некоей вершине достоинства расположены эти члены, и к наблюдению за здоровьем, и к многим другим жизненным удобствам относится использование глаз. Но большинство [людей] по большей части постыдно использует глаза и принуждает их служить похоти; и ты видишь, насколько недостает лицу блага, если отсутствуют глаза. Но когда они есть, кто их дал, если не щедрый даритель всех благ — Бог?

Следовательно, как ты признаешь это в теле, и, не замечая тех, кто плохо пользуется ими, ты восхваляешь Того, Кто дал эти блага, так и свободную волю, без которой никто не может жить праведно, надлежит [признать] и благом, и данной свыше; и скорее тех, кто этим благом плохо пользуется, следует обвинить, чем допустить, что Тот, Кто дал, не должен был его давать.

49. Эводий. Итак, прежде мне бы хотелось, чтобы ты доказал мне, что свободная воля есть некое благо, и я бы согласился, что Бог ее дал нам, потому что я признаю, что от Бога все благо.

Августин. Разве я не доказал это с таким напряжением предшествующего обсуждения, когда ты признал, что любой вид и форма тела от высшей формы всех вещей, то есть от истины, существует, и согласился, что является благом? Ибо сама истина говорит в Евангелии, что и волосы наши сочтены (см.: Мф. 10, 30). А то, что мы сказали о вершине числа и о силе, от края до края выступающей, ты забыл? В таком случае какая это большая странность — числить наши формы среди благ, хотя и незначительных и совершенно ничтожных, но не находить, какому автору их приписать, если не Богу, создателю всех благ, потому что и наибольшие и наименьшие блага происходят от Того, от Кого происходит всякое благо, и сомневаться о свободной воле, без которой даже те, кто живет наихудшим образом, согласятся, что нельзя жить праведно! И теперь ответь мне определенно, прошу, что тебе представляется (кажется) лучше в нас — то, без чего можно праведно жить, или то, без чего праведно жить нельзя?

Эводий. Вот теперь пожалей, прошу, стыдно слепоты. Ибо кто сомневается, что гораздо превосходнее то, без чего нет никакой праведной жизни?

Августин. Итак, теперь ты будешь отрицать, что одноглазый человек может жить праведно?

Эводий. Да не будет столь невероятного безрассудства. Августин. Следовательно, хотя ты признаешь, что глаз для тела есть некое благо, лишение которого, однако, не является препятствием для праведной жизни, свободная воля, без которой никто праведно не живет, тебе кажется, не является никаким благом? Ведь ты видишь справедливость, которой никто не пользуется дурно. Она среди благ, которые есть в самом человеке, числится и все добродетели души, из которых состоит сама праведная и честная жизнь. Ибо ни благоразумием, ни твердостью, ни воздержанностью никто не пользуется дурно; ведь во всех них также, как и в самой справедливости, которую ты припомнил, процветает праведный разум, без которого добродетели не могут существовать. Но праведным разумом никто плохо пользоваться не может.

Глава XIX

50. Следовательно, это великие блага. Но нужно, чтобы ты помнил, что не только великие, но даже наименьшие блага могут происходить только лишь от Того, от Кого все блага, то есть от Бога. Ибо предшествующее обсуждение убедило нас в том, с чем ты столько раз и столь радостно соглашался. Итак, добродетели, благодаря которым праведно живется, суть великие блага. Вид же каких угодно тел, без которых праведно жить можно, суть наименьшие блага; потенции же души, без которых праведно жить нельзя, суть блага обыкновенные. Добродетелями никто не пользуется дурно; но прочими благами, то есть средними и наименьшими, не только хорошо, но так же плохо любой пользоваться может. И потому добродетелью никто не пользуется дурно, что труд добродетели есть хорошее использование даже того, чем мы можем пользоваться даже нехорошо. Но никто не пользуется хорошим использованием дурно. А потому изобилие и величие доброты Бога не только большие, но также средние и наименьшие блага превосходят. Более следует восхвалять доброту в больших, чем в средних и более в средних, чем в наименьших благах, но скорее во всем, чем если бы она не предоставляла все.

51. Эводий. Согласен. Но это заставляет меня колебаться, потому что существует вопрос о свободной воле, и мы видим, что она сама хорошо или нехорошо использует прочие [блага], каковым образом и сама среди того, чем мы пользуемся, должна числиться.

Августин. Каким образом все, что мы постигаем для знания, мы постигаем разумом, однако также и сам разум среди того числится, что мы постигаем разумом. Разве ты забыл, когда мы исследовали то, что разумом постигается, ты признал, что разум также разумом постигается? Таким образом, не удивляйся, если мы пользуемся остальным благодаря свободной воле, что мы можем пользоваться самой свободной волей благодаря ей самой, так что некоторым образом воля, которая пользуется остальным, пользуется сама собой, так же как познает сам себя разум, который познает и остальное. Ибо и память не только все прочее, что мы помним, охватывает, но и то, что мы не забываем, мы храним в памяти, память сама себя некоторым образом понимает в нас, не только о другом, но также и о себе помнит; или скорее мы помним и себя, и остальное, и ее саму благодаря ей.

52. А потому воля, которая есть среднее благо, поскольку коренится в неизменном благе и том общем, не собственном, как будто и есть та истина, о которой мы много говорили, но ничего достойного не сказали. Ведет человек счастливую жизнь — и сама эта счастливая жизнь, то есть состояние души, приверженной неизменному благу, есть собственное и первое благо человека. В том также заключаются все добродетели, чем никто не может дурно пользоваться. Ибо хотя это в человеке является великим и первостепенным, однако для каждого отдельного человека собственным, и необщим. Ведь все мудрые и блаженные становятся таковыми путем соединения с истиной и мудростью, которые являются общими для всех. Но один не становится счастливым благодаря блаженству другого, потому что и когда он подражает тому, чтобы быть [счастливым], он оттуда стремится стать счастливым, откуда видит, что тот стал, то есть благодаря этой неизменной и общей истине. И никто не становится благоразумным благодаря благоразумию кого-нибудь, либо твердым благодаря твердости, либо сдержанным благодаря самообладанию, либо справедливым благодаря справедливости другого человека, но приведением души в соответствие с теми неизменными правилами и светочами добродетелей, которые нетленно живут в самой истине и общей мудрости, с которыми согласовал и на которых укрепил дух и тот, кого, наделенного этими добродетелями, он поставил себе для подражания.

53. Следовательно, воля, приверженная общему и неизменному благу, добивается первых и великих человеческих благ, хотя сама является благом средним. Но воля, отвратившись от неизменного и общего блага и повернувшись к собственному благу, внешнему или низшему, грешит. Она обращается к собственному благу, когда хочет, чтобы [благо] было в ее власти; к внешнему, когда стремится познать блага принадлежащие другим, либо все те, которые к [воле] не относятся; к низшему — когда она любит наслаждения тела; и человек, ставший таким образом высокомерным и любопытным, и бесстыдным, поглощается другой жизнью, которая в сравнении с предшествующей [более высокой] жизнью, является смертью, однако [жизнь] управляется с помощью божественного провидения, которое расставляет все по подобающим местам и в соответствии с заслугами распределяет каждому свое. Таким образом получается, что не те блага, к которым стремятся грешники, являются каким-либо образом злом, и не сама свободная воля человека, которую мы заверяем, следует причислить к неким средним благам, но злом является отклонение [воли] от неизменного блага и обращение к изменчивым благам; однако за отклонения и обращения, поскольку они не по принуждению, по добровольны, следует достойное и справедливое наказание несчастьем.

Глава XX

54. Но ты, может быть, спросишь: так как воля побуждается, когда обращается от незыблемого блага к изменчивому, откуда это побуждение у нее появляется; кто действительно является дурным, если свободную волю, потому что без нее невозможно праведно жить, следует причислить к благам? Если, в самом деле, это движение, то есть отклонение воли от Господа Бога, без сомнения греховно, разве можем мы назвать Бога виновником греха? Следовательно, это движение будет не от Бога. Тогда откуда оно будет?

Если я отвечу тебе, так спрашивающему, что я не знаю, возможно ты опечалишься, однако я отвечу правду. Ведь невозможно знать то, что является ничем.

Ты только сохраняй незыблемым благочестие, чтобы тебе, чувствующему, или постигающему, или каким-либо образом рассуждающему пришло на ум, что нет никакого блага, которое не от Бога. Конечно, не встречается никакая природа, которая не от Бога. Разумеется, всякую вещь, где увидишь меру, число и порядок, не колеблись признать [делом] Бога Творца. Когда же совершенно это уберешь, то вообще ничего не останется: ибо даже если осталось некое начало какой-нибудь формы, где ты не найдешь ни меры, ни числа, ни порядка, (формы совершенны так как они повсюду); надлежит, чтобы ты убрал само начало формы, которое, кажется, словно материал для творения, служит Творцу. Ведь если сотворение формы — благо, то уже некоторое благо [есть] и начало формы. Так что, если убрать вообще всякое благо, даже ни что-нибудь, а вообще ничего не останется. Всякое же благо от Бога: следовательно, нет никакой природы, которая не от Бога. Следовательно, то движение отклонения, признаваемое нами грехом, которое порочно (defectivus est), всякий же недостаток происходит «из ничего» (ex nihilo est). Смотри же, к чему оно относится, чтобы ты не считал, что это относится к Богу.

Какой недостаток, однако, так как он добровольный, находится в нашей власти? Ведь если ты боишься его, надлежит, чтобы не хотел его, если же не хочешь, его не будет. Следовательно, что безопаснее, чем быть в той жизни, где не может с тобой случиться то, что не хочешь?

Но так как человек не может так же, как пал без помощи [свыше], так и своими силами [без помощи] подняться, то будет помнить с твердой верой о простертой над нами свыше деснице Бога, то есть о Господе нашем Иисусе Христе, и будет ожидать его с уверенной надеждой и желать с пылкой любовью.

Если ты думаешь, что все еще нужно более тщательно рассмотреть происхождение греха (я же считаю что уже совсем не нужно), если же ты, однако, думаешь об этом — следует отложить до другого обсуждения.

Эводий. Я, конечно, повинуюсь твоему желанию, чтобы мы отложили на другое время, то, что здесь так волновало. Но в том я бы не уступил тебе, что ты считаешь, что мы уже достаточно это рассмотрели.

О ХРИСТИАНСКОМ УЧЕНИИ[50]

КНИГА ВТОРАЯ

Глава I. Что такое знак и сколь он разнообразен

1. Когда я писал о вещах[51], то предварительно заметил, чтобы в них обращали внимание только на то, чту они суть, а не на то, могут ли они означать что-либо иное, помимо себя. Приступая теперь к исследованию о знаках, я говорю наоборот: пусть никто в них не обращает внимание на то, что [вещи] есть, а только на то, что они суть знаки, т. е. что они означают. Ибо знак есть вещь, которая воздействует на чувства, помимо вида (species), заставляя приходить на ум нечто иное[52]. Так, например, по следу мы представляем, что животное, коему принадлежит след, прошло [здесь], а по дыму узнаем, что поблизости огонь; услышав голос живого существа, мы узнаем о расположении его духа; при звуке трубы воины либо идут вперед, либо возвращаются назад, и если что-либо иное позовет их в бой, то они поймут, как поступить.

2. Итак, одни знаки — естественные, другие — [условно] данные (data). Естественные — это те, которые без намерения и какого-либо желания [что-либо] означать позволяют узнать помимо себя и нечто иное, например, есть дым, который означает и огонь. Ведь он нехотя производит обозначение, но благодаря постижению и наблюдению за опытно проверяемыми вещами узнают, что огонь рядом, даже если виден только дым. Но и след проходящего животного относится к тому же роду, и черты лица означают состояние духа — гневного или печального, который гневается или печалуется без всякого на то желания; и если кто-то способен передать выражением лица волнение души, то [происходит это] и с нами, не задумывающимися, как это происходит. Но сейчас обо всем этом роде [знаков] рассуждать нет нужды. Поскольку, однако, он попадает в наше деление, его нельзя было вовсе оставить без внимания, и этого довольно для ознакомления.

Глава II. О каком роде знаков здесь нужно рассуждать

3. Знаки же [условно] данные — это те, которыми каждое живое существо, по взаимному согласию и насколько возможно, определяет себя для демонстрации волнения своей души, или чувств, или каких-либо понятий. И у нас только одна причина для обозначения, т. е. для придания знака — вынуть и перенести в душу другого то, что производит в душе то, что создает знак. Итак, род именно этих знаков, поскольку он относится к людям, мы решили исследовать и обсудить, потому что и знаки, данные свыше, которые содержатся в Священном Писании, возвещены нам через людей, которые их записали. Даже и некоторые животные общаются друг с другом знаками, которыми они выражают страсти своей души. Ведь и петух, найдя пищу, голосом дает знак курице, чтобы та поспешила к ней; голубь стенанием кличет голубку, а голубка — голубя. Обычно на многое такое обращается внимание; но таковы ли [эти знаки], как изменения в лице или крик вопящего от боли, следуют ли они у них за душевным движением без волеизъявления или же условно даются для означивания — это другой вопрос, и он не относится к тому, о чем идет речь, потому мы удаляем часть [проблемы] из этого труда как не являющуюся необходимой.

Глава III. Первенство среди знаков принадлежит словам

4. Итак, некоторые из знаков, с помощью которых люди общаются друг с другом для выражения своих чувств, связаны с чувством зрения, большая часть — с чувством слуха, очень не многие с прочими чувствам. Ведь когда мы [на что-либо] киваем, то подаем знак только глазам того, кого хотим, благодаря этому знаку, сделать участником нашей воли. А кто-то подает множество знаков движением рук; гистрионы[53] подают некие знаки перед знатоками движением всех членов и беседуют как бы с глазами их; военные знамена и значки внушают [воинам] через глаза волю вождей: и все это — как бы некие видимые слова. Тех, что относятся к слуху, — большая часть, и они главным образом состоят из слов (verbum). Ибо и военная труба, и флейта, и цитра часто издают не только приятный, но и значащий звук; но все эти знаки в сравнении со словами весьма немногочисленны; слова, напротив, держат у людей первенство в обозначении, они все улавливаются (concipio) душой, если кто-либо пожелал бы их воспроизвести. Ведь и Господь придал известное знаменование драгоценному миру, коим помазаны были ноги Его (Ин. 12, 3-7), и ознаменовал, как Сам благоволил, таинство искушаемого тела и крови Своей (Мф. 26, 28; Лк. 22, 19-20), и когда жена, прикоснувшись к краю одежды Его, оказалась исцеленной, Он все ознаменовал (Мф. 9, 20-22). Но бесчисленное множество знаков преимущественно заключается в словах, коими люди выражают свои мысли. Ибо все роды знаков, которые я кратко упомянул, я мог выразить словами, но слов этими знаками [выразить] не мог бы никаким образом.

Глава IV. Откуда буквы

5. Но поскольку [слова], по сотрясении (verberatus[54]) воздуха, тотчас исчезают, не задерживаясь дольше, чем звучат, то знаки слов утверждаются с помощью букв. Таким образом, звуки представляются глазам уже не сами собою, а через некие свои знаки. Эти знаки, следовательно, не могли быть общими у всех народов из-за греха человеческого раздора, так как каждый [народ] присваивает себе первенство. Из-за этой гордыни была возведена та самая башня до неба[55], чем нечестивцы заслужили иметь не только несогласные души, но и несогласные звуки.

Глава V. Различие языков

6. Отсюда последовало то, что божественное Писание, врачующее многоразличные болезни человеческих помышлений, произведенное на одном языке, на котором оно благоугодно могло распространиться по лицу земли, было повсюду и широко возвещено народам во спасение, в переложении па разные языки. Читающие его ничего иного не желают, как только обнаружить мысли и волю тех, кто его записал, а через них волю Божью, по которой говорили, как мы верим, таковые люди.

Глава VI. Почему полезна неясность Писания, Переданного через тропы и фигуры

7. Но те, кто читает безрассудно, принимая одно за другое, часто обманываются многообразными неясностями и двусмысленностями (ambiguitas), а в некоторых местах ничего не находят, или они рассматривают их неверно. Таким образом нечто неясно выраженное наводит густейший туман. Не сомневаюсь, что в этом — высшее попечение ради обуздания гордыни трудом и отвлечением от брезгливости интеллекта, для которого по большей части теряет цену то, что легко открыть. Как, спрашиваю, насчет того, что кто-то может [просто] сказать, что святы и совершенны те люди, чья жизнь и моральная принадлежность к христианской церкви отвращает от каких бы то ни было суеверий тех, кто к ней приходит, и делает их членами ее тела (incorporo) благодаря подражанию добрым [делам], люди, которые как добрые верующие и истинные рабы Божьи, сложившие с себя заботы мирские, пришли к святой купели Крещения и затем, возвышенные приятием Св. Духа, дают плод двойной любви — к Богу и к ближнему? Это, следовательно, есть вот что: если бы кто-нибудь такое сказал [некоему] слушателю, это ему понравилось бы менее, чем если бы он использовал в том же смысле то место из Песни песней, где о Церкви, похваляемой, как некая прекрасная жена, сказано: «зубы твои, как стадо выстриженных [овец], выходящих из купальни, из которых у каждой пара [ягнят], и бесплодной нет между ними» (Песн. П. 4, 2)? Разве человек при этом узнает иное, чем если бы услышал то же самое, [но] выраженное самыми плоскими словами, не прибегая к подобию? И, однако, не знаю почему, а мне взирать на святых приятнее, когда я вижу, что они, как зубы Церкви, отделяют людей от заблуждений, и, смягчивши жестокость, преобразуют (transfero) в ее тело, как вкушенную пережеванную пищу. Я также с наибольшим удовольствием признаю «выстриженных овец», сбросивших с себя заботы света, как овечью шерсть, «выходящих из купальни», то есть после крещения, чтобы всем создавать «пары», то есть две заповеди любви; и я вижу, что «бесплодной нет» от того святого плода.

8. Но почему мне это гораздо приятнее, чем если бы ни одного такого подобия не было бы заимствовано из божественных книг, хотя и вещь одна и та же, и одно и то же знание о ней? Трудно сказать, и это другой вопрос. Теперь, однако, никто не сомневается ни в том, что кое-что охотнее познается через подобия, ни в том, что гораздо приятнее обнаружить искомое, сопряженное с некоторою трудностью. Ибо, кто вовсе не находит того, что ищет, — тот томится голодом; а кто не ищет, потому что живет на всем готовом, тот часто вянет от пресыщения. В обоих случаях надо опасаться бездействия. Следовательно, Святой Дух достойно и благотворно модифицировал Священное Писание таким образом, чтобы оно с помощью более ясных мест утоляло [душевный] голод, а с помощью более темных истребляло небрежение. Ибо из этих неясностей не выкапывается почти ничего из того, что не открылось бы как выраженное самым ясным образом в другом месте.

Глава VII. Поступательное движение к мудрости: первая ступень — страх, вторая — благочестие, третья — знание, четвертая — отвага, пятая ступень — совет, шестая — очищение сердца, седьмая ступень или цель — мудрость

9. Прежде всего, следовательно, нужно обернуться страхом Божиим для познания Его воли, [предписывающей], что мы должны желать и от чего удаляться (Пс. 11, 2)[56]. Этот страх необходимо возбуждает мысль о нашей смертности и о будущей смерти и как бы пригвождает к крестному древу всякое возбуждение гордыни, приколачивая [пашу] плоть. Затем нужно сделаться кроткими посредством благочестия и не прекословить Божественному писанию, [независимо от того], понятно оно, когда язвит некие наши пороки, или не понятно, как будто мы можем лучше разуметь и лучше наставлять. Скорее нужно думать и верить в то, что лучше и истиннее написанное в нем, даже если оно неясно, чем в то, что мы можем стать мудрыми лишь благодаря самим себе.

10. За этими двумя ступенями — страха и благочестия следует третья ступень — [ступень] знания, о чем я сейчас решил вести речь. Ибо на этой [ступени] испытывает себя тот, кто усердно стремится к изучению Божественного писания. Ничего иного он в нем не найдет, кроме того, что нужно любить Бога ради Бога и ближнего ради Бога, и любить Его всем сердцем, всею душою, всеми помыслами, ближнего же, как самого себя (Мф. 22,37-39), то есть чтобы всецелая любовь к ближнему, равно как и к себе самим, была бы похожа [на любовь] к Богу. Об этих двух заповедях мы толковали в предшествующей книге, когда вели речь о вещах. Значит необходимо, чтобы вначале каждый обращался к Писанию, обладая любовью к этому миру, то есть к временным вещам, и, будучи тесно с ним связан, оказывался надолго отлученным от такой любви к Богу и от такой любви к ближнему, которой требует Писание. Тогда же тот страх, благодаря которому он помышляет о Божием суде, и то благочестие, благодаря которому он и может только верить и повиноваться авторитету священных книг, побуждают его скорбеть о самом себе. Ибо этакое благонадежное знание созидает человека не превозносящего себя, но горько на себя сетующего. С помощью этого аффекта он усердными молитвами добивается божественной помощи, чтобы не истощить себя отчаянием, и ступает на четвертую ступень, то есть [на ступень] отваги (fortitude), где он алчет и жаждет праведности. При такой страсти он избавляется от всякой смертоносной вещной привлекательности и, вследствие этого, отвратившись [от нее], нацеливается на любовь к вечному, то есть на неизменяемое единство и равенство в Троице.

11. Как только он, насколько возможно, узрит Ее в сияющей дали и глубоко прочувствует, что по слабости зрения он не может выдержать такой свет, то на пятой ступени, то есть в совете милосердия, он постарается очистить некоторым образом бунтующую душу, обеспокоенную охватившей ее нечистотой из-за страсти к низкому. Здесь же он усердно упражняет себя в любви к ближнему и в этом совершенствуется. И уже исполненный надежды и крепкий силами, достигнув состояния любви к врагу, восходит на шестую степень, где уже сам очищает око, которым может видеть Бога столько, сколько могут видеть те, кто, по мере возможного, умирает для этого мира. Ибо видят они настолько, насколько умирают для этого мира, а поскольку живут в нем, не видят. И потому хотя уже истиннее и не только терпеливее, но даже приятнее начинает казаться видение света того, однако до сих пор о нем говорят, что он видится «гадательно» и «сквозь [тусклое] стекло» (1 Кор. 13, 12), ибо [человек] ходит скорее «верою, чем видением (species)» (2 Кор. 5, 7), так как мы пришельцы в сей жизни, «наше же жительство — на небесах» (Флп. 3, 20). На этой же ступени он так очищает око сердца, что не предпочитает истине самого себя, и не равняет [с нею] ближнего, следовательно, и себя самого, так как [не равняет с нею] того, кого любит как самого себя. Значит, он будет святым по сердечной простоте и чистоте настолько, что не сможет отвратиться от истины ни из человекоугодия, ни из желания избегать неких невыгод своих, которые противятся такой жизни. Такой сын достигает мудрости, которая есть последняя седьмая ступень, которою он наслаждается, умиротворенный и успокоенный. Ибо «начало мудрости — страх Господень» (Пс. 110, 10). Ведь от страха к мудрости стремятся через эти ступени и проходят их.

Глава VIII. Канонические книги

12. Но вернемся к рассмотрению той, третьей ступени, о которой мы решили рассуждать подробно и обсудить, сколько Бог поможет. Итак, искуснейший исследователь божественного Писания — тот, кто изначально должен прочесть все [книги Писания] и ознакомиться с ними, если еще и не понимая, однако уже читая, по крайней мере, те книги, которые называются каноническими. Ведь прочие он прочтет с большим душевным спокойствием, будучи наставленным верою в истину, чтобы они не захватили неопытную душу его и, насмехаясь, опасными вымыслами и призраками не причинили бы хоть какого-то ущерба здравому смыслу. В канонических же книгах Писания исследователь должен следовать авторитету многих кафолических церквей, а среди них особенно тех, которые удостоились иметь у себя апостольские престолы и получить от них Послания. Он, следовательно, будет придерживаться вот какого правила касательно канонических книг: те, которые приняты всеми кафолическими церквами, он предпочтет тем, которые не принимаются некоторыми из них; из тех же [книг], которые всеми не принимаются, те, которые приняты многими важнейшими [церквами], он предпочтет тем, которых придерживаются немногие и менее авторитетные церкви. Но если бы он обнаружил, что одни книги принимаются множеством церквей, а другие — [только] важнейшими, хотя это нелегко обнаружить, то я полагаю, что их надо почитать книгами, равными по достоинству.

Глава IX. Каким способом нужно предаваться изучению Писания

14. Во всех этих книгах те, кто обладает страхом Божьим и приучен к благочестию, вопрошают волю Бога. Первое правило этого трудного дела, как мы сказали, — ознакомиться с этими книгами, если еще и не понимая их, однако читая их, или доверившись памяти, или имея [о них хотя бы] несовершенное представление. Затем то, что в них рассматривается ясно, нужно исследовать более тонко и тщательно, будь то правила жизни или правила веры: кто насколько больше их изыщет, тот настолько способнее к пониманию. Ибо в правилах ясно представленных в Писании, обнаруживается все то, что содержит веру и способы жизни, то есть надежда и любовь, о чем мы толковали в предыдущей книге. Наконец, ознакомившись несколько ближе с самим языком Божественного Писания, нужно открыть, что в нем темно, и продолжить путь, обсуждая его так, чтобы приводить более вразумительные примеры для объяснения неясных оборотов речи, а некоторыми утверждениями верных мыслей отводить сомнения от [выраженных] неопределенно. В этом деле много значит память, недостаток которой не могут заменить эти правила.

Глава X. Непонимание Писания происходит из-за незнания знаков или их двусмысленности

15. По двум причинам не понимают того, что написано: оно скрыто или под нераспознанными, или под двусмысленными знаками. Знаки же есть или собственные, или переносные. Собственными они называются тогда, когда прикладываются к означаемым вещам, для выражения которых они установлены, например, мы говорим «вол», когда подразумеваем «животное», которое все люди вместе с нами называют этим латинским именем. Переносными они бывают тогда, когда и те же самые вещи, которые мы обозначаем собственными словами, употребляются и для обозначения чего-либо другого; так, мы говорим «вол» (bovem), и под этими двумя слогами подразумеваем животное, обычно называемое этим именем, но также подразумеваем под этим животным евангелиста, которого обозначило [так] Писание в толковании апостола: «не заграждай рта у вола молотящего» (1 Кор. 9, 9).

Глава XI. Чтобы устранить неведение знаков, необходимо знание языков, прежде всего греческого и еврейского

16. Против неведомых знаков есть, собственно, великое лекарство — знание языков. Люди, говорящие на латинском языке (их сейчас мы и задумали наставить), нуждаются для познания Божественного писания в двух других, а именно в еврейском и греческом, чтобы можно было прибегнуть к предшествующим спискам, если бесконечное разнообразие латинских переводов может привести к какому-либо сомнению, — хотя мы часто обнаруживаем непереведенными в книгах и еврейские слова, такие, как «Аминь», «Аллилуйя», «Рака», «Осанна» и, наверное, другие. Исконность таких из них, как «Аминь» и «Аллилуйя», была сохранена отчасти из-за их священного авторитета, хотя они могли бы быть переведены, отчасти же считается, что их нельзя было перевести на другой язык, как два других, которые мы упомянули. Ибо в каждом языке есть слова, которые не могут быть переведены в узус[57] других языков с помощью истолкования. И это больше всего относится к междометиям — эти слова скорее обозначают душевные изменения, нежели какую-то частицу задуманного предложения. Ведь и два последних [слова] признаются таковыми, ибо говорят, что «Рака» есть возглас негодования, а «Осанна» — радости. Но не из-за таких немногих [слов], которые легче легкого отметить и о них выспросить, но из-за разности интерпретаций нужно знание тех языков. Ведь тех, кто переводил Писание с еврейского языка на греческий, можно перечислить, латинских же переводчиков — никоим образом. Ибо еще с первых времен [христианской] веры всякий, кому попадал в руки греческий кодекс и кому казалось, что он изрядно сведущ в обоих языках, смело брался за перевод.

Глава XII. Несходство переводов полезно. Как от двусмысленности слов случается ошибка у переводчиков

17. Такое положение дела более способствовало бы пониманию, чем мешало ему, если бы только читатели были не равнодушны. Ибо часто сличение многих кодексов проясняло иные неясно выраженные мысли (sententia). Например, один из переводчиков перелагает известное [место] из пророка Исайи так: «И не презирай домочадцев семени своего»; а другой так: «Не презирай плоти своей» (Ис. 58, 7)[58]. И тот и другой переводы достоверны; в самом деле, каждый из них может быть объяснен друг через друга, так как и «плоть» можно было понять в собственном смысле, ибо никто «своего тела» не презирал, полагая, что оно служит напоминанием, а под переводом [слов] «домочадцы семени» христиане могут понять, что они духовно рождены вместе с нами от одного семени Слова. Поэтому при сравнении смыслов, [подразумеваемых] переводчиками, предстает более достоверной та мысль, что здесь собственно предписывается не презирать сродников, так как когда ты будешь сравнивать «домочадцев семени» с «плотью», [слова эти] будут пониматься, главным образом, как «сродники»; отсюда я полагаю, что то же говорит и апостол: «Не возбужу ли ревность в сродниках моих по плоти и не спасу ли некоторых из них» (Рим. 11, 14), то есть не уверуют ли и они, возымев ревность к тем, которые уже уверовали. Ведь [апостол] сказал, что «своя плоть» — это иудеи по родству. Точно то же и с известным местом у пророка Исайи. [У одного переводчика]: «если не поверите, не уразумеете»; у другого: «если не поверите, не пребудете» (Ис. 7, 9)[59]. Неизвестно, кто из них [точно] следовал словам [его], если ими не прочтены списки (exemplaria[60]) на первоначальном языке. Однако в [душу] искусного читателя западает нечто весьма значимое и из того, и из другого. Ведь трудно представить столь отличающихся друг от друга переводчиков, чтобы они не имели бы между собой никакого сходства. Следовательно, так как интеллект существует в непреходящем видении, то вера, напротив, как бы млеком питает детей в колыбельках временных дел; и «мы ходим» теперь «верою, а не видением» (2 Кор. 5, 7), если же не будем ходить верою, не сможем достигнуть видения, которое не преходит, но пребывает в чистом разуме, соединив нас с истиной. Потому один сказал: «если не поверите, не пребудете»; а другой: «если не поверите, не уразумеете».

18. Переводчик часто ошибается и на основании двусмысленности языка оригинала. Тот, кому не вполне понятна мысль, переносит на нее значение, которое вовсе чуждо смыслу писателя. Так, в некоторых кодексах имеется [такой перевод]: «ноги их остры на пролитие» крови. Ведь греческое слово όξύς, означает и «острый», и «скорый». Тот понял мысль, кто перевел: «ноги их скоры на пролитие» крови. Тот же, другой, ошибся, увлекшись в другой части двусмысленным (anceps) знаком. И такое относится не к неясному, а к ложному. Их положение другое, ибо такие кодексы нужно скорее рекомендовать не для понимания, но для исправления. Отсюда и вот что: так как по-гречески μόσχος называется «телец» (vitulus), а некоторые не поняли, что μοχεύματα — это «насаждения» (plantatio), то перевели это выражение как «коровий приплод». Эта ошибка вкралась в столь многие кодексы, что едва ли можно найти иначе записанное. Между тем, мысль здесь очень ясная, поскольку она проясняется следующими словами: в самом деле, [выражение] «ложные посадки[61] не дают глубоких корней» (Прем. 4,3) более подобающе назвать паразитарными (vitulamina), которые втаптываются в землю ногами и корни которых не укреплены. Да и некоторые другие контексты (contextum) сохраняют в этом месте перевод в таком виде.

Глава XIII. Как можно исправить черноты перевода

19. Но так как и сама мысль, которую многие переводчики, каждый по своей способности и суждению, пытаются выразить, не обнаруживается, кроме того, что ее вычитывают на том языке, на котором осуществлен перевод, и так как безрассудный переводчик, если он вовсе не образованный, часто отклоняется от авторского смысла, то нужно стремиться к знанию тех языков, с которых Писание перешло в латынь, или иметь переводы его более буквальные — не потому, что они удовлетворительны, но потому, что благодаря ним обнаруживается исправность или погрешность других [переводов], в которых стремятся следовать при переложении не в большей степени словам, чем мыслям. Ибо часто переводятся не только отдельные слова, но и обороты речи, которые совершенно; не употребительны в латинском языке, если кто-то хотел бы сохранить обычай древних, которые говорили по-латыни. Такие переводы никогда ничего не отнимают у интеллекта, только оскорбляют тех, кто более наслаждается вещью, если в знаках, ее выражающих, сохраняется некая ее полнота. Ибо так называемый солецизм есть не что иное, как сочетание слов друг с другом не по тем правилам, по которым каким-то образом сочетали [их] те наши, очевидно же — авторитетные, предшественники. В самом деле, говорят ли «среди людей» или «меж людьми» — это не относится к познанию вещей. И что иное варваризм, как не слово, выраженное не теми буквами или не тем звуком, которым обычно произносили его те до нас, кто говорил по-латыни? Ибо не слишком заботится тот, кто молит Бога о прощении своих грехов, произносить ли «прощать» с длинным или кратким третьим слогом, каким бы образом могло звучать это слово. Да и что такое есть полнота речи (locutio), если не сохранение далекого обычая, подтвержденного авторитетом речи древних?

20. Однако чем слабее люди, тем больше они оскорбляются, и тем они слабее, чем ученее хотят казаться, не знанием тех вещей, благодаря которым мы созданы, но [знанием] знаков, при котором очень трудно не стать заносчивым, поскольку и само познание вещей часто взбудораживает мозги, если только оно не смиряется игом Господним. В самом деле, что за вред понимающему, если записано таким образом: «Какова земля, на которой они живут на ней, хороша ли она или худа, и каковы города, в которых они живут в них» (Числ. 13, 20)? Я думаю, что скорее это оборот речи более древнего языка, чем выражение какого-то иного, более глубокого смысла. То, что мы уже не можем вынести из уст народа, поющего: «На нем же процветет святыня моя» (Пс. 131, 18), совершенно не разрушает мысль; опытный слушатель, однако, хотел бы это исправить, потому что некогда говорилось не floriet (процветает), но florebit (процветала), и ничто не мешало бы коррекции, кроме обыкновения поющих. Этим легко можно пренебречь, если бы кто-то не желал поостеречься того, что [на деле] никак не вредит здравому смыслу. Но вот в том, что сказал апостол: quod stultum est Dei, sapientius est hominibus; et quod infirmum est Dei, fortius est hominibus, «потому что немудрое Божие премудрее человеков, и немощное Божие сильнее человеков» (1 Кор. 1, 25), — если бы кто желал сохранить греческий оборот речи, сказав так: quod stultum est Dei, sapientius est hominum; et quod infirmum est Dei, fortius est hominum, «потому что немудрое Божие премудрее у человеков, и немощное Божие сильнее у человеков», — то упование (intentio) бдительного читателя на силу мысли, конечно, свершилось бы, но, однако, кто-то другой или с трудом понял бы их, или же не понял бы, или бы понял превратно. Ибо не столь уж ошибочен такой речевой оборот на латинском языке, но он впадает в двусмысленность, ибо могло бы показаться, что безумное у людей или немощное у людей премудрее и сильнее, чем Божие. Хотя и то [выражение] — sapientius hominibus, премудрее человеков — не лишено двусмысленности, даже если и свободно от солецизма. Ведь под тем, что есть, то есть hominibus (человеков), подразумевается «[мудрее, сильнее] существующего человека» или «относительно вот этого человека», — это может обнаружиться только при прояснении (illuminatio) мысли. Лучше, следовательно, выразиться: «мудрее, нежели человеки, и сильнее, нежели человеки».

<...>

Глава XV. Рекомендуется перевод Италы как латинской версии и Септуагинты как версии греческой

22. Среди переводов нужно прочим предпочитать Италу[62], потому что он крепче держится слов, благодаря которым делается прозрачным смысл. И для исправления некоторых недостатков в латинских [переводах] нужно обратиться к грекам[63], среди которых — семьдесят толкователей[64]. Он отличается авторитетом относительно [переводов] Ветхого Завета. Все наиболее умудренные церкви считают, что семьдесят толкователей в такой степени выразили присутствие Святого Духа, что представляли единые уста множества людей. Если же они, как считается и как упоминают о том многие достойные доверия люди, во время перевода были заключены каждый в отдельную комнату, а в кодексе каждого из них не было обнаружено ничего, что не было бы обнаружено в словах и даже в порядке слов у других, то кто осмелится сравнить и даже предпочесть его авторитету нечто другое? Если они и сравнивали, то для того, чтобы создать единый для всех голос для общего словоупотребления и суждения; так, не следует и не приличествует какому-либо одному человеку, как бы опытен он ни был, покушаться на исправление единогласия столь древних и столь ученых [мужей]. Даже если бы в еврейских образцах нашлось что-либо иное, чем употребленное ими, то, по-моему, это должно было произойти вследствие божественного распоряжения, которое Он через них выразил: чтобы книги, которые иудейский народ не желал показывать другим народам или из религиозных соображений, или из ревности, заранее, при содействующей власти царя Птолемея сделались известными язычникам, поверившим в Господа. Итак, может статься, что те самые [толкователи] делали перевод, а Тот, Кто вел их и Кто сотворил одни уста у всех, Святой Дух, повелел каким-то образом сообразовывать [его с состоянием] язычников.

Но, как я сказал выше, для прояснения мысли часто не бесполезно сравнивать тех переводчиков, которые более цепко прилеплялись к словам. Латинские же кодексы Ветхого Завета, как я пытался сказать, должны исправляться, если это необходимо, с помощью авторитета греков и особенно тех, кто высказывался за то, чтобы они переводились едиными устами, как у Семидесяти. Если же пойдет спотыкание в латинских переводах книг Нового Завета, то несомненно нужно прибегать к греческим [кодексам], и главным образом к тем, которые получили одобрение более ученых и рачительных церквей.

Глава XVI. Пониманию переведенных знаков способствует знание как языка, так и вещей

23. Если же в переведенных знаках читателя заставит колебаться что-либо неизвестное, то это нужно исследовать с помощью знания отчасти языков, отчасти вещей. Ведь чему-то подобна и, несомненно, чем-то таинственным проникнута купальня Силоам, где Господь повелел умыть лицо тому, чьи глаза Он помазал «брением, из плюновения» сделанным (Ин. 9, 7), но это — лишь имя неизвестного языка, сколь ни велик его смысл (intellectus), если бы евангелист не объяснил его. Так и многие еврейские имена, которые не были интерпретированы авторами тех книг, несомненно, имеют немалую силу и способность к разрешению загадок Писания, если бы кто-нибудь мог изъяснить их; и некоторые опытные мужи, владеющие этим языком, которые истолковали все слова, выделив их по тождеству в Писании, оказали весьма солидную услугу потомству. И что такое Адам, что Ева, что Авраам, что Моисей, или названия мест: что такое Иерусалим, или Сион, или Иерихон, или Синай, или Ливан, или Иордан, или некоторые другие названия, существующие в том языке, но неизвестные нам. После того как они были открыты и объяснены, многие фигуральные выражения в Писании становятся ясными.

24. Незнание же вещей делает неясными и фигуральные выражения, так как мы не знаем природы ни живых существ, ни камней, ни трав или других вещей, которые часто упоминаются в Писании по сходству их с чем-либо другим. Ведь сколь много смысла открывается в том, почему Господь повелел нам быть «мудрыми как змеи» (Мф. 10, 16), поскольку о змее известно, что он, защищая голову, набрасывается на нападающих на него всем телом своим. Это значит: вместо нашей головы, потому что она — Христос, мы охотнее предоставляем преследователям свою плоть, дабы не губить в себе веры христианской, так как, прося пощады для тела, мы могли бы отречься от Бога! Или то, что он, как говорится, стесненный узостью пещеры и, сбросив старую кожу, получает новые силы, настолько согласуется с представлением о кознях змея и с совлечением самого ветхого человека, как говорит апостол, чтобы облечься в нового (Еф. 4, 22-24; Кол. 3, 9-10); и совлекшись через теснины, как учит сам Господь, «входите тесными вратами» (Мф. 7, 13)! Следовательно, как познание природы змея объясняет многие подобия, которые обычно даются в Писании об этой живности, так и неведение о некоторых животных, которые в нем упоминаются не реже (ради уподобления), часто мешает тому, кто стремится понимать (intellector). Так же нужно постигать природу камней, так же и трав, и чего-либо другого. В самом деле, и знание о карбункуле, светящего во тьме, разъясняет много неясного в книгах, в которых он упоминается ради [какого-либо] подобия; а незнание берилла и алмаза большей частью сковывает силы разумения. И легко понять, что вечный мир обозначается оливковой ветвью, принесенной голубицею в ковчег (Быт. 8,11), не по иной причине, как по той, что мы знаем: и оливки не скоро портятся при легком прикосновении, и само дерево постоянно покрыто листвой. Многие, не зная иссопа, покуда не ведают, какую силу он имеет для очищения легких или, как говорят, для проникновения корнями сквозь камни, поскольку это трава малая и низкая, совершенно не могут понять, почему сказано: «окропи меня иссопом, и буду чист» (Пс. 50, 9).

25. Незнание чисел позволяет не понимать многое, помещенное в Писании в переносном и даже мистическом смысле. Ибо природный ум (ingenium), как я уже о том сказал, не может не волноваться оттого, что он хотел бы [знать], почему Моисей, Илия и Сам Господь постились сорок дней (Исх. 24,18; Мф. 4,2). Фигурального узла этого действия нельзя развязать иначе, как через познание и обдумывание этого числа. Ибо четырежды десятеричным числом оно выражает как бы связанное во времени познание всех вещей; в самом деле, четверичным числом выражается течение времени суток и года; суточное состоит из утренних, полуденных, вечерних и ночных часов; а годовое из весенних, летних, осенних и зимних месяцев. Ради вечности, в которой мы желаем жить, мы должны воздерживаться от наслаждения временем, пока живем во времени, и поститься, хотя самим протеканием времени нам внушается учение о презрении к временному и жажде вечного. Далее, десятеричное число означает познание Творца и твари. В самом деле, троичность присуща Творцу, семеричное число указывает на тварь вследствие [присущности ей] жизни и тела. Ибо жизни свойственна троица, с помощью которой и нужно любить Бога: всем сердцем, всею душой, всем помышлением (mens). В теле же яснейшим образом явлена четверка — таково [число] элементов[65]. Итак, этим десятеричным [числом], поскольку оно проникает в нас во времени, то есть полагается четырежды, нам предвещают, что нужно сорок дней поститься, чтобы жить чисто и воздержанно, без пристрастия к временному[66]. Это — Закон, персонифицированный Моисеем, это — пророчество, персонифицированное Илией, это предвещает Сам Господь, который, словно бы засвидетельствованный Законом и пророчествами, явился между ними в сиянии на горе трем ученикам, увидевшим [Его] и восхитившимся. Затем так же можно спросить, как из числа сорок происходит [число] пятьдесят, которое непосредственно в нашей религии является священным из-за Пятидесятницы (Деян. 2), и каким образом оно, взятое трижды для [обозначения] трех времен (до Закона, под Законом и под Благодатью) или же для [обозначения] имени Отца, Сына, и Святого Духа, прильнув выше — к самой Троице, относится к таинству непорочнейшей Церкви и доходит до [числа] сто пятьдесят три — [числа] рыб, которые по воскресении Господа были пойманы сетью, брошенной по правую сторону (Ин. 21,6-11). Таким образом под многими другими различными формами чисел в Священном Писании располагаются некие тайны уподоблений, которые скрыты от читателей из-за незнания [значения] чисел.

26. Многое оно скрывает и держит в неведении относительно некоторых вещей, относящихся к музыке. В самом деле, кто-то довольно ловко обнаружил некие существенные свойства, составляющие отличие псалтыри от арфы. И о десятиструнной псалтыри вовсе не дерзко спрашивают ученые: имеет ли она какой-либо музыкальный закон, который бы понуждал к такому числу струн, или же, если такого закона нет, нужно воспринимать само число тем более священным? Или же благодаря десяти заповедям, данным в Законе, с этим числом, если оно исследуется, нужно соотносить только Творца и тварь? Или на основании вышеизложенного [такое значение] имеет само [число] десять? И так же число [лет] строительства храма[67], которое упоминается в Евангелии — сорок шесть (Ин. 2, 20), не знаю почему, но звучит музыкально. И поскольку оно относится к устройству тела Господня, из-за которого и упомянуто в Евангелии о храме, то оно побуждает некоторых еретиков признать, что Сын Божий воспринял не ложное, но истинно человеческое тело. И, разумеется, мы обнаруживаем, что число и музыка во многих местах Священного Писания используется почтительно.

Глава XVII. Происхождение предания о девяти музах

27. Не нужно слушать вздорные россказни языческих суеверий, в которых выдумано, что девять муз — это дочери Юпитера и Мемории[68]. Их уже изобличил Варрон[69], — не знаю, может ли кто у них быть ученее или пытливее его в таких вещах. Ибо он говорит, что один город (не знаю какой, ибо я вспоминаю не об имени) нанял трех художников сделать по три изображения (simulacrum) муз для посвящения в храме Аполлона, а чтобы каждый из художников изваял нечто прекраснейшее, обязался приобрести избранное им с величайшей готовностью. Итак, случилось, что те художники создали свои произведения одинаково прекрасными и городу понравились все девять, и все были куплены, чтобы быть освященными в храме Аполлона. Впоследствии поэт Гесиод дал им имена. Следовательно, не Юпитер родил девять муз, а три мастера, каждый по три, создали их. Тот город оценил троих не потому, что видел музы во сне или что они кому-то привиделись столь многочисленными, но потому, что легко было заметить: всякий звук (а это и есть материя песен) тройственен по природе. В самом деле, он издается или голосом, как это свойственно тем, кто поет горлом, без музыкального инструмента, или посредством дуновения, как при игре на трубах и флейтах, или с помощью удара, как при игре на кифарах, тимпанах и на каких-либо других [инструментах], которые от удара звонко звучат.

Глава XVIII. Нельзя отталкивать профанов, если они нечто благовествовали

28. Но произошло ли то, о чем рассказал Варрон, или это было не так, однако из-за суеверия темных людей мы не должны бежать музыки, если можем усвоить из нее нечто полезное для понимания Священного Писания, и не должны обращаться к их театральной болтовне, если будем обсуждать нечто относительно кифар и музыкальных инструментов, потому что это имеет отношение к духовному восприятию. И, конечно, мы не должны были бы учиться азбуке, потому что говорят, что ее изобретателем был Меркурий, а поскольку справедливости и добродетели они посвятили храмы и пожелали чтить в камнях то, что нужно нести в сердце, то из-за этого нам нужно было бы бежать и справедливости, и добродетели. Напротив, тот добрый и истинный христианин, кто понимает, что где бы ни находилась истина, исповедуя и зная которую по Священному Писанию, он отвергает суеверные вымыслы, она есть достояние его Господа, и пусть он печалится и заботится о тех людях, которые скорбят, и должен оплакивать и опасаться только тех людей, которые, «познавши Бога, не прославили Его как Бога и[ли] не возблагодарили, но осуетились в умствованиях своих, и омрачилось несмысленное их сердце: называя себя мудрыми обезумели и славу нетленного Бога изменили в образ, подобный тленному человеку, и птицам, и четвероногим, и пресмыкающимся» (Рим. 1, 21-23).

Глава XIX. Два рода учений, приобретенных у язычников

29. Но чтобы мы могли лучше истолковать весь этот фрагмент (а он в самом деле весьма необходим), существует два рода учений, которые у язычников используются моралью. Один род — это то, что установили люди, второй — те учения, которые соблюдали уже сформулированное или введенное свыше. То, что существует по установлению людей, отчасти основано на суеверии, отчасти нет.

Глава XX. Знания, установленные людьми, и полные суеверия. Изящное высказывание Катона

30. Суеверное — это то, что установлено людьми относительно создания и почитания идолов, почитания твари или части ее как Бога, это угождение и установление сношений с демонами ради испрашивания советов и заключения неких договоров о знамениях. Это усердно исполняется магическими искусствами, о которых поэты скорее упоминают, нежели [что-либо о них] утверждают. Того же рода книги гаруспиков и авгуров[70] — с суетностью, но как бы более вольной. К этому роду относятся все перевязки и лекарства, осуждаемые медициной и состоящие в заговариваниях, или каких-либо знаках, кои называются клеймами, или в каких-то подвесках, подвязках или завязках, [применяемых] не для исправления [органов] тела, а для неких тайных или явных знамений. Это называют менее строгим именем физики, чтобы показать, что лечат не из суеверия, но по естеству. Или ты [надеваешь], например, серьги на верхней части каждого уха, или на пальцах [носишь] кольца из страусиных костей, или держишь во время икоты правою рукою большой палец левой руки и пр.

31. К ним присоединятся масса пустейших замечаний: пульсирует ли какой-нибудь орган, окажется ли меж гуляющими вместе с друзьями, камень, собака или дитя. И то, что они попирают камень, как бы [в знак] разрыва дружбы, менее тягостно, чем то, что они бьют кулаками невинное дитя. Но иногда это приводит к побоищу, потому что за детей мстят собаки; в самом деле, многие настолько суеверны, что собаку осмеливаются убить, [правда] не безнаказанно, ибо она подчас отправляет своего преследователя к истинному медику. К тому же относится и следующее: бить о порог, если проходишь мимо своего дома; опять ложиться в постель, если, обуваясь, начнешь чихать; возвращаться в дом, если, выходя, спотыкаешься; если одежда изгрызена мышами; трепетать от представления будущего несчастья более, чем огорчаться из-за убытка в настоящем. Об этом остроумно сказано у Катона[71], который, когда кто-то сказал, что его сапоги изглоданы мышами, просил его совета, ответил, что это — не диво, но истинным дивом было бы, если бы мышей изглодали сапоги.

<...>

Глава XXII. Почему нужно пренебрегать знанием гороскопов

<...>

36. Христианину, следовательно, всем сердцем нужно презирать и бежать всех такого рода искусств, возникших из пустого или вредного суеверия, из пагубной связи людей и демонов, установившей как бы пакт некоего ненадежного и коварного содружества. «Не потому, — говорит апостол, — что идол есть что-нибудь, но потому, что приносящие ему жертву, приносят бесам, а не Богу: а я не хочу, чтобы вы были в сообщении с бесами»[72] (1 Кор. 10, 19-20). То, что сказал апостол об идолах и о жертвоприношениях, совершаемых в их честь, то нужно воспринимать [как сказанное] и обо всех воображаемых знамениях, которые ведут к идолопоклонству, к почитанию как Бога твари или частей ее или служат лекарством и каким-либо наставлением, которые свыше и как бы официально не установлены из любви к Богу и ближнему, но разбивают слабые сердца из-за [чьих-то] личных склонностей к преходящим благам. Во всех этих учениях нужно бояться и избегать связи с демонами, которые со своим предводителем — дьяволом заботятся только о том, чтобы преградить и не допустить нашего обращения. Многие написали о человеческих прозираниях многое, словно бы выведенное согласно правилам, — как о звездах, которые [на деле] сотворил и устроил Бог, так и о некоторых вещах, которые порождаются и [также] каким-то образом существуют во исполнение божественного провидения, у людей составились ложные человеческие домыслы о том, как будто [где-то] случилось что-то необыкновенное, как если бы мул родил[73] или что-то поразило молнией.

Глава XXIV. При суевериях общение и союз с демонами в порядке вещей

37. Все это имеет значение постольку, поскольку союз с демонами образовался из душевного предубеждения, как бы на основании некоего общего языка. Однако все подобное исполнено вредного любопытства, мучительных забот, гибельного рабства. Ибо это имело вес не оттого, что было признано, но распространялось с признанием и значением именно для того, чтобы оно имело вес. И потому это по-разному обнаруживается у разных [людей] — сообразно помыслам и предубеждениям каждого. Ведь те духи[74], которые жаждут обмана, обеспечивают ему как раз то, чем, как они ведают, он опутан благодаря своим домыслам и соглашательствам. Ибо, к слову сказать, крестообразная форма буквы X, например, у греков значит одно, а у латинян — другое не по природе, но для выражения значения по предписанию и уговору, и потому тот, кто знал оба языка, если бы хотел что-нибудь обозначить, написав греку, употребляет эту букву не в том значении, в каком употребляет ее, когда пишет латинянину[75]. И «бета» при одном и том же звучании у греков — название буквы, а у латинян — огородной зелени; и когда я произношу двусложное Lege, то грек понимает одно[76], а латинянин иное[77]. Следовательно, все эти значения, к примеру, вследствие согласия на него, [принятого] при общении, волнует души, а так как соглашения разные, то они и волнуют разно; и не потому люди согласились на эти [значения], что они содействовали обозначению, но потому они содействуют, что люди согласились на них. Так же и знаки, с помощью которых устанавливается опасная связь с демонами, имеют вес в зависимости от благочестия каждого [человека]. Это яснейшим образом обнаруживается в ритуалах авгуров, которые до ли наблюдения, после ли него уже знают на память знамения. И речь идет о том, чтобы и не видеть полета птиц, и не слышать их гомона, а потому эти знаки суть ничто иное, как только то, что принимается [заранее] с согласия наблюдателя.

Глава XXV. Среди человеческих созданий, не основанных на суеверии, что-то избыточно, а что-то благоприятно и необходимо

38. После [рассмотрения] того, что нужно отсечь и даже искоренить из христианской души, должны быть рассмотрены человеческие создания (institutio), не основанные на суеверии, т. е. созданные в союзе с людьми, а не с демонами. В самом деле, все, что имеет вес среди людей, что им нравилось и может цениться, есть установления (institutio) человеков; часть их избыточна и основана на жажде наслаждений, часть благоприятна и основана на необходимости. Ибо если бы те знаки, которые жестами выражают гистрионы, имели вес у людей по природе, а не по установлению и соглашению, то в прежние времена глашатай не мог бы объявить карфагенянам, что именно хотел жестами выразить танцовщик в пантомиме. Об этом все еще помнили старики, рассказ которых об этом мы обычно и слушаем. Что поэтому надо думать, если и теперь неопытный в таком вздоре придет в театр, он будет совершенно напрасно стремиться [понять] те движения, и если кто-то другой не расскажет ему, что означают те движения. Однако все желают некоторого подобия при обозначении, чтобы сами знаки, насколько возможно, были схожи с вещами, которые ими обозначаются. Но поскольку нечто может уподобиться чему-то другому многими способами, то такие знаки остаются устойчивыми у людей, только при достижении согласия.

39. Что касается произведений живописи, ваяния и других подобных искусств, главным образом опирающихся на опытность художников, то никто не ошибется, если увидит [с чем-то] схожее, потому что он знает, каким вещам они подобны. И весь этот род [произведений] нужно считать среди избыточных человеческих созданий, если только что-то из этого не представляет особого интереса по сути, по некоей причине, месту, времени и по чьей воле (auctoritas) он создан. Наконец, к числу человеческих произведений (institutio) относится множество лживых россказней и подделок, и этими выдумками наслаждаются люди. И нет у людей ничего более подходящего, чем они владеют и что ими более ценится, чем то, что лживо и поддельно. Удобное же и необходимое людям, созданное людьми, — это разнообразные отличия в одежде и в уходе за телом для распознавания пола и звания, и бесчисленные виды обозначений, без которых человеческое общество или вовсе быть не может, или было бы не совершенным: каким весом и мерой выражает свою собственность, какой чеканкой монет и по какой цене, какому обществу и народу оно принадлежит и прочее того же рода, так что если бы это не относилось к человеческим созданиям, то и разным оно не было бы у различных народов, да и в каждом отдельном народе не менялось бы по решению его правителей.

40. Но всей этой области человеческих созданий, которые способствуют необходимой жизненной пользе, никоим образом не нужно бежать христианину, более того, это, насколько возможно, надо обдумывать и хранить в памяти.

Глава XXVI. Каких человеческих установлений нужно избегать, а какими овладевать

Ибо некоторые человеческие установления воспроизведены и как бы уподоблены природным. Из них нужно полностью отклонить и пренебречь теми, которые, как сказано, касаются демонов; те же, которые устанавливаются между людьми, нужно использовать постольку, поскольку они не способствуют роскоши и изобилию, и, прежде всего, — начертания письмен, без чего мы не можем читать, различные языки, поскольку [познание их] необходимо, что мы обсуждали выше. К тому же роду принадлежат и знаки, которые используются теми, кто учился и называется собственно нотариями[78]. Это полезно, не учиться этому непозволительно, это не ведет к суеверию, не обессиливает роскошью, если занимает настолько, что не препятствует высшим целям (res), достижению которых должно служить.

Глава XXVII. Какие виды знаний, установленные не людьми, способствуют пониманию Писания

41. Теперь же нужно обсудить то, что люди, занимаясь исследованиями, обнаружили не из установления, но или по ходу времени, или по установлению свыше, и где бы о том ни узнавалось, это нельзя считать человеческими установлениями (institutio). Одни из них относятся к телесным ощущениям, другие — к духовному смыслу (ratio animi). Но тому, что относится к плотскому чувству, мы или доверяем как повествованию, или воспринимаем это как нечто наглядное, или истолковываем как проверенное на опыте.

Глава XXVIII. Насколько помогает история?

42. Следовательно, что бы ни указывало на порядок проходящих времен (а это называется историей), все это весьма пригодно нам для понимания Священных книг[79], хотя безотносительно к церкви ее можно изучать для детского образования. Ибо часто мы многое отыскиваем и по Олимпиадам, и по именам консулов; и неведение, во время какого консульского правления родился Господь и при ком Он пострадал, побудило некоторых так ошибиться, что они полагали, будто Господь пострадал на сорок шестом году своей жизни, так как через столько лет был построен, как говорили иудеи, храм, в котором хранился образ тела Господа. Мы же держимся евангельского авторитетного мнения, что Он около тридцати лет был крещен (Лк. 3, 23)[80], но как долго после этого Он пребывал в этой жизни, можно узнать из самого текста (textus) о Его деяниях[81]. Однако, чтобы не возникло никакого тумана сомнения, более ясно и определенно это может быть исчислено из истории язычников при сравнении ее с Евангелием. Ведь тогда окажется, что не напрасно было упомянуто о сорокашестилетнем строительстве храма, потому что такое число нельзя было соотнести с возрастом Господа; оно относится к более сокровенному устроению человеческого тела, которое ради нас не погнушался принять на себя единственный Сын Бога, Которым все создано.

43. Какой же вопрос о пользе истории разрешил наш Амвросий[82] (поскольку я опускаю греков) для читателей и любителей Платона, для клеветников, которые утверждали, будто все учение (sententiae) Господа нашего Иисуса Христа, которое признается ими достойным удивления и прославления, он заимствовал из книг Платона, ибо нельзя отрицать, что Платон жил задолго до пришествия Господа в качестве человека! Разве упомянутый епископ, обозрев историю язычников и отыскав, что Платон был в Египете во времена Иеремии, когда этот пророк тоже там был, не обнаружил, что, вероятнее всего, скорее Платон заразился нашим Писанием от Иеремии, так что он мог учить или писать то, чем по праву восхищался[83]? Ибо до Писания у еврейского народа, в котором искрился культ единого Бога и из которого пришел во плоти Господь наш, не было и самого Пифагора, у последователей которого Платон, как признают те [его почитатели], учился теологии. Таким образом, по обозрении времен, гораздо более правдоподобным оказывается то, что скорее они заимствовали из нашего Писания все то, что они называли благим и истинным, чем то, что Господь наш Иисус Христос [заимствовал] у Платона, чему верить — чистое сумасшествие.

44. Хотя в историческом повествовании говорится о прошлых человеческих установлениях[84], саму историю не нужно считать в числе человеческих установлений, так как то, что [в этих повествованиях] передано и не может стать несвершенным, то должно находиться в том порядке времен, Создателем и Правителем которых является Бог. Ведь одно дело — повествовать о содеянном, а другое — учить тому, что нужно делать. История повествует о содеянном верно и ради пользы; книги же гаруспиков и тому подобные писания нацелены учить, что нужно делать или наблюдать, с дерзостью надзирателя, а не с уверенностью свидетеля.

Глава XXIX. Насколько познание животного и растительного мира и т. д. и особенно звезд ведет к пониманию Писания

45. Есть повествование, подобное показу (demonstratio), в котором несведущим открывается не прошлое, но настоящее. К такому роду относятся повествования о местоположении и природе животных, деревьев, трав, камней или же записи о других телах. О таком роде [вещей] мы рассуждали выше и учили, что знание о нем способствует разгадке загадок Писания не для того, чтобы их употреблять вместо каких-либо знаков, словно бы в качестве лекарства или средства от какого-либо суеверия; ибо и этот род мы уже выделили, отличив от того — дозволенного и правомочного. Ибо одно дело сказать: у тебя не будет болеть живот, если ты будешь пить [настой] из обмолоченной пшеницы, и другое — сказать: у тебя не будет болеть живот, если ты повесишь эту траву на шею. Ведь в первом случае рекомендуется полезная для здоровья смесь, а в последнем осуждается ее суеверное обозначение. Но там, где нет ни чар, ни заклинания, ни особых примет, возникает большое сомнение, а может ли вещь, которая привязывается или каким-то образом прикладывается к исцеляемому телу, содействовать здоровью силой природы, чтобы ее можно было свободно прикладывать, или она является неким значимым ручательством, так что христианину следует остерегаться ее тем более, чем более она будет казаться полезной. Но тут и скрыто, по какой причине, важно то, что содействует здоровью, в каком духе и кто пользуется этим в медицине или земледелии, — для исцеления ли тела либо, по крайней мере, для поддерживания его.

46. Есть не повествование о звездах, которые нужно знать, но их описание (demonstratio); о немногих из них упоминает Писание. Как, например, многим известно движение Луны, которое ежегодно используют по установленному обычаю для возвеличивания страстей Господних, так весьма немногим безошибочно известно время восхода, заката небесных светил или что-либо другое. Само по себе это знание, хотя и не связано с суеверием, однако не слишком, а, пожалуй, и ничем не помогает толкованию Священного Писания, и при бесплодном усилии скорее даже мешает; и поскольку тупые прорицания заклинателей ведут к опаснейшему заблуждению, гораздо полезнее и достойнее им пренебречь. Помимо описания нынешних [положений] это знание включает также нечто подобное повествованию [положений] прошедших; поэтому исходя из настоящего положения и движения звезд можно, правильно идя по их следам, вернуться назад. Оно также содержит правильные, основанные не на суевериях и злом роке, а на точных расчетах предсказания будущего не для того, чтобы мы попытались извлечь из них что-то [существенное] ради наших дел и приключений (таковы бредни прорицателей судьбы), но ради самих звезд. Ведь как тот, кто умеет делать расчеты [движения] Луны, если знает, какой сегодня месяц, может сказать, какой был за несколько лет перед этим и каким будет несколько лет спустя, так и звездочеты имели обыкновение отвечать со знанием дела по поводу каждой из звезд. Я сказал все, что мне показалось [нужным сказать] относительно такого знания, насколько это относится к его использованию.

Глава XXX. Почему механические искусства способствуют тому же самому?

47. И опыт прочих искусств, с помощью которых производится или то, что надолго остается по окончании труда мастера, например, дом, скамья, какой-либо сосуд и прочее тому подобное, или то, что представляет работнику некое [орудие] для служения Богу. Например медицина, земледелие, управление; или такое, что представляет некое действие, например, танцы, бег и борьба, — так вот опыт всех этих искусств позволяет толковать будущее на основании прошлого. Ведь ни один мастер не начинает своих действий, если не связывает память о прошлом с предвидением будущего.. Их изучение нужно тонко и быстро использовать в самой человеческой жизни не для занятий ими, если только рвение не востребует этого, о чем сейчас мы не ведем речи, но для рассуждения, чтобы мы не вовсе не знали, с чем именно можно приступить к Писанию, так как оно вводит некие фигуральные выражения, связанные с этими искусствами.

Глава XXXI. Чему способствует диалектика? Софизмы

48. [Теперь] остается [сказать] о том, что касается не телесного чувства, но духовного смысла, где царит дисциплина обсуждения (disputatio) и счисления. Но искусство рассуждения весьма способствует проникновению и разрешению всякого рода вопросов, которые есть в Писании, только там нужно остерегаться желания спорить и ребяческой похвальбы поймать на крючок противника. Ведь |есть много ложных умозаключений, которые называются софизмами, и они иногда столь правдоподобны, что обманывают не только вялых, а умных, но не слишком внимательных людей. Кто-то даже тому, с кем разговаривал, выставил такую посылку: «Что есть я, ты не есть». И хотя это было истинно отчасти, тот согласился, пожалуй, потому, что [сказавший это] был хитер, а он прост. Тогда тот добавил: «Но я — человек». Когда это было принято собеседником, тот заключил: «Следовательно, ты не человек»[85]. Такой род софистических заключений осуждается, насколько я могу судить, Писанием в том фрагменте, где сказано: «говорящий мудрено ненавидим» (Сир. 37, 25). Впрочем, софистической называется также речь не лукавая, по, однако, более пространная, чем подобает для убедительности, и стремящаяся к словесным украшениям.

49. Есть также истинные связи умозаключения, имеющие ложные посылки, которые вытекают из ошибки того, с кем ведется речь, которые, однако, вносятся добрым и ученым человеком, чтобы, устыдившись их, тот, чьему ошибочному положению следуют [другие], оставил это заблуждение. А если он захочет в нем утвердиться, то его необходимо принуждают придерживаться того, что он сам же и осуждает. Ведь апостол не истину выводил в заключении, когда говорил так: «И Христос не воскрес», и эдак: «и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша» (1 Кор. 15, 14); и далее другое, что совершенно ложно, поскольку и Христос воскрес, и не тщетны были ни проповедь тех, кто это возвещал, ни вера тех, кто этому верил, но эти посылки истиннейше связывались той ложной [мыслью], в которой было утверждение, будто нет воскресения из мертвых. После отрицания тех ложных [посылок], по которым истинными были бы [слова] «если нет воскресения мертвых» (1 Кор. 15, 13[86]), следует вывод: будет воскресение из мертвых. Так как есть, значит, правильные связи не только истинных, но и ложных посылок, то легко научить правильности связей в тех школах, которые существуют помимо церкви[87] Истинность же посылок нужно выведывать в священных церковных книгах.

Глава XXXII. Истинность связей не устанавливается, но только наблюдается людьми

50. Однако сама истинность связей установлена не людьми, но прослежена ими и воспринята, чтобы они могли ей учиться и учить, ибо она принадлежит вечному основанию вещей и установлена свыше. Ведь, к примеру, тот, кто повествует о порядке времен, не сам его образует, и тот, кто обнаруживает местоположение [земель], сущность животных, деревьев или камней, не обнаруживает ничего, установленного людьми, и тот, кто описывает светила и их движение, описывает нечто, не им и не другими людьми установленное. Утверждающий: если ложно последующее, то необходимо ложно и предыдущее, — говорит истинную правду, но не от него зависит то, что существует таким образом, он только демонстрирует, что это существует таким образом. Из этого правила следует то, что мы вспоминали из апостола Павла. Ведь предшествующей [посылкой] было: «нет воскресения мертвых». Это говорили те, чью ошибку хотел опровергнуть апостол. Более того, из этой, предшествующей посылки, когда они говорили, что «нет воскресения мертвых», необходимо следует: «то и Христос не воскрес». Но такое следствие ложно, ибо Христос воскрес; следовательно, ложно и то, что предшествует, а предшествует, что «нет воскресения мертвых». Итак, воскресение мертвых есть! Все это можно сказать кратко таким образом: если нет воскресения мертвых, то и Христос не воскрес; но Христос воскрес; следовательно, есть воскресение мертвых. Люди, значит, не установили, но обнаружили то, что вследствие отвержения последующего необходимо отвергается и предыдущее, и это правило относится к истинности связей, но не к истинности посылок.

Глава XXXIII. Из ложных посылок можно вывести истинные заключения

51. Но в этом месте он вел речь о воскресении, здесь и правило связи, а в заключении и само положение — истинны. Но на основании ложных посылок истинность связи происходит таким образом. Предположим, мы заставим кого-либо признать: если животное есть улитка, то оно имеет голос. Поскольку при отвержении последующего отвергается предыдущее, то, доказав при таком допущении, что у улитки нет голоса, можно сделать вывод, что животное не есть улитка. Эта посылка ложна, но заключение, происшедшее из ложного допущения, — истинно. Таким образом истинность посылки имеет значение сама по себе, но истинность связи зависит от предположения или допущения того, с кем ведется речь. Таким образом, как мы выше сказали, то, что ложно, подводится под правильное заключение, чтобы с его помощью мы возжелали исправить чье-то заблуждение, дабы он раскаялся в том, что допускал предшествующие [посылки], следствия которых, как он видит, нужно отвергнуть с презрением.

Отсюда уже легко понять, что, как на основании ложных посылок можно вывести истинные заключения, так на основании истинных — ложные. Пусть некто предположил: если тот справедлив, то он добр, — и согласился с этим; а затем добавил: но он несправедлив. При согласии с этим выводит заключение: следовательно, он не добр. Здесь, однако, даже если все истинно, неправилен принцип связи. Ведь если при отвержении последующего необходимо отвергается предыдущее, то при отвержении предыдущего последующее отвергается не столь необходимо. Например, когда мы скажем: если он оратор, то он — человек, — это истинно. Однако, если прибавить на основании этой посылки: но он не оратор, то в заключении, когда ты его выведешь, не должно быть: следовательно, он не человек.

Глава XXXIV. Одно дело — знать законы вывода, другое — истинность посылок

52. Поэтому одно дело — знать правила связи, другое — истинность посылок. Первые учат, чту есть следствие, что не есть следствие, что противоречие. Следствие таково: «если он оратор, то он человек»; непоследовательность: «если он человек, то он оратор»; противоречие: «если он человек, то он существо четвероногое». Судить здесь, следовательно, надо исходя из самой связи. Что же до истинности посылок, то нужно рассматривать посылки сами по себе, а не их связь. Но если посылки верны и не подлежат сомнению, то необходимо становятся такими же несомненными и сомнительные, если они правильно соединяются. И некоторые, научившись истинности, превозносят себя так, как будто это сама истинность посылок; и наоборот, некоторые, придерживаясь во многом истинной посылки, очень презирают себя, потому что не знают законов вывода. Хотя лучше быть тем, кто знает, что есть воскресение мертвых, нежели тем, кто знает такое следствие: «если нет воскресения мертвых, то и Христос не воскрес».

Глава XXXV. Знание определения и деления не ложно, даже если применяется лицемерами. Что такое ложь

53. То же и наука определения (definiendi), деления (dividendi) и членения (partiendi): хотя ее часто используют для ложных дел, сама по себе она не является ложной и не установлена людьми, но постигнута при рассуждении о вещах. Ведь из-за того, что ее имеют обыкновение использовать поэты в своих небылицах, истинные или лжефилософы со своими ошибочными взглядами, даже еретики, то есть лжехристиане, не является ложью то, что в определении, делении или членении не нужно выражать ничего из того, что не относится к самой вещи или опускать относящееся. И это истинно, хотя то, что определяется или разделяется, может быть не истинным. Ведь это сама ложь определяется, когда мы говорим: ложь есть обозначение вещи, довлеющей себе не таким образом, как она обозначается. Иначе говоря: это определение истинно, хотя не может быть истиною ложь. Мы можем даже и произвести деление, утверждая, что есть два рода лжи. Один из них: то, что вовсе не может быть. Другой: то, чего нет, но что может быть. Ведь тот, кто говорит, что семь и три составляют одиннадцать, говорит то, чего совершенно не может быть; а кто говорит, что в календы, например — январские, шел дождь, хотя его не было, говорит, однако, то, что могло произойти. Следовательно, определение и деление ложного могут быть истинными, хотя само ложное никак не истинно.

Глава XXXVI. Правила элоквенции истинны, даже если иногда с их помощью можно убеждать во лжи

54. Для более плодотворного обсуждения существуют некие правила, которые называются также элоквенцией[88] и которые тем не менее истинны, хотя с их помощью можно убеждать во лжи. Но так как они могут быть и истинными, то это не предосудительное умение, но порочно злоупотребление им. Ведь не людьми установлено то, чтобы слушателя умиляло выражение любви; или чтобы краткий и ясный рассказ легко внушил бы свой замысел; чтобы вариации его неприхотливо, но цепко удерживали бы напряженное внимание. И прочие такого же рода правила, которые ради истинных или ложных дел, но истинны [сами по себе], поскольку заставляют либо что-то знать, либо во что-то верить. Или же они подстрекают умы к достижению или бегству от чего-то. И обнаружены они скорее потому, что таким образом они довлели сами по себе, а не потому, что таким образом они должны были быть установленными.

Глава XXXVII. Какова польза от риторики и диалектики

55. Но это искусство, если его изучать, нам нужно применять скорее для того, чтобы высказывать то, что уже понято, чем для того, чтобы еще только понимать. Правила же заключений, определений и разделений во многом ободряют понимающего. Пусть только не случится ошибки, из-за которой может показаться, что люди сами собой узнали истину блаженной жизни, тогда как они узнали лишь это искусство. Впрочем, часто случается, что люди легче понимают те вещи, ради достижения которых оно изучается, чем запутанное и замысловатое обучение таковым правилам. Так, если бы кто, желая преподать правила ходьбы, внушал, что нельзя поднять вторую ногу прежде, нежели поставишь первую, далее подробно описывал бы, как должно двигать суставами и коленями, то он ведь говорил бы правду: ходить иначе нельзя. Но люди ходят, проделывая это легче, чем замечают это, когда делают, чем понимают, когда слушают. Те же, кто не может ходить, гораздо меньше заботятся о том, что они не могут проверить это на опыте. Таким образом хваткий ум часто видит непродуманность заключения скорее, чем схватывает правила его вывода; медлительный же не видит первого, но гораздо меньше наставлен в правилах. Во всех этих [правилах] сами представления об истине часто более восхищают, нежели способствуют нашему исследованию и суждению о них. Разве что умы они делают более опытными, хотя и не делают их злонамеренными и надменными, т. е. чтобы те, кто научился этим правилам, не стали бы обманывать правдоподобной речью и безрассудными вопросами или не думали, будто они поняли нечто важное, чем могут кичиться перед добрыми и невинными [людьми].

Глава XXXVIII. Знание чисел происходит не по человеческому установлению, но обнаружено людьми в природе вещей

56. Любому с давних пор известно, что наука о числе создана не людьми, но скорее изыскана и обнаружена ими. Ибо в ней никто не может (подобно тому, как это сделал Вергилий, возжелавший, чтобы первый слог [в слове] «Италия», который древние произносили кратко, стал долгим[89]) произвольно назначить [что-либо], например, что девять не трижды три, или что из него нельзя вывести квадратного корня, или оно не втрое больше числа три, в полтора раза больше шести, а так как интеллигибельные числа[90] не имеют половины, оно могло быть ровно вдвое больше любого [числа]. Следовательно, числа либо рассматриваются сами по себе, либо применяются но отношению к законам фигур, звуков и других движений, их принципы неизменны и никоим образом не установлены людьми, но дознаны благодаря проницательности даровитых людей.

57. Кто, однако, полюбил все это так, что пожелает скорее похваляться перед несведущими, чем разузнать, отчего истинно то, что он только глубоко прочувствовал, что это истинно, и откуда то, что не только истинно, но и неизменно, что он понял, что это неизменно; а когда таким образом, переходя от вида телесных образов к человеческой душе (mens), он обнаружит и ее изменчивость, потому что она то образованна, то не образованна, однако поставлена между неизменной — выше ее — истиной и изменчивым — ниже ее — всем прочим, кто познал бы, от Кого все это, обратив все во славу единого Бога и на любовь к Нему, тот может считаться ученым, но никоим образом не мудрым.

Глава XXXIX. С помощью каких из вышеназванных дисциплин или с каким намерением нужно создавать произведения

58. Вот почему, как мне кажется, юношей, страстно стремящихся к знаниям, талантливых, боящихся Бога и взыскующих блаженной жизни, целесообразно заблаговременно наставить, чтобы они не увлекались, помимо [учения] Христовой церкви, никакими иными учениями, как если бы они побуждали безопасно направляться к желаемой блаженной жизни, но обсудить их трезво и тщательно. И если они обнаружат их среди человеческих изобретений, варьирующихся из-за разных намерений изобретателей и неведомых из-за подозрений этих изобретателей в заблуждении, особенно если у них есть обдуманная связь с бесами с помощью каких-то словно бы условий и договоров относительно неких обозначений, то их должно внутренне отвергнуть и презреть. Нужно отклонить желание заниматься и теми человеческими установлениями, которые преизбыточны и рассчитаны на роскошь. Те же уставы человеческие, которые содействуют жизнеспособности общества, они не должны оставлять без внимания из-за их жизненной необходимости. Что же до прочих учений, которые обнаруживаются у язычников, то они, по-моему, совершенно бесполезны, кроме истории событий (res) прошедшего или настоящего времени, относящихся к телесным чувствам, в которые включаются опыты, произведенные полезными для тела искусствами, и толкования, и кроме способа рассуждения и счисления. Во всем этом и главным образом в том, что относится к телесным ощущениям (они разворачиваются во времени и содержатся в пространстве), нужно придерживаться [правила, которое гласит]: Ничего лишнего![91]

59. Некоторые уже дали толкование всем по отдельности еврейским, сирийским и египетским словам и именам или же тем [выражениям], которые можно обнаружить в Священном Писании на другом языке и которые в нем оставлены без толкования. Поэтому Евсевий написал историю времени[92], связанную с вопросами к Божественным книгам, в которых была его потребность. Следовательно, они сделали все это для того, чтобы у христианина не было необходимости трудиться над многим ради малого. Так, я вижу, что можно сделать, если бы кто-то из тех, кто в состоянии, посвятил бы поистине щедрый труд братской пользе, чтобы, по родам распределив какие бы то земные места, или каких бы то ни было животных, травы, а также деревья, камни или неизвестные металлы и те виды, о которых упоминает Писание, только письменно изложил бы это распределенное. То же можно сделать и с числами, о которых упоминает Писание, чтобы только записать выявленное значение (ratio) этих чисел. Кое-что из этого или даже все уже сделано, так как мы обнаруживаем, что мы не ценили многого из того, что было тщательно отделано и записано добрыми образованными христианами. Либо из-за толпы равнодушных [людей], либо из-за сокрытия их завистниками, но они неизвестны. Не знаю, можно ли сделать это же относительно способа обсуждения, — мне кажется, что нельзя, ибо он тесно, как нервами, связан со всем текстом Писания, и потому он гораздо более помогает читателям в разрешении и объяснении двусмысленных знаков (о чем мы еще будем говорить), чем в познании знаков неизвестных (о чем теперь ведем речь).

Глава XL. Если у язычников что-то сказано правильно, это надо обратить в нашу пользу

60. Если так называемые философы, особенно платоники, как-нибудь случайно сказали что-либо истинное и подобающее нашей вере, то этого не только не нужно бояться, но это должно быть истребовано от них как от незаконных владетелей в нашу пользу. Ибо, как египтяне имели не только идолов и тяжкие поборы, которые ненавидел и от которых бежал израильский народ, но и серебряные и золотые сосуды и украшения, одежду, которую израильтяне, выходя из Египта, тайком истребовали себе как бы для лучшего употребления не собственной властью, но по велению Бога, тогда как и сами египтяне, не ведая этого, одолжили то, чем они пользовались не во благо (Исх. 3, 22; 12, 35-36). Так и все учения язычников заключают в себе не одни только пустые и суеверные вымыслы и тяжкое бремя бесполезного труда, чем должен гнушаться и чего должен избегать каждый из нас, отвергая под водительством Христа общество язычников. Но свободные искусства (disciplina)[93], более подходят для нужд истины; в них содержатся также и некоторые моральные, весьма полезные заповеди, и обнаруживаются некие истины, относящиеся к почитанию единого Бога. Это у них как бы золото и серебро, которые они не сами создали, но извлекли как бы из рудников Божественного провидения, которые распространяются повсюду, и которыми они пользуются превратно и неправедно из-за попущения бесам, тогда как [христианин] духом отделился от негодного сообщества их и должен обобрать их[94] для правильного использования в проповеди Евангелия. Христианину позволительно принимать, обращая в свою пользу, одежду этих [язычников], то есть то, что создано человеком, но, однако, способствующее человеческому общежитию, чего мы не можем лишиться в этой жизни.

61. Ведь разве что иное делали многие наши добрые верующие? Разве не восторгаемся, что Киприан, сладчайший учитель и блаженнейший мученик, вышел из Египта, нагруженный большим количеством золота, серебра и одежды? А сколько [вынес] Лактанций, Викторин, Оптат, Иларий[95] — как тут умолчать о живых? Сколько бесчисленный [сонм] греков, [отцов Церкви]? Первым же это сделал вернейший слуга Божий Моисей, о котором написано, что он «был научен всей мудрости египетской» (Деян. 8, 22). Обычай язычников, покоящийся на суевериях, никогда, особенно в те времена, когда христиан преследовало потрясение, возникшее от рабских уз Христа, никогда не мог бы приспособить те науки, которые он считал полезными, если бы подозревал, что таковые науки обратятся в обычай почитания единого Бога, а с его помощью уничтожится призрачный культ идолов. Но те дали и серебро, и золото, и одежду свою исходящему из Египта народу Божию, не ведая, каким образом то, что они давали, превратится в будущем в послушание Христу. Ведь этот факт из Исхода (Исх. 3, 22; 12, 35-36), без сомнения, фигурален, так что это он заранее предзнаменовал, поэтому я сказал об этом без предубеждения к какому-либо другому, равному или лучшему, пониманию.

Глава XLI. Изучение Священного Писания требует особого качества души. Свойства иссопа

52. Изучающий Священное Писание, наставленный таким образом, не должен прекращать обдумывать мысль апостола: «знание надмевает, а любовь назидает» (1 Кор. 8, 1), когда примется за него. Ведь так он почувствует, что, каким бы богатым ни вышел он из Египта, но если не совершит Пасхи, не сможет спастись. А «Пасха наша, Христос, заклан за нас» (1 Кор. 5, 7). И ничто больше, чем жертва Христа, не учит нас тому, о чем Он взывает к тем, кого словно бы видел труждающимися в Египте при фараоне: «приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я упокою вас; Возьмите иго Мое на себя, и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим; Ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко» (Мф. 11, 29-30). К кому он взывает, как не к людям с мягким и простым сердцем, коих не «знание надмевает, а любовь назидает»? Следовательно, они должны помнить тех, кто праздновал в то время воображаемую сквозь мрак Пасху, получив повеление обозначить дверные косяки кровью агнца и чтобы отмечены они были иссопом (Исх. 12, 22). Эта трава мягка и ничтожна, но ничего нет сильнее вглубь проникающих корней ее, чтобы и мы, «укорененные и утвержденные в любви, могли постигнуть со всеми святыми, что широта и долгота, и высота и глубина» (Еф. 3, 18), т. е. Крест Господа, широтой которого называется поперечная перекладина, на которой распростерты руки; долготою — дерево, восходящее от земли до самой широты, на чем пригвождается все тело от рук и ниже; высотою — дерево от широты вверх до верхушки, где прикрепляется голова; глубиною — то, что вкапывается в землю. Этим знамением Креста описывается всякое христианское деяние: хорошо работать во Христе, будучи стойко преданным Ему, уповать на небеса и не осквернять таинства. Очищенные таким деянием, мы будем в состоянии «уразуметь превосходящую разумение любовь Христову» (Еф. 3, 19), по которой Он равен Отцу, с которой все сотворено, «дабы вам исполниться всею полнотою Божиею» (Еф. 3, 19). Есть также в иссопе очистительная сила, чтобы, тщеславясь знанием из-за богатств, похищенных из Египта, не запыхтели бы, гордо раздувшись [наши] легкие. «Окропи меня иссопом», говорится [в псалме Давида], «и буду чист; омой меня, и буду белее снега. Дай мне услышать радость и веселие» (Пс. 50, 9-10). Затем, чтобы показать, что иссопом означается очищение от гордыни, [в псалме] соответственно добавляется: «и возрадуются кости, [Тобою] сокрушенные» (Пс. 50, 10).

Глава XLII. Сравнение Священного Писания с нечестивыми

63. Но как мал запас золота, серебра и одежды, что вынес с собой тот народ из Египта в сравнении с богатствами, которые он впоследствии обрел в Иерусалиме, особенно при царе Соломоне (3 Цар. 10, 23)! Таковым становится все знание, даже и полезное, заимствованное из книг язычников, если сравнить его со знанием, содержащимся в Священном Писании. Ведь что бы человек ни узнал извне, в нем осуждается, если оно вредно, а если полезно, в нем обретается. И если кто-то обнаружит здесь все то, что он узнал полезного в другом месте, то в гораздо большем изобилии он найдет здесь и то, чего вовсе нет никогда и нигде, но что преподается в одном только Священном Писании с удивительным величием и удивительной простотой.

Итак, если, после того как читатель будет обогащен этими наставлениями, незнакомые знаки не запутают его, кроткого и смиренного сердцем, охотно взявшего на себя иго Христово и бремя забот Его легкое, укорененного, утвержденного и воздвигнутого на любви, знание которого не может наполнять его спесью, то пусть он приступит к рассмотрению и исследованию двусмысленных знаков, встречающихся в Писании, о которых я начинаю говорить в третьей части, насколько соблаговолит Господь.

КНИГА ТРЕТЬЯ

<...>

Глава V. Жалкое рабство — понимать буквально фигуральные выражения Писания

9. Двусмысленность переносных слов, о которой далее нужно вести речь, требует не второстепенной заботливости и усердия. Ведь изначально должно остерегаться, чтобы фигуральную речь не принять за буквальную. Ибо это относится к тому, что сказал апостол: «Буква убивает, а дух животворит» (2 Кор. 3, 6). В самом деле, когда иносказание принимается так, как собственно сказано, происходит плотское мудрствование; и ни одну смерть нельзя назвать более подходящей для души, чем ту, при которой то, что эту душу возвышает над животными, а именно — разумение (intelligentia), подчиняется плоти, следуя букве. Ибо следующий букве принимает иносказательные слова за собственные; и не соотносит с другим значением то, что обозначается собственным словом; но если, например, он слышит о субботе, то ничего не понимает, кроме одного из повторяющихся в непрестанной круговерти дней; а когда слышит о жертве, то не поднимается в мысли выше того, что обыкновенно совершается над жертвами животных и земными плодами. Именно это и есть жалкое рабство души — принимать знаки за вещи и не в состоянии поднимать умственный взор над телесной тварью — к созерцанию вечного света.

Глава VI. Подчиненность иудеев полезным знамениям

10. Это рабство, присущее иудейскому народу, сильно отличалось от обычая прочих народов, поскольку они были покорены временными вещами таким, однако, образом, что через них во всем восхвалялся единый Бог. И хотя знамения относительно духовных вещей они принимали за самые вещи, не зная, с чем их соотносить, но были убеждены, что одним таким всеобщим рабством они угодны Богу, Которого они не видели. Апостол пишет, что был как бы надзор со стороны воспитателя детей (Гал. 3, 24)[96], и потому те, кто накрепко утвердился в таких знамениях, пренебрегая самим Господом, когда уже пришло для них время откровения, не могли этого вынести (Мф. 12, 2). И оттого начальники их воздвигли клеветы, будто Он исцелял в субботу (Лк. 6, 7). И народ, скованный этими знамениями, как вещами, не верил, что Бог есть или что от Бога пришел Тот, Кто не желал заботиться о сих [знамениях], как это соблюдалось у иудеев. Но тот, кто верил, из кого была создана первая Иерусалимская церковь, обнаружил довольно, сколь полезно было находиться под надзором такого педагога, так как знамения, которые были даны услужающим во времени, привязали взгляд внимающих к культу единого Бога, Который создал небо и землю. На самом деле и те [иудеи], так как они были духовно близки (ибо все же учились почитать единого вечного Бога, даже исходя из временных, телесных желаний и знамений, хотя и не ведали, каким образом их нужно было понимать в духовном смысле), обнаружили такую восприимчивость к Святому Духу, что все свое продали и «цену проданного», распределяя [его] между нуждающимися, сперва «полагали к ногам апостолов» (Деян. 4, 34) и посвящали Богу себя полностью, как храм новый, коего земному образу, то есть храму старому, они служили.

11. Ведь не написано, что это происходило с какими-либо языческими церквами, так как не столь близкими [по духу] оказались те, кто имел в качестве богов рукотворных идолов.

Глава VII. Подчиненность язычников бесполезным знамениям

И если когда-то кто-либо из них пытался как-то истолковывать те знамения, то они все сводили к заботе и почитанию твари. Что же мне, к примеру, за польза от изображения Нептуна, которого не нужно считать богом, но им обозначается вселенское море или даже все прочие воды, которые прорываются наружу родниками? Как описывается каким-то их поэтом, если я хорошо помню:

Отче Нептун, с тобой, грозно в море открытом шумящим,

Время седое рядом звучно проходит, в вечном движенье великий

Стремится к тебе океан, и длинноволосые реки блуждают...

Сладкоречие взметывает эти сладкие рожки меж нежно звучащих каменьев; но это пища свиней, а не людей. Кто знает евангелие, знает, о чем я говорю[97]. Что мне, следовательно, за польза, что изображение Нептуна соотносится с таким обозначением, если я, к примеру, не почитаю ни того, ни другого[98]. Ведь для меня как какая-то статуя, так и вселенское море не есть Бог. Я согласен, однако, что более обречены те, кто почитает за богов человеческие произведения, чем те, кто почитает произведения Бога, но нам заповедано любить и почитать единого Бога (Втор. 6, 5), который сотворил все то, изображения чего почитают те [язычники], или за как бы самих богов, или за как бы знаки и образы богов. Итак, если следование с пользой установленному знаку вместо самой вещи, для обозначения которой он и установлен, есть плотское рабство, то не гораздо ли большее — принимать знаки бесполезных вещей за самые вещи? Если ты соотнесешь эти [знаки] с тем, что ими обозначается, и душу отдашь за почитание их, ты тем не менее не был бы лишен рабского телесного бремени и одеяния.

Глава VIII. Одно дело — иудеи, свободные от подчиненности знамениям, другое — язычники

12. Вот почему христианская свобода освободила как тех, кто раболепствовал перед полезными знамениями, так и близких им [людей], вдохновленных этими знамениями, возвысившихся до тех вещей, знаками которых они являются (из них составились церкви святых израильтян). У тех же, кого она нашла под [гнетом] бесполезных знамений, она не только разрушила и устранила рабское услужение таким знамениям, но даже и сами знаки, чтобы от развращенности множеством ложных богов, что в Писании часто называется в собственном смысле блудодеянием, они обратились к культу единого Бога и служили бы не знакам, хотя бы и полезным, но скорее упражняли бы душу в их духовном разумении.

Глава IX. Кто страдает от рабства у знаков, кто нет. Крещение. Евхаристия

13. Ибо раболепствует перед знаком тот, кто служит или чтит какую-нибудь значащую вещь, не зная, что она означает; тот же, кто служит или чтит свыше установленный полезный знак, понимая силу его значения, тот чтит это не потому, что оно кажущееся и преходящее, но скорее из-за Того, с Кем все подобное нужно соотносить. Такой человек духовен и свободен даже во время рабства, а потому не следует открывать эти знаки плотским душам, игу которого им нужно покориться. Такими духовными [людьми] были патриархи, пророки, и все те в народе израильском, через коих Святой Дух доставил нам помощь и утешение Писания. В настоящее же время Господь после воскресения Своего явил яснейшее доказательство нашей свободы, и мы не утомлены яжким воздействием тех знаков, которые мы уже понимаем. Но Сам Господь (и апостольское учение) передал вместо многого немногое: то, что исполнить легче легкого, [обладающее] и наивеличественным смыслом и наичистейшим почитанием, как, например, таинство крещения и прославление плоти и крови Господа. Каждый напитанный ими, когда воспринимает эти [таинства], знает, с чем они соотносятся, чтобы почитать их не из плотского раболепия, а скорее на основании духовной свободы. Но как следовать букве и принимать знаки за означаемые ими вещи относится к плотской немощи, так и пагубно интерпретировать знаки — является ошибкой опасно колеблющегося. Тот же, кто не понимает, что именно означает знак и однако же понимает, что знак есть, тот сам не опутан рабством. Но лучше покориться непонятным, но полезным знакам, чем, негодно интерпретируя их, подставлять протянутую шею в путах заблуждения под ярмо рабства.

Глава X. Как распознать, фигурально ли выражение? Общее правило.

<...>

14. К тому замечанию, благодаря которому мы должны остерегаться следовать фигуральной, то есть переносной, речи (locutio) как собственной, нужно прибавить и то, чтобы мы не желали принимать собственную [речь] за иносказательную. Следовательно, прежде всего нужно показать способ, с помощью которого можно обнаружить, собственная ли речь или фигуральная. И способ этот, бесспорно, таков: все, что, к примеру, в Божественной речи не может соответствовать моральной добродетели или истине веры, это ты признаешь фигуральным. Моральная же добродетель способствует любви к Богу и ближнему, а истина веры — познанию Бога и ближнего. А надежда принадлежит собственной совести (conscientia) каждого: каким образом она чувствует, достигает ли она любви к Богу и ближнему и их познания. Обо всем этом было сказано в первой книге.

<...>

Глава XII. Правило о словно бы постыдных выражениях и деяниях во время суда над несведущими людьми, приписываемых Богу или святым мужам. О деяниях судят по обстоятельствам

18. Все, что несведущим кажется словно бы постыдным, — только ли сказанное или уже содеянное, от Лица ли Бога или от лица людей, святость которых дорога нам, — все это фигурально, их тайный смысл нужно обстоятельно разбирать, услаждаясь этим ради любви. Кто пользуется преходящими вещами более умеренно, чем позволяют нравы тех, с кем он живет, тот или воздержан, или суеверен; но кто пользуется ими так, что преступает границы обыкновения добрых [людей], среди которых он вращается, тот или сам нечто означает, или бесчестен. Ибо во всем этом виновно не употребление вещей, но похоть употребляющего. Никоим образом ни один благоразумный человек не станет думать, что ноги Господа были помазаны женщиной драгоценным миром (Ин. 12,3), как это в обычае людей, жаждущих роскоши и беспутных, чьих пиршеств мы гнушаемся. Ведь благоприятный запах означает добрую славу, которую каждый может заслужить делами доброй жизни, пока следует по стопам Христа; он как бы умащает Его ноги драгоценным миром. Таким образом, то, что для других лиц большею частью позорно, то в Лице Божественном или пророческом является знаком какого-то великого дела. Одно дело связь с блудницею у людей с распущенными нравами, другое — в прорицании пророка Осии (Ос. 1, 2). И если позорно обнажаются тела на пиршествах пьяный и похотливых [людей], то из-за этого не позорно быть обнаженным в банях.

19. Итак, поэтому нужно внимательно следить, что подобает месту, времени и лицам, чтобы нам не осудить чего-нибудь случайно как преступление. Ведь может статься, что мудрый может употреблять обильнейшую пищу не имея порока гурманства или прожорливости, а безрассудный будет пламенем пылать от жутчайшего чревоугодия при самой скромной пище. И каждый здравомыслящий захочет по примеру Господа питаться скорее рыбою (Лк. 24, 43), чем чечевицей, по примеру Исава, внука Авраама (Быт. 25, 34), или ячменем, по обыкновению рабочего скота. Ведь большая часть зверей, поскольку они питаются скромной пищей, по этой причине не воздержаннее нас. В самом деле, во всех такого рода вещах, которыми мы пользуемся не по природе этих вещей, но по [некоей] причине, [побуждающей к их] использованию и по способу поиска их, нужно или одобрить то, что мы делаем, или отвергнуть это.

20. Ветхозаветные праведники представляли и предвещали небесное царство как земное. Обычай, по которому из-за необходимости иметь достаточное потомство одному мужу позволялось иметь многих жен вместе, считался невинным (2 Цар. 5, 13); и по той же причине почиталось бесчестным одной жене иметь многих мужей; ибо жена от сего не делается плодовитее, но скорее представляет постыдное позорище, публично добывая деньги, или детей. Что бы ни делали святые в те времена при таких нравах, хотя бы то, что ныне сделать нельзя, разве что по вожделению, Писание не осуждает. И что бы в нем ни повествовалось такого, это нужно интерпретировать не только исторически или в собственном смысле, но принять и фигурально и пророчески в целях любви или к Богу, или к ближнему, или к тому и другому вместе. Ибо, например, у древних римлян почиталось бесчестьем носить длинные с широкими рукавами туники, а ныне, когда они одеты в туники, благородным людям позорно их не носить; так, нужно отметить, что при прочем использовании вещей следовало бы находиться на расстоянии от похоти, которая не только сама с легкостью злоупотребляет обычаем тех, среди кого она обитает, но часто выходя за его пределы, обнаруживает постыднейшим проявлением мерзость свою, которая скрывалась среди твердынь установленных обычаев.

<…>

Глава XVI. Правила относительно дидактических речей

<...>

24. Если дидактическая речь есть запрет разврата или злодеяния, либо призыв к пользе или благодеянию, то она не фигуральна. Если же кажется, что она призывает к распущенности или злодеянию и запрещает приносить пользу или благодеяние, то она фигуральна. «Если вы не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, — говорится в Писании, — то не будете иметь в себе жизни» (Ин. 6, 53). По видимости здесь предписывается разврат или преступление, следовательно, это — фигура [речи], и она наставляет, что ее нужно связать со Страстями Господними и что прекрасно и полезно хранить в памяти то, что Плоть Его распята и изранена за нас. Писание говорит: «Если голоден враг твой, накорми его [хлебом; и] если он жаждет, напой его водою» (Прит. 25, 21; Рим. 12, 20). Нет никакого сомнения, что здесь предписывается благодеяние, но то, что за этим следует: «Ибо, делая сие, ты собираешь горящие угли на голову его» (Ин. 25, 22), — внушает, как ты можешь подумать, бесчестный поступок из недоброжелательства. Итак, не сомневайся, что это сказано фигурально; и, хотя сказанное можно интерпретировать двояко — одним способом: для причинения вреда, другим — для возвышения, но любовь призывает тебя, скорее, [воспринять это] в смысле благодеяния, чтобы под «горящими угольями» ты понимал жгучие стоны раскаяния, исцеляющие гордыню его, и скорбящие, что он стал врагом человека, помогающего ему в бедности. Так же когда говорит Господь: «Любящий душу свою, погубит ее» (Ин. 12, 25), не нужно думать, что Он запрещает то благо, с помощью которого каждый должен сохранять свою душу. Но [слова] «погубит душу» сказаны фигурально; это значит, он разрушает и отказывается от своего блага, которое нынче имеет, поступая зло и превратно, отчего склоняется к временным вещам, поскольку не ищет вечного. Написано: «Дай милосердному, и не принимай грешника» (Сир. 12, 4). Вторая часть этого выражения запрещает, как кажется, благодеяние, ибо говорится: «Не принимай грешника». Следовательно, пойми это фигурально, поставив вместо [слова] «грешник» [слово] «грех», так что [получится]: «Не принимай его греха».

Глава XVII. Одно дело предписывать всем вместе, другое — каждому в отдельности

25. Но часто случается, что всякий, кто находится на более высокой ступени духовной жизни или считает, что там находится, полагает: фигурально говорится то, что предписывается находящимся на более низких ступенях. Так, например, если кто-то, любя холостяцкую жизнь, оскопил себя ради царства небесного (Мф. 19, 12), то он может утверждать, что все предвиденное святыми книгами о жене, которую нужно любить и которой нужно руководить, не стоит понимать в собственном смысле, но иносказательно; и если кто решил оставить свою незамужнюю [дочь] девственницей, то обычно он интерпретирует выражение «выдай дочь, и совершишь великое дело» (Сир. 7, 27) как фигуральное. Следовательно, все это и должно учитывать при наблюдении за тем, как нужно понимать Священное Писание, чтобы мы знали: одно предписывается всем сообща, другое — каждому лицу какого бы то ни было рода, чтобы это относилось не только ко всеобщему состоянию здоровья, но стало бы лекарством для каждого человека в его собственной немощи. Ибо в своем роде нужно исцелять то, что нельзя перенести в лучший род.

<...>

Глава XXIV. Прежде всего нужно обдумывать стиль речи

34. Итак, более всего необходимо разузнать, собственная или фигуральная та речь, которую пытаемся понять. Ведь узнав, что она фигуральна, при помощи правил, применяемых к вещам, о чем я обстоятельно говорил в первой книге, ее легко перетолковывать всеми способами, покуда не дойдем до истинного смысла, особенно когда придет навык, подкрепляемый опытом благочестивой любви. И мы обнаружим, собственная ли речь или фигуральная, если учтем то, о чем сказано выше.

Глава XXV. Одно и то же слово не означает везде одного и того же

Когда это прояснится, то слова, которыми связывается [речь], обнаружат себя как производные или от подобных вещей, или от [вещей], соприкасающихся друг с другом по некоему сходству.

35. Но поскольку вещи подобны вещам многими способами, то мы не должны думать, будто предписано, например, что некая вещь в некоем месте означала бы, по подобию, то, что она, как мы могли бы подумать, означала всегда. В самом деле, Господь употребил [слово] «закваска» как «позор», когда говорил: «Берегитесь закваски фарисейской» (Мф. 16,11), и как «похвала», когда говорил: Царство небесное «подобно закваске, которую женщина взявши положила три меры муки, доколе не вскисло все» (Лк. 13, 21).

36. Итак, осмотрительное наблюдение за таким разнообразием [значений] осуществляется двумя способами. Ибо всякая вещь может иметь и то и другое [значение] так, что они будут означать или противоположное, или только различное[99]. [Значения] противоположны, когда одна и та же вещь по сходству утверждается то как благая, то как злая, как, например, то, что мы выше сказали о закваске. Точно так же лев означает и Христа, когда говорится: «Лев от колена Иудина победил» (Откр. 5, 5), и дьявола, когда написано: «Противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить» (1 Петр. 5, 8). Подобным образом змей понимается как благое: «Будьте мудры, как змии» (Мф. 10, 16), — и как злое: «Змей хитростью своею прельстил Еву» (2 Кор. 11, 3). Хлеб как добро: «Я — хлеб живой, сшедший с небес» (Ин. 6, 51), — и как зло: «Утаенный хлеб приятен» (Прит. 9, 17). Так же и многое другое. И нет никакого сомнения в [правильности] тех значений, о которых я упомянул, так как в качестве примера должно упоминаться только то, что ясно. Но есть и то, что остается открытым, в каком отношении его нужно понимать. Например: «Чаша в руке Господа, вино кипит в ней, полное смешения» (Пс. 74, 9). Ведь неясно, означает ли чаша гнев Божий, но не простирающийся до наивысшей кары, то есть до остатка, или же благодать Писания, перешедшего от иудеев к язычникам, так как отклонил Он ее от одного и [наклонил] к другому, хотя у иудеев остается служение, понимаемое ими плотски: ибо «дрожжи ее не выжаты» (Пс. 74, 9)[100].

А когда одна и та же вещь полагается не с противоположными, но с различными значениями, примером чему является вода, означающая и народ, как мы читаем в Апокалипсисе (Откр. 17, 15), и Святого Духа, откуда следующее: «Из чрева потекут реки воды живой» (Ин. 7,38), и если «вода» означает что-то еще и еще, то эти значения надо постигать в зависимости от мест, в которых оно употребляется.

37. Так же и другие вещи, не каждая сама по себе, но каждая в связи с другими, имеют не только два, но подчас много разных значений на основании места положения, как показывает [ранее] установленное.

Глава XXVI. Неясное нужно объяснять с помощью ясных фрагментов

Но там, что где-то нечто утверждается более ясно, [чем в других местах], нужно учить способу, с помощью которого можно понять это в запутанных фрагментах. Ведь нельзя лучше понять, что именно сказано Богу [в словах]: «Возьми щит и латы и восстань на помощь мне» (Пс. 34, 2), кроме как на основании той части текста, где можно прочесть: «Господи, благоволением, как щитом, венчаешь его» (Пс. 5, 13). Однако же не во всяком месте, где мы читаем, что щит употребляется в качестве прикрытия, мы подразумеваем под этим словом добрую волю Бога. Ведь сказано: и «Возьмите щит веры, которым возможете угасить все раскаленные стрелы лукавого» (Еф. 6, 16). И, опять же, мы поэтому не должны на основании духовного оружия такого рода приписывать щиту только [значение] веры, так как в другом месте говорится также о броне веры: мы, говорит, «облекшись в броню веры и любви» (1 Фес. 5, 8).

Глава XXVII. Ничто не запрещает по-разному понимать одно и то же место

38. Когда на основании одних и тех же слов Писания можно выразить не один, а два или много [смыслов], к тому же если неизвестно, что хотел выразить тот, кто писал, нет ничего опасного в том, если чему-либо, что соответствует истине, можно обучить с помощью других отрывков из Писания. Это важно для того, однако, чтобы при таком испытании [человек], вникающий в Божественные речения (eliloquia), сумел бы добраться до намерения Творца, ради Которого Святой Дух трудился над этим Писанием; он может либо добиться этого, либо извлечь другую мысль из этих слов, которая не противится правильной вере, имея подтверждение в каком-либо другом месте Божественных речений. Создатель, разумеется, среди тех слов, которые мы жаждем понять, видел и этот смысл. И уж во всяком случае Дух Божий, Который делал это ради Него, без сомнения, предвидел, что на этот смысл наткнется читатель или слушатель. Более того, Он предвидел, что именно такая мысль придет в голову, поскольку и она сама опиралась на истину. В самом деле, можно ли было свыше предвидеть что-либо шире и пространнее, чем то, что одни и те же слова можно понять многими способами, позволяющими неопровержимо подтверждать другие, не менее божественные [слова]?

Глава XXVIII. Сомнительное место надежнее объясняется помощью других фрагментов Писания, чем с помощью разума

39. Там, где обнаруживался такой — неясный — смысл (sensus), который нельзя было раскрыть определенными свидетельствами Священного Писания, оставалось объяснять его, обратившись к разуму, даже если Тот, Чьи слова мы пытались понять, возможно, не предполагал такого смысла. Но эта привычка опасна; гораздо благоразумнее держаться Священного Писания, если мы хотим Его тенистость прощупать с помощью переносных слов. Следствием этого станет либо отсутствие противоречия, либо, если такое случится, возможность ограничиться подтверждениями, взятыми из того же самого Писания, где они были изысканы и употреблены.

Глава XXIX. Знание тропов необходимо

40. Образованные же люди должны знать, что наши авторы[101] пользовались всеми способами речевых выражений, которые грамматики называют греческим названием тропов[102], и [пользуются ими] разнообразнее и обстоятельнее, чем могут подумать или чему могут поверить те, кто не знает тех [наших авторов] и узнали об этом от других[103]. Те, кто, однако, знал, что такое тропы, опознают их в Священном Писании и часто используют их для Его постижения. Но не подобает здесь рассказывать об этом невеждам, чтобы не показалось, будто я учу искусству грамматики. Я советую изучать сию науку совершенно в другом месте, а впрочем, я уже советовал это выше, во второй книге, когда подробно рассуждал о необходимости знания языков. В самом деле, буквы, от которых получила название сама грамматика (ибо греки называют буквы γράμματα), есть знаки прежде всего звуков для артикулирования голоса, которым мы говорим с теми, к кому относится [речь]. В Божественных книгах можно найти не только примеры тропов, как и во всем, но даже и названия некоторых из них, например, аллегория, загадка, притча. Хотя почти все те тропы, которые, как говорят, изучаются свободными искусствами, встречаются и в речах тех, кто не слушал никаких учителей грамматики, и содержатся в той речи, какой пользуется простонародье. Ведь кто не говорит: «Ты так процветаешь»? — а ведь это троп, называющийся метафорою. Кто не называет садком (piscina) пруд, где нет рыбы и который не для рыб создан, но от рыб получил название? А это опять троп, называющийся катахрезой[104].

41. Рассказывать таким образом обо всех прочих [тропах] долго, ибо простонародный язык доходит до таких [оборотов], которые вызывают большее удивление тем, что означают противное тому, о чем идет разговор, как, например, тропы, называющиеся иронией и антифрасисом. Но ирония самим произношением показывает, что именно она хочет выразить. Так, например, происходит, когда мы говорим человеку, делающему что-нибудь худое: «Хорошо же ты поступаешь!» А антифрасис, чтобы обозначить противоположное, образуется без помощи интонации произносящего, но или имеет свои особые слова, этимология которых производится от противного — так, например, называется «роща» (lucus), хотя она вовсе не светит (luceat)][105], или приучило говорить нечто таким образом, что хотя говориться не от противного, [но при этом указывается на отсутствие вещи, которая означается]. Например, когда мы пытаемся взять что-то там, где этого нет, то обычно на это отвечают: «Там этого полно». Или с помощью добавочных слов у нас выходит так, что смысл того, что мы говорим, переиначивается. Если мы, например, говорим: «Берегись его, ибо он человек добрый!» И разве не может так сказать необразованный человек, вовсе не знающий, что это такое или что это называется тропами? Познание их необходимо при разрешении двусмысленностей, встречающихся в Писании. Так что когда смысл, вытекающий из слов в собственном значении (если допустить это), абсурден, то нужно разузнать, не высказан ли он через тот или другой троп, которого мы не понимаем. И таким образом обнаружено многое из того, что прежде было неизвестным.

Аниций Манлий Торкват Северин Боэций

Anitius Manlius Torquatus Severinus Boethius (Ок. 480-525)

Аниций Манлий Торкват Северин Боэций[106] родился в конце V в. Точная дата его рождения неизвестна, однако обычно ее относят к 480 г. Философ происходил из знатного римского рода Анициев, пользовавшегося в то время немалым влиянием: отец Боэция, Флавий Манлий, был консулом и префектом Рима. После его смерти (482) Боэция принял в свою семью знатный патриций Аврелий Меммий Симмах, в доме которого будущий философ и получил образование.

Творческая деятельность Боэция началась, по-видимому, с написания работ, посвященных группе математических наук — арифметике, геометрии, астрономии и музыке. Судя по всему, философ написал специальный трактат по каждой из этих наук; до нас, однако, дошло только два — «Наставление в арифметике» (De institutione arithmetica) и «Наставление в музыке» (De institutione musica). Эти трактаты в значительной степени представляют собой латинскую адаптацию, а иногда — дословное изложение работ некоторых грекоязычных авторов. Так, «Наставление в арифметике» является, по сути дела, прямым переложением на латынь сочинения «Введение в арифметику» Никомаха из Геразы, а «Наставление в музыке» — компилированным изложением мнений различных авторов, прежде всего александрийского астронома и математика Птолемея и уже упоминавшегося Никомаха.

К раннему периоду творчества Боэция относится и большинство его сочинений по логике. В планы философа, по всей видимости, входил перевод и комментирование всего корпуса логических сочинений Аристотеля, известного как «Органон». Следуя установившейся еще в античности традиции, Боэций начал с комментирования «Введения» Порфирия к «Категориям» Аристотеля, каковое «Введение» считалось необходимыми пролегоменами к логике Стагирита. Составив два комментария к этому трактату, Боэций приступил к переводу на латынь и комментированию трудов собственно Аристотеля. Результатом его работы явился «Комментарий к „Категориям" Аристотеля в четырех книгах» (In Categorias Aristotelis libri quatuor), «Малые комментарии к книге Аристотеля “Об истолковании"» (In librum Aristotelis de interpretatione commentaria minora), «Большие комментарии к книге Аристотеля „Об истолковании"» (In librum Aristotelis de interpretatione commentaria majora), переводы на латынь некоторых других сочинений Аристотеля по логике, три монографии, посвященные силлогистике. Кроме того, Боэций составил комментарий к «Топике» Цицерона.

Как самостоятельный философ Боэций наиболее ярко проявил себя в сочинениях, составивших корпус так называемых Opuscula sacra, то есть теологических работ. Этот корпус составляют: «Каким образом Троица есть единый Бог, а не три бога» (Quomodo Trinitas unus Deus est ас поп tres dii), «Могут ли „Отец", „Сын" и „Святой Дух" сказываться о Божестве субстанциально» (Utrum Pater et Filius et Spiritus Sanctus de divinitate substantialiter praedicentur), «Каким образом субстанции могут быть благими в силу того, что они существуют, не будучи благами субстанциальными» (Quomodo substantiae in ео quod sint bonae sint cum поп sint substantialia bona), «Книга против Евтихия и Нестория» (Liber contra Eutychen et, Nestorium), «О католической вере» (De fide catholica). Хотя все эти трактаты затрагивают преимущественно теологическую проблематику, при решении богословских вопросов Боэций активно использует средства, предоставляемые философией и логикой. В трактате «Против Евтихия и Нестория» философ дает свое знаменитое определение личности; здесь же мы находим совершенно новую онтологию, отличную от онтологии Аристотеля и некоторых других античных авторов. Интерес к теологическим сочинениям Боэция в Средние века был очень высок. Среди комментаторов его работ были Гильберт Порретанский и Фома Аквинский.

Несмотря на свою активную научную деятельность, Боэций, следуя традициям своей семьи, не оставался в стороне и от дел государственных. В 510 г. он становится консулом, а в 522 г. занимает должность «магистра всех служб» — высший административный пост в королевстве остготов, возникшем в конце пятого столетия на руинах Западной Римской империи. Однако Боэций недолго находился при дворе остготского короля Теодориха: в 523 г. он был обвинен в антигосударственной деятельности, заключен в тюрьму, а затем казнен.

В тюрьме Боэций написал свое самое знаменитое произведение — «Утешение философией» (Consolatio philosophiae). В «Утешении» затрагиваются многие метафизические и этические проблемы, как то: природа Бога, предопределение и судьба, свобода воли и происхождение вселенной. В Средние века «Утешение» было чуть ли не самым известным и популярным философским произведением. Его читали государственные деятели, поэты, теологи и философы. Книга была переведена на староанглийский и старонемецкий языки. Влияние «Утешения» можно проследить у Данте, Чосера, в англо-норманнской и провансальской поэзии.

Уже в раннем Средневековье в Павии возникло почитание Боэция как святого и мученика. Официально Боэций был канонизирован 15 декабря 1883 г. указом папы Льва XIII.

Философию Боэций рассматривает как род, а ее виды составляют теоретическая (speculativa) и практическая (activa) философии. Видами практической философии в свою очередь являются этика, политика и экономика. Что же касается теоретической, то ее Боэций подразделяет сообразно объектам, которые она изучает. В своем первом комментарии к «Введению» Порфирия философ делит эти объекты на три категории: интеллектибельные (intellectibilia), интеллигибельные (intelligibilia) и физические (naturalia). Первые он описывает так: «Интеллектибельным является то, что, будучи само по себе одним и тем же, всегда пребывает в Божестве (divinitas), постигаемое не чувствами, но одним лишь умом (mens) и интеллектом»[107] Философию, которая исследует такие объекты, Боэций именует теологией. Второй подвид теоретической философии, название которого Боэций не сообщает, занят исследованием интеллигибельных объектов, то есть высших причин, высших областей мира, а также человеческих душ, которые, по мнению философа, принадлежали к интеллектибельному, но, соединившись с телом, перешли в новое состояние. Третий подвид теоретической философии, именуемый Боэцием физиологией (physiologia), изучает свойства и природу тел.

Отдельно Боэций рассматривает четыре науки, составляющие квадривий (quadrivium), то есть четверной путь к мудрости, или философии. Это — четыре математические науки: арифметика — наука о множестве самом по себе (multitudo per se); музыка — наука о множестве по отношению к иному (multitudo ad aliquid); геометрия — наука о неподвижной величине (magnitudo immobilis); астрономия — наука о движущейся величине (magnitudo mobilis). Помимо квадривиума Боэций рассматривает тривий (trivium), группу дисциплин, которую составляют логика, грамматика и риторика. Это не науки в собственном смысле слова, но скорее искусства, изучающие способы и методы изложения.

В отношении логики, однако, у Боэция возникают сомнения: «Некоторые, — пишет он, — утверждают, что она [т. е. логика] является частью философии, а другие — что она не часть, но некое орудие (ferramentum) и некоторым образом средство (supellex)»[108]. Рассмотрев аргументы той и другой стороны, философ приходит к выводу, что оба мнения правильны. Он утверждает, что между указанными двумя позициями нет никакого противоречия, поскольку ничто не мешает логике одновременно быть и частью, и инструментом философии, подобно тому, как рука является одновременно и инструментом, и частью тела. Однако если логика является частью философии, она должна обладать своим собственным предметом. Следовательно, надлежит выяснить, каков этот предмет.

Для Боэция логика, или диалектика, — это умение правильно строить умозаключения и рассуждать (ratio dilligens disserendi). Философ не различает термины «диалектика» и «логика», полагая, что это названия одной и той же науки, и характеризует ее следующим образом: «Итак, эту науку, как бы наставницу в [искусстве] рассуждения, которую древние перипатетики называли логикой, Цицерон определил как „умение (ratio) искусно рассуждать". Она многими трактуется по-разному и называется разными именами. Так, например, как уже было сказано, перипатетики называли „умение искусно рассуждать" логикой, [и оно] включало в себя искусства нахождения и суждения. Стоики же „умение искусно рассуждать" трактовали несколько уже, так как не разрабатывали [искусство] нахождения, остановившись лишь на [искусстве] суждения... именуя [его] диалектикой... Эту [науку] Платон называет диалектикой, а Аристотель — логикой; ее же Цицерон определил как „умение искусно рассуждать”»[109].

Что же касается предмета логики, то им являются «посылки, силлогизмы и прочее в том же роде». Под «прочим в том же роде» понимаются прежде всего имя и глагол, или, иначе говоря, термины, слова, из которых составляются посылки. По мнению Боэция, слова — «простые элементы логики»[110] и из них составляются посылки и силлогизмы, поэтому в любом трактате по логике в первую очередь речь идет именно о словах. Ясно, однако, что если бы логика имела бы своим предметом только речь (будь то слова или целые высказывания), она мало бы отличалась от грамматики или риторики. И хотя связь этих дисциплин очевидна (ведь все они суть части тривия и все трактуют о словах), логика тем не менее кардинально отличается от двух других.

Рассмотрению логики подлежат не просто слова как таковые, но слова, которые обладают обозначающей функцией, которые являются частью высказываний, и, опять же, не всяких высказываний, но таких, в которых что-то утверждается или отрицается относительно чего-то, или, иначе говоря, речь в связи с реально существующими вещами. Вещи, с точки зрения Боэция, пребывают в относительно неизменном состоянии и, будучи воспринимаемыми человеком, образуют в душе определенные подобия (similitudines), которые философ называет понятиями (intellectus). Понятия имеют естественное происхождение, неизменны и общи для всех людей. И латинянин, и варвар, мысля лошадь, мыслят одно и то же, а именно подобие чувственно воспринимаемой вещи. Разные народы, однако, приспособили для выражения и обозначения этих понятий (а заодно и вещей) различные имена (vocabula) и написания (litterae), которые суть знаки этих имен, отсюда и происходят различия языков. Поэтому ясно, что «вещи всегда предшествуют словам», а потому, если мы говорим об истинных высказываниях, то, что имеет место в вещах, имеет место и в речи.

Итак, понятно, что предметом логики являются в первую очередь слова, которые обладают определенным значением, то есть обозначают определенную вещь, а во вторую очередь — высказывания, составленные из таких слов, в которых имеет место отрицание или утверждение. В этом логика проявляет себя как отдельная наука или часть философии. А целью логики как инструмента философского познания является проверка утверждений на истинность, ибо «всякий, кто возьмется за исследование природы вещей, не усвоив прежде науки рассуждения, не минует ошибок. Ибо не изучив заранее, какое умозаключение поведет по тропе правды, а какое — по пути правдоподобия, не узнав, какие из них несомненны, а какие — ненадежны, невозможно добраться в рассуждении до неискаженной и действительной истины»[111].

Комментарий Боэция к «Категориям» Аристотеля, написанный около 510 г., входит в корпус логических сочинений, составляющих так называемую logica vetus, или ars vetus, старую логику. Этот комментарий пользовался в Средние века огромной известностью, о чем свидетельствует число дошедших до наших дней манускриптов: более трехсот, что очень много. Неясно, является ли этот трактат единственным комментарием к «Категориям», написанным Боэцием, или же существовал и другой, более обширный и глубокий комментарий, о намерении создания которого Боэций пишет в первой книге вышеуказанного сочинения. В пользу того, что таковой был написан, долгое время не было никаких свидетельств, за исключением слов самого Боэция, однако в XIX столетии П. Адо (P. Hadot) обнаружил некий отрывок латинского комментария к «Категориям»; предполагается, что это и есть часть утраченного второго комментария Боэция.

Следует сказать и о том, что Боэций не только комментировал «Категории», но и был одним из первых переводчиков трактата Аристотеля на латинский язык. Отдельные попытки перевода «Категорий» предпринимались и ранее (известен, например, перевод Мария Викторина и перевод, или, скорее, близкое к тексту изложение, приписываемое Августину, озаглавленное «Десять категорий» — Decem categoriae), но наиболее удачной оказалась попытка Боэция; удачной настолько, что его переводом пользовались в течение всего Средневековья.

Выше уже было сказано, что Боэций предполагал, что обозначающие слова репрезентируют существующие вещи. Отсюда Боэций понимает категории Аристотеля (сам Боэций называет их предикаментами — praedicamenta), как обозначающие звуки, призванные обозначать высшие роды сущего. «Аристотель, — пишет он, — усмотрел десять родов всех вещей... всякая вещь непременно должна найти свое место в одном из видов десяти родов»[112]. Но вычленение этих родов из бесконечного числа существующих вещей потребовало создания специального категориального аппарата — упомянутых десяти предикаментов, то есть наиболее общих сказуемых. Смысл этой операции таков: число единичных вещей бесконечно, их многообразие не может быть охвачено умом, и они не могут стать объектами науки. Но поскольку вещи обладают определенной общей природой, то в конечном счете любая из них подпадает под тот или иной род, может быть определена и познана. «Итак, Аристотель ограничил малым числом десяти предикаментов неопределенное и бесконечное множество различных вещей с тем, чтобы то, число чего бесконечно, и что не может стать предметом научного исследования, ограниченное десятью своими родами, могло бы постигаться наукой (scientia). Следовательно, десять предикаментов, о которых мы говорим., суть роды для бесконечных значений, [данных] в звуках; но поскольку любое значение звуков относится к вещам, которые обозначаются звуками, в том, что они суть обозначающие, то [предикаменты] необходимо обозначают роды вещей»[113].

Отдельно следует сказать о том, что, согласно Боэцию, является объектом науки — индивид или общее. С одной стороны, ясно, что в силу вышеуказанных обстоятельств «Индивидам нет числа, а значит, [о них] нет и науки»[114]; с другой стороны, и Боэции неоднократно на это указывает, «Вид „человек", а равно и „животное", которое есть род, мы собираем (colligere) только лишь из познания индивидуального... общность познается (intelligere) из чувственных восприятий (sensus) единичного»[115]. Решение, как представляется, лежит в том же горизонте, что и предложенное Боэцием в комментарии к «Категориям» решение проблемы универсалий, то есть проблемы онтологического статуса общего. Поскольку общее, с точки зрения философа, находится в чувственно воспринимаемых вещах, хотя и мыслится отдельно от них, то же относится и к объекту науки: им является общее, но то общее, которое реально существует в индивидах и которое познается благодаря чувственному восприятию индивидуальных вещей.

Публикуемые фрагменты из «Комментария к „Категориям" Аристотеля» переведены на русский язык впервые.

А. В. Аполлонов

КОММЕНТАРИЙ К «КАТЕГОРИЯМ» АРИСТОТЕЛЯ[116]

КНИГА ПЕРВАЯ

[Введение]

Закончив с тем, что изложено в учении Порфирия[117] относительно предикаментов[118] Аристотеля, я продолжил ряд [сочинений], написанных простым и доступным языком, составив и эти комментарии на ту же тему. Я не примешал ничего из сферы более глубоких вопросов, но ради соблюдения соразмерности в освещении стремился к тому, чтобы не стеснить читателя краткостью [изложения] и не смутить его большим объемом. Поэтому, как представляется, вначале следует вкратце представить цель этого труда, которая такова: существует только один человеческий род, способный давать вещам имена, поскольку вещи предположены и преимущественно пребывают в характерном состоянии [своей] природы[119]. Отсюда ясно, что, снабжая [именами] все [вещи] по очереди, человеческий ух (animus) приспособил слова для каждой отдельной вещи и, например, это вот тело назвал человеком, то — камнем, другое деревом, третье — цветом; и, опять же, назвал именем отца всякого, кто порождает из себя что-либо иное. Также он определил границы множества формой особого имени: установил, например, [величину] в две пяди или в три; и в других случаях подобным же образом.

Итак, распределив все имена (nomina), он возвратился обратно — к свойствам и фигурам самих имен (vocabulum), и ту форму, которая может изменяться по падежам, назвал именем (nomen), ту же, которая распределяется по временам, — глаголом (verbum). Первая же позиция[120] имен была та, посредством которой он обозначил субъекты для интеллекта или чувств. Вторая — посредством которой рассматривают отдельные свойства имен (nomen) и фигуры. Таким образом, первое имя (primum nomen) есть самое имя (ipsum vocabulum) вещи, например, когда та или иная вещь называется «человек». Что же касается того, что самое имя (ipsum vocabulum), то есть «человек», называется именем (nomen), то это относится не к значению имени (nomen), но к фигуре, в силу того, что оно может изменяться по падежам. Итак, первая позиция имени (nomen) образуется в соответствии со значением слова (vocabulum); вторая — сообразно фигуре; первая позиция [предназначается] для того, чтобы вещи получали имена, вторая — чтобы иными именами обозначались сами имена. Ведь в то время, как «человек» есть имя (vocabulum) подлежащей субстанции[121], то [имя], которым называется «человек», есть имя (nomen) [имени] «человек», являющееся наименованием (appellatio) самого имени. Ибо мы спрашиваем: каким словом (vocabulum) является «человек»? — и [нам] правильно отвечают: именем [существительным] (nomen).

Итак, цель этого трактата — рассуждение о первых именах вещей и о звуках, обозначающих вещи безотносительно того, что они образуются согласно каким-либо свойствам и фигурам, но в том, что они суть обозначающие (in eo quod significantes sunt). Ибо что бы ни сказывалось о субстанции, — претерпевание или действие, [здесь] исследуется не то, как одно из имен может изменяться по надежам, а другое — по временам, но как имя обозначает или человека, пли лошадь, или какого-либо индивида, или вид, или род. Итак, целью этого труда является исследование звуков, обозначающих вещи, в том, что они суть обозначающие. Безусловно, это исследование, следующее за [комментариями] к Порфирию, приспособлено к обстоятельствам введения и неискусного повествования, ибо мы изложили то, что, как будет видно, более ясно и не вызывает затруднений. В дальнейшие же наши планы входит обсуждение назначения, пользы и порядка [предикаментов] в трех вопросах, один из которых будет [посвящен] назначению предикаментов. Это будет сделано, разумеется, в другом задуманном мною комментарии о тех же категориях, для людей более ученых, и там, перечислив мнения различных [писателей], мы будем учить тому, с чем совпадет наше собственное суждение. Поэтому пусть теперь никто не удивляется и не противится этому намерению, так как он увидит, насколько все это выше того, что могли бы вместить умы начинающих, для которых, обучающихся, мы написали эту [книгу] простым и доступным языком. Итак, те, кого мы собираемся допустить до этого знания, посредством доступного изложения должны быть подведены как бы к самым дверям этой дисциплины. Поэтому пусть читатель поймет причину различия мнений в каждом из трудов, ведь в одном случае излагаются взгляды, подходящие для науки пифагорейцев и совершенного учения (doctrina perfecta), а в другом исследование соответствует простым стадиям изложения того, что требуется для введения.

Однако вернемся теперь к основной теме. Назначение (intentio) «Предикаментов» в данном случае то, о котором сказано выше, то есть рассуждение о первых звуках, обозначающих первые роды вещей, в том, что они суть обозначающие. Поскольку [число] вещей бесконечно, также необходимо бесконечно и [число] звуков, которые их обозначают, однако познание бесконечного невозможно, ибо бесконечное не может быть объято духом (animus). То же, что не может быть охвачено мыслительной способностью, нельзя заключить в границы никакой науки (scientia), поэтому науки о бесконечном не существует. Однако Аристотель трактует здесь не о бесконечном [числе] обозначений вещей, но вводит десять предикаментов, к которым должно быть сведено бесконечное множество обозначающих звуков. Так, например, когда я говорю «человек», «дерево», «камень», «лошадь», «животное», «свинец», «олово», «серебро», «золото» и прочее в том же духе, [число] чего, разумеется, бесконечно, то все это сводится к одному только имени субстанции. Ведь эти [имена] и бесконечное [число] других имен включает одно имя субстанции. И, опять же, когда я говорю: «размером в две пяди», «в три пяди», «шесть», «четыре», «десять», «линия», «поверхность», «тело» или что-нибудь в этом же роде, [число] чего бесконечно, [все это] объемлется одним именем количества, ибо подпадает под [общее имя] количества. И далее, когда я говорю «белое», или «знание», или «хорошее», или «плохое», или что-нибудь подобное в этом роде, что так же бесконечно, все же находится одно имя, включающее все качества, и точно так же в других случаях.

Итак, Аристотель ограничил малым числом десяти предикаментов неопределенное и бесконечное множество различных вещей с тем, чтобы то, число чего бесконечно и что не может стать объектом научного исследования, ограниченное десятью своими родами, могло бы постигаться наукой (scientia). Следовательно, десять предикаментов, о которых мы говорим, суть роды для бесконечных значений, [данных] в звуках; но поскольку любое значение звуков относится к вещам, которые обозначаются звуками, в том, что они суть обозначающие, то [предикаменты] необходимо обозначают роды вещей. Итак, чтобы закончить с [вопросом] о назначении предикаментов, следует сказать, что в этой книге речь пойдет о первых звуках, обозначающих первые роды вещей, в том, что они суть обозначающие.

[Теперь], поскольку о назначении предикаментов уже сказано, нужно коротко осветить полезность этого труда. Ведь поскольку бесконечное [число] вещей обозначается так же бесконечным [числом] звуков и, как уже было сказано, не может подпасть под [рассмотрение] науки, этим ограничением (definitio), каковое совершается делением на десять предикаментов, мы приобретаем науку (disciplina) обо всех вещах и обозначающих звуках. Отсюда следует, что стремящимися к [изучению] логики эта книга должна быть прочитана первой, поскольку, так как вся логика строится на основании силлогизмов, а силлогизмы связываются посылками (propositio), посылки же состоят из слов (sermo), первая польза [этой книги] — познание того, что обозначает то или иное слово (sermo) определением особой науки. Это исследование десяти предикаментов также весьма полезно для нас при рассмотрении физического учения и моральной философии Аристотеля, что станет для изучающих более ясным из отдельных [случаев]. Поэтому содержание этой книги затрагивает также и порядок [учения]. Ведь так как простые вещи по природе предшествуют составным и составные образуются из простых, то эта книга Аристотеля, поскольку трактует о простых звуках, обозначающих вещи, согласно истинной природе самой простоты, является первой для начинающих.

Нет почти никакого сомнения, к какой части философии относится замысел этой книги. Действительно, тот, кто трактует об обозначающих звуках, будет в известной мере трактовать также и о вещах, поскольку вещь и обозначение вещей связаны. Но первично то исследование, которое относится к словам (sermo), и вторично — то, которое относится к смыслу (ratio)[122] вещей. И поскольку все искусство логики относится к речи (oratione) и в этом труде повествуется преимущественно о звуках, то, хотя эта книга и сопряжена с другими частями философии, она все же преимущественно относится к логике, о некоторым образом простых элементах которой, то есть о словах (sermo), я в ней прежде всего и рассуждал. И эта книга принадлежит Аристотелю, а не кому-то другому, потому что вся его философия согласуется с предметом данного труда, кроме того, сама краткость и тонкость [повествования] неотличимы от [характерных для] Аристотеля, к тому же труд, который он написал о силлогизмах, выглядел бы неоконченным и незавершенным, если бы он не предпослал бы ему [книгу] о посылках или пренебрег бы трактатом о первых звуках, из которых состоят посылки. Хотя есть еще и другая книга Аристотеля, повествующая о том же самом, почти того же содержания, пусть и отличная по речи, но [именно] эта книга [то есть «Предикаменты»] открывает счет собственным [работам Аристотеля]. Архит[123] также составил книги, которые назвал Καθολοί λόγοι («Общие слова»), в первой из которых расположил эти десять предикаментов, отчего некоторые более поздние [писатели] подозревают, что изобретение такого деления принадлежит не Аристотелю и что то же написал муж пифагореец. Такового мнения придерживался философ Ямвлих[124], которому возражал Фемистий[125], полагавший, что [автором названного труда] был не Архит, пифагореец из Тарента, который был также другом Платона, но некий перипатетик Архит, который новому труду придал авторитет древностью имени.

Сохранились различные заголовки [трактата Аристотеля], поскольку одни называли [его книгой] о вещах, другие — о родах вещей; их сбила с толку одна и та же ошибка. Ведь, как мы уже сказали, в этом труде речь идет не о родах вещей, не о вещах, но о словах (sermo), обозначающих роды вещей. Об этом заявляет сам Аристотель, говоря: «Из того, что говорится без какой-либо связи, каждое обозначает или субстанцию или количество [и т. д.]»[126]. Если бы он производил деление вещей, то не говорил бы «обозначает»; ведь вещи обозначаются, но сами не обозначают[127]. Еще одним весомым доказательством того, что Аристотель рассуждал не о вещах, но о словах (sermo), обозначающих вещи, являются его следующие слова: «Каждое из названного само по себе не говорится в утверждение; утверждение получится при их связи друг с другом»[128]. Если же вещи соединятся, то они никоим образом не произведут утверждения, ибо утверждение пребывает в речи. Поэтому, если при соединении предикаментов производится утверждение (а утверждение пребывает только лишь в речи, и то, что соединяется для произведения утверждения, есть звуки, обозначающие вещи), то трактат о предикаментах повествует не о вещах, а о звуках; следовательно, неудачно называли [этот трактат книгой] о вещах или родах вещей. Иные отмечают, что [заглавие] этой книги должно читаться [как] «Антетопика», что весьма абсурдно. Почему же не лучше — «Антефизика», как будто для физики от этой книги меньшая польза? Почему не лучше озаглавить «Пред-об истолковании» или «Антеаналитика» в связи с тем, что «Первые аналитики» читаются раньше «Топики» и книга «Об истолковании» предлагается начинающим для изучения раньше «Первых аналитик»? Поэтому надлежит отринуть саму мысль о таком заглавии и сказать следующее: поскольку существуют первые десять родов вещей, было необходимо, чтобы существовали десять простых звуков, которые сказываются о подлежащих вещах, ибо все, что обозначает, сказывается о той вещи, которую обозначает. Следовательно, книга должна быть названа «О десяти предикаментах».

Но, быть может, кто-нибудь скажет: почему [Аристотель] говорит о самих [вещах], если собственно предметом обсуждения являются звуки, обозначающие вещи? На это следует ответить, что поскольку вещи всегда связаны со своим знаком, то что бы ни происходило в вещах, это же можно обнаружить и относительно имен вещей: поэтому справедливо, [что Аристотель], говоря об именах, признал [зависимость] своеобразия (proprietas) обозначающих звуков от того, что ими обозначается, то есть от вещей.

Возможно, будет задан и другой вопрос: почему, если [Аристотель] здесь разделяет речь на десять предикаментов, в книге «Об истолковании» он проводит деление лишь на две части, а именно, на имя (nomen) и глагол (verbum)? Но отличие состоит в том, что там [Аристотель] разделяет фигуры слов, здесь же трактует о знаках, так что он сам себе не противоречит. Ведь в книге «Об истолковании» он размышляет об имени и глаголе, о том, каковы слова согласно некоторой фигуре: что одни могут изменяться по падежам, другие же распределяются по временам. Здесь же говорится не о [различии слов] согласно этим фигурам, но о звуках — то, что они суть обозначающие. Поэтому нет никакого противоречия в проведении различного деления различных вещей и смыслов: в данном случае [Аристотель] не разделяет речь, но распределяет сами имена но некоторому количеству родов. Ведь десять родов вещей суть не сообразно речи, и он делит звуки на десять предикаментов, о которых повествует сообразно обозначению вещей. И по той же причине было необходимо также некоторым образом примешать разговор о вещах, ведь (как уже было сказано) особенности (proprietates) проявляются в словах (sermones) никоим иным образом, кроме как от вещей; однако предметом обсуждения являются не столько собственно вещи, но предикаменты, то есть сами звуки, обозначающие вещи, — то, что они суть обозначающие.

Почему же, хотя речь идет о предикаментах, тем не менее в первую очередь трактуется об эквивокальном (aequivoca), унивокальном (univoca)[129] и об отыменном (denominativa)? Безусловно потому, что излагающими [тот или иной предмет] всегда предпосылается нечто, посредством привлечения чего может быть облегчено обучение последующему: например, в геометрии прежде даются определения и только затем приводится ряд теорем. Так и здесь: все, что может иметь пользу при изучении предикаментов, Аристотель представил прежде, чем перешел к самим предикаментам. Теперь же, поскольку я закончил с тем, что следовало сказать в первую очередь, мы переходим к самому предмету изучения и к тексту. Какова же полезность эквивокального, унивокального и отыменного, будет разобрано сообразно смыслу (ratio) и определениям каждого из них.

Об эквивокальном

«Эквивокальным называется то, у чего одно только имя общее, а соответствующий имени смысл (ratio) субстанции различный, как, например, «животное» — и человек, и то, что нарисовано. Ведь у них общим является одно только имя, а соответствующий этому имени смысл (ratio) субстанции различный. Ибо если кто-либо покажет, что есть для каждого из них то, посредством чего они суть животные, то для каждого он укажет свой собственный смысл (ratio)»[130].

Любая вещь указывается или с помощью определения, или с помощью имени. Ибо мы или называем подлежащую вещь собственным именем, или же показываем, что она есть, посредством определения. Так, например, мы называем некую субстанцию именем человека и даем его определение, говоря: человек есть животное разумное, смертное. Следовательно, так как любая вещь разъясняется посредством определения или имени, то от этих двух, а именно определения и имени, происходят четыре различия. В самом деле, все вещи или связываются каким-либо именем или определением, как, например, человек и животное — оба ведь могут быть названы животными и оба связаны одним определением (действительно, и животное — субстанция одушевленная, чувствующая, и человек также субстанция одушевленная, чувствующая), и это называется унивокальным. Другое же — то, что не связано ни именами, ни определениями, как, например, огонь, камень, цвет, и различается природой своей субстанции, и это называется диверсивокальным (diversivoca). Третье же — то, что называется различными именами, но имеет единое определение и назначение, как, например, меч и клинок, ведь это — много имен, но то, что они обозначают, разъясняется одним определением, и это называется мультивокальным (multivoca). Четвертое же — то, что согласуется друг с другом по именам, но различается определениями: например, человек живой и человек нарисованный; они оба называются людьми или животными. Но если кто-либо захочет определить изображение и человека, то даст в каждом случае различные определения, и это называется эквивокальным.

Теперь, поскольку сказано, что есть эквивокальное, мы прослеживаем отдельные положения определения Аристотеля. Вещи, указывает он, не являются эквивокальными сами по себе, если не называются одним именем, поэтому, чтобы быть эквивокальными, они получают [наименование] от общего имени; правильно говорит [Аристотель]: «называются эквивокальными», ведь они не суть эквивокальные, но называются таковыми.

Эквивокация свойственна не только именам, но и глаголам, например, когда я (говорю): «я понимаю тебя» (complector te) и «я понимаем тобой» (complector a te). При этих обозначениях хотя и употребляется одно имя «complector», но в одном [случае] оно передает значение действия, а в другом — претерпевания, и потому это также является эквивокацией. Ибо одно имя, то есть «complector», разграничивается различными определениями действия и претерпевания. Также довольно часто эквивокация обнаруживается в предлогах и союзах, и поэтому когда Аристотель говорит: «у них одно только имя общее», то имя следует понимать как любое обозначение вещей звуком, то есть всякое слово, не только [имя] собственное или нарицательное, что касается того лишь имени, которое может изменяться по падежам, но всякое обозначение вещей, посредством которого мы сказываем слова, данные вещам.

«Одно» употребляется двояко: во-первых, когда мы говорим, что нечто есть одно, как если бы мы сказали, что мир один, то есть единственный; во втором случае, когда мы высказываем с целью отличить одно от другого, как если бы кто-нибудь сказал: «у меня одна только туника», то есть, пет тоги, с целью отличения от тоги. Следовательно, именно это имел в виду Аристотель, когда говорил: «одно только имя общее», как если бы хотел, чтобы это было понято как «а не определение», ибо эквивокальное связывается именем, но различается определением.

«Общее» также сказывается многими способами. «Общим» называется то, что разделяется на части, и тогда не является уже совокупным общим, но собственно его частями, каждой в отдельности, как, например, дом. «Общим» называется и то, что не делится на части, но переходит поочередно в пользование обладателей, как, например, общий раб или конь. Также называется «общим» то, что в процессе использования становится чьей-либо собственностью, а после использования вновь становится общим, как, например, театр: ибо, пока я им пользуюсь, он мой, когда же ухожу из него, становится общим. «Общим» называется и то, что, не делясь на части, одновременно и целиком достигает каждого, как, например, звук или слово (sermo) целиком и полностью достигает многих ушей в одно и то же время. Итак, сообразно этому последнему значению «общего» Аристотель утверждает, что для эквивокальных вещей общим является имя. Ибо и о человеке нарисованном, и о человеке живом, о них обоих, сказывается целое имя «человек».

«А соответствующий этому имени смысл (ratio) субстанции различный»: посредством этого признака (significatio) [Аристотель] предпосылает, что если определения даются не сообразно имени, а как-либо иначе, то все определение будет довольно шатким и нетвердым. И в первую очередь надлежит сказать об особенности определений. Ведь точные определения — те, которые обращаются: например, если ты скажешь: «Что есть человек? — животное разумное, смертное», это истинно; [и] «Что есть животное разумное, смертное? — человек», это также истинно. Если же кто-либо скажет так: «Что есть человек? — субстанция одушевленная, чувствующая», это истинно, [и] «Что есть субстанция одушевленная, чувствующая? — человек», последнее будет истинно не во всех смыслах, потому, что лошадь также субстанция одушевленная, чувствующая, но она — не человек. Итак, ясно, что безукоризненными являются те определения, которые могут обращаться. Но так происходит в тех [случаях, когда определения] даются не от общего [имени], а от одиночного (unum)[131], например, от имени «человек». Животное есть общее имя, и если кто-нибудь скажет: «Человек есть субстанция одушевленная, чувствующая», следует, что определение [неточно], если оно не обращается, поскольку дано от общего имени. Если же определение дано от одиночного имени, тогда определение должно образовывать от самого [этого] имени, однако это нужно делать правильно. Так, например, определение человека — «животное разумное, смертное», а не «субстанция одушевленная, чувствующая». Первое дано сообразно имени человека, второе — сообразно [имени] животного.

То же и с теми именами, которые сказываются о двух вещах как общие. Если не определять смысл субстанции согласно имени, может не раз случиться так, что они из унивокального станут эквивокальным, а из эквивокального — унивокальным. Ведь хотя человек и лошадь сообразно имени животного суть унивокальное, они могут быть и эквивокальным, если их определить не сообразно имени. Ибо и человек и лошадь называются общим именем животного; если же некто дает определение человеку, говоря, что он есть животное разумное, смертное, и лошади — что она есть животное неразумное, издающее ржание, то он дал различные определения, и [данные] вещи были переведены из унивокального в эквивокальное. Это происходит потому, что определения были даны не сообразно имени животного, которое есть их общее имя, но сообразно имени человека и лошади. Ибо, если определение давалось бы согласно общему имени, которое есть «животное», то человек есть субстанция одушевленная, чувствующая, то есть сообразно имени животного, и, с другой стороны, лошадь есть субстанция одушевленная, чувствующая, опять же сообразно имени животного; ибо сообразно одному и тому же имени животного лошадь и человек сказываются унивокально. И наоборот, из эквивокального унивокальным становятся таким образом: например, некто скажет, что Пирр, сын Ахилла, и Пирр Эпирский суть унивокальные, потому что посредством одного имени и именуются Пирром, и суть животные разумные, смертные. Здесь определение дается сообразно имени человека, [и таким образом] оно создает унивокальное из эквивокального. Если же смысл определения был бы сообразно имени Пирра связан либо с родителями, либо с родиной, то их надлежало бы заключать в границы разных определений. Итак, правильно добавлено «соответствующее имени», потому что определение, данное как-либо иначе, не сможет быть надежным, и часто приводит к различным ошибкам.

«Смысл» (ratio) также сказывается многими способами. Есть ratio в значении «разум», есть ratio в значении «расчет», есть ratio в значении «причина», по примеру «происхождения», и есть ratio, которое дается в описаниях или определениях. И так как наивысшие роды рода не имеют, индивиды же не различаются никаким субстанциальным отличием, а определение дается на основании рода и отличительного признака, то невозможно отыскать никакого определения ни наивысших родов, ни индивидов. Однако определения подчиненных родов могут существовать, ибо они обладают и родом и отличительными признаками. То же, чему невозможно дать определение, различается лишь описаниями. А описание есть то, что обозначает какую-либо вещь посредством какой-либо неотъемлемой особенности. Итак, есть или определение, или описание, и оба обозначают смысл (ratio) субстанции. Поэтому когда Аристотель сказал о смысле (ratio) субстанции, то он включил и описание и определение.

Из зквивокального одно является таковым вследствие случая, другое — по договоренности. «Вследствие случая» — как, например, Александр, сын Приама, и Александр Великий. Ибо случайно вышло так, что они получили одно и то же имя. «По договоренности же» — все то, что [получило имя] по желанию людей. Из этого одно [получило имя] в силу сходства, как, например, человек нарисованный и человек живой, которые используются здесь Аристотелем в качестве примера; другое же согласно соразмерности (proportio), как, например, начало (principium), ибо начало есть для числа — единица (unitas), а для линии — точка. И говорится, что эта эквивокация — по соразмерности. Третье же эквивокальное — то, что происходит от чего-то одного, как, например, медицинский инструмент (medicinale ferramentum) и медицинское снадобье (medicinale pigmentum), ибо эта эквивокация происходит от одной медицины. А четвертое то, что относится к одному, например, если некто говорит: «движение полезно для здоровья», «еда полезна для здоровья», — это является эквивокальным, конечно же, потому, что относится к одному имени здоровья.

Почему же [Аристотель] трактует об эквивокальном прежде, чем об унивокальном? Потому что десять предикаментов, хотя и различаются определениями, называются одним именем сказуемого (praedicatio). В самом деле, мы всех их называем предикаментами; сами же предикаменты есть роды вещей, поэтому сказываются о подлежащих [им] вещах унивокально. Ибо всякий род сказывается о своих собственных видах унивокально, а потому [Аристотель] более правильно трактует прежде об общем имени всех предикаментов, как если бы далее описывал, каким образом каждый из них сказывается о собственных видах. Если же (как было сказано) намерение его книги — [толковать] не о вещах, но об именах, то почему он говорит об эквивокальном, а не об эквивокации? Ведь эквивокальными являются вещи, эквивокация же — слово. Это так потому, что само имя не содержит в себе ничего от эквивокации, если не различаются вещи, о которых сказывается это слово. А потому отсюда следует: сама эквивокация выводит к субстанции, [так что] с самих [эквивокальных вещей] более достойно начинать.

Представляется, что существует и другой модус эквивокации, который Аристотель совершенно не принимал. Ибо, как говорят «нога (pes) человека», так же говорят и «шкот (pes) корабля», и «подножье (pes) горы», и прочее в том же роде, получающее имена посредством иносказания (translatio). Конечно, у иносказания нет ничего собственного. Поэтому не может быть эквивокального согласно иносказанию, если подлежащие вещи не называются собственными и неизменными именами. Таков их общий обзор. Но не всякое иносказание отделяется от эквивокации, а лишь такое, когда на вещи, имеющие установленное имя, для красоты переносится имя другой, уже названной вещи. Например, поскольку кого-то уже называют возницей, так же называют и кормчего; если кто-нибудь для красоты назовет того, кто является кормчим, возницей, то «возница» не будет являться эквивокальным именем, хотя бы оно и обозначало разное, то есть управляющего колесницей и кораблем. Но иногда вещь, не имеющая имени, берет имя от другой вещи. Тогда это иносказание удерживает свойство эквивокации, как, например, соответственно живому человеку имя человека сказывается о нарисованном. И достаточно об эквивокальном, далее речь пойдет об унивокальном.

Об унивокальном

«Унивокальным называется то, у чего общее имя и соответствующий имени смысл (ratio) субстанции один и тот же, как, [например], „животное" — [это] и человек и бык. Ведь оба они называются общим именем „живое существо" и [их] смысл (ratio) субстанции один и тот же. Ибо если кто-нибудь укажет смысл (ratio) того и другого, что есть то и другое, посредством чего они суть живые существа, он укажет один и тот же смысл (ratio)»[132].

Определив эквивокальное, [Аристотель] переходит к определению унивокального и не находит между ними никакого другого различия, кроме того, что эквивокальное определением (diffinitio) разделено, а унивокальное определением (terminus) связывается; но все прочее, что было сказано при определении эквивокального, подойдет также и при этом определении унивокального. Ведь как для эквивокального определение происходило сообразно имени эквивокальных вещей, так же и для унивокальных: смысл (ratio) субстанции указывается сообразно имени. Унивокальными являются роды видам или виды видам. Роды видам, как, например, животное и человек. Ибо, поскольку род человека — животное, человек называется животным, следовательно, и животное, и человек называются живыми существами. Итак, если ты определишь то и другое сообразно общему имени, то скажешь, что животное есть субстанция одушевленная, чувствующая, и человека, согласно тому, что есть животное, также назовешь субстанцией одушевленной, чувствующей, то не обнаружишь в этом ничего ложного. Так же и виды унивокальны видам [в том случае, если] объемлются одним и тем же родом, например, человек, лошадь и бык: их общий род есть животное и они называются общим именем животного. Итак, сообразно одному имени животного, которое является для них общим, приложен единый смысл (ratio) этого определения, ведь все они суть субстанции одушевленные и чувствующие. Следовательно, Аристотель приводит пример согласно второму значению унивокации (виды унивокальны видам, с которыми находятся под одним родом, как, например, человек и бык).

Об отыменных

«Отыменными называется все то, что имеет наименование, [полученное] от чего-то, в соответствии с [его] именем, отличаясь лишь флексией (casus), как, например, от „грамматики" — „грамотный", от „мужества" — „мужественный"»[133].

В этом определении также нет ничего непонятного. В самом деле, древние называли флексиями (casus) некие изменения (transfiguratio) имен: например, от «справедливости» [образуется] «справедливый», от «мужества» — «мужественный» и т. д. Итак, это изменение имени называлось древними флексией. Также всякий раз, когда некая вещь участвует в другой [вещи], самим участием [этой вещью] обретается как вещь, так и имя. Например, некий человек, поскольку участвует в справедливости, перенимает от нее вещь и имя, ведь о нем говорят «справедливый»[134]. Итак, отыменными называется все то, что отлично от первоначального имени одной флексией, то есть одним изменением [окончания]. И если первоначальное имя — «справедливость», то от него производится измененное имя «справедливый». Следовательно, отыменными называется все то, что отличается от первоначального имени одной только флексией, то есть одним отличием [в окончании] имени, обладая наименованием сообразным первоначальному имени.

Существуют три необходимых [условия] установления отыменных имен: во-первых, реальное участие; во вторых, номинальное участие; в третьих, наличие некоего изменения [окончания]. Например, когда некто называется мужественным от мужества: есть ведь некое мужество, в котором участвует этот мужественный, а также он обладает сопричастностью имени, ведь называется мужественным. Кроме того, существует некое изменение [окончания]: ведь мужество и мужественный не оканчиваются на один и тот же слог. Если же дело обстоит так, что нет участия в веши, то не может быть и участия в имени. Поэтому все то, что не принимает участие в вещи, не может быть отыменным. В равной степени и наоборот: то, что хотя и участвует в вещи, но не в имени, отлично от природы отыменных. Например, если некто, будучи добродетельным, участвует в самой добродетели, мы называем его «мудрым», и никаким другим именем. Однако «добродетельный» и «мудрость» различны по самому имени, следовательно, хотя он здесь и участвует в вещи, но не в имени. Потому говорится, что мудрый получает имя не от добродетели, но от мудрости, в который он, конечно же, и участвует, и связан именем, и отличается изменением [окончания]. Иначе, если отсутствует изменение [окончания]: например, некая женщина — музыкантша (musica); она при этом и сама участвует в искусстве музыки (musica), и называется музыкантшей (musica). Это наименование, следовательно, не отыменное, но эквивокальное, ибо одним именем «musica» называется и сама женщина, и наука. Ведь поскольку [в обоих случаях] имеет место окончание на одинаковый слог и сходное имя (nomen), и нет никакого изменения, они не могут быть отыменными. А потому все, что называется отыменным, участвует и в вещи, и в имени, и различается неким изменением слова.

Итак, Аристотель предварительно изложил то, что считал необходимым для предикаментов; мультивокальное же и диверсивокальное отверг, поскольку решил, что от них нет пользы для настоящего трактата. Но все же и то и другое надлежит кратко определить. Мультивокальное — то, у чего много имен и одно определение, например, круглый щит (clipeus) и прямоугольный щит (scutum), или Марк Порций Катон: ведь столь многими именами обозначается одна подлежащая вещь. Диверсивокальное же — то, у чего ни имена, ни определения не суть одно и то же, например, человек, цвет, и все прочее, что полностью различается между собой и словесным наименованием, и смыслом определения.

<…>

О субстанции

«Субстанция, называемая так в собственном смысле слова, в первую очередь и в наивысшей степени, — это та, которая не сказывается о субъекте и не находится в субъекте, как, например, некий[135] человек или некая лошадь. Вторыми же субстанциями называются виды, к которым принадлежат те, которые называются субстанциями в первую очередь. И они, и роды этих видов. Например, некий человек принадлежит к виду „человек", а родом для этого вида является „животное". Итак, эти [вещи], например „человек" и „животное", называются вторыми субстанциями»[136].

Спрашивается, почему Аристотель начал трактат о предикаментах с субстанции? А потому, что любая вещь или находится в субъекте или в субъекте не находится; и что бы ни находилось в субъекте, нуждается в субъекте, так как не может существовать в собственной природе. И так как субстанция субъектна всем вещам, ничто из того, что находится в субъекте, не сможет существовать вне субстанции. Но первичной является та природа, без которой другая не может существовать, поэтому представляется, что субстанция первична по природе. Следовательно, нет ничего удивительного в том, что Аристотель в [своем] исследовании прежде рассмотрел то, что первично по природе; и хотя он не смог дать определение субстанции, но после вышеприведенного примера он дает описание, посредством которого мы можем узнать, что есть собственно субстанция: это то, что не находится в субъекте, ибо субстанция не находится в субъекте.

[Аристотель] производит некое деление субстанций, когда говорит, что одни суть первые, а другие — вторые, называя первые индивидуальными, а вторые родами и видами индивидуальных. Итак, хотя для первых и вторых субстанций общим является то, что они не находятся в субъекте, в отношении первых субстанций добавлено: «не сказываться о субъекте», [и таким образом Аристотель] отличает первые субстанции от вторых. Ведь индивидуальная субстанция, поскольку она субстанция (in eo quod est substantia), не находится в субъекте, а в том, что она индивидуальна, она не сказывается о субъекте. Итак, первые субстанции — те, которые не находятся в субъекте и не сказываются о нем, как, например, Сократ или Платон. Ведь они, поскольку суть субстанции, не находятся ни в каком субъекте, а так как частны и индивидуальны, то не сказываются ни о каком субъекте. Вторые же субстанции, для которых общим с первыми субстанциями является то, что они не находятся в субъекте, [обладают] особенностью (proprium) «сказываться о субъекте»; эти вторые субстанции универсальны, например, «человек», а также «животное», ибо человек и животное не находятся ни в каком субъекте, но сказываются о некоем субъекте. Таким образом, первые субстанции суть частные, вторые — универсальные.

«Субстанциями в собственном смысле» слова Аристотель называет индивидуальные субстанции потому, что самый вид «человек», а равно и «животное», которое есть род, мы собираем (colligere) только лишь из познания индивидуального. А так как общность познается (intelligere) из чувственных восприятий (sensus) единичного, то с полным основанием субстанциями в собственном смысле называются индивидуальные и единичные. Индивидуальные субстанции названы «субстанциями в первую очередь» потому, что любая акциденция прежде привходит в индивиды, и только затем — во вторые субстанции. Ведь поскольку Аристарх есть грамматик и Аристарх есть человек, человек есть грамматик. Итак, утверждается, что прежде любая акциденция привходит в индивид, и только затем эта акциденция привходит в виды и роды субстанций. Следовательно, правильно, что прежде существует субъект, он и называется субстанцией в первую очередь.

А «[субстанцией] в наивысшей степени» первая субстанция названа потому, что та [субстанция], которая наиболее субъектна прочим вещам, может быть названа субстанцией в наивысшей степени. А наиболее субъектна первая субстанция, прочее же либо находится в первых субстанциях, либо сказывается о них как, например, роды и виды. Ведь роды и виды сказываются о своих индивидах, как «животное» и «человек» сказываются о Сократе, то есть вторые субстанции о первых. Если же [речь идет] об акциденциях, то они в первую очередь находятся в первых субстанциях. А так как и акциденции находятся в первую очередь в первых субстанциях, и вторые субстанции сказываются о первых, то первые субстанции субъектны вторым субстанциям и акциденциям. И поскольку они субъектны в наивысшей степени и суть субсистенции[137]акциденций и о них сказываются вторые субстанции, то они называются «субстанциями в наивысшей степени».

[Аристотель] говорит, что не все виды и не все роды являются вторыми субстанциями, но лишь те, которые содержат первые субстанции, как, например, «человек» и «животное». Ибо «человек» содержит Сократа, то есть некую индивидуальную субстанцию. А «животное» содержит индивида и вид, то есть «человека» и некоего человека. Поэтому Аристотель полагает, что роды и виды, которые сказываются о первых субстанциях, сами являются вторыми субстанциями, говоря об этом так: «вторыми же субстанциями называются виды, к которым принадлежат те, которые называются субстанциями в первую очередь; они и роды этих видов», и затем приводит подходящие примеры, как если бы говорил: «Не всякий род и не всякий [вид] я называю субстанцией, но лишь те виды, к которым принадлежат эти индивиды, то есть первые субстанции, и роды этих видов, содержащих первые субстанции». Это, надо полагать, сказано для того, чтобы кто-нибудь не подумал, что цвет, который есть род, или белое (album), которое есть вид, являются вторыми субстанциями, ведь они не содержат под собой первых [субстанций].

Однако кто-нибудь может сказать: каким образом индивидуальные субстанции могли быть первичными, если все то, что первично, будучи уничтоженным, уничтожает то, что является последующим, а когда исчезает последующее, более раннее не уничтожается? В самом деле, если погибнет «человек», тотчас же исчезнет и Сократ, если же исчезнет Сократ, «человек» не будет немедленно уничтожен. Следовательно, если с уничтожением родов и видов индивиды исчезают, а при уничтожении индивидов роды и виды сохраняются, было бы правильнее назвать роды и виды первичными субстанциями. Но таким образом природа индивидов понимается неверно, ибо субстанция индивидов не заключена целиком в одном Сократе или в каком-нибудь одном человеке, но во всех единичных [людях]. Ведь роды и виды постигаются не из одного единичного, но схватываются умозрением (ratio mentis) из всех отдельных индивидов. В самом деле, мы всегда предпочитаем то, что сходно в чувственных восприятиях, весьма похоже обозначать словами. Тот же, кто первым наименовал человека, не представлял себе (concipere) [человека], собранного из единичных людей, но [представлял] в уме некоего единичного индивида, которому и дал имя человека. Итак, с уничтожением единичных людей не сохранится и «человек», и при уничтожении единичных животных исчезнет и «животное». Поскольку же в этой книге речь идет о значении слов, те [субстанции], которые прежде получили имена, [Аристотель] с полным основанием назвал первыми субстанциями; прежде же имена получило то, что раньше могло быть воспринято чувствами. А чувствам подлежат первые индивиды, поэтому [Аристотель] обоснованно располагает их в делении первыми.

Таким же образом разрешается и другая проблема, которая заключается в следующем: при том, что первые умопостигаемые по природе [вещи] суть субстанции, как, например Бог и ум, почему же не их Аристотель именует первичными субстанциями? Потому, что здесь идет речь об именах, имена же сперва были даны тому, что в первую очередь являлось субъектами чувственного восприятия, любое же из того, что относится к умопостигаемой бестелесности, в получении имен считается последующим. А так как в этом труде трактуется в первую очередь об именах, то индивидуальным субстанциям, которые первые подлежат чувствам, посвящены первые слова в труде, повествующем о словах, и по нраву индивидуальные и чувственно воспринимаемые субстанции рассматриваются как первые субстанции.

Хотя существуют три субстанции (материя, форма [species][138] и та, которая производится из этих двух, во всех отношениях составная и совокупная субстанция), здесь повествуется не об одной только материи или одной только форме (species), но о соединении и смешении их обоих. Части же субстанции, форма (species) и материя, из которых состоит сама субстанция, несоставны и просты. Аристотель упоминает их позже, говоря между делом, что части субстанций и сами являются субстанциями. И довольно об этом. Теперь перейдем к следующему.

«Из сказанного очевидно, что у того, что сказывается о субъекте, необходимо сказывается [о субъекте] и имя и смысл (ratio), как, например, „человек" сказывается о субъекте — некоем человеке. Его имя сказывается следующим образом: ведь ты скажешь „человек" о некоем человеке. Смысл (ratio) „человека" также будет сказываться о субъекте — некоем человеке, ведь некий человек и человек, и живое существо; так что о субъекте будет сказываться и имя, и смысл (ratio). У того же, что находится в субъекте, в большинстве случаев ни имя, ни смысл (ratio) не сказываются о субъекте. Иногда, в определенных случаях, ничто, однако, не препятствует тому, чтобы имя сказывалось о субъекте; смысл (ratio) же не может сказываться. Так, например, белое, находясь в субъекте — в теле — сказывается о субъекте, ведь о теле говорится, что оно белое; смысл (ratio) же белого никогда не сказывается о теле. А все прочее или говорится о субъектах — первых субстанциях, или находится в них как в субъектах. Это ясно из того, что полагается через единичное: животное, например, сказывается о человеке, следовательно, и о некоем человеке; ведь если бы [оно не сказывалось] ни об одном из определенных людей, то [не сказывалось бы] и о человеке вообще. Опять же, цвет находится в теле, следовательно, в каком-либо [определенном] теле, если же его нет ни в одном из единичных [тел], то нет и ни в каком теле вообще. Таким образом, все прочее или говорится о субъектах — первых субстанциях или находится в них — в субъектах. Следовательно, если бы не существовало первых субстанции, то не было бы возможным существование ничего иного»[139].

Все, о чем было сказано, либо находится в субъекте, либо сказывается о субъекте. Но не все, что находится в субъекте, сказывается о своих собственных субъектах. Действительно, то, что находится в каком-либо субъекте, [иногда] сказывается о своем субъекте. Так, например, «белое» сказывается о теле, ведь о теле говорится, что оно белое. Но, поскольку вторые субстанции есть для первых либо виды, либо роды (например, для Сократа видом является «человек», родом — «животное»), а род сказывается о субъектных [ему] видах и индивидах унивокально, то вторые субстанции сказываются о субъектных [им] видах посредством унивокальной предикации. В самом деле, если произведено одно определение первых и вторых субстанций, то оно совпадает. Ведь и животное, и человек, и Сократ связываются одним определением, ибо они суть субстанции одушевленные и чувствующие. Следовательно, вторые субстанции, сказываясь о своих субъектах, то есть о первых субстанциях, сказываются унивокально.

Иногда же самое имя того, что находится в субъекте, не сказывается о субъекте. Так, добродетель находится в душе, но никоим образом не сказывается о душе. А иногда [имя того, что находится в субъекте], сказывается отыменно. Так, например, поскольку грамматика находится в человеке, то он отыменно называется грамотным от грамматики. Однако, часто и самое имя [находящегося в субъекте] сказывается о субъекте. Например, поскольку белое находится в теле, о теле говорят, что оно белое. Но [возможно только следующее]: либо имя не сказывается, либо сказывается как отыменное, либо же предикация осуществляется посредством собственного имени. Определение того, что находится в субъекте, о самом субъекте никогда не сказывается. Так, например, «белое»: поскольку оно находится в субъекте — теле, — имя белого сказывается о теле, но определение белого никоим образом не сказывается о теле. Ведь белое или тело не могут определяться посредством смыслов (ratio) друг друга. Далее, если любая акциденция находится в субъекте и субъект является субстанцией, субстанция отличается от акциденции, отличается также и определение субстанции и акциденции, так что определение субъекта и того, что находится в субъекте, не может быть одним и тем же. И это то, о чем говорит [Аристотель]: «У того же, что находится в субъекте в большинстве случаев ни имя, ни смысл (ratio) не сказываются о субъекте», как добродетель о душе. И добавляет: «Иногда, в определенных случаях, ничто, однако, не препятствует тому, чтобы имя сказывалось [о субъекте]», в одних случаях — отыменно, в других — собственным именем. Что же касается сказуемого вторых субстанций, то оно всегда привходит к первым субстанциям. Ведь если некий человек — и человек, и животное, и прочее, то и человеку и некоему человеку подходит одно определение животного.

Но все же сам Аристотель весьма явно показывает, что индивидуальные и частные субстанции являются субстанциями в большей степени. Так как любая вещь — это или субстанция, или акциденция, из субстанций же одни — первые, а другие — вторые, то получается тройное деление, так что всякая вещь или акциденция, или первая субстанция, или вторая. А для того, чтобы их деление произошло согласно описанию, мы говорим таким образом: всякая вещь или находится в субъекте, или в субъекте не находится; из тех, которые находятся в субъекте, одни сказываются о субъекте, другие нет; из тех, которые не находятся в субъекте, одни не сказываются о субъекте, другие же сказываются. Итак, всякая вещь либо находится в субъекте, либо в субъекте не находится. Она или находится в субъекте и сказывается о субъекте, или находится в субъекте и не сказывается ни о каком субъекте, или не находится в субъекте и сказывается о субъекте, или не находится в субъекте и не сказывается ни о каком субъекте. Следовательно, если мы, приняв это, отделим первые субстанции, останутся вторые субстанции и акциденции. Но вторые субстанции — те, которые не находятся в субъекте и сказываются о субъекте. Поэтому они удерживают свое бытие, только лишь сказываясь о других. Сказываются же вторые субстанции о первых, следовательно, предикация относительно первых субстанций является причиной существования вторых субстанций. Ведь вторые субстанции не существовали бы иначе как сказываясь о первых; то же, что находится в субъекте, совершенно не имело бы возможности для существования, если бы каким-либо образом не опиралось на первые субстанции как на основание.

Итак, все существующее, кроме первых субстанций, будет или вторыми субстанциями, или акциденциями. Но вторые субстанции сказываются о первых субстанциях, а акциденции находятся в первых субстанциях. Поэтому все или сказывается о первых субстанциях, как вторые субстанции, или находится в первых субстанциях, как акциденции, что Аристотель изложил следующим образом: «а все прочее или говорится о субъектах — первых субстанциях, или находится в них, как в субъектах», что подкрепил также наидостовернейшими примерами. Действительно, он утверждает, что если акциденция не находится ни в каком субъекте — теле, то и не в каком теле вообще. Ибо если говорится, что [акциденция не находится] ни в чем из единичного, то и ни в чем вообще. Равным образом если «животное» не сказывается о единичных и индивидуальных людях, то не сказывается ни о каком человеке вообще. Поэтому вторые субстанции сказываются в силу того, что существуют первые, а некие акциденции существуют потому, что первые субстанции являются для них субъектами. Если бы первые субстанции не существовали, не могло бы существовать ни то, что о них сказывается, ни то, что находится в них как в субъектах.

«Из вторых субстанций вид в большей степени субстанция, чем род, ведь он ближе к первой субстанции. Ибо если кто-нибудь стал бы указывать, что есть первая субстанция, то он укажет более наглядно и подобающе, назвав вид, нежели род. Так, указывая некоего человека, он явственнее укажет, указав [вид] „человек", чем [род] „животное". Первое в большей степени свойственно некоему человеку, второе — общему. И когда указываешь некое дерево, то явственнее укажешь, указывая [вид] „дерево", нежели [род] „растение"»[140].

Известно, что индивидуальные субстанции суть субстанции первые, наивысшим образом и в собственном смысле слова. Вторые же субстанции, то есть роды и виды, как не одинаково удалены от первой субстанции, так и не являются субстанциями в равной степени. Ведь так как вид ближе к первой субстанции, нежели род, он в большей степени субстанция, нежели его собственный род. Так, «человек» ближе к Сократу, нежели «животное», и по этой же причине «человек» в большей степени субстанция. Хотя «животное» и само является субстанцией, но в меньшей степени, нежели «человек». Это происходит потому, что в любом определении вид более подходяще сказывается о первой субстанции, нежели род. Ибо если кто-нибудь желает указать, что есть Сократ, то покажет более близкую и свойственную Сократу субстанцию, если скажет, что он — человек, нежели животное. То, что Сократ — животное, обще с другими, которые не суть люди, как, например, лошадь или бык. А то, что он человек, не является общим ни с чем другим, кроме как с теми, кто содержится под видом «человек». Поэтому обозначение будет ближе к значению, когда индивид указывается посредством вида, нежели когда сказывается имя рода. И точно так же, если кто-нибудь, желая обозначить какое-либо индивидуальное дерево, назовет его деревом: он более близко обозначит, что есть то, что он определяет, чем когда назовет [дерево] растением. Растение же есть род дерева, и оно сказывается также о том, что не является деревьями, например о капусте или о латуке. А потому не подлежит сомнению, что виды в большей степени субстанции, так как ближе к первым и в высшей степени субстанциям, поэтому означенный вид указывает на то, что есть это, более подходяще и наглядно, род же — более отдаленно и обще.

«Далее, первичные субстанции называются субстанциями в высшей степени потому, что они субъектны всему прочему, и все прочее либо сказывается о них, либо находится в них. И как первоначальные субстанции относятся ко всему прочему, так и вид относится к роду: вид субъектен роду, ведь роды сказываются о видах, но не наоборот, вид о родах. А потому и из этого ясно, что вид в большей степени субстанция, чем род»[141].

[Аристотель] вновь подтверждает посредством более веского доказательства то, что виды суть субстанции в большей степени; он разъясняет, что это обстоит так, через подобие. Ибо поскольку все субстанции — либо первые, либо вторые, вторые же — либо роды, либо виды, то тот из видов или родов, который найден более подобным первым субстанциям, будет обоснованно считаться субстанцией в большей степени. Но первые субстанции потому называются субстанциями в высшей степени, что они субъектны всему, так что прочее или находится в них, как акциденции, или сказывается о них, как вторые субстанции. Таким образом, то, что привходит в первые субстанции, то же и в виды, ведь виды субъектны всем акциденциям и о видах сказываются роды, но виды не сказываются о родах. Поэтому роды субъектны не в той же степени, что и виды. Ибо виды не сказываются о родах. Следовательно, как первые субстанции субъектны вторым субстанциям и акциденциям, так и виды субъектны акциденциям и родам. А роды, хотя они и субъектны акциденциям, видам все же не субъектны. Поэтому у вида имеется большее подобие по отношению к первым субстанциям, нежели у рода. А если у видов имеется большее подобие по отношению к субстанциям в высшей степени, то они и сами будут субстанциями в большей степени.

Но пусть кто-нибудь не подумает, что мы говорим: те, что суть роды, видами быть не могут, [ведь мы имеем в виду только то], что они не могут быть видами в том, что они суть роды. Ведь [вид], в том, что он есть вид, не сказывается о более высоких [родах], в том же, что он есть род, он сказывается о том, чьим родом он является. Поэтому сами роды не могут быть субъектными тому, родами чего они являются, а виды не могут сказываться о том, виды чего они суть.

«Из самих же видов, не являющихся родами, ни один не является субстанцией в большей степени, чем другой. Не более близко укажешь некоего человека, указывая [вид] „человек", чем когда укажешь некую лошадь, указывая [вид] „лошадь". Также и одна первичная субстанция не в большей степени субстанция, чем другая, ведь некий человек не в большей степени субстанция, чем некий бык»[142].

Сказано также (как учил Порфирий в книге о родах, видах, отличительных, собственных и привходящих признаках), что одни [вещи] суть только роды, род которых найти невозможно, другие — только виды, которые не могут быть разделены на другие виды. Это те, которые сказываются в отношении того, что есть это (in eo quod quid sit), о многих различных по числу [индивидах], расположенных под своим видом и не различающихся между собой характером (figura) своей природы: например, «человек» сказывается о единичных людях, «лошадь» — о единичных лошадях, «бык» — о единичных быках. Итак, подобные виды, которые главенствуют над одними только индивидами, такие как «человек» или «лошадь», поскольку не могут быть родами, всегда являются равными субстанциями. Ведь имя «лошадь» столь же близко соотносится с некоей индивидуальной лошадью, сколь и имя «человек» — с неким индивидуальным человеком. Поэтому если виды, которые не являются родами, одинаково отстоят от первых субстанций, то справедливо считается, что они суть равные субстанции: (Аристотель] говорит, что не все виды суть равные субстанции, но только те, которые равно удалены от первых субстанций.

Может случиться и так, что какой-нибудь один вид некоего более высокого рода, будучи сравниваемым с определенным видом [того же рода], окажется в меньшей степени субстанцией, чем этот другой. Так, если кто-нибудь назовет видом животного птицу и человека, то «птица» и «человек» не будут равными субстанциями, так как «птица» выше «человека». Ведь «человек» не делится на другие виды, и есть в большей степени вид. «Птица» же может делиться на другие виды, например, на «ястреба» и «коршуна», которые хотя и являются по виду птицами, однако друг с другом не одинаковы. «Ястреб» или «коршун» суть виды в собственном смысле слова, и они главенствуют над одними только индивидами. А потому «человек» и «ястреб» одинаково отстоят от первых субстанций и суть равные субстанции. «Человек» же и «птица», поскольку «птица» выше «человека», не равные субстанции, ведь «человек» — в большей степени субстанция. Следовательно, те виды, которые одинаково отстоят от своих индивидов являются равными субстанциями. Поэтому виды, которые не являются родами, равноудалены от первых субстанций и называются равными субстанциями.

Очевидно, как не требующее пояснения, что первые субстанции также суть равные субстанции. Ведь некий человек и некая лошадь, поскольку они суть индивиды, суть субстанции в первую очередь, в собственном смысле слова и в высшей степени. Поэтому среди субстанций в высшей степени ни меньшую, ни большую найти невозможно. Индивиды, следовательно, суть равные субстанции.

«Справедливо, что после первых субстанций из всего прочего одни только виды и роды называются вторыми субстанциями: из всего, что сказывается, только они указывают на первичную субстанцию. Действительно, если кто-нибудь будет указывать, что есть некий человек, указывая вид или род, „человек" или „животное", он укажет [его] более близко и ясно. А указав что-нибудь из иного, например, „белый", или „бежит", или что-либо подобное, он будет указывать чуждое. Поэтому справедливо, что из всего прочего только [виды и роды] называются вторыми субстанциями»[143].

Аристотель показывает, что по порядку и подобающе после первых, то есть индивидуальных субстанций, расположены виды и роды, являющиеся вторыми субстанциями, [чему] имеется прочное и надежное доказательство, ибо он говорит, что после первых субстанций роды и виды правильно называются вторыми субстанциями. Ведь в определениях, где выявляется субстанция чего-либо, ничто не указывает на первую субстанцию, кроме рода и вида. Ибо о Сократе, если кто-нибудь спросит, чту он такое, скажут: человек или животное; и спрашиваемый о том, что такое Сократ, правильно ответит: человек или животное. Следовательно, вторые субстанции показывают, что такое первые; поэтому, если кто-нибудь, [отвечая] на вопрос, «что есть первая субстанция», назовет [нечто] помимо вторых субстанций, он выскажется в высшей степени неуместно, как если бы спрашивающему, что есть Сократ, некто ответил: «белое», или «бежит», или что-нибудь подобное, не являющееся второй субстанцией; он никогда не назовет ничего подходящего, если выскажет о первой субстанции что-либо, кроме второй. А потому ничего из того, что не является вторыми субстанциями, не разъясняет, что есть первая субстанция; вторые же субстанции суть роды и виды, поэтому правильно, что после первых субстанций виды и роды называются вторыми субстанциями.

«Далее, первичные субстанции благодаря тому, что они субъектны всему остальному и все остальное либо сказывается о них, либо в них находится, называются субстанциями в собственном смысле слова. И как первые субстанции относятся ко всему прочему, так же ко всему остальному относятся виды и роды первичных субстанций. О них ведь сказывается все остальное: действительно, некоего человека назовешь грамотным, следовательно, назовешь грамотным и человека и животное; так же и во всем прочем»[144].

Это доказательство той же вещи, посредством которого [Аристотель] достовернейшим образом подтверждает, что роды и виды правильно расположены после первых субстанций. Ведь об индивидах говорится, что они суть первые субстанции и что они подлежат всему остальному потому, что они подлежат предикации вторых субстанций и вторые субстанции сказываются о них, и потому, что они подстоят (subdare) акциденциям так, что те могут существовать. Поэтому [индивиды] являются первыми субстанциями.

И как первые субстанции субъектны акциденциям, так же и вторые. Ведь поскольку некий человек субъектен акциденциям, акциденции подложены (supponitur) и [вид] «человек» и [род] «животное», и поскольку некий человек, то есть Аристарх, является грамотным, то является грамотным [вид] «человек», а также [род] «животное». Поэтому первые субстанции субъектны акциденциям в первую очередь, вторые же — во вторую очередь, и как первые субстанции субъектны и акциденциям, и вторым субстанциям, так и вторые субстанции подложены акциденциям. А вторые субстанции суть виды и роды. Следовательно, правильно установил [Аристотель], что после первых субстанций роды и виды являются вторыми субстанциями.

«Для всех субстанций является общим не находиться в субъекте. Действительно, первая субстанция не сказывается ни о каком субъекте и не находится в субъекте. Относительно вторых субстанций это также несомненно, поскольку ни одна из них не находится в субъекте. Ведь [вид] „человек" сказывается о субъекте — некоем человеке, но он не находится в субъекте, ибо „человек" не находится в некоем человеке. Точно так же о субъекте — некоем человеке — говорится как о животном, но животное не находится в некоем человеке»[145].

После перечисления субстанций и деления, в котором [Аристотель] объявляет, что одни [из субстанций] первые, а другие вторые, он, поскольку не дано никакого определения субстанции (ибо наивысший род не имеет определения), стремится отыскать некое особое свойство (proprietas), как бы некий знак (signum), посредством которого мы можем познать субстанцию, и прежде указывает, что может быть характерным для самих субстанций вообще, а затем исследует то, что является для них собственным признаком. Он начал с этого для того, чтобы без какой бы то ни было ошибки перейти к этому истинному собственному признаку и показать, что подлинным собственным признаком субстанций является последний [из трех перечисленных ниже].

[Термин] «собственный признак» употребляется в трех значениях. В первом случае он есть то, что свойственно всему определенному виду, и не только ему одному, например, для человека — быть двуногим. Ведь всякий человек имеет две ноги, но не только он — птицы также двуноги. Или же, [собственный признак] есть то, что свойственно только одному виду, и не всему, как, например, тому же человеку свойственно знать грамоту, но не всякому человеку, и, действительно, не всякий человек грамотен. Третье же значение собственного признака таково: он свойствен всему виду, и только ему одному, и всегда, как, например, [человеку] — способность смеяться. Ведь всякий человек способен смеяться, и человек — единственное животное, которое смеется.

Итак, два первых из указанных [значений] (всему [виду] и не только одному ему и только одному [виду], но не всему) мы назовем некими собственными признаками, которые, как представляется, далеки от истины собственных признаков. Тот же третий (присуще всему виду и только ему одному) действительно есть собственный признак. Те [собственные признаки], которые были упомянуты ранее, не являются подлинными и называются «сопутствующими», этот же последний есть истинно собственный признак. Следовательно, Аристотель, какие бы он ни нашел собственные признаки такого рода, то есть те, которые [свойственны] одним только субстанциям, но не всем или всем, но не им одним, отклоняет их как неистинные по отношению к определенной природе чего-либо. Истинным же он полагает тот последний, который подходит всякой субстанции и только ей одной. В самом деле, собственные признаки суть то, что обращается, как, например, то, что является человеком, способно смеяться, а то, что способно смеяться — человек. А способно обращаться только то, что свойственно всему [виду] и только ему одному, ибо не подходит чему-то иному в большей или меньшей степени. Предварительно отметив это, мы переходим к речи [Аристотеля] и изложению самого [соответствующего] места [из его книги].

Итак, Аристотель говорит следующее: «для всех субстанций является общим не находиться в субъекте». В самом деле, первые субстанции, то есть индивиды, не находятся в субъекте, что совершенно ясно демонстрируется следующим: частная субстанция никоим образом не может быть акциденцией чему-либо. Однако вторые субстанции имеют видимость нахождения в субъекте, поскольку создается впечатление, что вторые субстанции находятся в субъектах, то есть в первых субстанциях, но это ложно: вторые субстанции только сказываются о первых субстанциях, но не находятся в них. Ибо животное только сказывается о некоем человеке, но не находится в нем как в субъекте. Это доказывает то обстоятельство, что индивиды всего того, что находится в субъекте, также находятся в субъекте. Например, поскольку цвет находится в субъекте — теле, и некий [определенный] цвет опирается на субъект — тело. Здесь же, поскольку первые субстанции, то есть индивиды, не находятся в субъекте, то и их универсалии, то есть вторые субстанции, которые суть роды и виды, не могут опираться ни на какой субъект. А потому вторые субстанции соотносятся с первыми лишь как с субъектами предикации, но не находятся в них как акциденции. Вот еще один важнейший аргумент, подтверждающий, что вторые субстанции не находятся в субъекте: все, что находится в субъекте, может изменяться, субъектная же [субстанция] не меняется. Так, цвет, находящийся в теле, остающемся тем же самым, может изменяться, например, становиться из черного белым. Вторые же субстанции не изменяются, если не изменяются первые субстанции.

Доказательство же того, что вторые субстанции не находятся в субъекте, которое предлагает сам Аристотель, таково: сперва он учит, что у того, что находится в субъекте, только имя может сказываться о субъектах, смысл (ratio) же — никогда. Ведь если белое находится в теле, то говорится, что тело белое, и белизна сказывается о теле, однако, тело имеет одно определение, а белизна — другое. Вторые же субстанции и сказываются о первых посредством имени и связаны определением. В самом деле, некий человек — это и человек, и живое существо, но некий человек определяется смыслом (ratio) как человека, так и животного. И, согласно справедливейшему замечанию, все, что находится в субъекте, сказывается о субъекте эквивокально. Вторые же субстанции сказываются о первых не эквивокально, но унивокально, потому что, как уже было сказано, согласуются и именем и определением. Поэтому как первые субстанции не находятся в субъекте, так же лишены субъекта и вторые. Следовательно, не находиться в субъекте — общее для всех субстанций, и для вторых, и для первых, и, какая бы ни была субстанция, [из вышесказанного] следует, что она не находится ни в каком субъекте.

Но, спрашивается, присуще ли данное [свойство] одной только субстанции или чему-либо еще? Ведь если это присуще одной только субстанции, то [данное свойство] — не находиться в субъекте, поскольку оно, как мы показали, присуще всем субстанциям, — будет именоваться подлинным собственным признаком субстанции. Ведь истинным собственным признаком является тот, который присущ всему [виду] и только ему одному; однако это [свойство — не находиться в субъекте], не является собственным признаком субстанции, что Аристотель и подтверждает правдоподобнейшим доказательством, говоря:

«Далее, ничто не мешает, чтобы имя того, что находится в субъекте, иногда сказывалось о субъекте, для смысла (ratio) же это невозможно. Напротив, у вторых субстанций и имя, и смысл (ratio) будут сказываться о субъекте: ведь ты выскажешь о некоем человеке смысл (ratio) человека и животного. Поэтому субстанция не будет относиться к тому, что находится в субъекте. Это, однако, не является собственным признаком субстанции, ведь и отличительный признак (differentia) принадлежит к тому, что не находится в субъекте: в самом деле, о субъекте — каком-либо [отдельном] человеке — говорится как о способном ходить (gressibile); но это не находится ни в каком субъекте: ни „двуногое" ни „способное ходить" не находятся в человеке. Также и смысл (ratio) отличительного признака сказывается о том, о чем сказывается сам отличительный признак, например, если „способное ходить" сказывается о человеке, то и смысл (ratio) „способного ходить" сказывается о человеке, ведь человек способен ходить»[146].

Аристотель утверждает, что [«не находиться в субъекте»] не является собственным признаком субстанции, так как это же свойственно равным образом и отличительным признакам, ведь отличительный признак не находится ни в каком субъекте. [Для разъяснения этого Аристотель] прибегает к следующему [доказательству]: если бы отличительный признак находился в субъекте, то одно только его имя сказывалось бы о субъекте, но не смысл (ratio). Отличительный же признак сказывается о том, о чем он сказывается, унивокально, например, если кто-либо выскажет о человеке отличительный признак «способное ходить», то определение этого отличительного признака также весьма удачно подойдет человеку. Ведь «способное ходить» есть то, что передвигается ногами по земле, и человек есть то, что передвигается ногами по земле. Таким образом, смысл (ratio) субстанции отличительного признака[147] и того, о чем сказывается сам отличительный признак, может быть одинаковым, то есть они могут быть связаны сказыванием единого имени и ограничением единого определения. Так что если бы отличительный признак находился в субъекте, то он никоим образом не мог бы сказываться о субъекте унивокально. Поэтому собственным признаком субстанции не является то, что относится также и к отличительному признаку, ибо отличительный признак не есть субстанция, [ведь будь так], «не находиться в субъекте» было бы собственным признаком субстанции.

Но, с другой стороны, отличительный признак не является акциденцией, ведь [в таком случае он] находился бы в субъекте. Однако любая вещь является или субстанцией или акциденцией, то есть или находится в субъекте или в субъекте не находится, и акциденции суть все то, что не входит в субстанцию субъекта, и когда они изменяются, природа субстанции остается неизменной. Если же при их исчезновении субъекты будут уничтожены, то мы не сможем назвать их акциденциями в полном смысле слова. Что же касается отличительного признака, то он есть то, что сказывается о многом, отличном по виду, в том, каково это (in eo quod quale sit). Но отличительный признак не есть субстанция, ибо если бы он был субстанцией, то сказывался бы о субъекте в отношении того, что это, но не «каково это». А качеством он не является потому только, что, [будь он качеством], он был бы акциденцией и находился в субъекте. Не состоит ли скорее отличительный признак из субстанции или качества, так что то, о чем он сказывается, уничтожается вместе с его исчезновением? Например, тепло, находящееся в воде: когда оно исчезает, вода может пребывать неизменной по своей субстанции; тепло находится в субъекте — воде, и когда оно исчезнет, вода не уничтожится. Тем не менее равным образом тепло пребывает в огне, но если тепло исчезнет, огонь необходимо уничтожится. Это происходит так потому, что качество теплоты присуще огню субстанциально, и есть подлинное, то есть субстанциальное, отличие (differentia).

Итак, следует заключить, что отличительный признак не есть только субстанция или только качество, но из них обоих составляется субстанциальное качество, которое пребывает в природе субъекта, и, поскольку является частью субстанции, не есть акциденция, и, будучи качеством, отдаляется от субстанции, и есть что-то среднее между субстанцией и качеством. И поскольку [отличительный признак] не находится в субъекте и не является субстанцией, то «не находиться в субъекте» не является собственным признаком субстанции.

После этого Аристотель добавляет также, что нам не следует беспокоиться по поводу того, что части субстанций находятся в целом как в субъекте, чтобы, пожалуй, мы не признали когда-нибудь, что они не являются субстанциями. Части субстанций находятся в субъекте не так, как акциденции, ибо мы полагаем, что некие части субстанций так находятся в целом, как в субъекте, как голова или рука в [составе] всего тела, или же так, как форма (forma) и материя (materia), которые, будучи частями составной субстанции, находятся в самой этой составной субстанции. Итак, Аристотель предостерегает нас от того, чтобы мы не признали когда-нибудь, что части субстанций, поскольку они находятся в субъекте, являются акциденциями, говоря:

«И пусть нас не беспокоят части субстанций, что они так находятся в целом, как в субъекте, чтобы нам не пришлось вдруг признать, что они не являются субстанциями, ведь мы сказали, что то, что находится в субъекте, находится в нем не так, как части находятся в чем-либо»[148].

[Аристотель] сообщает это как основание того, почему никому не следует считать, что [части субстанций] могут быть акциденциями. Действительно, акциденции определены как то, что находится в субъекте не как какая-нибудь часть. Ведь выше сказано: «Говорю же, что [нечто] находится в субъекте так: оно хотя и находится в чем-либо, но не как какая-нибудь часть и ему невозможно существовать без того, в чем оно находится»[149]. Поскольку же акциденции находятся в субъекте не как части субъекта, а части субстанций находятся в целом иначе, чем в субъекте, ни у кого не будет основания для предположения, что части субстанций суть части акциденций.

«Субстанциям и отличительным признакам свойственно то, что все [образованные] от них [сказуемые] сказываются унивокально. Ведь все [образованные] от них сказуемые сказываются либо об индивидах, либо о видах; что же касается первой субстанции, то от нее не [образуется] никакого сказуемого, ведь она не сказывается ни о каком субъекте. Из вторых же субстанций вид сказывается об индивиде, а род — о виде и индивиде. Подобным образом и отличительные признаки сказываются о видах и индивидах. Действительно, первые субстанции принимают смысл (ratio) видов и родов, а вид — смысл (ratio) рода, ведь все, что говорится о предикате, говорится также и о субъекте. Точно так же виды и индивиды принимают смысл (ratio) отличительного признака. А унивокальным было [названо] то, у чего общее и имя, и смысл (ratio). Поэтому все [сказуемые, образованные] от [вторых] субстанций и отличительных признаков, сказываются унивокально»[150].

Продемонстрировав, что «не находиться в субъекте» является общим для субстанций и отличительного признака, Аристотель снова указывает на общее для них [свойство]. Ведь из субстанций одни — первые, другие — вторые, и первые субстанции суть индивидуальные. Но поскольку индивиды никоим образом не могут обладать субъектом, то от индивидов не может быть [образовано] никакого сказуемого. Вторые же субстанции сказываются об индивидуальных, то есть о первых, субстанциях унивокально, ведь и имя, и смысл (ratio) вторых субстанций сказываются о первых. Так, и вид и род сказываются о каком-либо индивиде, например о Платоне, то есть о некоем человеке сказывается и [вид] «человек» и [род] «животное», ведь некий человек является и человеком и животным, и об индивиде сказывается смысл их обоих [т. е. рода и вида]. Ведь говорим же мы о некоем человеке, что он — животное разумное, смертное, что есть определение вида, то есть «человека». И, с другой стороны, мы говорим: человек есть субстанция одушевленная, чувствующая, что есть определение рода, то есть «животного». В самом деле, вид перенимает от своего рода и определение, и имя. Ведь о «человеке» сказывается «животное»: говорят же, что человек — животное; и, с другой стороны, тот же «человек» равным образом принимает смысл (ratio) «животного»: говорим же мы, что «человек» есть субстанция одушевленная и чувствующая.

Итак, не подлежит сомнению, что, так как виды и роды об индивидах, а роды о видах, сказываются унивокально, то есть при любой предикации вторые субстанции сказываются о субъектах унивокальной речью, то это [свойство] — общее для них и для отличительных признаков. Ведь отличительный признак сказывается унивокально о виде, о котором он сказывается, и об индивиде этого вида. Ибо когда о некоем человеке сказывается отличительный признак «способное ходить» (говорят же, что тот или иной человек способен ходить, например Платон или Цицерон), то индивиды принимают и определение отличительного признака, сказывающегося об этих индивидах. Ведь «способное ходить» есть то, что может передвигаться ногами по земле. И таким образом, ты можешь определить некоего человека сообразно имени отличительного признака: скажешь, например, что Платон есть то, что передвигается ногами по земле. И это же [определение] подходит и виду некоего человека, то есть «человеку». Ведь «человек», то есть собственно вид, поскольку является «способным ходить», может быть определен следующим образом: человек есть то, что передвигается ногами по земле.

Итак, и отличительные признаки сказываются о том, о чем они сказываются, унивокально. Поэтому в связи с тем, что и вторые субстанции сказываются о том, о чем они сказываются, унивокально и отличительные признаки таким же образом, то какие бы сказуемые ни были образованы от субстанций или отличительных признаков, они всегда будут сказываться о субъектах унивокально. Причина же того, что вторые субстанции сказываются о первых унивокально, та, которую Аристотель уже разъяснял ранее, когда указывал нам, что все, сказываемое о предикате, сказывается также и о субъекте[151]. Действительно, все отличительные признаки, которые суть видовые отличия рода, сказываются и о виде и об индивиде, например, поскольку отличительные признаки делают [род] «животное» «одушевленным» и «чувствующим», то они точно так же будут сказываться и о виде, то есть о «человеке» и об индивиде, то есть о некоем человеке.

В связи с тем, что это было изложено выше, и поскольку того требует краткость повествования, пусть будет достаточно сказано об этом.

«Представляется, что каждая субстанция обозначает некое [определенное] „это". В отношении первых субстанций является бесспорным и истинным, что они обозначают некое [определенное] „это". Ведь то, что они обозначают, индивидуально и одно по числу. Что же касается вторых субстанций, то кажется, в соответствии со способом именования (figura appellationis), что они сходным образом обозначают некое [определенное] „это", [например], когда кто-нибудь говорит „человек« или „животное", что, однако, неверно, ибо в большей степени он обозначает „каково [есть то или иное] нечто", ведь то, что есть субъект, [здесь] не есть [что-то] одно, как в случае первой субстанции, так как „человек" и „животное" сказываются о многом. Но [вторые субстанции] обозначают не просто некое „каково это", как, например, „белое", ведь „белое" не обозначает ничего иного, кроме качества. Вид же и род определяют качество относительно (circa) субстанции, ведь они обозначают, какова та или иная субстанция. А определение по роду будет более [широкое], чем по виду, ведь говорящий «животное» охватывает больше, чем [тот, кто говорит] „человек"»[152].

После того как [Аристотель] указал выше на разделяемые [с отличительным признаком] сопутствующие признаки (consequentiae) субстанции «не находиться в субъекте» и «всем [образованным] от субстанций [сказуемым] сказываться унивокально» и отделил их от подлинного отличительного признака, поскольку считается, что они общи отличительным признакам, он добавляет еще одно [свойство субстанции], которое не является ее собственным признаком, так как присуще не всякой субстанции. Ведь как количество обозначает «сколько», а качество «каково», субстанция, как кажется, обозначает некое [определенное] «это». В самом деле, когда я говорю «Сократ» или «Платон» или называю какую-нибудь другую индивидуальную субстанцию, я обозначаю некое [определенное] «это». Однако [данная особенность] присуща не всем субстанциям. Действительно, в отношении индивидов, поскольку они являются частными и единичными по числу, верно, что [им свойственно] обозначать некое [определенное] «это». В отношении же вторых субстанций — не так. Ибо вторые субстанции не являются ни едиными, ни единичными по числу, напротив, виды включают в себя множество индивидов и род объемлет большое количество видов, поэтому когда я говорю «человек», я не обозначаю некое [определенное] «это», и имя «человек» не является единичным, потому что сказывается о многих индивидах; но скорее [«человек» обозначает], каков некто, ведь он показывает, какова субстанция, в связи с тем, что она называется «человек». Но данное качество определяется (determinare) по (circa) субстанции, ведь как индивидуальное качество имеет виды и роды качества и как [предикамент] «качество» охватывает единичные качества родами и видами, точно так же роды и виды индивидуальных субстанций суть вторые субстанции. Следовательно, когда я говорю «человек», я обозначаю такую субстанцию, которая сказывается о большом количестве различных по числу [индивидов] в том, что есть это. Поэтому, когда я говорю «человек», я обозначаю некую субстанцию, а именно такую, которая сказывается об индивидах. Так же и в отношении рода. Ибо когда я говорю «животное», я обозначаю такую субстанцию, которая сказывается о многих видах. Следовательно, есть качество, например «белое», которое всегда находится в субстанции, но не так, что уничтожает (interimere) саму субстанцию, потому что белизна не обладает свойством субстанции. А то качество, которое сказывается о субстанциях, определяет качество по (circa) субстанции, ведь оно показывает, какова эта субстанция. Так, если человек есть разумный, то и субстанция будет разумной, а «разумный» есть качество. Итак, вторые субстанции показывают, какова субстанция. Поэтому «обозначать некое [определенное) „это"» не является собственным признаком субстанции. Ведь вторые субстанции обозначают не некое [определенное] «это», но (как уже было сказано) каково это нечто, и, хотя, с одной стороны, они показывают, каково это нечто, с другой стороны, само качество они определяют по (circa) субстанции. Качество же вторых субстанций находится в индивидах и, естественно, сказывается о них же самих, то есть об индивидуальных субстанциях. Итак, качество вторых субстанций определяется по (circa) индивидам, то есть тому, что первично.

Определение (determinatio) же тем шире, чем больше объемлет сам термин, и соответственно тем уже, чем меньше он объемлет, поэтому род содержит в себе большее, а вид не столь многое. Ибо когда я говорю «животное», [я называю и] человека, и быка, а также охватываю одним этим именем всех прочих живых существ. Когда же говорю «человек», я охватываю значением этого имени одних только индивидуальных людей. Поэтому большее определение происходит через род, нежели через вид, и определение качества по (circa) субстанции происходит или так, что оно является субстанциальным качеством в виде и роде, или так, что оно сказывается относительно некоей общности субъектов. Но качество само по себе, такое, как «белое», не обозначает никакую субстанцию и не обнаруживает никакую общность, например род своих видов и вид индивидов.

Из этого следует, что предстоит разыскать другой собственный признак субстанции.

«Субстанциям свойственно и то, что им ничто не противоположно. В самом деле, что может быть противоположно первой субстанции, например некоему человеку или некоему животному? Им ничто не противоположно. И [виду] „человек", и [роду] „животное" ничто не противоположно. Это, однако, не собственный признак субстанции, но [свойство] многого другого, например количества: ничто не противоположно длине в два или в три локтя, а также в десять [локтей], и вообще ничему такому. Разве что кто-нибудь скажет, что многое противоположно малочисленному или большое малому, но из определенных количеств одно другому не противоположно»[153].

Аристотель приводит и еще одно свойство субстанции, утверждая, что субстанции ничто не противоположно, и доказывает это по индукции, посредством отдельных примеров. В самом деле, человек не противоположен ни [другому] человеку, ни лошади, ни какому-либо иному живому существу. И если кто-нибудь скажет, что хотя огонь и вода суть субстанции, огонь тем не менее противоположен воде, он ошибется. Ведь не огонь противоположен воде, но качества огня противоположны качествам воды. Ибо холод и тепло, влажность и сухость суть противоположности, и одни из этих качеств находятся в огне, другие в воде, поэтому и кажется, что они делают противоположными сами субстанции, | которые на самом деле] таковыми не являются. Это можно доказать на примере всех прочих субстанций, среди которых никто не смог бы отыскать противоположности.

Но данная [особенность] не является собственным признаком одних только субстанций, ибо и определенное количество не имеет ничего противоположного. Ведь ни два не противоположно трем, ни четыре — двум, и ничто подобное в этом роде, ибо если бы мы сказали, что три противоположно двум, то почему бы нам не предположить, что этим двум не противоположны также четыре или пять? Невозможно привести никакого довода, почему, если три противоположно двум, четыре или пять двум не противоположны. Если же это так, если четыре или три, или пять, или сколько-нибудь еще станут противоположны двум тем, что различны по числу, то у одной вещи будет множество противоположностей, чего быть не может. Следовательно, какому-либо [определенному] количеству ничто не противоположно. Если же кто-нибудь скажет, что многое противоположно малочисленному или большое малому, то, даже если он и докажет, что они суть количества, они все же не есть определенные количества, ведь говорящий это не определяет, сколько именно есть «большое» или «малое». То же и относительно «многого» и «малочисленного». Так что, даже если кто-нибудь скажет, что [многое и малочисленное, большое и малое] суть количества, он будет [вынужден] признать, что они неограниченны и неопределенны. Аристотель же говорит, что ничто не противоположно определенному количеству, каковы, например, два или три, или линия, или поверхность. Как бы то ни было, если одни количества имеют противоположности, а другие не имеют, ничто совершенно не противоречит сказанному, а именно тому, что [отсутствие противоположности] не является собственным признаком субстанции, ибо установлено, что некоторые количества не имеют противоположностей. Так что если отсутствие противоположностей свойственно и количеству, то это не является собственным признаком субстанции. И пусть даже кто-нибудь полагает большое и малое количествами, совершенно очевидно, что они (как впоследствии покажет сам Аристотель) являются не количествами, но соотнесенными, ведь большое сказывается относительно малого. Однако более тщательно мы рассмотрим эту тему, когда дойдем до нее. Теперь же, поскольку ясно, что субстанции ничто не противоположно и что [данная особенность] не является ее собственным признаком, так как [отсутствие противоположностей] характерно также и для количеств, мы обратим наше повествование к следующей особенности субстанции.

«Как кажется, субстанция не допускает, [чтобы о ней говорилось] „больше" или „меньше". Я говорю не о том, что одна субстанция не может быть больше или меньше другой субстанции (как уже было сказано, это возможно), но о том, что о каждой субстанции как таковой не говорится „больше" или „меньше". Так, например, если эта субстанция — человек, то он не более и не менее человек ни по отношению к себе самому, ни по отношению к другому. Ведь ни один человек не является большим человеком по отношению к другому человеку, как одно белое в большей или меньшей степени белое, чем другое, или одно благо в большей степени благо, нежели другое. Ведь можно сказать, что оно большее или меньшее по отношению к самому себе: так, например, тело, будучи белым, теперь называется более белым, нежели ранее, а будучи теплым — более или менее теплым. О субстанции же нельзя сказать, что она — субстанция в большей или меньшей степени, ведь о человеке не говорится, что он является ныне большим человеком, нежели прежде, равно и ни о чем другом, что суть субстанции. Поэтому субстанция не допускает, [чтобы о ней говорилось] „больше" или „меньше"»[154].

[Аристотель] не просто говорит об этом свойстве [субстанции], но [проводит] некое различие: он указывает, что субстанция не допускает, [чтобы о ней говорилось] «больше» или «меньше», но не потому, что одна субстанция не может быть больше или меньше другой субстанции. Действительно, некий человек, хотя и является субстанцией, является большей субстанцией, чем «человек», то есть вид, и «человек» — нежели «животное», то есть род. Следовательно, Аристотель не говорит: потому, что нельзя отыскать субстанции, которые были бы большими среди субстанций. Их, как сказано, возможно отыскать: указывает же он выше, что первые, то есть индивидуальные субстанции являются субстанциями в высшей степени, а из вторых субстанций большими субстанциями являются виды, нежели роды. Итак, он не говорит: потому, что никакая субстанция не является большей или меньшей по отношению к другой субстанции, но потому, что о каждой субстанции, как таковой, не говорится как о большей или меньшей субстанции. Например, если субстанция — человек, [Аристотель] не говорит: потому что человек не может быть большей или меньшей субстанцией, ведь индивидуальный человек есть в большей [степени] субстанция, а вид [«человек»] — в меньшей [степени], если его сравнить с первой, то есть индивидуальной субстанцией. Но [Аристотель] говорит: «как таковые», то есть человек [как таковой] не будет большим или меньшим человеком. Он, таким образом, не утверждает: потому, что человек не может быть большей пли меньшей субстанцией, но потому, что человек, как таковой, не более и не менее человек, ведь некий человек не есть более или менее человек. Равным образом это можно наблюдать и при сравнении тех же [индивидуальных людей]: сам человек по отношению к самому себе не есть в большей [степени] человек, но то же и в случае, если сравнивать его с другим, при условии, что они находятся в равных отношениях (sub eadem conjunctione sunt). Так, какой-либо индивидуальный человек, будучи сравниваемым с другим индивидуальным человеком, не будет «больше» или «меньше» человек, и самый вид [«человек»] в отношении самого себя не будет большим или меньшим человеком.

Это, однако, очевидно только для субстанций, качествам же возможно быть больше или меньше: белое может быть более или менее белым по отношению к самому себе и принимать большую или меньшую [степень], так, например, есть менее белое и более белое. Одно белое может быть белее, чем другое, как, например, цвет лилии по сравнению с цветом хлопка и наоборот, одно белое может быть менее белым, как, например, цвет хлопка по сравнению с цветом лилии, или цвет лебединого пуха по сравнению с цветом снега. Это же касается и других качеств, таких как благо или тепло, ибо [качества] могут изменяться со временем и переходить в большую или меньшую [степень]. Ибо благо не раз становится большим или меньшим, так же и тепло — более или менее горячим. Человек же, так как он — субстанция, ни теперь не будет более субстанция, чем был раньше, ни позже не будет более или менее человеком, чем он является теперь.

Хотя субстанция и не допускает, [чтобы о ней говорилось] «больше» или «меньше», это [свойство] не будет ее собственным признаком. Но почему это [свойство субстанции] не является ее собственным признаком, сам Аристотель замалчивает как нечто очевидное; мы же добавим, что не одни только субстанции не допускают, [чтобы о них говорилось] «больше» или «меньше», но и многое другое. Например, одна окружность не будет более или менее окружность, чем другая, одно двойное не менее и не более двойное, чем другое, равным образом четыре в два раза больше двух [не в меньшей и не в большей степени], чем десять больше пяти. А потому так как то же самое присуще и другому, то, надо полагать, оно не есть собственный признак субстанции.

Все это, пусть и свойственное субстанциям, но не являющееся ее собственными признаками, так как присуще и другому, называется сопутствующими признаками (consequentia) субстанции. Ведь все они сопутствуют субстанции, так что при любых обстоятельствах для субстанции будет обнаруживаться указанное, а именно, [субстанции свойственно] не находиться в субъекте; сказуемые, [образованные] от субстанций, сказываются унивокально; [субстанция] обозначает определенное «это»; [субстанции] ничто не противоположно; [субстанция] не допускает, [чтобы о ней говорилось] «больше» или «меньше». То же, что присуще не всем субстанциям, суть акциденции субстанций, а потому не суть собственные признаки. Поэтому, не являясь собственными признаками, они еще не показывают, какова субстанция. Следовательно, для того чтобы мы смогли познать качество субстанции в собственном смысле слова, нам надлежит найти такое свойство, которое характерно для всех субстанций и только для них. Именно его и указывает сам [Аристотель]: «Представляется, что подлинным собственным признаком субстанции является то, что она, будучи одной и той же по числу, способна принимать противоположности; о прочем же, что не суть субстанции, никто не сможет сказать, что оно, будучи одним и тем же по числу, способно принимать противоположности. Так, один и тот же по числу цвет не может быть белым и черным; так же и действие одно и то же по числу не будет нерадивым и усердным (prava et studiosa). To же относится и ко всему другому, что не суть субстанции. Субстанция же, будучи одной и той же по числу, способна принимать противоположности. Например, некий человек, будучи одним и тем же по числу, иногда становится бледным, иногда смуглым, теплым и холодным, нерадивым и старательным. Всему другому это, по-видимому, не свойственно, разве что кто-нибудь возразит, что речь и мнение способны принимать противоположности. Ведь кажется, что одна и та же речь — истинна и ложна. Например, если истинна речь „некто сидит", то, когда он встанет, эта же речь будет ложной. То же и в отношении мнения: если кто-либо правильно полагает, что некто сидит, то, когда он встанет, тот, если останется при этом же мнении о нем, будет заблуждаться. Однако если кто и согласится с этим, то все же [обнаружит] различия в способе, [каким в том и в этом случае принимаются противоположности]. Ведь то, что относится к субстанциям, принимает противоположности, изменяясь само. Действительно, став холодной из теплой, [субстанция] претерпела изменения, ибо стала иной, и так же — став из бледной смуглой и из нерадивой старательной. Точно так же и во всем остальном, [субстанция] принимает противоположности, подвергаясь изменению. Речь же и мнение сами остаются неподвижными во всех отношениях, а движется вещь, относительно которой имеет место противоположность. В самом деле, речь „он сидит" остается той же, но поскольку меняются обстоятельства, становится то истинной, то ложной. То же можно сказать и о мнении. Вот почему, даже если кто-нибудь и согласится с тем, что речь способна принимать противоположности, способность принимать противоположности в силу собственной перемены есть собственный признак субстанции, по крайней мере, по способу, [которым она их принимает]»[155].

[Аристотель] указывает, что подлинный собственный признак субстанции — то, что субстанция, будучи одной и той же по числу, способна принимать противоположности, но не те противоположности, о которых говорилось выше. Там он имел в виду, что одни субстанции не противоположны другим субстанциям, и здесь говорит не о том, что субстанции противоположны субстанциям, а о том, что они могут принимать противоположные вещи. Так, например, один и тот же человек в настоящее время здоров, а в другое время болен, а болезнь и здоровье суть противоположности. Итак, поскольку очевидно, что субстанция может принимать противоположности, надлежит показать, каким образом это присуще только субстанциям. Ибо это [свойство] невозможно отыскать ни в чем другом: ведь в отношении качества [можно сказать], что качество, приняв противоположности, не будет одним и тем лее по числу. В самом деле, черное и белое не будет одним и тем же по числу. Если же оно было белым и стало черным, полностью изменился вид качества, и то, что противоположно, будет не одним и тем же по числу, но различным. С другой стороны, и действие одно и то же по числу не будет благим и дурным, но, пожалуй, одно — благим, а другое — дурным. Так что они различаются [между собой], и они — не одни и те же по числу; то же обнаруживается и в остальном. Сама же субстанция, будучи одной-единственной по числу, принимает противоположности. Например, один и тот же человек, который был бледным и белым, под воздействием солнца становится смуглым и из белого превращается в смуглого, и обращается в противоположное, принимая в себя обе эти противоположные качества.

То, что это не присуще ничему иному, кроме одних только субстанций, было достаточно показано выше. Если же кто-нибудь возразит, что одна и та же речь и одно и то же мнение принимают противоположности (потому что, если я говорю «Цицерон сидит» или полагаю, что он сидит, то, когда он действительно сидит, речь и мнение об этом истинны; если же он встанет, речь высказывающая или мнение полагающее, что Цицерон сидит, останутся теми же, но будут ложными, так как он не будет сидеть), то может показаться, что речь, а также мнение, будучи одними и теми же по числу, в одно время истинны, а в другое — ложны и сами принимают противоположности. Однако это ложно, так как речь и мнение не принимают противоположности. Действительно, если кто и допустит, что речь и мнение могут принимать противоположности, то, по крайней мере, [ему придется согласиться с тем, что они принимают противоположности] иначе, нежели субстанция. Ибо субстанция, принимая противоположности, меняется сама: в самом деле, Цицерон, принимая в себя болезнь, сам стал из здорового больным и, изменяясь сам, принимает противоположности. Напротив, речь или мнение сами остаются неизменными, но, когда изменяются вещи, о которых они высказываются, относительно их обнаруживается, что они истинны или ложны. А субстанция сама изменяется вместе с теми противоположностями, которые она принимает; речь же и мнение кажутся истинными или ложными; благодаря тому, что изменяются вещи, о которых они высказываются и полагаются. Ибо когда я говорю, что Цицерон сидит, то, если он встал, речь при этом ничего не претерпела, но изменилась та вещь, о которой была данная речь: ведь тот, кто сидел, встал, поэтому речь стала из истинной ложной.

Ввиду этого, как было сказано, субстанция, принимая противоположности, меняется сама, речь же и мнение не меняются, но истинны или ложны сообразно изменению обстоятельств, к. ним относящимся. Поэтому считается, что собственный признак субстанции — это [способность] принимать противоположности так, что она принимает противоположности, изменяясь сама, а не так, что она [принимает противоположности] при изменении обстоятельств, сама оставаясь совершенно неподверженной изменениям.

Итак, это [может быть] сказано, если кто-либо считает, что речь и мнение способны принимать противоположности, ведь речь и мнение не способны к этому. Опять же и сам [Аристотель] прибавляет: «Это, однако, неверно; ведь о речи и мнении говорится как о способных принимать противоположности не в [том смысле], что они сами принимают нечто, но в [том смысле], что имело место некое претерпевание чего-то другого. Действительно, речь называется истинной или ложной в связи с тем, есть некая вещь или нет, а не потому, что она сама способна принимать противоположности. Ведь непосредственно ни речь, ни мнение ничем не приводятся в движение. Поэтому они не будут способны принимать противоположности, ведь никакого претерпевания противоположностей с ними не произошло. О субстанции же говорится как о способной принимать противоположности в связи с тем, что она сама принимает их. Ведь она принимает недуг и здоровье, белизну и черноту, и поскольку она сама принимает каждую из таких [противоположностей], о ней говорится как о способной принимать противоположности. А потому собственный признак субстанции — это то, что будучи одной и той же по числу, она способна принимать противоположности посредством собственной перемены. Итак, о субстанции пусть будет достаточно сказано»[156].

[Аристотель] говорит, что речь и мнение, безусловно, сами не принимают противоположности, и что истина или ложь не находятся в речи или во мнении. Они, однако, потому кажутся принимающими противоположности, что (как он указывал выше) они имеют место в связи с каким-то другим претерпеванием, о котором речь или мнение [высказываются]: в самом деле, относительно «сидеть» и «не сидеть», которые суть противоположности, высказывается мнение или речь о сидении и несидении; и потому [речь и мнение кажутся принимающими противоположности], что они [высказываются] относительно других вещей, которые суть друг другу противоположности. Когда же те изменяются, кажется, что и эти — противоположности; не потому, что сами принимают противоположности, но потому, что [высказываются] о противоположных состояниях вещей. Поистине ни речь, ни мнение не изменяются; [изменяется] только то, о чем есть речь и мнение, то есть «сидеть» и «не сидеть». А потому ни сама речь, ни само мнение ничего не претерпевают, в них ничто не происходит, и хотя противоположность имеет место, представляется, что [речь и мнение] не способны принимать противоположности. О субстанции же в связи с тем, что она сама принимает противоположное, говорится как о способной принимать противоположности. Действительно, Цицерон, приняв здоровье, становится здоровым, а приняв болезнь — больным. Речь же и мнение (как было сказано) противоположности не принимают. Поэтому [способность] принимать противоположности будет собственным признаком субстанции.

Однако, может быть, кто-нибудь скажет: почему [в таком случае] огонь, являясь теплым, никогда не принимает холода, и почему вода, будучи влажной, никогда не принимает сухость? По выдвижении этих возражений может показаться, что не любая субстанция способна принимать противоположности, и это ненадежный собственный признак субстанции, поскольку он присущ не всем субстанциям. Однако надо сказать, что так как, по всей видимости, субстанция принимает те противоположности, которые не присущи ее природе, то она, с другой стороны, не принимает ничего из [противоположного тому], что присуще ей субстанциально. Таким образом, мы говорим, что [субстанция] принимает что-либо из вещей, расположенных и конституированных вне [самой] субстанции. Поэтому в связи с тем, что огню субстанциально присуще быть горячим, огонь не принимает тепла; так что огонь не способен принимать ни тепло, ни холод. Тепло он не принимает потому, что оно неизменно близко его природе и субстанции. Холод же не принимает, поскольку природа тепла сама по себе отталкивает противоположность самого огня. Таким образом, если есть то, что принимает огонь, то есть нечто расположенное вне [субстанции огня], он необходимо принимает также и его противоположность; при этом сам огонь остается одним и единственным [по числу]. То же следует сказать и о воде: она не принимает влажность, как и огонь — тепло, ведь влажность некоторым образом присуща ей по природе. Кроме того, как тепло для огня, так и влажность для воды именуются не просто качествами, но субстанциальными качествами воды и огня. О воде же, поскольку ни тепло, ни холод ей субстанциально не присущи, говорится, что она способна принимать тепло и холод.

Поэтому [здесь] говорится не о тех противоположностях, которые присущи субстанциально, но о тех, которые может принимать любая субстанция, то есть, о том, что может быть привлечено извне. Очевидно, что эта [особенность] присуща всем субстанциям. Ведь поскольку Цицерон здоров или болен, то и «человек» здоров или болен; если «человек» здоров или болен, то и «животное» здорово или больно. Однако «животного» и «человека» можно рассматривать двумя способами: одно дело, что они сказываются о многом, другое — что они являются субстанциями. В первом случае, как сказывающиеся о многом, они не принимают противоположности. Так, например, «животное», сказываясь о видах, не является ни разумным, ни неразумным, и «человек», сказываясь об индивидах, не есть ни здоровый, ни больной; напротив, в связи с тем, что они — субстанции и главенствуют над индивидуальными субстанциями, [роды и виды] способны принимать противоположности. Поэтому [способность] принимать противоположности будет единственным собственным признаком субстанции.

Итак, пусть о субстанции будет достаточно сказано. Во второй книге мы приступим к описанию количества.

Иоанн Скот Эриугена

Johannes Scottus Eriugena (Начало IX в. — после 870)

Иоанн Скот Эриугена — средневековый философ ирландского происхождения. Переселившись во Францию, возможно в 20-30-е гг. IX в., Эриугена нашел приют при дворе Карла Лысого (не позже 847 г.) и пользовался особым расположением этого короля. В 830—850 гг. он написал глоссы к «Наставлениям в грамматике» (Institutiones grammaticae) Присциана, к ветхозаветным книгам. В комментариях к книге Марциана Капеллы «О бракосочетании Меркурия и Филологии» Эриугена, анализируя «семь свободных искусств», высказывает мнение, что познание этих искусств, тождественное припоминанию, является познанием двух природ: мира и человека, сотворенных Богом, Который трансцендентен и бытию, и познанию. Поскольку истинное знание стремится к своему подателю, то душа философа, наставленная в искусствах и, прежде всего, в философии, стремится к единению с Мудростью-Словом — Христом.

В 851 г., уступая настоятельным просьбам епископов Хинкмара Реймсского и Пардула Ланского и желанию самого короля, Эриугена принял участие в споре, возбужденном незадолго перед тем монахом фульдского монастыря Готшалком. Речь шла о двойном предопределении (к благу и злу), которое Готшалк проповедовал во время странствий по Италии. Эриугена написал в опровержение Готшалка сочинение «О божественном предопределении» (De divina praedestinatione). В этом труде франкские теологи, однако, усмотрели натяжки в истолковании некоторых мест из творений Августина, что вызвало бурный протест с их стороны. Эриугена не только отверг двойное предопределение одних к добру, а других к злу, исходя измысли о простоте божественного существа и из Августинова определения зла как умаления блага, но признал, что и в отношении к добру о божественном предопределении и предведении нельзя говорить в собственном смысле, так как Бог выше времени и для Него нет ни прошедшего, ни будущего. Истинное божественное предопределение состояло, по Эриугене, в создании человека со свободной волей; злоупотребление свободой есть единственный источник зла. Спор, по его мнению, возник вследствие недоразумения обеих споривших сторон. Такое учение показалось ересью еще более опасной, нежели учение самого Готшалка, и было осуждено на соборах в Балансе (855) и Лангре (859).

Расположения короля Эриугена тем не менее не лишился и, оставаясь при дворе, продолжал ученые занятия. По поручению короля в первой половине 860-х гг. Эриугена перевел на латинский язык произведения св. Дионисия Ареопагита, которого тогда во Франции отождествляли с Дионисием — основателем и покровителем знаменитого монастыря близ Парижа. По своему значению для позднейших западных мистиков и схоластиков перевод Эриугены сравнивался с Вульгатой и, хотя был далек от совершенства, не был вовсе вытеснен из употребления и позднейшими, считавшимися лучшими переводами. Вслед за тем, также по желанию короля, Эриугена перевел сочинения св. Максима Исповедника («К Иоанну о трудных местах у [св. Григория Богослова]», «Вопросоответы Фалассию о трудных местах Св. Писания») и Григория Нисского («Об устроении человека»). Во время изучения произведений греческих писателей окончательно сложились собственные теолого-философские воззрения Эриугены, нашедшие выражение в главном его труде «О природах» (Περί φυσέων), который в XII в. получил название «О разделении природы» (De divisione naturae). Сочинение написано в виде диалога воспитателя с воспитанником, посвящено коллеге Эриугены Вульфаду и, вероятно, окончено не позже 866 г., когда Вульфад сделался буржским архиепископом. После этого Эриугеной были еще написаны: «Изъяснение „Небесной иерархии" св. Дионисия» (Expositiones super ierarchiam caelestem S. Dionysii, не позже 875 г.), «Гомилия на пролог Евангелия от Иоанна» (Homilia in prologum sancti Evangelii secundum Joannem, в 870 или 871 г.) и «Комментарий к Евангелию от Иоанна» (Commentarius in sanctum Evangelium secundum Joannem), написанный после 871 г., от которого сохранились три отрывка. По обычаю своего времени писал Эриугена и стихи, хотя не был поэтом по призванию. Вероятно, ему принадлежат также перевод неоплатонического сочинения «Решение недоумений [о некоторых вопросах] персидского царя Хосроя Присцианом философом» (Prisciani philosophi solutiones eorum de quibus dubitavit Chosroes Persarum rex), «Жизнеописание Боэция» (Vita Boetii) и «Выдержки из Макробия о различии и общности греческих и латинских выражений» (Exscerpta Macrobii de differentiis et societatibus graeci latinique verbi). О том, когда и где Эриугена окончил жизнь, достоверных сведений нет. Чтобы признать за Эриугену того ученого пресвитера и монаха Иоанна, который, по мнению Ассера, приглашен был королем Альфредом из Франции в Англию в 884-886 гг.[157], необходимо предположить, что хотя бы под конец жизни Эриугена сделался монахом и пресвитером. Вильгельм Мальмсберийский (XII в.) рассказывает, что, переселившись в Англию, Эриугена был учителем в мальмсберийском аббатстве и через несколько лет кончил жизнь от руки учеников, которые воспользовались для убиения его орудиями письма (graphiis); за это он был признан мучеником.

Происхождение философии Эриугены в целом может выть объяснено из усвоения и самостоятельного раскрытия им данных богословской спекуляции Востока на основе принципов и воззрений западной августиновской спекуляции. Из произведений восточных писателей особое значение имели для него уже упомянутые творения Псевдо-Дионисия Ареопагита, сочинения Максима Исповедника и трактат Григория Нисского. Сочинение Оригена «О началах» он цитирует в переводе Руфина. От Августина Эриугена заимствовал принцип рационального познания и интерес к метафизике внутреннего опыта. Религия у Эриугены отождествляется с философией как свободным исследованием истины. Он полагает, что разум не должен бояться никакого авторитета, потому что он по природе выше и прежде всякого авторитета и сам дает силу авторитету: авторитет должен быть разумным, чтобы иметь обязательное значение для разума. Авторитет божественного Откровения признается Эриугеной при предположенности его безусловной разумности; Откровение не должно стеснять свободу разума, а, напротив, должно возбуждать его к самодеятельности.

Основная идея сочинения «О разделении природы» заимствована вместе с терминологией у Максима Исповедника, но получила особый смысл и самостоятельное развитие. Все сущее подводится под одно понятие «природа» и различается по четырем формам: 1) natura поп creata creans (природа не сотворенная и творящая) — Бог как непроисшедшая причина всего, во всем проявляющаяся, 2) natura creata creans (природа сотворенная и творящая) — Божественные идеи, посредствующие между Богом и миром, 3) natura creata пес creans (природа сотворенная и не творящая) — мир как проявление божественных идей и самого Бога, 4) natura поп creata пес creans (природа не сотворенная и не творящая) — Бог как последняя цель всего. Божество, поскольку Оно проявляется во всем, строго говоря, не должно бы быть выделяемо в особый вид бытия. Само по себе Оно выше всяких понятий и определений, и ни одна из аристотелевских категорий не приложима к Нему в собственном смысле; все, что утверждается о Нем, с еще большим правом может быть отрицаемо. Оно познается всегда только в своих проявлениях (теофаниях). Лишь для того, чтобы мыслить как-нибудь и о Нем, мыслящий ум представляет Его в виде как бы особой формы или части природы. Идеи суть первый момент Божества и первоначальные причины (causae primordiales) всех вещей. Они извечно происходят от Бога и существуют в Логосе, Который есть их единство. Познаваемы они могут быть лишь постольку, поскольку открываются в мире. «Ничто», из которого сотворен, по христианскому учению, мир, есть превышающая всякое бытие и небытие «пресущественность» (superessentialitas) Божества. Согласование божественной природы мира и формы его временного существования, которая имела начало и должна иметь конец, — неразрешимая проблема. Самое творение мира, появление его как временного или вместе со временем, было мгновенным актом. Дни творения в повествовании Моисея означают только моменты созерцания бытописателем различных сторон метафизической конституции мира. При этом материальный мир всецело разрешается в духовное бытие, как учит и Григорий Нисский. Таким образом, не только все происходит от Бога и существует в Боге, но и все есть Бог (ipse omnium essentia est); творение есть как бы исхождение (processio) в тварь через посредство идей или проявление в твари самого Бога. Бог одновременно имманентен и трансцендентен миру, а тварная природа есть вместе и эманация Бога и Его теофания. Говоря о проявлении Бога в мире, Эриугена представляет Его по аналогии с человеческим духом. Человек в системе Эриугены занимает особое положение. Он не только модус или проявление Бога, но вместе с тем образ Его. Он «некое интеллектуальное понятие, извечно сотворенное в божественном уме» (notio quaedam intellectualis in mente divina aeternaluter facta). Человеческая природа проста и неделима во всех людях. В ней, как в образе Божием, также сосредоточены «интеллектуальные понятия» обо всем. Человек до грехопадения заключает в себе весь мир, само творение. Обыденное сознание усматривает противоречие в указанном выводе, но лишь потому, что настоящее эмпирическое состояние человека не нормально, оно выражает состояние падения, как учит теология. Человеческая природа в некий момент времени сразу во всех индивидуумах отпала от своего Творца, и вследствие этого в ней произошло внутреннее разделение, эмансипация низшей ее стороны — чувственной, от высшей — интеллектуальной. Произошло как бы распадение первоначального тождества бытия и мышления, единства идеального и реального. Акт падения, лежащий в основе эмпирического состояния человека и всего мира, сам по себе абсолютно неразумен и не допускает никакого рационального обоснования.

Смысл жизни человечества и сущность мирового процесса заключается в возвращении человеческой природы к Творцу (conversio in purum spiritum). Моментами этого возвращения являются смерть, воскресение тела, одухотворение всего материального и низшего, или обожение (деификация). Христос — образец такого восстановления человеческой природы. Как космология сводится некоторым образом к антропологии, так учение о восстановлении мира и человека может быть сведено к христологии. История человечества и мировой процесс завершаются всеобщим просвещением человечества светом второго явления Христа и одухотворением всего материального. Но апокатастасис не исключает возможности будущего наказания злых через лишение их возможности удовлетворять злым стремлениям своей воли. Так как все возвратится в свою первопричину и успокоится в ней и ничто не будет происходить от нее так, как происходит ныне, то она, рассматриваемая как цель всего, и называется природою не сотворенной и не творящей.

Учение Эриугены еще при жизни вызвало осуждение церковной власти и из-за нетрадиционных воззрений, и из-за очевидных симпатий философа к восточным мыслителям. В XII в., однако, несмотря на ранее установившуюся за Эриугеной репутацию неправомыслящего по вопросам о предопределении и о евхаристии, сочинение его «О разделении природы» стало находить читателей в ученом мире. Но когда в начале XIII в. парижский магистр Амальрик Венский попытался с кафедры проводить идеи Эриугены, другие магистры университета и папа Иннокентий III в 1204 г. признали его учение еретическим. Амальрик вынужден был отречься от своего учения, но, несмотря на это, после смерти (1207) был предан анафеме на Парижском соборе в 1210 г. Некоторые его последователи были даже сожжены. Папа Го-норий III буллой от 23 января 1225 г. потребовал немедленного уничтожения всех экземпляров сочинения «О разделении природы», где бы они ни находились. Все же несколько экземпляров сохранилось, и в первый раз «О разделении природы» было напечатано в 1681 г. Т. Теплом в Оксфорде, после чего в 1685 г. оно было внесено в Индекс запрещенных книг. Издание всех известных произведений Эриугены теологического характера в 1853 г. осуществил Флосс в 122-м томе латинской патрологии Миня. Э. Жено с 1996 г. публикует «критико-генетическое» издание диалога «О разделении природы».

В. В. Василик

О РАЗДЕЛЕНИИ ПРИРОДЫ[158]

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

<…>

7. Ученик. Но я все же спрашиваю: почему Бог сотворил человека, которого он пожелал сотворить по своему образу и подобию, в роде животных? Ибо более славным, кажется, ему было бы быть свободным от всякой животности, так как помимо всех животных он был избран как причастный небесному образу и сородный небесным сущностям, которым недопустимо обладать каким-либо единосущием (consubstantialitas) с земными животными, ибо они не отягчены земными телами и не пользуются телесными чувствами для познания чувственно воспринимаемых вещей. Ведь они не воспринимают фантасмы извне, но внутри сами в себе познают смыслы (ratio) того, что видят. Ведь и душа не вне себя видит то, что чувствует, но в себе самой — через фантасмы, чего ангелы не претерпевают. И хотя Платон определяет ангела как разумное и бессмертное животное[159], мы не должны, ибо это беспечно, рассматривать в качестве несомненных умозрений о природах то, чего мы не можем подтвердить авторитетом Священного Писания и святых отцов. Что же до того, что св. Августин не только не отрицает, но и утверждает, что высшие ангелы имеют свои тела, в которых они часто появляются, он никоим образом не заставляет нас верить, что небесные субстанции являются животными, в особенности если животное производит не гармония и неразделимое соединение небесных и нетленных тел с ангельскими духами, но связь земных и тленных тел с разумными или неразумными душами при посредничестве чувства[160]. Ведь если внешнее чувство присутствует в ангельских телах и интеллектах, то что мешает тому, чтобы в угоду Платону мы называли их животными, составленными из тела и души при посредствующем чувстве и оживляющем уме?

И если так, то почему бы не зачислить их в род животных? Но тогда и человек, даже если бы он и не согрешил, был бы животным. Ведь не грех сделал из человека животное, но природа. Но и дурных ангелов никакое предание не называет животными. Это прежде всего видно из следующего аргумента. То будущее счастье, которое обещано святым людям, считается ничем иным, как совершенное и ни в чем не ущербное равенство с ангельской природой. Какой же мудрец посчитает здравым, что будущее преображение человека будет как бы изменением из низшего животного в высшее, из земного в небесное, из временного в вечное, из смертного в бессмертное, из несчастного в блаженное; напротив, скорее все то, что у святых людей в этой жизни мыслится или признается общим с прочими животными, будет неким несказанным изменением обращено в ту таинственную небесную сущность, лишенную всякой животности, что было бы у всякого человека, если бы он не согрешил.

Итак, почему человек сотворен в роде созданных из земли животных, если он не останется в нем навсегда? Но поскольку прейдет этот мир, частью которого является животный человек, то все, что в человеке есть животного, погибнет с ним и в нем. Ведь правильное рассуждение не допускает, чтобы целое претерпело уничтожение, а части его сохранились от гибели. Далее, если погибнет весь мир со всеми своими частями, я не очень хорошо понимаю, каким образом человек, поскольку он является частью мира, останется после мира, где или как? Итак, я настоятельно прошу, чтобы ты распутал узлы этого вопроса.

Учитель. Ты испрашиваешь весьма глубокого физического рассмотрения (theoria physica) человеческого состояния и принуждаешь продолжать наш диспут далее. И [на твой вопрос], почему Бог сотворил человека, которого Он пожелал сотворить по Своему образу, в роде животных, мне достаточно было бы кратко ответить, что Он так решил его создать, чтобы было некое животное, в котором Он явил бы Свой запечатленный образ. Если же кто-нибудь спросит, почему Он так захотел, то он будет вопрошать о причинах божественной воли, о каковых допытываться — слишком самонадеянно и гордо. Кто познал разум Господень? (1 Кор. 2, 16). Но если бы я так сказал, ты, возможно, смолчал бы в неудовольствии, и решил бы, что мы не можем прийти ни к чему ясному и завершенному. Итак, я не скажу, почему Он так захотел, ибо это превосходит всякий разум, но скажу, насколько Он позволит, что Он пожелал сделать.

Итак, в человеке Он создал всякое творение — видимое и невидимое, поскольку подразумевается, что в нем присутствует целокупность (universitas) сотворенной природы. И хотя сейчас, при отсутствии вышнего света, все еще скрыто, каково было бы первоначальное состояние человека после [содеянного] вероломства, тем не менее небесным сущностям по природе не присуще ничего, что сущностно не существовало бы в человеке. Ведь есть интеллект и разум (ratio), есть естественно присущий разум, который должен быть в ангельском и небесном теле и который после воскресения ярче воссияет светом и в добрых, и в злых. Итак, для всеобщей человеческой природы будет общим воскреснуть в вечных, нетленных и духовных телах. Сеется, — говорит [апостол], — тело душевное, восстает тело духовное (1 Кор. 15, 44)[161]. В нем [в человеке] создан весь этот чувственный мир. Ибо нельзя обнаружить никакой его части, телесной или бестелесной, которая не сотворена в человеке, [но которая] существовала бы, ощущала, жила, воплощалась.

Не взвешивай телесные тяжести в человеке, лучше подумай о естественной силе, в особенности когда в самом человеческом теле наблюдаешь зеницу ока, которая по размеру — наименьшая из всех членов, но обладает наибольшей мощью. Итак, если бы Бог не сотворил человека в роде животных или, по крайней мере, не вложил в человека всю природу всего животного, то каким бы образом в нем постигалась все видимое и невидимое творение? И в связи с этим мы могли бы разумно сказать, что Бог потому захотел сотворить человека в роде животных, что в нем он возжелал создать всяческое творение. Если же ты спросишь меня, почему Он возжелал создать в нем всяческое творение, отвечу: потому, что Он захотел создать его по своему образу и подобию, чтобы, подобно тому как главный образец (exemplum principale) превосходит все по превосходству сущности (essentia), так и образ его превосходил бы все по достоинству и благодати творения. А вот почему он особенно, помимо других видимых и невидимых творений, захотел по своему образу и подобию сотворить человека, то признаюсь: совершенно этого не знаю.

Ученик. Полагаю, ты дал достаточный и разумный ответ на мой вопрос, почему Бог захотел сотворить человека в роде животных. Однако сейчас я спрашиваю, каким образом в человеке все сотворено и все в нем существует: согласно ли одной только сущности или согласно одним акциденциям, или согласно всему тому, что рассматривается во всяком творении, то есть постигается согласно сущности, виду, отличительному и собственному признакам и всего, к ним относящегося?

Учитель. Мне не просто ответить, каково разумное разрешение этого вопроса. Ведь если бы я сказал «согласно одной только сущности», ты с полным основанием ответил бы, что все существует лишь в той мере, в какой существует сущностно, а прочее то, что примысливается к сущности, или субстанции, не считается как всеобщность вещей и существует не полностью. И если так, то ты спросишь меня, откуда то, что примысливается к сущности вещей?

Если я сказал бы, что оно сотворено Богом, то ты спросил бы: почему оно не считается всеобщностью (in numero universitatis), которая создана в человеке? Если я сказал бы, что оно не сотворено Богом, ты ответил бы: следовательно, оно не существует, ведь если бы существовало, то существовало бы только от причины всего, каковой является Бог. И если я соглашусь, что то, что примысливается к сущности, не находится в числе вещей, потому что оно не от Бога, то ты соответственно скажешь: каким образом оно мыслится? Ведь все, что не есть от Бога, никоим образом не может мыслиться, потому что никоим образом не существует.

А если я сказал бы, что не только сущности, но и все то, что мыслится как естественным образом к ним [привходящее], и от Бога, и зачислено в части всеобщности [вещей], то, несомненно, я буду вынужден избрать одно из двух: либо не вся всеобщность сотворена в человеке, если в нем созданы только сущности, либо в человеке сотворена вся всеобщность, то есть сущности и то, что к ним [привходит] и в них воспринимается. И если я скажу, что не часть всеобщности, то есть — субстанции, но все сотворено в человеке, то от тебя последует труднейший вопрос: следовательно, в нем созданы неразумность и животность, четвероногость, способность к полету и все отличительные признаки различных животных и других вещей, а также — виды, собственные признаки, акциденции и прочее, не имеющее числа, что, как кажется, настолько далеко отстоит от человеческой природы, что если это сочтут присущим человеку, то он справедливо будет почитаться не человеком, но безобразнейшим чудовищем.

Ученик. Ты выявил трудность вопроса и сам выставил против себя все аргументы, какие только могли быть выставлены другим; поэтому либо разреши его, либо оставь неразрешенным и переходи к другому, что будет весьма непоследовательно.

Учитель. Итак, попытаемся некоторым образом рассмотреть этот [вопрос], чтобы он все же не остался незатронутым.

Ученик. Иначе ты не сможешь меня удовлетворить.

Учитель. Не считаешь ли ты, что познаваемое интеллектом и разумом или воображается телесным чувством некоторым образом может образовываться и формироваться в том, кто мыслит и чувствует?

Ученик. Мне кажется, может. Полагаю, виды (species), количества и качества чувственных вещей, каковые я постигаю телесным чувством, некоторым образом создаются во мне; а пока я запечатлеваю в памяти их фантасмы, я рассматриваю их в самом себе, разделяю, сравниваю и как бы соединяю в некое единство, и я вижу, что во мне образуется некое знание вещей, которые вне меня. Подобным же образом я понимаю, что во мне рождаются и возникают некоторые понятия (notiones), как бы умопостигаемые виды (species intelligibiles) умопостигаемого внутренне, каковое я созерцаю только душой, когда внимательно их исследую, например [понятия] свободных искусств. Однако я не вполне понимаю, что посредствует между понятием и самими вещами, к каковым относится понятие.

Учитель. Как тебе кажется, одной или разной природы суть вещи и понятия о них, которые возникают в душе?

Ученик. Разной. Каким образом к одной природе будет относиться телесный вид, например, какого-нибудь животного или растения, или дерева, и его понятие, которое возникает в бестелесной природе? По той же причине, каким образом умопостигаемая форма какой угодно дисциплины и понятие о ней могут быть одной природы?

Учитель. Итак, если они другого рода или природы, а не одной и той же, то, прошу тебя, скажи, что ты считаешь из них стоящим на более высоком уровне; являются ли вещи более высокой природы, чем понятия, или сами понятия — более высокой природы, чем вещи?

Ученик. Я бы сказал, что видимые виды — лучшей природы, чем понятия, если бы святой Августин в одиннадцатой главе девятой книги «О Троице» не высказал следующую мысль: «Когда, — говорит, — посредством телесного чувства мы распознаем тела, в нашей душе (animus) появляется их некое подобие, которое есть фантасм в памяти. Ведь в душе находятся вовсе ire сами тела, когда мы размышляем о них, но их подобия. Однако воображение тела в душе лучше, чем та телесная форма, поскольку оно находится в лучшей природе, то есть в жизненной субстанции, каковой является душа. Однако я не смею сказать, что умопостигаемые вещи лучше своего понятия, которое находится в душе»[162].

Итак, разум учит: то, что мыслит, лучше того, что мыслится. Ведь если в божественной мудрости присутствует знание всех вещей, не будет опрометчивым мое высказывание о том, что оно несравнимо лучше всех вещей, знанием каковых является. И если это так, как я полагаю, таковой порядок проходит от Божественного провидения через все творение так, что всякая природа, которая постигает понятие следующего за ней, не только лучше и превосходнее, но, конечно, и само понятие далеко превосходит по своему достоинству природу, понятием коей является. И, исходя из этого, мне легче было бы сказать, что понятие умопостигаемых вещей достойнее самих умопостигаемых вещей.

Учитель. Ты, пожалуй, сказал бы верно, если бы то, что образуется, было выше того, что образует.

Ученик. Но почему ты возражаешь против этого?

Учитель. Потому что, как кажется, понятие искусств, которое находится в душе, образовано от самих искусств. Но если бы ты привел надежнейшие доказательства, что не понятие образовано от искусств, но искусства образованы от понятия, то, возможно, твое рассуждение пошло бы правильным путем.

Ученик. Разве мы не условились, что все, что постигает, превосходит то, что постигается?

Учитель. Условились.

Ученик. Скажи тогда, опытность ли интеллекта постигает науку (disciplina), или наука постигает ее?

Учитель. Не сомневаюсь, что наука постигается интеллектом. А если я сказал бы, что та же наука постигается самой опытностью так же, как и самим интеллектом, которому принадлежит опытность, то, боюсь, не показалось бы, что я утверждаю, что разум и его опытность — две некие живительные силы (vigentia) для понятий, а не одна и та же сущность, которой но природе присуще познание науки. Если же разум учит, что интеллект и его опытность не две некие [силы], по одно и то же, то я вынужден признать, что все постигаемое разумом постигается также и его опытностью, и далее следует, что разум и опытность, или, вернее, опытный разум, более превосходной природы, нежели то учение, которое он постигает, если постигающее достойнее постигаемого.

А если я сказал бы, что сама наука опытного интеллекта есть опытность, то, следовательно, было бы, что или опытный интеллект и опытная наука будут некими двумя [силами], взаимно познающими друг друга и взаимно познаваемыми друг другом, а благодаря этому обладающими одинаковым достоинством по природе, или следует утверждать, что интеллект и его опытность, а также наука, каковую он постигает и каковой он постигается, суть одной и той же сущности. Но еще неясно, чего надлежит держаться.

Ученик. Может быть, это откроется, когда, ведомые Богом, мы встанем на правильный путь разумения.

Учитель. Итак, давай тщательно разберем это; и в начале я желаю, чтобы ты сказал, проста ли природа интеллекта, которому присуща опытность науки, или нет?

Ученик. Я полагаю, что она проста. Она бестелесна, разумна, и поэтому необходимо, чтобы она была лишена всякой сложности.

Учитель. Ты правильно рассуждаешь. Но не думаешь ли ты, что к ней привходит то, что по природе не свойственно ее сущности?

Ученик. Думаю, да. Я считаю, что привходит многое. Например, она движется во времени, хотя сама не есть время; к ней прилежит (accidit) опытность в науках, ведь она постигается то как опытная, то как неопытная, то как ученая, то как неученая, то как мудрая, то как немудрая, то как заблуждающаяся, когда она неразумно сбивается с пути, то как правильно идущая путем разума, и многое в том же роде.

Учитель. Итак, опытность в науке или сама наука не присущи ей по природе, но они привходят к ней из акциденций.

Ученик. Я не осмелился бы так говорить. Ведь невероятно, чтобы Бог создал по Своему образу и подобию такой интеллект, которому не были бы по природе присущи опыт и наука: ведь тогда это был бы не интеллект, но некая животная и неразумная природа. Ведь, как полагаю, не прав будет тот, кто скажет, что человек создан по образу и подобию Божию согласно акциденции, а не согласно субстанции, в особенности когда мы видим, что ему субстанциально присущ интеллект и разум.

Учитель. Итак, они не акцидентальны ему, но присущи по природе.

Ученик. Не будет опрометчивым сказать, что это так. Хотя и кажется, что [интеллект] рождается неопытным и неразумным, это происходит вследствие преступления Божественной заповеди, из-за чего он забыл и себя самого и своего Творца; тем не менее преображенный правилами науки и просвещенный благодатью Своего Искупителя, он может разыскать в себе Своего Бога и себя самого, и свою опытность, и науку, и все, что в нем существует по природе.

Учитель. Итак, остается обсудить, каким образом в интеллекте присутствуют опытность и знание: или как естественные качества, которые называются силами, так что они являются видами мудрости и знания, которые он воспринимает как отражение Божественного луча или как его существенные части, из которых он состоит, так что он есть некая троица единой сущности — разум, опытность, наука.

Ученик. Я полагаю, что это так, как ты изложил в конце, — мне он кажется некоей сущностной и соприродной троицей.

Учитель. Итак, интеллект постигает свою опытность и науку и постигается своей опытностью и наукой, не что, но поскольку он есть, иначе он не был бы единосущной и соравной троицей.

Ученик. Я не стал бы отрицать этого, потому что разум принуждает меня утверждать это.

Учитель. Теперь посмотри, образуется ли эта природа от себя самой или от некоей другой высшей природы.

Ученик. Если бы кафолическая вера не учила и истина не свидетельствовала бы о той высшей природе, от которой существует, образуется и постигается эта троица, то я не без оснований ответил бы, что она образована, пожалуй, от себя самой или что она, несомненно, есть первоначальная форма, но в связи с тем, что есть высшая [форма], та самая, от которой все образуется, начинает образовываться и, обернувшись к которой, образуется то, что возвращается к ней или может вернуться, я не сомневаюсь, что от этой самой [формы] образовалась троица интеллекта.

Учитель. Более чем глупо сомневаться в этом. Итак, один Божественный разум обладает в себе самом им образованным истинным понятием человеческого разума, опытного и наученного.

Ученик. Нельзя предположить ничего более истинного.

Учитель. Не полагаешь ли ты, что человеческий разум — это одно, а его понятие в разуме образующего и познающего — это другое?

Ученик. Конечно же, нет. Я понимаю, что субстанция всего человека не что иное, кроме как его понятие в уме Художника, который в самом себе познал все, прежде чем оно возникло, и я считаю само это познание подлинной субстанцией, а также — единственной из того, что познается, так как оно совершенным образом создано в Нем и существует вечно и неизменно.

Учитель. Следовательно, мы можем определить человека так. Человек есть некое интеллектуальное понятие, извечно сотворенное в Божественном уме.

Ученик. Это есть наиболее подлинное и вероятное определение человека, и не только человека, но и всего, что сотворено Божественной мудростью. И я не опасаюсь тех, кто определяет человека не сообразно тому, как мыслится [его] бытие, но из того, что мыслится [привходящим] к нему, говоря, что человек есть разумное смертное животное, способное к ощущению и знанию; и, что удивительно, они называют это определение сущностным, хотя оно не субстанционально, но [привходяще] по отношению к субстанции [и состоит] из того, что привходит, воспринятое извне, путем образования субстанции (per generationem substantiae). Но понятие человека в Божественном разуме не является ничем таким. Ведь там оно просто и не может быть названо тем или этим, превосходя всякое определение и соединение частей, пока о нем сказывается только есть (esse), а не что оно есть (quid est)[163]. Но единственное и подлинное сущностное определение — то, которое утверждает только бытие (esse), и отрицает что есть (quid est).

Учитель. Но считаешь ли ты, что в человеке есть некое понятие всех чувственных и умопостигаемых вещей, которые может понять человеческий разум?

Ученик. Конечно, считаю, и именно благодаря этому он более всего постигается как человек, ибо ему дано иметь понятие всех вещей, которые либо сотворены равными ему, либо над которыми ему поручено владычествовать. Ибо как было бы дано человеку владычество над тем, о чем он не имеет понятия? Ведь его владычество направлялось бы в ложную сторону, если бы он не знал того, над чем он господствует. На это нам яснейшим образом указывает Священное Писание, говоря: «Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных и привел их к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей» (Быт. 2, 18). Говорит: чтобы увидел, то есть чтобы понял, как он назовет их. Если бы он не понимал, то каким бы образом он мог бы правильно назвать их? Но все, что он назвал, есть подлинное имя оного, то есть само понятие души живой.

Учитель. Что же удивительного, если понятие вещей, которым обладает человеческий интеллект, так как оно в нем создано, понимается как субстанция самих вещей, коих это понятие есть; представляется, что это — по подобию Божественного ума, в котором понятие сотворенной универсальности (universatis) является несообщаемой (incommunicabilis) субстанцией самой всеобщности; и подобно тому, как понятие всего того, что во всеобщности и мыслится и воспринимается телесным чувством, мы называем субстанцией того, что подлежит интеллекту или чувству, назовем ли мы понятие отличительных и собственных признаков, а также природных акциденций самими этими признаками и акциденциями?

Ученик. Не удивительно.

Учитель. Итак, в нем (в человеке. — В. В.) была сотворена неразумность и всякий вид, и всякий отличительный признак, и свойство самой неразумности, и все, что естественным образом привходит к оному, ибо в нем укоренено понятие всех этого и ему подобного. Итак, я сказал о подобном из-за того, что природа вещей содержит помимо животных, например, элементы мира, роды и виды трав и деревьев, количества и качества, и прочие вещи, умноженные бесчисленными отличительными признаками; и знание всего этого присуще человеческой природе, хотя его внутреннее наличие в ней сокрыто от нее самой до тех пор, пока она не возвратится к первоначальной целостности, в которой ясно постигнет величие и красоту образа, в ней сотворенного, и ничто из того, что в ней создано, не будет для нее сокрыто, окруженное Божественным светом и обращенное к Богу, в Котором все будет ясно созерцаться. Или, может быть, иное подразумевал знаменитый Боэций, когда говорил: «Мудрость есть постижение истины вещей, которые существуют и обретают для себя неизменную субстанцию. Мы говорим, что существует то, что не увеличивается посредством растяжения, не уменьшается посредством сжатия, не изменяется различными способами, но всегда сохраняется неизменным по своей сути средствами собственной природы. И это качества, количества, формы, величины, малости, равности, обладания, действия, положения, места, времена и все, что оказывается каким-либо образом соединенным с телами; они, однако, бестелесны по самой своей природе и обладают силой (vigere) благодаря неизменной субстанции, но изменяются будучи причастными телу, и соприкасаясь с изменчивой вещью переходят в изменчивое непостоянство»[164]. И где, ты полагаешь, это существует, если не в понятиях в душе мудрого? Они суть там, где постигаются, более того, они существуют благодаря постижению себя.

Ученик. Решение настоящего вопроса требует многочисленных пояснений, и, пока он разбирается, не перестанет истекать как бы из некоего неисчерпаемого источника бесчисленное множество различных проблем и сопутствующих обстоятельств, так что его справедливо уподобить образу Геркулесовой гидры, головы коей как отрубаются, так и отрастают, причем вместо одной отрубленной вырастает сто, указывая на человеческую природу, которая является гидрой, то есть неким обильным источником бесконечной глубины; и кто может разглядеть его, кроме Геркулеса, то есть добродетели (virtus)? «Ибо кто из человеков знает, что в человеке, кроме духа человеческого, живущего в нем?» (1 Кор. 2, 11). Итак, если это внутреннее понятие, которое присутствует в человеческом интеллекте, составляет субстанцию вещей, понятием каковых оно является, то, следовательно, надо полагать субстанцией человека то самое понятие, которым человек познает себя.

Учитель. Конечно, это следует. Ведь мы сказали, что человеческий интеллект и его понятие, посредством коего он себя познает, и наука, которой он научает сам себя, чтобы познать самого себя, существуют как одна и та же сущность.

Ученик. Итак, что мы скажем? Ведь немного выше мы вывели чистое определение человека, сказав, что человек есть некое интеллектуальное понятие, извечно сотворенное в божественном разуме. И если так, то каким образом это понятие, которым человек познает самого себя, является его субстанцией, если вышеприведенное определение установлено не безосновательно?

Учитель. Конечно, небезосновательно, ведь истинно то определение, которое утверждает, что некое понятие, извечно сотворенное в Божественном разуме, есть субстанция человека. И вполне разумно указано то, о чем мы говорим ныне, что понятие, каковым познает себя разум человека, есть субстанциальное свойство человека. Ибо в одном смысле рассматривается всякое творение в Слове Божием, в Котором все сотворено, и в другом — в самом по себе. Вот что [говорит] св. Августин в своем Шестодневе: «Одним способом под его [разума] управлением существует то, что создано им самим, и другим способом в нем существует то, что есть оно само. Ибо ведь понимание всего в божественной мудрости есть субстанция всего, более того, есть все; познание же, которое постигает самое себя в себе самом, интеллектуальная и разумная природа, есть как бы некая вторая ее субстанция, посредством коей она знает о себе только то, что она познает себя, существует и волит, но не знает, что она есть. И, конечно, та субстанция, укорененная в мудрости Бога, вечна и неизменна, а эта — временная и изменчивая, та — предшествует, эта — следует, та — первоначальна и причиняет, эта — производная и причиненная; та универсально содержит все, а эта частным образом, насколько разделяет высшая [причина], постигает посредством знания (notitia), подчиненное ей; первой производится (producere) вторая, она же возвращается к первой»[165].

Здесь я не говорю о той сверхсущностной субстанции, которая сама по себе есть Бог и единственная причина всего, по о той, которая первоначально причинно создана в мудрости Божией, следствием которой является та субстанция, которую мы поставили на второе место, и которую, конечно, образует естественный порядок вещей.

Ученик. Итак, мы должны помыслить две субстанции человека, одну, общую — в первоначальных причинах, и о другую, частную в их следствиях.

Учитель. Я бы говорил не о двух причинах, но об одной, двояко понимаемой. Ибо человеческая субстанция иначе рассматривается через состояние (conditio) в умопостигаемых причинах, и иначе — через порождение (generatio) в следствиях. При этом там она свободна от всякой изменчивости, здесь подвержена изменению; там она проста и свободна от всяких акциденций, и избегает всякого созерцания и постижения (contuitus et intellectus), а здесь получает некое составление из количеств, качеств и прочего что постигается как [привходящее] к ней, и благодаря этому она вбирает интуицию ума (intuitum mentis). Итак, одна и та же [субстанция], как бы называется двоякой по причине двойственного ее рассмотрения, однако она сохраняет свою непостижимость в обоих случаях, в причинах, говорю, и в следствиях, то есть либо обнаженная в своей простоте, либо покрытая акциденциями. И во всем этом она не подлежит никакому тварному разуму или чувству, и не познается собой, что она есть.

Ученик. Что же тогда ты говорил незадолго до этого, что в уме (mens) содержится некое понятие человека, каковым он познает себя, и учение, которым он сам себя научает, а сейчас ты утверждаешь, что он не может быть познан ни самим собою, ни другим творением?

Учитель. Разум учит, что и то и другое истинно: человеческий ум и знает и не знает себя. Он знает, что он есть, но не знает, что· он есть. И как мы определили в предшествующих книгах, через: это удостоверяется, что образ Божий поистине есть в человеке. Подобно тому, как Бог постижим, так как из творения делается вывод, что Он есть, и непостижим, поскольку никаким человеческим или ангельским разумом не может быть постигнуто, что Он есть, и Он не может быть [постигнут] сам собою, поскольку Он не есть «что», ибо Он сверхсущностен; так и человеческому разуму дано знать только то, что он есть, но никоим образом — что он есть; и что удивительно и еще более прекрасно для размышляющих о себе и о Боге своем, так это то, что человеческий разум прославляется в своем неведении более, чем в знании. Ведь в отношении Его более похвально не знать о себе, что он есть, чем знать, что он есть, точно так же, как лучше и более подобающе по отношению к божественной природе было бы, если бы я восхвалил ее отрицание, нежели утверждение, и более мудро не знать, нежели знать то, незнание чего является подлинной мудростью, каковая лучше познается незнанием. Итак, божественное подобие лучше распознается в человеческом разуме, пока познается только то, что оно существует; что же оно есть, остается неизвестным; и, так сказать, в нем отрицательно говорится о том, что оно есть, а утверждается только то, что оно есть. И это вполне разумно. Ведь если бы было познано то, что есть, тогда оно было бы определено (circumscripta) в чем-либо, а потому совершенно не выражало бы в себе образ Своего Творца, Который совершенно не определен (incircumscriptus) и не постигается ни в чем, поскольку Он бесконечен и, сверхсущностный, Он выше всего, что говорится и мыслится.

Ученик. Итак, каким же образом всякое творение создано в знании (notitia) человека, не познающем самого себя в том, что есть, и это воспринимается как высшая ей похвала, в силу чрезмерного его превосходства, в то время как оно не включает никакой конечной субстанции?

Учитель. Именно посредством этого важнейшего аргумента заключается, что в человеке сущностно сотворено всякое творение. Ибо субстанцию всего, что есть, никоим образом нельзя определить, что она есть; так считает Григорий Богослов, который рассуждает о таковом, споря с теми, кто отрицает, что Слово Божие является сверхсущностным, и, желая отделить субстанцию Сына от субстанции Отца, утверждает, что оно заключено в другой субстанции, и поэтому — не над всем, но включено во все[166]. Таким образом, как бесконечна божественная сущность, так не ограничивается никаким определенным пределом и ее человеческое замещение (substitutio), созданное по ее образу; и постигается, что оно существует, из того, что постигается как [привходящее] к нему, то есть на основании времени, места, отличительных признаков, собственных признаков, количеств, качеств, отношений, обладании, положений, действий, претерпеваний; что же оно есть — никоим образом.

Здесь также дается понять, что никакая природа не имеет субсистентного существования (subsistentia)[167] вне того разумного зрения (ratio), в соответствии с которым она помещена в первоначальных причинах в Слове Божием, и потому не может быть определено, что она есть, ибо она превосходит всякое субстанциональное определение. Определяется же природа через свое окружение (circumstantiae), привходящее в результате порождения к ее собственному виду, либо умопостигаемой, либо чувственно воспринимаемой.

8. Ученик. И Божественное писание, и самый разум говорят, что человеческая и ангельская природа либо одна и та же, либо они в высшей степени сходны между собой. Ведь и человек, и ангел называются творениями, наделенными умом и разумом, и являются таковыми. И если они так соответствуют друг другу, то весьма уместно спросить, почему говорится, что все творение сотворено в человеке, а не в ангеле?

Учитель. Не без причины, полагаю. Ибо мы видим в человеке много того, что существует и в ангеле, но ни авторитет [Писания] не свидетельствует, ни разум не постигает, например, этого животного тела, которое, как свидетельствует Божественное Писание, было присоединено к человеческой душе до грехопадения, и это внешнее пятичастное телесное чувство, и фантасмы чувственно воспринимаемых вещей, которые посредством оного привносятся в человеческую душу, запутанность и тягостные затруднения в исследованиях природы вещей, трудности в овладении искусством различения пороков и добродетелей, и многое в том же роде. Ведь очевидно, что ангельская природа лишена всего этого, и, однако, никто из мудрых не будет отрицать, что все это присуще природе вещей. Хотя, кажется, Августин учил в восьмой книге «О Граде Божием», что ангелы ощущают, когда хвалил талант умозрения великих философов, которые «поняли, что всякий вид в какой бы то ни было изменяемой [вещи], в которой существует все то, что есть именно это, каким бы образом оно [ни существовало] и какой бы природы ни было, может иметь существование только от Того, Который по истине существует, потому что существует неизменно. А вследствие этого, как вся совокупность мира, образы, свойства, стройное движение и стихии, расположенные от неба до земли, и всякие тела, в них существующие, так и всякая жизнь, питает ли она только и поддерживает, какова в деревьях, или, имея это, и ощущает, какова в животных, или, имея первое и второе, сверх того и мыслит, какова в людях, или же, не нуждаясь в помощи питания, только поддерживает, ощущает и мыслит, какова в ангелах, — все это не может существовать без Того, Кто просто существует»[168].

Однако я предположил бы, что он говорил о внутреннем чувстве. Ибо кто не знает, что небесная сущность лишена того множества частей и движений природы, которые естественно присущи человеческой природе? Подлинный разум свидетельствуется тем, что он не имеет понятия о том, что либо не присуще внутренне ему (я говорю о небесной субстанции) по субстанции, либо не касается его по акциденции. И хотя говорят, что ангелы управляют этим миром и всем телесным творением, однако никоим образом нельзя думать, что для такого свершения они нуждаются в телесных чувствах, или в пространственных, или временных движениях, или в видимых проявлениях. Итак, справедливо считать, что все это, являющееся для нас акцидентальным по причине недостаточности нашей природы, подчиненной различиям места и времени, не проявляет недостатка их природы. Когда же они изменяют свои духовные и невидимые тела в видимые формы так, что могут явиться в видимом, пространственном и временном образе, то происходит это не ради них самих, но ради людей, перед которыми они предстают и которым объявляют божественные тайны. Ведь они видят не пространственно, через ощущение, и им не приходится знать временным образом, что они будут делать в управлении делами, потому что они вечно пребывают над всяким временем и местом в созерцании истины, в которой они одновременно видят причины своего управления. И не считай, что я говорю так обо всех небесных сущностях, но только о высших чинах, которые всегда рядом с Богом и которым не присуще никакое неведение (nulla ignorantia), кроме того незнания Божественного мрака, которое превосходит всякий разум. Самый же низший чип, который собственно и называется ангельским, через который осуществляют управление высшие чины, что бы ни повелевало Божественное провидение совершать в человеческих умах через Божественные откровения, или в некоторых частях этого мира, он не только свободен от всякого неведения, но также, как тончайшим образом изъясняет святой Дионисий Ареопагит в книге «О небесной иерархии», этот чин обучается высшими чипами и вводится ими в понимание Божественных таинств, которые выше их[169].

Поэтому весьма разумно повелевают нам верить и понимать, что всякое видимое и невидимое творение основано в одном человеке, так как не сотворена никакая субстанция, которая не постигалась бы как существующая в нем; никакой вид или различие, или особенность, или естественная акциденция не находится в природе вещей, которые или естественно не присущи человеку, или понятие о которых не может быть в нем. Само же понятие вещей, которое содержится в нем, настолько лучше того, к чему относится понятие, насколько лучше та природа, в которой оно находится. Ибо всякая разумная природа здравым смыслом предпочитается всякой неразумной и чувственной природе, потому что она ближе к Богу. По этой же причине и вещи, понятия которых присущи человеческой природе, весьма сообразно постигаются как существующие в своих понятиях. Следует считать, что, где они лучше подвергаются познанию, там они и существуют более истинным образом. Далее, если сами вещи более истинно существуют в своих понятиях, чем в самих себе, то их понятия естественно присущи человеку, следовательно, универсально сотворены в человеке. В свое время это несомненно докажет возврат всего в человека.

Ученик. Хотя это кажется достаточно трудным, поскольку превосходит способ простого учения, однако если это рассмотреть пытливым разумом, то оно совпадает с тем, как надо понимать широту человеческого состояния, и является в высшей степени полезным, так что мы весьма уместно скажем, что не человек произведен в роде животных, но скорее род животных в человеке изведен из земли, то есть — из гущи (soliditas) природы, и не только весь род животных, но и вся универсальность сотворенного создана в человеке, так что воистину о человеке следовало бы понимать то, что говорит Истина: «Проповедуйте Евангелие всей твари» (Мк. 16, 15) и что говорит Апостол: «Вся тварь стенает и мучается доныне» (Рим. 8, 22). Кому же покажется это либо чрезмерно неудопонятным или слишком невероятным, если он не сведущ во всех естественных науках, которые называются свободными, то пусть он молчит или учится, но пусть не отталкивает неосторожно то, что не может понять. Если же он учен, то ясно увидит (мы приводим пример только применительно к одной из наук), что геометрические фигуры по природе существуют не сами по себе, но в доказательствах (rationes) той самой науки, фигурами которой они являются. Так, например, треугольное [тело], созерцаемое телесным чувством в какой-либо материи, поскольку оно отстранено от того треугольного, которое присутствует в душе, является неким чувственным воображением, и этим же воображением постигается тот треугольник, который существует в душе обучаемого; при правильном суждении, которое предпочитается, обучаемый рассудит, является ли это фигурой треугольника или самим треугольником. И, если я не ошибаюсь, он обнаружит, что в одном случае эта фигура действительно является фигурой, но ложным треугольником, в другом случае она же является действительно треугольником, который существует в искусстве [геометрии], будучи причиной этой фигуры, а также — подлинным треугольником. И я говорю не о фантастическом треугольнике, который нисходит из души (animus), нисходит через память в чувства и через чувства — в чувственные фигуры, и не о том, который снова из чувственной фигуры через телесное чувство запечатлевается в памяти, я говорю о том самом, который единообразно пребывает в самом учении, где одновременно существует линия и угол, и не так, чтобы в одном месте была линия, в другом — угол, в третьем — середина, в четвертом — край, в пятом — вершина (signum) треугольника, в шестом — пространство сторон от вершины, еще в одном — точка, от которой начинаются линии и в которой образуются углы через соединения сторон; но предписанные одним и тем же понятием геометрического ума, они все являются одним и целым в раздельных частях и постигаются как раздельные в едином. И в самом разуме они объединены, потому что сам он выражает субстанциальный смысл всего, что он понимает, откуда образуются [specificantur] формы геометрических тел. И то, что мы сказали о треугольнике, следует понимать относительно прочих фигур, имеющих углы, или о круглых, или об изогнутых, как находящихся на плоскости, так и об объемных, ибо они вместе существуют благодаря одному и тому же доказательству в опытном и наученном разуме, в своих понятиях. Если же геометрические тела, пусть они образуются либо в образах памяти, либо в некой чувственной материи, в своих рациональных понятиях, лишенных всякого воображения (phantasiae), а также материи, тем не менее существуют превыше всего, что ощущается телесным чувством или изображается в памяти, то, что удивительного, если естественные тела, составленные из естественных элементов мира, существуют в той природе, в которой находится их понятие, в особенности — когда все, что ощущается возле тела, бестелесно? Ведь и виды, в которые включены тела, бестелесны. Для всякого мудреца несомненно, что подобным образом существуют количества и качества умопостигаемой природы и происходят они от интеллектуальных осмыслений (intellectualis ratio) жизненной субстанции.

9. Учитель. Если кто внимательно рассмотрит природы вещей, то немедленно обнаружит, что они существуют таким образом.

Ученик. После таких обсуждений вполне уместно звучит вопрос, каким образом все творение сотворено в человеке, поскольку известно, что он создан после творения всех вещей? Следовательно, если все видимое и невидимое творение создано до него, как передает божественная история, и после пего не идет речи ни о каком созидании, то в каком смысле мы можем рассматривать то, что все творение было создано в человеке? Ведь если кто скажет, что все творение было дважды создано, в первый раз — по виду само по себе, второй раз — по роду в человеке, то я думаю, не легко будет примирить с этим разум, ибо если это так, то человек не будет иметь своей собственной субстанции, но будет чем-то вроде некоего сложения многих вещей, или даже всего прежде созданного творения, и многосложным нагромождением из различных форм. И, что еще тяжелее, если все творение, видимое ли или невидимое, совершенным образом создано само по себе и если Совершенный Творец и прежде был совершенен, то невероятно, чтобы Он создал что-то несовершенно. И тогда каким образом как бы второе совершенство своего творения — в человеке — воспримет тот, кто Божественными действиями создан последним? И если это так, то Бог создал человека по Своему образу не из ничего, но из того, что было создано раньше его. Поэтому, если кто-нибудь скажет, что человеческое тело было сотворено не из ничего, но из чего-то земного, то есть из праха, то он скажет, что лучшее, что создано в человеке[170], без сомнения, основано в душе и духовном теле при первом творении, и мы верим, что душа была создана из Божественного дыхания, или скорее Божественное дыхание было создано из ничего, а не от чего-то другого.

Учитель. Я чувствую, что этот вопрос по причине своей темноты закрыт и требует изощренной способности для его разрешения. Но чтобы нам не оставить его вовсе не затронутым, попытаемся рассмотреть его, если внутренний луч Божественного света споспешествует [нам]. И прошу, вначале скажи, предшествуют ли умопостигаемые или чувственные вещи интеллекту, который их постигает, и чувству, которое их чувствует?

Ученик. Так как одно — это то, что понимает, и другое, что понимается, и оно — лучшей природы, мне кажется, уместно сказать, что умопостигаемая или чувственная вещь предшествует понимающему разуму или ощущающему чувству. Однако я не скажу, что те самые вещи, которые понимают себя самих (насколько они могут себя понять), предшествуют самим себе. Ведь я не вижу, какое предшествование может осуществиться там, где сама вещь и ее понятие — одно. Например, я знаю, что я существую, и, однако, мое знание не предшествует мне, потому что я не являюсь одним, а другим — знание, которым я себя познаю. И если я не знаю, что существую, то я не пребываю в неведении, что я не знаю, что существую, следовательно, знаю ли я или не знаю, что существую, я не лишаюсь знания, мне остается знать о моем неведении. И если все, что можно знать, — не знать самого себя, то невозможно не знать, что ты сам существуешь. Ведь если бы ты совершенно не был, то не знал бы, что ты себя не знаешь, следовательно, вообще существует все, что знает, что оно существует, или знает, что оно не знает, что существует, Если же кто погребен под таким невежеством, что не знает ни того, что он сам существует, и не чувствует, что он не знает, что он существует, то я бы сказал, что такой либо вообще не человек, либо он совершенно уничтожен. В высказанных нами рассуждениях достаточно [обоснованно] установлено то, что эта двоица — знать и не знать одновременно, нераздельно и всегда присущи человеческой душе. Она знает, что она есть разумная и интеллектуальная природа, но не знает, что такое интеллект и разум.

Учитель. Следовательно, тебя не было прежде, чем ты знал или не знал, что ты существуешь?

Ученик. Нет, так как я одновременно воспринял бытие, познание своего бытия и понимание того, что я не знаю, что же я есмь.

Учитель. Скажи мне, когда человек воспринимает понятие о себе — на основании того ли создания, в котором все люди были созданы вообще, то есть на основании первоначальных причин, существующих прежде вселенских времен, или при самом рождении, благодаря которому человек входит в эту жизнь в том порядке времени, когда один Бог это знает и предопределяет?

Ученик. Как полагаю, и на том и на другом основании: в одном случае — по роду, в соответствии со скрытыми причинами, в другом случае — по виду, что проявлено в следствиях. Ведь в том первоначальном и общем сотворении всей человеческой природы никто не познает себя по собственному признаку и не приобретает понятия о себе, там есть одно и общее познание всех вещей, познанное одним Богом. Ведь там все люди — один [человек], а он, разумеется, создан по образу Божию, и в нем созданы все. Подобно тому как все формы, или виды, которые содержатся в одном роде, поскольку они могут быть познанными через отличительные и собственные признаки, не охватываются разумом или чувством, но существуют как бы в некоем, еще не раздельном единстве, пока каждая из них не примет — умопостигаемо или чувственно — свой собственный и отличительный признаки в индивидуальном виде, так каждый в универсальности человеческой природы в собственном познании не различает ни себя самого, ни свои единосущные [consubstantiales] свойства прежде, чем войти в этот мир согласно тому, что установлено в вечных замыслах.

Учитель. Почему же каждый, едва войдя через рождение в этот мир, не познает самого себя?

Ученик. Я бы небезосновательно сказал, что в этом проявляется наказание за вероломное прегрешение (praevaricationem) против природы. Ведь если бы человек не согрешил, то он, конечно, не пал бы в столь глубокое неведение себя и также не претерпевал бы постыдное рождение от двух полов по подобию неразумных животных, как утверждают мудрейшие из греков[171], используя самые достоверные рассуждения. Впрочем, Тот Самый, Кто единственный в мире родился без греха, никак и никогда не претерпевал такового неведения, но немедленно, как только Он был зачат и рожден, Он стал понимать себя и других, и мог говорить и учить не только потому, что был Мудростью Отца, от Которой ничего не скрывается, по, конечно, еще и потому, что Он воспринял незапятнанную человечность (humanitas), чтобы очистить оскверненное. Он не потому воспринял иную природу, помимо той, которую спасает, но потому, что Он единственный пребыл в ней незапятнанным и сохранным, чтобы излечить рану поврежденной природы по Своим самым тайным причинам. Она погибла почти вся во всех, кроме Того, в Ком она осталась невредимой. И, впрочем, Он — великий пример благодати (gratia) не потому, что Ему нечто уделяется от виновности человека, но потому, что Он один из всех [людей] без каких-либо предварительных заслуг соединен в единство субстанции со Словом Божиим, в Котором все избранные, воспринимающие Его от полноты благодати Его, становятся Сынами Божиими и причастниками божественной субстанции[172].

Учитель. Следовательно, если бы человеческая природа не согрешила, то человеку присуща была бы сила иметь совершенное познание себя?

Ученик. Нет ничего более вероятного. Конечно, ее падение было величайшим и самым жалким, и природа пренебрегла насажденным в ней знанием и мудростью (scientia et sapientia) и соскользнула в глубинное неведение самой себя и своего Творца, хотя, разумеется, жажда блаженства, которое она потеряла, осталось в ней даже после [грехо]падения, и это стремление никоим образом не осталось бы в ней, если бы она совершенно не знала ни себя, ни своего Бога.

Учитель. Следовательно, совершеннейшее познание и себя и Творца естественно насаждено в ней прежде греха настолько, насколько познание твари может познать и себя саму и свою причину?

Ученик. Полагаю, это было именно так. Как бы существовал образ, если бы он отличался чем-либо от того, чьим образом он был? Исключая отношение к субъекту, о котором мы говорили в предшествующих книгах, когда мы рассуждали о прототипе, то есть — о главном примере и его образе, говоря, что Сам Бог есть изначальный пример через Себя Самого, от Себя Самого, в Себе Самом, и Он существует не сотворенным ни от кого, ни образованным, ни обращенным, и Он есть Образ того образа, который есть человек, сотворенный от Него, и существует не через себя и не от себя, и не в себе, но воспринимает бытие согласно природе от Того, Чьим образом он является, и Бого-бытие [Deus esse] по благодати, впрочем, все, что проповедуется о Боге, может проповедоваться о Его образе, но о Боге — по сущности (essentialitate), а об образе — по причастию. Ведь и благость, и благой образ существуют по причастию к Высшему Благу и к Высшей Благости, вечное же и вечность — по причастию к Тому Вечному и вечности, от которой она образована, всемогущество же — по причастию к Тому Всемогуществу, Которым оно создано, и обратившись к Которому, оно получает свой вид. Ведь если бы человеческая природа не согрешила и неизменно прилеплялась к Тому, Кто ее создал, то, конечно, она была бы всемогущей. Ведь если что желало произойти в природе вещей, это по необходимости происходило, потому что ничто иное не хотело бы произойти, кроме того, что постигало бы: его Творец желает, чтобы это произошло. И такая [природа] постигла бы, что воля ее Творца совершенно всемогуща и неизменна, если бы она всецело прилепилась к Нему и не оставляла бы его, чтобы не стать неподобным Ему, и постигла бы прочее, что здравым разумом можно постигнуть или понять о Боге или Его образе.

Учитель. Итак, если человеческой природе до грехопадения было присуще совершенное познание и себя и своего Творца, то, что удивительного, если она, как можно о том уразуметь, имела самое полное знание подобных себе природ, каковы суть небесные сущности, и более низких, чем она, природ, таких как этот мир, и причины, которые вполне постижимы, и она до сих пор обладает таковым познанием в возможности и в действительности — среди высших людей?

Ученик. Для ясно разумеющих это будет не удивительным, но истинным и вероятным.

Учитель. Велика и подлинна слава человеческой природы, а более — Того, Кто так пожелал ее сотворить. Таким же образом это можно отнести к разуму и познанию. Так как Творческая мудрость (то есть Слово Божие) постигла, что все вещи, созданные в Ней прежде, чем они произошли, и само видение тех вещей, которые были усмотрены прежде, чем произошли, есть истинная, неизменная и вечная сущность, то таким же образом и тварная мудрость, то есть человеческая природа, познала все, что в ней сотворено, прежде, чем все это стало, и само познание того, что было познано прежде, чем произошло, есть истинная и неколебимая сущность. Далее, само понятие творческой мудрости правильно постигается как первая и причинная сущность всякой твари, познание же тварной премудрости есть вторая сущность и представляет действия более высокого понятия. И то, что мы говорили о первой причинной сущности в установленном понятии творческой мудрости, затем о второй и действенной, о которой весьма уместно утверждать, что она существует в человеческой душе, то подобным образом непременно должно понимать и все, что распознается вокруг сущности всякой твари. И впрочем, правильное размышление над природой сообщает, что все, что составляется в человеческом разумении относительно субстанций вещей, происходит из самого понятия творческой мудрости через тварную мудрость. Относительно же сущностей (essentia) составляются чувственные виды, количество, качество, место, время и тому подобное, без чего сущность (essentia) не может быть понята как существующая (esse). И мы вкратце можем завершить все, в чем хотим убедить слушателей, таким образом: подобно тому как понятие всего, что Отец сотворил в своем Единородном Слове, есть их сущность и субституция всего, что естественно понимается относительно нее, так познание всего, что сотворило Слово Отчее в человеческой душе, есть их сущность и субъект всего, что естественно различается относительно нее. И подобно тому как Божественный разум предшествует всему и есть все, так познание разумной души предшествует всему, что она познает и есть все, что она предзнает, так что в Божественном разуме все существует причинно, а в человеческом познании — действенно. Как мы часто говорили, не одно есть сущность всего в Слове, а другое — в человеке, но ум помышляет сущность одну и ту же, но по одному существующую в вечных причинах, по-другому понимаемую в действиях; и там она превосходит всякий разум, а здесь ее существование постигается только из того, что можно усмотреть относительно нее, и в обоих [случаях] действительно никакому тварному разуму невозможно познать, что же она есть. Ведь если бы эта сущность могла быть познанной, то совершенно не выражала бы в себе образ Своего Творца, Который познается только в качестве существующий в тех вещах, Началом, Причиной и Творцом которых Он является, но избегает всякого чувства и понятия о том, что же Он есть.

Ученик. Итак, никакое видимое или невидимое творение не предшествует созданию человека, ни по месту, ни по времени, ни по достоинству, ни по происхождению, ни по вечности, и, проще говоря, — никаким образом предшествования: сама же она познанием и достоинством, а не местом или временем предшествует тому, что сотворено с ней и в ней и ниже ее; ведь действительно она сотворена вместе с теми, кому она равна достоинством природы, то есть — с небесными сущностями. Ведь и сама она есть причастник небесной π умопостигаемой сущности, ибо об ангельской и человеческой природе написано: Кто сотворил небеса разимом (Прит. 3, 19), и если прямо говорить — Кто сотворил умопостигаемое небо. Потому что разум нелегко воспринимает [следующее]: если человек по существу сотворен вместе с ангельскими сущностями, то каким образом в нем создано все видимое и невидимое? Ведь, как кажется, не согласуется с разумом, что он имеет начало своего творения вместе с небесными силами и что они сотворены в нем.

Учитель. Если ты внимательно всмотришься во взаимное соединение и единство умопостигаемых (intellectualis) и разумных (rationalis) природ, то тогда ты обнаружишь и ангельскую сущность, помещенной в человеческой, и человеческую — в ангельской. Ибо что чистый разум познает совершеннейшим образом, тем и становится и делается с ним единым. Ибо таково было сообщество человеческой и ангельской природы, и если бы первый человек не согрешил бы, то стало бы так, что обе природы стали бы единым целым. Однако это начинает происходить в совершеннейших людях, чьи начала суть в небесах. Впрочем, и ангел становится в человеке через понимание (intellectum) ангела, и человек в ангеле через понимание ангела, основанное в человеке. Итак, как я сказал, кто чисто понимает, становится в том, что он понимает. Так мысленная и разумная ангельская природа создана в мысленной и разумной человеческой природе, таким же образом — и человеческая в ангельской через взаимное познание, каковым и ангел человека понимает, и человек ангела. И не удивительно. Ведь и мы, когда рассуждаем, то проходим становление друг в друге. Так как когда я понимаю то, что понимаешь ты, то я делаюсь твоим пониманием и становлюсь в тебе неким невыразимым образом. Подобным образом, когда ты чисто понимаешь то, что я понимаю ясно, ты становишься моим пониманием, и из двух пониманий происходит одно, образованное из того, что мы искренне и несомненно понимаем. Кстати, приведем пример из области чисел: ты понимаешь, что число шесть равно в своих частях, и я понимаю подобным образом, и осознаю, что ты это понимаешь, и ты осознаешь, что я это понимаю. Наши два понимания становятся единым, образованным благодаря числу шесть, и через это и я в тебе сотворяюсь и ты творишься во мне. Ведь мы не являемся одним, а наше понимание — другим, ибо наша истинная и подлинная сущность есть понимание, образованное созерцанием истины. А то, что понимание может сообразовываться не только с единосущными ему природами, но и природами низшими, если чувствует или понимает их через любовь, так этому учит апостольское слово, запрещающее нашему постигающему умом любить видимые образы, говоря: Не сообразуйтесь с веком сим (Рим. 12, 2). Итак, в этом смысле взаимного постижения небезосновательно говорится, что ангел творится в человеке и человек в ангеле, и невозможно верить или полагать, что ангел предшествует человеку по какому-либо закону состояния или каким-либо образом предшествования, хотя, как многие настоятельно утверждают, пророческое повествование говорит, что в начале произошло сотворение ангельской природы, а затем — человеческой. Ведь, как говорит блаженный Августин в одиннадцатой книге «О Граде Божием», невероятно, что Божественное Писание в рассказе о шести первоначальных и умопостигаемых днях совершенно умолчало о создании небесных сил, но либо их создание выводится под именем неба в самом начале Бытия, где говорится: «В начале сотворил Бог небо и землю» (Быт. 1, 1)[173], либо немного ниже, где он говорит: «И сказал Бог, да будет свет, и стал свет» (Быт. 1, 4)[174]. Ведь вышеназванный отец[175] утверждает, что и в том и в другом месте намекается на ангельское творение, а более всего — во втором. Он без колебания утверждает, что в том месте, где написано: «Да будет свет, и стал свет» — описывается создание небесных сущностей; и хотя он приводит мнение других, которые видят в этой божественной заповеди создание некоего первичного чувственного света, расположенного в верхних частях мира, что он, однако, резко отрицает в своем Шестодневе. Когда же сказано: «И отделил Бог свет от тьмы. И назвал Бог свет днем, а тьму ночью» (Быт. 1, 4), то это он стремится понять двояко: или словом «свет» выражается создание ангельского творения в ее собственном виде, а словом «мрак» — не во времени предшествующая ему бесформенность, или разделением света от тьмы выражается отделение и различение той части ангелов, которая навек прилепилась к своему Создателю, предузнав блаженство за их послушание, от части, которая не устояла в истине, но в наказание за свою надменность пала во мрак неведения о своем будущем падении и вечном несчастии. Если же кто желает полнее познакомиться с этим двойным пониманием божественнейшего учителя, то пусть внимательно прочтет его слова на Шестоднев и место в вышеназванной книге «О Граде Божием»; мне кажется излишним вплетать это в наше небольшое рассуждение, так как его мысли там тщательно изложены и ясны всем.

Ученик. Продолжай, ибо не стоит приводить изречения святых отцов, в особенности если они известны многим, за исключением тех случаев, когда к этому принуждает настоятельная необходимость к усилению убеждения ради тех, кто, будучи неискусными в рассуждении, подчиняются более авторитету, нежели разуму.

Ансельм Кентерберийский

Anselmus Cantuariensis (1033-1109)

Для Западной Европы схоластическая эпоха стала временем подлинного самоопределения. Потребовалось целое тысячелетие, чтобы христианство сумело в союзе с античным наследием достичь принципиально нового культурного синтеза. Именно в схоластике начинает формироваться уникальность европейского духа. Первые творцы схоластического мировоззрения закладывали своими работами устои, на которые будут опираться разнообразнейшие проявления специфически европейской ментальности. В пространстве христианского миропонимания наряду с приоритетной до сих пор установкой византийского сознания с Ансельма Кентерберийского начинает возвышаться самостоятельный голос западноевропейской мысли.

Ансельм родился в Италии, в городе Аосте, в благородной и состоятельной семье. Уже к пятнадцати годам он решает выбрать монашеский образ жизни, по этому воспротивился отец. После смерти матери он покидает отчий дом и отправляется в странническое путешествие по Бургундии, Франции, Нормандии. В конце странствий он оказывается в бенедиктинском монастыре города Бек (Нормандия), где приором был Ланфранк, слава о благочестии и мудрости которого привлекала многих образованных людей того времени. Монастырь был основан в 1031 г. рыцарем Херлуином, который и был первым аббатом этой обители. В 1059 г. Ансельм становится монахом этого монастыря, а уже через четыре года избирается его настоятелем, заместив на этой должности Ланфранка. В школе монастыря Ансельм преподавал все предметы тривиума, уделяя много времени диалектике. Именно в Веке им были написаны такие основополагающие сочинения, как «О грамотном» (De grammatico), «Монологион» (Monologion), «Прослогион» (Proslogion), «Об истине» (De veritate), «О свободе воли» (De libero arbitrio), «О падении дьявола» (De casu diaboli). В 1070 г. Ланфранк был назначен архиепископом Кентерберийским, и у Ансельма устанавливаются тесные связи с английским двором, в частности с Вильгельмом Завоевателем. В 1087 г., после смерти Вильгельма, рушится устойчивость политической жизни Англии: его сыновья — Роберт, Вильгельм Рыжий и Генрих — вступают в длительные споры о наследстве. В следующем году умирает и Ланфранк, однако Ансельм соглашается принять архипастырское служение только в 1093 г. С этого времени и начинаются постоянные конфликты между Вильгельмом Рыжим и Ансельмом Кентерберийским по поводу автономии церковной власти и церковной собственности. Но эти споры не отвлекли Ансельма от богословских проблем. Он принимает активное участие в соборе в Бари 1098 г., посвященном вопросам «точного истолкования веры». Здесь он произнес речь, дошедшую до пас под названием «Об исхождении Св. Духа, книга против греков», в которой поддержал концепцию filioque (об исхождении Святого Духа от Отца и Сына) и выступил с критикой номинализма Росцелина, представив свое истолкование отношений лиц Св. Троицы. В 1099 г. на Латеранском соборе по инициативе Ансельма подтверждаются жесткие требования к дисциплине и образу жизни клириков и рождается декрет об отлучении от Церкви всех, кто самовольно распоряжался правом инвеституры. В последние годы жизни он успевает написать трактат «О согласии провидения, предопределения и благодати Бога со свободной волей» (De concordia praescientiae et praedestinationis пес поп gratiae Dei cum libero arbitrio). Непосредственно перед смертью он выражал сожаление, что не успел исследовать вопрос о происхождении души. Он умирает на семьдесят шестом году жизни. Его канонизации требовал уже другой Кентерберийский архиепископ Томас Беккет; в 1163 г. она была ратифицирована папой Александром VI, но потом признана недействительной, и только в XIX в. была проверена по всем правилам.

Ансельм вошел в историю философии как автор так называемого онтологического доказательства бытия Бога. Если, скажем, в античности типичным метафизическим ходом рассуждений становилось доказательство единства космоса, происходящего от некоей единой причины, так как оно основывалось на близком чувственному восприятию порядке и красоте, то для средневекового христианства более актуальным стало доказательство, исходящее не из чувственности, а из умозрительного понимания. Акцент делался на чистую мысль, причем так, чтобы ею подтверждался статус всего существующего; таким образом, высшая истина объединяла и соотносила друг с другом характеристику интеллигибельного и реального. Совмещение этих начал требовало тщательного анализа самого понятия Бога, с обращением к наследию Платона и Августина. В онтологической концепции платоновского Блага воедино сливаются друг с другом понятия бытия, знания и неизменности. Платон называет ούσία то, что всегда остается неизменным и поэтому обладает подлинным бытием во всей полноте — это и есть высшее Сущее. Понять же, что есть это Сущее, можно только в умозрительном созерцании, т. е. только мысль способна открыть то, что поистине, подлинно, в высшем смысле слова есть. Различие между идеальным и реальным здесь снимается: истинная мысль является провозвестником реального бытия, которое доступно именно соответствующей этому бытию мысли. Примерно ту же линию продолжает Августин, признавая открытие очевидности Бога через опыт самосознания. Совершенное подлинное бытие — это Бог, а подлинная сущность каждого предмета обнаруживается именно в Боге. Ансельм еще в споре с Росцелином четко показал, что все предметы имеют свой первообраз в Божественном мышлении и эти первообразы — слова Бога, Божественный внутренний монолог. Здесь речь об этом у Ансельма приобретает онтологическое значение, а в трактате «О грамотном» он уже непосредственно подходит к тому, чтобы установить прямую связь не только между именем и бытием, но и между мыслью и бытием, признавая единство имени, мысли и бытия в Божественном Слове. А так как Бог мыслится тем, больше чего нельзя помыслить ничего и совершенней чего нельзя ничего представить, то из понятия Бога следует Его реальность — ведь реальное существование больше и совершенней только понятийного. Именно эта предпосылка являлась фундаментом онтологического доказательства, и ее критиковал уже современник Ансельма монах Гаунилон в работе «В пользу невежды», затем Фома Аквинат, но более всех — Кант. Гегель правильно подметил, что в то время, когда творил Ансельм, бытие становится предикатом, а абсолютная идея становится субъектом мышления; с такой установкой основным является уже не вопрос «что такое Бог», а «существует ли Бог», т. е. возможно ли дедуцировать из абсолютной идеи ее реальность[176].

Возрастающая активность мысли как субъекта требовала признания за ней высшей значимости — ее непосредственного единства с реальным бытием. Это объединение предполагало единство веры и разума — его уже заложил Августин, а Ансельм, которого современники называли вторым Августином, лишь четко развил в своем знаменитом тезисе: «Я стремлюсь понять не для того, чтобы поверить, но я верю, чтобы понимать. Ибо я знаю — пока я не поверю, то и не пойму»[177]. Ансельм создает теологический рационализм, считая, что его долг — понять как можно больше из того, во что он верит. Это возвышает познание, которое в раннем христианстве в значительной степени потеряло свою ценность перед ценностью выполнения непосредственных заветов христовой жизни. Это означает и признание единства между христианской верой и философским умозрением. Об этом, впрочем, говорил уже в IX в. Иоанн Скот Эриугена, признаваемый непосредственным предшественником схоластики: «Истинная философия представляет собой истинную религию, а истинная религия представляет собой истинную философию»[178]. Но Ансельм идет еще дальше, пытаясь объединить логику и таинства. Если в «Монологионе» он позволяет себе оставить в стороне авторитет Священного Писания, одной силой разума отыскивая и уясняя себе, что есть Бог, если в «Прослогионе» он доказывает бытие Бога, дедуцируя Его существование из понятия о Нем, то в работе «Почему Бог вочеловечился» (Cur Deus homo) он уже доказывает логическую необходимость в воплощении Бога, считая, что спасти человека Бог мог только таким образом, а поэтому у Бога даже как бы и выбора не было.

Ансельм стремился показать гармоничность разума и веры — в определенной мере ему это удалось, и в дальнейшем средневековая схоластика постоянно возвращалась к анализу их соотнесения. Так, например, хотя Фома Аквинат не считал, что одна и та же вещь может быть одновременно предметом знания и веры, но саму проблему их взаимодействия подробно исследовал. Но, пожалуй, еще более важно то, что Ансельм смог заложить своим онтологическим доказательством некий рационалистический оптимизм, показать самоценность мышления, активность познающего субъекта — в общем все то, без чего мы уже не можем представить себе историю европейской культуры.

Д. Ю. Дорофеев

ПРОСЛОГИОН[179]

Глава I. Пробуждение ума к созерцанию Бога

Ныне пробудись, о человече! уйди хоть немного от попечений твоих, сокройся хоть малость от беспокойных твоих помыслов. Ныне отбрось прочь тягостные заботы, отложи многотрудные твои занятия. Хоть ненадолго обрети досуг для Бога, хоть ненадолго стяжай в нем успокоение. Войди в клеть ума твоего, изгони все, кроме Бога и тех вещей, что помогают тебе искать его, и, затворив дверь[180], взыскуй его. Скажи ныне, все существо сердца моего, скажи Богу так: «Лика Твоего взыскую; буду искать лица Твоего, Господи» (Пс. 26, 8).

Господи, Боже мой! ныне Ты научи сердце мое: где и как ему искать Тебя? где и как ему обрести Тебя? Господи, если нет Тебя здесь, где искать мне Тебя как отсутствующего? Если же Ты повсюду, почему не могу я зреть Тебя как присутствующего? Так, Ты обитаешь во свете неприступном (1 Тим. 6, 16). Но где он, этот свет неприступный? и как приступить мне к свету неприступному? Кто приведет меня к нему и введет в него, дабы лицезреть мне Тебя в нем? Под какими знаками, под каким образом искать мне Тебя? Никогда не зрел я Тебя, Господи, Боже мой; лика Твоего не ведаю. Что же делать, Всевышний Господи, что же делать тому, кто столь отдален от Тебя изгнанием? Что делать рабу Твоему, что изнемогает от любви к Тебе и далеко отринут от лика Твоего (Пс. 50, 13)? Жаждет он лицезреть Тебя, но слишком удален от него лик Твой; приступить к Тебе хочет, но неприступна обитель Твоя; обрести Тебя желает, но не знает местопребывания Твоего; искать Тебя вожделеет, но не ведает лика Твоего. Господи, Ты еси Бог мой, и Ты Господь мой — но никогда не зрел я Тебя. Ты сотворил меня, и Ты претворил меня, и все мои блага дал мне Ты — но доселе еще не познал я Тебя! Наконец, сотворен я для того, чтобы созерцать Тебя, — но доселе не мог делать то, для чего сотворен!

О, горестный удел человека, утратившего то, для чего он сотворен! О, падение печальное и плачевное! Увы, что утратил человек и что он обрел? Что отошло и что осталось? Утратил он блаженство, для которого предназначен, обрел же бедствие, для которого не предназначен; отошло то, что одно делает блаженным, осталось то, что в себе самом всецело бедственно. Некогда вкушал человек от хлеба ангельского, которого ныне алчет; ныне вкушает он от хлеба скорбного, которого некогда не знал. Увы! Общее рыдание человеков! всемирный плач сынов Адамовых! Прародитель наш пресыщался яствами, мы терзаемся гладом; он изобиловал, мы нищенствуем; он счастливо обладал и плачевно утратил, мы несчастливо нуждаемся и плачевно желаем, но, увы, остаемся ни с чем. Зачем не сберег он для нас то, что ему было некогда легко сберечь, нам же столь тяжко не иметь? Зачем изринул из света и заключил во тьму? Зачем лишил нас жизни и причинил нам смерть! О, мы несчастные! Откуда мы извергнуты и куда ввергнуты? Откуда ниспали и куда устремились? Из отчизны в изгнание, от лицезрения Бога в слепоту нашу, от сладости бессмертия в горечь и терзание смерти. О, бедственная перемена: от такого блага и к такому злу! Тягостна здесь утрата, тягостна скорбь, и все тягостно.

Но, увы, и мне, несчастному, одному из несчастных сынов Евиных, отторгнутых от Бога! Что я замышлял и что совершил? К чему стремился и куда пришел? По чему томился и от чего терзаюсь? Благо искал я, и вот смятение (Иер. 14, 19). К Богу поспешал я и преткнулся о самого себя. Покоя искал я в сокровенностях моих, а обрел смуту в глубинах моих. Уповал я ликовать от радости духа моего и принужден кричать от горести сердца моего. (Пс. 37, 9). Манило веселие, и вот усугубляется воздыхание!

Ты же, Господи, доколе? (Пс. 6, 4). Доколе, Господи, будешь забывать нас, доколе будешь скрывать лицо Твое от нас? (Пс. 12, 2). Когда воззришь Ты на нас и услышишь нас? Когда просветишь очи наши и явишь нам лик Твой? Когда возвратишь нам себя? Воззри, Господи! услышь! просвети нас! яви себя нам! Возврати нам себя, и будет нам хорошо; без Тебя сколь нам худо! Умилосердись над трудами и порывами нашими к Тебе, ибо ничего не можем без Тебя, Ты призвал нас к себе; помоги нам. Молю Тебя, Господи, да не пребуду безутешен в отчаянии, но утешен в чаянии. Молю Тебя, Господи! горько сердце мое через богооставленность; услади его через посещение свое! Молю Тебя, Господи! в алкании начал я искать Тебя, да не отойду от Тебя голодным; в скудости приступил, да не отступлю ненасыщенным! Нищий пришел я к Богатому, страждущий к Милосердному; да не возвращусь неутешен и презрен! И если я воздыхаю прежде яств (Иов. 3, 24), удели мне яства после воздыханий! Господи, согбен я и могу смотреть лишь долу; воздвигни меня, да возмогу смотреть горе.

Беззакония мои превысили голову мою, как тяжелое бремя отяготело на мне (Пс. 37, 5). Освободи меня, сними с меня бремя мое, да не затворит надо мною пропасть зева их (Пс. 68, 16). Даруй мне узреть свет Твой, хоть издали, хоть из глубины. Научи меня искать Тебя и яви себя ищущему; ибо я не могу ни искать Тебя, если Ты не научишь, ни обрести Тебя, если Ты не явишь. Взыщу Тебя, воздыхая о Тебе, и воздохну о Тебе, взыскуя Тебя; обрету, возлюбив, и возлюблю, обретая.

Исповедую, Господи, и благодарю Тебя, что сотворил Ты во мне этот Твой образ, дабы я памятовал о Тебе, мыслил Тебя, любил Тебя; но он настолько стерся от гнета пороков, настолько помрачился от дыма прегрешений, что не сможет творить то, для чего сотворен, если Ты не обновишь и не преобразуешь его. Не силюсь, Господи, проникнуть в глубины Твои, непосильные для моего разумения; но желаю хоть отчасти разуметь истину Твою, в которую верует и которую любит сердце мое. Не ищу разуметь, дабы уверовать, но верую, дабы уразуметь; ибо верую и в то, что если не уверую, не уразумею.

Глава II. О том, что Бог поистине есть, хотя и сказал безумец в сердце своем: «нет Бога»

Итак, Господи, Ты, что даруешь вере разумение! даруй мне, насколько признаешь полезным для меня, уразуметь, что Ты есть, как мы веруем; и что Ты есть то именно, во что мы веруем. Веруем же мы, что Ты нечто, более чего нельзя ничего помыслить. Или, может быть, природы такой нет, коль скоро сказал безумец в сердце своем: «нет Бога» (Пс. 13, 1)? Но даже и сам этот безумец разумеет, что я говорю, когда слышит: «Нечто, более чего нельзя ничего помыслить»; и то, что он разумеет, есть в его разуме (in intellectu), хотя он и не разумеет, что оно есть. Ибо одно дело, если вещь есть в разуме, а другое, если разум мыслит ее как ту, которая есть. Так, когда живописец замышляет то, что ему предстоит делать, он имеет в своем разуме нечто; однако он не мыслит того, что он еще не делал, как то, что есть. Когда же он все написал, он и в разуме имеет уже им сделанное, и мыслит его как то, что есть. Итак, даже и означенный безумец принужден признать, что хотя бы в разуме есть нечто, более чего нельзя ничего помыслить; ведь слыша эти слова, он их разумеет, а то, что разумеют, есть в разуме. Но то, более чего нельзя ничего помыслить, никак не может иметь бытие в одном только разуме. Ведь если оно имеет бытие в одном только разуме, можно помыслить, что оно имеет бытие также и па деле; а это уже больше, чем иметь бытие только в разуме. Итак, если то, более чего нельзя ничего помыслить, имеет бытие в одном только разуме, значит, то самое, более чего нельзя ничего помыслить, есть одновременно то, более чего возможно нечто помыслить; чего явным образом быть не может. Следовательно, вне всякого сомнения, нечто, более чего нельзя ничего помыслить, существует как в разуме, так и на деле.

Глава III. О том, что небытие Бога помыслить невозможно. То, небытие чего возможно помыслить, не есть Бог

Вышесказанное справедливо в такой степени, что небытие этой сущности невозможно и помыслить. Ибо мыслимо нечто, о чем нельзя даже помыслить, что его нет, и это больше, чем если о чем-либо можно помыслить, что его нет. Ведь если то, более чего нельзя ничего помыслить, может быть помыслено как то, чего нет, из этого следует, будто бы то самое, более чего нельзя ничего помыслить, не есть то, более чего нельзя ничего помыслить; а это явное противоречие. Итак, воистину есть то, более чего нельзя ничего помыслить, и притом так, что его небытия и помыслить невозможно. И это Ты, Господи, Боже наш! Итак, столь воистину обладаешь Ты бытием, Господи, Боже мой, что небытия Твоего нельзя помыслить. Так и быть должно: ведь если бы некий ум возмог помыслить нечто совершеннее Тебя, творение вознеслось бы превыше Творца и судило его, что весьма противно рассудку. Притом все иное, кроме Тебя одного, молено помыслить как несуществующее; итак, лишь Ты один обладаешь бытием в истиннейшем смысле и постольку в наибольшей степени, коль скоро любая иная вещь пребывает не столь истинно, а значит, имеет в себе меньше бытия.

Так почему же сказал безумец в сердце своем: «нет Бога», если для каждого разумного духа так само понятно, что Ты сравнительно со всем в наибольшей степени обладаешь бытием? Почему, если не потому, что он глупец и безумец?

Глава IV. О том, что безумец сказал в сердце своем нечто, чего невозможно помыслить

В самом деле, каким образом сказал безумец в сердце своем то, чего невозможно помыслить? Или каким образом он не мог помыслить того, что сказал в сердце своем? Ведь сказать в сердце своем и помыслить есть одно и то же. Здесь противоречие: он действительно помыслил, коль скоро сказал в сердце своем; и он не сказал в сердце своем, коль скоро не помыслил. Но сказать в сердце своем, или помыслить, можно разными способами. Одно дело помыслить вещь, мысля обозначающее ее речение; другое дело — уразумевая самое вещь как таковую. Первым способом возможно помыслить, что Бога нет, но вторым никак невозможно. Никто разумеющий, что суть огонь и вода, не может помыслить: «огонь есть вода», — держа в мысли вещи, хотя может это сделать, держа в мысли речения. Равным образом никто, разумеющий, что такое Бог, не может помыслить, что Бога нет, хотя бы он говорил эти, слова в сердце своем, прибегая ли к внешнему изъявлению или обходясь без него. Ведь Бог есть то, более чего нельзя ничего помыслить. Тот, кто хорошо разумеет это, во всяком случае, разумеет, что по свойствам бытия Бога его небытие нельзя даже помыслить.

Благодарю Тебя, благий Господи, благодарю Тебя; ибо чему я прежде веровал, получив от Тебя веру, то ныне разумею, получив от Тебя озарение. И теперь, если бы даже я не пожелал веровать, что Ты есть, я не смог бы не разуметь, что это так.

<...>

Глава XIV. Как и почему Бог и видим, и невидим для взыскующих Его

Нашла ли ты, душа моя, что искала? Ты искала Бога, и ты нашла, что Он есть высочайший предел всех вещей, совершеннее которого ничего нельзя помыслить; и что Он есть сама Жизнь, сам Свет, сама Премудрость, сама Благость, сами вечное блаженство и блаженная Вечность; и что пребывает Он повсюду и всегда. Так вот: если не нашла ты Бога твоего, как же возможно, что ты нашла все вышесказанное и уразумела это с такой непреложной подлинностью и с такой подлинной непреложностью? Если же нашла, — в чем причина, что ты не ощущаешь Того, кого нашла? Почему не ощущает Тебя, Господи Боже, душа моя, если нашла она Тебя? Или она не нашла Того, о ком, однако, нашла, что он есть свет и истина? Как же уразумела она это иначе, нежели увидав свет и истину? Да и могла ли она вообще уразуметь о Тебе нечто, кроме как через Твой свет и через Твою истину (Пс. 42, 3)? Но если она видела свет и истину, она видела Тебя; если же не видела Тебя, не видела ни света, ни истины. Или увиденное ею было и светом, и истиной, и все же она не увидела Тебя, поскольку видела Тебя лишь немного, но не узрела Тебя, как Ты есть (1 Ин. 3, 2)?

Господи, Боже мой, сотворивший и претворивший меня, скажи взыскующей душе моей, что же Ты есть сверх того, что она видела, дабы она ясно видела, чего взыскует. Силится она увидеть больше и не видит ничего помимо уже увиденного, разве что мрак; вернее же, она не тьму видит, ибо нет в Тебе тьмы, но видит, что не может более видеть по причине собственной омраченности. Почему так, Господи, почему так?

Омрачено ли око ее слабостью своей или ослеплено Твоим блистанием? Точно, оно и в себе омрачено, и от Тебя ослеплено; потемнено оно своею малостью, и подавлено Твоею безмерностью; несомнительно, оно утесняется узостью своею и одолевается пространностью Твоею! Ибо каков этот Свет, из которого просиявает духу разумному всяческая истина? Сколь пространна эта Истина, вмещающая внутри себя все, что только не есть истинного и вне которой обретаются только ничто и лживость? Сколь безмерна она, что единым взглядом озирает все сотворенное, она, которой и через которую, и по действию которой все было сотворено из ничего? Сколько в ней чистоты? сколько простоты? сколько непреложности и блистательности? О, без сомнения, больше, чем творение способно уразуметь.

<...>

Глава XVI. О «свете неприступном» (1 Тим. 6, 16), в котором обитает Бог

Воистину, Господи, свет этот неприступен, в котором Ты обитаешь; воистину, нет ничего, что могло бы проникнуть в него и рассмотреть Тебя в нем. Воистину, его я не вижу, ибо слишком ярок он для меня; и все же все, что я вижу, я вижу в нем, как слабое око видит все, им видимое, в свете солнца, хотя взирать на само солнце и не может. Не в силах ум мой приступить к нему, слишком блистающему, не в силах уловить его, не выносит око души моей продолжительного всматривания в него; оно ослепляется блистанием, одолевается пространностью, подавляется безмерностью, постыжается полнотою. О, свете высочайший и неприступный! О полная, о блаженная Истина! Как далеко Ты от меня, который так близок к Тебе! Как отрешена Ты от моего взгляда, между тем как я так подставлен Твоему! Без сомнения, Ты всецело здесь, я же не вижу Тебя. В Тебе «движусь я и есмь» (Деян. 7, 28) и к Тебе не могу приступить. Ты во мне и вокруг меня, а я Тебя не ощущаю.

Глава XVII. О том, что благозвучие, благоухание, сладость, мягкость и красота обретаются в Боге некоторым неизъяснимым образом

Доселе скрываешься Ты, Господи, от души моей во свете и блаженстве Твоем; оттого и пребывает она доселе во мраке и убожестве своем. Озирается она и не видит красоты Твоей; прислушивается и не распознает сладости Твоей; осязает и не распознает мягкости Твоей. Ибо все это есть в Тебе, Господи Боже, приличным для Тебя неизъяснимым образом, Ты же вложил это в сотворенные Тобою вещи приличным для них чувственным образом; но огрубели, но омертвели, но притупились чувства души моей от застарелого недуга греховного.

Глава XVIII. О том, что Бог есть жизнь, премудрость, вечность и всякое истинное благо

Вот вновь смятение; вот вновь взыскующий радости и веселия встречен горестью и печалью! Уже чаяла душа моя насытиться и вот вновь алкает. Уже мнил я, что вкусил явств, и вот глад мой сильнее, нежели прежде. Усиливался я взойти к свету Божию, и ниспал вспять, во тьму мою. Вернее же сказать, не теперь ниспал я в нее, но лишь восчувствовал свое в нее погружение; ниспал же я прежде, нежели зачала меня матерь моя. Воистину, во тьме я зачат (Пс. 50, 7) и погруженным во тьму родился. Воистину, все мы пали в лице того, «в ком все согрешили» (Рим. 6, 12). В нем все мы утратили то, что он имел без труда, утратил же на горе себе и нам; ныне, когда мы хотим искать утраченное, мы его не ведаем, когда ищем, не обретаем, а когда обретаем, это не то, что мы искали. «Господи, взыскал я лица Твоего; буду искать лица Твоего, Господи; не скрой от меня лица Твоего!» (Пс. 26, 8-9). Подними меня от меня к Тебе. Очисти, исцели, изощри, просвети око ума моего, да возможет оно воззреть на Тебя. Пусть соберет расточенные свои силы душа моя, и всем разумением своим пусть сызнова вперится она в Тебя, Господи.

Что Ты есть, Господи, что Ты есть, как должно сердце мое разуметь о Тебе? Воистину Ты есть жизнь, и премудрость, и правда, и благость, и блаженство, и вечность, и всякое истинное благо. Блага эти множественны, и бедный ум мой бессилен узреть их все единым взглядом, дабы усладиться ими всеми одновременно. Как же, Господи, Ты еси все это? Быть может, это части Твои? Или, вернее, каждое из них есть Ты во всей Твоей целокуппости? Все, что составлено из частей, не являет собою безусловного единства, но до некоторой степени множество, не тождественное самому себе и могущее быть разъятым либо в действии, либо в мысли; но Тебе, совершеннее которого нельзя ничего помыслить, это чуждо. Итак, нет в Тебе частей, Господи, нет в Тебе и множественности, но Ты столь целокупен и самотождествен, что ни в чем не являешь неподобия самому себе; Ты — само Единство, не делимое ни для какой мысли. Следовательно, и жизнь, и премудрость, и прочие совершенства — не части Твои, но все они суть едино, и каждое из них есть вся Твоя целокупность, объемлющая все остальные. Но коль скоро ни Ты не имеешь частей, ни вечность Твоя, которая есть Ты же сам, их не имеет, следственно, нигде в пространстве и никогда во времени ни Ты, ни вечность Твоя не даны как часть; но Ты целокупно присутствуешь во всяком месте, и вечность Твоя целокупно присутствует во всяком мгновении.

<...>

Глава XXIV. Умозаключение о том, каково свойство и какова великость названного Блага. Если жизнь сотворенная есть благо, то какое Благо жизнь творящая?

Ныне, о душа моя! пробуди и напряги все силы ума твоего и поразмысли, насколько можешь, о том, каково свойство и какова великость названного Блага. Ибо коль скоро и обособленные блага сладостны, поразмысли с прилежанием, как сладостно то Благо, что содержит в себе приятность всех благ; однако не ту приятность, какую знаем по опыту из сотворенных вещей, но столь же отличную от нее, сколь Творец отличен от творения. Ибо коль скоро и жизнь сотворенная есть благо, то какое Благо — жизнь творящая? Коль скоро чаемое спасение сладостно, то как сладостно то Спасение, которым соделывается всяческое спасение? Коль скоро мудрость, состоящая в познании вещей созданных, любезна, то сколь любезна Премудрость, создавшая из ничего все вещи? Наконец, коль скоро много великих наслаждений обретается в вещах сладостных, то сколь дивное и сколь великое услаждение обретается в Том, кто сообщил им усладительность?

<...>

Глава XXVI. Есть ли эта радость совершенная, которую обещал Господь. Блаженные столько возрадуются, сколько возлюбят; столько возлюбят, сколько познают

Боже мой и Господи мой, упование мое и радость сердца моего, скажи душе моей, есть ли это радость, о которой Ты глаголешь нам через Сына Твоего: «Просите и получите, чтобы радость ваша была совершенна» (Ин. 16, 24)? Ибо нашел я некую радость совершенную, и более нежели совершенную. Если все сердце, и весь дух, и вся душа, и весь человек во всем своем составе исполнится радостью этой, и тогда перельется через край радость. Итак, не радость эта всецело войдет в радующихся, но радующиеся всецело войдут в радость. Скажи, Господи, скажи рабу Твоему в глубине сердца его, та ли эта радость, в которую войдут рабы твои, что войдут в радость Господина своего (Мф. 25, 21)? Но радость эту, которою возрадуются избранные Твои, воистину «не видел глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку» (Ис. 64, 4; 1 Кор. 2, 9). Еще не сказал я, Господи, и не помыслил, сколько возрадуются эти блаженные Твои. Верно, столько возрадуются, сколько возлюбят; столько возлюбят, сколько познают. О, сколь много познают они Тебя, Господи, в оное время и сколь крепко возлюбят Тебя! Воистину, не видел того глаз, не слышало ухо и не приходило то на сердце человеку — сколько познают они и возлюбят Тебя в жизни той!

Молю Тебя, Господи! даруй мне познать Тебя, даруй мне возлюбить Тебя, дабы возрадоваться о Тебе. И если не смогу в жизни сей познать и возлюбить, и возрадоваться в меру совершенства, пусть буду я хотя бы преуспевать в этом делании, пока радость не станет совершенной. Пусть мое познание Тебя здесь преуспевает, а там будет совершенно; пусть любовь моя к Тебе здесь возрастает, а там будет совершенна; пусть радость моя будет здесь велика упованием, а там совершенна исполнением. Господи! через Сына Твоего Ты нам повелеваешь, вернее же, советуешь просить и обещаешь, что мы получим просимое, чтобы радость наша была совершенна. Вот я прошу, Господи, как советуешь Ты нам через дивного Подателя советов; так да получу я то, что обещал Ты через Истину Твою, чтобы радость моя была совершенна. Праведный Боже, я прошу! так да получу я, чтобы радость моя была совершенна. Меж тем пусть размышляет о ней ум мой; пусть говорит о ней язык мой; пусть любит ее сердце мое; пусть проповедуют ее уста мои. Да взалкает ее душа моя, да возжаждет плоть моя, да возгорится все существо мое, доколе не войду в радость Господина моего, который есть Ты, Боже Троичный и Единый, благословенный вовеки. Аминь.

ОБ ИСТИНЕ[181]

Предисловие

Три трактата, относящиеся к изучению Св. Писания, некогда создал я в разное время, подобные друг другу в том, что имеют форму вопроса и ответа; и лицо спрашивающего обозначается именем ученика, отвечающего же — именем учителя. Четвертый, который, правда, таким же способом издал я, небесполезен, как представляется, для введения в диалектику и имеет заглавие «О грамотном», — его не хочу к ним причислить, потому что он относится к другой науке, чем эти три.

Один из этих трех — «Об истине», т. е. о том, что есть истина и о каких вещах она обычно сказывается, а также о том, что есть справедливость (iustitia). Другой же — «О свободе воли», что она такое и всегда ли человек ее имеет; и сколько есть ее разновидностей (diversitates) в обладании или необладании правильностью воли (rectitudinem voluntatis), для сохранения которой она была дана разумной твари; и в этом трактате я показал только природную крепость воли, потребную для сохранения полученной правильности, а не то, как для этого необходимо, чтобы ей споспешествовала благодать (ut gratia subsequatur). И третий — о том вопросе, которым спрашивается, в чем согрешил дьявол, не устояв в истине, когда Бог не дал ему твердости, которой он не мог иметь иначе, как получивши от Бога; ибо если бы Бог дал, он ее имел бы, как имели добрые ангелы, потому что им Бог дал. Каковой трактат, хотя я и говорил там о стойкости (confirmatione) добрых ангелов, я озаглавил «О падении Диавола», ибо то, что я говорил о добрых ангелах, было вспомогательно; то же, что написал о злых, было (прямо) ответом на предложенный вопрос.

Хотя названные трактаты не связаны никакой непрерывностью стиля (dictaminis)[182], все же предмет их и общая для всех форма изложения требуют, чтобы они переписывались все вместе и в том порядке, в каком я их сейчас упомянул. Несмотря, значит, на то, что некоторыми нетерпеливыми они были переписаны в другом порядке раньше, чем были завершены, я все-таки хочу расположить их так, как здесь перечислил.

<…>

Глава I. [Что] истина не имеет ни начала, ни конца

Ученик. Поскольку мы верим, что Бог есть истина, а говорим, что истина есть во многом другом, я хотел бы знать, везде ли, где говорится об истине, мы должны признавать, что она есть Бог. Ведь и ты в «Монологионе» твоем на примере истины речи доказываешь, что высшая истина не имеет ни начала, ни конца, когда говоришь: «Пусть, кто может, представит себе, когда возникло, т. е. когда еще не было истинно, следующее: что нечто было будущим; или когда прекратится и не будет истинно следующее: что нечто будет прошедшим. Если же ни то, ни другое нельзя помыслить и в каждом случае истинное не может существовать без истины — тогда невозможно хотя бы даже представить себе, чтобы истина имело начало или конец. Действительно, если истина имела начало или будет иметь конец, [значит], до того как она начала существовать, было нечто истинное — тогда, когда [еще] не было истины; и после того, как она завершит существование, будет нечто истинное, — тогда, когда [уже] не будет истины. А истинное не может быть без истины. Значит, была истина раньше, чем была истина; и будет истина после того, как истина прекратит существование: это верх нелепости. Итак, говорится ли, что истина имеет начало или конец, или разумеется, что не имеет, — истину нельзя замкнуть никаким началом или концом»[183]. Так ты сам говоришь в «Монологионе» твоем. Поэтому хочу услышать от тебя определение истины.

Учитель. Не помню, чтобы нашел я определение истины: но, если хочешь, поищем, что есть истина через различные вещи, в которых, как мы говорим, есть истина.

Ученик. Если другого не смогу, помогу хотя бы как слушатель.

Глава II. Об истине обозначения и о двух истинах высказывания

Учитель. Итак, исследуем, сначала, что есть истина в высказывании[184]: ведь именно его мы чаще всего называем истинным или ложным.

Ученик. Ты спрашивай, а я сохраню все, что ты обнаружишь.

Учитель. Когда высказывание является истинным?

Ученик. Когда имеет место (est) то, что оно высказывает, либо утверждая, либо отрицая: а я считаю, что то, что оно высказывает, имеет место также и в том случае, когда оно отрицает существование того, чего нет; — потому что [и тогда] оно высказывает так, как обстоит дело.

Учитель. Значит, тебе кажется, что высказанная вещь (res enuntiata)[185] есть истина высказывания?

Ученик. Нет.

Учитель. Почему?

Ученик. Потому что ничто не бывает истинно, не будучи причастно истине: и потому истина в самом истинном; вещь же высказанная в истинном высказывании не содержится. Потому ее следует называть не истиной, но причиной истины. Поэтому мне кажется, что истину следует искать не в другом каком месте, как в самой высказывающей речи (in ipsa oratione).

Учитель. Посмотри тогда, может быть, сама высказывающая речь, или ее обозначение (significatio)[186], или что-то из того, что есть в определении высказывания (enuntiationis), есть то, чего ты ищешь?

Ученик. Так я не думал.

Учитель. Почему?

Ученик. Потому что, если бы она [высказывающая речь] была этим (искомым), она была бы тогда всегда истинной; ибо остается одним и тем же все, что есть в определении высказывания, — и когда высказываемое имеет место, и когда не имеет места: той же ведь [остается] высказывающая речь, и тем же обозначение, и прочем подобным образом.

Учитель. Что же, по-твоему, здесь является истиной?

Ученик. Ничего другого не знаю [ответить], кроме того, что когда [высказывающая речь] обозначает как существующее то, что существует, тогда есть в ней истина, и она истинна[187].

Учитель. Для чего создано утверждение?[188]

Ученик. Для обозначения (significandum)[189] существующего как существующего.

Учитель. Значит, это является должным?

Ученик. Конечно.

Учитель. Значит, когда [утверждение] обозначает существующее как существующее, оно обозначает то, что должно [обозначать]?

Ученик. Это очевидно.

Учитель. А когда обозначает то, что должно, обозначает правильно (recte)?[190]

Ученик. Это так.

Учитель. Когда же обозначает правильно, является правильным обозначением?

Ученик. Без сомнения.

Учитель. Значит, когда [утверждение] обозначает существующее как существующее, оно является истинным обозначением?

Ученик. Это следует.

Учитель. Опять-таки, когда оно обозначает существующее как существующее, оно является истинным обозначением?

Ученик. Да, если обозначает существующее как существующее, то является и истинным, и правильным обозначением.

Учитель. Значит, «быть истинным» и «быть правильным» значит для него одно и то же, а именно: «обозначать существующее как существующее»?

Ученик. Действительно, одно и то же.

Учитель. Значит, истина есть для него не что иное, как правильность?

Ученик. Теперь ясно вижу, что истина есть эта правильность.

Учитель. И так же, когда высказывание обозначает несуществующее как несуществующее?

Ученик. То, что ты говоришь, я понимаю. Но научи меня, что я мог бы ответить, если кто скажет, что высказывающая речь (oratio) обозначает то, что должно, даже и тогда, когда она обозначает как существующее то, чего не существует, ибо она ведь в равной мере получила [свойства] обозначать как существующее и то, что существует, и то, чего не существует. Ведь, если бы она не получила свойства обозначать (si non accepisset significare) как существующее также и то, чего не существует, то она не обозначала бы его. Поэтому, даже когда она обозначает как существующее то, чего не существует, она обозначает то, что должно. А если, как ты показал, обозначение того, что должно, является правильным и истинным, то высказывающая речь истинна даже тогда, когда она обозначает как существующее то, чего не существует[191].

Учитель. Правда, обычно не принято называть истинной высказывающую речь, которая обозначает как существующее то, чего не существует; однако и она имеет истину и правильность, потому что делает то, что должно. Но когда она обозначает как существующее то, что существует, — она вдвойне делает то, что должно: ибо обозначает и соответственно своему свойству обозначать (et quod accepit significare), и соответственно тому, для чего она была создана (quod facta est). Но высказывающую речь принято называть правильной и истинной согласно той правильности и истине, в силу которой она обозначает как существующее то, что существует, но не согласно той, в силу которой она обозначает как существующее также и то, чего не существует. Ведь более должным является то, ради чего [высказывающая речь] получает способность обозначения, чем то, ради чего не получает. А она получает способность обозначать вещь как существующую, хотя эта вещь не существует, или как несуществующую, хотя эта вещь существует, только потому, что не было возможности дать ей способность обозначать вещь как существующую [лишь на то время], пока эта вещь существует, или как несуществующую (лишь на то время), пока эта вещь не существует[192]. Итак, одно — правильность и истинность высказывания (rectitudo et veritas enuntiationis), поскольку оно обозначает то, для обозначения чего было создано; другое — правильность и истинность, поскольку оно обозначает в силу полученного свойства обозначать. Ведь первое неизменно присуще высказывающей речи, второе же переменно, потому что первое в речи есть всегда, второе же — не всегда, и первое — от природы, второе же — привходящим образом (accidentaliter) и в соответствии с употреблением[193].

Например, когда я говорю: «День» (dies est) для обозначения в качестве существующего того, что существует, я правильно использую значение (significatio) данного высказывания, потому что оно для этого создано, и в таком случае говорится о правильном обозначении. Но когда тем же самым высказыванием я обозначаю как существующее то, чего не существует, я пользуюсь им неправильно, потому что оно создано не для этого; и поэтому, в таком случае говорится, что это не есть правильное обозначение.

Но в некоторых высказываниях эти две правильности нераздельны, например, когда мы говорим: «Человек есть животное» или «Человек не есть камень»[194]. Ведь это утверждение всегда обозначает как существующее то, что существует, и это отрицание всегда обозначает как несуществующее то, чего не существует; ни первое мы не можем применить для обозначения несуществующего как существующего, так как человек всегда животное, ни второе — для обозначения существующего как несуществующего, так как человек никогда не камень.

Итак, начнем расследование с той истины, которую высказывающая речь имеет в силу того, что некто ею правильно пользуется: ибо [именно] в этом значении [истины] (secundum hanc) о речи, обычно, судят как об истинной. О той же истине, которой невозможно не иметь, скажем позднее.

Ученик. Итак, вернись к тому, с чего ты начал: достаточно для меня различил ты между двумя истинами высказывающей речи; покажешь ли, однако, что речь, как ты говоришь, имеет некоторую истину и тогда, когда содержит ложь?

Учитель. Об истине обозначения, с которой мы начали, пока достаточно сказанного. Ведь то же самое правило (ratio) истины, которое мы наблюдали для предложения звучащей речи, следует усматривать для всех знаков, которые существуют для обозначения чего-то как существующего, каковы письмена или знаки пальцами.

Глава III. Об истине мнения

Учитель. Представление (cogitationem) мы также называем истинным, когда существует то, что мы, основываясь на рассуждении или на чем-то еще, считаем существующим, и называем [представление] ложным, когда этого не существует.

Ученик. Так принято.

Учитель. Что же, по-твоему, является истиной в представлении?

Ученик. Согласно тому правилу (secundum rationem), которое мы видели для предложения (in propositione), ничто с большим правом не называется истиной представления, как его (представления) правильность. Именно для этого дана нам способность представлять себе нечто как существующее или несуществующее: чтобы мы представляли себе существующим то, что существует, и несуществующим то, чего не существует. Поэтому тот, кто считает существующим то, что существует, считает то, что должно [считать], и постольку представление правильно. Если, значит, истинно и правильно представление, то не по другой причине, как потому, что мы считаем существующим то, что существует, и несуществующим то, чего не существует: не иное есть его истина, как правильность.

Учитель. Ты правильно разбираешь.

Глава IV. Об истине воли

Но в воле есть истина, о чем гласит Истина сама, говоря, что «диавол не устоял в истине» (Ин. 8, 44)[195]. Ведь он пребывал в истине и покинул истину не иначе как волей.

Ученик. Так верую. Ведь, если бы тот, кто единственно вследствие греха покинул истин)', всегда хотел того, что должно, то никогда не согрешил бы.

Учитель. Итак, скажи, что ты здесь понимаешь под истиной?

Ученик. Ничего, кроме правильности. Ибо если он, покуда желал должного, для чего ведь и получил волю, пребывал в правильности и в истине, а когда пожелал недолжного, правильность и истину утратил, то не иное здесь можно понимать под истиной, как правильность; поэтому в воле его было — «истина» ли [сказать], «правильность» ли, — не что иное, как желание должного.

Учитель. Хорошо понимаешь.

Глава V. Об истине природного и неприродного действия

Учитель. Однако нужно верить и в то, что истинное в действии (in actione) в не меньшей степени есть истина, как сказал Господь. Ибо «делающий зло ненавидит свет» и «поступающий по правде приходит к свету»[196].

Ученик. Понимаю, о чем ты говоришь.

Учитель. Разбери тогда, если можешь, что здесь есть истина.

Ученик. Если не ошибаюсь, истина и в действии должна быть усмотрена с помощью того же правила, с которым выше мы познали истину и прочих [вещах].

Учитель. Это так. Ведь если дурно действовать (male agere) и творить истину (veritatem facere) суть противоположное, как свидетельствует Господь, говоря: «Кто дурно действует, ненавидит свет» и «Кто творит истину, приходит к свету», то «истину творить» и «доброе творить» — одно и то же. Ведь «творить доброе» противоположно «творить дурное». Поэтому, если «истину творить» и «доброе творить» суть одно и то же в этом противопоставлении, они не различны по значению: общее суждение (sententia) о тех, кто делает то, что должно, — «творит доброе» и «творит правильное». Откуда следует, что творить правильное — значит творить истину. Ведь установлено, что творить истину — значит творить доброе, а творить доброе — значит творить правильное. Поэтому ничто с большей очевидностью не есть истина действия, как правильность.

Ученик. Не вижу нигде погрешности в твоем рассуждении.

Учитель. Посмотри-ка получше, всякое ли действие, которое творит то, что должно, сообразно называть «творить истину»? Бывает ведь действие разумное, каково: «подавать милостыню», и бывает неразумное, каково действие огня, которое греет. Итак, посмотри, подобает ли нам говорить, что огонь творит истинное?

Ученик. Если огонь от источника своего бытия получает свойство греть[197], то когда он греет, он делает то, что должно. Потому не вижу, какая несообразность в том, что огонь творит истинное и правильное, когда он делает то, что должно.

Учитель. И мне не иначе представляется. Отсюда можно заметить, что правильность или истина действия бывает необходимой и не необходимой. А именно, в силу необходимости огонь творит истинное и правильное, когда греет; и не в силу необходимости творит истинное и правильное человек, творя добро. Притом под «творить» (facere) Господь имел в виду не только в собственном смысле действие, но и всякий глагол, сказав: «Кто творит истину, приходит к свету». Ибо он не отлучает от этой истины, или света, того, кто терпит преследование за правильность, или того, кто есть там и тогда, где и когда он должен быть; или же того, кто стоит или сидит, когда должно, и подобное. Никто ведь не говорит, что такие не делают добро. И когда Апостол говорит, что «получит каждый, сколько принес» (2 Кор. 5, 10.), понимать здесь следует все то, о чем мы обычно говорим «творить благо» и «дурно действовать».

Ученик. Также и в обычном словоупотреблении называют действием (facere) и страдание, и многое другое, что не является действием. Поэтому и правильную волю, об истине которой мы размышляли выше, перед истиной действия, мы можем, если не ошибаюсь, причислить к правильным действиям.

Учитель. Ты не ошибаешься. Ведь о том, кто желает должного, говорится, что он правильно и хорошо делает, и он не исключается из числа тех, кто творит истинное. Но поскольку, разыскивая истину, мы о ней говорим, и Господь, относительно той истины, которая есть в воле, кажется, особо говорит о дьяволе, что тот «не устоял в истине», хотел бы и я отдельно рассмотреть, что является истиной в воле.

Ученик. Это мне по душе.

Учитель. Итак, если установлено, что истина действия бывает природная и неприродная, к природной нужно отнести ту истину речи, которую, как мы видели выше, нельзя отделить от самой речи. Ведь как огонь, когда греет, творит истину, поскольку получает свойство греть от источника своего бытия, так и высказывание «есть день» (dies est) творит истину, когда обозначает день как существующий, есть ли день в данный момент или нет, потому что это свойство получает от природы (naturaliter).

Ученик. Теперь только понимаю, что такое истина в ложной речи.

Глава VI. Об истине чувств и о том, что обман (falsitas), который считают находящимся в чувствах, находится в мнении

Учитель. Не кажется ли тебе, что мы отыскали все пристанища истины, кроме высшей истины?

Ученик. Сейчас вспомнил об одной истине, которой не нахожу среди объясненных тобой.

Учитель. Какая же это?

Ученик. Есть ведь в телесных чувствах (sensibus corporis) истина, но не всегда: ибо иной раз они вводят нас в заблуждение. Например, когда я порой вижу нечто через стекло, зрение обманывает меня: иногда сообщает (renuntiat) мне тело, что то, что я вижу позади стекла того же цвета, что и стекло, хотя оно и другого цвета; иногда же заставляет меня думать, что стекло имеет цвет вещи, которую я вижу позади него, хотя это не так. И многое есть другое, в чем зрение и прочие чувства обманывают.

Учитель. Мне представляется, что эта истина или ложь не в чувствах, а в мнении. Иначе говоря, заблуждается само внутреннее чувство, а не внешнее обманывает его[198]. Иногда это легко распознать, иногда трудно. Ведь когда мальчик боится изваянного дракона с разинутой пастью, то легко узнать, что это делает не зрение, которое ничего другого не сообщает мальчику сверх того, что сообщает и старым людям, но внутреннее чувство, которое еще не умеет хорошо различать между вещью и подобием вещи. Так и тогда, когда, видя человека, похожего на кого-то, мы принимаем его за того, на кого он похож, или когда кто-нибудь, слыша звук, издаваемый не человеком, принимает его за звук человеческого голоса, — то и это делает внутреннее чувство. То же, что ты говоришь о стекле, так потому, что когда зрение проходит[199] через некое тело, имеющее цвет воздуха, не иначе затрудняется восприятие цветного изображения, видимого по ту сторону стекла, чем когда зрение проходит через воздух, если [только] то тело, через которое оно проходит, во сколько-нибудь раз не темнее или плотнее воздуха. Так бывает, когда зрение проходит через стекло собственного [обычного] цвета, т. е. к которому не примешан никакой другой цвет, или через чистейшую [прозрачную] воду, или через кристалл[200], или через что-либо, имеющее подобный цвет. Но когда проходит то же зрение через другой цвет, как через стекло не собственного цвета, а цветное, — оно воспринимает тот цвет, который ему «встретился» раньше. Вследствие чего, так как зрение, после того, как оно восприняло один цвет и, находясь под воздействием этого первого цвета (secundum quod illo affectum est), встречает другой, то оно или вовсе не воспринимает, или менее чисто воспринимает [этот последний цвет]: поэтому оно сообщает (renuntiat) о том, который оно восприняло раньше, либо об одном [отдельно], либо вместе [в сочетании] с тем, который встретился позже.

Если зрение подвергается воздействию первого цвета, достаточно сильному, [чтобы «занять» всю] способность зрения поглощать цвет, то оно не может одновременно чувствовать другой цвет; если же воздействие первого цвета менее сильно, чем способность зрения поглощать цвет, то оно может чувствовать другой: так, когда оно проходит через некоторое тело, вроде стекла, столь совершенно красного, что само зрение всецело подпадает под воздействие (afficitur) его красноты, то оно не может в то же время подвергнуться воздействию другого (diverso) цвета; если же не настолько совершенным нашло оно (invenit) прежде встреченный красный цвет, насколько [требовала бы] его цветовая восприимчивость, то зрение, как бы еще не полное (quasi nondum plenus), все еще может присоединить (assumere) другой цвет — настолько, насколько его «цветовая емкость» (capacitas) еще не насыщена первым цветом[201].

А кто этого не знает, тому и кажется, таким образом, будто зрение сообщает, что все, ощущаемое им после первого воспринятого цвета, само или полностью, или отчасти того же цвета. Отчего и происходит то, что внутреннее чувство вину свою вменяет чувству внешнему.

Подобным образом, когда целая трость, часть которой находится в воде, а часть — над водой, кажется надломленной, или когда мы думаем, что зрение наше находит в зеркале лицо наше, и когда многое другое, как нам кажется, зрение и прочие чувства нам сообщают иначе, чем [дело обстоит] в действительности (quam sint), — то это не вина чувств, которые сообщают то, что могут, потому что такую получили способность; но суждению души (iudicio animae) должно вменить то, что оно хорошо не различает (discernit), что чувства могут и что должны.

Поскольку показать это (ostendere)[202] является делом скорее многотрудным, чем плодотворным для наших целей, то не думаю, что нужно сейчас тратить на это время. Достаточно сказать лишь: что бы чувства нам ни сообщали — по своей ли природе, по иной ли какой-нибудь причине, они, во всяком случае, делают то, что должно, и потому творят правильное и истинное; и принадлежит эта их истина к той же истине (sub illa veritate), которая есть в действии.

Ученик. Убедил ты меня своим ответом, и не хочу тебя дольше задерживать на этом вопросе о чувствах.

Глава VII. Об истине сущности вещей (De veritate essentiae rerum)

Учитель. Теперь погляди, следует ли, помимо высшей истины, мыслить истину еще в какой-либо вещи сверх уже рассмотренных.

Ученик. Что же это может быть?

Учитель. Думаешь ли ты, что существует когда-нибудь или где-нибудь то, чего не существует в высшей истине и что не получило от нее то, что оно есть, поскольку оно есть; или что нечто могло бы быть другим, чем то, что оно есть в ней?[203]

Ученик. Нет.

Учитель. Итак, все существующее есть нечто истинное постольку, поскольку оно есть то, что оно есть в ней?

Ученик. Безусловно, можешь заключить, что все существующее существует поистине, потому что оно есть не иное, чем то, что в ней.

Учитель. Значит, истина есть в сущности (in essentia) всего существующего, ибо [все существующие вещи] суть то, что они суть в высшей истине.

Ученик. Вижу, что это такая истина, что в ней никакой не может быть лжи, ибо того, что существует ложным образом (falso est), вовсе не существует.

Учитель. Хорошо. Но скажи, разве нечто должно быть чем-то другим, чем то, что оно есть в высшей истине?

Ученик. Нет.

Учитель. Если, значит, все есть то, что оно есть в ней, — без сомнения, все есть то, что должно.

Ученик. Поистине, то, что должно.

Учитель. Но все, что есть то, что должно, есть (т. е. существует. — И. К.) правильным образом.

Ученик. Иначе быть не может.

Учитель. Итак, всякое существующее существует правильным образом.

Ученик. Ничего не может быть последовательнее.

Учитель. Если, значит, истина и правильность (rectitudo) в сущности вещей потому, что сами вещи суть то, что они суть в высшей истине, — несомненно, что истина вещей есть правильность.

Ученик. Нет ничего яснее столь последовательного доказательства.

Глава VIII. О различных пониманиях должного и недолжного, возможного и невозможного

Ученик. Но согласно истине вещей, как можем мы говорить, что все существующее есть то, что должно, когда есть много дурных дел (opera mala), которые уж, конечно, суть не то, что должно?

Учитель. А разве удивительно, что одна и та же вещь должна быть и не быть (debet esse et non esse)?

Ученик. Как может быть такое?

Учитель. Ты, наверняка, не сомневаешься в том, что ничто вообще не существует иначе как по причине Божьего творения или попущения?

Ученик. Нет для меня ничего более очевидного.

Учитель. Разве ты осмелишься говорить, будто Бог что-то творит или попускает немудро или нехорошо?

Ученик. Утверждаю даже, что ничего не делает иначе как хорошо и мудро.

Учитель. Разве станешь ты судить, будто недолжное есть то, что толикая благость и толикая премудрость творит или попускает?

Ученик. Кто в здравом уме решился бы вообразить такое?

Учитель. Итак, равным образом должно — то, что возникает и благодаря творению Бога, и благодаря попущению Его.

Ученик. Вполне попятно.

Учитель. Так скажи, думаешь ли ты, что должным является влечение (affectum) дурной воли (malae voluntatis)?

Ученик. Так же, как если бы ты спросил, является ли должным дурное дело: с этим никто, будучи в здравых чувствах, не согласится.

Учитель. Однако Бог позволяет некоторым делать то дурное, которого они хотят дурной волей.

Ученик. Пореже бы Он это позволял!

Учитель. Одно и то же, значит, является и должным, и недолжным: именно, должным поскольку хорошо и премудро попускается тем, без чьего попущения не может возникнуть; и недолжным, поскольку это относится к тому, чьей неправедной (iniqua) волей затевается (concipitur)[204]. Так ведь Господь Иисус, ибо Он один был невинен, не должен был подвергнуться смерти, и никто не должен был Ему причинить ее; и, однако, должен был подвергнуться ей, ибо Сам премудро, и милостиво, и попечительно (utiliter) пожелал претерпеть ее.

Многими ведь способами одна и та же вещь (eadem res) в различных отношениях (diversis considerationibus) содержит в себе противоположности (suscipit contratia): это часто относится к действию, например, возьмем «побитие»[205]. Побитие ведь относится и к действующему (agentis), и к страдающему, отчего может называться и деянием, и страданием, хотя согласно самому имени «деяние» или «побитие» (actio vel percussio), и те выражения, которые подобным способом (образованы от страдательной [основы] и употребляются в действительном значении (quae similiter dicta a passivis in activa dignificatione dicuntur), скорее, кажутся страдательными, чем относящимися к действующему. Ведь, с точки зрения действующего, гораздо уместнее, кажется, было бы говорить «действие» или «побивание» (agentia vel percutientia), с точки зрения претерпевающего — «деяние» или «побитие». Ведь «действие» и «побивание» сказываются от «действующего» и «побивающего» как «провидение» от «провидящего» (providentia a providente), «содержание» от «содержащего», каковые, т. е. «действующий», «побивающий», «провидящий» и «содержащий» суть действительные (activa); «деяние» же и «побитие» производятся от «содеянного» и «побитого» (acto et percusso), каковые суть страдательные (passiva).

Но поскольку — чтобы сказать на одном [этом] примере то, что ты сам поймешь для остальных [случаев], — как нет ни побивающего без побития, ни побития без побивающего, так побивающий и побитие не могут быть друг без друга. Более того, можно сказать, что одна и та же вещь (una et eadem) обозначается различными названиями (diversis nomimibus) с различных сторон (secundum diversas partes): поэтому говорится, что побитие относится и к побивающему, и к побитому. Поэтому то, согласно чему действующий или страдающий подлежат одному и тому же суждению или противоположным, — [согласно этому же] и само действие с обеих, сторон [действительной и страдательной] будет оцениваться (iudicabitur) одинаковым образом или противоположным. Значит, если тот, кто побивает, правильно побивает, и то, что побивается, правильно побивается, — например, когда совершающий грех наказывается тем, кому он принадлежит, побитие правильно с обеих сторон, поскольку с обеих сторон оно является должным. Напротив, когда праведника побивает нечестивец, то поскольку ни этот не должен побивать, ни тот — быть побитым, с обеих сторон это побитие неправильно, ибо оно ни с одной не является должным. Когда же совершающий грех побивается тем, кому он не принадлежит, то так как и одному должно быть побитым, и другому не должно побивать, побитие это является и должным, и недолжным, а, стало быть, несомненно, и правильным, и неправильным.

Итак, если ты возьмешь суждение, будто либо с одной стороны, либо с обеих недолжным является побитие, и рассмотришь его по отношению к верховной мудрости и благости, — осмелится ли кто отрицать, что должным является то, что попускается такой благостью и премудростью?

Ученик. Пусть отрицает, кто решится, — я, во всяком случае, не решаюсь.

Учитель. Что же, если бы ты согласно природе вещей (secundum naturam rerum) рассмотрел то, что гвозди железные впечатались в тело Господне, — разве ты сказал бы, что хрупкая плоть не должна быть пронзена или не должна страдать, пронзенная острым железом?

Ученик. Сказал бы вопреки природе.

Учитель. Итак, может быть такое, что должным согласно природе является действие или страдание, которое согласно действующему или страдающему является недолжным, ибо ни тот не должен действовать, ни этот претерпевать.

Ученик. Ничего из этого не могу отрицать.

Учитель. Итак, видишь, что в высшей степени часто может случаться, что одно и то же действие должно быть и не должно быть в различных отношениях (diversis considerationibus).

Ученик. Столь наглядно ты это показал, что не могу не видеть.

Учитель. Но я хочу, чтобы среди прочего ты усвоил, что, иногда, о должном и недолжном говорится не в собственном смысле (improprie) — как когда я говорю, что я должен быть любим тобою. Ведь, если я действительно должен, то я должник и (обязан возвратить) то, что должен, и моя вина, если я не любим тобою.

Ученик. Так получается.

Учитель. Но, если я должен быть любим тобою, требовать следует не от меня, а от тебя.

Ученик. Приходится признать, что так.

Учитель. Значит, когда я говорю, что я должен быть любим тобою, то это не так говорится, как если бы я был что-то должен, но в том смысле, что ты должен любить меня. Подобным образом, когда я говорю, что я не должен быть любим тобою, не другое нужно понимать как то, что ты не должен любить меня. Такой же оборот речи есть для «возможности» и «невозможности» (potentia et impotentia)[206], как когда говорится: «Гектор мог быть побежден Ахиллом» и «Ахилл не мог быть побежден Гектором». Ведь не у того была возможность, кто мог быть побежден, а у того, кто мог победить; как и невозможность не у того, кто не мог быть побежден, а у того, кто не мог победить.

Ученик. По душе мне то, что ты говоришь, потому что я думаю, что полезно это знать.

Учитель. Правильно думаешь.

Глава IX. [Что] всякое действие обозначает или истинное, или ложное

Учитель. Но вернемся к истине обозначения, с которой начал я для того, чтобы привести тебя от более знакомого к менее знакомому. Ведь все говорят об истине обозначения, истину же, которая в сущности вещей (in rerum essentia), рассматривают немногие.

Ученик. На пользу было мне то, что ты в таком порядке вел меня.

Учитель. Посмотрим же, сколь широко простирается истина обозначения. Ибо не только в том, что мы обычно называем знаками, но и во всем остальном, что мы говорим, есть обозначение истинное или ложное. Так как ведь не должно быть сделано кем-нибудь, кроме того, что он должен сделать, то само его действие есть [как бы] высказывающая речь и обозначение того, что он должен это делать; и если впрямь должно делать то, что он делает, он [своим действием] говорит истину, если же не должно — лжет.

Ученик. Хотя, мне кажется, я понимаю, однако, так как я до сих пор не слышал [ничего подобного], покажи мне для ясности на примере, о чем ты говоришь.

Учитель. Если бы ты был в месте, где знал бы, что есть целебные травы и смертоносные, но не умел бы их различить, и был бы там некто, в чьем умении различать их ты бы не сомневался бы, и он тебе на вопрос, какие целебны, а какие смертоносны [на словах] сказал бы, что целебные одни, а сам ел бы другие, то чему ты больше поверил бы — слову или делу его?

Ученик. Не столько поверил бы слову, сколько делу.

Учитель. Значит, он больше сказал бы тебе о том, какие целебные, делом, чем словом?

Ученик. Да.

Учитель. Так, значит, если бы ты не знал, что не должно обманывать, и тебя кто-то обманывал бы, даже если бы он сам тебе говорил, что не должно обманывать, то больше он сказал бы тебе делом, что должно обманывать, чем словом, что не должно. Подобным образом, когда некто думает или хочет чего-нибудь, а ты не знаешь, должно ли этого хотеть или об этом думать, пока видишь только желание или мысль, то он самим делом обозначает, что этого должно хотеть или об этом думать. И если это должно, он «говорит истину», если же нет — «лжет». Также в существовании (existentia) вещей есть подобным образом истинное или должное обозначение; ибо и само то, что нечто существует, «говорит», что оно должно существовать[207].

Ученик. Теперь вижу ясно то, чего раньше не замечал. Учитель. Направимся же к тому, что осталось. Ученик. Ты иди первым, а я буду следовать за тобой.

Глава X. О высшей истине

Учитель. Ты ведь не отрицаешь, что высшая истина есть правильность?

Ученик. Более того, ничем другим не могу ее признать.

Учитель. Заметь, что все правильности, о которых речь шла раньше, суть правильности потому, что то, в чем они находятся (illa in quibus sunt), или есть [некое должное], или делает то же, что [должное], или делает то, что должно; высшая же истина не потому есть правильность, что она сама должна что-либо, — в действительности все в долгу перед ней (omnia illi debent), но сама она никому ничего не должна, и она есть то, что она есть, не по какой другой причине, кроме той, что она существует.

Ученик. Понятно.

Учитель. И то понимаешь, каким образом эта правильность является причиной всех других истин и правильностей, а ее причиной ничто не является?

Ученик. Понимаю и то замечаю, что среди других некоторые суть только действия (effecta), некоторые же — причины и действия; так, истина, которая находится в существовании (existentia) вещей, есть действие высшей истины и сама в свою очередь является причиной истины представления (quae cogitationis est) и той, которая есть в предложении (propositione), а эти две истины не суть причины никакой истины.

Учитель. Хорошо разбираешь: потому уже можешь понять, как я доказал в моем «Монологионе», что высшая истина не имеет ни начала, ни конца, на примере истины речи. Ведь когда я говорил: «Когда не было истинно, что нечто было будущим», я не хотел сказать, что сама эта речь, утверждающая нечто как будущее, не имеет начала или что [утверждаемая ею] истина есть Бог, а то, что немыслимо такое время, когда, если бы была такая речь, истина в ней отсутствовала бы. Так что поскольку немыслимо [время], когда эта истина не могла бы существовать, если бы существовала речь, в которой она могла бы быть, то нужно понимать так, что не имела начала та истина, которая является первой причиной данной истины. Ведь истина высказывающей речи не могла бы существовать всегда, если бы не существовала всегда ее причина, — что нечто является будущим, если только в самом деле (repisa) нечто не является будущим; а ничто не является будущим, если оно не есть в высшей истине. Это же следует понимать и о той речи, которая говорит, что «нечто является прошедшим». Ведь если истина этой речи, когда она была высказана (si facta fuerint), не может отсутствовать ни в каком смысле, то необходимо, чтобы у той истины, которая есть ее высшая причина, нельзя было помыслить никакого конца. Поэтому-то ведь поистине и называется нечто прошедшим, что это так на самом деле; и является прошедшим нечто потому, что это так в высшей истине. Поэтому если никогда не могло не быть истинным то, что нечто будет, и никогда не сможет быть неистинным то, что нечто было, — невозможно, чтобы было начало у высшей истины или что будет у нее конец.

Ученик. Не вижу ничего, что можно было бы возразить твоему рассуждению.

Глава XI. Об определении истины

Учитель. Вернемся к разысканию истины, которое мы начали.

Ученик. Все это относится к разысканию истины; однако, возвращайся куда тебе угодно.

Учитель. Итак, скажи мне, кажется ли тебе, что есть какая-либо иная правильность, кроме тех, которые мы наблюдали.

Ученик. Нет другой, кроме этих, — разве что та, которая находится в телесных вещах, как, например, прямизна (rectitude) палки — этим она весьма чужда (т. е. инакова. — Примеч. ред.).

Учитель. Чем же, по-твоему, она отличается от прежде [рассмотренных]?

Ученик. Тем, что ее можно познать телесным зрением; те же постигаются созерцанием рассудка (contemplatio rationis).

Учитель. Разве же эта правильность тел не мыслится и не познается, помимо низших чувств, также и рассудком? Например, если возникнет сомнение в том, является ли прямой линия отсутствующего тела, и можно оказать, что она ни в какой части не изгибается, то не рассудком ли улавливается, что она необходимо должна быть прямой?

Ученик. Пожалуй. Но эта (правильность), которая таким образом постигается рассудком, так же ощущается и зрением в подлежащем (in subjecto); те же никаким другим способом, кроме как только сознанием (sola mente), не могут быть восприняты (percipi possunt).

Учитель. Итак, мы можем, если только я не ошибаюсь, определить, что истина есть правильность, воспринимаемая одним лишь сознанием (rectitude) sola mente perceptibilis).

Ученик. Не вижу в этом суждении никакой ошибки. Это определение истины содержит как раз ни больше, ни меньше, чем надлежит, так как «правильность» отделяет ее от всякой вещи, которая не называется правильностью, а «воспринимаемая только сознанием» отделяет ее от правильности, воспринимаемой зрением.

Глава XII. Об определении справедливости

Но поскольку ты научил меня, что всякая истина есть правильность, а правильность мне представляется тем же самым, что справедливость (iustitia)[208], научи меня также и тому, что я должен понимать под справедливостью. Мне-то представляется, что все, что значит «быть правильным», есть также и «быть справедливым»; и обратно, все, что значит «быть справедливым», есть также и «быть правильным». Справедливым ведь и правильным кажется быть огню горячим и каждому человеку уважать того, кто его уважает. Ведь если нечто является должным, оно является справедливым и правильным; и ничто другое не существует справедливо и правильно, кроме того, что является должным; я думаю, не может быть справедливость ничем другим, кроме правильности. И в высшей и простои природе, хотя и не потому она правильна и справедлива, что должна что-либо, все же, без сомнения, правильность и справедливость — одно и то же.

Учитель. Значит, у тебя есть уже определение справедливости, если справедливость есть не что иное, как правильность. И поскольку мы говорим о правильности, воспринимаемой только умом, то взаимно определяются по отношению друг к другу истина, и правильность, и справедливость: так что кто знает одну из них и не знает других, через известную [из них] может достигнуть знания неизвестных; более того, что знающий одну не может не знать других.

Ученик. Что же? Разве мы называем камень справедливым за то, что он делает то, что должно, когда с высоты стремится вниз, — между тем как человека, который делает должное, мы называем справедливым?

Учитель. Обычно за такого рода справедливость мы ничто не называем справедливым.

Ученик. Почему же тогда человек является более справедливым, чем камень, если каждый из них действует справедливо (iuste facit)?

Учитель. Ты сам разве не думаешь, что действие человека (facere hominis) имеет некое отличие от действия камня?

Ученик. Знаю, что человек действует свободно (sponte), а камень по природе (naturaliter) и несвободно.

Учитель. Потому камень не называется справедливым, что несправедлив тот, кто делает должное, не желая того, что делает.

Ученик. Значит, мы станем называть справедливой лошадь, когда она хочет пастись, потому что она охотно делает то, что должно?

Учитель. Я не сказал, что справедлив тот, кто делает с желанием (volens) то, что должно; но сказал, что несправедлив тот, кто не делает с охотой того, что должно.

Ученик. Скажи тогда, кто же справедлив?

Учитель. Я вижу, ты ищешь определения той справедливости, которая заслуживала бы похвалы, тогда как противоположное ей, т. е. несправедливость, заслуживало бы порицания.

Ученик. Этого ищу.

Учитель. Конечно же, такой справедливости нет ни в какой природе, которая не признает (agnoscit) правильности. Все же, что не хочет правильности, хотя бы и сохраняло ее, не заслуживает похвалы за то, что сохраняет правильность; хотеть же ее не может тот, кто не знает ее.

Ученик. Истинно так.

Учитель. Итак, правильность, которая сохраняющему ее доставляет похвалу, есть только в разумной природе, которая одна лишь воспринимает правильность, о которой мы говорим.

Ученик. Так следует.

Учитель. Итак, поскольку всякая справедливость есть правильность, то ни в чем, кроме разумных существ (nisi in rationalibus), ни в малейшей степени нет такой справедливости, которая делает сохраняющего ее достойным похвалы.

Ученик. Иначе быть не может.

Учитель. Где же, по-твоему, эта справедливость в человеке — он, ведь, разумное существо?

Ученик. Она только и может быть либо в воле (voluntate), либо в знании (scientia), либо в действии (ореге).

Учитель. Что же, если некто правильно понимает или правильно действует, а не волит при этом правильно, — похвалит ли его кто-нибудь за справедливость?

Ученик. Нет.

Учитель. Значит, эта справедливость не есть правильность знания или правильность действия (actionis), но есть правильность воли.

Ученик. Или это, или ничто.

Учитель. Как тебе кажется, достаточно ли определена справедливость, которой мы ищем?

Ученик. Рассмотри сам.

Учитель. О каждом ли, кто хочет того, что должно, ты думаешь, что он правильно волит и имеет правильность воли?

Ученик. Если кто-то неосознанно хочет того, что должно, — как тот, кто хочет запереть дверь перед тем, кто хочет в доме убить другого, хотя сам при этом не знает о намерении убийцы, то он — имеет ли, или не имеет какой-либо правильности воли — однако не имеет той, которую мы ищем.

Учитель. Что же ты скажешь о том, кто знает, что он должен желать того, чего и желает?

Ученик. Может быть и так, что он сознательно желает того, что должно, хотя и не хочет, чтобы это было должным[209]. Например, когда вора принуждают вернуть украденные деньги, — ясно, что он не хочет, чтобы он был должен (se debere non vult), ибо потому вынуждают его хотеть вернуть, что он должен, — но он за такую правильность нисколько не заслуживает похвалы.

Учитель. А тот, кто кормит голодающего бедняка из тщеславия, хочет, чтобы он должен был желать того, чего желает: его потому, ведь, хвалят, что он хочет делать то, что должен. Как об этом ты рассудишь?

Ученик. Недостойна похвалы его правильность и потому недостаточна для справедливости, которой мы ищем. Но укажи уж, наконец, ту, которая достаточна.

Учитель. Всякая воля как хочет чего-то, так хочет и ради чего-то. Ведь в той же мере, в какой следует принимать в рассмотрение то, чего она хочет, нужно видеть и то, почему она этого хочет. Ведь не более правильной должна она быть, желая того, что должно, чем желая того, ради чего должно. Поэтому всякое «хочу» имеет «что» и «почему»: ведь мы вообще ничего не хотели бы, если бы не было того, почему мы этого хотим.

Ученик. Все это знают по себе.

Учитель. Почему же, по-твоему, надлежит желать каждому того, что должно желать, чтобы желание было похвально? Ведь то, чего следует желать, ясно, ибо тот, кто не желает того, что должно, несправедлив.

Ученик. Не менее ясным мне кажется, что как надлежит желать всякому то, что должно, так надлежит желать потому что должно, чтобы его воля была справедливой.

Учитель. Ты хорошо понимаешь, что эти две вещи необходимы воле для справедливости, т. е.: желать того, что должно и потому что должно. Но скажи, этого достаточно ли?

Ученик. Почему же нет?

Учитель. Когда кто-то хочет того, что должно, потому что принуждается, и принуждается потому, что должно этого хотеть, — разве он в некотором смысле не хочет того, что должно, потому что должно?

Ученик. Не могу отрицать; но по-другому хочет этот [вор] и по-другому справедливый.

Учитель. Укажи же, в чем различие.

Ученик. Именно, когда справедливый хочет того, что должно, сохраняет правильность воли, поскольку справедлив не ради иного, как ради самой правильности. Тот же, кто не хочет того, что должно, иначе как по принуждению или влекомый внешней наградой, — тот, если вообще можно сказать, что он сохраняет правильность, сохраняет ее не ради нее самой, но ради другого.

Учитель. Итак, ту волю следует называть справедливой, которая свою правильность сохраняет ради самой правильности.

Ученик. Или эта воля является справедливой, или никакой.

Учитель. Справедливость, значит, есть правильность воли, сохраненная ради нее самой[210].

Ученик. Вот определение справедливости, которого я искал. Учитель. Посмотри все-таки, не нужно ли его в чем-нибудь, может быть, поправить.

Ученик. Я ничего такого в нем не вижу.

Учитель. И я. Ведь ничто не есть справедливость, что не есть правильность; и не другая, как правильность воли, называется справедливостью в собственном смысле (через себя: per se). Говорится ведь и о правильности действия как о справедливости — но только тогда, когда это действие исходит от справедливой воли. Правильность же воли, даже если и не может быть того, чего мы правильно хотим, все же нимало не утрачивает имени справедливости. Что касается того, что говорится, что она «сохраняется», — может быть, кто-то скажет, что если правильность воли только тогда, когда сохраняется, называется справедливостью, и не является справедливостью благодаря одному тому, что имеется, тогда [выходит, что] мы не получаем справедливости, когда получаем [правильность воли], а сами делаем [правильность воли] справедливостью тем, что сохраняем ее. Ведь прежде получаем ее и имеем, чем сохраняем: получаем же ее и прежде имеем не потому, что сохраняем, но начинаем сохранять ее, потому что получаем и имеем. Но на это мы можем ответить, что одновременно получаем ее и для того, чтобы желать, и для того, чтобы иметь. Ведь имеем ее не иначе как через желание (non nisi volendo); и если ее желаем, то тем самым ее имеем. Ведь как ее одновременно имеем и желаем, так и одновременно ее желаем и сохраняем: ибо как ее сохраняем лишь потому, что желаем ее, так нет такого [времени], когда бы мы ее желали и не сохраняли, но пока мы ее желаем — сохраняем, покуда сохраняем — желаем. Следовательно, в одно и то же время присутствуют нас и «желать», и «сохранять» ее. Поэтому с необходимостью мы одновременно получаем и «иметь», и «сохранять» ее: и как покуда сохраняем, имеем ее, так покуда имеем, сохраняем — и никакого из этого не следует противоречия.

Ведь как получение этой правильности по природе первее (prius)[211] и потому есть причина получения, но получение создает желание ее (velle illam) и обладание. Однако получение, обладание и желание одновременны: ведь мы одновременно начинаем ее и получать, и иметь, и желать, и тотчас как она получена, она и имеется, и желаем ее; так, «иметь» или «желать» ее хотя по природе первее, чем «сохранять» ее, тем не менее они одновременны. Поэтому от кого одновременно получаем и «иметь», и «желать», и «сохранять» правильность воли, от того получаем справедливость, — и тотчас как имеем эту правильность воли и желаем ее, следует называть ее справедливостью. А «ради нее самой» (propter se) мы добавляем, потому что это необходимо, чтобы эта правильность не стала справедливостью и в том случае, если она сохраняется не ради себя.

Ученик. Ничего не могу возразить против этого.

Учитель. Как ты думаешь, подходит ли это определение для высшей справедливости, соответственно которой (secundum quod) мы можем говорить о вещи, о которой или нельзя сказать ничего, или едва ли что-то можно сказать в собственном смысле?

Ученик. Хотя и несомненно, что одно — воля, другое — правильность, однако, как мы говорим «могущество Божества», «божественное могущество», «могущественное Божество», хотя в Божестве (in divinitate) не иное есть мощь, как само это Божество, — так без противоречия говорим и здесь «правильность воли» и «вольная правильность» или «правильная воля». Если же мы говорим, что эта правильность сохраняется ради нее самой, то ни о какой другой правильности, кажется, нельзя сказать столь же уместно, что она сохраняется ради нее самой. Ибо не другое ее, но она сама себя сохраняет, и не через другое, но через себя, и не ради чего-то другого, кроме себя.

Учитель. Итак, без сомнения, можно сказать, что справедливость есть правильность воли — такая, которая сохраняется ради нее самой. И так как от этого глагола (servatur) не имеем пассивного причастия настоящего времени, вместо него можем употреблять пассивное же причастие прошедшего времени того же глагола (servatus — «сохраненный»).

Ученик. Это употребление всем известно, когда мы используем причастия прошедшего времени вместо причастий настоящего времени, которых нет в латыни. Так же ведь нет и причастий прошедшего времени от глаголов активных и нейтральных — и тогда вместо прошедшего употребляется настоящее время, например, говорится о ком-то: «Он то, что он, учась и читая, выучил, только вынужденное преподает» (Hic quod studens et legens didicit, nonnisi coactus docet), что значит, что то, что он выучил, пока учился (studuit) и читал, преподает лишь тогда, когда вынуждается (cogitur).

Учитель. Значит, мы хорошо сказали, что справедливость есть правильность воли, сохраненная ради нее самой. К этому подходит и то, что о справедливых иногда говорится, что они «правильны сердцем» (recti corde), т. е. правильны волей; иногда — правильным (rectus), кроме имеющего правильную волю: так, например — «торжествуйте, все правые сердцем» (Пс. 31, 11). И это: «Праведники видят сие и радуются» (Пс. 106, 42).

Ученик. Даже для мальчиков понятно это определение справедливости: перейдем же к другим вопросам.

Глава XIII. [Что] истина едина во всех истинных [вещах]

Учитель: Возвратимся к правильности, или истине: этими двумя именами — раз мы говорим о правильности, воспринимаемой только сознанием, — обозначается единая вещь, которая является родом «справедливости»; и исследуем, одна ли единственная истина во всех тех [вещах], о которых мы говорим, что в них есть истина,; или столь много есть истин, сколь много есть тех вещей, в которых,· несомненно, есть истина.

Ученик. Это я очень хочу знать.

Учитель. Установлено, что во всех вещах, в которых есть истина, она есть не что иное, как правильность.

Ученик. Не сомневаюсь в этом.

Учитель. Значит, если много есть истин, как много вещей, то много также есть правильностей.

Ученик. И это бесспорно.

Учитель. Если по разнообразию вещей должны быть с необходимостью различные правильности — значит, эти правильности имеют бытие свое соответственно (secundum) этим вещам; и сколько разных вещей — столько с необходимостью должно быть разных правильностей.

Ученик. Покажи это на примере одной вещи, о которой мы говорим, что в ней есть правильность, чтобы я понял и для остальных.

Учитель. Я хочу сказать, что если правильность обозначения тем отлична от правильности воли, что эта последняя находится в воле, а та — в обозначении, то правильность согласно обозначению (rectitudo propter significationem) имеет свое [собственное] бытие и соответственно ему изменяется.

Ученик. Это так. Ведь когда обозначается как существующее то, что существует (significatur esse quod est), или как несуществующее то, чего не существует, — обозначение правильно и, несомненно, есть правильность, без которой обозначение не может быть правильно. Но если бы обозначалось как существующее то, чего не существует, или существующее как несуществующее, или вовсе обозначалось бы ничто — то никакой не было бы правильности обозначения (nulla erit rectitude significationis), которая есть только в обозначении (quae nonnisi in significatione est). Поэтому правильность имеет бытие через обозначение и через обозначение изменяется: как цвет через тело имеет бытие и небытие. Иначе говоря, когда существует тело, цвет сто необходимо существует; а когда тело уничтожается, не может сохраняться его цвет.

Учитель. Не так относится цвет к телу, как правильность к обозначению.

Ученик. В чем же несходство?

Учитель. Если никто не захочет каким-либо знаком обозначить то, что должно обозначить, будет ли тогда какое-либо обозначение посредством знаков? Ученик. Никакого не будет.

Учитель. Разве из-за этого не будет правильно, чтобы обозначалось то, что должно быть обозначено?

Ученик. Из-за этого не будет менее правильно, и не меньше будет правильно требовать этого.

Учитель. Значит, когда не существует обозначение, не исчезает правильность, соответственно которой [требуется] и которая сама требует, чтобы было обозначено то, что должно быть обозначено?

Ученик. Если бы исчезла, то не было бы это правильно, и она не требовала бы этого.

Учитель. Не так ли, по-твоему, [получается], что когда обозначается то, что должно быть обозначено, тогда обозначение правильно благодаря (propter) и соответственно (secundum) этой самой правильности?

Ученик. Именно так, и не иначе. Ведь если обозначение правильно другой правильностью (alia rectitudine), то когда эта другая исчезает, ничто не мешает быть правильному обозначению. Но никакое обозначение не является правильным, если обозначает то, что неправильно обозначать, или то, чего не требует правильность.

Учитель. Значит, никакое обозначение не является правильным вследствие другой правильности, чем та, которая пребывает (permanet), когда исчезает обозначение. Ученик. Это ясно.

Учитель. Тогда неужели не видишь, что не потому есть правильность в обозначении, что [она] возникает тогда, когда обозначение обозначает как существующее то, что существует, или как несуществующее то, чего не существует, но потому, что обозначение в этих случаях возникает соответственно правильности, которая всегда есть; и не потому правильность отсутствует в обозначении, что сама она уничтожается, когда обозначение не такое, каким должно быть, или когда его вовсе нет, но потому, что в этом случае обозначение испытывает недостаток в правильности, которая сама не знает [никакого] недостатка?

Ученик. Вижу так, что [нарочно] не смог бы не видеть.

Учитель. Итак, правильность, в силу которой правильным называется обозначение, не имеет бытия или какого-либо движения через обозначение, как бы ни двигалось само обозначение.

Ученик. Теперь уж нет для меня ничего яснее.

Учитель. Не сможешь ли теперь доказать, что цвет относится к телу, подобно тому как правильность относится к обозначению?

Ученик. Скорее готов доказать, что это весьма несходно.

Учитель. Я полагаю, что тебе уже известно и то, что следует знать о воле и ее правильности, и о другом, что должно иметь правильность[212].

Ученик. Да, вижу, что этим самым доводом доказывается, что каковы бы ни были сами вещи, правильность остается неизменной.

Учитель. А что, по-твоему, следует из этого для самих правильностей: отличны ли они друг от друга, или одна и та же правильность у всех?

Ученик. Выше я согласился с тем, что если потому есть много правильностей, что много есть вещей, в которых они наблюдаются, то необходимо, чтобы они существовали и были разнообразны (existere et variari) соответственно самим вещам; однако же доказано, что этого отнюдь не может быть. Следовательно, не потому есть много правильностей, что много есть вещей, в которых они существуют.

Учитель. Есть ли у тебя какой-то другой довод, почему тебе кажется, что их много? Кроме этой множественности вещей?

Ученик. Как об этом уже знаем, что его нет — так, думаю, и другого нельзя найти.

Учитель. Значит, одна и та же правильность у всего.

Ученик. Должен признать, что это так.

Учитель. [Скажем об этом более подробно]: если в тех вещах, которые должны иметь правильность, правильности нет иначе как тогда, когда они существуют согласно должному, и только это и означает для них «быть правильными», — то, вполне очевидно, что у всех у них одна правильность.

Ученик. Без сомнения.

Учитель. Значит, у всех у них одна истина.

Ученик. И это невозможно отрицать. Но все-таки поясни мне, почему мы говорим об истине той или этой вещи как бы для того, чтобы выделить различия истин, если истины не воспринимают никакого расхождения [которое есть в вещах] от самих вещей? Ведь многие вряд ли согласятся с тем, что нет никакого различия между истиной воли и так называемой истиной действия или чего-нибудь другого?

Учитель. Не в собственном смысле говорится [об истине] этой или той вещи — ибо она имеет свое бытие не в самих вещах, в которых говорят, что она есть, и не из них, и не через них. Но когда сами вещи существуют согласно ей, ибо она всегда наличествует в тех [вещах], которые суть так, как должно им быть, — тогда говорится об «истине той или этой вещи»: например, об истине действия, воли. Это подобно тому, как говорится о «времени той или этой вещи», хотя одно и то же время у всех вещей, которые вместе существуют в одно и то же время, и если бы не было той или этой вещи, время ничуть не меньше было бы тем же самым. Ведь не потому говорится «время той или этой вещи», что время есть в самих вещах, но потому, что они суть во времени. И как время, рассмотренное само по себе, не называется временем чего-то, но когда мы рассматриваем вещи, в. нем находящиеся, то говорим «время той или этой вещи»; так высшая истина, сама по себе существующая (per se subsistens) не принадлежит никакой вещи, но когда некоторая вещь существует согласно ей, то говорится о «ее истине» или «ее правильности».

О СВОБОДНОМ ВЫБОРЕ[213]

Глава I. [Что] способность грешить не относится к свободе выбора

Ученик. Поскольку кажется, что свободный выбор находится в противоречии с благодатью, а также предопределением Божиим и предвидением, я хочу знать, что есть сама свобода выбора и всегда ли мы ее имеем. Ведь если, как говорят, свобода выбора заключается в способности грешить или не грешить, которой мы всегда обладаем[214], как возможно то, что иной раз мы [все же] нуждаемся в благодати? Если же мы не всегда обладаем ею, почему грех вменяется нам в вину, раз мы грешим не по свободному выбору?

Учитель. Я не считаю, что свобода выбора — это способность грешить и не грешить. Ведь если бы таково было ее определение, то выходило бы, что ни Бог, ни ангелы, которые не могут грешить, не имеют свободы выбора: грех молвить.

Ученик. Что, если сказать, что свобода выбора, присущая Богу и добрым ангелам, — это одно, а наша — другое?

Учитель. Свобода выбора у людей и впрямь отличается от свободы выбора у Бога и добрых ангелов, однако определение этой свободы для тех и других должно быть одним согласно самому имени: ведь хотя одно животное отличается от другого или по субстанции, или по акциденциям, определение согласно самому имени животного для всех животных одно и то же[215]. Поэтому нужно дать такое определение свободы выбора, в котором содержалось бы ни больше, ни меньше, чем в ней самой. Следовательно, поскольку свободная воля Бога и добрых ангелов не может грешить, способность грешить не принадлежит к определению свободы выбора. Иначе говоря, ни свобода, ни часть свободы не есть способность греха. Чтобы понять это лучше, слушай, что я буду говорить.

Ученик. Для этого я здесь.

Учитель. Какая воля кажется тебе более свободной: та, которая столь сильно хочет и может не грешить, что нисколько не в силах отклониться от прямой стези несогрешения, или та, которую как-нибудь да можно склонить ко греху?

Ученик. Я не вижу (так просто), почему не свободнее та, которая предрасположена и к тому, и к другому.

Учитель. Разве тебе не кажется, что человек, который в такой степени владеет приличным и подобающим, что не может его утратить, свободнее владеющего этим же так, что может потерять и может быть приведен к тому, что неприлично и не подобает?

Ученик. Я думаю, что это, без всякого сомнения, так.

Учитель. Также и то скажешь не менее несомненно, что грешить всегда есть неподобающее и вред?

Ученик. Никто в здравом уме не рассудит по-другому.

Учитель. Значит, та воля свободнее, которая не может уклониться от прямизны несогрешения, чем та, что может ее покинуть[216].

Ученик. По-моему, ничего нельзя утверждать более основательно.

Учитель. Не думаешь ли ты, что то, что, будучи прибавлено, уменьшает свободу, а будучи отделено, увеличивает, — это свобода или часть свободы?

Ученик. Не могу так думать.

Учитель. Тогда способность (potestas) грешить, которая, будучи прибавлена к воле, уменьшает ее свободу, а если отнимается — увеличивает, не есть ни свобода, ни часть свободы.

Ученик. Не может быть ничего более последовательного.

Глава II. [Что] ангел и человек согрешили все же через эту способность и через свободный выбор; и [что] хотя они могли служить греху, однако грех не мог над ними властвовать

Учитель. Значит, к свободе выбора не относится то, что внеположно свободе (extraneum a libertate).

Ученик. Ни в чем не могу возразить твоим доводам. Но немало беспокоит меня то, что и ангельская, и наша природа сначала имела способность грешить, а если бы не имела ее, то не согрешила бы: поэтому если через эту способность, чуждую свободному выбору, согрешила каждая из названных природ, как можем мы говорить, что она согрешила через свободный выбор? А если согрешила не по свободному выбору, то, очевидно, согрешила в силу необходимости. Одно из двух — свободно или по необходимости: или если свободно, то как же, если не силой свободного выбора? И потому, если не по свободному выбору, ясно видно, что она согрешила по необходимости. Есть и другое, что тревожит в связи с этой необходимостью греха. Именно, тот, кто способен грешить, может быть рабом греха; ибо «делающий грех есть раб греха» (Ин. 8, 34.). А над тем, кто может быть рабом греха, грех может властвовать: тогда как же свободной была создана его природа или что за свободный выбор был у того, над кем мог властвовать грех?

Учитель. И через способность грешить, и добровольно, и по свободному выбору, и не по необходимости наша и ангельская природа вначале согрешила и могла служить греху; и притом, однако, грех не смог овладеть ею так, чтобы она могла быть названа несвободной или выбор ее — несвободным.

Ученик. Мне нужно доступнее объяснить то, что ты говоришь; ибо сейчас это от меня скрыто.

Учитель. Ангел-отступник, как и первый человек, согрешил по свободному выбору, ибо он согрешил по своему выбору, столь свободному, что никакая другая вещь не могла принудить его к греху. И потому он справедливо осуждается, так как если он имел такую свободу выбора, то он согрешил не от какого-то принуждения или какой-либо необходимости, но добровольно. В то же время, хотя он согрешил по своему выбору, который был свободен, но не через само то, благодаря чему он был свободен, т. е. не через способность не грешить и греху не служить, а силой бывшей у него способности греха, которая не подвигала к свободе не делать греха, но и не принуждала служить греху. Что же до того, что тебе кажется, будто следует, что если он мог быть рабом греха, то грех мог над ним властвовать, и потому ни сам он, ни выбор его не могли быть свободными, то это не так. В самом деле, тот, кто не служит, имеет власть не служить[217], и нет чужой власти, чтобы заставить его служить, хотя своей собственной властью он мог бы служить: пока он пользуется властью не служения, а неслужения, ничто не может, овладев им, заставить его служить. Так, хотя свободный богач может сделаться рабом бедняка, но пока он этого не делает, ни сам он не утрачивает имени свободного, ни о бедняке не говорится, что он может владеть этим богатым; а если говорится, то неправильно, потому что это не в его власти, а во власти другого. Поэтому ничто не препятствует тому, чтобы ангел и человек до грехопадения были свободны или имели свободный выбор.

Глава III. Как, сделавшись рабами греха, они имели свободный выбор, и что есть свободный выбор

Ученик. Ты убедил меня в том, что ничто наверняка не мешает этому до грехопадения; но как могли они сохранять свободный выбор уже после того, как сделались рабами греха?

Учитель. Хотя они подчинились греху, все же были не в состоянии уничтожить в себе природную (naturalem) свободу выбора; а добились они того, что без другой благодати, не той, которую они имели прежде, они не в силах были пользоваться этой свободой.

Ученик. Верую; но желаю понять.

Учитель. Рассмотрим вначале, какого рода свободу выбора они имели до грехопадения, коль скоро несомненно, что они имели свободный выбор.

Ученик. Ожидаю этого.

Учитель. Как тебе кажется, для чего они имели свободу выбора? Для достижения ли того, чего они хотели; для хотения ли того, что они должны и чего надлежит хотеть?

Ученик. Для хотения того, что должно и чего надлежит им хотеть.

Учитель. Значит, они имели свободу выбора для правильности воли: т. е. пока они хотели бы должного, имели бы правильность воли.

Ученик. Это так.

Учитель. Но когда говорится, что они имели свободу для правильности воли, если чего-то не добавить, то останется еще неясность. Поэтому я спрашиваю: ради чего они имели эту свободу для правильности воли: ради того, чтобы взять ее самим, без дающего, когда они ее еще не имели; или ради получения в обладание той, которую они еще не имели; или ради утраты для полученной и ради самостоятельного возвращения утраченной; или ради вечного сохранения полученной?

Ученик. Я не думаю, чтобы они имели свободу взять правильность без дающего, потому что они не могли иметь ничего, чего бы не получили. Нельзя сказать также, что они имели свободу ради получения в обладание от дающего того, чего они не имели: ибо не следует верить, что они были созданы без правильной воли. Но нельзя отрицать, что они имели свободу воспринять ту же правильность, если они ее утратили и она возвращена им самим дающим: такое мы часто видим у людей, возвращаемых высшей благодатью от неправедности к праведности.

Учитель. Ты верно говоришь, что они могут воспринять утраченную правильность, если она возвращается им: но мы ищем ту свободу, которую они имели перед тем, как согрешили, — а тогда они, несомненно, имели свободный выбор; а не ту, в которой никто не нуждался бы, если бы никогда не утратил истины.

Ученик. Позволь же мне продолжить, и я отвечу на остальное из того, о чем ты спрашивал. Неверно и то, что они имели свободу для того, чтобы утратить эту самую правильность; ибо утратить правильность воли есть грех, а выше ты показал, что способность [решить не является ни свободой, ни частью свободы. Но и не для того, чтобы своими силами возвратить утраченную правильность, получили они свободу: поскольку эта первоначальная правильность дана была для того, чтобы никогда ее не утрачивать. Ведь сама возможность (potestas) возвращения утраченного породила бы небрежение к сохранению имеющегося. Вследствие этого остается то, что свобода выбора дана разумной природе для сохранения полученной правильности воли.

Учитель. Ты хорошо ответил на то, о чем спрашивалось. Но к этому еще важно рассмотреть, ради чего разумная природа должна сохранять эту правильность: ради самой ли правильности или ради другого?

Ученик. Если бы эта свобода была дана разумной природе не для того, чтобы она сохраняла правильность воли ради самой правильности, то эта природа не была бы способна к праведности (ad iustitiam), ибо известно, что праведность есть правильность воли, сохраняемая ради себя самой. А мы-то веруем, что свобода выбора необходима для праведности. Поэтому нужно без сомнений утверждать, что разумная природа получила ее только для сохранения правильности воли ради самой этой правильности.

Учитель. Значит, поскольку всякая свобода есть способность (potestas), то эта свобода выбора есть способность сохранять правильность воли ради самой правильности.

Ученик. Не может быть иначе.

Учитель. Итак, сейчас ясно, что свободный выбор есть не что иное, как воля, способная сохранять правильность воли ради самой правильности.

Ученик. Вполне ясно. Но пока [воля] имела саму правильность, она могла сохранять то, что имела. После же того, как ее утратила, как может сохранять то, чего не имеет? Выходит, когда нет правильности, которую она могла бы сохранить, нет свободного выбора, который мог бы ее сохранить: ведь нельзя сохранить то, чего нет.

Учитель. Даже если нет правильности воли, все равно разумная природа имеет не меньше того, что ей принадлежит. Я думаю, что среди наших способностей (potestates) нет такой, чтобы ее одной хватило для действия: и все-таки даже когда отсутствует то, без чего никак нельзя привести в действие наши способности (potestates ad actum perducere), тем не менее говорится, что мы их имеем все, сколько есть. Так, никакого орудия самого по себе недостаточно для произведения действия (ad operandum); но и в том-случае, когда пет того, без чего мы не можем пользоваться орудием, мы лжем, говоря, что имеем орудие какой-либо деятельности (instrumentum opens). Покажу тебе на одном, чтобы ты мог это заметить во многом. Ни о ком, кто зряч, не говорят, что он вообще не может видеть гору.

Ученик. Тот, кто вообще не может видеть гору, конечно, незряч.

Учитель. Значит, имеющий зрение имеет способность (potestatem) и орудие для того, чтобы видеть гору: и все же если нет горы и ты скажешь ему: «Видь гору!», он ответит тебе: «Не могу, поскольку ее нет; если бы была, мог бы видеть». Опять: если бы гора была, но не было света, он ответил бы на требование увидеть гору, что не может без света; но если бы был свет, мог бы. И еще: если теперь есть зрячий, и гора, и ответ, но что-то препятствует зрению, например, кто-то закрывает ему глаза, он скажет, что не может видеть гору; но если бы ничто не мешало его зрению, тогда, без сомнения, он был бы способен видеть гору.

Ученик. Все это общеизвестно.

Учитель. Значит, ты видишь, что способность (potestas) видеть какое-то тело есть одна в видящем, другая в вещи, которая предстоит зрению; третья в среде (in medio), т. е. ни в видящем, зрячем, ни в зримом: и та, что в среде, — одна в помогающем (зрению) (in adjuvante), другая — в не мешающем, т. е. когда ничто, что могло бы помешать, не мешает.

Ученик. Вижу ясно.

Учитель. Итак, есть четыре этих способности, из которых если одной какой-нибудь не хватает, три остальные не могут ничего поделать, ни все вместе, ни по отдельности; и при этом если другие отсутствуют, мы не отрицаем ни того, что зрячий имеет зрение, или орудие, или способность видеть, ни того, что можно видеть вещь зримую, ни способность света помогать зрению.

Глава IV. Каким образом они имеют способность сохранять правильность, которой не имеют

Учитель. Четвертая же способность, называется способностью не в собственном смысле (improprie): ведь о том, что обычно препятствует зрению, говорят, что оно дает способность зрения, лишь поскольку оно не отнимает этой способности. И способность видеть свет состоит только из трех вещей, потому что в этом случае одно и то же есть предмет зрения и то, что помогает зрению. Разве это не всем известно!

Ученик. Конечно, это ни для кого не тайна.

Учитель. Значит, если и тогда, когда отсутствует вещь, которую можно видеть в темноте, или с закрытыми, или с завязанными глазами, мы все же, насколько это касается только нас самих, имеем способность видеть какую-либо видимую вещь: что мешает нам иметь способность сохранения правильности воли ради самой правильности, даже когда нет самой правильности, пока есть в нас разум (ratio), которым мы можем ее познать, и воля, которой мы можем ее удержать? Ведь именно в этом состоит вышеназванная свобода выбора.

Ученик. Довольно дал ты мне уразуметь, что способность сохранения правильности воли всегда присуща разумной природе и что эта способность была свободной в выборе первого человека и ангелов, от которых без их желания правильность воли нельзя было бы отнять.

Глава V. [Что] никакое искушение не может заставить согрешить того, кто этого не хочет

Но как теперь понять, что благодаря этой способности выбор человеческой воли является свободным, в то время как часто человек, имеющий правильную волю, будучи вынуждаем искушением, сам не желая, утрачивает эту правильность?

Учитель. Если только «нежелающим» мы называем того, кто не хочет, то никто, «сам не желая», не утратит ее: человек может быть связан не по своей воле, потому что можно связать того, кто этого не хочет; можно быть побитым против воли, потому что можно побить того, кто этого не хочет; можно быть убитым вопреки желанию, ибо можно убить того, кто этого не хочет; но нельзя хотеть по своей воле, потому что не может хотеть тот, кто не хочет хотеть; ведь всякий, кто хочет, хочет и самого своего хотения[218].

Ученик. Как же тогда говорится, что против воли лжет тот, кто лжет, чтобы не быть убитым, если он делает это лишь потому, что хочет? Ведь он, вопреки желанию обманывая, не желая, желает обманывать.

Учитель. Может быть, потому говорится, что он, не желая, обманывает, что когда он так хочет истины, что не стал бы обманывать, если бы дело не шло о жизни, тогда он и хочет обмана ради жизни и не хочет обмана ради самого обмана, потому что хочет истины и потому, желая и не желая, обманывает. Ведь одно — воля, которой мы хотим чего-то ради него самого, как когда хотим здоровья ради него самого; и другое — когда хотим чего-то ради иного, как когда хотим пить полынную настойку для здоровья[219]. Поэтому, наверное, соответственно этим различным волям можно сказать, что он обманывает вопреки воле и не вопреки. Поэтому когда говорят, что кто-то, не желая, обманывает, так как он этого не хочет, то поскольку речь идет об истине, этим не отрицается мое суждение, согласно которому никто вопреки желанию не утрачивает правильность воли: ибо обманывающий хочет ее утратить ради жизни. В отношении к этому желанию он утрачивает ее не против воли, а добровольно; об этой-то воле мы теперь говорим, т. е. о той, которой он хочет обманывать ради жизни, а не о той, которой он не хочет обмана ради самого обмана. Или потому, конечно, он обманывает вопреки желанию, что не по своей воле он непременно должен либо быть убит, либо солгать, т. е. он неволен в этой ловушке, — чтобы по необходимости было что-то одно из этих двух. Ведь хотя необходимо, чтобы он или был убит, или солгал, все же не необходимо ему быть убитым, потому что он может остаться жив, если солжет; и не необходимо ему лгать, так как он может не лгать, но тогда будет убит. Ни одно из двух не определено как необходимое, каждое лишь возможно[220]. Итак, хотя не по своей воле он должен либо солгать, либо погибнуть, все же из этого не следует, что он не по своей воле обманет или что не по своей воле будет убит.

Есть и другой довод, часто применяемый для объяснения того, почему говорится, что некто делает против воли, и вопреки желанию, и в силу необходимости то, что все же делает добровольно. А именно: о том, что мы можем сделать, не иначе как с трудом, и потому не делаем. Мы говорим, что мы не можем этого сделать, и бросаем «по необходимости» или невольно; а о том, что мы не можем бросить без того, чтобы иметь в дальнейшем осложнения, и потому все-таки делаем, мы утверждаем, что это мы делаем вопреки желанию и не по своей воле, и по необходимости. В этом смысле и о том, кто обманывает, чтобы не умереть, говорится, что он лжет невольно и вопреки желанию, и в силу необходимости, потому что не может избежать обмана без дальнейшего осложнения, ведущего его к смерти. Значит, как о том, кто обманывает ради жизни, неправильно говорится, что он обманывает вопреки желанию, потому что он обманывает, желая этого, так неправильно сказать, что он не по своей воле хочет обмануть, потому что он этого хочет, исключительно желая этого. Ведь как тот, кто обманывает, хочет самого обмана, так и когда он хочет обмануть, он хочет самого желания[221].

Ученик. Не могу отрицать того, что ты говоришь.

Учитель. Как же тогда несвободна та воля, которую чужая власть, без ее согласия, не может подчинить?

Ученик. Подобно этому не можем ли мы утверждать, что воля лошади свободна, поскольку она служит у нее влечению плоти не иначе как по ее воле?

Учитель. Здесь нет подобия; в лошади ведь не сама воля себя подчиняет, но, от природы (naturaliter) подчиненная, всегда с необходимостью служит стремлению плоти. В человеке же пока сама воля правильна, она не станет ни служить, ни подчиняться тому, кому не следует, ни от самой правильности не отвратится никакой чуждой силой, если только сама, по собственному желанию, не согласится с тем, что не должно; а это согласие она явным образом имеет не от природы и не в силу необходимости, но из себя самой.

Ученик. Ты вполне ответил на мое возражение о воле лошади. Возвратись же туда, где мы были.

Учитель. Разве ты станешь отрицать, что всякая вещь свободна от той вещи, которая ни принудить ее не может без ее на то воли, ни запретить ей что-либо?

Ученик. Не вижу, как бы мог я это отрицать.

Учитель. Скажи еще, как одолевает правильная воля и как одолевается (superatur)?

Ученик. Стойкое желание этой правильности значит для нее «победить»; желание же того, что не следует, — «потерпеть поражение».

Учитель. Я думаю, что искушение может отвлечь правильную волю от этой правильности или притянуть ее к тому, что не следует, только по ее желанию: так что она одного не хочет, а другого хочет.

Ученик. И в этом я не вижу заблуждения ни с какой точки зрения.

Учитель. Тогда кто может утверждать, что воля несвободна для сохранения правильности и несвободна от искушения и грез, если никакое искушение не может ее иначе как по ее желанию отвратить от правильности ко греху, т. е. к желанию того, что не следует? Ведь когда она побеждается, не чужой побеждается силой, но своей.

Ученик. Это доказывается сказанным тобою.

Учитель. Разве ты не видишь, что из этого следует, что никакое искушение не может победить правильную волю? Ведь если может, то имеет силу (potestatem) победить и своей силой побеждает; но этого не может быть, потому что воля побеждается не иначе как своей собственной силой. Оттого искушение никак не может победить правильную волю; и когда говорится такое, говорится не в собственном смысле (improprie). Ибо подразумевается при этом не что иное, как то, что воля может подчиниться искушению; как, наоборот, когда говорится, что слабый может быть побежден сильным, говорится, что «может» относительно не его собственной возможности, а чужой; потому подразумевается, что сильный имеет силу (potestatem) победить слабого[222].

Глава VI. Каким образом наша воля сильна против искушений, хотя кажется бессильной

Ученик. Поистине, ты так подчиняешь нашей воле все посягательства и не позволяешь никакому искушению овладеть ею, что ни в чем я не могу возразить твоим утверждениям; однако не могу не заметить, что в этой самой воле есть некое бессилие (impotentiam), которое почти все мы испытываем, когда нас одолевает сила искушения. Поэтому пока ты не покажешь, что есть согласие между той силой, которую ты доказываешь, и этим бессилием, которое мы ощущаем, не сможет мой дух прийти к спокойствию насчет этого вопроса.

Учитель. Как ты думаешь, в чем заключается это бессилие воли, о котором ты говоришь?

Ученик. В том, что она не может быть стойко приверженной праведности.

Учитель. Если по причине бессилия она не привержена праведности, значит, отвращается от нее чужой силой.

Ученик. Согласен.

Учитель. Что это за сила?

Ученик. Сила искушения (vis tentationis).

Учитель. Эта сила не отвращает ее от правильности, если сама не хочет того, что ей внушает искушение.

Ученик. Это так. Но само искушение своей силой принуждает ее хотеть того, что оно ей внушает.

Учитель. Как принуждает ее хотеть? Так ли, что она правда, может не хотеть, но не без сильного сожаления или так, что ни в коей мере не может не хотеть?

Ученик. Конечно, должен признать, иной раз так давят на нас искушения, что без затруднения (sine difficultate) нет сил не хотеть того, что они внушают; однако не могу сказать, чтобы когда-то они так нас придавили, что мы уж никак не могли не хотеть того, что они велят.

Учитель. Вряд ли можно было бы так сказать. Ведь если человек хочет обмануть для того, чтобы не подвергнуться смерти и на какое-то время сохранить жизнь, кто скажет, что для него невозможно хотеть не обманывать ради того, чтобы избежать вечной смерти и достичь вечной жизни? Потому уже ты не должен сомневаться в том, что эта, о которой ты говоришь, неспособность нашей воли сохранить правильность, (проявляющаяся), когда мы поддаемся искушениям, происходит не от неспособности, но из-за затруднения. Ведь мы часто говорим, что мы чего-то не можем, не потому что это для нас невозможно, но потому что мы не можем этого без затруднения. Но это затруднение не уничтожает свободы воли, ибо на волю можно посягать вопреки ее желанию, но нельзя против воли победить ее. Итак, я думаю, теперь ты можешь видеть, как согласуются сила воли (potentia voluntatis), которую утверждает рассуждение, основывающееся на истине (ratio veritatis), и бессилие, которое мы в себе по-человечески чувствуем (quam humanitas nostra sentit). Ведь как затруднение никогда не уничтожает свободу воли, так и это бессилие — о котором мы только потому говорим, что оно присуще воле, что воля не может удержать своей правильности без затруднения, — тоже не уничтожает у этой воли способности устоять в правильности.

Глава VII. Каким образом воля сильнее, чем искушение, даже и тогда, когда им побеждается

Ученик. Как вовсе не могу отрицать того, что ты доказываешь, так нисколько не могу подтвердить, что воля сильнее искушения, когда она им одолевается. Ведь если бы воля к сохранению правильности была сильнее, чем толчок (impetus) искушения, она, желая того, что удерживает, выстояла бы, тем сильнее, чем то настаивало. Не откуда-нибудь ведь я знаю, что у меня более или менее сильная воля, а именно от того, что я более или менее сильно желаю. Поэтому когда я менее сильно хочу того, что следует, чем искушение внушает мне то, что не следует, то каким образом искушение не сильнее воли моей, не вижу.

Учитель. Я вижу, тебя вводит в заблуждение двусмысленность наименования воли (aequivocatio voluntatis)[223].

Ученик. Хотел бы я узнать, в чем эта двусмысленность.

Учитель. Как одно и то же слово «зрение» сказывается о разном, так и воля. Помнишь, что мы называем зрением само орудие зрения, т. е. луч, проходящий через глаза[224], которым мы ощущаем свет и то, что находится на свету; и зрением называем работу этого орудия, т. е. видение (visionem), когда мы пользуемся им. Точно так же волей называется сам орган желания, который есть в душе и который мы обращаем на желание того или иного, как обращаем зрение на видение различных вещей, — и волей называется употребление (usus) этой воли, которая есть орудие желания, как зрением (visus) называется употребление того зрения, которое есть орудие видения. Значит, как зрение, которое есть орган зрения, мы имеем и тогда, когда не видим, а зрение, которое есть работа его (opus eius), имеется лишь тогда, когда мы видим, так и воля как орган желания всегда есть в душе, даже когда душа ничего не хочет или когда спит; волю же, которую я называю употреблением, или работой (usum sive opus), этого органа, мы имеем лишь тогда, когда чего-нибудь хотим. Итак, эта воля, которую я называю орудием желания, всегда одна и та же, чего бы мы ни хотели. Та же, которая является его работой, столь же многосложна, сколь часто и сколь много мы желаем; так и зрение, которое мы имеем даже в темноте или с закрытыми глазами, всегда то же, что бы мы ни видели. Зрение же как работа его, которое называется и видением, столь многоразлично, сколь многое и сколь многими способами мы видим.

Ученик. Ясно вижу и охотно понимаю это различение «воли»: и уже, по-моему, вижу, какому обману подвергнулся из-за незнания его; но все же продолжай, что начал.

Учитель. Значит, если видишь, что есть две воли, т. е. орудие воления и его работа, в какой из двух, по-твоему, заключается сила желания?

Ученик. В той, которая есть орудие желания.

Учитель. Значит, если ты знаешь, что некий муж так силен, что когда он держит неприрученного быка, бык не может шевельнуться, и видишь того же мужа так держащим ягненка, что ягненок сам из рук его выскакивает, не будешь ли считать его менее сильным в держании быка, чем в держании овна?

Ученик. Конечно, я не буду считать, что он разную имеет силу в каждом из этих дел, но признаю, что он своей силой неодинаково пользуется: именно, сильнее действует на быка, чем на овна. Но он силен потому, что имеет силу; действие же его называется сильным, поскольку становится сильным.

Учитель. Подумай также, что воля, которую я называю орудием желания, имеет неотделимую от нее и никакой другой силой (vis) не превосходимую крепость (fortitude), которой иногда больше, иногда меньше пользуется в желании. Поэтому то, чего она хочет сильнее (fortius), она никогда не отбросит, если ей преднесется то, чего она хочет не так сильно; а если ей представится то, чего она хочет сильнее, она тотчас забросит то, чего не так хочет: и тогда воля — которую мы можем назвать действием (actionem) этого орудия, поскольку воля, когда хочет чего-то, делает свою работу, — тогда, говорю, воля называется более или менее сильным действием, поскольку [действие] становится более или менее сильным[225].

Ученик. Надо признать, что уже понятно то, что ты объясняешь.

Учитель. Тогда ты видишь, что когда человек утрачивает имеющуюся правильность воли при вторжении (ingruente) какого-либо искушения, он отнюдь не совращается какой-либо чужой силой, но воля сама обращает себя к тому, чего больше хочет.

Глава VIII. [Что] и Бог не может отнять правильность воли

Ученик. Разве что один только Бог может отнять у нее правильность?

Учитель. Посмотри, почему не может. Любую субстанцию, которую Он создал из ничего. Он может возвратить в ничто; а от воли, имеющей правильность, эту последнюю не может отделить.

Ученик. Этого утверждения я не слыхал и очень жду от тебя его доказательства.

Учитель. Мы говорим о той правильности воли, благодаря которой воля называется праведной, т. е. которая сохраняется ради нее самой. А никакая воля не праведна, кроме той, которая хочет того, чего Бог хочет, чтобы она хотела.

Ученик. Та, которая этого не хочет, конечно, неправедна.

Учитель. Значит, сохранять правильность воли ради самой правильности для каждого ее сохраняющего означает желать того, чего Бог хочет, чтобы он желал.

Ученик. Надо признать, что это так.

Учитель. Если Бог отделяет эту правильность от чьей-либо воли. Он делает это или желая, или не желая.

Ученик. Не желая не может.

Учитель. Значит, если Он отнимает у чьей-то воли названную правильность, хочет того, что делает.

Ученик. Без сомнения.

Учитель. В таком случае, если Он хочет от чьей-то воли отделить эту правильность, значит. Он не хочет, чтобы тот человек сохранял правильность воли ради самой правильности.

Ученик. Так следует.

Учитель. Но уже было установлено, что сохранять таким образом правильность воли для каждого сохраняющего ее означает желать того, чего Бог хочет, чтобы он желал.

Ученик. Если бы и не было установлено, и тогда было бы так.

Учитель. Значит, если Бог часто пресловутую правильность отнимает от кого-то, Он не хочет, чтобы тот хотел того, чего хочет, чтобы он хотел.

Ученик. Нет ничего последовательнее и нет ничего невозможнее.

Учитель. Итак, нет ничего более невозможного, чем то, что Бог отнимает правильность воли. И тем не менее говорится, что Он это делает, когда не делает так, чтобы эта правильность не утрачивалась. Еще чаще говорится, что «диавол или искушение делают это», т. е. побеждают эту волю, и совращают от правильности, которую она удерживает, из-за того, что если бы [диавол] не пообещал[226] ей или не пригрозил отнять у нее нечто такое, чего она хочет больше, чем этой правильности, то она никогда не отвратилась бы от этой правильности, которой она сколько-нибудь все же хочет.

Ученик. Так ясно кажется мне то, что ты говоришь, что, по-моему, ничего нельзя на это возразить.

Глава IX. [Что] нет ничего свободнее правильной воли

Учитель. Значит, ты понимаешь, что нет ничего свободнее правильной воли, у которой никакая чуждая сила не может отнять ее правильности. Ведь если мы говорим, что когда некто хочет солгать ради того, чтобы не потерять жизнь или здоровье[227], то принуждается отбросить истину страхом смерти или мучения, это неверно. Ведь он не принуждается желать жизни больше, чем истины: но так как чуждая сила запрещает сохранить то и другое одновременно, воля сама выбирает то, чего больше хочет, самостоятельно (sponte), а не подневольно; хотя перед необходимостью утратить одно из двух она поставлена не по своей воле, но против воли. Ведь она не менее сильна в желании истины, чем в желании здоровья, но сильнее хочет здоровья. А если бы она увидела воочию (praesentem) славу вечную, которая всегда воспоследует за сохраненной истиной, и муки ада, которым после обмана без промедления будет предана, то, без сомнения, тотчас решила бы, что имеет достаточно сил для сохранения истины.

Ученик. Ясно, что больше силы она явила бы в желании спасения вечного ради него самого и в сохранении истины ради награды, чем во временном спасении.

Глава X. Каким образом делающий грех есть раб греха; и [что] большее чудо — когда Бог вернет правильность утратившему ее, чем когда мертвому возвратит жизнь

Учитель. Итак, разумная природа всегда имеет свободный выбор, ибо она всегда имеет власть сохранять правильность воли ради самой правильности, хотя иногда и с затруднением. Но если свободная воля утрачивает правильность из-за трудности сохранения, она после того так же служит греху неспособностью возвратить эту правильность своими силами; т. е. если она становится «духом ведущим и невозвращающим» (Пс. 27, 39.), ибо «делающий грех есть раб греха» (Ин. 8, 34.). Ведь как никакая воля до того, как обрела правильность, не может получить ее, пока Бог не даст, так, утрачивая полученную, не может обрести ее заново, если Бог не возвратит. И я считаю большим чудом, когда Бог возвращает утраченную правильность, чем когда умершему возвращает утраченную жизнь. Тело ведь, умирая в силу необходимости, не совершает этим греха, такого, чтобы уже никогда не могло заново обрести жизнь; воля же, утрачивая правильность по собственной вине, заслуживает того, чтобы в ней всегда нуждаться. И если кто-то по своей воле принимает смерть, он не отнимает от себя то, чего никогда не Должен был упустить; тот же, кто утрачивает правильность воли, отбрасывает то, что по долгу всегда обязан был сохранять.

Ученик. Вижу, что очень верно то, что ты говоришь о рабстве, которым порабощается греху делающий грех, и о невозможности заново обрести утраченную правильность иначе как от того, кем раньше она была дана; а все, кому она дается, должны следить, чтобы держать ее, не выпуская.

Глава XI. [Что] это рабство не отнимает свободы выбора

Но этим суждением ты сильно умерил мою радость: я-то уж решил было, что человек всегда наверняка имеет свободу выбора. Поэтому разъясни мне теперь само это рабство, чтобы не казалось, будто оно может противоречить названной свободе. Ведь и то, и другое, т. е. и свобода, и рабство, находятся в воле, и человек является рабом или свободным в зависимости от последней. Итак, если он раб, то в каком же смысле свободен? Или, если свободен, то каким образом он раб?

Учитель. Если ты как следует присмотришься, то убедишься, что, когда человек не имеет упомянутой правильности, он без противоречия и свободный, и раб. Ибо никак не в его власти взять правильность, когда он ее имеет; но всегда в его власти сохранить ее, покуда имеет. Он раб, поскольку не может уйти от греха; и он свободен, поскольку не может быть отторгнут от правильности. Но от греха и рабства его он может отвратиться только благодаря кому-то другому; от правильности же может быть совращен только сам собою, а свободы его ни сам он, ни другой не может лишить его. Ибо он всегда по природе своей свободен для сохранения правильности, если ее имеет, даже и тогда, когда не имеет той, которую сохраняет[228].

Ученик. Теперь мне понятно, как в одном и том же человеке могут вместе без противоречия сосуществовать свобода и рабство.

Глава XII. Почему скорее называется человек свободным чем рабом, когда он не имеет правильности, так как если он ее имеет, то ее нельзя отнять у него, но если он ее не имеет — он не может своими силами восстановить ее

Но я очень хочу знать, почему человек скорее называется свободным, когда не имеет правильности, так как если он ее имеет, ее нельзя у него отнять, чем рабом, когда имеет, так как если не имеет, то не может своими силами вновь обрести ее. Ведь он раб, поскольку не может уйти от греха; он свободен, поскольку не может быть отторгнут от правильности; и как он никогда не может быть отторгнут от нее, если имеет, так никогда не может уйти, если не имеет. Поэтому как он всегда имеет эту свободу, так, кажется, всегда имеет и это рабство.

Учитель. Рабство есть не что иное, как неспособность не совершать греха. Скажем ли мы, что это неспособность вернуться к правильности или неспособность заново обрести правильность, человек — раб греха только потому, что он, будучи не в силах вернуться к правильности или вновь обрести ее, не может не грешить. Поэтому когда он имеет эту правильность, он не раб греха. А способность сохранения правильности он имеет всегда — и когда имеет правильность, и когда ее не имеет: и потому он всегда свободен.

Что же до того, что ты спрашиваешь, почему он скорее называется свободным, когда не имеет правильности, так как другой в этом случае не может у него отнять ее, чем рабом, когда имеет правильность, поскольку он не может, не имея ее, своими силами восстановить ее, то это так же, как если бы ты спросил, почему скорее говорится, что человек «имеет способность видеть солнце», когда солнца нет, поскольку как только оно появится — он сможет видеть его, чем что [человек] «имеет неспособность видеть солнце», когда [солнце есть, поскольку [если солнца не будет], он не может его сделать видимым. Ведь как даже когда солнца нет, мы имеем в себе зрение (visum), которым видим его, когда оно наличествует; так и тогда, когда нам не хватает правильности воли, мы все же имеем в себе предрасположенность (aptitudinem) разумения (intelligendi) и воли (volendi), благодаря которой мы можем сохранить ее ради нее самой, когда ее имеем. И как когда у нас есть все для видения солнца, кроме его самого (nisi praesentia eius), тогда только мы не имеем способности (potestatem), которую нам доставляет его присутствие; так лишь когда нам недостает этой правильности, мы имеем это бессилие, доставляемое нам ее отсутствием. Ведь человек всегда имеет свободу выбора, но он раб греха не всегда, а только тогда, когда не имеет правильной воли.

Ученик. Если бы я со вниманием поразмыслил над тем что ты говоришь, когда разделил зрительную способность на четыре способности, я бы здесь не засомневался: потому признаю свою вину в этом сомнении.

Учитель. На сей раз я прощу тебя с условием, что впредь, когда потребуется, ты будешь держать в голове сказанное нами так ясно, чтобы не было нужды повторять.

Ученик. Благодарю тебя за прощение. Но не удивляйся, если то, над чем привык размышлять, я, один раз услышав, не могу все сразу навсегда удержать умом.

Учитель. Если ты все еще сомневаешься насчет чего-то в определении свободы выбора, которое мы построили, то скажи.

Глава XIII. [Что] «способность (potestas) сохранять правильность воли ради самой правильности» есть совершенное определение свободы выбора

Ученик. Есть одно, что все еще меня немного беспокоит в нем. А именно, мы часто имеем способность сохранять нечто, которая, однако, не является свободной в таком смысле, что ей не могла бы помешать чужая сила. Поэтому когда ты говоришь, что свобода выбора есть способность сохранять правильность воли ради самой правильности, посмотри, не нужно ли добавить что-то, что приписывало бы этой способности такую свободу, чтобы ее не могла превзойти никакая сила.

Учитель. Если способность сохранения правильной воли ради самой правильности можно было бы когда-то найти вне той свободы, которую мы исследовали, нужно было бы добавить то, о чем ты говоришь. Но так как высказанное определение является настолько совершенным определением по роду и видовому отличию, что содержит ни больше, ни меньше, чем ту свободу, которую мы исследуем, то нельзя помыслить ни того, чтобы что-то к нему добавить, ни того, чтобы что-то отнять. Ибо «способность» есть род свободы. То же, что добавлено — «сохранения» — отделяет ее от всякой способности, которая не есть способность сохранения, например, от способности смеха или хождения. Добавляя же «правильности», мы отличаем ее от способности сохранения золота и всего прочего, что не есть правильность. А через прибавление «воли» она отличается от способности сохранения правильности других вещей, как девственности или мнения. И, благодаря тому, что сказано «ради самой правильности», она отделяется от способности сохранения правильности ради другого, как когда правильность сохраняется ради денег или по природе. Например, по природе сохраняет правильность воли собака, когда любит щенков своих или хозяина, который делает ей добро. Итак, значит, в этом определении нет ничего, что не было бы необходимым для заключения к свободе выбора разумной воли и для исключения прочего — первая достаточным образом включается, а все остальное исключается: в самом деле, наше определение не является ни избыточным, ни недостаточным. Не кажется ли тебе так?

Ученик. Мне оно вообще кажется совершенным.

Учитель. Скажи же, хочешь ли знать что-нибудь еще о свободе этой, благодаря которой считается, что обладающий ею делает добро или зло. Ведь о ней одной сейчас наш разговор.

Глава XIV. Деление этой свободы

Ученик. Теперь тебе остается произвести деление этой свободы. Ибо хотя согласно этому определению она одинаково присуща всякой природе, разумной природе, все-таки свобода, присущая Богу, очень отличается от тех, которые свойственны разумным тварям, а эти последние свободы отличаются друг от друга.

Учитель. Бывает свобода выбора, существующая сама от себя, та, что ни сотворена, ни получена от другого, — она присуща одному Богу; другая, сотворенная Богом и обретаемая, присуща ангелам и людям. И сотворенная или обретаемая, бывает что имеет правильность, которую сохраняет, и [бывает, что) не имеет. Из имеющих одна владеет отделимо (separabiliter)[229], другая — нераздельно. Именно та, которой владеют отторжимым образом, и была у всех ангелов до того, как добрые устояли, а злые пали, и у всех людей вплоть до смерти, которые имеют эту правильность.

Та же, которая владеет нераздельно, присуща избранным ангелам и людям. Но ангелам избранным — после смерти порочных, а людям — после смерти их. Та же, что нуждается в правильности, одна нуждается так, что еще может обрести ее, другая — непоправимо. Та, что поправимо нуждается, есть только в этой жизни у всех людей, ее взыскующих, хотя многие ее не восстановят. Та же, что взыскует правильности без надежды восстановить ее, — у порочных людей и (порочных же) ангелов после смерти, а у людей после этой жизни.

Ученик. Об определении и разделении свободы этой с Божьей помощью ты так удовлетворил меня, что я ничего не нахожу, что еще нужно было бы спросить об этом.

Гильом из Шампо

Guillelmus Catalaunensis Campellensis (Ок. 1068-1121)

О Гильоме из Шампо, или Гильоме с Каталаунских полей, известно немного, главным образом от его ученика Петра Абеляра. Судя по всему, он был родом из северо-восточной Франции, из общеизвестного места близ Труа, где в 451 г. войска Римской империи в союзе с франками, вестготами, бургундами и др. разгромили гуннов во главе с Аттилой. Равнина, где состоялась битва, называлась Каталаунскими полями.

Петр Абеляр описал отношения со своим учителем в «Истории моих бедствий», дав ему нелестную характеристику. Между тем даже по его словам Гильом был «действительно выдающимся в то время магистром... который пользовался соответствующей славой»[230] среди плеяды блестящих учителей «школьного века» во Франции. В Париже он возглавлял знаменитую философскую кафедральную школу при соборе Парижской Богоматери, где процветало искусство диалектики. Именно в этой школе после ухода Гильома занял кафедру Петр Абеляр.

Гильом был выучеником ланской школы моральной философии, которая разрабатывала этические идеи в рамках созерцательной философии (теологии), или, как ее называли, doctrina sacra, на основе идей Августина. В стенах этой школы учились не только люди, посвятившие себя служению Церкви, но и миряне. Термин «клирик» в то время превращался в синоним образованного человека. Во главе школы стоял Ансельм Ланский (ум. в 1117), учителем которого был Ансельм Кентерберийский. Ланская школа собирала в своих стенах многочисленных школяров, многие из которых впоследствии стали известными магистрами или церковными деятелями. Среди магистров наиболее именитыми стали Гильом из Шампо, антиноминалист Манегольд Лаутенбахский, логик Альберик Реймсский, выступавший и против концептуализма, и против номинализма. Петр Абеляр стал учеником ланской школы в тридцатичетырехлетнем возрасте, уже будучи известным магистром. Личные связи сближали с ланской школой Бернарда Клервоского.

Школа представляла две традиции обучения: следование авторитету и свободное исследование. Чтение текста, комментарий учителя, записываемый аудиторией, чередовался со свободными дискуссиями, где учитель и ученик могли помериться силами. Ансельм Ланский был автором книги «Вопросы, или Сентенции», в которой сопоставлялись противоположные утверждения, обнаруженные в Священном Писании, относительно принципов веры. Одна из книг Гильома из Шампо также называлась «Вопросы, или Сентенции». Сама техника вопрошания становилась неотъемлемым элементом обучения, проходившего в форме диспута. Сопоставление антитетических суждений нашло свое ярчайшее воплощение в работе Петра Абеляра «Да и нет».

Парижская школа Гильома процветала в конце XI — начале XII в. В это время он стал архидиаконом Парижским, а к 1103 г. — уставным каноником и вел монашескую жизнь, хотя его школа была открыта для всех желающих. Петр Абеляр слушал в ней курсы диалектики и риторики между 1103 и 1105 гг. Около 1108г. Гильом основал Сен-Викторскую обитель, которая обрела громкую славу как школа мистического реализма, ярчайшим представителем которой был Гуго Сен-Викторский. В 1113 г. Гильом стал епископом Шалонским.

Гильом принимал участие β жестких спорах об универсалиях, в которых делалась попытка исследовать проблему общих понятий: существуют ли они до вещей (реализм), в вещах (концептуализм) или после вещей (номинализм). Представителем реализма (вместе с Ланфранком и обоими Ансельмами) был Гильом из Шампо, концептуализма — Петр Абеляр, номинализма — Иоанн Росцелин. Реалистическое направление, в свою очередь, не было однородным.

Петр Абеляр различает два вида реализма. Представители первого определяли универсалию через род, то есть через тождество субстанции, полагая, что различные по форме вещи имеют сущностно одну и ту же субстанцию, различаясь по привходящему признаку. Универсалии, по мнению сторонников этой точки зрения, имеют принципиально онтологическую природу, очевидно существуя «до вещей». Второй вид реализма, который представлял Гильом из Шампо, также определяет универсалию как тождество субстанции в силу ее статуса субстанции, но одновременно признает, что единичные вещи различаются не только формами: они имеют личностную сущность. Гильом, несмотря на эту весьма существенную для христианского представления о личностности субстанции оговорку, придерживается все же линии реального существования универсалий, полагая субстанции тождественными не по сущности, а в силу безразличия. Он различил в вещи субстанцию и субстанциальную сущность (substantialis essentia). В этом отношении он разделил философские трудности XII в. Тогда, для того чтобы понять, каким именно образом вещь представлена естественному знанию и каким — созерцательному, возникла потребность в субстанциальной структурализации,. Проблема собственно состояла в том, чтобы найти способ переключения смыслов вещи в ее двуосмысленном — для Бога и человека — существовании. Субстанциальная сущность это quid est, «чтойность» вещи, в то время как собственно субстанция, по Гильому, есть то, каким образом она представлена миру и чем в ней мир овладевает. Отдельные люди, полагал он, сами по себе разные, есть одно и то же в качестве человека, то есть они не различаются по природе человечности, и тех, кто считается единичными в силу их отличия, можно назвать универсальными и в силу безразличия, и на основании отношения по подобию[231].

В «Истории моих бедствий» Петра Абеляра есть эпизод, где рассказывается о том, как, обучаясь в школе Гильома, он поспорил с учителем относительно природы универсалий и заставил того сменить точку зрения строгого, платоновского, реализма на точку зрения реализма, более отвечающего христианской сути, который представлял сущность вещи в виде веера ее личностных возможностей. Сам спор, вызвавший перемену взглядов, по словам Петра, вызвал к нему неприязненное отношение Гильома, сопровождавшееся «явной завистью», и негодование сотоварищей по школе. Разрыв с Гильомом, по словам Петра Абеляра, послужил для последнего началом его бедствий. Петр представляет Гильома человеком, ревниво относящимся к чужому успеху, с трудом примиряющимся с поражением в споре. Так, узнав о том, что Петр занял его место в Парижской школе, Гильом возвратился в Париж из Сен-Викторского аббатства, чтобы с ним посоперничать. Неприязнь Петра Абеляра к бывшему наставнику выразилась и в том, что он передавал слухи о его якобы неблагочестии при вступлении в ряды уставных каноников и непомерном честолюбии: он-де сменил свое одеяние, чтобы «тем скорее подняться на более высокую ступень духовного сана»[232]. В негативных высказываниях ученика, однако, чувствуется обида на учителя, с которым он разошелся во взглядах, поскольку Петр Абеляр не может сдержать своего восхищения им, когда речь заходит о пристрастии того к философии. «Однако новое одеяние, — пишет он, — не удалило его из Парижа и не отвлекло от привычных занятий философией: в том же самом монастыре, в который он удалился, дабы посвятить себя делу веры, он тотчас же, по своему обычаю, стал заниматься публичным преподаванием»[233], то есть сделал то же, что и несколько лет спустя сам Петр, принявший постриг.

В конце жизни Гильом играл заметную роль в церковной политике, участвовал в папском посольстве к германскому императору Генриху V для выработки условии соглашения между империей и папством.

«Диалог между Христианином и Иудеем о католической вере» Гильом, по-видимому, написал непосредственно перед Первым крестовым походом 1096-1099 гг. или сразу после него.

То, что диалог происходит с иноверцем, придает ему особую остроту, хотя, разумеется, позиция последнего не была и не могла быть представлена полностью и адекватно. Собственно, речь не идет, как в абеляровом «Диалоге между Иудеем, Философом и Христианином», опубликованном в «Тео-логических трактатах» (М., 1995), о представлении разных позиций, что делает «Диалог» Абеляра уникальным. У Гильома другая задача: обращение в христианскую веру. Более того, это не просто реальная задача конкретного каноника, усиленная к тому же социально-политической ситуацией крестовых походов. «Диалогом» Гильом представляет своего рода образец интеллектуальной процедуры подобных обращений, научения им.

Однако способ, каким ведется диалог, какие вопросы возникают у читателя по ходу чтения (своего рода упреждающие вопросы), на которые тут же даются ответы, не всегда ловкие, дает основание предположить, что у него была некая реальная основа. Более того, по ходу диалога возникают проблемы, связанные с гностическими идеями (к примеру, призрачности или реальности тела Христова), манихейскими представлениями о двуначалии мира и пр., что дает не менее веские основания считать, что диалог, хотя и ведется с иудеем, реально предполагает диалог со всеми некатолическими представлениями.

Два основных имени в «Диалоге» — это имена апостола Павла и Аврелия Августина. При анализе «Диалога между Христианином и Иудеем» естественно возникают реминисценции прежде всего с Посланием к евреям, а также с другими Посланиями апостола Павла. А при обсуждении главных этико-теологических тем, таких как вера, таинства, милосердие, — с творениями Аврелия Августина. Еще больший интерес представляет сообщаемость автора «Диалога» с основными философскими идеями его времени, прежде всего с положениями Гильберта Порретанского (с его идеей различения субсистенции и субсистирующего), Бернарда Клервоского и Петра Абеляра. Скрытых цитат столь много, что впору составить своего рода симфонии.

Поскольку основная цель «Диалога» состоит в обращении неверующего в христианскую веру, то Гильом естественно не столько анализирует, сколько наставляет в ее основоположениях.

Вера, с его точки зрения, исключает рациональные доказательства, так как только в этом случае она может быть вознаграждена. Единственным доказательством истинности свидетельства веры может быть авторитет Священного Писания. Потому доказательства основываются на примерах. Отстаивая идею полного подчинения человека Богу (термин «субъект» в «Диалоге» не несет отметки творческого начала, как это будет у Абеляра), Гильом строит повествование в жанре строгой дидактики, требующей не понимания, а усвоения и запоминания правил, показывая образцы мнемотехники (какими являются, в частности, повторы). По Гильому, Бог сотворил мир благим, потому зло — не субстанциально. Оно — «ничто, ибо тварь Божия не есть». Ничто, однако, не есть некое иное начало. Оно понимается как «отсутствие блага, что означает: при отсутствии субстанции не остается никакой пустоты. Например, при исчезновении света — что есть нечто — остается мрак — что есть ничто, так как субстанциально мрак есть ничто, но он происходит отсутствием света».

Мораль, по Гильому, есть там, где существует закон. Он поясняет это следующими понятными профану примерами: связанный медведь спокоен, развязанный — буен, корабль гибнет в отсутствие кормчего. Такого рода «примерность», замещающая доказательство, выполняла к тому же функцию переводчика знания «высоколобых» в неграмотную среду, доказывая необходимость посреднической роли священнослужителей, в чем им отказывал тот же Петр Абеляр.

Все сущее в мире, оцененное с точки зрения этики, имеет, по Гильому, трехчастное деление: добро, зло и общее достояние, которое потому общее, что может склониться как к полюсу зла, так и к полюсу добра. Добро — это «высочайшая божественная любовь. Сам Бог есть Любовь. Потому тот, кто ею обладает в совершенной мере, тот совершенно благ». Высшее зло, в отличие от общеизвестной трактовки, — не ненависть к Богу, а сама божественная ненависть.

Подобная установка, разумеется, есть некое нововведение Гильома, меняющее угол зрения на Бога, всегда понимавшегося только и исключительно как Благо. Однако Гильом не только не отрицает этой Божественной сущности, но усиливает ее необходимым условием — неприятием пренебрежения. Это зло, как пишет Гильом, «потому и Высшее, что Бог его ненавидит, что означает: ненавидящий Бога совершенно зол».

Разумеется, подобная трактовка зла Гильомом дает основание современному уму усомниться в прокламируемой извечной Божественной благости. Признав ее, можно предположить в Боге отсутствие субстанциального блага. Действительно, неосторожное обращение с сугубо теологическим, даже мистическим пониманием идеи ненависти может привести к недоуменным вопросам типа: как быть с заповедями о подставлении левой щеки после удара по правой и тому подобное. Однако в пору Гильома такие вопросы не возникали (как нет их и у оппонента Гильома по «Диалогу»), что свидетельствует об ином, чем сейчас, отношении к самому термину «ненависть», которое прежде всего было связано даже не просто с состоянием отрешенности от земного мира, который становился ненавистным из любви к Богу, но с самой возможностью преображения понятия в зависимости от его анализа на уровне естественного или теологического знания.

Ибо Гильом, будучи своего рода пропагандистом веры, прекрасно понимает, что процесс обращения аудитории является двусторонним, диалогическим. Потому ему приходится входить в детали не столько в данном случае чужой, но своей системы, чтобы она могла быть, по словам апостола Павла, «всем для всех». Потому ему необходима структурная экспликация основоположений. Вера может не требовать рациональных оснований для единоверцев, но не для иноверцев, потому Гильом вынужден прибегать к объяснительным процедурам, имеющим силу доказательной аргументации для людей другой среды общения. Потому основные темы диалога направлены на прояснение троичности Бога, не признаваемой иудеем, на объяснение идеи Нового знания человеку, воспитанному в духе Ветхого Завета, требующего нетерпимости к повторам (что у Гильома особенно очевидно при его анализе возможности/невозможности нового начинания бытия для падшего ангела), самоустранения из описания вероисповедных принципов по принципу «Не от себя говорить буду». Такая элиминация субъективных оценок позволила представить грехопадение как эксперимент.

Двойственность критериев отбора тем для обращения и объяснения имеет несколько следствий.

1. Возникает необходимость в дисциплинарном оформлении теологии, ее выделении из философии. Сам Гильом предстает как теолог-новатор, который опосредует результаты эксперимента текстом Бога, с его помощью осуществляя проверку на истинность. Контролирующая функция такой проверки состоит не в отсылке к Богу вообще, а конкретному месту авторитетного текста.

Теология без упомянутой двойственности критериев замкнулась бы на теоретические схемы платоников, пропагандируя только жестко реалистические, схемы. Как абеляровы возражения помогли Гильому поправить концепцию в христианском духе, так и его собственный диалог с представителем иной веры способствовал осознанию необходимости теоретического сжатия проблемы для ее лучшего усвоения и включения человека в иную систему мира. Под давлением необходимости разъяснения оснований на наших глазах происходит выработка основных установок теологии как дисциплины: непримиримость к противоречиям, вера в разрешимость проблемы (вопросы, связанные с неясными местами догматики), осознание повтора как дисциплинарного преступления.

2. Становление теологии как дисциплины вырабатывает основные критерии того, что в это время начинает называться scientia вместо привычного ars, искусства, и что в будущем разовьется в понятие науки. Собственно перед нами зерно возникновения науки из теологии. Эксперимент, который совершает Адам, выбрав между запретом некоего действия и его свершением, не только предопределяет его путь, но и обнаруживает определенный канал его дальнейшей деятельности. С этого момента происходит распределение ролей всех будущих поколений людей, оказавшихся перед необходимостью освоения естественного знания. Как говорит М. К. Петров, в момент выделения эксперимента из чисто теоретико-созерцательной практики складывается «почти» естественнонаучная дисциплина, которой не хватает... направленной в будущее верифицирующей процедуры, осознания предмета под формой авторитетного носителя истин в последней инстанции, то есть, грубо говоря, перевода избранного текста — носителя истин (каким является Библия. — С. Н.) из массива наличных результатов в массив будущих, [что и есть] предмет»[234].

3. Идея поступка (грехопадение), понятая через идею эксперимента, служит прояснением идеи универсалий Гильома, о которой было сказано выше: движение в глубь вещи, связанное не только с теоретическим различением хорошего и дурного, но и с физическим его ощущением, с осязанием, вкусом, зрением, слухом, ведет к началу вещи, то есть к тому моменту, когда вещи еще пет, но где это движение содержится как тенденция или как программа ее реализации. В этом начале вещи действительно тождественны в качестве именно их субстанциальной сущности.

Гильом, таким образом, подобно Гильберту Порретанскому или Абеляру, находится в проблемном эпицентре философии XII в., пытаясь определить пути перевода разных типов знания и произвести его оценку с помощью способности суждения.

С. С. Неретина

ДИАЛОГ МЕЖДУ ХРИСТИАНИНОМ И ИУДЕЕМ В КАТОЛИЧЕСКОЙ ВЕРЕ[235]

Глубокочтимому Александру, благодарением Божиим епископу Линкольнскому — некий раб и защитник веры Христовой, чтобы мог он разумно мыслить в духе Божием и постоянно радоваться утешением Его.

Вам, в высшей степени сведущему в Писании, просвещенному не только в человеческих, но и Божеских законах, вознаградившему честью личной милости, посылаю я для испытания вашим судом маленькое обсужденьице, которое сочинил я недавно, состязаясь с неким иудеем. Хотя этот иудей был знаком мне по некоему хлопотному делу, однако движимый любовью, я часто давал ему советы, поскольку как христианин я воздвигнут на иудейском корне. При свете истины я выводил его на многочисленные дороги его заблуждений, а то, что я говорил, подтверждал свидетельствами его и нашего закона. Но, поскольку он, обладая зачерствелым сердцем, упорствовал в неверии и защищал свое помрачение никчемными вопрошаниями и аргументациями, тогда мы сошлись при дружеском соглашении и уселись за-ради обсуждения. Слушатели же попросили меня изложить это письменно ради пользы веры; охотно повинуясь, я, в меру моего дарования, вывел для них в рукописи спорящих под личинами Иудея и Христианина. Признается ли что-либо хорошо сказанным по Божией благодати, ваша ли опытность сочтет [необходимым] устранить все, либо часть, как нечто пустое и бесполезное, я охотнейше постараюсь в нем сделать что бы то ни было вам в угоду.

Итак, тот Иудей, многоопытный в своем законе, но не знаток наших Писаний, начал так.

Иудей. Если бы ты терпеливо захотел меля выслушать и спокойно ответить на мои вопросы, то я охотно бы узнал, почему вы обвиняете и унижаете иудеев на том основании, что они пытаются соблюдать закон, данный им Богом через Моисея. Ведь если закон благ и дан Богом, то его нужно соблюдать во что бы то ни стало; и не нужно проклинать его блюстителей по той причине, что они его соблюдают, но напротив: скорее прокляты должны быть проклинающие их.

Христианин. И я тебя прошу о том же: чтобы ты терпеливо выслушал меня и не отклонял ту истину, которую я буду выражать, упорствуя душой. Мы же знаем, что данный вам Богом через Моисея закон благ и его нужно соблюдать при всех обстоятельствах. И мы не потому проклинаем вас, что вы служите закону. Мы обвиняем вас потому, что вы не понимаете самый ваш закон так, как должны его понимать. Больше того: вы разрушаете его.

Иудей. Каким образом? Разве не соблюдаем мы обрезание и, по возможности, жертвоприношения [во имя] Закона? не служим другим Заветам? Чем же мы разрушаем установленное Законом? Скорее, это вы, вовсе ничего не соблюдая, разрушаете его.

Христианин. Я открою тебе, каким образом при таком вот почтении ты разрушаешь самый закон и при соблюдении уставов не пытаешься [их] соблюдать, и ты убедишься, что обрезанный не обрезан. Ведь плотский закон плотски и дан обладающим плотью. Он предназначен быть несовершенным и скрытым под видом фигур, значимых для будущего, покуда не придет Тот, Совершенный, Кто совершенно совершит его и прежде скрытое в себе представит открытым, Кто открывает — и никто не закрывает, Кто закрывает — и никто не открывает. Он Сам, обрезанный, кровью Своею въявь показал нам, чтобы мы, оставив мысль о телесном обрезании, смогли бы скорее очиститься в купели спасительного крещения и, оградившись в убежище добродетелей, смогли бы уберечься пороков, как сам пасхальный и духовный агнец (так как мы получаем духовное обрезание), которого ознаменовал тот пасхальный и плотский агнец, благодаря крови и мясу которого мы вырываемся из египетского плена (Исх. 12, 1-14), то есть из-под дьявольской власти, и укрепляемся внутренней сытостью. В самом деле, то, что обозначил Ветхий Завет по виду, то Новый Завет выразил на деле, что, следовательно, помогает понять, что означает закон, ибо мы в руках уже держим то, что было обозначено в самом законе. Поскольку, таким образом, плотское обрезание и плотские жертвоприношения на основании закона ничему уже не помогают, то их нужно уничтожить, всячески соблюдая духовное обрезание и заветы нового закона, так как они помогают духовно. Ты же обрезан плотски, то есть бесполезно. Ты, таким образом, можешь убедиться, что не обрезан, и более того: тебе, наверное, можно доказать, что, соблюдая уставы Ветхого Завета, ты не постигаешь, а разрушаешь [его], ибо, соблюдая их плотски, ты пренебрегаешь их духовным постижением.

Иудей. Определенно, в том, что ты говоришь, не много ли хулы? ибо ты осуждаешь на уничтожение то, что установил Господь. Смеешь ли ты назвать несовершенным закон, который Господь сотворил и записал? Разве совершенный Господь делает что-либо несовершенным? Или Он Сам столь изменчив, что изменяет сказанное Им и сотворенное из-за череды вещей, места или времени, подобно тому, как ты сейчас заявляешь, что при введении Нового Завета нужно устранить Ветхий? Скажи, прошу, каким образом Он установил в качестве истинного то, о чем сказано: вовеки, Господи, пребывает Слово Твое? Ведь если Слово Божие пребывает вовеки, то повсюду пребывает то истинное, о чем сказано: всякая плоть, которая не обрезана, — «истребится душа та из народа своего» (Быт. 17, 14). Ни одной закон не исключает, но всякую плоть повелевает обрезать, утверждая, что необрезанный должен быть изгнан из народа своего. В нем Он совершенно умалчивает о духе, но [имеет в виду] только обрезанную плоть. С чего же ты пророчишь ту духовность?

Христианин. Выслушай, Иудей, таинства веры и пристально вглядись линкеевыми очами[236], убрав завесу со своего сердца, в рогатый лик Моисея[237]: я не разрушаю, сказав, что закон не совершенен, более того: со всем пылом утверждаю уставы Господни[238]. Я всегда говорил о том, что истинно и благо, ибо только благодаря закону был осознан грех. Он и был дан для осознания и усекновения грехов. Однако никто на основании закона не стяжал вечной жизни; у плотского закона плотское воздаяние. Он предоставлял преизбыток временных благ, но никому не обещал входа в рай. Не был, следовательно, совершенным тот, что не мог совершенно спасти. Поэтому рай первого человека был издавна закрыт для всех, и огненный обоюдоострый меч, издавна положенный [там], запрещал приближаться жаждущим, ибо всякий человек, прегрешив в праотце первородным грехом, смертию умирал. Итак, закона было недостаточно для возмещения плотскими пожертвованиями того ущерба. Он не мог отворить рай и не обладал силой избавить от ада хотя бы праведников, соблюдающих его. Было, следовательно, необходимо, чтобы на землю пришел Сын Божий, который, принесши за пас достаточную жертву, устранил плотские жертвоприношения. И Он усовершенствовал несовершенный закон, и, неся на Себе наше зло, смертию своею нашу смерть попрал. И отверз врата царствия небесного. Он искупил, следовательно, вину нашу и, отодвинув вращающийся меч полнотой святости, совершил свободное восшествие. Он то есть содеял то, чего не мог содеять Ветхий Завет, и Он восполнил до совершенства Новым Заветом то, чего тому недоставало, дав нам более высокие, духовные предписания, по которым даровались вечные духовные награды. Ветхий Завет, к примеру, запрещает человекоубийство, Новый — осуждает гнев и ненависть. Тот Завет [осуждает] прелюбодеяние, этот — даже помышление. Тот запрещает есть свинину как нечистое, этот предписывает есть как чистое и не считать злом то, что обозначается через нее само. Однако по этой причине Ветхий и Новый Заветы не противоположны, но скорее суть одно и то же, поскольку последний духовно восполняет то, что первый утверждает плотски. Так, Слово Божие пребывает вовеки. То, что Ветхий Завет устанавливает во времени, Новый Завет осуществляет вовек. Так же понимается [выражение]: всякая плоть, которая не была обрезана, — «истребится душа та», говорит, «из народа своего»[239].

Духовный смысл, видишь ли, облечен буквой плоти, и это не свидетельствует, что при обрезании плоти нужно уничтожать душу. Ибо душа, которая не сдерживала пороки плоти, несомненно, погибнет, навек проклятая. Так, следовательно, эти два Завета, составлены одним Христом, Который сотворяет каждый из них как единое, в которое тебе нужно верить.

Иудей. Если эти два Завета в самом деле суть нераздельно одно, как ты признаешь и настоятельно требуешь исповедывать, то вовсе неправедно, чтобы наш закон, который и по твоему мнению есть начало и основание вашего, должен совершенно отмереть. Но если Новый Завет связывает субстанциально (re) то, что Ветхий обозначал как вид, то мы должны держаться того и другого. Но наш закон запрещает есть свинину, а ваш — допускать прегрешение. Мы же равно воздерживаемся и от свинины, и от греха. Вот так мы соблюдаем и обычаи (caeremonia) закона и обрезание плоти, стараясь не упустить, однако, и духовного смысла, ибо самое тяжкое — при вслушивании в Него — [понять] то, что (quod) Неизменный Господь установил речением Своим как изменчивое. Христианин. Если бы ты отбросил мертвую букву и воспринял животворящий дух, то, несомненно, узнал бы сущность (quid est)[240] изменчивости десницы Всевышнего и то, что разумный смысл двух законов заключается не в бессмысленной смене, а в Откровении Божественной тайны (mysterium)[241]. Ведь то, что долго скрывалось за фигурами Ветхого Завета, в Новом открылось как Божественная благодать и присутствие (praesentia) вещей[242]. Ни одно разумное суждение не убеждает, более того — невозможно жить под тем законом нам, кто существует не по закону, а по благодати. В противном случае благодать не была бы благодатью. И хотя мы не испрашиваем новой милости, однако не из-за этого оставляем веру Ветхого Завета. Но в Законе и пророчествах многое разноречиво, более того: противоречиво записано то, что меньше всего может соблюдаться буквально, потому что это угрожает духовному смыслу. Одно из этих [противоречий] я предлагаю тебе, чтобы, распознав его, ты смог бы подобным образом обдумать прочие. В Псалтири нечто подобное делал царь Давид, сказав: «Как роса Ермонская, сходящая на гору Сионскую» (Пс. 132, 3). Вы достаточно знаете из истории, сколь невозможно сойти росе с горы Ермонской на гору Сионскую. Следовательно, так как нельзя придерживаться [сказанного] буквально, подобает относиться [к нему] аллегорически и говорить, что роса с горы Ермонской тогда сходит на гору Сионскую, когда [нисходит] благодать Божия, наполняющая сердца жаждою. «С горы Ермонской» значит «от Господа», который есть гора нашей крепости. «Сходит на гору Сионскую» — то есть на души святых; которые, хотя и отяжелены плотским бременем, созерцают, однако, Господа в силах Его в видении (speculum) и в намеке (aenigma). Ведь «Сионом» называется созерцание, из прочего же неисчислимого одно можно оценить как аллегорическое, другое — как моральное, третье — как буквальное[243]. Итак, обрати внимание на то, что Ветхий Завет фигурально славословил о том, о чем совершенно невозможно было толковать буквально. Более того, поэтому я сказал, что так как оба Завета согласуются, то мы служим обоим, равно по виду и по сущности. Я покажу тебе на очевидном примере, как это трудно и опасно.

Иудей. На каком примере?

Христианин. Представь, что ты держишь в руке орех.

Иудей. Пусть я держу орех.

Христианин. Если бы ты съел этот орех нерасколотым, то, пожалуй, подавился бы.

Иудей. Во всяком случае, это случилось бы быстро.

Христианин. Следовательно, целый орех нехорош для еды.

Иудей. В любом случае.

Христиании. Следовательно, прежде нужно расколоть скорлупу и добраться до ядра.

Иудей. Никак нельзя иначе.

Христианин. Послушай же, ты не можешь с пользой съесть орех целиком и не [можешь] добраться до ядра, если прежде не расколоть скорлупу. Подобно этому ты не можешь подступиться к Новому Завету, если не расшатать Завет Ветхий. Ибо ты часто размышляешь над сказанным мною, что Ветхий Завет внутри себя содержал Новый, скрытый за фигурами и выраженный энигматически. Нужно, следовательно, разбить прежде Ветхий, то есть скорлупу, поскольку ядро, то есть Новый Завет тогда милостью Божией обнаружится и им можно овладеть. Необходимо разогнать ветхий мрак и обрести новый свет небесной благодати[244]. Важно, чтобы исполнились обещания пророков, более того — Бога, которые были предречены когда-то, задолго до будущего времени.

В самом деле, не всегда нужно было говорить и возвещать: «Се дева во чреве приимет и родит Сына» (Ис. 7, 14), ибо благодатью Божией дева понесла и родила и после разрешения осталась девой. И не всегда был тот ожидаемый пророк, о котором Моисей сказал: Господь Бог воздвигнет пророка вам, подобно мне, из братьев ваших, и вы услышите его. Всякий, кто не услышит пророка, будет изгнан Им из народа своего. Ведь уже тот пророк и больше, чем пророк — Сын Божий пришел, Которого, умерщвленного руками братьев своих, Господь воскресил из мертвых.

Иудей. Весьма удивительно, с чего вы, христиане, предвосхищаете таковое — ведь он говорит это о пророке, не о Христе, а об Иисусе [Панине] сказал Моисей. Так что же ты Писания меняешь по своей воле?

Христианин. Если бы ты тщательно взвесил слова Моисея, то, несомненно, не сказал бы такого. «Подобно мне, говоришь, Господь воздвигнет вам пророка»? Иисус не был законодателем, как Моисей, но именно он привел народ Божий в землю обетованную? Христос же был законодателем Нового, как и Моисей Ветхого [Завета], ибо закон был дан через Моисея, а благодать и Истина произведены через Иисуса (Ин. 1, 17). Его Самого нужно слушать и Ему верить. И всякий не слушающий Его должен быть изгнан из народа (populus) Божиего. Потому вы изгнаны и рассеяны Богом как чернь (plebs), так как не желаете слушать такого пророка. Вы напрасно ожидаете пришествия Помазанника и соблюдаете плотские обряды, но бояться надо, покуда вы не веруете, что Он уже пришел, а вы ждете другого, так что вы можете воздвигнуть не Его, а другого.

Иудей. Кажется, он оставляет нам наш суровейший закон, который несомненно сотворил и дал Господь и которого мы держимся, так как он передавался и соблюдался отцами в течение тысячелетий. Но если это, как ты доказываешь, почти бесполезно, то скажи, прошу, если знаешь, почему святые отцы наши служили ему столь верно и через него были угодны Господу? Ведь они всегда были провидцами будущего и предсказывали, что многое приключится. Оттого нужно верить, что они не служили бы этому [закону] так ревностно, если бы не знали, что в нем есть нечто полезное.

Христианин. Отверзи очи ума твоего и посмотри, как я сейчас смогу охватить его в наилучшем примере. Скажи, пожалуйста, за что ты больше любил тот орех, который целехоньким держал в руке, — за скорлупу или ядро? Разве ты имел в виду скорлупу вместо ядра, которое внутри, или берег ядро ради скорлупы?

Иудей. Конечно, я берег скорлупу в расчете на ядро, которое, я надеялся, внутри. Ведь если бы я знал, что внутри ничего нет, я бы подальше закинул его.

Христианин. Ты сейчас хорошо выразился. Так же поступали и твои святые отцы, которые хранили Ветхий Завет ради Нового Завета, и в уповании на будущее спасение, которое, как они знали, заключено в нем, они чтили [его] всякой жертвой. И никто из них не был в силах разбить эту скорлупу, пока не пришел тот великий пророк, который растолок ее своей великой добродетелью. Скажи мне, умоляю, что ты сделаешь после того, как был разбит орех и ядро вынуто из скорлупы?

Иудей. Бесполезную скорлупу я брошу в огонь, оставив полезное ядро.

Христианин. Ну же, сделай, что говоришь, отбрось ветхую скорлупу, то есть обрезание с его действиями, и прими внутрь себя нового человека благодатью спасительного крещения, которое отторгнет и очистит тебя от прежних заблуждений, а также, после снятия покрова, осветит тебя яснее сердечным светом. Христос из дома Израилева прежде всего послан был к овнам, которые погибали. Он был обетован и дан им, но, в конце концов, был умерщвлен отвергающими [Его] и соединился с нами.

Однако отвергнутый сам, Он не отрекся от тебя, ибо Он — источник сострадания, больше того: отрадный и радующийся, Он оказывает поддержку, поскольку сотворил Тебя, и тоже созданный и погубленный, Он [тебя] искупил и своею смертью воскресил к жизни. Вследствие таких благодеяний ты не должен существовать как неблагодарный, напротив: благочестиво [должен] благодарить Его, как пойду сейчас просить за твои поношения я, и верить Ему — истинному Богу и истинному Человеку, как и верно чтить. Ибо Он возрадуется твоему спасению, возрадуемся и мы, христиане, возрадуются и ангелы, которые больше наслаждаются при побуждении к раскаянию одного грешника, нежели девяноста девяти праведников, которые не нуждаются в раскаянии. Ты, следовательно, хорошо поступишь, если, оставив нечестие иудаизма, обратишься в веру живых и к благодати христиан.

Иудей. Оставь поскорее ту радость, какой, как ты полагал, я был жив или обращен. Ведь тебе не так легко меня убедить. До сих пор остается многое, чем я решительно дам тебе окорот, и буду стоять недвижно на поле битвы (certamen)[245].

Ответь теперь, почему Господь дал столь хрупкий закон, который не мог [долговечно] служить соблюдающим его? Конечно, есть некий род лжи, он не способен дать слабому лекарство, которое того спасет. Ибо, что было пользы соблюдать закон, если по смерти их подвергали вечному огню? Слишком же невероятно, чтобы Авраам, Исаак, Иаков и другие святые — друзья Бога при всех обстоятельствах — были в аду, чего, впрочем, ты не смог бы уже доказать никаким авторитетом.

Христианин. Не удивительно, если вы презираете Божий уставы, ибо вы — народ жестоковыйный. Потому мои слова важны для тебя, ибо не войдет мудрость во вражескую душу, которая от Бога, слышит слова Бога, но живой человек совершенно не воспринимает этого. Ты действительно мог бы знать, что Авраам, Исаак и Иаков были в аду, так как они не могли избежать общей участи. Они — те, кто жил по закону и хранил его всеми силами, потому что закон был столь хрупким, что не мог удержать их от адских расщелин. Я докажу это самое на основании авторитета твоих книг, то есть той [из них], где израильтянин говорит: «Если вы не приведете Вениамина, то сведете вы седину мою с печалию во ад (ad inferos)»[246]. И Иов: «Преисподняя, говорит, дом мой, во тьме постелил[247] я постель мою» (Иов. 17, 13). И Давид тоже: «Последнему обитателю из преисподней ты открыл душу» (Пс. 114, 8; 106, 14; 106, 20).

Вот, я привел тебе три подходящих свидетельства из твоего закона, так как всяко слово — в устах «двух или трех свидетелей» (Евр. 10, 28), которые, хотя и не были на дне преисподней, однако свидетельствуют, что будут в аду, где простирается не что иное, как тьма, ибо на дне преисподней содержались проклятые, навек осужденные за свои злодеяния. Пойдем далее, так как ты, говоря о хрупкости закона, привел подходящий пример и утверждал, что есть некий род лжи в том, чтобы давать лекарство больному, которое не может вылечить его. Прежде всего, ты знаешь, что Господь никого не обманывает. Напротив, Он милостиво принимает любого обманутого. Смотри, как бы твои поношения Он не обрушил на твою голову. После этого, возможно, ты признаешь, что для исполнения естественного закона был дан закон писанный, тогда как у праотцев был естественный закон, затем, при их сыновьях, он был полностью искоренен и лицемерно использовался из-за извращенности жизни и нравов.

В самом деле, древние отцы по естественной благости знали, что нужно было делать и чего остерегаться, то есть они никогда не делали другому того, чего не желали бы сделать себе. Следовательно, поскольку тот закон полностью изгладился из памяти людей вследствие великой продолжительности жизни и возрастающей неправедности, необходимо было, чтобы появился этот, писанный закон, напоминающий о жизненных прегрешениях, благодаря которому блюстители избегают греха, а грешники кары. В самом деле, как говорил ваш Павел, а наш апостол, грех до закона не вменялся, ибо о нем не ведали. «Я, говорит, не иначе узнал грех, как посредством закона, ибо я не понимал бы и пожелания, если бы закон не говорил: „не пожелай"» (Рим. 7, 7). Следовательно, закон помогает таким образом тем временем тем, кто служил ему, так как, познавая, избегали греха, а грешники также спасались от кары; наконец, лекарство закона некоторым образом помогало больным: хотя оно и не могло бы излечить их полностью, однако осмотрительность удерживает себя от угрожающего зла. Он, однако, никого не привел к совершенству, поскольку не мог обладать силой возвращения в рай.

Иудей. Благословен Бог, ведь, соглашаясь с тобой, нам, иудеям, тоже нужно радоваться, ибо у нас есть столь крепкий закон, который, хотя, судя по твоей сентенции, не спасет полностью, по и не вовсе бесполезен, даже спасителен, который может избавить соблюдающих его от адских мук. Впрочем, очень радоваться должен тот, кто, хотя и не имеет добра, однако не знает бедствий и, хотя и находится в аду, не терпит адского зла. Закон, следовательно, нужно не оставлять, но скорее сохранять: пусть он не открывает нам рая, однако, доставляя благо при временном соблюдении его, предохранял неиспорченных от зла души.

Христианин. Тебе скорее не радоваться нужно, но сетовать и рыдать, ибо ты, жалкий, будешь гореть в огне, покуда надменным умом отвращаешь благодать Божию. Закон же, который был полезен твоим предкам, ныне для тебя постыден; ведь для них, ожидающих искупления, закон содействовал Пришествию, спасая от заразы, не подвергая каре. Тебе же, ожидающему напрасно, более того: отказывающемуся от предложенного спасения, он причиняет вред, не лишая, но нанося кару. Ведь после того, как Господь послал народу Своему искупление и навеки вручил Новый Завет, ваша Ветхая бессмыслица вам ничем не помогает, вернее, всеми способами вредит. Потому в аду вам нельзя ожидать никакого искупления, напротив, вы навек будете в нем погублены, поскольку не верите в то, что уже грядет обещанное искупление, точнее, вы презираете его с невероятным упорством. Ты мог бы, однако, избежать [этого], если бы ты очистился благодатью крещения, потому что, если ты не сделаешь [этого], никоим образом не войдешь в царствие небесное.

Иудей. Посмотри, что ты такое говоришь: я или любой нехристь — мы не войдем в царствие небесное, потому что мы не крещеные. Тогда не войдут в него Авраам и другие отцы, кто не очищен водой крещения.

Христианин. Авраам и другие святые — в раю в любом случае, поскольку они крестились в смерти Его. Ибо Он Сам омыл их собственной кровью. И возродил к жизни восхищенных смертью Тот, Кто искупил, умирая, не только первородный грех, но и отпустил нынешние грехи верующего оказанным состраданием.

Иудей. Когда ты говоришь о первородном грехе, то, полагаю, ты ведешь речь о грехе, который совершил Адам, отец всех. Но что из того против нас? Послушай, что говорит пророк: «Душа согрешающая, она умрет; сын не понесет вины отца» и т. д.[248] (Иез. 18, 20). Отец Адам, следовательно, несет собственную неправедность, которая к нам вовсе не относится, поскольку, хотя мы — дети его, однако не несем вины его. Что до той репутации нам, кто [тогда] еще не родился (creatus), то есть не существовал!

Христианин. Ты, конечно, мог бы знать, потому что. грех, совершенный Адамом, ты и сам совершил, и плод, что он сам вкусил вопреки запрету Господа, вкусил и ты, ибо в то время, когда Адам согрешил, не было, кроме него, ни одного человека, но всякий человек был Адам[249]. Значит, поскольку согрешил Адам, всякий человек согрешил. Ведь тот род, откуда произошел род человеческий, тогда одновременно целиком и полностью пребывал во плоти, и ничего оттуда не происходило. Потому, если бы тогда кто-нибудь родился, кто не совершал греха Адама и не сочувствовал содеянному, тот полностью лишен вины отца. Но, поскольку мы все были в нем и еще не отделились от него, то мы прегрешили с ним нераздельно. И что он заслужил, равно заслужили мы, и мы подвергаемся тому смертному приговору. Поэтому ты несешь не вину отца твоего, но свою собственную, [происходящую] от первородного греха, который ты содеял вместе с ним, и противишься спастись, очистившись крещением.

Иудей. Скажи, прошу, на каком основании (ratio) мне можно было бы очиститься от первородного греха водой крещения? Смешно говорить, что духовный и невидимый грех может смыть какая-то материальная и видимая вода. Ведь не столь она тонка, чтобы при омовении плоти равно очищалась душа. Если же Христос своей смертью искупил ту вину и всех нас очистил, то по какой необходимости нам нужно после этого креститься? Разве не крещены мы смертью Его, разве того искупления не было настолько достаточно, чтобы мы потом не совершали уже иного?

Христианин. Он сможет очистить тебя волной крещения не только от первородного греха, но и от всех нынешних, ибо воды, устремляющиеся навстречу добродетели, освящаются Словом Божиим и служением священника и потому могут очистить не только тела, но и дух, поскольку живое и действенное наставление (sermo) Божие проникновеннее любого обоюдоострого меча: оно простирается до [точки] разделения души и духа, скрепляет и разделяет сердечные помыслы (cogitatio) и намерения (intentio)[250]. Благодаря этому Слову вода принимает добродетель очищения, но если ты верою принимаешь неложное (non ficta), а то, что ты обнаруживаешь вовне, с помощью совершенной веры сохраняешь внутри; ведь если ты будешь крещен, веря неправильно, ты на этом основании не будешь спасен, но скорее осужден, и наоборот — если не крестишься, веря правильно.

Однако ты с твоим легковерием никоим образом не сможешь спастись без крещения. Даже верующий не может спастись без крещения, и точно также некрещеный без веры. Поэтому мы должны верить и креститься, чтобы показать сердечную веру делом крещения. И ее же мы выкажем гласно исповедуясь, «ведь сердцем он вверяется праведности, устами же исповедуется во спасение». И не смешно, а, напротив, вельми чудно, что материальная вода, оплодотворенная Божией добродетелью, может смыть духовный позор с верующих, неверующих же, хотя бы и крещенных, она не спасает от грязи, но скорее добавляет. Ведь поскольку ты, говоря о смерти Христа, несешь много отсебятины, утверждая: если Христос всех нас очистил, по какой необходимости нам нужно после этого креститься? — то ты должен знать, что Христова смерть помоществует только верующим. И как у них есть жизнь, так у неверных — смерть.

Итак, никоим образом тебе не здравствовать, пока ты — неверный, ибо и верующие в него не крещенные бездеятельны в трудах, скорее они подобны демонам, которые, хотя не чтут Господа, «но верят и трепещут», однако кто бы ни любил Господа, тот непременно должен поторопиться с крещением и удостоверить свою веру предъявлением дела, так как представление труда есть доказательство любви.

Того искупления без крещения, следовательно, недостаточно для тебя, не утверждающего веру, которую ты должен иметь, исповеданием или крещением, более того — отрицающим ее прекословием. Поэтому прежде поверь, чтобы затем креститься и очиститься. Чтобы приять залог Святого Духа, ты должен создать храм (1 Кор. 3, 16), и тогда ты, погребенный во Христе в смерти [Его] через крещение, станешь участником Воскресения (Кол. 2, 12).

Иудей. Итак, поскольку ты показал необходимость крещения, я думаю, ты можешь сказать, каким образом способствовал предотвращению первородного греха Христос, Который был подвержен этому самому греху. Ведь он родился из женской плоти, а плоть создана от плоти Адама. Он не мог быть свободным от этого самого греха, ибо за ним — вследствие происхождения — влачился позор плотского греха, более того, невероятно, чтобы больной, который не в силах излечить сам себя, мог бы излечить кого-либо другого.

Христианин. Когда ты утверждаешь, что Христос подвержен первородному греху, ты абсолютно лжешь, ибо по происхождению он [его] не имел, ибо не был зачат в неправедности. Более того: и всех прочих Он исцелял, так как совершенно не грешил. Ведь он родился, зачатый непорочной Девой и рожденный не от мужеского семени, а потому не причастен первородному греху. Ибо та природа, в которой был сотворен первый человек, впоследствии извратилась этим самым прегрешением, ибо, если бы он не согрешил, то при всех обстоятельствах не испытал по происхождении порочного и грязного наслаждения. А впрочем, спокойная и кроткая природа была сохранена такой, как была сотворена; поэтому замыслен он был невинным, так как не испытывал пылкой воли, но поскольку согрешил, то, влача за собой грех, исказил прежнюю благость своей природы. Тотчас против своего желания (votum) он почувствовал непокорность плоти, которой еще не изведал, ибо греховное вожделение охватило плененный дух его и распространило сию чуму на все будущее потомство. Вот поэтому всякий человек, появившийся от плотского вожделения, рождается с первородным грехом. Такой человек со времен праотца влачит благодаря своеволию растленную природу и, рожденный от природной порчи, растрачивает смиренную природу, с каковой изначально был сотворен первый человек. Наконец, поскольку при зачатии Христа отсутствовала всякая похоть, то оно и не влечет за собой никакого позора, [связанного] с грешной плотью. Более того: при содействии Святого Духа Он получил смиренное и чистое зачатие, ибо оно обошлось без всякой страсти и разнузданности. И так как у Него не было земного отца, Он не был рожден от плотской порчи. И не болел никоим образом первородным грехом, но обладал весьма значительной силой, чтобы исцелять нас, больных, и исцелял, ибо мать Его после родов осталась Девой.

Иудей. Поскольку теперь порядок рассуждения требует, чтобы мы обсудили вопрос о зачатии в деве. Скажи мне, каким образом вопреки природе могла появиться та, которая, по твоим словам, родила Творца (auctor) природы? Ведь необычно, больше того — противоестественно, что от Марии родился сын без мужского семени, и, однако, именно вы добавляете то, зачала ли дева и родила. Этого пророк не добавил, того, то есть, что после родов она осталась девой. В этом случае ваша надежда (praesumptio) прирастила то, чего не предполагал (praesumpsit) говорить Исайя[251], но полностью о том промолчал, ибо предзнал, что это — суета (Еккл. 1, 2). И если ты не можешь согласиться, что бремя Девы, по всей видимости, не естественно, то относительно этого нужно заметить, что вы высказываете много бессмысленного, произвольно располагая [это] при интерпретации Божественного Писания. Я не могу поверить, что после родов она осталась девой.

Христианин. О Иудей, не будь недоверчивым, по верующим, ибо праведник живет, исходя из веры. Что же ты удивляешься, что дева зачала без мужского семени. Признай всемогущество Бога, для которого возможно все что угодно, так как Он Всемогущ. Ведь даже будучи Создателем природы, Он созидает вопреки природе многое, благодаря чему возвещает, что Он — Господь природы. Не было ли противоестественным то, что Он обнажил перед израильтянами [дно] Чермного моря и заставил их, шагающих с сухими ногами, перейти посредине (Исх. 14, 21-23). А то, что Он в пустыне ниспослал твоим отцам манну (Исх. 16, 14-25) и высек из скалы воду (Исх. 17, 5-6)? И жезл Аарона, который, будучи сухим, «расцвел, зазеленел[252] и принес миндали» (Числ. 17, 8). Разве он сотворил это не вопреки природе? Терновый куст, который казался пылающим и не пылал (Исх. 3, 2-3), — разве это содеялось с ним естественно? Ты, следовательно, сделай вывод о могуществе Бога, а потому, как жезл Аарона «расцвел», будучи сухим, и «принес миндали», так противоестественно зачала и понесла дева Мария; и как терновый куст казался пылающим и не пылал, так и никакой пыл похоти не жег деву Марию: ее осенил Святой Дух, войдя в нее. Так что же ты не веришь, что дева понесла вопреки, следовательно, природе, но по Божественной добродетели, хотя ты знаешь, что Бог сделал столько по природе невозможного? Так что же ты сомневаешься, что после родов она осталась девой? Разве ты не видишь, что луч солнца светит сквозь стекло, и однако стекло остается целехоньким. Так же и Христос, солнце праведности, очистил Деву добродетелью божественности и, наслаждаясь, прошел сквозь ее плоть, так, чтобы была сохранена непорочность матери. И под сенью человеческой природы Он явился миру, скрывая себя в качестве Бога. Наконец, благодаря этой вере, без чего невозможно угодить Богу и которой живы мы, должен жить и верить ты. Полагаясь на это, мы, верующие, смеем утверждать, что Дева зачала и понесла, и даже добавлять то, чего не добавил Исайя, а именно: после родов она осталась девой. Каким образом это было содеяно, мы не можем ни расследовать, ни изложить, поскольку окутаны бренной плотью и не ведаем неисповедимых помыслов Бога; мы также не знаем, каким образом «расцвел и принес» плоды жезл Аарона и, однако, не сомневаемся, что это создано добродетелью Девы. Так, хотя мы не сомневаемся, что блаженная дева Мария зачала и понесла без мужского семени, но мы совершенно не знаем, каким порядком это содеялось. Все это, значит, мы относим к могуществу Бога и полагаем это искренней живой верой, чтобы добиться награды за веру в Него.

Послушай, если хочешь, что сказал по этому поводу один из наших авторитетов. Божественное деяние не восхищает, если схватывается разумом, та вера не имеет заслуги, коей предоставляет доказательство человеческий разум[253]. Следовательно, не должно дискредитироваться тобой Божественное всемогущество, которое творит все, что хочет, на небе и на земле. Но скорее нужно верить, исключая доказательство человеческого разума, так как только такая вера может быть навек вознаграждена. Это — католическая вера[254], так как мы полагаем и исповедуем, что Мария после родов осталась девой. Ибо если ты твердо и надежно не будешь верить, ты не сможешь быть спасен.

Иудей. Если ты докажешь с помощью видного авторитета, что Христос уже пришел, ты легко склонишь меня к крещению, но пока ты твердишь, что Он уже пришел и не подкрепляешь это достойным авторитетом, ты отвращаешь мой ум от твоей веры.

Христианин. Это довольно легко доказать авторитетом из твоих же книг, поскольку все предсказанное о Его пришествии уже исполнено в нем. Я предоставлю тебе одно [доказательство], из которого, на основании судьбы твоего народа, ты узнаешь, что Христос пришел. Ибо Иаков, благословляя сына своего, сказал: «Не отойдет скипетр от Иуды и Вождитель (Dux) от чресл его, доколе не приидет Тот, Кого нужно было послать, и Он Сам будет Чаянием народов» (Быт. 49, 10)[255]. Если ты исследуешь анналы истории, то ты очевидно отыщешь, что до времени Спасителя у иудейского народа нет недостатка во властителе и вождителе, но после рождения Христа правил царь Ирод, который был чужеземцем в самом народе и потому всеми силами домогался убить Его Самого. Тогда же Вождитель от чресл Иуды и царский скипетр был окончательно отобран, ибо впоследствии у Иудеи не было собственного царя или вождителя. Ведь в то время пришел Тот, Кого нужно было послать, Иисус Христос, Сын Божий, Кто есть Чаяние народов.

Иудей. Этими своими словами ты глубоко задел меня. Ведь если твой Христос произошел от нашего народа и рожден как Царь и Вождитель от самой Иудиной трибы, то хорошо известно и то, что [в то время] царство Иудейское еще не закончилось. И ты ясно видишь — пока скипетру Иуды совсем не угрожал конец, так что Мессия еще не пришел[256].

Христианин. Напротив, ты сам попал «в яму, которую приготовил» (Пс. 7, 16), ибо волей-неволей ты сейчас исповедуешь, что наш Христос — ваш царь. О презренные слепцы! Почему вы решительно не поддерживаете Его и, благочестивейше исповедуя, не чтите истинного Бога и истинного Человека, который, как Бог, вечно будет царствовать, направлять и все располагать с Богом Отцом, однако временно Он бежал царства, объявив, что царство Его «не от мира сего» (Ин. 8, 23), но тогда придет конец вашему царству, когда придет Мессия, о чем задолго до того пророчествовал Даниил: когда приидет «Святый святых» (Дан. 9, 24), умащивания ваши прекратятся[257].

Итак, всякие умащивания прекратились, в то время как Святый святых пришел, ибо вы лишились храма и царства и рассеялись по всему свету, и прокляты вы, отказавшиеся поддержать Мессию. Вы даже можете опасаться, как бы с земным царством не упустить также и вечное; мы же — те, кто поддерживает Пришельца и, поддерживая, верит — будем вместе с Ним царствовать; мы поклоняемся ему как Господу и Человеку. В самом деле, Он — ваше чаяние, Его будущего пришествия мы боимся, ожидая, хотя мы и выглядим спокойнее.

Иудей. Увы! О печаль! Потому что ты так губить меня коловоротом слов твоих, чтобы скорее столкнуть меня в пропасть, отчего я считаю, что тебя нужно побольше ослабить. Но ты сам неимоверно расслабляешься, называя Христа Богом и Сыном Божиим. Я, конечно, не сомневаюсь, что Сам Он был добрым человеком, но вовсе не верю, что Он — Бог и Сын Божий. Ибо закон гласит: Слушай, Израиль, Господь Бог твой — один Бог (Втор. 6, 4); закон велит чтить только одного Бога и гласит, что нужно служить Ему Одному. Поэтому достаточно ли знаешь ты, повелевающий мне почитать две персоны двух богов, насколько это ошибочно и постыдно? Или: чей авторитет доказывает, что Бог родил некогда Сына? Итак, если ты этого не докажешь, то будешь удостоен тяжкого наказания, как опытный в злословии, и увидишь, что все вышесказанное сказал впустую.

Христианин. Я никак лучше не мог бы навредить себе, чем назвать Христа Богом или Сыном Божиим. Эта слабость навсегда овладела мной, чтобы не покидать вечно. Ибо Христос — несомненно, добрый человек, который также и Единый Бог вместе с Отцом и Святым Духом. Так как мы, покорно верующие, почитаем Единого Бога в Трех Лицах и Троицу в единстве божественности (deitas)[258], то я далее попытаюсь удостоверить для тебя сущность (essentia) этих Персон, исходя из начала твоих книг, ибо ведь Моисей утверждал, что в начале Бог сотворил все. Нет ничего правильнее думать, чем то, что он все сотворил в своем Сыне, Который есть начало, исток и происхождение благого, откуда все. То, что Бог родил Сына, свидетельствует Давид, который сообщает, что Отец сказал Сыну отеческим голосом: «До утренней звезды (Lucifer) Я родил Тебя» (Пс. 2, 7)[259], о чем свидетельствует также и глас Сына: «Господь, говорит, сказал Мне: Ты Сын Мой; Я ныне родил Тебя» (Там же).

Когда же Бог Отец сказал, что Он родил Сына, Он явно обнаружил свою Персону и [Персону] Сына, и когда Сын провозглашает, что Он рожден, Он обнаруживает Персону Свою и Отца: ведь оба соотносимы — Отец и Сын, так как не может быть Отца без Сына, как и Сына без Отца.

Послушай, что далее сказал Моисей о Святом Духе, Который есть третья [Персона] среди тех двух в Троице, но един [с Ними] по божественности: «И Дух Божий носился над водами» (Быт. 1, 2), то есть не блуждая из стороны в сторону, а как Бог Сотрудник (Cooperator), все творя и животворя. О том, что Бог есть Творец, свидетельствует псалмопевец, который сказал: «Пусти Духа Своего и они будут сотворены, и обновишь лик земли» (Пс. 103, 29). Ведь ради этого сотворения, или обновления[260] лика земли он смиренно просил Посланного. И пророк Иоиль также не сомневался, что Бог, несомненно, есть Дух-Творец. «Излию, — говорит Бог, — от Духа Моего на всякую плоть, И будут пророчествовать сыны ваши и дочери ваши» (Иоил. 2, 28). Мы видим, что это ради Бога уже свершилось, ибо мы исполнены Святым Духом, благодаря Которому пророчествуем в то время, как сообщаем себе и вам о вечной усладе. Даже Моисей не промалчивает про эту Троицу, когда повествует, что Бог сказал, что Он по своей воле сотворит человека: «Сотворим человека по образу и по подобию нашему» (Быт. 1, 26), то есть разумного и понимающего, а по душе — вечно живого. Здесь, когда он сказал: «Сотворим человека», — он, разумеется, имеет в виду Троицу Персон, и [то же], когда обозначает единство при образе и подобии божественности, что плохо понимают иные профаны, которые считают, что речь идет не о разумности и понимании, но о телесных членах[261]. Им нужно знать, что бестелесный и непостижимый Бог лишен телесных членов, а потому не было уподобления плоти человека Богу; говорилось о разумности и понимании или бессмертии души, а также что Он сотворил по Своему подобию не только людей, но и ангелов. Далее, даже отец твой, Авраам, познавая, не отрицал Троицу. Он увидел, что пришли к нему три ангела, которых он воспринял как фигуру Троицы, а потому обратился как бы к одному. Ибо наполненный Духом Божьим, он воспринял через трех [ангелов] мистерию Троичности, и, однако, верил в Единство Божественности в Троичности, так как, молясь, произнес: «Владыка, если я обрел благословение пред очами Твоими, пройдите и отдохните в месте сем» (Быт. 18, 3). Здесь нужно заметить, что он беседует с тремя, как с одним. Он признает, что верит в Единого Бога, как в Троицу.

И царь Давид верил в Троицу, как в Единство, когда говорил, повторяя: «Да благословит нас Бог», то есть Отец, и также: «Бог наш», то есть Сын, и сызнова: «Да благословит нас Бог», то есть Дух Святой, — в том месте, где после того, как он выразил троичность Персон, собрал их связно в единство Божественности: «И они страшатся Его, — говорит, — во всех пределах земли» (Пс. 64, 9).

Следовательно, сим двум [Аврааму и Давиду] нужно очень верить, как главным свидетелям, которым специально было дано обетование о Христе. Ведь Бог, говоря Аврааму: «В семени твоем благословятся все народы земли» (Быт. 18, 18), и Давиду: «Я говорю о плоде чрева твоего над престолом твоим», исполнил данное тому и другому обетование, так как в семени Авраама, которое есть Христос, мы, то есть все народы, обладаем наследством по нашему верованию и по его благословению и так как мы не сомневаемся, что Давид сидит на престоле и на царстве Его и вечно царствует с Отцом и Святым Духом[262]. Восхваляют Троицу и ангелы небесные, которые непрестанно взывают: «свят, свят, свят» (Ис. 6, 3). А когда они тут же добавляют: «Господь Бог Саваоф» (Там же), то вкладывают [в эти слова] исповедание Троицы как Единства[263]. Обрати, следовательно, внимание на то (дабы ты не дискредитировал), что это до такой степени разнообразно может доказываться авторитетом! Ведь ты мог бы обладать благословением Авраама, каковым еще не обладаешь, если возродишься во Христе, отрекшись от нечестия. Тем самым через веру ты станешь сыном не только Авраама, но также и Бога.

Иудей. О, как долго твоя не вполне приятная речь кружит вкруг моих ушей! Но когда я тебя, разглагольствующего, сейчас слушал, я едва мог удержаться от смеха, например, когда ты толковал, что Бог говорил Сам Себе то, что не говорил Себе, а именно: «сотворим человека по образу и подобию Нашему». Ибо говорил Он не Себе, а Своим ангелам. С другой стороны, если можешь, то докажи, [что речь идет] о твоей Троице. Ибо то, что ты здесь высказал, вовсе не свидетельствует в твою пользу. Даже больше. То, что ты рассказываешь про обетование Аврааму, то есть про то, что в семени твоем «благословятся» в тебе «все народы земли», говорилось не о Христе, а об Исааке, который был дарован отцу уже в ветхой старости. И еще я думаю, что и в отношении Давида, в отношении «плода чрева твоего на престоле твоем», он говорил не о Христе, но о Соломоне, который весьма долго управлял после него тем царством в великом мире и славе. Что о Христе ты, следовательно, говорил аллегорически, ибо ты яснее ясного видишь, что речь идет не о Нем Самом, но об Исааке и Соломоне. Еще: когда ты доказывал, то, что бестелесный Бог создает телесного человека и потому уподобляет [его] себе своим телесным видом, то, что Бог родился от девы, создан плотским человеком, ты сам себя представляешь [как человека], не вызывающего доверия, поскольку либо еще говоришь, либо уже отрицаешь сказанное. Так что ты, отступник, заглядывая в укромные уголки истины, хитростно опрокидываешь Писание, потому что вера твоя вращается вокруг изменчивости твоих слов.

Христианин. Закаленное сердце твое более подходит для оплакивания, нежели для осмеяния, так как, когда ты отрицаешь по дерзости своей, что Бог не себе говорил то слово, но ангелам, не я один, но и Исайя, а, впрочем, Сам Бог опровергает тебя. Ибо в том месте, где Исайя вещает о силе Творца, он говорит: Кто услышал Дух Господа или кто был Советником Его и говорил с Ним? или: Кто прежде дал тому и возместил этому? Когда, следовательно, он принял решение и наставил его, обучив его [ходить] узкой тропой праведности и открыл ему путь благоразумия? Этими словами Исайя яснее ясного возвестил, что Бог Творец, помимо Себя, не имел никакого советника, который неисповедимый, не испытывающий недостатка в мудрости Своей, никогда не нуждался ни в совете, ни в помощи ангелов. В самом деле, какой совет могут дать те, кто ни мгновения не мог обойтись без его совета. При творении же человека Бог потому сказал себе эти [слова], чтобы сотворенный человек познал своего Создателя, а, познав, узнал бы и то, что он должен, веруя, почитать Единого Бога в Троице. Более того, благословение семени Авраама исполнилось не в Исааке, а во Христе, ибо не через Исаака, но через Христа благословение Божие распространилось на все народы. [Слова Исайи] подтверждают, что то обетование Давида полностью впоследствии свершилось не в Соломоне. Если, говорит, сыновья твои будут хранить завет мой, то [они получат благословение], которое я преподам им, и сыны их до века сядут на престол твой.

Итак, благословение не свершилось ни в Соломоне, ни в других, потому что не соблюдающие Завет Божий лишены царского престола. Но Христос, исполняющий волю Отца Своего, пославшего Его, вовеки будет сидеть на троне Давида и на царстве его. Среди прочих его свидетельств ты обнаружишь, что Давид созидает ради Него Самого. Однажды, говорит Бог, я поклялся в Святом Своем, что, если я лгу Давиду, семя свое он сохранит вовек и трон его как солнце в очах Моих и как совершенная луна навеки. И в другом месте: «Пребудет он вместе с солнцем и прежде луны из поколения в поколение» (Пс. 71,5). Поэтому ты ясно видишь, что нельзя говорить о Соломоне, так как он меньше всего пребывал как солнце и до луны, но исключительно только в одном поколении. Христос же, Создатель солнца и луны, рожденный по плоти от семени Давидова, восцарствует вовеки. Трон его сверкает как солнце пред взглядом Бога и как полная луна вовек. Искони пребудет он прежде солнца и луны.

Поскольку ты назвал меня отступником, то ты прежде всего в ответ это же и услышишь, так как ты поступил нечестиво. Я же не бегу истины и, вопрошая потаенное, не утверждаю, что я сам — неверующий. И украдкой я не перевираю Писание, и вера моя не колеблется из-за некоторой переменчивости. Но я говорил и говорю правдиво, что Сын Божий вместе с Отцом и Святым Духом как Единый Бог сотворил первого человека по Своему подобию, то есть разумным и бессмертным. В Боге же нет никакого телесного вида, а потому образ или подобие Бога — духовно, по отношению к чему первый человек и был сотворен понимающим (intellectualis). Но в конце веков, когда времена были уже сосчитаны Богом, Персона Сына Божьего по праведной необходимости и разумному решению (auctoritas) приняла плоть человеческую, чем Он и искупил нас от всякой неправедности. Однако божественности в нем не убавилось, но остался Богом, каковым был, и воспринял одновременно как единое человека, каковым не был. И при соединении персоны Бога и человека Христос есть единый — как истинный Бог и истинный человек в единстве Персоны, а не в смешении субстанции[264]. А потому если бы человек не заблуждался относительно небесной родины, он никоим образом не отступился бы от Него.

Иудей. Хотя ты обсудил вопрос о Троице и о прочем достаточно ясно и обстоятельно, и то, что ты сказал, подтвердил авторитетом, с которым нельзя не считаться, я все же не могу полностью направить свою душу к [вашей] вере. Однако я не в силах отрицать, что ты говорил правильно. Но я охотно выслушал бы, — если бы ты мог показать это в истинном свете, — по какой необходимости Сын Божий сходит с небесного престола, а смертный человек удостоился стать Им. Ведь поскольку Бог всемогущ, Он при всех обстоятельствах мог бы резко оттолкнуть обманутого дьяволом человека одной только добродетелью своего устава. Или: почему он берет на себя [этот] столь тяжкий труд? Разве он не мог сделать это через чистого от первородного греха ангела, или какого-либо праведного человека, или даже сотворив нового человека, чтобы спасти от погибели ветхого? Нам приходится удивляться, на каком основании смерть одного Христа может послужить всем нам и смертию покарать саму смерть, возродив человека к жизни?

Христианин. Если бы ты захотел склонить свою мятежную душу к смирению и истинно отверзть уши с намерением услышать, то я охотно открыл бы тебе, благодаря какой рассудительной любви (rationabilis charitas) Бог возжелал вочеловечиться, то есть с [каким] неослабным состраданием Творец всего воспринял смертность. Ибо ты не сможешь насладиться такого рода благодатью надменным оком и ненасытным сердцем и воспринять [ее] разумом, как праведной необходимостью.

Иудей. Но я охотно выслушал бы тебя, однако так, чтобы я, вообще-то говоря, не молчал, если увижу то, о чем нужно спросить, или что нужно противопоставить твоему рассказу (narratio). Чтобы у меня, однако, не было недоверия, а напротив — я охотно выслушал бы, пусть твой разум укажет на какую бы то ни было истину.

Христианин. Итак, Всемогущий Бог в Троичности Персон и единстве Божественности не имеет ни начала, ни конца и вечно пребывает Сам в Себе[265]. Все сотворил Тот, Кто прежде всего из бесформенной материи сотворил небо и землю, ради познания и прославления мощи Своей божественности Он сотворил по Своему подобию природу ангелов, желая, чтобы она существовала вечно.

Иудей. Прошу тебя, как ни досадно, несколько задержаться [на этом], потому что Моисей ничего не говорит о творении ангелов в начале, однако пусть я и не сомневаюсь, что они были созданы в начале, я, признаюсь, не знаю, в какое точно время они были созданы?

Христианин. Ангелы непреложно были сотворены со светом, так как они — сыны света. Ведь Бог сказал, когда созданы были звезды: все ангелы восславили Меня громким голосом. Из чего ясно, что Бог сотворил ангелов, когда был сотворен свет.

Иудей. Поскольку это довольно вероятно, продолжи начатое рассуждение.

Христианин. Когда, следовательно, Господь сотворил ангелов, первый из них по виду и достоинству из-за гордыни отпал, ибо пренебрег [возможностью] оставаться вместе с Создателем своим при должном повиновении. Напротив: он возжелал быть подобным Богу, не будучи подданным (subiectus) и смиренно взирающим. Потому он погиб, упав с такой высоты и, став дьяволом, дошел до самого дна, так как тот, кто хотел уподобиться Богу, потерял то, чем был. И, когда-то наипревосходнейший, теперь он погиб безвозвратно, сделавшись ничтожнее всего.

Иудей. Почему же Бог сотворил того, о ком Божественное предзнание предзнало, что он погибнет. Или Он столь неправеден, что сам собой создает тварь на погибель, И если дьявол согрешил, чтобы он не погиб совершенно, Бог должен был бы его как свое творение восстановить через раскаяние. Ведь Он не столь неумолим, чтобы раскаянием не позволить загладить [вину]. И дьявол не столь упрям, чтобы нельзя было на него воздействовать ради раскаяния.

Христианин. Ты правильно ставишь вопрос. Но ты, вероятно, знаешь, что Бог, создавший того ангела, который затем, прегрешив, стал дьяволом, в любом случае совершил благое и полезное дело. Хотя Бог и предзнал, что он падет, однако из-за этого не должен был предотвращать [его] от самого падения, поскольку ведал, что от его падения произойдет много полезного. И пусть есть дух, бегущий от Бога и не возвращающийся назад. Однако неправедность его нам очень полезна, ибо с позволения Божьего он испытывает нас и, содействуя самому испытанию, проверяет, кто подвержен внушениям злых ангелов. Разве не он содействовал блаженному Иову тем, что дьявол испытал его, искушая? И блаженному Павлу, и другим, кто часто бывал бит его кулаками? Полезно, следовательно, что Он создал того, кто пал сразу после сотворения. Человек не был внутренним, чем спасалось столь много людей, сколько ангелов пребывало на небесах. И Он не должен был исправлять путем покаяния того, кто, греша беспричинно и совершенно беспримерно, был абсолютно не заслуживающим прощения. Потому он, впав в неправедность, полностью в ней упорствовал, так что, пожалуй, даже и не мог подняться. Самим же ангелам Бог даровал [способность] к свободному решению (liberum arbitrium)[266], то есть различение добра и зла, но дьявол со своими присными оставил благо по собственной лени и держался зла. И нечестиво своенравный, он так пал, что и не хотел восстать. Он пал в тот же момент, в какой был сотворен. Поэтому он не устоял в истине, между тем как, обладая способностью мыслить, возгордился. Ведь он не предвкусил, как сладостен Господь, если прежде не отведал, как желанен Господь. В любом случае он не пал бы, если бы изначально укоренился в любви (charitas). Далее. Те [ангелы], которые остались с Богом, поразившись, таким образом, их отпадением, упрочились в любви к Богу, так что теперь уже они не могут пасть, поскольку вознаграждены Божественной благодатью.

Иудей. Но так как Бог сотворил все, конечно, благим, то при всех обстоятельствах, как ты говоришь, Он и ангела сотворил также благим. Откуда же пришла к нему та праздность ума, то есть отчего это произошло с ним? Ведь если Бог все сотворил благим, то я очень удивляюсь, отчего первоначально происходит грех, то есть зло?

Христианин. Бог есть Высшее благо, и потому, что бы Он ни сделал, это благо. Зло же есть ничто (ибо не есть творение Божье. — С. Н.), но, изобретенное дьяволом, оно не сотворено. Он есть ничто иное, как отсутствие блага, что значит: при отсутствии субстанции не остается никакой пустоты. При исчезновении света, что есть нечто, остается, к примеру, мрак, что есть ничто, так как субстанциально мрак есть ничто, но он рождает отсутствие света. Подобным образом зло субстанциально есть ничто, но оно рождается тогда, когда благо касается отсутствия того, что должно быть, как если бы ты держал нескованного медведя. Медведь спокоен, пока сидит на цепи, но при отсутствии цепи свирепеет тот, кто не свирепствовал бы, если бы был скован. Но отсутствие цепи заставляет его свирепеть. И он погибает, как корабль, при отсутствии кормчего. Потому что, если бы тот присутствовал, то во всех случаях тот бы не погиб.

Далее. Все сущее в мире есть тройка, то есть добро, зло, общее достояние. Добро — это высшая любовь Бога. Сам Бог есть любовь, поэтому кто [ею] совершенно обладает, тот совершенно благ. Высшее же зло есть ненависть Бога, которое потому и высшее, что Бог его ненавидит. Или же: тот, кто ненавидит Бога, совершенно зол. Общее же достояние — это богатство, [телесная] красота, крепость или тому подобное, что по естественной сущности есть благо, но по воле пользователей может поворачиваться и во благо и на зло[267]. Когда, следовательно, ты спрашиваешь, почему у того дьявола случилась праздность ума, то ты задаешь вопрос очень точно. Вероятно, ты знаешь, что Бог, творя ангела, то есть субстанцию, или сущность (essentia) ангельской природы, сотворил ее как наисовершенную. Создавая его по своему подобию, Он даровал ему вместе со [способностью] свободного решения [способность] рационального понимания (rationalis intellectus), чтобы, благодаря различению, [производимому] свободным решением, он умел осуждать зло и избирать благо[268], чем — через благо служения Богу — он стяжал бы заслугу возвыситься до совершенной степени любви, которой еще не достиг.

В самом деле, он еще до сих пор не вкусил сладости любви, и не был упрочен в той [любви], которая несравненна, не надменна, не действует превратно, то есть дурно, не амбициозна, не выискивает, какое имеется достояние. Наконец, она никогда не падает. Хотя он должен был возвыситься до любви шаг за шагом, упражняя промежуточные добродетели, и не выискивать из них ту, которая получила бы свою славу у Бога, он поступил безрассудно и опрометчиво, донимая своего Творца ревностью. И надменный от гордыни, как и амбициозный, он выискивал, какое имеется достояние. Если дьявол, наслаждаясь самим собою, наконец, прелестью своего сотворения, как и любовью, которой еще не обладал, и должен был иметь дарование, то, отуманенный чванливым взором, он не был в состоянии понять эту любовь, как подобало, между тем как себя любил больше, чем Бога, и, возвеличив сам себя, низвергся. Однако ни одно существо, стремясь к совершенству в любви, не должно себя любить больше Бога, но выставлять прежде своей любви и воли любовь и волю Бога и почитать его с совершенной страстью (affectus), ибо, почитая Бога, оно почитает себя и ближнего своего, как себя. Так что дьявол, не обладая любовью, предпочел любовь к себе любви и почитанию Бога и, презирая ближних своих и равных, возвеличился перед ними, так как возжелал быть подобным своему Создателю. Вот почему, отлагаясь от блага, он впал в грех. Так как к тому же он не распорядился, как должно, тем общим достоянием, которым обладал, то он утратил высшую благую любовь Бога и впал в высшее зло — ненависть Бога. Следовательно, там, где он должен был возвыситься, он скорее унизился, но те, кто там остался, преуспел больше.

Иудей. Я хорошо понимаю, что ты говоришь: Бог сотворил наисовершеннейшего по субстанциальной сущности (substantialis essentia)[269] ангела. Почему же Он тут же, как только тот был создан, не утвердил его подобным же образом в любви к Себе, поскольку Он любовью добился бы того же, чего уже добился, (создав его совершенным] по природе? Ведь если бы, как ты говоришь, [этот ангел] всецело любил Бога, он не пал бы. Потому, так как он не устоял, он пал всецело; следовательно, эту вину произвел Бог, Который, поручая ему общее достояние ради служения Себе, скорее предоставил случай для прегрешения, но в любви его не утвердил.

Христианин. Это не довод, так как человека Бог сразу по сотворении утвердил в любви. Но скорее порядок разума требовал, чтобы ангел, которому Он вменил благодаря познавательной силе (intelligentia) разумный образ мыслей (sensus), признал своего Творца, а, признав, разумно бы жил, а [разумно] живя, стремился бы к совершенной любви, которая никогда не пропадает, которую он, постепенно возвышаясь, приобрел бы, и никогда бы впоследствии не пал. Он рухнул, так как не хотел этого делать. На Боге же нет никакой вины в том, что дьявол согрешил, так как, препоручив ему [способность] рационального понимания, Он вместе с мудростью препоручил ему добродетель деятельности, благодаря которой тот мог прийти к совершенству. Но дьявол из благой материи, которой наградил его Бог, содеял злую, ибо отказался от блага, которое должен был сотворить, и, добиваясь собственных выгод, будучи вероломным, не имел собственно потребности в Господе своем. Кто из-за [собственной] вины обвиняет Мастера, который передает своего ученику умение в искусстве и инструменты, которыми он мог бы трудиться? Если тот ученик может хорошо трудиться и, умея, трудится плохо, то не потому, что его так выучил Мастер, а потому, что он разрушил [данное ему], строя по собственному вкусу (sensus).

Иудей. Никакая вина не обвиняет мастера, но и не Бога, потому что дьявол согрешил.

Христианин. Следовательно, поскольку грешащий дьявол пал навеки, то подобало, чтобы то погубленное было восстановлено, почему Бог при творении вылепил человека из праха земного.

Иудей. Почему же он то погубленное воссоздал не из ангелов, а из людей?

Христианин. Если бы он то погубленное восстановил из ангелов, а не из человека, то было бы необходимо, чтобы Он творил только такие [существа], какими были вначале сотворены те другие, то есть хотя и совершенные по природе, однако не упроченные в совершенной любви, какими были те, кто оставался с Богом в момент, когда отпадали [их] сотоварищи[270]. И в то время как эти уже укрепились в совершенной любви, те, еще не укрепившись в ней, сошлись воедино. Какой бы слепец ни понял, насколько непристойным было сборище.

Мало того, подобало, чтобы Он сотворил человека из ничтожной материи (de nihili materia)[271], чем тот человек учился бы не гордиться, как это сделал его предшественник — дьявол, который пал с неба через свою гордыню, так что, пока он смотрел бы на себя, созданного из тленной земли, он оказался бы в великом смирении, и дьявол, заметив его утвердившимся в месте, с которого он пал, мучился бы тяжкой завистью.

Иудей. Поскольку ты так хорошо и разумно сказал об ангелах, я уже и не вижу, что мог бы возразить тебе по этому поводу. Продолжи начатое о человеке.

Христианин. Итак, Бог сотворил Адама, совершеннейшего как по мудрости, так по красоте и силе, придав ему здравый смысл (naturalis sensus) и прямодушный ум, чтобы благодаря способности разумного понимания он мог первенствовать над прочими тварями, которые все [Бог] сотворил ради него. Для продолжения рода Он привел ему жену, Еву, созданную из ребра спящего [Адама]. Поскольку они нуждались в еде, Он предоставил в пищу любое райское древо, чьей бодрящей силой они спасались от зла и постоянно укреплялись ради жизни. Ибо тогда — при таком сотворении — они не были бессмертными, чтобы можно было жить без пищи. Если бы ведь они не ели, то умерли бы, но при подкреплении пищей они жили всегда, покуда блюли повеление Бога. Он же исключил [из употребления] древо познания добрав и зла — не потому, что прежде они не ведали зла, но зло, о котором они ведали благодаря знанию (scientia), они не изучили на опыте (experimentum)[272]. Как мы обычно говорим: ни один человек не знает, что такое благо, если хоть раз не испытал, что такое зло. Ведь если бы Бог создал его без знания добра и зла, то сотворенный человек в любом случае был бы лишен свободного решения, но Он потому запретил ему [есть] от древа познания, чтобы тот понял, что через этот Завет он узнал Бога и потому не возгордился бы, но, соблюдая повеление, должен был с помощью благой заслуги повиновения обрести награду, с какой вошел бы в сообщество ангелов.

Итак, они жили в земном раю в полном мире и покое, хотя и нагие, однако блаженные, ибо совершенно не видели в себе никакого порока, за который должны были бы краснеть. Мало того: они бы вечно жили, не ведая смерти, если бы соблюдали повеление Бога, так как были бы перенесены Богом в назначенное время в коллегию ангелов, после чего они произвели бы всех тех, благодаря которым должно было бы исчезнуть место падений.

Иудей. Теперь, поскольку ты немного коснулся [темы] свободного решения, звучащей из уст почти каждого, я хотел бы полностью узнать, что это такое. Ведь как иные говорят, да и я так считаю, Бог дал Адаму [право] свободного решения тогда, когда вручил ему привилегию (licentia), или власть творения добра и зла.

Христианин. Кто бы ни утверждал это, тот не ведает, что говорит. Мало того: он грешит, ибо — в отношении греха — обвиняет Бога: ведь если Он дал власть Адаму творить зло, значит, прегрешил-де Сам. Но Господь дал Адаму [право] свободного решения, обеспечив ему — с помощью разумного образа мыслей — [умение] различать добро и зло. Он не свершил бы [этого], запретив зло и предписав добро, которое делал, так как свободное решение есть не что иное, как умение отличать добро от зла, что было в Адаме истинно свободным тогда, когда он еще не согрешил. Поскольку же, после того как он согрешил, это решение не было в нем свободным, как это было прежде, ибо он чувствовал, что в его членах закон греха сопротивляется закону его ума, чего до греха он не претерпевал[273]. Наконец, воин, который еще не пленен, может лучше защищаться до того, как его возьмут в плен, чем вызволять самого себя после того, как его пленили и связали.

Иудей. Ты очень ясно объяснил, что такое свободное решение и что после прегрешения Адам не был в нем свободен так, как в прежнем существовании. Но если бы Адам оставался в раю со всем своим потомством, разве возможно было бы становление мира из ничего? да и всего, что, как и мир, было сотворено ради человека? В любом случае [все это] было бы бесполезно: ими не пользовался бы тот, ради кого это было сотворено.

Христианин. Мир и все, что в нем есть, были созданы не бесполезно, а ради человека, чтобы в сем мире обитал весь род человеческий и над всеми тварями господствовал, проявив властный разум. Однако это не тот мир, каков он сейчас, но тот, который был полностью уничтожен после вод потопа, был гораздо более красив. Порчу ту снимет огонь, что в конце мира сожжет воздух, и, взнесясь настолько, насколько поднимаются воды потопа, обновит небо и землю так, как должно очищать золото. Это его обозначает в облаке Ирида[274], [сияющая] двумя цветами: красным и зеленым. Она показывает знак воды и огня. Первый из [знаков] неистовствовал в мире, но полностью не смог [его] уничтожить. Второй же не уничтожит, но обновит, меняя к лучшему. Все, следовательно, единодушно будут наслаждаться полным миром и радостью, изобилием вещей, без печали и горести ожидая время, в котором полностью овладеют небесной благодатью среди избранных.

Иудей. Если Бог сотворил все ради человека «хорошо весьма», то в чем смысл того, что приносит человеку много вреда те [существа], которых не человек ест, а сами они поедали людей, например, змеи, драконы и некоторые рептилии, а также мошкара, мухи и прочие, хотя и мелкие, но вредные животные, которые не только не помогают человеку, но многих мучат и вредят: их наглость претерпели дети Адама; они не наслаждались совершенным блаженством.

Христианин. Если бы Адам не согрешил, птица или зверь, которых он поименовал, тотчас же пришли бы [к нему]; рыбы и все живое, и прочее, не имеющее чувственного восприятия, как, например, камни, море и мирная земля, которым он дал имена, обязаны были бы ему повиновением. Но когда он согрешил, он утратил такое господство, ибо пренебрег Божьим повелением, а потому было ясно, что он может пренебречь и всеми вещами, которыми прежде предводительствовал. Бог же создал ради человека все, что он сотворил весьма хорошо и [чем] хотел содействовать ему в спасении. Ну а червей, то есть змеек и прочее, чем гнушаешься, ты сам очень часто ешь.

Иудей. Я далек от того, чтобы есть червей и змеек, которых, хотя Бог и сотворил благими, однако закон и природа есть запрещают. Ведь если бы я съел змею или что-нибудь другое ядовитое, я тотчас бы погиб.

Христианин. Разве ты не ешь [мясо] оленя?

Иудей. Ем, ибо закон [это] признает, потому что он — жвачное и парнокопытное.

Христианин. Теперь обрати внимание, как я говорю с тобой: с точки зрения природы. Если олень заболевает или ослабевает от долгой старости, он подходит к яме, в которой его поджидает змейка. Тогда он, приложившись к углублению ноздрями, с силой, на какую только способен, вдохнул и с неистовством вытянул спрятанную змейку, съел ее полностью, разодрав на части. Когда, наконец, из-за распространившегося по телу яда он воспаляется, то бежит к чистому источнику и много и часто пьет. Целительным глотком он всецело подавляет жар только что испытанной жажды. Это питье полностью оздоровило оленя, очистив от прежних страданий, ибо под водительством природы он сумел выбрать его, хотя и Гиппократ не мог бы дать тебе лучшего. Итак, ты, едящий оленя, видишь, что олень сжевал змейку, которая питается лягушками и жабами, а лягушка и жаба услаждаются червями и пауками; подобным образом рыбы и мошки едят или тех и других, или множество вредоносных [существ], которые смертоносны для людей, если их есть. В самом деле, если бы [кто-нибудь] съел змея или змейку, то, инфицированный ядом, он тут же бы погиб. Однако это и полезно. Ты, например, живешь, [питаясь] оленем, а олень живет, [питаясь] змейкой, и прочее, Им сотворенное, наслаждается всяк своим кормом. Все, однако, происходит ради спасения человека, коему они приносят пользу наилучшим способом сообразно вине [его] — пока один ест другого, доставляя наиприятнейшее наслаждение пищей.

Есть также многое, что, хотя и не считается едой, однако подает людям помощь, Таковы, например, лошади и ослы, а также собаки. Они обычно с пользой облегчают труд людей. Другие полезны в медицине. Такие мудрые медики как Гиппократ и Гален, которые ничего не оставляют неиспытанным, часто пользуются ими. Но они обратили умением своего искусства все это дешевое и презренное на спасение человека.

Иудей. Я не могу отрицать то, что ты говоришь. И это не разрушить никаким доводом. Но поскольку ты утверждаешь, что Бог создал одних животных в пищу человеку, других — в помощь [в работе], третьих — для лекарственных целей, то я никоим образом не понимаю, каким образом можно было устоять при первом творении Адама? Ведь нельзя верить, что в раю можно наслаждаться мясом тому, кому Бог даровал райский плод исключительно для поддержания жизни, и чтобы он не нуждался в помощи лошадей и других вещей. Ему стоило бы довольствоваться с Божьей помощью собственной силой. Почему нужно пользоваться лекарствами тому, кто вовек никогда не мог ослабеть? Поскольку же ты утверждаешь, что Бог сотворил все ради него, то я прошу тебя сказать, почему служили ему те, милостью которых он никоим образом не мог бы наслаждаться?

Христианин. Воистину Адам в раю не ел мяса, поскольку в такой еде он не нуждался. Не нуждался он и в помощи какой-либо твари, собственного совершенства которой, направленного Богом, было достаточно. Лекарствами он также не пользовался, так как был столь здоров, что ему не во вред пришлось бы, даже если бы он выпил что-нибудь тлетворное. Но Бог потому создал всякую тварь, чтобы человек, который был тварью по преимуществу (помимо ангелов), имел то, чем он должен был прославлять Бога. И он, понимая, что находится в предпочтении среди всех тварей, мог бы предложить Богу благодарения за такую честь, и, восхищаясь силой такой добродетели, прославлять Творца вещей. Отчего бы ему признавать Бога чудотворцем, если бы не Бог творил чудеса? Таким образом, святая церковь не потому поет: «Хвалите Господа ... звери и всякий скот» (Пс. 148), что животные и скот знают, как хвалить Господа, а потому, что разумные люди восхваляют Бога вместо них и от их [имени]. Бог же, Который все знал прежде, чем они родились, знал наперед, что бренность человеческая не сможет воздержаться от мяса. После потопа Он исполнил мщение по отношению к тем, кто без Его дозволения решил есть мясо, а затем милосердно дозволил [это]. Ведь до потопа были гиганты, рожденные от сыновей Божьих и дочерей человеческих. И они из-за [своей] громадности не довольствовались питанием плодами и дозволенными фруктами, отчего, пристрастившись к грабежам и человекоубийствам, стали есть мясо животных и полусырую человечину, из-за чего Бог, воспылав гневом, навел воды потопа и уничтожил их в ярости с [лика] земли.

Иудей. То, что ты сейчас припомнил из Генезиса[275], мы в наших книгах называем не Божьими сынами, но ангелами. Потому удивительно, каким образом они могли сойтись с женщинами, так как сама история пересказывает это так: «Тогда ангелы увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал» (Быт. 6, 2). Древние нам передают, что после Адамова прегрешения эти ангелы, о которых мы сейчас говорим, пали с неба и, вращаясь среди людей, произвели на свет сыновей. Следовательно, удивительно то, что духовная и ангельская природа естественно преобладала при смешении с человеческой плотью.

Христианин. Никогда, разве лишь однажды, ангелы не падали с неба, ибо по благодати Божией, укрепившись, они не могли падать ни до, ни после Адамова прегрешения. Плохо, следовательно, ты понимаешь, если говоришь, что духовные ангелы сошлись с женщинами, чтобы пасть. Ведь те, кого твое Писание называет ангелами, а наше — воистину сынами Бога, не были ни сынами Бога, ни ангелами, но — естественно — плотскими людьми, которых, однако, за чистоту жизни и превосходство нравов Божественное Писание желает именовать ангелами или сынами Бога. Они в то время оставались отличенными от того нечестивого потомства, которое из-за беспутного Каина, своего предка, запятнало себя и в отношении святости, и в отношении знания, [отойдя] от благонравия Адама. И поскольку они остались отличенными, то сохраняли естественную благость, пока не спутались с дочерьми зла, которые обратили на них нечестие своих отцов, нашептывая о благости то, что давно прошло. От смешения с ними произошли известные рослые гиганты.

Иудей. Ты демонстрируешь это так правдиво, что я никак не могу противоречить. Но давай теперь вернемся к Адаму. В какой срок родились дети, которых он произвел на свет до греха, — с такой же ли телесной немощью, телесной расслабленностью членов или неопытностью чувства, как те, кто рожден в этом мире?

Христианин. Меньше всего они подвергались таким страданиям. Ведь, поскольку они зачинались и рождались без пылкости страсти и потому безгрешно, особенно в отсутствие известных материнских и их собственных мучений. Рожденные без какой-либо телесной и возрастной немощи, расслабленности членов или чувства они карались неведением. Но они сразу же могли красноречиво говорить, ходить и, естественно, наслаждаться счастьем, которому не мешала никакая чувственная природа. И хотя Бог при распределении своих даров выделил одного больше, чем другого, однако Бога все воспринимали легко, так как, исполненные великой мудрости при начальстве природы, они совершенно не ведали ничего иного из всех вещей. В самом деле, даже небесные ангелы не все равно разумеют, хотя и чувствуют одно и то же, но один превосходит другого, повелевает и внушает не вследствие гордого владычества, но из смирения, как звезда свечением отличается от звезды, и одна — это яркость солнца, а другая — свет луны.

Иудей. Почему те, кто родился в одном только блаженстве, не наслаждаются, но скорее они наги, несчастны и слабы? Сквозь долгое время и труд они иногда едва дотягивают до зрелого возраста. Неужели человеческая душа во младенчестве пресна и тупа? И мудрость увеличивается с ростом тела и силами? Или же природа сама по себе мудра либо сильна, но сдерживается хрупкостью детского тела? Если, конечно, не доказывается, что тот мудрый — глупец, и природы претерпевают большое разнообразие. Христианин. Ты можешь обратить внимание на то, что они родились в результате совращения. Ведь те святые, которые появились на свет до греха, уже оттого были постоянно крепки и стойки, так как не происходили от тленной плоти. Но они скорее рождались от бессмертного и нетленного тела, а эти, ныне рождающиеся, окутываются тяжкой бренностью, потому что производятся от плоти смертной и подверженной порче. Это же удостоверяет Премудрый: «Плоть, — говорит, — подверженная порче, отягощает душу, и земное обиталище подавляет изведанное многосмыслие» (Прем. 9, 15). Ибо эта плоть тленна (1 Кор. 15,36-54). Многими способами отягощала она душу, как бренностью членов, так неведением смысла, пока тот тупоголовый безрассудствует. А тот [святой] с проницанием обдумывает и воспринимает глубокий смысл. И хотя по своей природе душа всегда мудра, однако она скована или детством, или старостью, или какой-либо телесной препоной, чтобы никто не мог постичь, как должно делать.

Иудей. Ты довольно-таки хорошо говоришь, но не хочешь ли ты еще продолжить в своем повествовании, что именно нужно будет делать, ибо я не вижу, что еще мог бы спросить.

Христианин. Дьявол, следовательно, видя и завидуя, что человек радуется такому величию и что его собираются утвердить на том месте, откуда, возгордясь, он пал, подталкиваемый тяжкой ревностью, искушал его через жену: он знал, что ее природа легка для соблазна. Разумеется, он обманул ее, пообещав им, приняв вид блага, что их не настигнет смерть, если они отведают от древа познания добра и зла. Это древо воистину было благим. Но из-за этой сентенции оно становилось неопределенным, так что человек в определенный срок отведал от древа. Он навлек на себя необходимость смерти. И по этому случаю он получил имя, ибо человек, отведав от него, нарушив Завет опытным путем (experimenti), прекрасно знал, как велика дистанция между благом, которым он обладал, повинуясь, и злом, которое он заслужил неповиновением. Иудей. Что же это такое — то, чем Бог угрожал согрешившему человеку, говоря, что он смертью умрет, поскольку в определенный срок отведает от того плода? Ведь в тот день, в какой он прегрешил, он не умер, а потому та угроза не истинна.

Христианин. Та угроза была истинной, потому что он согрешил в определенный срок, чего прежде не совершал. Он нежданно наткнулся на необходимость смерти. Или: поскольку грех есть смерть, то, когда он совершил это, он погиб смертью души.

Иудей. Расскажи то, что ты начал, поскольку разрешил ты кратко и ясно.

Христианин. Жена же, которая была полностью введена в заблуждение, поверила проискам дьявола, так как она действительно думала, что с нею это случится, потому что дьявол в образе змия говорил о нечестивом предательстве. После того как она, наконец, отведала первой, она затем дала [плод] мужу. Однако Адам сознательно согласился[276] и поверил ему. В самом деле, как говорит апостол Павел, «и не Адам прельщен, но Ева[277], прельстившись, впала в преступление» (1 Тим. 2, 14). В самом деле, она думала, что обещания дьявола истинны, а он думал, что происки во всем. Но, как говорит наш автор, св. Августин, и другие, он настолько любил свою супругу Еву, что не хотел расходиться с ее желанием и действием[278]. Поэтому он, соглашаясь с ее желаниями, равно согрешил с нею. И однако он полагался на милосердие Божие, ибо не сомневался, что ему простится его вина. Сразу после того, как они отведали [плод], они увидели, что наги, ибо, лишившись внутренней чистоты, они почувствовали вожделение, которого прежде не испытывали, и потом устыдились в раскаянии, так как прежде они не знали ничего, кроме покоя. Но скоро, отступившись от Бога, поскольку согрешили, и открыв глаза, они обнаружили свою наготу, потому что, отпав от блага, они сразу же уткнулись в зло. Адам, следовательно, согрешил не по неведению, но из усердия, зная, что обеты дьявола — не истинны. Однако он согласился с Евой и, не противясь, но осознанно и добровольно отступясь от Бога, предал себя в услужение дьяволу. Дьявол же, приняв сто как раба, удерживал его, отверженного, у себя по праву. И уже на законном основании должен был делать то, что приобрел собственным вероломством. Ибо всякий, кто совершает грех, есть раб греха.

Иудей. А почему он удерживал того, кого Бог сотворил ради восстановления числа ангелов, хотя и обманув его по собственному нечестию? Разве тебе не кажется очень странным, что хрупкий человек, греша не сам по себе, но по дьявольскому наущению, предан дьяволу без какой-либо оправдательной причины? По крайней мере, ты не можешь сказать о дьяволе только то, что уже сказал, — что, прегрешив не по какой-либо причине, а только из гордыни, он совершенно не заслуживал прощения. Ведь человек, при дьявольском испытании, нуждаясь в пище, согрешил не без причины. Он потому должен был иметь хоть какое-то оправдание, что, веря, заботился никоим образом не отрешиться — ради своей любви к супруге — от ее желания.

Христианин. Ты хочешь услышать, таким образом, почему дьявол удержал его? По крайней мере, потому, что он пренебрегал раскаянием. Ведь если бы он раскаялся, то при всех обстоятельствах возымел бы милость. Ибо, когда Бог расспрашивал его, почему он это сделал, он тогда не захотел признать свою вину, но тотчас же отвернулся от Самого Творца, говоря: «Жена, которую Ты мне дал в помощники[279], она дала мне от дерева и я ел» (Быт. 3, 12). О несчастный! если бы он сразу повинился, то Бог, умилостивленный невыразимым благочестием, отпустил бы ему все нечестие. Но так как он дерзко пренебрег [этим] и свою вину переложил па Творца: что Тот дал ему такую жену. Тогда Творец сразу вынес ему приговор и покарал смертью, изгнав, в конце концов, из рая. И укрыв шкурами мертвых зверей, оно обозначил тем самым, что прах возвратится в прах.

Иудей. Он погиб весьма справедливо, ибо, отвергая благосклонность, он пренебрег исправить то, что плохо соблюдал. Но все предвидящий Бог знал, что он согрешит, потому не предохранял от греха.

Христианин. Он потому создал его с таким почтением, чтобы благодаря свободному решению, которое Он ему даровал, [человек] смог бы сберечь себя сам с Божьей помощью и вовек не грешить. Ведь хотя его искушали, однако никаким соблазном бы с ним не совладали, если бы он того не захотел, так что никоим образом он не · терзался бы при искушении. Даже более того: он добровольно поддался соблазну в то время, когда его еще ему не подвергали. Заслуженно подвергся осуждению тот, кто ни грош потерял — сам себя.

Иудей. Бог сотворил человека ради восстановления численности ангелов, [взамен тех], которые отпали. Следовательно, Он сотворил его ни за что, так как, впадая в грех, он меньше всего обретал место ангелов.

Христианин. Бог сотворил его на пользу. Он произвел огромную пользу от его вины, ибо откуда он пал, туда тем тверже взошел. Ведь если бы он не согрешил, Бог не стал бы человеком. Этим Воплощением Он увеличил для нас [возможность] спасения и почтения, пока, пользуясь нашим смирением, соединял нас с Богом, чем даже возвышал над хором ангелов. О, как счастлива та вина, которая снискала возыметь столь великого и столь славного Искупителя. Ни за что, следовательно, Бог создал того, кто, хотя и впал в прегрешение, однако, искупленный смертью Христовой, вновь когда-нибудь обретет место во ангелах.

Иудей. Ты очень полно рассказал мне о падении ангелов и о смысле человеческого существования. Но уже подходит время подойти к делу, причиной которого и послужил наш спор. Ведь я домогался, чтобы ты разумно показал, по какой необходимости вочеловечился Бог Сын и почему Он пожелал, чтобы воплотился Он Сам, а не кто-либо иной?

Христианин. Правильно ты напомнил. Знаешь, если бы ты хорошенько разобрал диспут, который мы вели об ангелах и людях, то суждение, которого ты домогаешься, не было бы для тебя трудным при исследовании. Мало того, [оно было бы] очень легким. Ведь и вы стремитесь узнать, почему Всемогущий Бог вытерпел такие тяготы и силой не избавил обманутого человека от власти дьявола. Но совершенно разумный Бог, даже более того: Сам Разум (Ratio) не пожелал ничего не совершать иррационально. Тот, Кто все расположил согласно разуму, Кто, даже если бы силой увел человека от дьявола, не совершил бы неправедности по святому разумению. Ведь дьявол снискал человека хитроумием. Этот человек предал себя дьяволу по своей доброй воле, которую потому он должен был потерять не иррационально, но справедливо. Если бы отправился ради такого искупления, которое необходимо свершить, воплощаемый ангел, то это было бы совершенно несообразным. Ибо тогда человек был бы зависим от четырех Персон, так как, служа Единому Богу в Троице, он должен был бы также поклоняться и ангелу, который искупал его. Даже если и приходил какой-либо новый человек ради спасения человека ветхого, он никогда не соответствовал [этому]. Оттого нам, не относящимся ни к Его природе, ни к [природе] ангела, никоим образом не стоило вновь восстанавливать себя, но скорее подобало, чтобы Бог стал человеком, безвинно облекшись плотью от самой грешницы. И Сам Создатель искупал создание свое, самолично став человеком. И тою же природой, и теми же способами, какими Он победил человека, Он одолел самого врага. Ибо весьма подобало, чтобы Он сделал это ради Себя, а не ради Иного, поскольку мы равно поклоняемся в одном Лице Богу и Спасителю. Следовательно, «Бог послал рожденного от жены», Который «подчинился закону, чтобы искупить подзаконных, дабы получили они усыновление Божие» (Гал. 4, 4-5). Однако это таинство было напрочь скрыто дьяволом, который со страхом ожидал Его пришествия, о чем он знал из Писания. Ведь он не сомневался, что Тот мощью Своей должен сокрушить его. Потому, если бы он не знал, что Он здесь, он никогда бы не распял Господа Славы. Был же он в замешательстве, потому что заметил, что Тот омрачился из-за немощи плоти. Раздутый гордыней, он пренебрегал верить, что Бог, возвысившийся до такого унижения, пожелал смягчить [его]. И наоборот: он удивлялся, заметив мощь божественности благодаря чудесам, точно зная, что никто, кроме Бога, такого не может. Он, следовательно, пока сомневался, встревоженный, трижды вводил Его в соблазн. Во время [этих искушений] он прежде всего возвеличивал человека. Но Господь ответом Своим сдержал [его] так, что он пожелал увериться в том, от чего больше всего отклонился в сомнении. Итак, возбуждая злобу иудеев, он вел его, опутанного тяжкой вервью, с крестом в руках, однако [все] это при расположении (Божьей благодати, чтобы тот, кто победил благодаря древу[280], древом же был бы побежден вновь. Так как Сын Божий пришел искупить грех человеческий, Он держал на кресте руки, приколоченные гвоздями, чтобы омыть нечистоту рук, которые простер первозданный, дабы взять плод погибели. И был Он напоен горчайшим питьем из желчи и уксуса, чтобы оно очистило [Его], подобно сильному лекарству, от того вкусового наслаждения, которое незаконно испытал первый человек. Ибо, как Ева была сотворена из ребра мужа, так же от пронзенного копьем на кресте бока Христова была создана Святая Церковь, искупление которой было излито из плоти Христа, то есть [обеспечивалось Его] кровью и водой. И Он расстроил (destruo) смертию ту саму смерть, которую состроил (construe) первый человек, и уготовил жизнь по воскресении.

Гуго Сен-Викторский

Hugo de Sancto Victore (Ок. 1096-1141)

В XII в. заинтересованный наблюдатель увидит непростой переходный период, который подводит итог раннему Средневековью, формируя при этом установки и горизонты для эпохи позднего Средневековья. Именно поэтому жизнь духовных лидеров этого времени особенно напряженна и даже драматична — ведь в своих творениях они стремятся соединить прошлое с будущим, найти в ставшем уже традиционным взгляде на мир новые перспективы, показать органичную близость схоластических понятий и мистических откровений, трудно уживающихся вместе и зачастую даже просто несовместимых.

Может быть, наиболее ярко эта проблемная ситуация отражена в сен-викторской школе и особенно в произведениях Гуго Сен-Викторского, ставшего в 1138 г. главой этой школы после смерти ее основателя, Гильома из Шампо. К этому времени схоластика в традиционной классической форме уже подошла к пику своего принципиального содержательного развития, поэтому вставала проблема открытия новых горизонтов и путей мышления. И Гуго был одним из первых, кто пытался, не отбрасывая схоластическую модель исследования Бога, мира, человека и бытия в целом, выйти к новым, жизненно важным богословским формам. Но проявилось это не в создании какого-то революционного трактата (в конце концов, недаром юноша из знатного фламандского рода получил классическое по тем временам образование в Хаммерслебенском монастыре, продолжив его в Париже — центре схоластического философско-теологического образования), а в осуществленной энциклопедической систематизации схоластической структуры знания. Энциклопедический принцип Гуго гласил: «Учись всему, и ты потом увидишь, что ничто не бесполезно».

Произведение «Дидаскалион, или Семь книг назидательного обучения» (Eruditionis didascalicae libri septem), написанное в 1120-х гг., было предназначено научить последовательному овладению самыми разными науками, цельность которых была связана с тем, что все они вытекали из философии и воплощали, каждая по-своему, всю полноту гармоничной системы мироздания. Это была уже более подробная систематизация наук по сравнению с привычным делением знания на тривиум (грамматика, диалектика, риторика) и квадривиум (арифметика, музыка, геометрия, астрономия). Но, помимо этих, бесспорно, важных частей, Гуго, и в этом одна из его принципиальных отличительных черт, уделяет большое внимание механике (включавший в себя такие эмпирические науки, как сукноделие, медицина, агрикультура и др.) и практике, разделяемой им на индивидуальную, частную и общественную. Таким образом, в этом произведении, очень популярном в XII-XIII вв. (об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что до нас дошло более 1300 его латинских списков), мы обнаруживаем выверенную дидактическую модель схоластического образования, использующую, конечно, философскую концепцию, но не столько для новых фундаментальных исследований и размышлений, сколько для систематизации уже закрепившихся установок и подходов в схоластической методологии знания.

Однако сам Гуго стремился создать гармоничный союз мистической и схоластической теологии. Наряду с мистическими вдохновениями, он был в значительной степени подвержен и традиционно схоластическим веяниям: отдавая предпочтение переживанию экстатического восхищения Божественным откровением, он при этом увлеченно доказывал бытие Бога методами силлогистики и рассудочной схоластики, развивая на их основе теодицею. Такое соединение мистики и схоластики нашло свое яркое выражение в трактате «О соединении тела и духа» (De unione corporis et animae).

Гуго Сен-Викторский не ограничивался в своем творчестве схоластической дидактикой и схоластическим способом мышления. Влияние Аристотеля на ход его построений было существенным, но, пожалуй, более определяющей являлась связь с мистической традицией Дионисия Ареопагита и Августина. Комментарии Гуго на «Небесную иерархию» Дионисия Ареопагита (Commentaria in Hierarchiam coelestem S. Dionysii Areopagitae) поражают своей глубиной, а подробнейшее исследование учения Августина, позволившее ему осуществить фундаментальный богословский синтез — прежде всего в диалоге «О таинствах закона естественного и закона писанного» (De sacramentis legis naturalis et scriptae), — сказывается практически во всех его работах, включая такие основополагающие, как «О таинствах христианской веры» (De sacramentis Christianae fidei), «О призрачности мира» (De vanitate mundi), «О плодоношении души и тела» (De fructibus carnis et spiritus). He случайно Гуго называли Новым Августином (Alter Augustinus). Мистическая теология Гуго основывается па том, что даже несмотря на первородный грех, человек сохраняет память о Боге, и эта память есть источник его спасения, его возвращения к Богу. На пути же этого спасительного для человека припоминания духовная жизнь включает в себя теоретическую и практическую составляющую, т. е. предполагает знание и добродетель. Целью же такого припоминания является достижение опыта, непосредственного мистического единения с Богом и обретение божественного созерцания. И хотя теоретические и практические пласты неотъемлемы друг от друга на пути к этой цели, но они имеют свои особенности. Так, теоретико-спекулятивный уровень духовной жизни состоит из трех ступеней: первая — символическое знание, вторая — рассудочное знание, третья — мистическое знание. Практический же уровень включает в себя чтение, размышление и главное — молитву, которая в конечном счете и приводит к мистическому созерцанию в любви (или scientia amorosa). Сам Гуго понимает такое созерцание как преображение разума человека Божественным светом любви, что позволяет ему в ясном и радостном видении усматривать глубину единства бытия. Конечно же, такое созерцание есть дар бесконечной любви Бога, и в этом смысле оно есть то высшее, к чему может стремиться и о чем только может мечтать человек; но при этом Гуго считает, что определенный, менее совершенный, вид созерцания достижим и благодаря истинам науки и философии.

Многочисленные аспекты мистика-богословского значения созерцания разъясняются Гуго в трактате «О созерцании и его видах» (De contemplatione et, ejus speciebus), который не вошел в собрание его сочинений, опубликованное в Патрологии Миня (PL). Он был впервые издан Б. Ορο в 1859 г. Причем Ορο, опираясь скорее на впечатление, чем на доказательство, приписал трактат именно Гуго Сен-Викторскому, хотя в этом можно было и сомневаться. В 1958 г. Р. Барон выпустил в свет критическое издание этого трактата. Обширное введение к нему содержит аргументацию в пользу его аутентичности. Отсутствие ряда характерных для позднего Гуго понятийных схем, например триады «око плоти, око рассудка, око созерцания», объясняется Бароном тем, что трактат был написан раньше основных трудов: «О таинствах христианской веры» и «Комментария к „Небесной иерархии"». Хотя не исключена возможность того, что это произведение могло быть доработано одним из последователей Гуго. Несомненно, что оно дает довольно полное представление о мистицизме сен-викторской школы вообще и о мистицизме Гуго Сен-Викторского в частности. Автор «О созерцании и его видах» выделяет четыре вида созерцания: размышление, монолог, «осмотрительность» и восхождение. По его мнению, восхождение происходит в сферах практики, эмоциональной жизни и разумения, причем интеллектуальное восхождение увенчивается восхождением к Богу и познанием Его. О последнем и идет речь в публикуемом в настоящем издании разделе «О пяти способах познания Бога» — заключительной части трактата. Эта часть имеет относительно самостоятельное значение и, по существу, является сводом основных представлений спекулятивно-мистической теологии сен-викторской школы.

Гуго Сен-Викторский был мистиком, а мистический опыт не знает границ. Начавшийся в XII в. мистический подъем был вызван устойчивым в это время представлением о том, что человеческая история, которая началась па Востоке, найдет свое скорое завершение на Западе, переместив тем самым центр мироздания. Вот как об этом писал Гуго: «Божественное провидение распорядилось таким образом, что всеобщее правление (миром), которое вначале находилось на Востоке, по мере того как время подходит к своему концу, перемещается на Запад, чтобы уведомить нас о том, что близится конец света, ибо ход событий уже достиг края Вселенной».

Д. Ю. Дорофеев

Семь книг назидательного обучения, или Дидаскалион[281]

КНИГА ПЕРВАЯ ОБ УМЕНИИ ЧИТАТЬ

Глава I. О двух главных средствах обретения познаний

Есть два главных средства обретения познаний — чтение и размышление, из которых при обучении первым идет чтение. И в этой книге излагаются правила чтения. Существует три непреложных для чтения правила. Во-первых, нужно знать, что читать; во-вторых, в каком порядке, то есть что читать сначала, а что потом; и, в-третьих, как читать. Об этих трех правилах и идет последовательно речь в этой книге. Кроме того, в ней содержатся наставления в чтении как мирских, так и божественных книг, поэтому она делится на две части, каждая из которых имеет три раздела. Первая часть — о чтении книг по свободным искусствам, вторая же — о чтении божественных писаний. Прежде всего, она содержит поучения, как определить, что именно следует читать, затем — в каком порядке и каким образом должно читать. Дабы знать, что нужно читать, в первой части сначала определяется происхождение всех искусств, затем дается их описание и устанавливаются связи между ними, т. е. как какое-либо из них продолжает другое или само является продолжением другого, начиная с философии как высшего искусства и кончая последним из них. После этого указываются родоначальники искусств, а далее определяется, о каких из этих искусств нужно читать в первую очередь; затем — в каком порядке и как надлежит читать. Наконец, читающим предписываются правила жизни, и на этом первая часть заканчивается.

Во второй части дается определение, какие писания называются священными, затем указываются число и порядок божественных книг, их авторы и переводы названий. После этого говорится о некоторых особенностях наиболее нужных божественных писаний, а далее — о том, как должно читать Священное Писание тем, кто ищет в нем наставления в добрых нравах и образе жизни. А в конце даны поучения тем, кто читает его ради любви к познаниям, и этим кончается вторая часть.

Глава II. О происхождении искусств и духовном совершенстве

Самой желанной для человека является мудрость, в коей заключена форма совершенного блага. Мудрость просветляет человека, и благодаря ей он начинает познавать себя после того, как, подобный прочим тварям, он не понимал, что сотворен превыше их. Ведь бессмертный дух, озаренный мудростью, прозревает свои истоки и сознает, сколь низменным он был, когда искал что-то вне себя, тогда как ему достаточно было бы постигнуть, что он сам есть. И написано на треножнике Аполлона: «Познай самого себя»[282], ибо, несомненно, что если человек помнит о своем происхождении, то он понимает ничтожество всего того, что переменчиво. Философы утверждают: «Душу следует признать составленной из всех природных начал». И в платоновском «Тимее» сказано: «Это делимая и неделимая смешанная субстанция; она та же самая и различная, обладающая двоякой природой, называемой энтелехией»[283].

Она способна, следовательно, и свое происхождение постичь, поскольку благодаря рассудку понимает невидимые причины вещей, а благодаря чувственному восприятию познает видимые формы действительности; она как бы совершает двоякое круговое движение, когда либо с помощью чувств обращается к чувственно воспринимаемому, либо с помощью рассудка восходит к невидимому и, постигая подобие вещей, возвращается к самой себе. И дело в том, что ум, объемлющий Вселенную, соразмерно составлен из всех субстанций и природ по принципу подобия. Ведь пифагоровское правило гласит: «Подобное подобным постигается», а значит, если бы разумная душа не состояла бы из всего, то никоим образом не могла бы всего понимать. И сказал некто: «Землю постигаем с помощью земного, эфир с помощью огня, воду с помощью влажности, а воздух с помощью дыхания»[284].

Нам, однако, следует оценить этих, многоопытных во всякой природе вещей, мужей не за то, что они поняли, как приумножаются возможности души за счет составляющих ее частей, ибо это свойственно и простым сущностям, а за то, что они ясно указали на ее чудесные потенции, говоря о том, что она состоит из всех природ и важно не само их сочетание, а принцип сочетания. Не следует думать, что это подобие всем вещам пришло к душе откуда-то извне; скорее всего она его обретает сама в себе, благодаря собственной способности, как порожденное ею же с помощью некой потенции. Ведь сказал же Варрон в «Перифизионе»[285]: «Не всякая причина изменения вещи бывает внешней, и для ее изменения необходимо, чтобы она либо что-то утратила из того, что имела, либо получила извне что-нибудь, чем до этого не обладала. Мы видим, как под воздействием внешней формы что-либо может получить подобие какого-нибудь образа: так мастер может выбить какое-нибудь изображение на металле, но сам металл при этом не по внешней причине, а благодаря собственному свойству и естественной способности приобретает какой-либо образ». Так, несомненно, и ум, отмеченный подобием всех вещей, способен все охватить и все понять, но способность эта не самоочевидна, а содержится в потенции. И в этом главное достоинство нашей натуры, каковым все люди в равной мере обладают, но не все это сознают. Ибо дух, усыпляемый плотскими страстями и отвлекаемый от самого себя чувственными формами, забывает о том, чем он был, и ничего иного о себе не помнит и ни во что иное не верит, как только в ощущаемое. Однако истинное учение способно исправить дух, и тогда мы познаем нашу природу, если понимаем, что искать истину нужно не вне себя, а в нас самих. И высшим утешением в жизни становится постижение мудрости, и тот, кто вкусил ее, обретает счастье, а кто овладел ею, достигает блаженства.

Глава III. О том, что влечение к мудрости является философией

Первым, кто назвал влечение к мудрости философией, был Пифагор, который предпочитал, чтобы о нем говорили как о философе, то есть любителе мудрости, а не мудреце. До него же употребляли понятие «мудрец». И право же, гораздо лучше называть тех, кто ищет истину, любителями мудрости, нежели мудрецами, ибо несомненно, что всякая истина сокрыта до тех пор, пока не воспылает к ней ум великой любовью и не поднимется на ее поиски, чтобы, преодолев трудности, постичь ее. Влекомый же философией к истинным вещам, он и свою неизменную субстанцию постигает и создает соответствующее учение. Итак, философия — это любовь, влечение к мудрости и своего рода дружба с ней, но мудрости не той, что запечатлена на каких-либо железных скрижалях и облечена в искусственные понятия, а той, что, не нуждаясь в этом, идет от живого ума и являет собой изначальный смысл вещей. Эта любовь к мудрости представляет собой озарение разумной души, обращение ее к самой себе и припоминание, так что влечение к мудрости делает душу сродни божеству и чистому уму. Мудрость, следовательно, всякой душе придает божественное достоинство и наделяет собственной природной силой и чистотой. Так, благодаря размышлениям и рассуждениям зарождается истина и появляется святое стремление к непорочности действий. И поскольку это возвышеннейшее благо философии соединяется с человеческими душами, то, чтобы начать об этом разговор, следует обратиться к собственным способностям души.

Глава IV. О троякой силе души и едином человеке, наделенном разумом

В одушевленных телах можно обнаружить троякую силу души. Одной силой обеспечивается только жизнь — так, чтобы зародившееся тело росло, а выросши, существовало. Другая — наделяет способностью чувствовать, а третья — является силой ума и рассудка. Функция первой из них состоит в том, чтобы помогать зарождению, питанию и росту тел, но она не дает ни рассудка, ни чувств. Она присуща травам и деревьям, всему, что корнями уходит в землю. Вторая же является составной и сложной, она охватывает первую и частично ее определяет и потому обладает по возможности разнообразными свойствами. Ведь всякое наделенное чувством животное и рождается, и питается, и растет. Чувства бывают различные, и их насчитывается до пяти. То, что только растет, не может чувствовать, а способное чувствовать в то же время и растет, и ему присуща также и первая сила души, обеспечивающая рождение и питание. Наделенные чувствами не только ощущают формы тел в их присутствии, но и сохраняют образы познанных с помощью чувств тел, когда те исчезают из поля ощущения, и таким образом вырабатывают память, которая может быть долгой или короткой в зависимости от вида живого существа. Но животные собирают эти смутные и невидимые образы так, что ничего не могут соединить и составить из них, а потому неспособны все вспомнить в равной мере, и когда забывают, то не в состоянии восстановить забытое. И они не имеют никакого понятия о будущем.

Третья же сила души влечет за собой две первые силы и пользуется ими как подчиненными и прислуживающими ей, и она целиком заключена в рассудке, проявляя себя либо в твердых суждениях о присутствующих вещах, либо в размышлениях об отсутствующих, либо в изысканиях неизвестных вещей. Она присуща только человеческому роду, который способен с ее помощью не только чувствовать и создавать законченные и упорядоченные представления, но и благодаря размышлению, питаемому воображением, давать также объяснения и умозаключения. Природе человека для познания недостаточно лишь восприятия чувствами, ибо она способна с помощью воображения составлять понятия об ощущаемом и давать названия отсутствующим вещам, и то, что она постигает силой рассудка, она делает понятным, давая ему наименования. Свойственно такой природе и то, что она через известное исследует неизвестное, стремясь узнать, существует ли что-либо, что оно собой представляет, равно как и почему существует.

Такую троякую силу души получила в удел, как сказано, одна лишь природа человека. И третья сила души движет разумом, побуждая его продвигаться по четырем разным направлениям. Или расследует существование чего-либо, а установив, что существует, стремится понять, что оно собой представляет; обретя же познания относительно всего этого, душа с помощью разума изучает качества познаваемого предмета, в том числе и случайные признаки. Познав это, она обращается к причинам и изучает их, прибегая все к тому же разуму. Поскольку эти действия присущи человеческому духу, что проявляется и в способности понимать видимые вещи, и размышлять о невидимых, познавать и открывать неизвестные, то на это есть и две причины, почему сила разумной души совершает такие труды: во-первых, чтобы познать природу вещей, а во-вторых, чтобы овладеть наукой до того, как придет смерть.

Глава V. О том, что относится к философии

Однако, как я вижу, разговор этот завел нас в лабиринт, найти выход из которого затруднительно не столько из-за неясности изложения вопроса, сколько из-за сложности самого вопроса. Поскольку мы взялись говорить о влечении к мудрости, которое мы признали достоинством одной лишь человеческой природы, то, значит, мы согласны с тем, что мудрости предназначено быть руководительницей человеческих действий. Ведь если природа диких животных, которая не руководствуется никакими разумными суждениями, совершает свои движения под действием одних только чувственных страстей и, желая чего-то или избегая, не пользуется рассудком, а приводится в действие слепым телесным чувством, то, значит, действиями разумной души управляет не слепая страсть, но мудрость. И если это действительно так, то следует сказать, что не только стремление к познанию природы вещей или добрых нравов, но и вообще смысл человеческих действий или занятий имеет отношение к философии. Признав это, мы сможем так определить философию: «Философия — это наука, в полной мере постигающая основания всего человеческого и божественного». Это не противоречит тому, что мы сказали выше: философия — это любовь и влечение к мудрости; речь ведь не о той мудрости, что проявляется в прикладных познаниях, как архитектура, агрикультура и прочие того же рода, а о той, что обращается к единому смыслу, первооснове вещей. И может быть так, что одно и то же действие но основанию своему имеет отношение к философии, а по осуществлению — к ней не причастно. Пользуясь этими понятиями, можно сказать, что заниматься основами агрикультуры следует философу, а осуществлять ее — крестьянину. Или же взять труд ремесленника, который искусственно подражает природе, ведь он формой своего изделия, которая заимствована у природы, выражает смысл своих действий. Теперь ты видишь, почему мы полагаем, что философия разлита во всех человеческих действиях, и потому она должна делиться на столько разделов, сколько есть разрядов вещей, к которым она имеет отношение.

Глава VI. Об основах теории, практики и механики

Цель и смысл всех человеческих действий или занятий, которые направляются мудростью, заключаются, следует полагать, либо в восстановлении непорочности нашей природы, либо в умалении пороков нашей жизни. Поясню сказанное. В человеке есть два начала: добро и зло, природа и грех. Добро, поскольку оно есть природа, и природа испорченная и умаленная, нуждается в восстановлении. А зло, являющееся грехом и порчей, к природе не принадлежит и должно быть устранено. И если оно не может быть уничтожено, то по крайней мере его следует, приложив усилия, умалить. Вот то, что необходимо предпринять, дабы исправить природу и устранить порок. Непорочность человеческой жизни обретается двумя средствами — познаниями и доблестью, которые в нас единственно и являются подобиями горних и божественных субстанций. Ведь человеческая природа является не простой, а составленной из двоякой субстанции, и благодаря одной ее части, высшей, которая собственно и есть субстанция (о чем я скажу позднее), он бессмертен, а благодаря другой ее части, преходящей и единственно известной тем людям, которые лишь чувствам своим доверяют, человек подвластен изменениям и смерти, а значит, он умирает постольку, поскольку утрачивает эту часть. И она является наиболее совершенной из всех вещей, имеющих начало и конец.

Глава VII. О трех видах вещей

Ведь среди вещей есть такие, что не имеют ни конца, ни начала, и они называются вечными; другие же имеют начало, но не ограничены концом, и они зовутся бесконечными; а у третьих есть и начало и конец, и они являются временными. К первому разряду мы относим то, что обладает самостоятельным бытием, чья причина и следствие совпадают, то есть существование обеспечивается само собой, как у творца и создателя единой природы.

Есть также то, чье бытие несамостоятельно, но оно существует само по себе, то есть истоки бытия лежат вне его, и, чтобы начать существование, ему потребовалась предшествующая причина. Такова природа, объемлющая весь мир. Вещи этого вида бывают двоякими. Есть такие, что начинают существовать по собственной причине, не побуждаемые к тому ничем, кроме божественной воли, и они становятся неизменными, неподверженными переменам и не имеющими конца. Ими являются вещи субстанциальные, которые греки называют ούσίας. К ним относятся все тела надлунного мира, которые считаются божественными, поскольку они неизменны.

К третьему разряду относятся вещи, имеющие начало и конец и возникающие не сами по себе, а будучи творениями природы, появляющиеся па земле, в подлунном мире благодаря особому огню, который, как некая сила, нисходит на зарождающиеся одушевленные существа. И о них сказано: «Ничто в мире не умирает, поскольку никакая сущность не погибает». Погибает ведь не сущность вещей, а форма. И когда говорится о смерти формы, то это не значит, что какая-то вещь погибает полностью и перестает существовать, следует, скорее, полагать, что ее бытие изменяется. И изменение может произойти так, что в составной вещи разделяются ее части, либо ранее разделенные части соединяются, либо время или место бытия изменяется, и во всех случаях бытие вещей не претерпевает никакого ущерба. Поэтому об одних, формах, сказано: «Все растущее стареет, и все зарождающееся умирает»[286], ибо все творения природы, имеющие начало, не избегают и конца. О других же, сущностях, говорится: «Из ничего ничто не происходит, и ничто в ничто не превращается»[287]. Ибо всякая природа имеет и первоначальную причину и бесконечное существование. О первых также сказано: «И вновь обратилось в ничто то, что ранее ничем и было»[288], поскольку всякое творение природы лишь на время возникает по скрытой причине, и должно вернуться обратно, откуда возникло.

Глава VIII. О мире подлунном и надлунном

Математики[289] разделили мир на две части, ту, что выше Луны, и ту, что ниже ее. И надлунный мир, поскольку там все существует по высшему закону, они называют природой, и он очевидно превосходней подлунного, являющегося творением природы; и все виды живых существ, которые в этом втором мире обитают благодаря тому, что в них вдувается жизненный дух, получают это живительное питание невидимым образом от верхнего мира, причем не только, когда, зародившись, растут, но и когда, выросши, продолжают существовать.

Тот же высший мир они назвали также временем по причине движения в нем звезд, а низший мир — временным, поскольку на него воздействует движение высших тел. Надлунный мир зовется также и Элисием[290] благодаря царящему в нем бесконечному свету и покою, а подлунный — нижним миром из-за непостоянства и смешения существующих в нем преходящих вещей.

Таким образом, мы мало-помалу продвигаемся вперед, показывая, что своей бренной частью человек подвластен необходимости, а бессмертной сродни божеству. Из этого следует то, о чем уже было выше сказано: всеми своими действиями человек устремляется к тому, чтобы или восстановить в себе облик, подобный божественному, или осознать, что, чем сильнее жизнь подвержена пороку, тем более она нуждается в ограждении и охранении от него.

Глава IX. О том, чем человек подобен Богу

Существуют два средства восстановления в человеке подобия божьего, а именно — изыскание истины и упражнение в добродетели, поскольку он тем подобен Богу, что обладает мудростью и справедливостью, но обладает непостоянно, тогда как Бог неизменно мудр и справедлив. И помогают в этом человеку троякого рода действия. Во-первых, те, что управляют его природными силами; во-вторых, те, что противодействуют внешним вредным влияниям; в-третьих, те, что искореняют уже угнездившиеся в нем пороки. Следовательно, если мы стремимся исправить нашу природу, то совершаем действие божественное, а если просто провидим, что необходимо для нашего исправления, то это действие человеческое, ибо всякое действие является или божественным, или человеческим. Божественное действие, совершаемое благодаря высшим силам, можно с полным основанием назвать рассудительностью, а человеческое, исходящее от низших сил и как бы нуждающееся в некой поддержке, — знанием. И если мудрость, как выше сказано, определяет все действия, совершаемые разумом, то, значит, мудрость состоит из рассудительности и знания. Рассудительность, поскольку она участвует и в изыскании истины, и в исправлении нравов, мы разделим на два вида — на теоретическую, или спекулятивную, и на практическую, или активную, которая также называется моральной, или этикой. Знание же, поскольку оно используется для человеческих творений, зовется механическим, или подражательным.

Глава X. О трех видах творений

Есть три вида творений: творение Бога, творение природы и творение мастера, подражающего природе. Творением Бога является то, что было создано изначально и о чем сказано: «Вначале сотворил Бог небо и землю» (Быт. 1,1). Творение же природы — это то, что сначала было сокрыто и затем произведено, и поэтому сказано: «Да произрастит земля зелень, траву, сеющую семя» (Быт. 1,11). Мастер же создает свое творение, разделяя соединенное или соединяя разделенное, как сказано: «И сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания» (Быт. 3, 7). Земля не смогла бы сотворить небо, а человек не способен произвести траву, как и увеличить свой рост до размера пальмы. Из этих трех видов творений человеческие выделяются тем, что не составляют часть природы, и, будучи механическими, они имитируют ее и потому называются подражательными.

Поскольку мастер подражает природе, труды человеческие представляются долгими и тяжкими. Можно ради примера кратко разъяснить это. Кто статую отлил, тот долго человека изучал. Кто дом построил, гору наблюдал. Ибо, как сказал Пророк: «Ты послал источники в долины: между горами текут» (Пс. 103, 10), и выступы гор не мешают течению вод. Но также и дом следует поставить на вершине какого-либо холма таким образом, чтобы во время бури сильные порывы ветра огибали его. Тот, кто первым стал пользоваться одеждой, должен был вначале изучить покровы разных других растений и животных, которые своей природой защищены от опасностей и непогоды. Кора закрывает деревья, перья — птиц, рыбы наделены чешуей, овцы шерстью, лошади и дикие животные одеты волосяным покровом, улитка сокрыта раковиной, а слоны чувствуют себя в безопасности благодаря бивням. И на то есть своя причина, что животные и растения самой природой от рождения защищаются, а человек появляется на свет голым и беззащитным. Значит, существам, что неспособны сами себя обеспечить, помогает природа, человеку же предоставляется возможность с помощью собственного разума сделать все необходимое из того, что дано природой. И человеческий разум тем и славен, что проявил изобретательность, поэтому и пословица гласит: «Нужда всему научит». Таким образом было открыто все, что тебе нынче известно из лучших творений человеческих. Так возникли рисование, ткачество, литейное дело, скульптура и бесконечное число других искусств, вызывающих восхищение мастерством человека.

Глава XI. Что такое природа

Поскольку мы столь часто упоминали природу, по поводу которой Туллий сказал: «определить природу затруднительно»[291], то обойти молчанием значение этого понятия невозможно. И поскольку не можем сказать всего, что хотелось бы, то остановимся на необходимом. Сохранилось много высказываний древних мыслителей о природе, и, насколько я сумел понять, они обычно использовали это понятие в трех значениях, каждому из которых соответствовало свое определение природы.

Во-первых, они обозначали им изначальный прообраз всех вещей в божественном уме, в соответствии с которым все и было создано; и называли природой первоначальную причину всякой вещи, дававшей вещи не только существование, но и вид существования. Этому значению отвечает следующее определение: «Природа — это то, что наделяет всякую вещь определенным бытием». Во-вторых, под природой понимали собственное бытие всякой вещи, и тогда она определялась так: «Природой, формирующей всякую вещь, называются отличительные свойства этой вещи». В соответствии с этим мы вправе сказать: природа — это то, что притягивает тяжелое к земле, легкое поднимает вверх, огонь заставляет жечь, а воду увлажнять. Третье же определение таково: «Природа — это источник огня, создающего одушевленные вещи». Ведь физики говорят, что все создано из тепла и влаги. Поэтому Вергилий называет Океана отцом[292], а Валерий Соран[293] в своих стихах говорит о Юпитере как о небесном огне:

Всемогущий Юпитер, творец вещей и царей,

истинный бог, прародитель всего...

Глава XII. О возникновении логики

После того как мы рассказали о появлении теории, практики и механики, остается рассмотреть происхождение логики, к которой я обращаюсь в последнюю очередь потому, что она была изобретена позже. После появления теории, практики и механики возникла необходимость и в логике, ибо без знания того, как правильно рассуждать, люди не могли прийти к согласию в суждениях о тех или иных вещах. Как говорил Боэций, когда древние люди впервые стали заниматься природой вещей и свойствами нравов, они неизбежно впадали в заблуждения, поскольку они не умели различать слова и понятия, и со многими случалось то же, что с Эпикуром, который считал мир состоящим из атомов, а в наслаждении ошибочно видел доблесть[294].

С ним и с другими такое случалось потому, что они предмет рассуждения принимали за понятие, соответствующее природе какой-либо вещи. Но это большое заблуждение, ибо вещам понятия не присущи так, как, например, числа. Если что-либо правильно сосчитано, то полученное число, несомненно, присуще сосчитанным вещам, и если получилась сотня, то непременно это число отвечает ста вещам. Но рассуждения производятся не так, и то, что вытекает из хода суждений, не обязательно присуще природе вещи. Поэтому и впадают в ошибки те, кто, не зная науки рассуждения, изучает природу вещей. И пока эта наука не была постигнута и не была признана истинным путем рассуждений, пока не удостоилась Доверия и почитания, невозможно было прийти к непреложной истине относительно разных вещей с помощью понятий. Следовательно, когда древние мужи в заблуждениях своих выходили на некую ложную и внутренне противоречивую истину и было ясно, что два противоречащих друг другу заключения об одной и той же вещи не могут быть истинными, достойными доверия, то становилась понятной необходимость прежде всего рассмотреть пока еще неизведанную природу самого рассуждения. Познав же ее, можно путем размышления прийти к истинному пониманию вещей.

Так было положено начало науки логики, которая обеспечивает различными способами рассуждения и помогает различать суждения: какие из них всегда ложны, а какие истинны либо какие в данный момент истинны или ложны. По времени появления эта наука последняя, но по значению — первая, и начинающим постигать философию в первую очередь следует заняться именно ею, ибо с ее помощью они узнают природу понятий и слов, без чего не может быть рационально понята никакая философская теория.

Логикой она названа по греческому слову «логос», которое имеет двоякое толкование. Логосом называется или слово, или разум, и поэтому логика бывает речевой и рациональной. Логика рациональная, или различительная, содержит в себе диалектику и риторику, а логика речевая связана с грамматикой, диалектикой и риторикой. И эту речевую логику мы считаем изобретенной после теории, практики и механики. Это не значит, однако, что до ее изобретения говорить никто не мог и люди не способны были общаться друг с другом. Нет, были и понятные всем буквы, и слова, но их использование еще не было упорядочение, и отсутствовали нормы правильного разговора или спора. Ведь все познания прежде, чем стать искусствами, существовали в употреблении. И способные люди смогли их обратить в искусства; ранее неопределенные и беспорядочные представления они заключили в надежные рамки правил и норм, исправив ошибочное, добавив недостающее и убрав лишнее, а затем предписанные каждому виду познания правила вошли в обычай и составили отдельные искусства.

Таково было происхождение всех искусств, и если каждое из них рассмотреть, то будет понятно, что именно так они и возникли. Прежде чем появилась грамматика, люди писали и говорили; до появления диалектики они стремились путем рассуждений отличить истину от лжи; пока не было риторики, они все же рассуждали о гражданском праве; до изобретения арифметики они уже умели пользоваться числами; они уже пели, когда еще не было музыки; они умели измерять поля до геометрии и по движению звезд рассчитывать время без астрономии. Все эти познания и положили начало искусствам, благодаря которым они оказались усовершенствованными. Здесь стоило бы рассказать о тех, кто был создателем разных искусств, когда и где они жили и как пришли к созданию наук; однако я хочу, прежде всего, показать, как философия разделяется на отдельные искусства.

Глава XIII. Заключение к сказанному выше

Следует, наконец, вкратце повторить сказанное выше, чтобы понятней было последующее изложение. Итак, мы сказали, что существует четыре главных вида познания, заключающих в себе все остальные. Это теория, необходимая для постижения истины путем размышлений; практика, наставляющая в добрых нравах; механика, определяющая наши действия в этой жизни; и логика, представляющая собой науку о правильной речи и ведении спора. Поэтому можно считать, что душе присуща четверичность, и число четыре из почтения к нему древние поминали в клятве, когда говорили: «Во имя того, кто нашу душу наделил числом четыре».

А теперь, кратко повторив определения философии, мы покажем, что эти четыре вида познания составляют философию, и рассмотрим, что они в себе содержат.

КНИГА ВТОРАЯ

Глава I. Об отличительных особенностях искусств

«Философия — это любовь к мудрости, а мудрость есть животворящий самодостаточный ум, являющий собой единую первопричину всех вещей». Это определение указывает на этимологию слова, ибо «филос» по-гречески означает любовь, а «софия» — мудрость. Добавление, что «мудрость есть животворящий самодостаточный ум, являющий собой единую первопричину всех вещей», подразумевает, что это божественная мудрость, которая, будучи самодостаточной, ни в чем не нуждается, объемля одновременно все прошлое, настоящее и будущее. Она называется животворящим умом потому, что, порожденная божественным разумом, она нетленна и является первопричиной всех вещей, поскольку все они были образованы по принципу подобия с ней. Отсюда и искусства берут начало, ибо смысл их всех заключается в том, чтобы помочь нам обрести божественное подобие, и чем более мы уподобляемся природе Бога, тем мудрее мы становимся, и тогда нас начинает озарять то, что присуще разуму Бога, но в нем это пребывает вечно, а мы это обретаем на время.

Иначе философию называют «искусством искусств и наукой наук»[295], поскольку к ней имеют отношение все искусства и науки. Искусством называются познания, состоящие в правилах и предписаниях, или же искусством может быть названо то, что представляется вероятным и предположительным. Наука же, занимающаяся теми вещами, которые только с ее помощью могут быть познаны, пользуется истинными суждениями, и это различие между искусством и наукой было проведено Платоном и Аристотелем. Искусством называется также то, что воплощается в материи и познается благодаря каким-либо действиям, как, например, архитектура. Наука же состоит в размышлении и познается только благодаря мыслительной деятельности, как, например, логика.

О философии можно также сказать, что это размышление о смерти, и такое ее определение более всего подобает христианам, которые, презрев мирскую суету, живут в общении с науками ожиданием предвечной жизни. А еще ее называют наукой, постигающей истинный смысл всех божественных и человеческих вещей. Поэтому суть всех ученых изысканий связана с философией, и она определенным образом имеет отношение ко всем вещам.

Глава II. О частях, на которые делится философия

Философия делится на теоретическую, практическую, механическую и логическую. Эти четыре ее части охватывают все познания. Теоретическая называется также созерцательной, а практическая — активной, либо этикой, или моралью, поскольку она наставляет в добрых нравах. Механическая называется также подражательной, ибо связана с человеческими трудами, а логическая — речевой, поскольку имеет дело со словами. Теоретическая в свою очередь делится на теологию, математику и физику. Такое разделение произвел Боэций, сказав, что она занимается умопостигаемыми, воспринимаемыми и природными предметами; умопостигаемые относятся к теологии, воспринимаемые к математике, а природные к физике.

Глава III. О теологии

Умопостигаемое он определяет так: «Неизменно и всегда пребывающее в собственной божественности, недоступное никаким чувствам и постигаемое только лишь умом и мыслью»[296]. Это то, чем занимается истинная философия, когда она обращается к Богу или бестелесной душе и которую греки назвали теологией, поскольку «теос» означает бога, а «логос» — слово или разум. Теологией, следовательно, являются наши рассуждения о невыразимой природе Бога или его духовных творениях.

Глава IV. О математике

Математика это учение. Слово matesis, правда, без придыхательного «h», означает «тщеславие», и так называют суеверие тех людей, которые верят в предсказание человеческих судеб по звездам и которых также зовут математиками. Но когда это слово пишется с «h», то оно означает учение об абстрактных количествах. Абстрактным называется количество, отделенное интеллектом от материи или чего-либо другого, которым в виде четного или нечетного числа мы оперируем только мысленно, в соответствии с учением, а не природой. Предмет этого учения Боэций называет воспринимаемым, но он включает в себя и умопостигаемые с помощью размышлений вещи. К таковым относятся все небесные творения Всевышнего, а в подлунном мире — то, что отмечено блаженным духом и чистой субстанцией, в том числе и человеческие души, которые изначально были умопостигаемой субстанцией, а, соединившись с телами, из умопостигаемых переродились в воспринимаемые и стали более мыслимыми, нежели мыслящими. Однако, благодаря чистоте размышлений, души, если они обращаются к умопостигаемым вещам, могут стать блаженными.

Природа духов и душ, поскольку она является простой и бестелесной, относится к умопостигаемой субстанции. Но под действием человеческих чувств природа души нисходит до чувственно воспринимаемой и благодаря воображению уподобляется чувственно воспринимаемым вещам. И она утрачивает свою простоту, становясь подобной сложным. Как таковая она, с одной точки зрения, является умопостигаемой, а с другой — воспринимаемой. Умопостигаемой, поскольку является бестелесной природой, не доступной никаким чувствам. Воспринимаемой же чувствами потому, что, не будучи чувственной, обладает подобием чувств. Умопостигаемое — это то, что не воспринимается чувствами и не имеет подобия чувственно воспринимаемого. А воспринимаемое — это то, что постигается и интеллектом, но не только им, а поскольку у человека есть чувства и воображение, то и они участвуют в познании того, что чувственно воспринимается.

Таким образом, природа души от соединения с телом перерождается; постигая с помощью чувств видимые формы тел, она благодаря воображению как бы принимает их на себя и настолько отступает от своей первоначальной простоты, насколько проникается различными качествами, свойственными чувственным вещам. Однако если она возвращается к чистой мысли и обретает самое себя, то она становится блаженной благодаря сопричастности умопостигаемой субстанции.

Глава V. О четверичности души

На суть этих изменений души указывают и числа. Ведь трижды один — три, трижды три — девять, трижды девять — двадцать семь, а трижды двадцать семь — восемьдесят один. И вот когда ты доходишь до четвертой степени, то получаешь изначальную единицу, и если будешь производить умножение бесконечно, то всякий раз в четвертой степени будет выходить первоначальная единица. А простая сущность души правильней всего выражается через единицу, которая также является бестелесной. Троичность и три тоже имеют прямое отношение к душе, поскольку через единицу три нерушимо и неделимо, а четыре — поскольку делится на два, — разложимо и потому относится к телу. Первое изменение души происходит, когда она от своей простой сущности, которая представляется как монада, переходит в состояние троичности, когда благодаря желанию начинает жаждать чего-либо, благодаря гневу осуждать, а с помощью разума различать то и другое. И душа когда представляет собой триаду, каждая сущность которой поначалу пребывала в потенции. Но в этой троичности сохраняется единство, как сохраняется единица от умножения на три, и это значит, что душа не распадается на части, а сохраняет единство своих отдельных потенций. Мы ведь не можем сказать, что разум, или желание, или гнев составляет третью часть души, ибо и разум, и желание, и гнев в равной мере содержатся в душе, составляя одну и ту же субстанцию, которую можно называть по разным ее потенциям.

Второе изменение происходит ради гармонии в управлении телом, когда душа приобретает девятеричность, ибо число девять соответствует девяти отверстиям в человеческом теле, через которые выходит и входит все то, что потребно для роста и управления телом. И здесь также порядок таков, что сначала душа по природе своей обладала в потенции тем, что прилагается к телу.

Третье изменение осуществляется, когда душа через чувства, как бы вне себя, изливается к видимым вещам, что соответствует числу двадцать семь, и таким тройным расширением принимает подобие тела, предопределяя многочисленные его действия.

Четвертое же изменение происходит, когда она, отрываясь от тела, обращается к своей чистой простоте, и это соответствует умножению трех на двадцать семь, в результате чего получается восемьдесят один, то число, в котором появляется единица, монада, обозначающая душу, после окончания жизни, когда она возвращается к своей единичности, от которой отошла, соединившись с телом. Число же восемьдесят обозначает жизнь, о чем говорит и Псалмопевец: «Дней лет наших семьдесят лет, а при большей крепости восемьдесят лет; и самая лучшая пора их — труд и болезнь...» (Пс. 89, 10.) Из этих четырех изменений и проистекает четверичность души, о которой выше говорилось и от которой следует отличать четверичность тела.

Глава VI. О четверичности тела

Ведь телу также приписывается четверичность. Если душе изначально свойственна единичность, то телу двоичность. И тогда расчет чисел таков: дважды два — четыре, дважды четыре — восемь, дважды восемь — шестнадцать, дважды шестнадцать — тридцать два. Таким образом, на четвертый раз появляется число два, с которого начато умножение, и если продолжать умножение бесконечно, то, несомненно, число два будет возникать всегда на четвертый раз. И это свидетельствует о четверичности тела и дает понять, что все составленное из делимого и разложимого, как число два, и само является разложимым. Теперь, полагаю, ты достаточно ясно видишь, каким образом душа нисходит от умопостигаемого к чувственно воспринимаемому, когда она от чистоты простой мысли, не затемняемой никакими телесными образами, спускается к образам зрительно ощущаемых вещей, и наоборот — как возвращается к блаженному состоянию, когда, отвращаясь от телесного, она поднимается к истокам своей природы и обретает свой истинный лик. Чтобы было понятнее, скажу, что к умопостигаемому мы обращаемся мыслью, а к воспринимаемому — воображением. Мысль же — это чистое и истинное познание бестелесных субстанций, начал всех вещей, как Бог и идеи. А воображение — это сохраняющееся в душе воспоминание о чувственно воспринимавшихся телах, которое само по себе не несет никакого истинного знания о началах вещей. Чувства — это действия души, облеченной телом и приобретшей внешние качества.

Глава VII. О квадривиуме

Поскольку математика, как выше сказано, имеет дело с абстрактным количеством, то она подразделяется на различные познания в зависимости от видов количества. Абстрактное же количество есть не что иное, как видимая форма размера, запечатлевающаяся в душе благодаря воображению. Такая форма бывает двоякой, одна непрерывная, называемая величиной, как величина дерева или камня, а другая прерывистая, называемая множеством, как стадо или народ. Что касается множества, то оно может быть самостоятельным, как три, четыре или другое число, а может быть относящимся к чему-либо, как половина, треть, две трети и т. д. Величины же бывают подвижные, как сфера мира, и неподвижные, как земля. Множествами, которые сами по себе существуют, занимается арифметика, а соотносимыми с чем-либо — музыка. О неподвижных величинах дает познание геометрия, а изучение подвижных берет на себя астрономия. Таким образом, математика делится на арифметику, музыку, геометрию и астрономию.

Глава VIII. Об арифметике

Это понятие происходит от греческих слов ares, которое переводится как «доблесть», и rithmus, то есть «число», и, значит, арифметика — это «доблесть чисел». Она названа так потому, что в основе всех вещей лежит подобие числам[297].

Глава IX. О музыке

Музыка происходит от слова moys, то есть «вода», поскольку без жидкости не может возникнуть никакая эвфония, или благозвучие.

Глава X. О геометрии

Геометрия значит «измерение земли», и наука эта ранее всего появилась у египтян, поскольку во время наводнений Пила оседавший ил скрывал межевые разметки и им приходилось с помощью землемерных шестов и веревок всякий раз заново производить измерение земли, а поэтому наиболее мудрые из них изобрели способы измерения, которые стали прилагать к пространству моря и неба, и также и к любым другим телам.

Глава XI. Об астрономии

Астрономия и астрология различаются, как кажется, тем, что астрономия означает «закон звезд», а астрология — это «рассуждение о звездах». «Номос» ведь это «закон», а «логос» — «слово». Поэтому астрономия предполагает изучение всего того, что касается закона звезд и вращения небесной сферы, а также стран света, орбит, движения небесных тел, восхода и захода небесных светил. Астрология же рассматривает звезды в их отношении к рождению и смерти людей, а также в связи с любыми другими событиями, и представление о таких связях отчасти основано на естественных знаниях, а отчасти является суеверием. Естественными представляются знания о воздействии небесных тел на земные, которое проявляется в здоровье, болезни, бесплодии, плодовитости этих последних [людей], а также в хорошей и плохой погоде. Суеверием же является представление о влиянии звезд в том, что в действительности зависит от свободы человеческой воли.

Глава XII. Об арифметике

Предметом арифметики являются числа четные и нечетные, равные и неравные. Они бывают равно равными, неравно равными и равно неравными, а также первичными и простыми, вторичными и составными и такими, что сами по себе вторичны и сложны, а по отношению к другим — первичны.

Глава XIII. О троякой музыке, или гармонии

Есть три вида музыки, или гармонии: музыка мира, музыка человека и музыка инструментальная[298]. Музыка мира делится на музыку первичных элементов, музыку планет и музыку времени. Музыка первичных элементов — это гармония чисел, меры и веса. Музыка планет — это гармония положения, движения и их природы. Музыка времени проявляется в гармонии дней, чередовании дня и ночи, течении месяцев, изменении размеров луны, а также в смене времен года и следовании годов друг за другом.

Музыка человека есть музыка тела, души и их соотношения. Музыка тела проявляется прежде всего во время роста, когда все родившееся растет, приобретая одинаковую гармонию членов тела. Есть также гармония жидкостей, составляющих человеческое тело, которая свойственна всем живым существам, но существует еще и гармония действий, присущая только разумным существам, благодаря которой они создали механические искусства. Эти две гармонии, если соблюдается мера и не берет верх алчность, являются благотворными, помогающими избавляться от недугов. Как писал Лукан о Катоне: «Он пиршествами голод побеждал, от непогоды его крыша укрывала, и дорогой наряд носил он — тогу гражданина Рима»[299].

Музыка души существует как гармония добродетелей — справедливости, благочестия и умеренности — и как гармония потенций — разума, гнева и желания. Гармония же тела и души представляет собой естественную дружбу между ними, благодаря которой душа соединяется с телом не телесными узами, а неким влечением и желанием одушевить тело, и поэтому никто не испытывает ненависти к своей плоти. Эта гармония нужна, чтобы люди любили тело, но предпочтение отдавали духу и, заботясь о теле, не губили бы добродетель.

Инструментальная музыка известна как музыка ударных инструментов вроде тимпана, струнных и духовых, таких, как флейта и орган. Есть также и музыка песен, исполняемых голосом. Соответственно существует три вида музыкантов: одни сочиняют песни, другие играют на инструментах, а третьи судят о песнях и инструментальной музыке.

Глава XIV. О геометрии

Геометрия делится на три вида — планиметрию, альтиметрию и космиметрию. Планиметрия занимается измерением равнин, длины и ширины, она определяет, что спереди находится, а что сзади, что слева и что справа. Альтиметрия измеряет высоту и определяет, что выше, а что ниже. С ее помощью измеряется и высота дерева, и глубина моря. Слово «космос» означает мир, и поэтому космиметрия занимается измерением мировых, космических, пространств, таких, как округлая сфера мира, похожая на мяч или яйцо. Хотя она называется космиметрией, она измеряет не только космические величины, но и другие сферические предметы. Но из них всех сфера мира является наиболее достойной изучения.

Глава XV. Об астрономии

Выше мы сказали, что к ведению геометрии относятся неподвижные величины, а к ведению астрономии — подвижные, но так было, когда эти науки еще только создавались и геометрия занималась лишь измерением земли. Сказанному, однако, не противоречит то, что геометрия рассматривает и сферу мира, а именно величины частей света и орбит небесных тел, которые являются неподвижными, и потому их измерение осуществляется с помощью геометрии. Геометрия и в данном случае занимается не движением, а пространством. Астрономия же осмысляет то, что подвижно, то есть движение звезд и время движения.

Таким образом, геометрии подлежат неподвижные величины во всем мире, а подвижные подлежат астрономии; и хотя они обе обращены к одним и тем же вещам, одна из них созерцает то, что пребывает в неизменном состоянии, а другая то, что меняется.

Глава XVI. Определение квадривиума

Итак, арифметика — это наука о числах. Музыка, или гармония, представляет собой согласие сведенных воедино множественных различий, и она, в частности, занимается разделением звуков и голосов. Геометрия — это наука, занимающаяся описанием неподвижных величин и форм, с помощью которой обычно определяют границы чего-либо. А астрономия — наука, изучающая движение и вращение в пространстве небесных тел с помощью измерения времени.

Глава XVII. О физике

Физика изучает причины вещей через следствия и следствия через причины, дабы понять, почему земля трясется и какая сила поднимает морские волны, и что собой являют «жизненные силы трав, дух ярости диких животных, разные виды кустарников, камней и пресмыкающихся»[300]. Слово «физис» переводится как природа, и поэтому Боэций называл ее наукой о природе. Она называется также физиологией, то есть рассуждением о единых естественных причинах разных явлений. Физика иногда рассматривается как равноценная теории, и тогда философию Делят на три части — физику, этику и логику, а механику исключают.

Глава XVIII. О свойствах отдельных искусств

Итак, все искусства устремляются к одной цели — к философии, но идут к ней не одним путем, а каждое своим, и этим они друг от друга отличаются. Логика занимается рассмотрением вещей, дабы составить о них представления или с помощью понятий, которые могут не выражать суть вещи и не быть ее подобием, или с помощью изысканий разума, когда представления становятся подобием вещей. Логика рассматривает виды и роды вещей. Математике же свойственно приводить благодаря разуму сложное к простому. В вещах ведь не встречаются линии без площади и массы (ни одно тело не обладает только длиной без ширины и высоты, но все эти три качества соединены), однако разум рассматривает одну только линию саму по себе, без площади и массы. И это является делом математики, для которой важно не то, что есть в вещи или может быть, ибо разум часто изучает явления, сами по себе не существующие, но могущие быть, так что они обладают бытием лишь в представлении разума. В соответствии с таким представлением можно сказать, что одна величина бесконечно уменьшается, а другая бесконечно возрастает. Способность разума такова, что он может любую длину или ширину разделить на отдельные величины и ему ничто не мешает производить любые деления.

Физике же присуще изучение смешанных явлений путем разложения на простые составляющие. Ведь явления многих вещей этого мира — не чистые, а составленные из явлений чистых вещей, и физика, если они встречаются не в чистом виде, изучает их такими, какие они есть, разлагая на чистые составляющие, каковыми являются огонь, земля, воздух и вода; и, изучив природу последних, судит о способе и результате их различных соединений. Следует заметить, что именно и только физика рассматривает сами вещи, прочие же науки имеют дело с понятиями вещей.

Так, логика трактует о самих понятиях в соответствии с установленными правилами суждений. Математика же трактует о них в соответствии с правилами чистых сочетаний, и поэтому если логика прибегает к услугам одной лишь мысли, то математика никогда не обходится без воображения, и таким образом науки оказываются в сложной связи между собой. Ведь поскольку логика и математика изучаются первыми по отношению к физике, обеспечивая ее средствами познания, так что, прежде чем производить физические изыскания, надо овладеть логикой и математикой, то из этого следует, что главное внимание должно уделять разуму, обладающему безусловной истиной, а не явлениям вещей, которые могут быть обманчивы, и поэтому в познании нужно идти от разума к чувственному опыту.

И теперь, после того как мы показали, каким образом согласуется деление теории, предлагаемое Боэцием, со сказанным нами ранее, мы кратко повторим то и другое, чтобы сопоставить оба вида разделения теории.

Глава XIX. Сопоставление указанных выше делений теорий

Теория делится на теологию, математику и физику; или же она делится на умопостигаемое, воспринимаемое и естественное; иначе она делится на божественное, доктринальное и физиологию. Таким образом, одним и тем же являются теология, умопостигаемое и божественное; математика, воспринимаемое и доктринальное; физика, физиология и естественное. И считается, что эти три части теории обозначаются мистическим именем Паллады, богини мудрости[301]. Она называется также Тритонией, то есть трояким познанием — познанием Бога и душ, которых мы назвали умопостигаемыми; того, что мы определили как воспринимаемое; и вещей, то есть естественного. Это троякое знание и обозначается словом «мудрость»; три остальных вида знания — этику, механику и логику — можно было бы также отнести к мудрости, но логику лучше было бы назвать красноречием, этику — рассуждением о нравах, а механику — знанием или умением производить те или иные действия. И лишь одну теорию, благодаря тому что она обращена к сути вещей, мы называем мудростью.

Глава XX. Разделение практики

Практика делится на личную, частную и общественную. Иначе говоря — на этику, экономику и политику; либо она делится еще и так: на моральную, хозяйственную и гражданскую. Таким образом, личная практика, моральная и этика — это одно и то же, как и частная, экономическая и хозяйственная, а в третьем случае — общественная, политическая и гражданская. Эконом означает хозяина, поэтому хозяйственная практика называется экономикой. Полисом по-гречески называется гражданская община, и поэтому гражданская, или общественная, практика, имеет название политики. Когда мы причисляем этику к одной из частей практики, то имеем в виду этику в узком смысле, как правы одной какой-либо личности, и потому она является тем же, что и личная практика. И таким образом, личная практика — это всяческая забота о себе самом, укрепление и приумножение добродетелей, чтобы не допустить в своей жизни ничего горестного и заслуживающего покаяния. Частная же практика состоит в соразмерном распределении и исполнении семейных обязанностей. А общественная практика, требующая принятия на себя попечения об обществе, осуществляется благодаря искусству предвидения ради всеобщего блага, справедливости, силе духа и терпеливости. Следовательно, личная практика подобает каждому человеку, частная — главам семейств, а политика — правителям гражданских общин. Практика бывает деятельная, поскольку состоит в действиях ради выполнения надлежащих дел. [Она] бывает моральная, благодаря которой обретаются добрые нравы и человек приуготовляется к добродетельной жизни. Она бывает также хозяйственной, когда мудро выполняются домашние обязанности, и гражданской, с помощью которой осуществляется управление на пользу всей общине.

Глава XXI. Разделение механики на семь искусств

Механика состоит из семи искусств — сукноделия, производства инструментов и оружия, навигации, агрикультуры, охотничьего дела, медицины и театрального искусства. Три из них обеспечивают внешнюю защиту человеческой природе, и благодаря им она предохраняет себя от различных неудобств, а четыре других поддерживают ее как бы изнутри, помогая питать и согревать ее. Таким образом, они подобны тривиуму и квадривиуму, поскольку искусства тривиума — это науки о словах, являющихся внешней формой, а квадривиума — науки о понятиях, составляющих внутреннюю суть вещей. Семь свободных искусств являются своего рода служанками, коих Меркурий получил в приданое за Филологией[302], и, несомненно, человек во всех своих действиях пользуется красноречием, которое связано с мудростью и о котором Туллий в книге «Риторика» сказал, что оно всякую жизнь делает благоразумной, честной, славной и приятной. И общество извлекает великую пользу, когда все разделяют мудрость красноречия, ибо когда люди обретают его, то заслуживают хвалы, чести и достоинства, а для друзей их в этом — надежнейшая опора дружбы.

Другие же семь называются механическими искусствами, то есть подражательными, поскольку осуществляются трудом мастера, заимствующего формы у природы. В отличие от них первые семь искусств зовутся свободными, и свободны они либо потому, что обращены к вольным ищущим душам, способным проникать в причины вещей, либо потому, что издревле лишь свободные, благородные люди изучали их, а плебеи, дети неблагородных родителей, занимались, благодаря своему опыту, механическими искусствами. И в этом проявляется благоразумие древних, ибо они, не желая ничего оставлять без внимания, все подчиняли определенным правилам и нормам. Итак, механика — это искусство, которое необходимо при изготовлении всех вещей.

Глава XXII. О сукноделии

К сукноделию относятся разного вида действия — прядение, ткачество, шитье, — которые осуществляются руками с помощью иглы, веретена, шила, чесалки, ножниц и других инструментов; при этом используются лен или шерсть, а также разного рода волокна, выделанные кожи, пробка и все прочее, что требуется для изготовления платья, одеял, полотна, плащей, подстилок, покрывал, тканей, головных уборов, веревок. А из соломы изготовляют корзинки и шапки. И все эти виды занятий относятся к производству одеяний.

Глава XXIII. Об изготовлении инструментов и оружия

Вторым идет производство инструментов и оружия. Оружие бывает оборонительное — щит, панцирь или шлем, наступательное — обоюдоострый меч или длинное копье и метательное — стрелы и дротики. Искусство их изготовления называется инструментальным не столько потому, что нуждается в различных инструментах, сколько потому, что и само оно, помимо оружия, прилагается к производству инструментов для обработки всякого Рода материалов, таких, как камень, металлы, древесина, песок, глина. Это искусство делится на два вида — строительное и производительное. Строительное же подразделяется на камнеобрабатывающее, которым пользуются каменотесы и каменобойцы, деревообрабатывающее, коим владеют плотники и столяры, и на прочие того же рода ремесла и искусства, владеющие которыми используют кирки и топоры, мастерки и напильники, пилы и сверла, рубанки и шлифовальные инструменты, чтобы обтесывать, вырезать, шлифовать, скоблить, выравнивать, сколачивать и производить другие работы с самыми разными материалами — с кирпичом, глиной, камнем, древесиной, костью, песком, известью, гипсом и т. п. Производительное искусство делится на кузнечное, благодаря которому определенной массе форма придается ударами молота, и литейное, когда расплавленная масса отливается в формы. Поэтому литейщиками называются те, кто умеет расплавленную массу отлить в форме сосуда.

Глава XXIV. О навигации

К навигации относится все, что касается сделок по покупке, продаже, обмену местных и иностранных товаров. И она воистину представляется чем-то вроде риторики, поскольку этой профессии красноречие необходимо. Поэтому тот, кто считается главным в искусстве красноречия, Меркурий, одновременно почитается и как покровитель купцов. Благодаря навигации люди проникают в тайны мира, посещают неведомые берега, открывают жаркие пустыни и завязывают отношения с варварскими народами, узнавая неизвестные еще языки. Занятие ею примиряет народы, гасит войны, утверждает мир и обращает на общую пользу частное благо.

Глава XXV. Об агрикультуре

Агрикультура имеет четыре вида: полеводство, значение которого достаточно понятно; садоводство и лесоводство, то есть выращивание фруктовых деревьев, виноградников и лесных деревьев; скотоводство — на лугах, полях, пустошах и горных пастбищах; и огородничество, когда выращивают овощи или розы.

Глава XXVI. Об охоте

Охота бывает на зверей и на птиц, к ней также относится рыболовство. На зверей охотятся многими способами: с помощью сетей, ловушек, загонов, петель, луков, дротиков, копий, облав, собак, ястребов. Птиц же ловят сетями, ловушками, петлями, птичьим клеем, используя при этом приманки, и охотятся на них из луков. А при рыбной ловле используют неводы, сети, дротики, сачки и крючки. С этим искусством тесно связано приготовление пищи, напитков и приправ, которое называется тем же словом venatio, поскольку в древности питались главным образом за счет охоты, и во многих землях, где хлеб был редок, ели в основном мясо, а пили воду или медовые напитки.

Пища бывает двоякой — хлеб и прочая еда. Слово «хлеб» (panis) происходит либо от глагола pono [класть, ставить], ибо он всегда выставляется на стол, либо от греческого слова «пан», то есть «все», поскольку ни одно доброе пиршество без хлеба не обходится, либо от глагола pasco, то есть «питать». Хлеб бывает разных сортов: пресный, квашеный, печеный в золе, поджаренный, пористый, печеный в печи, в виде пирога, сладкого пирожного, а также пшеничный, ячменный, из пшеничной муки мелкого помола, и много других сортов. Прочая еда как бы добавляется к хлебу, и ее мы можем в общем назвать съестным. Существует много видов съестного. Это мясо, закуски, фрукты, овощи, мед. Мясо употребляется печеное, жареное, вареное, сырое и соленое. Его едят также в виде окороков, сала, грудинки либо корейки, а также жира, масла. Закуски тоже бывают разные, и к ним относятся колбаса, блюда из овощей и всякие прочие, какие только повар способен придумать. Из меда блюда приготовляют с молоком, маслом, сыром, сывороткой. А что касается овощей и фруктов, то кто же сможет все их перечислить? Приправы же бывают горячие, холодные, острые, сладкие, сухие и жидкие. Среди напитков есть такие, что только утоляют жажду, но не питают, как вода, но существуют и питательные, как, например, вино. Причем такие напитки, как вино, имеют естественные питательные свойства, а у других, таких, как пиво, это свойство приобретенное. Таким образом, с охотой связаны труды пекарей, мясников, поваров и трактирщиков.

Глава XXVII. О медицине

Медицина рассматривает два вопроса — причины болезни или здоровья и средства излечения. Причин существует шесть — это воздух, движение и покой, голод и пресыщенность, пища и напитки, сон и бодрствование и, наконец, — состояние души. Все они относятся к причинам болезней или здоровья по той причине, что способны в случае их умеренности поддерживать здоровье, а при неумеренности чего-либо из них начинается болезнь. Состояние же души связано со здоровьем потому, что такие чувства, как гнев, ужас или страх, вызывают сильный жар, а состояния благоговения или удовольствия успокаивают и снижают жар. И есть такие состояния души, которые поражают и внутренние и внешние проявления!: человеческой природы, как, например, грусть.

Медицинские средства излечения бывают средствами или внутреннего воздействия, или внешнего. Внутренние вводятся через рот, ноздри, уши или задний проход, как лечебные напитки, рвотное, порошки или клистиры, иначе говоря, это все то, что следует пить, глотать или вводить. К внешним же средствам относятся пластыри, мази, припарки.

Средством излечения является также хирургия, к которой прибегают в двух случаях: когда необходимо оперировать мягкие части тела, и их тогда разрезают, сшивают или прижигают, и когда нужно лечить кости, которые сращивают и сцепляют.

Пусть не удивляет, что я отнес к причинам болезни или здоровья пищу и напитки, которые выше рассматривал в связи с охотой, ибо с разных точек зрения они связаны с различными искусствами. Так, вино, пока оно еще в винограде, относится к ведению агрикультуры, когда оно попало в погреб, то стало заботой хранителя, а как напиток с определенными свойствами оно является достоянием врача. Подобным же образом и пища связана с трудами и торговцев, и поваров, и врачей.

Глава XXVIII. О театральном искусстве

Театральным искусством называется устройство игрищ в театре, куда народ обычно сходился, чтобы повеселиться. Игры устраивались не только в театре, но по сравнению с другими местами игр театр был наиболее популярным. Помимо театра игры устраивались также в атриях, гимнасиях, цирках, на аренах, а также на пиршествах и в храмах. В театре представляли действа, читая тексты или играя, или исполняя песни, или с помощью кукол. В атриях водили хороводы и плясали. В гимнасиях состязались в борьбе. В цирках состязались в беге либо устраивали бега на лошадях и колесницах. На аренах бывали кулачные бои. На пиршествах играли на ударных и музыкальных инструментах, пели песни и веселились. Л в храмах во время праздников пели хвалу богам. В старину игры потому относились к полезным действам, что благодаря умеренным движениям в теле поддерживается природный жар, а радость укрепляет тело. И поскольку народ необходимо было время от времени собирать на игры, то ради того, чтобы не совершались преступные и постыдные поступки, их устраивали в определенных местах, а не где угодно.

Глава XXIX. О логике, составляющей четвертую часть философии, и о грамматике

Логика состоит из грамматики и искусства рассуждения. «Грамма» по-гречески означает «буква», и поэтому грамматика — это наука о письме. Буква — это воспроизводимая при письме фигура, обозначающая элементарный звук, который произносится. Буквы как звуки и как письменные фигуры изучаются грамматикой. Некоторые ученые полагают, что грамматика не входит в состав философии, а является своего рода средством или инструментом познания философии[303].

Что касается искусства рассуждения, то о нем Боэций говорит: «Оно является одновременно и частью философии, и средством ее познания и поддержания, подобно тому как ноги, руки, язык, глаза и т. д. являются и частью тела, и средствами его охранения»[304]. Грамматика лишь учит звукам, то есть их произношению, сочетанию, усилению или понижению и всему прочему, что касается их произношения. Искусство же рассуждения учит не просто произношению, но и произношению в соответствии со значением слов.

Глава XXX. О разделах грамматики

В грамматике выделяют разделы, посвященные буквам, слогам, словам и предложениям. Иначе ее разделяют на часть, относящуюся к буквам, то есть к тому, что пишется, и на часть, занимающуюся звуками, или тем, что произносится. Есть и другие ее разделения, и тогда она состоит из разделов об имени существительном, глаголе, причастии, местоимении, наречии, предлоге, союзе и междометии или же из разделов об артикуляции звуков, буквах, слогах, о стихотворной стопе, ударениях, письменных знаках, пунктуации, орфографии, аналогиях, этимологии, глоссах, видовых различиях, варваризмах, солецизмах, ошибках, метаплазмах, риторических фигурах, тропах, а также о прозе, стихах, баснях и историях. Я потому здесь даю это подробное изложение, которое может показаться излишним для столь небольшого сочинения, что хочу с помощью названных разделов грамматики показать читателю основы этой науки. А кто пожелает познать ее, тот пусть читает Доната, Сервия, Присциана об ударениях и стихосложении Вергилия, а также книги Исидора об этимологиях.

Глава XXXI. Об искусстве рассуждения

Искусство рассуждения обладает двумя неделимыми частями — изысканием и суждением, и разделимыми — доказательством, проверкой истинности, софистикой. Доказательство состоит в приведении необходимых аргументов и является делом философов. Проверка истинности относится к ведению диалектов и риторов, а софистика — удел софистов и крючкотворов. В проверке истинности выделяются диалектическая и риторическая части, обе из которых содержат неделимыми изыскание и суждение. И поскольку они составляют основу искусства рассуждения, то необходимо, чтобы они входили во все его части. Изыскание — это нахождение аргументов и построение аргументации, а судят о них благодаря суждению. Может возникнуть вопрос, относятся ли изыскание и суждение к философии. Ведь философия распространяется отнюдь не на все познания. Следует иметь в виду, что познания бывают двух видов: познание как наука, и можно поэтому сказать о науке или об искусстве диалектики, как о познании; и познание как некое знание, и можно сказать, что обладает познанием тот, кто что-либо знает. Иначе говоря, если я знаю диалектику, то обладаю познаниями, но также можно сказать: если я умею писать или даже если я просто знаю, что Сократ был сыном Софрониска, то и это есть познание. В общем, всякий человек, что-либо знающий, может сказать, что обладает познаниями. Однако познания отличаются друг от друга, и познания по части диалектики составляют науку или искусство, чего не скажешь о знании того, что Сократ был сыном Софрониска. О всяком познании, составляющем науку или искусство, можно сказать, что оно составляет делимую часть философии. Но нельзя сказать, что любое знание является ее частью. Таким образом, делимыми или неделимыми частями философии являются познания в виде наук и некоторые знания. Наука — это знания, имеющие самостоятельную цель, которая полностью объясняет основные положения науки, но именно этого недостает познаниям по части изыскания и суждения, поскольку ни то, ни другое само по себе не является самостоятельным. А потому они составляют не науку, а лишь ее части, то есть части искусства рассуждения.

Если задаться вопросом, составляют ли изыскание и суждение части диалектики и риторики, то обнаружим, что они представляются неподходящими для этого, хотя из-за двусмысленности этих понятий можно сказать, что они входят в состав диалектики и риторики. Однако лучше было бы их отнести к частям искусства рассуждения.

Итак, грамматика — это искусство правильной речи, диалектика — искусство спора, в котором истина отделяется от лжи, а риторика — искусство убеждения.

КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава I. О науке философии и ее разделах

Философия подразделяется па теоретическую, практическую, механическую и логическую. Теоретическая философия делится на теологию, физику и математику. Математика разделяется на арифметику, музыку и геометрию. Практическая философия бывает личной, частной и общественной. Механическая делится на сукноделие, производство орудий, навигацию, агрикультуру, охоту, медицину и театральное дело. Логика подразделяется на грамматику и искусство рассуждения. Искусство рассуждения разделяется на доказательство, проверку истинности и софистику. Проверку истинности можно разделить на диалектику и риторику.

При таком делении выявляются лишь делимые части философии, но есть и другие, как бы подразделы этих частей, однако нам сейчас будет достаточно и этих, в общем составляющих двадцать одно искусство. Их создателями являются разные люди. Одни были зачинателями, другие развивали, а третьи усовершенствовали эти искусства, поэтому их и связывают с деятельностью многих. И я сейчас назову по порядку имена лишь некоторых из них.

Глава II. О создателях искусств

Теологами у греков был Лин[305], у латинян Варрон[306], а в наше время — Иоанн Скот, автор «Десяти категорий о Боге»[307]. Натуральную физику открыл первым у греков Фалес Милетский, а у латинян о ней писал Плиний. Арифметику изобрел Пифагор Самосский, а описал ее Никомах. У латинян же первым о ней написал Апулей, а затем Боэций. Тот же Пифагор написал книгу с изложением учения о квадривиуме и нашел сходство буквы «Y» с человеческой жизнью[308]. Творцом музыки, по словам Моисея, был Тувалкаин, происходивший из потомства Каина (Быт 4, 21); греки же таковым называли и Пифагора, и Меркурия, который первым изобрел тетрахорд, и Лина, а также Зета либо Амфиона. Геометрия, как считается, впервые была создана в Египте, а у греков ее основоположником был Евклид. Это его искусство позднее изложил Боэций. Ученейшим по части геометрии был и Эратосфен, измеривший длину окружности.

Говорят, что астрономию первым создал Хам, сын Ноя. Халдеи же первыми стали изучать астрологию, беря за основу время рождения человека. И Иосиф удостоверяет, что Авраам научил астрологии египтян[309]. Позднее астрономию восстановил Птолемей, царь Египта, и он же установил правила расчета движения звезд[310]. Другие же говорят, что величайшим астрономом был Немврод, у которого даже и само слово «астрономия» впервые встречается. Греки же полагали, что это искусство впервые было создано Атлантом, поскольку он, как считалось, поддерживал небосвод.

Создателем этики был Сократ, который оставил после себя 24 книги о позитивной справедливости, а его ученик Платон в своих книгах «О государстве» описал оба вида справедливости, и позитивную и натуральную.

Философ Фронтин написал книгу «Стратегематикон» о военном искусстве.

У механики было много творцов. У греков первым занимался описанием сельского хозяйства Гесиод, а затем Демокрит. Также и карфагенянин Магон описал сельские труды в своих 27 книгах. У латинян же первым создал труд об агрикультуре Катон, у которого позднее много позаимствовал Марк Теренций Варрон. В свою очередь Вергилий создал «Георгики», чем позднее воспользовались Корнелий и Юлий Аттик, а затем Эмилиан, или Колумелла, знаменитый оратор, который своим сочинением объял все познания по агрикультуре. О ней написал также и Палладий.

Труд «Об архитектуре» написал Витрувий. Ткачеству греков впервые, как считается, научила Минерва[311]. Она же первой изобрела Станок и способы окраски тканей. Все это, узнав от нее, передал людям Дедал, и он, как полагают, стал после нее вторым создателем этого искусства.

В Египте же сеянье льна пошло от Исиды, дочери Инаха, и она же научилась шить одежду. Подобным образом она научила использовать и шерсть. В Ливии впервые стали ткать шерсть в храме Аммона.

Войны первым начал вести ассирийский царь Нин. Первым кузнецом, как полагают, был Вулкан, но согласно божественной истории таковым был Тувал (Быт. 4, 22). Прометей положил начало ношению перстней, соединив железное кольцо с драгоценным камнем. Пользоваться сосудами первыми стали пеласги[312]. Пшеницу в Греции первой стала использовать Церера в Элевсине, а в Египте — Исида. В Италии же употребление пшеницы и полбы пошло от Пилумна, равно как и способы растирать и молоть зерно. А в Испании сеять хлеб стали благодаря Тагу.

Культуру виноградников в Египте распространил Озирис, а среди жителей Индии — Либер. Стол и стул первым создал Дедал. Римлянин Апиций первым составил сочинение о поваренном искусстве, из-за этого в конце концов умер добровольной смертью, израсходовав [на это] все свои средства. Создателем медицины у греков был Аполлон, а сын его Эскулап развил это искусство благодаря своим трудам и подвижничеству, но он погиб от удара молнии, и на долгое время, почти на пятьсот лет, искусство врачевания исчезло, вплоть до времен царя Артаксеркса. А тогда его возродил Гиппократ, рожденный своим отцом Асклепием на острове Кос. Зрелища пошли от жителей Лидии, которые пришли из Азии и осели в Эгрурии под предводительством Тиррена; среди некоторых народов распространились их суеверные обряды и представления; им стали подражать и римляне, приглашавшие их искусников; так что слово «зрелища» (ludi) происходит от лидянян (Lydi).

Письменности евреев, как считается, положил начало закон Моисеев; халдеям и сирийцам ее дал Авраам; египетскую письменность создала Исида, а греческая идет от финикийской, которую из Финикии в Грецию принес Кадм. Латинскую же письменность создала Кармента, мать Эвандра, собственным именем которой было Никострата.

Священную историю первым написал Моисей. Среди язычников первым создал Троянскую историю Дарет, которую, как говорят, он написал на пальмовых листьях. А после Дарета первым в Греции историком считается Геродот, за ним же следует Ферекид, который прославился в те же времена, когда Ездра писал свои законы. Басни изобрел, полагают, Алкмеон Кротонский.

Итак, матерью искусств является Египет, оттуда они пришли в Грецию, а из Греции — в Италию. В Египте впервые была создана во времена Озириса, мужа Исиды, грамматика. Диалектика в Греции была изобретена Парменидом[313], который бежал от городов и скопищ людей в горы, где провел немалое время и придумал диалектику, почему ее и называют иногда скалой Парменида.

Платон после смерти своего учителя Сократа, движимый любовью к мудрости, поехал в Египет и, восприняв там свободные искусства, вернулся в Афины и на своей вилле Академии, собрав учеников, принялся обучать их философии. Он первым создал рациональную логику в Греции, а затем его ученик Аристотель ее развил, усовершенствовал и создал из нее искусство. Марк Теренций Варрон первым переложил диалектику с греческого на латинский. А позднее Цицерон добавил перевод топики. Демосфен считается основателем риторики у греков, Тисий — у латинян, а Коракс — у жителей Сиракуз. Риторика на греческом написана Аристотелем, Горгием, Гермагором, а на латинском излагалась Туллием, Квинтилианом и Татианом.

Глава III. Что следует читать в первую очередь

Из всех названных выше наук древние особенно предписывали познание семи наук, видя в них ту преимущественную пользу, что их твердое знание позволяет впоследствии понять и постичь другие науки. Они являются наилучшим орудием и средством познания, влекущего к постижению всей философской истины. Они носят имя тривиума и квадривиума, и благодаря их силам живой дух проникает в тайны премудрости. И никто не может удостоиться звания магистра, если не обладает познанием этих семи наук. Пифагор, как известно, в своих занятиях установил такой обычай, что никто из его учеников не осмеливался в течение семи лет, по числу искусств, вопрошать его о сути того, что он излагает, но все они принимали на веру слова учителя, пока все не прослушивали, так что в итоге были способны самостоятельно определять суть наук[314]. И эти семь искусств они изучали с таким усердием, что все их полностью держали в памяти, и если брали в руки чьи-либо сочинения или задавались целью что-либо разрешить или доказать, когда могли возникнуть сомнения, то они не рылись в книгах, а рассуждали ясно, держа все в памяти. Благодаря этому в те времена было столько мудрых людей, что они написали более, чем мы способны прочитать. Наши же магистры или не хотят, или не способны воспользоваться таким же способом обучения, и поэтому у нас много учащихся, но мало ученых. Я полагаю, что, дабы не расточать бесплодно труды свои, нужно не менее позаботиться о чтении, нежели о том, чтобы не остывать в своих благих намерениях. Дурно поступает тот, кто пренебрегает благими делами, но еще хуже тот, кто напрасно растрачивает труды свои. Но поскольку далеко не все способны различать, что им идет на благо и какие сочинения им полезней читать, то я вкратце расскажу об этом и добавлю немного о способах рассуждения.

Глава IV. О двух видах сочинений

Есть два вида сочинений. Первый — это те, что относятся непосредственно к семи искусствам. Второй же состоит из тех, что являются дополнением к искусствам. К искусствам относятся познания, относящиеся к философии, т. е. содержащие какую-либо явную и определенную философскую материю, как, например, грамматика, диалектика и прочие того же рода. Дополнительными же к искусствам являются познания, которые лишь имеют отношение к философии, то есть содержащие какую-либо нефилософскую материю; иногда, правда, некоторые из них имеют нечеткие отличия от искусств, соприкасаясь с ними, либо же они прокладывают путь к философии, когда представляют собой простой рассказ о чем-либо. К этим последним относятся все поэтические сочинения — трагедии, комедии, сатиры, героические и лирические песни, ямбические стихи, назидательные сочинения, а также басни и истории; и даже сочинения тех, кого мы нынче обычно зовем философами, но которые имели привычку к простым вопросам подбираться долгими обходными путями и ясный смысл затемнять многословием либо, компилируя у всех понемногу, рисовать картину, наполняя ее заимствованными красками и формами. Заметь эти различия, о которых я сказал, ибо искусства и дополнительные к ним познания — это две разные вещи. И разница между ними мне кажется такой же, как и в этом случае: «Гибкая ива столь же уступает бледно-зеленой оливе, сколь и скромный гранат розовому нарду»[315].

Таким образом, если кто возжелает постичь науку, но ограничится лишь начатками той истины, что содержится в искусствах, он примет на себя не то что большой, но бесконечный труд с малыми результатами. Вообще занятия искусствами без дополнительных познаний способно привести читающего к совершенным знаниям, но без знания семи искусств никакого совершенства быть не может. Итак, для читателя в знаниях только одно достойно постижения и привлекательно — то, что имеет отношение к искусствам и отвечает им, и в них нечего искать чего-либо кроме того, что составляет искусства. По этой причине мне кажется, что прежде всего труды свои нужно посвятить постижению искусств, являющихся основой всего, и тогда откроется простая и чистая истина, когда постигнуты будут эти семь искусств — средства обретения всей философской мудрости. А уж потом, на досуге, можно почитать и другие сочинения, которые способны развлечь, перемежая серьезное чтение развлекательным, что идет на благо. Так, иногда мы запоминаем изречения, найденные в баснях.

Таким образом, семь свободных искусств лежат в основе всякого учения, их прежде всего надлежит усвоить, ибо без них философская наука ничего не может и не способна ни объяснить, ни определить.

Глава V. О взаимосвязи искусств

Они между собой связаны таким образом и требуют такой взаимной последовательности, что если хотя бы одно не будет освоено, то все прочие не помогут стать философом. Поэтому мне кажется, что заблуждаются те, кто, не принимая в расчет эту их взаимосвязь, выбирает некоторые из них, не занимаясь другими, и считает, будто сможет овладеть совершенным знанием.

Глава VI. О сущности всякого искусства

Есть и другой, не менее значительный, чем упомянутый выше, вид заблуждения, которого следует всеми силами избегать. Бывают ведь такие, кто ничего не пропускает из того, что следует читать, но, не зная сущности всякого искусства, в одном каком-нибудь ищет и все другие. В грамматике ищут смысл силлогизмов, а в диалектике — падежное флектирование, а еще смешнее то, что они по одному названию книги берутся рассуждать о ее содержании, а возьмутся читать книгу, и с трудом одолевают с третьего раза ее начало. Если они наставляют кого, то не учат, а лишь бахвалятся своими познаниями. О, если бы все видели их такими, какими вижу их я!

Пойми, сколь дурна такая привычка; действительно, чем более ты будешь перегружать себя лишним, тем менее сможешь понимать и запоминать полезное. В любом искусстве есть две вещи, которые нам более всего нужно различать и понимать: во-первых, как пользоваться положениями какого-либо искусства, взятого само по себе; во-вторых, как использовать эти положения применительно к чему-либо другому. При этом можно двояким образом пользоваться искусством и использовать его. Например, грамматикой пользуется тот, кто рассуждает о нормах и правилах речи, и тот, кто регулярно разговаривает и пишет. В первом случае пользоваться грамматикой подобает лишь таким, как Присциан, Донат, Сервий и им подобные, а во втором случае — всем людям.

Итак, если мы занимаемся каким-либо искусством, особенно если обучаем ему, когда все должно быть изложено в кратком виде ради лучшего усвоения, то достаточно материала самого этого искусства, по возможности более кратко и упорядочение излагаемого; если же чрезмерно использовать положения других искусств, то этим не столько наставим читателя, сколько смутим. Говорить нужно не все, что можем, дабы сказано было бы с пользой то, о чем нужно сказать. В любом искусстве ищи то, что составляет его особенность. Поэтому если будешь читать об искусствах и узнаешь, о чем по каждому из них следует знать и рассуждать, то после этого сможешь соотносить поочередно положения каждого из них. Из такого поочередного рассмотрения поймешь их последовательность. Пока не освоишь прямого пути, не забегай на окольные, и, если не будешь бояться заблудиться, станешь продвигаться уверенно.

Глава VII. О том, что необходимо учащимся

Учащимся необходимы три вещи: природные способности, усердие и благонравие. От природы зависит, насколько легко усваивается услышанное и насколько твердо запоминается усвоенное. Усердие же нужно, чтобы трудом и прилежанием развить природные способности. А благонравие проявляется в похвальной жизни, когда добрые нравы соединяются с познаниями. А теперь о каждой из этих трех вещей мы немного расскажем в отдельности.

Глава VIII. О способностях памяти, зависящих от природы

Немало есть людей, которых природа настолько обделила способностями, что они едва могут что-либо понимать. Одни эту свою тупость создают и изо всех сил пыхтят над наукой, полагая, что, изнемогая в трудах, усилием воли возместят недостаток способностей. Некоторые из них, чувствуя, что совсем не могут усвоить всю науку, бывает, пренебрегают даже и малым и, как бы в оцепенении засыпая, тем хуже видят свет высшей истины, чем более оставляют без внимания то, что способны выучить. О них-то и говорит Псалмопевец: «Не хочет он вразумиться, чтобы делать добро» (Пс. 35, 4). Ведь между незнанием и нежеланием знать — разница большая. Незнание идет от бессилия, а пренебрежение к знанию — от дурной воли.

А есть другой род людей, которых природа щедро одарила способностями и обеспечила им легкий путь к истине; но они, даже если и обладают равными способностями, отнюдь не одинаковую проявляют силу и волю в занятиях, чтобы овладеть наукой и развить естественные способности. Ведь большинство, предаваясь сверху меры мирским делам и заботам или же плотским порокам, талант свой, данный Богом, зарывают в землю и не имеют с него ни плодов науки, ни прибытка добрых дел, и это, право, достойно сожаления. Другим же семейная бедность и скудость средств умаляет способность к учению. Однако их за это полностью никак нельзя извинить, особенно если видишь, как многие, нуждаясь и в пище, и в питье, и в одежде, трудятся и тянутся к плодам науки. Ведь одно дело — не мочь, вернее — с трудом мочь учиться, а другое — мочь, но не желать. И сколь похвально, когда люди, отнюдь не отличающиеся избытком способностей, постигают премудрости науки одной лишь доблестью, столь постыдно, когда сильные своим талантом утопают и погрязают в праздности.

Тот, кто отдает свои труды науке, должен быть одновременно силен способностью и памятью, которые во всяких занятиях и учениях столь взаимосвязаны, что если нет одной из них, то другая не сможет привести к совершенству, подобно тому как, не имея стражи, нельзя сохранить своего богатства, а не имея того, что нужно класть в кладовую, напрасно и возводить ее. Способность добывает, а память охраняет премудрость. Способность — это некая самоценная сила, естественно присущая духу. Ею наделяет природа, ее поддерживают какие-либо занятия, но неумеренные труды ее притупляют, а умеренные — оттачивают. Поэтому довольно остроумно сказано кем-то: «Желаю, наконец, чтоб ты щадил себя; тяжкий труд — эти книги, устал — и беги на воздух».

Способности развиваются двумя способами — чтением и размышлением. Чтением мы из написанного узнаем о правилах и предписаниях. Чтение бывает трояким, в зависимости от того, учит ли человек, является ли обучаемым или самостоятельно читает. Ведь мы говорим: читаю книгу ему, слушаю, как он читает, или читаю книгу. При чтении нужно особенно заботиться о порядке и способе чтения.

Глава IX. О порядке чтения

Один порядок существует между разными дисциплинами: грамматика предшествует диалектике, а арифметика — музыке. Другой порядок — между книгами. Так, например, «Заговор Катилины» предшествует «Югуртинской войне»[316]. Есть также порядок при изложении, заключающийся в последовательности материала, и порядок расположения материала.

Порядок между разными дисциплинами зависит от их природы; порядок между книгами — от их авторов либо от излагаемого материала. Порядок изложения определяется последовательностью материала, которая бывает двоякой: естественной, когда события излагаются в том порядке, в каком они происходили, и искусственной, когда о произошедшем позже рассказывается раньше, а о более раннем — позже.

При экспозиции же материала учитывается порядок рассмотрения, в котором последовательно выделяются словесное выражение, содержание и смысл. Словесное выражение представляет собой упорядоченное соединение высказываний, которое мы также называем конструкцией. Содержание — это первичное и явное значение выражения, а смысл — более глубокое значение, которое постигается лишь благодаря толкованию. Правильная экспозиция в том и состоит, что сначала рассматривается словесное выражение, затем содержание и, наконец, смысл.

Глава X. О способе чтения

Читать нужно, разделяя изучаемые вещи, начиная от конечных, постепенно переходить к бесконечным. Ведь всякое конечное явление более понятно и легче постижимо, поэтому обучение с таких более понятных вещей и начинается, а затем через них простирается и на вещи менее явные, которые мы изучаем с помощью разума. Особенно важно уметь разделять и различать, когда мы от общих понятий переходим к частным и занимаемся расследованием природы отдельных вещей. Ведь всякое общее понятие более определенно, чем частное. И когда мы что-либо изучаем, начинать нужно с того, что является более ясным и понятным. Так, постепенно продвигаясь путем разделения и различения, мы исследуем природу вещей.

Глава XI. О размышлении

Размышление — это рассуждение человека, который с помощью советов благоразумно исследует причины и начала, образ существования и пользу какой-либо вещи. Начало размышлению кладет чтение, но оно не должно сковываться какими-либо правилами и предписаниями. Ведь размышление должно приносить наслаждение, когда свободная мысль, озирая некоторое пространство, созерцает истину и проникает в причины то одних, то других вещей, погружаясь в их глубинную сущность и не оставляя ничего сомнительного и неясного. Начинают учение с чтения, а завершают его размышлением. И тот, кто научится любить науку и будет ей почаще предаваться, сделает радостной жизнь, а в тяготах обретет высшее утешение. А высшим утешением является такое, которое уводит душу от суеты земных дел и позволяет ей уже в этой жизни вкусить сладость небесного покоя. И если человек научится через сотворенные вещи размышлять и понимать творца, душа его равным образом и наукой будет просвещена, и радостным покоем обеспечена, поэтому высшее наслаждение обретается размышлением.

Есть три вида размышления. В одном случае изучаются нравы, во втором — различные заповеди, в третьем — божественные деяния. В нравах различаются пороки и добродетели. Божественные заповеди бывают предписывающими, запрещающими и разрешающими. Божественные деяния созидают потенции, эти деяния направляются мудростью, и им сопричастна благодать. Всем этим человек тем сильнее способен восхищаться, чем лучше он это познал и научился размышлять об удивительных деяниях Бога.

Глава XII. О памяти

Полагаю, что здесь обязательно нужно сказать и о памяти, ибо если благодаря способностям человек путем различения находит что-либо и изучает, то благодаря памяти он собирает и сохраняет изученное. Изучая, надлежит разделять и собирать познанное, препоручая его своей памяти. Собирать же знания, особенно такие, о которых много писали и рассуждали, значит, сводить их к некоему краткому и удобному своду, который древними назывался эпилогом, то есть сжатым изложением. Ведь всякое ученое рассуждение имеет некую основу, содержащую всю истину и суть его, и на эту основу опирается все остальное; собирая знания, именно эту основу нужно определить и понять. Она подобна источнику, в котором берут начало многие речки, и если ты проследишь их течение, то доберешься до этого единого источника и все поймешь. Я говорю это потому, что память человека несовершенна и она любит краткость, и если ее загружать многими вещами, она слабо будет удерживать каждую из них. Следовательно, мы должны из всякого учения выбирать нечто краткое и надежное, способное сохраниться в памяти так, чтобы позднее, когда понадобится, можно было из памяти это извлечь. Но все это необходимо почаще извлекать из залежей памяти на уста, дабы из-за долгого перерыва не забылось. Поэтому прошу тебя, читатель, не перегружай память, если будешь много читать, лучше побольше размышляй, и тогда и мыслить научишься, и сможешь многое запомнить. Иначе бесполезно будет и читать, и размышлять. Итак, как я уже, помнится, говорил, всем, кто занимается науками, необходимы способности и память.

Глава XIII. О благонравии

Однажды мудрец, когда его спросили о том, что требуется для овладения наукой, ответил: «Смиренный ум, усердие, безмятежная жизнь, свободная от земных забот, безмолвные занятия и бедность»[317]. Полагаю, что он согласился бы со словами «добрые нравы украшают науку», и поэтому к правилам чтения прибавляются и правила доброй жизни, и читателю следует знать и цель занятий, и необходимый образ жизни. Мало похвальна наука, запятнанная порочной жизнью. Так что тому, кто занимается наукой, следует особенно заботиться о добрых нравах.

Глава XIV. О смирении

Основой добрых нравов является смирение, которое, как видно из многих примеров, должно проявляться в постигающем науку трояким образом. Во-первых, ему не следует выражать презрение к какой-либо науке или книге; во-вторых, ни от кого не нужно стыдиться получать познания; а в-третьих, овладев наукой, не стоит проявлять высокомерия. Многие люди впадают в соблазн представ вить себя раньше времени учеными. Надуваясь от важности, они начинают изображать то, чем не обладают, не испытывая стыда; в действительности же они, не будучи мудрыми, лишь хотят, чтобы их таковыми считали. Немало есть таких выскочек, которые, не усвоив и начатков грамоты, уже почитают себя достойными занять место среди ученых мужей, причисляя себя к ним лишь потому, что читали труды или слушали речи мудрых и достойных людей. «Мы, — похваляются они, — видели их и читали их книги, и они часто беседовали с нами. Вот сколь великие и знаменитые люди знают нас». О, если б меня никто не знал, а я бы все познал! Но вы похваляетесь не познаниями, а тем, что Платона видели, хотя я считаю вас недостойными и меня-то слушать. А ведь я не Платон и не заслужил его лицезреть. Вам хочется овладеть источником философии, но из чего после этого тогда жажду утолять будете? Даже цари после золотой вазы пьют из глиняного кувшина. Чего стыдитесь? Послушали Платона, выслушайте и Хрисиппа. И пословица говорит: «Чего не знаешь ты, возможно, знает и крестьянин». Никому не дано знать всего, но пет и такого человека, который от природы не мог бы воспринять что-либо духовное. Поэтому благоразумный учащийся всех охотно слушает и читает, не пренебрегая никакими книгами, людьми, учениями. И недостающее ему он ищет у всех без различия. Поэтому, как говорят, Платон сказал: «Предпочитаю чужому стыдливо поучиться, нежели свое бесстыдно навязывать». Почему стесняются учиться, но не стыдятся невежества, ведь стыд — невежде, а учащемуся — хвала.

В то же время важно знать, как достичь вершины, если ты находишься внизу. Нужно позаботиться, чтобы тебе хватило сил; и успешней всего продвигается тот, кто делает это упорядочение, а желающий сделать скачок падает в стремнину. Избегай поэтому лишней спешки, и тогда быстрее освоишь науку. У всех охотно учись тому, чего не знаешь. Смирение сделает тебе понятным то, что природа дала другим, и будешь мудрее всех, если пожелаешь у всех учиться. Богаче всех тот, кто от всех берет. Никаким знанием не пренебрегай, ибо всякое знание на благо. Никакое писание или просто закон не обходи, ибо если и не пойдет на пользу, то и убытка не будет, тем более что всякое писание, по моему мнению, что-нибудь такое содержит, что в свое время и в своем месте пригодится; и если содержит что-либо особое, не встречающееся в других сочинениях, то внимательный читатель должен быть тем благодарнее, чем более редкое сведение он извлекает. Хорошо лишь то, что к лучшему побуждает.

Если не можешь всего прочитать, читай то, что полезнее, и даже если способен будешь все прочитать, тем не менее, не ко всему нужно одинаковый труд прилагать; об одном нужно читать, дабы не быть в неведении, о другом — чтобы иметь какое-то представление, ибо нередко мы во многое готовы поверить, о чем не имеем представления, а судить легче о том, что знаешь. Теперь ты видишь, сколь необходимо смирение, благодаря которому никакое знание не презирается и есть готовность учиться у всякого человека.

Равным образом необходимо, если постигнешь какую-либо науку, не смотреть свысока на другие; этому пороку высокомерия подвержены те, кто свою науку чрезмерно высоко превозносят, и, утвердившись в этом своем мнении, другие науки, которых не знают, ни во что не ставят. Поэтому они и становятся болтунами, непонятно с чего похваляющимися, и ничтоже сумняшеся почитают себя первыми учеными, полагая, будто с ними их наука родилась, с ними и умрет. Божественные писания они считают столь простыми, что их якобы и изучать не стоит, ибо всякий человек своим умом способен постичь сокрытую в них истину. Они морщат нос и отворачиваются от тех, кто изучает божественные науки, не понимая, что тем самым они оскорбляют Бога. Нет, не советую я подражать им. Добрый учащийся должен проявлять смирение и кротость, ему следует быть свободным от пустых забот и плотских соблазнов, усердным и прилежным, охотно учиться у всех и не бахвалиться своими познаниями, держаться подальше от пагубы ложных учений, подолгу всякую вещь изучать, прежде чем выносить о ней суждение, чтобы не казаться ученым, а быть им; ему нужно постичь разумом слова мудрости и постоянно держать их перед своим оком, как держат зеркало перед лицом. И если он что-либо темно [написанное] не поймет, пусть не спешит осуждать это, ибо хорошо не только то, что понятно. Таково должно быть смирение учащихся.

Глава XV. Об усердии в чтении

Усердие учащемуся потребно не менее, чем само учение. И если кто пожелает понять, чего добились древние благодаря любви к мудрости и сколь многое они оставили потомкам на память о своей доблести, то ему ясно станет, что его собственное усердие, сколь угодно великое, окажется все же меньшим, чем их. Ведь они и почестями пренебрегали, и от богатств отказывались, и находили удовольствие в наносимых им обидах, и наказаний не боялись, а некоторые удалялись от людей и поселялись в укромных обителях и пустынях, посвящая себя одной лишь философии, чтобы созерцанием ее обрести большую свободу, благодаря которой дух становится неподвластным всем тем страстям, что обычно сбивают с добродетельного пути. Философ Парменид, как пишут, пятнадцать лет просидел в скалах Египта. А Прометей, как известно, из-за чрезмерной любви к размышлениям стал в Кавказских горах жертвой коршуна. Они ведь все понимали, что истинное благо — в чистой совести, а не в человеческих мнениях; и что не люди уже те, кто, привязавшись к телесным вещам, не сознает своего истинного блага. Поэтому насколько сильнее они своим умом и интеллектом отличались от других людей, настолько дальше они и уходили от них, дабы не жить вместе с теми, кто не разделял их устремлений. Некто спросил однажды у философа: «Разве не видишь ты, как над тобой насмехаются люди?» И тот ответил: «Они надо мной насмехаются, а над ними насмехаются даже ослы». Ты понимаешь, во что он ставил хвалу таких людей, чьей и хулы не страшился. О другом же философе можно прочитать, что он после изучения всех наук и постижения тонкостей искусств занялся гончарным делом; а еще об одном известно, что когда ученики его воздавали ему хвалу, то среди прочего славили его и за умение шить башмаки.

Я хотел бы, чтобы паши учащиеся проявляли такое усердие, благодаря которому в них никогда бы не старела мудрость. Старого Давида согревала Ависага Сунамитянка, а любовь к мудрости, даже в дряхлеющем теле, не покидает своего возлюбленного. Почти все телесные способности изменяются у стариков, но если они убывают, то лишь одна мудрость может возрастать. Старость тех, кто молодость свою посвятил изучению почтенных искусств, делает ученее, опытней, с течением времени мудрее, как бы принося им сладчайшие плоды былого учения. Поэтому-то мудрый греческий муж Фемистокл, когда исполнилось ему сто семь лет и он почувствовал близость смерти, сказал, как известно: «Какая жалость, что приходится уходить из жизни, когда стал мудрым». Платон умер в восемьдесят один год, когда все еще писал. Сократ в течение девяноста девяти лет в тяжких трудах учил и писал. Помолчу уж о других философах, таких как Пифагор, Демокрит, Ксенократ, Зенон и Элеат[318], которые в весьма преклонном возрасте все еще славились своим усердием и мудростью.

Перейду теперь к поэтам — Гомеру, Гесиоду, Симониду, Терсилоху; и они с годами пели все лучше, а с приближением смерти исполняли наиболее сладостную лебединую песнь. А Софокл, когда совершенно состарился, то был из-за небрежения семейными делами обвинен своими в безумии, и тогда он написал «Эдипа», зачитал судьям и показал такую мудрость своего старческого возраста, что вместо сурового приговора обеспечил себе театральный успех. Не удивительно поэтому, что Катон — цензор и самый ясномыслящий римлянин, будучи уже стариком, не побоялся и отважился изучать греческий язык. А Гомер сообщает, что из уст уже старого и почти дряхлого Нестора исходили особенно приятные речи. Так пойми же, сколь сильно любили они мудрость, если даже глубокая старость не отвращала их от нее. Такая сильная любовь к мудрости у стариков объясняет смысл упомянутого выше имени Ависаги. Ведь имя Ависага переводится как «отец мой преисполненный», или «громкий зов моего отца», что означает высшее изобилие божественных слов или их подобное грому звучание, перекрывающее человеческий голос. Ну, а Сунамитянка по-нашему значит «алая», что вполне подобающим образом передает страсть к мудрости.

Глава XVI. О четырех остальных условиях

Четыре последних условия изучения наук последовательно относятся одни — к добронравию, другие — к усердию.

Глава XVII. О спокойствии

Спокойствие жизни бывает внутреннее, когда душа не смущается недозволенными желаниями, и внешнее, когда досуг и достаток позволяют предаться честным и полезным занятиям; и то, и другое относится к добронравию.

Глава XVIII. Об изысканиях

Изыскания суть размышление, и они относятся к усердию. Может показаться, что изыскания составляют часть усердия в учении, и тогда излишне было бы повторять то, о чем говорилось выше. Однако следует видеть различие между одним и другим: усердие в учении означает настойчивость в трудах, а изыскания — это старание в размышлении. Дело свершается трудом и любовью, совет порождается заботой и бдительностью. В труде проявляется то, как ты действуешь, в любви — как совершенствуешь дело, в заботе — как предвидишь, а в бдительности — насколько остерегаешься. Это четверо слуг, несущих паланкин Филологии, ибо они ум развивают и приуготовляют его к постижению мудрости. Ведь кресло Филологии есть седалище мудрости, которая продвигается благодаря упомянутым выше [слугам], ибо она обретается в их проявлении. Поэтому и говорят, что прекрасно, когда сильные юноши держат паланкин на уровне лица. И они — это любовь и труд, которые внешне дело свершают, затем — забота и бдительность, которые внутри, незаметно совет порождают.

Некоторые считают, что кресло Филологии подобно человеческому телу, где восседает разумная душа, а несут ее четверо слуг, каковыми являются четыре элемента: два высших — огонь и воздух, и два низших — земля и вода.

Глава XIX. Об умеренности

Учащимся также советуется быть умеренными, то есть не стремиться к излишнему, и это качество сопряжено с добронравием. Как говорится, слишком упитанное чрево притупляет чувства.

Но что по этому поводу могли бы сказать учащиеся нашего времени, если они не только не соблюдают меры в своих учениях, но и трудятся даже сверх излишнего. Похваляться, однако, нужно не тем, что выучил, а тем, что постиг. Они же стремятся подражать своим учителям, о которых не знаю, что похвального можно сказать.

Глава XX. Об изгнании

И, наконец, последний вопрос, который и сам по себе не должен давать человеку покоя. Этот мир для философствующих является местом изгнания. Некто сказал: «Не знаю, какими чарами притягивает всех родная земля, не позволяя им забыть о своих». Однако главным основанием добродетели является стремление ищущего духа сначала постепенно отдалиться от видимых и преходящих вещей этого мира, а затем полностью презреть их. Отчизна сладостна слабому человеку, сильному — всякая земля отчизна, а для совершенного — весь этот мир является местом изгнания. Одного любовь привязывает к определенному месту, другого бросает по свету, третий же гасит в себе эту любовь. Я с детства жил в изгнании и знаю, сколь тяжко бывает покидать свою даже убогую хижину и с какой свободой впоследствии душа оглядывается на покинутых мраморных ларов[319] и свой прекрасный дом.

О созерцании и его видах[320]

О ПЯТИ СПОСОБАХ ПОЗНАНИЯ БОГА

Познание Бога осуществляется пятью способами. Ибо оно исходит из тварности мира, из рассудка или природы духа, из познания божественных речений, из луча созерцания, из радости блаженнейшего видения.

<О первом способе познания Бога: из тварности мира>

О первом способе говорится у Апостола: «Невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы» (Рим. 1, 20.). Так же и в книге Премудрости: «Дух Господа наполняет Вселенную и, как все объемлющий, знает всякое слово» (Прем. 1, 7).

<О втором способе познания Бога: из рассудка или природы духа>

Во втором способе рассудок ясно указывает, что все произошло из одного начала и что един тот, кто сотворил все и кто превосходит все могуществом, благостью и премудростью. Могущество творит, премудрость правит, благость хранит: как в Боге эти три суть одно, так и в Его действии они не могут быть полностью разделены. Могущество через благость премудро творит, премудрость через могущество благостно правит, благость через премудрость могущественно хранит. Могущество выявляется неизмеримостью творений, премудрость — их красотой, благость — их полезностью. Неизмеримость видна во множестве и величине, красота — в расположении и движении, в виде и качестве, полезность — в приятном, пригодном, удобном и необходимом. Приятно то, что нравится; пригодно то, что подходит; удобно то, что сподручно; необходимо то, без чего не может быть что-либо. Во втором способе также и природа души есть как бы некий образ божественной сущности. Ведь как Бог везде есть весь, так и душа — во всех членах тела; и как он дополняет, наполняет и восполняет все, подлежит, соприсутствует и предшествует всему, так и душа соотносится со всеми телесными чувствами. Есть три образа: первый — природы, второй — рассудительности, третий — благодати. Первый есть строение мира, второй — природа духа, третий — человечность Слова. Или первый есть образ творения, второй — рассудка, третий — искупления. Первый обнаруживает могущество Творца, второй показывает его премудрость, третий передает его любовь. Первый — и не Бог, и не человек. Второй — не Бог, а человек. Третий — и Бог, и человек. Первый обнаруживает невидимые совершенства Бога, исходя из устроения мира. Второй провозглашает их, исходя из рассудка. Третий выказывает их, исходя из единения лица и могущества. Третий есть образ Бога, а не его подобие, второй — образ и подобие, первый — подобие, а не образ. Третий есть образ Бога, по свидетельству Апостола. «Сей, — говорит он, — есть сияние славы и образ ипостаси Его» (Евр. 1, 3). И в Книге Премудрости: «Премудрость есть отблеск вечного света и чистое зеркало действия Божия и образ благости Его» (Прем. 7, 26). О втором образе — так же у Апостола: «Муж не должен покрывать голову, потому что он есть образ и слава Божия» (1 Кор. 11,7). Третий есть образ и не по образу, второй — образ и по образу, первый — и не образ, и не по образу. Первый через три свойства извещает о величии Бога, второй через три относится к счастью Его царствия, третий через три относится к Его благости. Первый познается через величину, множество и красоту, второй — через раскаяние, послушание и терпение, третий — через могущество, премудрость и щедрость. Первый через свои три свойства делает Бога прославляемым, второй через свои делает Его заслуживающим любви, третий через свои наставляет повиноваться Ему. Первый через свои три свойства делает восхищающимися, второй через свои — воздыхающими, третий через свои — любящими. Первый познается через расположение, изящество и сочленение, второй — через разумение, чувство и деяние, третий — через жизнь, учение и молву. Первый тремя свойствами подкрепляется, второй тремя доказывается, третий тремя украшается. Первый подкрепляется тремя вышеназванными свойствами; второй доказывается заповедями, искушениями, бичеваниями; третий украшается чудесами, благодеяниями, прорицаниями. Мы должны усердно подчиняться заповедям, твердо противостоять искушениям, терпеливо выносить бичевания. Третий через чудеса обращает блуждающих, через прорицания просвещает слепых, через благодеяния воздает благочестивым; через чудеса сокрушает робких, через прорицания укрощает завистливых, через благодеяния распаляет вялых. Иудеи покоряются вследствие чудес божественному могуществу, философы простирают руки к учению высшей премудрости, язычники веруют благодаря делам милосердия. О первом и втором говорится у Апостола: «Иудеи требуют чудес, и Еллины ищут мудрости» (1 Кор. 1, 22). О третьем говорит Господь в Евангелии: «Вы ищете Меня не потому, что видели чудеса, но потому, что ели хлеб и насытились» (Ин. 6, 26). Посредством чудес обозначается могущество божества, посредством прорицаний — природа человечности, посредством благодеяний — чувство любви.

<О третьем способе познания Бога: из познания божественных речений>

Из познания божественных речений постигается невидимое Бога. Отсюда в книге Иезекииля: «Дух жизни был в колесах» (Иез. 1, 20)[321]. И Господь в Евангелии: «Слова, которые говорю Я вам, суть дух и жизнь» (Ин. 6, 63). Невидимых же совершенств Бога суть три: могущество, премудрость, благость; или сила, счастье, вечность. Все это божественное писание наставляет, препоручает, увещевает искать, охватывать, любить. О могуществе говорится так: «Господи, все в Твоей власти, и нет противящегося Тебе» (Есф. 4, 17). О премудрости — так: «По чистоте своей она сквозь все проходит и проникает» (Прем. 7, 24). О благости — так: «Любовью вечною Я возлюбил тебя, и потому простер к тебе благоволение» (Иер. 31, 3). Так же — о могуществе: «Кто, как Ты, Господи, между богами? Кто, как Ты, величествен святостью?». О премудрости Пророк говорит: «Кто уразумел дух Господа, и был советником у Него?» (Исх. 15, 11). О любви — в Песни Песней: «Крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность» (Ис. 40, 13). А о той и другой говорится через Иова: «Он превыше небес, — что можешь сделать? глубже преисподней — что можешь узнать? Длиннее земли мера Его и шире моря» (Иов. 11, 8-9). Через высоту обозначается могущество, через глубину — премудрость, через длину и ширину — любовь и милосердие. Так же о могуществе говорится: «Все из Него, Им и к Нему» (Рим. 11, 36). И о счастье: «Никакой глаз не видал другого бога, кроме Тебя, который столько сделал бы для надеющихся на него» (Ис. 64, 4). И о вечности: «Блаженны живущие в доме Твоем» (Пс. 83, 5). Так же через Иова — о премудрости и могуществе: «Премудр сердцем и могущ силою» (Иов. 9, 4). И через Варуха — о вечности: «Тот, Который сотворил землю на вечные времена» (Вар. 3, 32). Отсюда читаем, что пророку Иезекиилю был дан свиток, на котором были записаны песнь, плачи и проклятия. Через проклятия обозначается наказание осужденных, через плачи — раскаяние грешников, через песнь — вечная радость праведников. Также через проклятия невидимое смерти, через плачи невидимое духа, через песнь невидимое Бога. Или через проклятия горе побежденных, через плачи борьба сражающихся, через песнь — слава торжествующих.

<О четвертом способе познания Бога: из луча созерцания>

Из луча созерцания постигается невидимое божественного умозрения. Отсюда читаем у Апостола: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу» (1 Кор. 13, 12). Отсюда читаем в Бытии, что Иаков видел лестницу и ангелов, поднимающихся и спускающихся но ней, и Господа, приставившего лестницу (Быт. 28, 12). Отсюда читаем в Книге Судей, что Маной сказал жене: «Мы умрем, ибо видели мы Бога» (Суд. 13, 22). Отсюда — Исайя: «Видел я Господа, сидящего на престоле высоком и превознесенном» (Ис. 6, 1). Высоко то, что расположено вверху; превознесено то, что было перенесено от низшего к высшему. Посему престол — возвышающийся над сонмами ангельских духов: престол — превознесенный над душами святых, от мира сего перенесенными к радостям вышнего. И поскольку пред теми и другими восседает Бог, то он представлен сидящим на престоле высоком и превознесенном: «И то, что было под ним, наполняло храм» (Ис. 6, I)[322]. Храм — это вместимость ангельского или человеческого разума, и именно этот храм наполняется «тем, что под ним», ибо неизмеримость божественных творений такова, что для того, чтобы совершенно постичь ее, недостаточно разумения ни одной твари. Рассмотрение их наполняет наше сердце, но не постигается нашим сердцем неизмеримость их. Итак, каким образом сможем постичь автора творения мы, которые не можем вполне охватить само творение автора? Ведь сила божества всякую тварь и опережает вечностью, и превосходит достоинством, и располагает могуществом и премудростью. Итак, «то, что было под ним, наполняло храм» — этим обозначается то, что наполняло храм, подлежа неизмеримой вечности. Ведь неизмеримость вечности объемлет под собой временные теснины, ибо и прежде времени то, что никогда не начиналось, и после времени то, что не знает конца, и над временем то, что не приемлет изменчивости. Поэтому читаем у Даниила: «Видел я, наконец, — говорит он, — что поставлены были престолы, и воссел Ветхий днями» (Дан. 7,9). Отсюда говорится через Амоса: «Видел я Господа, стоящего на отвесной стене» (Ам. 7, 7). И Захария видел Иисуса, одетого в запятнанные одежды. И Иов говорит: «Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя» (Иов. 42, 5). Обо всем этом мы сказали в отступлении, дабы показать, что святые видели Бога посредством луча созерцания. Есть же три рода этого созерцания, обозначенные тремя теологами посредством трех слов: Исаией — посредством «престола», Илией — посредством «посвистывания», Иезекиилем — посредством «ладони». Исаией — так: «Видел я Господа, сидящего на престоле высоком и превознесенном». Илией — таким образом: «И вот, Господь пройдет, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом: но не в ветре Господь. После ветра землетрясение; но не в землетрясении Господь. После землетрясения огонь; но не в огне Господь. После огня веяние тихого ветра, и там Господь» (3 Цар. 19, 11-12). Иезекиилем — так: «И в руке того мужа — трость измерения в шесть локтей (считая каждый локоть) в локоть с ладонью» (Иез. 40, 5). Есть три престола: первый — низший, второй превознесенный, третий высокий. Первый есть, когда ум поднимается к невидимому мира, второй — когда ум возвышается к невидимому самого себя, третий когда он возносится к невидимому Бога. Или: первый есть ненависть к греху, второй презрение к миру, третий отречение от себя. Или: первый есть искренняя исповедь, второй — умерщвление плоти, третий благочестивое раскаяние. Или: первый есть соблюдение заповедей, второй — преуспеяние в решениях, третий откровение небесных тайн. В горнице Раав спрятала посланцев-соглядатаев (Нав. 2, 1); в горнице Иаиль убила Сисару (Суд. 4, 17-21); в горнице Елисей воскресил сына вдовы; в горнице Елисей вернул к жизни сына Сонамитянки (4 Цар. 4, 32-35); в горнице Даниил с друзьями молясь, снискал разумение снов (Дан. 1, 17); в горнице Христос праздновал пасху с учениками; в горнице сидящим апостолам явился в языках пламени Святой Дух. Все это действительно было сделано в горнице. Духовно же в этом порядке происходит каждодневно возобновление человеческого спасения. Ведь сперва душа, подверженная, будто выставленная своднями блудница, различным порокам, издает глубокие стоны, ниспосланные свыше, словно Раав, прячущая посланцев. После того изустно признает грех и возвещает о нем, И так Иаиль убила Сисару. Затем Елисей воскрешает мертвого, когда Господь, проявляя милость, избавляет от пороков душу, которая и во второй раз воскрешается, когда возвышается до вершины добродетелей. Далее, с тремя отроками она, обращенная к востоку, молится, ибо, просвещенная верою, укрепленная упованием небесного, украшенная любовью, она в молитве вздымает без гнева незапятнанные руки и чистейший лик. Потом с Иисусом и его учениками она празднует пасху, когда шествует с опресноками искренности и истины и принимает причастие нашего спасения по достоинству и не для осуждения. Наконец, она принимает духа утешителя, когда пылом любви воспламеняется и блистанием семи даров озаряется. Во-первых, она приемлет чувство раскаяния, во-вторых — действие милости, в-третьих — дар благодати, в-четвертых — господство справедливости, в-пятых, она помазается елеем ликования, в-шестых, ей доставляются наслаждения бессмертия, в-седьмых, она сияет светом мудрости. Теперь переходим к посвистыванию, которым обозначается та приятность божественной благодати, от коей в человеческом уме происходит безмятежное удовольствие. Об этом посвистывании Григорий говорит: «Посвистывание возбуждает щенков, успокаивает коней». Потому Господь через Исайю говорит о быстром обращении грешника и о восхождении от добродетели к добродетели: «И поднимет Господь знамя народам дальним, и даст знак живущему на краю земли, и вот, он легко и скоро придет». И он добавляет, с какой приятностью благодаря этому посвистыванию совершается восхождение на вершину добродетелей: «Не будет у него ни усталого, ни изнемогающею» (Ис. 5, 26-27). Так же через Исайю: «И будет в тот день, даст знак Господь мухе, которая при устье реки Египетской, и пчеле, которая в земле Ассирийской, и прилетят, и усядутся все они по долинам опустелым, и по расселинам скал, и по всем колючим кустарникам, и по всем деревам» (Ис. 7, 18-19). Посредством «мухи» и «Египта» обозначаются нечистоты прожорства и разнузданности, посредством «пчелы» и «Ассирии» — жала гордыни и дикий мед безрассудного тщеславия. Итак, Господь посвистит тем, которые, поправ цвет мира и отринув эфемерную росу плоти, с чистой совестью поспешат к Богу посредством святых желаний, следуя благочестивому смирению святых, подражая учению и любви апостолов, объемля в своем теле страдание Иисуса Христа. Посему об этих-то говорится через того же Исайю: «А надеющиеся на Господа обновятся в силе; поднимут крылья, как орлы, потекут — и не устанут» (Ис. 40, 31). Как они предавали члены свои в рабы нечистоте и беззаконию для беззакония, так предают их в рабы Богу на дела святые. Это — «изменение десницы Всевышнего», это — возвращение другой дорогой к славе царствия. И Захария о том же посвистывании под тем же образом смертных говорит: «Я дам им знак и соберу их, потому что Я искупил их; они будут так же многочисленны, как прежде» (Зах. 10, 8). О ладони же Иезекииль говорит: «И в руке того мужа — трость измерения в шесть локтей с ладонью» (Иез. 40, 5). Посредством «шести локтей» изображается деятельная жизнь, ибо на шестой день были завершены все творения Бога; посредством же «ладони», которая сверх шести локтей, говорится уже о седьмом дне, под коим подразумевается покой созерцания. Рука продолжается в ладони, и пальцы на руке различаются: в «ладони» означено созерцание, в «руке» — деяние, в «пальцах» — различение. И как в ладони находят продолжение рука и пальцы, так в созерцании доброе деяние и святое различение получают продолжение и направляются.

<О пятом, то есть высшем, способе познания Бога: из радости блаженнейшего видения>

Пятый способ познания Бога есть высший род созерцания, который называется радостью блаженнейшего видения. Блаженнейшее видение есть то, коим очень немногие счастливцы наслаждаются в теперешней жизни и в коем они, восхищенные необычайной сладостностью отведывания божественного, созерцают только Бога. Но различаются этот способ и четвертый. Ведь в том дух озаряется лучом созерцания, дабы познанием он сделал вылазку в мир и в себя самого и, таким образом, произошел возврат к невидимому большего знания. В этом же — дух весь озаряется сиянием вечного света, неослабно и всецело ненавидит грех, ниспровергает мир, отрекается от самого себя, и — весь целиком, уединенный, нагой и чистый, стремится к Богу — весь целиком никогда не отделяющийся, а весь целиком соединяющийся с одним лишь Богом, уединенный от материи, нагой от формы, чистый от всякого ограничения. Есть три рода этого высшего созерцания, обозначенные тремя теологами посредством трех имен: Иовом — посредством «удушения», Иоанном — посредством «безмолвия», Соломоном — посредством «сна». Иовом — таким образом: «Душа моя избрала удушение, а моим костям — смерть» (Иов. 7, 15)[323]. Иоанном — так: «Сделалось безмолвие на небе, как бы на полчаса» (Откр. 8, 1). Через Соломона говорит в Песни Песней невеста: «Я сплю, а сердце мое бодрствует» (Неси. 5, 2). Итак, первый род есть род чистоты, второй — любви, третий — блаженства. К первому роду этого созерцания восходят по трем ступеням. Первая ступень служит для того, чтобы душа сосредоточилась в самой себе; вторая — чтобы душа, сосредоточившаяся, увидела, какова она; третья — чтобы она возвысилась над самой собой до невидимого, предалась — чистая — этому чистому созерцанию и, таким образом очищенная и просвещенная, вся устремилась к Богу. Но душа никак не могла бы сосредоточиться в таком совершенстве чистоты, если бы ранее в предшествующих родах созерцания не научилась удалять призраки земных образов от ока ума и опускать все, что бы ни явилось от телесных чувств, коль скоро внутри она находила бы себя такой же, какой без них была сотворена. Стало быть, когда, возвысившись до самой себя, душа уразумевает свою меру и узнает, что она превосходит все телесное, и от уразумения себя стремится к уразумению творца, что иное делает она, нежели как стремится поскольку уже очищена посредством избранного ею удушения — к безмятежности неба и к небесному безмолвию? Безмолвие же трояко: первое уст, второе ума, третье — рассудка. Уста совсем ничего не молвят, ибо вся душа увлекается вовнутрь: ум также безмолвствует, ибо несказанную радость, кою он чувствует, он никак не может охватить. Рассудок же объят безмолвием, ибо для человеческого рассудка не находится дела, когда ум внутри умащается божественным помазанием. Помазанную таким образом душу одолевает сон небесной сладостности, и тогда она покоится разомлевшая в объятиях вышнего света. Сон же души называется трояким, ибо сообразно троякой ее способности она восхищается до этого несказанного. Она тогда одолевается как бы неким сном блаженства, когда, находя, блаженная, упокоение, забывая мир и себя, располагается перед престолом и на престоле Бога. Рассудок души почивает, ибо, не ведая причины такого блаженства, он не в состоянии постичь его происхождение, возрастание и предел. Память почивает, ибо она, коя усыпляется прелестью и несказанным упоением, не вспоминает ничего из того, что испытала. Воля же почивает, ибо не знает, что то упоение несказанной радости, кое она испытывает, испытывается ею. Потому Апостол говорит: «А соединяющийся с Господом есть один дух с Ним» (1 Кор. 6, 17). Стало быть, мертвая таким образом для себя и для мира душа счастливо засыпает, и. когда полностью усыплены чувства, она вся открыта взорам жениха, и, заключенная в его блаженные объятия, она через первую ступень приводится в дом служанок, через вторую — в комнату дев., через третью — на пиршество с небесными яствами. На первой она омывается служанками, на второй наряжается девами, на третьей восхитительно угощается самим женихом. Служанки суть побуждения, которые по-разному воздействуют на ум и с жаром влекут его к попранию земного и алканию вечного, а именно: страх пред геенной, боязнь бесчестия, страх пред теперешней карой, рассмотрение собственной хрупкости, скорбь и несчастье этого изгнания, чаяние, кое не смущает, небесной награды, братское сострадание, сладкое воспоминание об отчизне, сладостно мучительная любовь к блаженной жизни. Таковы служанки, кои приносят духовные воды, разводят огонь, устраивают баню, омывают и очищают невесту и готовят ее — без морщины, без пятна — к объятиям ее жениха. Во-первых, она омывается водами премудрости, во-вторых, наряжается в одеяния праведности, в-третьих, потчуется кушаниями жизни и услаждается небесными яствами. Стало быть, первое место — для раскаяния, второе — для любви, третье — для отдохновения Ведь раскаяние омывает, любовь наряжает, пиршество умиротворяет. Оттого жених в Песни Песней взывает к ней, ей так ведено торопиться к нему. «Иди, — говорит он, — с Ливана, невеста моя! Иди с Ливана, иди!» (Песн. 4, 8)[324]. «Ливан» толкуется как «белизна». Стало быть, ей велено, чтобы она пришла, сияющая белизной, дабы предстать прекрасной перед целомудреннейшими очами прекрасного жениха, и явилась без морщины притворной дружбы, без пятна нечистоты. Потому она сама отвечает жениху в той же Песни песней: «Я принадлежу возлюбленному моему, и ко мне обращено желание его». Она также говорит: «Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему: он вкушает между лилиями» (Песн. 7, 11; 2, 16)[325]. Итак, да придет она в дом раскаяния очиститься, взойдет в комнату любви нарядиться, взойдет к трапезе Соломона насытиться. Да примет она в первой зеркала красоты, во второй поцелуи сладости, в третьей кушания вечного блаженства. Предшествующие роды созерцания обозначаются святыми и посредством других слов: Соломоном посредством «окна» и «решетки». Иовом — посредством «смерти» и «сна», Иезекиилем посредством «двери» и «комнаты». Наша ничтожность не позволяет рассуждать об этом, дабы не носить деревья в лес и не лить воду в море. Итак, эти ступени созерцания Апостол нарек тремя небесами, Иезекииль наименовал гремя комнатами, Моисей назвал тремя днями; Спаситель также дал им название «три дня», сказав: «Разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его» (Ин. 2, 19). Храм воздвигается в три дня: во-первых, когда душа избавляется от пороков, во-вторых, когда она оживляется добродетелями, в-третьих, когда она возносится в созерцании. Моисей же о трех днях говорит: «Мы пойдем, на три дня пути, и принесем жертву Господу Богу вашему в пустыне» (Исх. 8, 27). Это мы действительно делаем, когда попираем похоть плоти и очей и мирскую гордыню. Ведь попирать это значит приносить в жертву козла, барана, теленка. О комнатах же Иезекииль говорит: «У комнат три двери с одной стороны и три с другой» (Иез. 40, 31)[326]. Двери же комнаты с левой стороны представляют форму трех деятельностей, из которых первая является частной, то есть одиночной, вторая — домашней, то есть семейной, третья — государственной, то есть гражданской. Двери же с правой стороны означают три рода созерцания: первый ароматический, второй — тимьяновый, третий — курящий фимиам. В первом мазь святого благочестия, во втором — цвет стыдливости и целомудрия, в третьем — благоуханная сладостность боготворящего подвига. Первый — для воздержанных святых, второй для дев, третий — для мучеников. Иов же обозначает троякий род этого созерцания посредством «смерти» и «сна». Стало быть, посредством этого троякого рода созерцания созерцает тот, кто, как Иов, умирает тремя способами, а именно для мира, для себя, в Господе: для мира — попирая его; для себя — будучи неудовлетворенным собой; в Господе — достигая блаженства. Стало быть, тот, кто умирает так, погружен, как Иов, в троякий сон. Первый сон заключается в умиротворенности всех, второй — в безмятежности каждого, третий в уравновешенности их качеств; или первый — в покое ума, второй — в терпении в несчастии, третий — в святости благочестия. В первом — высший покой религии, во втором — высшая безмятежность любви, в третьем — высшая умиротворенность блаженства. Соломон же через «окно» и «решетку» вперил неотступный взор в этот род созерцания. Три окна с решетками суть три способности души, а именно память, разум и рассудок, благодаря которым в душе производится троякое созерцание. Ведь окна раскрываются Соломоном, когда эти способности озаряются сиянием вечного света. В решетке также три ячеи: первая есть ячея благоуханий, вторая — школа небесных догматов, третья — чертог духовных внушений; первая — животворящей струи, вторая — боготворящего света, третья вечного величия. В первой душа обретает знание, во второй разумение, в третьей мудрость; в первой она помазается благочестием, во второй наставляется любовью, в третьей соединяется с бессмертным женихом. То же следует разуметь и о третьем небе, о коем читаем у Апостола: «Знаю, — говорит он, — человека, который — в теле ли — не знаю, вне ли тела — не знаю: Бог знает, — восхищен был до третьего неба, а оттуда в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать» (2 Кор. 12, 2-4). Итак, остается только видение Бога лицом к лицу, о коем мы сможем вполне сказать тогда, когда узрим Его как Он есть. Поэтому Писание говорит: «Если ты не можешь созерцать диск солнца, взгляни на него в окно Соломона» (Песн. 2, 9).

Рихард Сен-Викторский

Richardus de Sancto Victore (Ок. 1123-1173)

Сен-викторская школа была, по сути дела, первой, которая смогла наиболее полно и глубоко представить мистическое богословие на культурном пространстве французского Средневековья. А тот факт, что эта школа выбрала для себя полуразрушенный монастырь августинцев-каноников Св. Виктора, расположенный на правом берегу Сены, недалеко от горы св. Женевьевы, в непосредственной близости от парижского университета — оплота всего средневекового рационализма, указывает на зарождение в XII в. новых отношений между мистикой и схоластикой, более тесных, чем те, которые имели место, например в Италии. Сен-викторская школа отличалась стремлением к объединению, с одной стороны, схоластического рационализма, признающего, вслед за Ансельмом Кентерберийским, логически-необходимые основания даже для изначальных истин христианства (например, в трактате «О Троице» Рихард доказывает, почему Богу необходимо существовать именно в трех, а не в четырех Лицах), а с другой — мистического откровения, являющего непознаваемую тайну сущности и бытия Бога. Схоластической направленностью сен-викторская школа обязана своему основателю — Гильому из Шампо (ок. 1068-1121), удалившемуся в монастырь в 1108 г. после разрыва со своим учеником Абеляром. Источниками мистических тенденций этой школы выступают Августин, Псевдо-Дионисий Ареопагит, но более всего — Бернард Клервоский (1090-1153), вдохновитель Второго крестового похода 1147 года. Именно влиянием Бернарда объясняются многочисленные заимствования из бенедиктинского устава, отличавшегося особой строгостью.

После Гильома из Шампо во главе сен-викторской школы оказывается Гуго Сен-Викторский (1138). Именно от Гуго Рихард воспринял высочайшее почтение и уважение к Бернарду, которому посвятил свой трактат «О Троице» (De tribus appropriates personis in Trinitate). Рихард, вероятно, происходил из Шотландии (к сожалению, точно время и место его рождения неизвестны), он вступил в обитель, когда аббатом являлся Гилдуин (ум. 1155). Вся его жизнь проходит внутри монастырских стен. В 1159 г. он становится помощником настоятеля, а впоследствии и настоятелем монастыря. В 1165 г. монастырь посещает св. Томас Кентерберийский после вынужденного отъезда из Англии; Рихард был одним из тех, кто представил архиепископу свои размышления в связи с этим событием. Умер Рихард Сен-Викторский в 1173 г., день его памяти празднуется в монастыре Св. Виктора 10 марта.

Слава Рихарда Сен-Викторского уже при жизни вышла далеко за пределы монастыря. С его работами стремились ознакомиться самые широкие культурные круги средневекового общества. Сам Рихард не принимал непосредственного участия в схоластических спорах своего времени, но был в курсе всех новейших веяний философии и теологии, хотя и считал мирское образование и получаемое из него знание несравнимыми по степени приобщения к истине со знанием, открывающимся благодаря мистическому созерцанию, для которого монашеская жизнь признавалась лучшим подспорьем. Рихард отдает однозначное предпочтение мистическому вдохновению перед схоластической логикой, но в то же время внимательно читает Абеляра. Эта критическая по отношению к схоластике тенденция сен-викторской школы воплотилась в трактате Вальтера Сен-Викторского «Против четырех лабиринтов Франции», в котором под лабиринтами подразумеваются системы Абеляра, Гильберта Порретанского, Петра Ломбардского и Петра Пуатевинского. Сам Рихард упрекает схоластов за то, что они подчас ставят Аристотеля выше Христа, тогда как действительной основой постижения Бога может быть не столько рассудочность силлогистических построений, сколько нисходящая от Христа любовь.

Тема любви занимает все внимание Рихарда и является основной во всех его трактатах, которые можно распределить по трем классам: догматические, мистические и экзегетические. К первому относится самый важный его трактат из шести книг «О Троице», с приложением исследования об атрибутах трех Ипостасей; фрагмент из этого трактата, в котором наиболее выразительно представлено достигнутое Рихардом сочетание схоластики и мистики, мы приводим ниже. К мистическому циклу работ, объединенных под общим названием «Двенадцать патриархов», относятся такие трактаты, как «Бенджамин младший» (Benjamin minor), «Бенджамин старший» (Benjamin major), «Приуготовление души к созерцанию» (Liber de praeparatione anima ad contemplationem), «Четыре ступени пламенной любви» (De quatuor gradibus violentiae charitatis). Фрагмент из последней работы, выразительнейшим образом показывающий путь человека к Богу через экстаз в любви, приводится в нашей «Антологии». В своих трактатах Рихард использует метод аллегорического толкования Священного Писания. Это относится и к четырем приписываемым ему текстам, называемым «Исключительными трактатами» (Tractatus exceptionum).

В любом мистическом богословии самым важным вопросом является проблема восхождения души от чувственного уровня к единению с Богом (unio mystica). Как позже Бонавентура, Рихард выделяет шесть последовательно следующих друг за другом уровней созерцания, распределяя их между тремя способностями души: воображением, рассудком и разумом, или духом. Именно следуя по этим ступеням человеческая душа восходит от чувственного восприятия к мистическому экстазу, в котором она, исходя из себя, устремляется навстречу к нисходящему к ней Свету Любви Божественного Присутствия, объединение с Которым, непосредственное приобщение Которому составляет суть мистического опыта. В дальнейшем такое видение мистического пути будет использовано, подробно развито и систематизировано Жерсоном (1363-1429) в трактате «Мистическое богословие» (Theologia mystica).

Мистика Рихарда Сен-Викторского — это прежде всего мистика любви, любви, воплощающей подлинную основу души и всего бытия человека, любви, позволяющей человеку обрести в себе личность, являющейся образом и подобием Бога в нем, любви, ведущей к экстатическому преображению и единению с Богом. Поэтому мы призываем рассматривать трактаты Рихарда не только как культурную сокровищницу Средневековья, но и как возможность обретения новой дороги жизни.

Д. Ю. Дорофеев

Четыре ступени пламенной любви[327]

Я поражен любовью (charitas). Любовь толкает меня говорить о любви. С радостью я отдаюсь в рабство любви, потому что оно сладостно, и очень утешительно говорить о любви. Вот я вижу людей, раненных ею, другие связаны, иные томятся, истаивают и все — от любви. Любовь ранит, вяжет, делает человека больным, иссушает его. Сила этих воздействий не поражает ли? Именно таковы эти четыре фазы пламенной любви, какие нам следует рассмотреть...

Но вернемся к той ступени любви, о которой мы сказали сначала: любовь, которая ранит. Не чувствуете ли вы иной раз, как если бы были ранены в сердце, когда стрела этой любви пронзает дух человека, ранит его волю, так что он не может никак сдержать или скрыть свое пламенное желание? Он сгорает желанием, возбужден и дышит тяжело, глубоко скорбит и испускает вздохи. Таковы верные знаки некой душевной раны: бледное и поблекшее лицо, скорбь и воздыхания. Но эта ступень дает некоторую передышку, учитывает некоторое беспокойство за необходимые дела. Как больные в лихорадке, души, смущенные этой болезнью, иной раз горят более горячо, потом принимаются за свои дела и находят некоторое облегчение. После короткой передышки, вспыхивают снова — и случается жар еще более сильный. Этот жар достигает души и сжигает еще более сильно. Так, лихорадка любви, часто ослабевая, но всегда возвращаясь в более острой форме, постепенно изматывает душу, поглощает ее, связывает полностью так, что не может она отделаться от этого или думать о чем-то другом. Таким образом, она переходит с первой на вторую ступень.

Мы сказали, что на первой ступени любовь ранит, на второй — опутывает цепями. Душа является, без сомнения, опутанной, когда не может забыть объект своей любви или думать о чем-то другом. Что бы ни делала или говорила, всегда думает об этом в своем разуме, постоянно оживляет в памяти. Видит любовь во сне, когда спит, и, когда проснется, думает о ней постоянно. Легко, я полагаю, понять, как эта ступень не позволяет разуму человека оставаться спокойным ни на один час, и превосходит предыдущую, потому что быть раненным легче, чем быть опутанным цепями...

Любовь восходит на третью ступень страсти, когда исключается всякая другая любовь, когда [она] не любит никого другого, кроме одного или ради любви одного. На этой третьей ступени пламенной любви ничего не может дать утешение [душе], кроме нее, и ничто неизвестно, кроме нее. Душа любит только одно и трепещет от этого, жаждет этого, желает это, прилепляется к нему, воздыхает по нему, воспламеняется им, получает отдохновение в нем. В нем только возрождена и удовлетворена...

На первой ступени любовь ранит чувства, на второй — связывает мысли, на третьей — препятствует всякому действию. Весь человек в этом, и что больше ему иметь? Следовательно, если весь человек захвачен, что иное может с ним случиться? Если эта сила любви преобладает, если эта интенсивность любви вбирает все, что можно прибавить еще?..

Поэтому четвертая ступень пламенной любви именно та, в которой ничто из собственного ничтожества не может удовлетворить желание сгорающей души. Эта ступень, поскольку она выходит за пределы человеческих возможностей, отлична от других и не ограничена в своем росте, ибо всегда находится, что желать. Что бы она ни делала, и что бы ни случилось — это не удовлетворит пламенного желания души...

Что, спрашиваю я себя, могло бы пронзить сердце человека более глубоко, распять еще более жестоко, потрясти его сильнее? Итак, вот четыре ступени пламенной любви, какие мы отметили выше. Первые признаки ее наступления появляются, когда душа не может противостоять своим желаниям, вторая ступень — когда не может забыть их, третья, — когда ничто иное не может понравиться ей, четвертая и последняя, — когда даже эта любовь не может удовлетворить ее. На первой — любовь невыносима, на второй — неотступна, па третьей — исключительна, на четвертой — неутолима. Любовь невыносима, когда она не уступает никакому другому чувству; неотступна, когда не покидает память; исключительна, когда не имеет никакого друга; неутолима, когда не может быть удовлетворена. Хотя можно находить свои особенности в каждой ступени, нам следует прежде всего отметить превосходство любви в первой ступени, ее пылкость во второй, ее натиск в третьей, ее невероятное величие в четвертой, — потому что, сколь превосходна любовь, которая не позволяет разуму оставаться спокойным; сколько силы в той любви, которая силой изгоняет всякий другой вид [чувств]; сколь несравненно рвение, которое не удовлетворяется ничем другим!

На первой ступени Бог бывает любим сердцем, душой и духом, но не вполне; на второй — Его любят всем сердцем, на третьей — всей душой; на четвертой — со всей силой. Любовь, которая происходит из сердца, является освобождающей; любовь души является любовью, которая изливается из чувства; освобождение принадлежит сердцу, но желание принадлежит душе... Любить сердцем — значит любить с рассуждением и освобождением; любить душой — значит любить через желание чувства. Первое — с усилием, второе — с легкостью; любить своим сердцем, своей душой и всеми силами — значит концентрировать все свои усилия, желания и силы на этом единственном предмете...

Пойдем глубже, и скажем более открыто: на первой ступени душа жаждет Бога, на второй — она жаждет идти к Богу, на третьей — жаждет быть в Боге, на четвертой — она жаждет соответствовать Богу. Она жаждет Бога, когда желает испытать внутреннюю сладость, которая пьянит разум человека с того момента, когда [душа] начинает ощущать и видеть, сколь благ Господь. Она жаждет идти к Богу, когда желает быть вознесенной из себя в милость созерцания, чтобы видеть Господа во всей его красоте, и она может сказать потом вполне правдиво: «Я видела Господа лицом к лицу и осталась жива». Она жаждет быть в Боге, потому что в экстазе, выйдя из себя, желала бы полностью перейти в Бога, совсем забыться, иметь возможность сказать: «В теле или не в теле, я не знаю»[328]. Она жаждет соответствия Богу, по его собственной воле, — я не хочу сказать и не ссылаюсь только на материальные дела, но еще и на духовные предметы, — душа ничего не сохраняет в своей воле, но вверяет все дела Богу, и тогда не думая совсем о себе самой, а о делах Христа, может сказать: «Я пришла творить не мою волю, но волю Того, Кто меня послал». В первой ступени Бог входит в душу, и она приходит в себя. Во второй — она поднимается над собой и возвышена до Бога. В третьей — душа вознесена к Богу, и совсем перешла в Него. В четвертой — душа выходит, чтобы услужить Богу, и опускается в собственную глубину. В первой — входит в себя самое; во второй — исходит из себя. В первой — воссоединяет свою собственную жизнь, в третьей — достигает Бога. В первой — выходит из себя; в четвертой — пронизывает своего ближнего. В первой — идет с размышлением, во второй — восходит с созерцанием. В третьей — повержена в радости, [и, наконец], исходит в сострадании.

В первой ступени духовное чувство более сладостное, чем мед входит в нее, и опьяняет ее радость, так что мед и молоко на ее языке и губы ее высасывают соты... Это есть первое утешение, какое получают те, кто отказались от мира, укрепляется в добрых намерениях...

В этом состоянии Господь часто посещает жаждущую и изголодавшуюся душу, часто переполняет ее внутренним наслаждением, и опьяняет сладостью своего духа. В этом состоянии Господь часто спускается с неба и посещает тех, кто пребывает во мраке и под сенью смерти. Часто слава Господня переполняет Ковчег Завета. Все-таки Он открывает Свое присутствие, не являя Своего лика. Насыщает Своей сладостью, но не показывает Свою красоту. Чувствуется Его внимание [к душе], но не распознаются [душой] Его черты. Еще теперь и тучи, и тьма Его окружают, и трон Его находится на столпе облачном. Сладостно и спасительно то, что чувствуется, но совершенно затемнено то, что видно, потому что Он не появляется еще в свете, хотя и виден в огне. Огонь есть то, что скорее горит, чем светит. Он воспламеняет волю, но не освящает разум, воспламеняет желание, но не освещает дух. В этом состоянии душа может чувствовать, что любима, но не может видеть это, а если видит то, как если бы видела это во тьме...

Следовательно, когда душа идет к милости созерцания с великим усилием и пламенным желанием, она приближается ко второй ступени любви, где удостаивается наблюдать через божественное откровение то, что глаз не может видеть, ухо слышать, и не войдет в сердце человека, так что можно сказать: «Но, нам открыл это Бог в духе Своем». Не заслужил ли эту милость тот, кто видел ангелов, поднимающихся и опускающихся по лестнице, и Бога ее? Поэтому написано.: «Я видел Господа лицом к лицу и остался жив»...

Каково же будет счастье видения, если такое наслаждение дает одно только воспоминание его? Поэтому появление божественного света в этом состоянии и изумление откровением, которое здесь берет начало, единство их вечной памяти связывает нерасторжимо душу, так что не может она забыть счастья своего видения. И, как на предшествующей ступени, сладость, которую она испытывает, утоляет душу и переходит в чувства, таким образом на этой ступени сияние, какое она созерцает, связывает мысли, так что душа не может ни забыть, ни думать о другом. На этой второй ступени, как уже сказано, в небесах небес тот свет недоступный может быть виден, но не достигнут, потому что если бы мог быть достигнут, не был бы он недоступным...

Поэтому наступает третья ступень любви, когда разум человека восхищен в пучину божественного света, точно так, как душа, забыв о своем внешнем и совсем не замечая себя самое, полностью переходит к своему Богу и исполняет то, что написано: «Так, даже те, кто не верят, будут пребывать у Господа Бога». В этом состоянии душа полностью порабощена, безумие телесных желаний глубоко спит, и тишина царствует на небе, так сказать, около получаса. В этом состоянии, в котором душа совлечена от себя, восхищена за завесу в тайную тайных, когда окружена со всех сторон огнем божественной любви, взволнована до самых глубин, вся воспламенена, тогда она полностью обнажается и облачается в божественную жизнь, и, будучи совершенно подобной красоте, которую она созерцала, полностью переходит к [горней] славе...

Как только она допущена во внутреннюю тайну чуда Божия, через величину своего восхищения и обилие радости, она совсем растворена в себе, или, лучше в том, Кто говорит. Она начинает слышать слова, какие не дано произносить человеку, и начинает понимать тайные дела Божий. В этом состоянии тот, кто прилепится к Господу, становится одним духом с Ним. В этом состоянии душа, как мы уже сказали, полностью расплавлена в том, кого любит, и теряет она [свою отдельную] ценность... Когда в таком вот виде, душа была востребована для божественного огня, услаждена до самой своей глубины, и полностью опустошена, нет никакого недостатка, исключая то, что ей должно быть показано, что есть воля обожаемого и совершенного Бога, и, даже форма совершенной добродетели, какой (ей) следует соответствовать. Точно так, как те, кто работают с металлом, когда металл расплавлен и готов к заливке, они берут какую-нибудь форму, и в соответствии со своей волей делают чашу желаемой формы. Душа, приведенная к этой ступени, приуготовлена к порядкам божественной воли. В реальности она приспосабливается добровольно ко всякому призыву Божию, и уподобляет свою волю воле Божией. Как расплавленный металл легко бежит, куда есть открытое место, так душа свободно смиряет себя через бытие, и в таком виде свободно входит во все дела смирения, в соответствии с порядком божественного Провидения. В этом состоянии душа чувствует, что ей Дан образец для подражания — Христос, как по слову: «Будут в вас те же чувствования, что были во Христе Иисусе, который, будучи божественной природы, не посчитал особенным сокровищем свое равенство с Богом, но отрекся от себя, приняв состояние раба и став подобным людям; явившись человеком, смирил себя самого, уничтожаясь до смерти, и смерти на кресте». Это и есть образ смирения Христа, которому должен соответствовать всякий человек, кто желает достигнуть ступени самой высокой совершенной любви, потому что самая великая любовь не требует от человека ничего иного, кроме как отдать жизнь за друзей своих. Те, кто способны отдать свою жизнь за своих друзей, достигнут самой высокой вершины любви, и уже поставлены на четвертую ступень любви... Поэтому, па третьей ступени — душа прославлена; на четвертой — смирена во имя любви Божией. На третьей — уподоблена божественному свету; на четвертой — уподоблена смирению Христову. Хотя, на третьей будет она в некотором смысле, почти подобной Богу, тем не менее, на четвертой, — начинает она умирать для самой себя, отдавая себя в образ раба, и уже выглядит по-человечески. На третьей, — она, так сказать, начинает умирать в Боге; на четвертой — возрождаться во Христе... Сколь необычно и поразительно: чем больше уповает она на Бога, чем больше уничижается во имя Божие; чем больше восстает в смелости, тем больше уничижается в смирении. На самом деле, как предел, к которому восходит она с упованием — выше человека, так, точка, к которой она нисходит в терпении — у человека. Потому, как мы сказали, на первой ступени душа возвращается к себе самой; на второй — восходит к Богу; на третьей — переходит к Богу; на четвертой — нисходит к себе самой. На первой и второй — она возвышена; на третьей и четвертой — преображена; на первой — восходит к себе самой; на второй — преодолевает саму себя; на третьей — уподоблена славе Христа; на четвертой — уподоблена смирению Христову. И еще, на первой — отправлена вовнутрь; на второй — вознесена; на третьей — преображена; на четвертой — воскрешена.

О Троице[329]

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

Глава XXV. О том, что божественной природе Лиц свойственно иметь множественность при единстве субстанции и именно этим она отличается от других

Божественной природе Лиц свойственно иметь множественность при единстве субстанции. Напротив же, человеческой природе свойственно иметь множественность субстанций при единстве личности. Ведь то, что человеческая личность обнаруживается иногда в простоте субстанции, открывается не по условию самой природы, но по извращенности самого условия. Отсюда легко провести исследование о божественном и человеческом свойстве: каким образом, как кажется, одно противопоставлено другому. Следовательно, так как свойства как бы оглядываются друг на друга как находящиеся одно против другого и как бы взаимоответствуют друг другу, ангельское свойство занимает некое промежуточное положение и по некоему подобию вследствие этого соединяется с обоими; имея общее с божественным [свойством], оно никогда не имеет множественности субстанций при единстве личности; имея общее с человеческим [свойством], оно никогда не имеет множественности личностей при единстве субстанции. И вот так ангельское свойство соединяет с помощью некоего соразмерного принципа различия противоположностей, благодаря своему промежуточному положению, и слагает в единую гармонию диссонанс чередующихся ответствований. Однако, говоря это, я знаю, что некоторые думают об ангелах иначе. Ведь есть и до сего дня такие, кто полагает, что у ангелов есть тела. Но если бы они настойчивее исследовали, тщательнее изыскивали бы истину, то они, как мы полагаем, быстрее бы ее нашли. Кто, достаточно мыслящий, осмелится отрицать, что свойство разумной природы настолько точнее и более подобающе, насколько ближе подходит оно к подобию несложной и в высшей степени простой природы? Кто же стал бы отрицать, что творение нетелесное и чуждое всякому тяготению к телесной конкретности более приближается к божественной простоте по подобию [Ему] своего свойства? Что оно [с Ним] более тесно связано, чем та природа, которая слагается из телесной и нетелесной субстанций и присоединяется к единственности одной личности из двух сущностей? Вне сомнения, наилучшим является тот род творения, который состоит в единственной и простой чистоте духовной природы. Следовательно, чем является в человеческой деятельности изображения человеческого тела без головы, тем, кажется, в божественной деятельности является творение мира без наилучшего рода сотворенного. К этому подходит приведенное выше рассуждение об ангельском свойстве.

Какой же, скажи на милость, порядок кажется тебе более подобающим, какой более подходящим к расположению разумнейшего, если в этой троичности природ, а именно: божественной, ангельской и человеческой, свойства двух, полностью противопоставленных в силу противоположности третьей, причем ни одна не занимает промежуточного положения, или же, если можно сказать, что третья занимает промежуточное положение между двумя крайними, а некое подобие соединяется попеременно? [Какой же порядок] слагает в единую гармонию указанную противоположность? Но если этот пример нашего доказательства до сих пор у кого-нибудь случайно может вызвать недоверие, пусть обратит внимание на то, в чем его должно убедить евангельское свидетельство. Разве не известно из Евангелия, что Господь изгнал из одного человека легион демонов? Содержит же один легион шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть. Если столько было изгнано из одного человека, то сколько же их было в нем до изгнания? Если демоны обладают телами, то где, спрашиваю я, они в нем поместились? В душе или в теле? Известно же, что всякое тело имеет длину, ширину, высоту, то есть имеет определенные размеры в пространстве и, тем самым, не может существовать без пространственной вместимости, которой совершенно не имеет дух.

Следовательно, они были не в духе, но в теле. Но каким же образом и в какой части человека могло поместиться столько тел? Ты, однако, скажешь, пожалуй, что ангельские души как добрые, так и злые, имеют тонкие тела. Но сколь бы тонки ни были два тела, в особенности, одного и того же объема, они не могут занимать одно и то же место. Какого же малого размера, ты полагаешь, скажи на милость, ангельское тело, если веришь, что одна только кожа человека, обтягивающая его тело, может вместить столько ангельских тел? Но об этом мы сказали в виде исключения, мы и так далеко отклонились от нашей темы. Я же полагаю, что для благочестивой и простой души (animus) должно и может быть достаточно того, что сказано по затронутому вопросу, и, как кажется, ничто здесь не противоречит разуму, так что мы должны благоговейно почитать единого Бога в Троице и Троицу в единстве.

КНИГА ПЯТАЯ

Глава XVI. О полноте истинной любви, и полнота эта по отношению к любви рассматривается на основании различия свойств

То, что выше было сказано о необходимости отвести предположение о четырех свойствах божественной природы, мы можем подтвердить еще более глубоким и очевидным рассуждением. Ведь если мы рассмотрим полноту истинной любви (amor) и обратим серьезное внимание на отличие того, что относится к такому рассмотрению свойств, мы, пожалуй, быстрее найдем то, что ищем. Полнота же истинной любви (dilectio) состоит в одной только любви, наивысшей и всеобъемлюще совершенной. Но одна только та любовь называется по праву наивысшей, которая столь велика, что больше быть не может, и такова, что лучше быть не может. А отсюда можно понять, что полнотой истинной любви не может обладать какое-либо лицо, которое не есть Бог. Впрочем, если бы кроме Бога кто-нибудь обладал большой полнотой истинной любви, то, по крайней мере, в любви и, тем самым, в благости могла бы быть равной Богу та личность, которая не была бы Богом. Но кто сказал бы это или заранее искусно рассудил бы? Известно же, что истинная любовь может быть или только бескорыстной, или только должная, или смешанной из той и другой; она же по одной причине — должная, по другой — бескорыстная. Бескорыстная любовь бывает, когда кто-нибудь испытывает благодарность к тому, от кого не получает никакой услуги. Любовь должная бывает, когда кто-нибудь отплачивает одной лишь любовью тому, от кого получает даром. Любовь же смешанная из того и другого — это такая, при которой кто-то, любя, и безвозмездно получает, и безвозмездно уплачивает. Полнота же любви бескорыстной, полнота любви должной, как и полнота [любви] совершенной, никоим образом не может принадлежать лицу, которое не Бог. Но так как это в достаточной степени явствует из вышеизложенного, то нет нужды в дальнейших пояснениях.

Глава XVII. Какому Лицу Троицы надлежит владеть полнотой одной лишь бескорыстной любви

В высшей степени уже ясно, что одно Лицо в Троице ничего не может содержать в себе, кроме себя самого. Оно совершенно ничего не принимает от кого-либо другого, решительно ничем не владеет по чужой милости. Итак, как кажется, никоим образом не может обладать любовью на основании долга, как мы тебе выше описали, тот, на кого никто другой не может показать, что он принял от него нечто, что сделало бы его зависимым от него и он оказался бы его должником. Обнаруживается также, что он обладает бескорыстной любовью, которая одаряет изобилием своей полноты столь же щедро, сколь охотно и безвозмездно. Ну и что же можно требовать от нее. Иначе, впрочем, имели бы что-нибудь, чего не получили бы от самой [любви]. Тому, насколько это ложно, учит вышеизложенное.

Итак, Лицо [в Троице] обладает любовью бескорыстной и только бескорыстной. Обладай, говорю я, бескорыстной любовью, — это еще важнее свидетельствует, что, обладая полнотой бескорыстной любви, Лицо, которое обладает этой полнотой, ничего Себе одному не оставляет, но все делает общим. Если бы Оно обладало всей полнотой и не хотело бы делать ее общей, хотя могло бы, Оно не обладало бы полнотой бескорыстной любви.

Следовательно, обнаруживается, что полнотой любви обладает То [Лицо], кому достаточно для полного осуществления благоволения или хотеть, или мочь.

Глава XVIII. Кому в Троице надлежит иметь полноту должной любви

Итак, нужно, чтобы имело полноту должной любви то Лицо, которому свойственно происходить, и, однако, не происходить от Себя Самого (так как Оно из какого-то другого места получает все, что имеет); с другой стороны, если бы Оно не воздавало величайшей любовью самым ревностным, Оно не было бы достойно величайшей любви. Разумеется, величайшей любовью Оно пользуется от Тех, от Кого, как ведомо, получила всю полноту. Итак, какой же долей не должной любви могло бы Оно воздать Тем, от Кого, как известно, Оно безвозмездно получило всю эту полноту? И так как Ему Самому свойственно, как мы уже сказали, не обладать возникновением из Себя Самого, нет в Божестве того, кому можно было бы выказать полноту бескорыстной любви. И, по крайней мере, Оно может питать бескорыстно любовь к сотворенной личности, но питать полноту бескорыстной любви к творению не может то, что не может питать неупорядоченную любовь. Ведь любовь была бы неупорядоченной, если бы величайшей любовью был тот, кто не заслужил величайшей любви. Ибо величайшей любви совершенно не достоин тот, кто не совершенно добр. Лицо же, которое не является Богом, не может быть совершенно добрым, так как не может равняться Богу. Итак, полноту должной любви названное Лицо, по вышеназванной причине, и в силах иметь, и имеет. Полноты же бескорыстной любви Оно совершенно не имеет и иметь не в силах. Итак, полноту одной лишь должной любви надлежит иметь тому Лицу, которое, как сказано, не обладает возникновением от Себя.

Глава XIX. Какому Лицу в Троице, собственно, особенно свойственна полнота как бескорыстной, так и должной любви

Из того, что мы сейчас уже сказали в связи с рассмотрением темы о двух Лицах, достаточно ясно, что мы должны думать об остальном. Ведь поскольку Лицу особенно свойственно как происходить от другого, так и иметь происхождение от себя, то необходимо, чтобы в Нем было изобилие как бескорыстной, так и должной любви, и Оно должно беспристрастно выказывать полноту обеих, а именно, одной к одному, другой — к другому. Должное — это то, что питает величайшую любовь к тому, от кого получает все, но кому ничем не воздает; бескорыстное же — то, что питает величайшую любовь к тому, от кого ничего не получает, но целиком воздает. И вот уже мы совершенно ясно понимаем, каким образом мы должны, согласно этому рассуждению, различать особенное среди единичного. Ведь понятно, что в одном из трех Лиц — высшая и только бескорыстная любовь. В другом же — хотя и высшая, но только должная. А в третьем — хотя и высшая, но, исходя из одной, должная, а исходя из другой — совершенно бескорыстная. И вот именно в высшей любви есть различение свойств, но, впрочем, общее у всех у них то, что любовь эта — высшая и поистине вечная. Итак, теперь, в результате рассмотрения истинной и высшей любви, мы можем заключить, может ли иметь место четвертая личность в этой множественности Божественных Лиц.

Глава XX. На основании этого разум ясно доказывает, что четвертое Лицо в Божестве не может иметь места

Вышеизложенное совершенно ясно доказывает, что в Божестве может быть только одно Лицо, которое существует Само по Себе. Отсюда внимательный исследователь истины может также, не впадая в сомнение, заключить, что в этой взаимной любви Лиц не может быть любви, которая не была бы или только бескорыстной, или только должной, или одновременно и должной, и бескорыстной.

Тем не менее, относительно названных Трех [Лиц] известно, что полнота бескорыстной любви имеется только лишь у одного, полнота же должной любви только лишь у другого, полнота как должной, так и бескорыстной — только лишь у третьего. Но что мы к этому добавим? Разве что у каждого из этих трех есть что-то другое и это «что-то другое» есть свой род любви? Разве «быть» для кого-нибудь из них иное, чем «любить», а «любить» — [иное], чем «быть»? Где есть та истинная и высочайшая простота, которую мы выше искали, и нашли, и доказали многократными убедительными подтверждениями? Итак, без сомнения, нужно, чтобы при высочайшей простоте «быть» было бы тождеством «любить». Следовательно, для каждого из Трех Его Лиц бытие то же самое, что и Его любовь.

Итак, то, что в едином Божестве есть много Лиц, не будет ничем иным, как тем, что много [Лиц] имеют одну и ту же, а именно — высочайшую, любовь, но бытие скорее они имеют на основании отличительного свойства. Одно Лицо там — не что иное, как высочайшая любовь, отличенная одним свойством. Другое Лицо — не что иное, как высочайшая любовь, отличенная иным свойством, и ничто иное не есть третье Лицо, как высочайшая любовь, отличенная третьим свойством. Итак, в зависимости от числа свойств, будет и число Лиц. Следовательно, поскольку любое Лицо, как мы сказали, есть то же, что и Его любовь, и поскольку отмеченные различия есть у каждого из [Лиц], понятно, что среди одних только уже названных трех [Лиц] мы никоим образом не сможем найти ни четвертого свойства, ни четвертого Лица.

Пусть не случится так, что нас кто-то недостаточно поймет и вследствие этого необдуманно опровергнет в том, как мы определили бескорыстное и должное; нам, во всяком случае, ясно, что мы не всегда понимаем это в одном и том же значении. Мы утверждаем, что этот должен любить того за то, в чем тот достоин. Тем не менее, мы утверждаем, что один должен любить другого за то, что тот делает его по заслугам должником за дар или благодеяние. Так и бескорыстное может быть понято совершенно иначе и с совершенно иным значением. Но с каким значением мы хотим принять в этом месте и то, и другое, мы определили в добавочном описании, чтобы не было места кривотолкам. Пусть же никто не удивляется и не возмущается, если то, что мы думаем о столь глубоких темах, мы высказываем доступными нам словами. И вот мы уже объяснили, каким образом, при вышеизложенном утверждении, ясно доказывается, что четвертое лицо в Божестве не может иметь места.

Глава XXI. Сколь много мы можем заключить из самого последнего

Если кто-нибудь захочет при этом последнем рассмотрении хорошенько сосредоточиться на проработанных смыслах такого рода, он сможет, пожалуй, на одном только этом основании без колебаний подвести итог многим предыдущим рассуждениям, подтвержденным различными доказательствами, убедительно аргументируя. Если кто-нибудь более глубоко понимает, что Бог един, он, с очевидностью, обнаруживает, что существует само наивысшее Благо и наивысшее Блаженство. Но если он сомневается во множественности Лиц, по той причине, что уже верит в то, чего еще не улавливает, он сможет возвыситься благодаря такому взгляду, выработанному на основании одного только этого суждения, то, как я полагаю, он сможет признать и подтвердить возможными аргументами множественность Лиц и, мало того, всю Троицу. Это суждение, исключит предположение о четверичности, как это следовало из предыдущего суждения. Тем, кто верует и правдиво подтверждает истинное Божество, это [суждение] так передает множественность Лиц, что доказывает и единство субстанции. Из этого суждения выявляется и доводится до ясности свойство каждого Лица. Ведь тщательно исследованное, оно с очевидностью провозглашает, что в Божестве есть Лицо, которое не может быть ни от какого-либо иного, так как в Нем есть [То], Которое ведет начало только от одного, и иное, которое — от двух. Пусть поразмыслит тот, кто это читает, сколь важно и полезно иметь очевидное и обычное и при всем том уметь извлекать из этого суждения разумное основание по первому требованию. Но так как по той причине, о которой мы уже сказали, мы можем проложить путь к исследованию этих тем, то оставляем это для детального обследования более старательным исследователям.

Глава XXII. О том, что, как говорят, полнота бескорыстной любви — в одном лишь деянии, полнота должной — в одном лишь приятии, но не следует понимать это так, будто это производится благодатью, а не влиянием природы, что вероятнее

Как мы уже сказали, одно Лицо обладает, или есть полнота бескорыстной любви, другое же — полнота должной любви, но пусть никто не думает, будто какое-либо одно превосходит в чем-нибудь любое другое, или имеет или существует как нечто лучшее и более совершенное. Нет здесь никакого различия степеней, никакой разницы в достоинстве. И вот: поскольку известно, что свойство одного — полноту давать, но не принимать, а [свойство] другого — принимать, но не давать, разве на этом основании нужно думать, что одно лучше другого и одно достойнее другого? Вовсе нет причин для предположений такого рода. Такое предположение многих сбивает с толку и приводит к разным заблуждениям. Совершенно ничего большего, ничего лучшего не имеет тот, кто ничего из того, что имеет, не получил от другого, чем тот, кто не имеет ничего, так как не получил. Всяческим совершенством, всяческой добротой, всяческим блаженством в этой полноте обладает тот, кому присуще только давать, и тот, кому присуще все получать. Поэтому же и говорят, что полнота бескорыстной любви — в одном лишь деянии, полнота должной — в одном лишь приятии, но ни о ком не говорят, что он получает так, как если бы при этом обоюдном равенстве была бы нужда в благодати, а не, во влиянии природы, что вернее. Но глубина столь великой полноты слишком бездонна, и едва ли ее когда-нибудь сможет выразить подходящими словами хоть один человек. Пусть никто не удивляется и никто не возмущается, если, по обычаю [пречистой] Девы-матери, излагая воспринятую истину, я маскирую ее лохмотьями слов, не будучи в состоянии сделать это шелками оставленного [красноречия, сознавая, что я ничего не имею. Но когда нет сомнения в истинности суждения для опытности разумного читателя, остается только прибавить к истинным утверждениям подходящие слова (за что я испытываю действительную благодарность).

Глава XXIII. Что касается субстанции любви, то всем присуща величайшая и единая любовь, хотя она отличается у каждого отдельного [Лица] различием свойств

Истинной и глубокой любви свойственно пробудить даже у тех лиц, бытие которых различно, способность одно и то же желать и одно и то же не желать. Насколько больше тождественность воли присуща Лицам, для которых быть — то же, что и желать, И что здесь является следствием? Ведь одно и то же — быть, и одно и то же — желать. Итак, в Троичности всем присуще одно желание, одна любовь, одна не различающаяся доброта. Что же до субстанции любви, то одна и та же любовь, следовательно, будет присуща всем Лицам. И поскольку у всех она едина, и притом наивысшая, то она не может быть у одного [Лица] большей, чем у другого, не может быть у одного лучшей, чем у какого-либо другого. Если действительно присуще всем всецело желать одного и того же, то каждый любит другого, как самого себя, и столько, сколько самого себя. Если каждое [Лицо] из них любит другого, как себя, то всего, что может быть сообщаемым (communicabile), Оно желает себе и любому другому, как себе. Если же Оно любит столько, сколько себя, то в таком случае сообщаемо все; себе Оно желает [чего-либо] не более пылко, чем другому, и другому не более горячо, чем себе. Итак, такого рода любовь на одном основании будет той, лучше которой не может быть, а на другом — столь велика, больше которой не может быть. Что же, как сказано, касается почитания субстанции любви, то, следовательно, эта любовь будет одна и та же у всех, хотя в действительности у каждого отдельного [Лица] она отличается различием свойств. В самом деле, согласно тому допущению, которое мы обозначили выше, у этого будет, по отношению к тому, только бескорыстная любовь, а у того, по отношению к этому — только должная. У третьего — должная к одному, а к другому — бескорыстная. Ведь следуя принятому у людей способу высказывания, мы справедливо называем бескорыстной такую любовь, которая, ничего не получая, все воздает; должной же [такую], которая ничего не воздает [тому], от кого все получает. Итак, пусть эта волна божественности и изобильность высшей любви у одного называется только вытекающей и не вливающейся, а у другого как вытекающей, так и вливающейся, у третьего не вытекающей, а только вливающейся, в то время как у всех сама она, однако, одна и та же, и у всех них одна истина, даже если она многообразно выражена.

Глава XXIV. Что касается безупречности совершенства, в Троичности нет никакого различия в любви или достоинстве

Между тем, кто-нибудь, размышляя по-человечески о Божественных Лицах, полагает обладающим большим достоинством и считает более выдающимся, чем прочие, то Лицо, которое само по себе, имеет все то, что, как известно, оно имеет. Но невозможно поверить, чтобы была какая-нибудь разница (distantia) в достоинствах там, где поистине и без сомнения величайшее равенство. Но кто этого еще не понял, тот может свою мысль почерпнуть из иной мысли. Итак, нужно знать, как я уже сказал выше, что, поскольку все у всех проницаемо, каждое Лицо любит другое столь же, сколь себя, так и, наоборот, в том, что является своеобразным и проницаемым, Оно больше любит себя, чем другого. Но ведь любое Лицо на основании того, что обще всем, должно быть той же субстанцией, что и прочие, а на основании того, что есть у нее своеобразного и проницаемого, Оно должно быть единственным Лицом, отличным от иных. Следовательно, если каждое [Лицо] (в чем и состоит своеобразие каждого), больше любило бы другое, чем себя, и любило бы себя больше, чем Другого (в чем состоит своеобразие другого), то чем иным это было бы или чем иным могло бы казаться, как не желанием быть Лицом, Которым является Она Само, и желать быть Лицом, Которым Оно Само не является. Но я полагаю, что нет никого столь безумного, кто осмелился бы так полагать, или мог бы терпеливо [такое] выслушивать. Как бы то ни было, это Лицо, обладающее тем свойством, которое ты считаешь признаком достоинства, безо всякой оговорки желает его для себя более, чем для других, а прочие же Лица безо всякого противоречия желают его другому, чем себе. Следовательно, разве нужно считать большими по благости те Лица, которые, как ты это полагаешь, предпочитают превосходство по значимости другого Лица, а не собственного, чем То, Которое предпочитает [значимость] собственного Лица, а не какого-либо Другого. Но если Лицами справедливо считаются более благостные, то почему, тем самым, и не более достойные? Ты, пожалуй, все еще утверждаешь, что славнее иметь и давать полноту, чем только иметь, но никому не давать. И вот опять же, если бы мы судили о двух Лидах с точки зрения человека, то мы, как тебе кажется, обнаружили бы некое преимущество славы. Но опять же: [если вернуться] к последнему [Лицу], поскольку, как ты полагаешь, согласно предыдущему рассуждению третье Лицо в Троице предпочитает, чтобы у прочих Лиц, а не у Него было то превосходство, которое, однако, другие [Лица] предпочитают, чтобы оно было у Них самих, а не у Него, то, следовательно, разве та называется благостнее прочих и, тем самым, славнее? Пока мы поступаем согласно человеческому суждению, тут-то и обнаруживается, что некое Божественное Лицо в чем-либо более или менее благостно, более или менее достойно. Это ложное мнение, в котором обнаруживается внутреннее противоречие. Итак, мы должны отринуть эти фантазии от наших сердец и прочно уверовать в то, что доселе разумением воспринять не можем. Что касается безупречности совершенства, то доподлинно и безо всякой оговорки [можно утверждать], что в Троице нет никакого различия по любви или по достоинству.

Глава XXV. Что у каких Лиц есть общего, или какие свойства у каждого из Них, что еще остается, что необходимо о Них исследовать

Итак, теперь нам остается, если угодно, коротко подытожить то, что мы исследовали в этой книге путем размышления. Общее для всех божественных Лиц — обладание всей полнотой. Общее только для двух — давать всю полноту. Общее только для двух — всю полноту принимать. Общее только для двух — не иметь ни того, ни другого. Ибо свойство одного — лишь в даянии. Свойство другого — лишь в приятии. Свойство третьего — как в приятии, так и в даянии. Общее только для двух — обладать Лицом, произведенным от самого себя. Общее только для двух — происходить от кого-либо иного. Общее только для двух — не иметь ни того, ни другого. Таким образом, не иметь происхождения от себя — это свойство одного [Лица]. Таким же образом: происходить [от себя] есть свойство другого [Лица]. Свойство же третьего — происходить как от иного, так и от себя. Свойство одного только Лица является не происходить ни от какой другой. Свойство только другого — происходить только от одного. Свойство только третьего — происходить от обоих. Ведь есть только одно [Лицо], от которого не происходит ни одно другое, только одно, от которого происходит только одно, и, сходным образом, есть единственная, от которой происходят обе. Итак, поскольку общее для двух Лиц — происходить не от самих себя, но от другого, все еще остается с великим тщанием исследовать, чем в свою очередь различаются происхождение одного и происхождение другого. При найденном же различии обладания при рассуждении о взаимном сходстве, нужно для последнего назвать имя собственное. Итак, я изложил то, что желал обнародовать, но так как тема чрезвычайно глубока, лучше будет оставить ее для более глубокого обсуждения уму более высокому. Заслужу я благодарность или неблагодарность, да то, что уже высказал, судить уже не мне.

Гильберт Порретанский

Gilbertus Porretanus (1085/90-1154)

Гильберт Порретанский[330] — одна из самых влиятельных фигур на теолого-философском поприще XII века — в нашей стране даже философам-медиевистам известен лишь по историко-философской или учебной литературе. На русском языке не было опубликовано даже фрагмента его трактатов. Между тем это — знаменитый современник Петра Абеляра, Гильома из Шампо, Бернарда Клервоского, ученик Бернарда Шартрского, Ральфа и Ансельма Ланских[331]. В Шартре он не только учился в знаменитой школе, но и долгое время (1126-1137) был канцлером. В 1141-1147 гг. Гильберт — магистр в Париже, с 1142 г. до кончины — епископ Пуатье. Он был участником собора в Сансе (1140) в качестве оппонента Абеляра в диалектических диспутах, однако весьма уважавший его Абеляр, проходя мимо, предостерег его стихами Горация: «Дело дошло до тебя, если дом загорелся соседний». И действительно, обличитель Абеляра Бернард Клервоский на Парижском соборе 1147 г. выдвинул обвинения в ереси уже против Гильберта за различение идей Бога (Deus) и Божественности (Deitas), которое вело, по его мнению, к четырехипостасности Бога, задевая один из основных христианских догматов — о Троице. Однако диспут проходил иначе, чем во время слушания «дела» Абеляра, то есть гораздо корректнее: не были затронуты ни церковное положение Гильберта, ни его самолюбие.

Как и прочие магистры своего времени, Гильберт полагал себя комментатором, занимаясь истолкованием авторитетных текстов. Достоверно принадлежащие ему труды, дошедшие до настоящего времени, таковы: «Комментарии к „Теологическим трактатам" (Opuscula sacra) Боэция»[332], «Комментарии к Псалмам» и «Комментарии к Посланиям апостола Павла».

Разрабатывая способы рациональной аргументации, направленной на прояснение основных догматических вопросов, Гильберт способствовал, подобно своим современникам Гильому из Шампо и Петру Абеляру, становлению теологии как особой рациональной дисциплины.

С именем Гильберта связано проведение фундаментального различия между quod est некоей вещи (каковой она является, что она такое как целое вместе со своими акциденциями — «этость», или реальность вещи) и quo est (благодаря чему она делается таковой, субсистенция, предсущее), то есть разрабатывается идея творения одной субстанцией другой, отличной от нее по сущности. «Этость» свидетельствует о реальности вещи, поскольку «это» существует. Существование (quod est) — знак конечной реальности, сущность (quid est, старинная сущность, «чтойность») — свидетельство ее возможности, она не отвечает на вопрос, действительно ли существует вещь, поскольку можно знать сущность некоей вещи, но не знать, существует ли она. Вот здесь-то и важна идея quo est, «то, благодаря чему вещь есть». Вводя, вслед за Боэцием эту идею, но самостоятельно ее разработав, Гильберт обнаруживает эквивокативность quo est, а следовательно, и опасность, которая может возникнуть при неправильном понимании quo est. Если под quo est понимать «чтойность», обнаруживающую возможность вещи, ее материю, то введение этого различения означает заданность определенного типа бытия этой вещью[333]. Вещи, относящиеся к одному и тому же виду, естественно будут принадлежать одной и той же сущности (человек — человечности). При этом мы, однако, не выйдем за пределы физики и идеи рождения. Бог, этот истинный quo est, при таком понимании не трансцендирует за пределы физического порядка, этот бог останется в природе, даже если она существует «благодаря ему». Между тем невозможно, чтобы бытие вещи исходило только и непосредственно от ее «чтойности» как от производящей причины, ибо в таком случае она была бы причиной самой себя, что невозможно. Потому необходимо, чтобы вещь, имеющая иное бытие, чем ее природа, образовывалась «благодаря» другому, или другой сущности (аргумент этот со ссылкой на Боэция впоследствии повторит Фома Аквинский). Это предполагает уже выход за пределы физики, в теологию и идею сотворения.

Необходимость выявить конкретные связи между эквивокативным quod est (человек, например, это и сущность, и субсистенция, и субстанция, и персона) и столь же эквивокативным quo est поставила Гильберта перед необходимостью введения логического инструментария, который мог бы осуществлять перевод знания с одного уровня на другой — с уровня теологии на уровень физики, и наоборот: в него входят такие термины, как «субсистирующее» — то, с чьей помощью сущее изыскивает свое бытие, «конкретность», «сингулярность», «дивидность», «трансумпция» (перестановка, позволяющая осуществлять перевод терминов из одного вида знания в другое, дозволяя изменять смысл этих терминов).

Идея эквивокации представлена у Гильберта иначе, чем у Боэция или Петра Абеляра. Эквивокативность он выводил из разнотипных аргументов, на которые, по его представлению, указывают «Теологические трактаты» Боэция. Для этого необходимо было предположить взгляд на ratio не только как на процесс рассуждения, но и как на аргумент: который можно использовать в одной или нескольких дисциплинах, поскольку в каждой из них есть некое общее утверждение. Это «общие места» в риторике, «большие посылки» в диалектике, «теоремы» в геометрии и т. п.[334] В любом предмете есть общие основания (rationes communes) с другими предметами и собственные основания (rationes рroрriае)[335]. Эквивокация разных типов зависит от их правильной дистинкции. Два рациональных утверждения могут быть оба истинными или оба противоречивыми, если каждое из них базируется на собственном основании. Например, высказывания «пет видов, которые могут сказываться о своем роде» и «каждый вид может сказываться о своем роде» истинны. Первое — на основании определения (вид сказывается о многих различных вещах, но не по виду, а по числу, тогда как род сказывается о многих различных вещах и по виду, и по числу; следовательно, сказывается не вид о роде, а род о виде), второе — на основании деления[336]. Оба высказывания оказываются истинными при условии разноосмысленности терминов в них употребленных, обнаруживая логический парадоксализм. Двуосмысленность есть принцип диалектики, способствующий прояснению многих теологических оснований, в частности — догмата о Воскресении. Определение человека как разумного смертного животного породило вопрос: если это определение верно, то не менее верно и то, что по воскресении появляется истинный, то есть бессмертный, человек. С точки зрения Гильберта, этот пример лишний раз показывает шаткость любого человеческого определения. Смертность или бессмертие не есть принадлежность человеческой субсистенции — они скорее статус человека, меняющейся в зависимости от Божьей воли. Высказывание «человек бессмертен» означает неразрывность его души и тела, «человек смертен» — признание их разрыва. Статус человека меняется в зависимости от его греховности, потому определение его как разу много смертного животного относится к области естественного знания, но не теологического, требующего субсистенциального quo est[337]. Прачеловек, таким образом, был чистой возможностью. Это в самом деле «Божий человек», где термин «Божий» употребляется в переносном смысле — в смысле произведения его Богом, тогда как остальные люди были порождены людьми. Возможности переносных смыслов выражены Гильбертом в идее трансумпции (transumptio).

Исследуя фрагмент трактата Боэция «Каким образом Троица есть единый Бог», где определяется умозрительное знание (физика, математика, теология), Гильберт отмечает дистинкции между естественным и теологическим знанием: первое — неотвлеченное, второе — отвлеченное, первое исследует формы тел вместе с материей и в движении, второе — без материи и без движения. Игнорирование этих дистинкции может привести к теологическим ошибкам, поскольку попытка применить аргументы естественного знания (сотворенных вещей) к несотворенному (Творцу) извращает природу Бога. Например, для теологии истинно, что Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой — один Бог, в то время как для естественного знания утверждение «Платон, Сократ и Аристотель — один человек» — ложно. Божественные Персоны, по Гильберту, различаются не нумерически, а по свойству. Для пояснения этой мысли Гильберт и вводит понятие соразмерной трансумпции (перестановки, или металепсиса)[338], которое, несомненно, входило в то, что в то время называли тропологией (наукой о тропах), или лепорией, смысл которой состоит в разрушении канонических форм, если эти нарушения разумны. Шея трансумпции предполагает не только изменение смысла и субституцию. Она представляет возможность даже не просто разглядеть сквозь перестановку ряд смыслов, которые являются приемлемыми для более полного понимания выражаемой вещи, но проанализировать все отклонения от устоявшихся речевых выражений, в частности изменение позиции, осуществляющее перевод из одного знания в другое. То, что в естественном знании может быть следствием, в теологическом обернется причиной.

Для выражения «Бог — это сущность» Гильберт находит две возможности истолкования и понимания: 1) узус языка допускает возможность выражения «Бог есть сущность», так как его можно понять в том же смысле, в каком говорят: «вы есть сама мудрость»; 2) логически же достаточно сказать «Бог есть»[339]. Потому, как полагает Гильберт, необходимо установить отношения между высказываниями типа «Бог есть» и «человек есть», ибо очевидно, что экзистенциальный смысл «есть» в полной мере применим только к Богу. В естественном же знании этот глагол употребляется в качестве функции, означающей, как вещь есть: человек — благодаря человечности, камень — благодаря каменности. Сократ отличен от любого другого человека благодаря своему quo est. Когда о тварной вещи говорится в экзистенциальном смысле, то очевидно, что этот смысл есть перестановка, перенос с Творца на творение. Это-то, как полагает Гильберт и есть подлинная отыменность: когда нечто перенимает имя от другого нечто, имевшего к нему отношение. При этом не обязательно даже условие разности падежных окончаний, как того требовал Аристотель. «Есть» при переводе из теологии в естественное знание оказывается сразу и отыменным и эквивокативным: или, что точнее, отыменность обнаруживает себя как частный случай эквивокации. Экзистенциальный смысл высказывания «человек есть» может быть правильно интерпретирован, только если «есть» понимается как отыменность от сущности, которая предицировала Бога в высказывании «Бог есть».

Трансумпция важна и для обоснования мысли Боэция, высказанной им в трактате «Каким образом субстанции могут быть благими?», согласно которой все вещи — благие по сущности. Предикат «благие», с точки зрения естественного знания, указывает или па субстанцию, или на акциденцию вещи. Но это высказывание, относится, как полагает Гильберт, к совершенно иному виду знания: не к спекулятивному, а практическому — этике. Внутри же этики благость, согласно патристике, понимается не буквально, а отыменно: «все вещи благи», то есть «все вещи есть благие сущности», потому что благ Создатель всех вещей. Выражение «благая сущность» в данном случае нужно понимать не в том смысле, в каком мы говорим «человеческая сущность», а в том, в каком мы говорим «человеческое произведение»: оно «человеческое» потому, что его произвел человек. Так и все вещи благи в силу существования потому, что все сущее есть Божье произведение[340].

Концепт, по Гильберту, есть схватывание вещи как конкретного целого, то есть присутствие универсалии в вещи. Именно на концептуальном основании он выдвигает идею сингулярности. Сингулярность quo est для Гильберта — необходимый вывод из образующейся с помощью quo est определенной возможности для реальности вещи (quod est), поскольку он полагает, что «любое бытие есть одно по числу» и что «некое бытие — сингулярно» и представляет численно одну «естественную конкрецию». Рациональность, например, не только создает нечто рациональное, но и одну разумную вещь, поскольку сама она — одна. Механизм сращения quo est и quod est есть механизм образования субъекта, благодаря действию принципа интенции.

Параллельно принципу индивидности как предельно выраженной сингулярности на основании идеи конкретного целого выдвигается принцип дивидности quo est. Дивидуалии (dividualia) Гильберт уподобляет роду, природе или универсалиям, полагая под теми и другими комплексы quo est, являющиеся предикатами для множества единичных вещей[341]. Из его анализа следует, что Бог реально прост, а сотворенная вещь реально сложна, так что даже комплекс quo est состоит из частей и их акциденций. Потому для концепции Гильберта чрезвычайно важна постановка вопроса о соотношении целого и части. В основании его рассуждений лежит постулат: целое больше части. Человек, к примеру, состоит из души и тела, которые суть части по отношению к целому человека; цвет — это акциденция его тела, а знание — акциденция его души. Потому высказывания «человек обладает знанием» и «его душа обладает знанием» в узусе языка тождественны. Подобно этому выражение «душа человека обладает знанием», где душа — часть целого, вполне может быть замещено выражением «человек обладает знанием». При этом для целого истинны не негативные, а только позитивные предикаты, которые истинны для каждой части. Про душу можно сказать, что она бестелесна, но этого нельзя сказать про человека. Именно при такого рода обобщениях оказываются чрезвычайно важными соотношения вещи с именами и определениями — их унивокальностью (однозначностью) или эквивокальностью. Эквивокальным является любое целое, тогда как унивокальным — часть. Сингулярным может быть любое целое, но индивидным — неделимая часть его. О человеческой душе можно сказать, что она часть человека, по нельзя сказать, что человек — часть самого себя.

Введение идеи сингулярности обусловливает двойственную природу не только Христа, но и человека как такового. В том смысле, в каком человек — уникальное единичное бытие, он индивидуален. В том смысле, в каком он универсальное бытие, он сингулярен, он состоит из бесконечного множества составляющих его статусов, которые сходятся к некоему порождающему его ядру quo est. Благодаря идее сингулярности уточняется проблема именования, или номинации вещи, обосновывается введение (порождение) абстрактных, идеальных объектов знания в любой вид знания, что полностью соответствует принципу перестановки, или перевода. Введение идеи сингулярности позволяет Гильберту уточнить Боэциево определение личности как индивидуальной субстанции разумной природы. Возможность трансумпции естественного знания в теологическое показывает, каким образом различаются Божественные Персоны. Из рассуждений Гильберта об эквивокации очевидно, что в естественном знании один и тот же ряд имен (существительных или прилагательных) может быть отнесен к одной вещи или к разным вещам. В первом случае это повтор, во втором — исчисление. Одни и те же имена могут употребляться для перечисления разных вещей (трижды повторенное слово «человек» используется для перечисления троих людей), а разные имена — для обозначения одного человека (Марк и Туллий — разные имена Цицерона). На этом основании выделяются четыре способа денотирования имен: 1) они могут перечислять и quo est, и quod est; 2) они могут повторять quo est и quod est (одна и та же вещь может по-разному называться: книга, том, фолиант); 3) они могут повторять quod est и перечислять quo est («разумное животное» можно сказать об одном и том же человеке, хотя он «разумен» по причине «разумности», а «животное» по причине «животности»); 4) они могут перечислять quod est и повторять quo est. (что связано с анализом части: слова «разумное разумное» есть перечень двух дистинкций quo est — человека и его душу, но одновременно это повтор сингулярного quo est, no которому человек и его душа разумны).

Эти способы повтора и перечисления, по Гильберту, могут быть применены в теологии, которой не соответствуют первые три способа, но подходит четвертый. Слова «Бог, Бог, Бог», прилагаясь к Отцу, Сыну и Святому Духу, одновременно перечисляют Персоны Троицы, Которые все — Бог, и повторяют то, благодаря чему Они — Единый Бог[342]. Ключевой для понимания «персоны» является идея сингулярности. В отличие от Боэция Гильберт не отождествляет сингулярное и индивидное, а представляет индивидное как предельный случай сингулярною. Для него нечто одно по числу не тождественно неделимости, а быть индивидом — это и значит быть неделимым. Сингулярное же у Гильберта и индивидно, и дивидно. Более того, сингулярно каждое quo est как порождающее ядро для quod est, но индивидно только то, в чем полностью тождественны quo est и quod est. При учете этого Гильберт определяет персону как субстанцию сингулярную и, соответственно, индивидуальную, поскольку сингулярен каждый индивид, и как разумную, не являющуюся частью чего-либо. «Кажется, — пишет Гильберт, — что персоной является человеческая душа», поскольку она — субстанция, она разумна и индивид на. Тем не менее невозможно почитать ее личностью, поскольку она — часть человека, а «персона не может быть частью персоны»[343]. Чтобы прекратить эту, как говорит Гильберт, «битву словесных смыслов», при определении персоны нужно исследовать условия, при которых устанавливается делимость или неделимость quo est. Человеческая персона сингулярна, при несовпадении ее quod est и quo est множество ее статусов стремится к ее порождающему основанию. Персоны Троицы, также будучи ее статусами, отличны друг от друга, но ни одна из них — не часть некоего целого, но каждая есть все целое, то есть индивидное, благодаря одному и тому же quo est — Божественности. Так что Божественность вряд ли можно было считать четвертым лицом Троицы.

С. С. Неретина

Комментарий к трактату Боэция «Против Евтихия и Нестория»[344]

«О ПРИРОДЕ»

(1) Итак, «природой» и т. д.[345]

Так как имя «природа» было уже исследовано, [Боэций] и определяет сперва природу, а затем персону. Это, по меньшей мере, правильно, ибо, по [мнению] философов, природа (naturae) суть бытие всего природного, а потому и всех персон, которые есть нечто от природы. А любое бытие уже потому, что оно есть (quod est), no природе существует «прежде» [чего-либо другого].

(2) Очевидно, здесь нужно вспомнить, что об этом говорил Марк Туллий [Цицерон]: Природу саму по себе трудно определить. Легче перечислить те ее части, которые мы воспринимаем по недостатку [охватить целое][346]. Это он правильно сказал. Ведь «природа» — имя до такой степени многосмысленное, что им — по разным и разнородным поводам — называются не только вещи многообразные, но и имеющие разные значения. Ведь философы, и этики[347] и теологи употребляют это имя многообразными способами.

(3) PI потому Боэций в этом месте не определяет саму природу в целом, но исчисляет те ее части, которые, как кажется, относятся к ее основополаганию, говоря: Итак, природой можно назвать или только тела, или только субстанции, то есть [субстанции] телесные и бестелесные, и все вещи, которые каким-либо образом существуют.

(4) Под субстанциями он в данном месте предпочитает понимать то, что субсистирует, а не то, благодаря чему (quibus) происходит субсидирование[348]. Под вещами, которые, как сказано, каким-либо образом существуют, он понимает — из дальнейшего это будет ясно — и субсидирующее, и субсистенции, и их акциденции, и даже Бога, и ύλη (материя)[349]. Кажется, что прочее, составляющее предмет этики или логики[350], менее всего относится к этому делению.

(5) Здесь нужно особо отметить, что субсидирующее ни по роду, ни по смыслу (ratio) совершенно не сходится с субсистенциями или акциденциями. Ведь и субсистирующее, и субсистенция называются субстанциями или субъектами, но в том или ином смысле. [Отметить нужно] даже гораздо больше: у Бога, следовательно, и у праматерии нет никакой общности по роду и по смыслу ни с субсидирующим, ни с субстанциями и акциденциями.

(6) Отсюда ясно, что имя «природа» никоим образом не может быть понято как общая топика, или [общее] место всего этого. Поэтому все [носящее] это имя не может быть подведено под одно определение. Оттого [Боэций] и сказал: А раз природа может сказываться трояко, то есть через ту троицу, которая, как было сказано выше[351] (сейчас стоит вспомнить относящееся к этому труду), трояко называлась именем природы, то и определена она, без сомнения, должна быть трояко.

(7) В самом деле, [если мы решим называть природой] все [существующие] вещи... и т. д.[352] Он в обратном порядке определяет вначале то, что при делении [природ] положил как последнее. Ибо сказал так: если угодно природой называть все вещи (мы, к примеру, читаем, что это было угодно многим философам), то ей должно быть дано такое определение, которое могло бы включить в себя все существующие вещи.

(8) Здесь нужно сказать, что с помощью одних определений обнаруживается не только, что говорится о бытии, но [обнаруживается] бытие, которое сказывается, с помощью других — что о бытии говорится, и никоим образом [не обнаруживается] бытие, которое сказывается. Ведь в известном определении «человек есть разумное животное» указывается не только, что за вещь человек, но и что человек есть. Не только кто такой человек (разумное животное), но и что это бытие человеком есть бытие разумным животным. Из [другого] известного определения, в котором говорится: «отличительный признак есть то, чем вид отделяется от рода»[353], видно, какая это вещь — отличительный признак, а не только, что отличительный признак есть. Ведь вещь, отделяющая вид от рода, несомненно, отличительный признак, то есть не только что она — отличительный признак, но и что именно ею вид отделяется от рода.

(11) [Боэций] определяет природу такими дефинициями, с помощью которых ясно, какие это вещи — природа, однако[354] не демонстрируется, что природа есть. Следовательно, как было сказано, если ему угодно называть природой все вещи, то получается следующее ее определение:

(12) природа свойственна всем вещам, то есть эти вещи суть природы, которые, поскольку они существуют, могут каким-либо образом постигаться интеллектом[355]. Итак, из этого определения очевидно, что за вещи — природы, но не что они природы суть. Ведь ясно, что интеллектом может быть схвачено не то, что они — природы. Поскольку[356] «вещь» — это имя многозначное, то он пытается понять, какие вещи содержатся в данном определении; обнаруживает это [Боэций], сказав так: этой дефиницией определяются как акциденции, так и субстанции не потому, что это (как было сказано) может быть постигнуто интеллектом, например, эти вещи суть природы, но потому, что они — то, что может быть постигнуто интеллектом. Потому он и добавляет: ведь все это, то есть акциденции и субстанции, как субсистирующие (в которых есть акциденции)[357], так и субсистенции, в которых их нет, могут постигаться разумом. Затем он проясняет, почему он добавил каким-либо образом и поскольку они существуют, сказав так:

(15) «Каким-либо образом» добавлено и т. д. Следует знать, что иногда движение души (animus) наталкивается на то, что есть, а иногда на то, чего нет. И таким образом оно схватывает (concipio) или то, что есть, или то, чего нет. Но любой концепт небытия называется предположением[358], чем является, например, двутелесный Кентавр или трехтелесная Химера.

(16) Концепт же того, что схвачено (conceptus eius vero quod est conceptus), отличается по роду конципируемой вещи и по способам конципирования[359]. Ибо природное (nativa) схватывается или через некое ее произведение (efficiens), или через свойство произведения: например, белое через белизну, а белизна — по природе произведения белого. Ведь ничто из природного не может восприниматься иначе, как через причину, и ничто из математического — иначе, как через силу результата.

(17) Однако как чувство сначала колеблется по поводу внешних восчувствований, а затем, определившись, закрепляется в том, что является для него субъектом, так и душа (animus) тоже сначала познает природу того, к чему стремится собственным движением, путанно и ошибочно, а затем она при помощи абстрагирующего свойства разума отличает эту [природу] от иного, в чем подобным же образом с нею столкнулась, и помечает ее самое так, как она зафиксировалась мыслью.

(18) Это ясно и в отношении того, что чувственно воспринимается извне. Ведь зрение, которое посредством цвета или очертания (figura) чувственно воспринимает в этом субъект-тела, к примеру, красное и красноватое; если оно и столкнет их вместе движением [глаз], то сначала никоим образом не различит их, а затем [различит, но] едва-едва. Подобным же образом [воспринимается] белое и беловатое и тому подобное.

(19) Так же [воспринимаются], к слову сказать, и фигуры, менее и более других длинные: обычно зрение различает тем меньше, чем меньше та часть, на которую одна больше другой. Также и слух: он или не различит, или различит едва-едва те звуки (φθόγγος), сочетание которых наикратчайше создает различенность [одной] части [от другой]. Ведь сходство всех сочетаемых согласованнее при малых различиях, также как несходства больше при [различиях] больших.

(20) Что же до того, что изнутри испытывает душа, то производит не только подобие, но и многообразие вещей, так что сначала она исследует то, о чем речь идет как о предчувствии, а затем она воспринимает все больше и больше и с определенным вниманием, но пока еще этому [предчувствию] не доверяет. И это продумывание на основе предчувствия и восприятие без доверия нельзя назвать мнением, поскольку это не свойственно тому, чего нет.

(21) Но поскольку это свойственно тому, что есть, хотя доверие пока еще не коснулось его истинности, то это — на основании переносного значения (translatio) имени — называется воображением. Образ, в самом деле, есть нечто, однако он — не истинно то самое, чьим образом является; и поэтому перцепция вещи без доверия к [ее] истинности правильно называется воображением.

(22) Если же это — то, что среди сходства и многообразия вещей [душа] продумывает прежде всего, а затем воспринимает [нечто] от себе подобных или как-то иначе выделит [его] из многообразия, и заточив острие ума, познав его свойство, выразит доверие восприятию, то это называется пониманием (intellectus). В любом случае это правильно. Теперь нужно сказать, что подобие вещи воистину пребывает в душе, так как она может выбрать среди прочего вещь, опираясь на ее свойство, и благодаря этому согласиться с предшествующим восприятием.

(23) И подобно природе того, благодаря чему оно — нечто, фикции того, благодаря чему воображается, что оно есть нечто, схватываются как помочи. Но совсем иначе соотносится друг с другом то, что суть начала [всего] рожденного, то есть Бог и праматерия. Они ведь не нечто относящееся к субсистенциям, количествам или качествам, благодаря чему они или же суть нечто рожденное, или то, что не есть нечто и не есть так, как воображается, что они суть нечто.

(24) Ибо Бог есть сущность (essentia), а не нечто, и нельзя вообразить, что Он есть нечто, [то есть] тварная субсистенция. И в Нем поэтому не может быть ничего из того, что сопровождает субсистенции. Итак, хотя Он велик, но это не благодаря количеству, хотя Он «каков», но не благодаря качеству, хотя Он непрерывен, но не из-за времени.

(25) Оттого сильное движение человеческой души не может найти в самом своем стремлении ничего подобного, что могло бы способствовать Его охвату. И поэтому она бессильна каким либо образом постичь Его Самого по Себе через то, благодаря чему Он — нечто и [благодаря чему] Его воображают[360] как некое бытие. Однако выбирая Его среди прочего путем отстранения[361] от Него всего этого, и доверчиво воспринимая, что Он в действительности есть, душа все же каким-то образом Его постигает.

(26) Но поскольку она не воспринимает Его ни по свойству, ни по Его роду (что Он есть), ни по мере (сколько Его), ни по форме (каков Он), ни по тому подобному, то она воспринимает Его в малейшей степени. Ибо Он интеллигибелен, но непостижим. А как казалось философам, подобным же образом непостижима, хотя и интеллигибельна, праматерия, на основе природы которой все было создано Творцом.

(27) И так вот то, чего нет, схватывается мнением[362], а то, что есть, — воображением или интеллектом. Однако во множестве писаний воображение и интеллект названы предположением, а мнение и воображение подобным же образом — интеллектом.

(28) Потому и в том определении природы, в котором [Боэций] утверждал: природа присуща тем вещам, которые могут быть постигнуты интеллектом, он как бы говорил о том, что природа универсалий может быть постигнута интеллектом. Ибо согласно правилу диалектиков, если твердо доказано, что универсалия, одна и та же по количеству, обратима, то, [как универсалия], она ложна, по правилам такого рода предикат должен преисполняться субъектом. Истинно, например, такое общее утверждение, как «всякий человек телесен». А [утверждение] «все телесное — человек» ложно:

(29) отсюда очевидно, что «телесное» больше, чем «человек» и преисполняет [его]. Подобным же образом, и общее утверждение «всякая природа может быть постигнута интеллектом» истинно, а «все, что может постигаться разумом, есть природа» — ложно. Поэтому верно, что [предикат] «может постигаться интеллектом» универсальнее [субъекта] «природа».

(30) Ибо, как воистину, так и предположительно (ficte) душа выбирает опоры в виде свойства и прочего — того, что есть, или того, что можно предположить (fingi) при помощи отстранения. Она постигает нечто такое, чего нет. И потому о ней говорят, что она способна к пониманию потому, что способна предполагать (opinor). Ибо то, чего нет, и то, что не есть нечто, никоим образом не есть природа.

(31) Поэтому [Боэций] начал с определения природы вообще, говоря [так]: Природа есть свойство тех вещей, которые могут быть постигнуты интеллектом. Правильно [сказав это] по противоположности к [вещам] воображаемым, которые, как было сказано, могут быть постигнуты интеллектом, но не суть природа, он прибавил: поскольку они существуют. Ибо зачастую душа постигает то, что есть (illa quae sunt), в смутном воображении и [не менее] часто минуя опору[363] на свойство той вещи, к которой обращено ее внимание. Как бы желая, чтобы было воспринято то, что он заранее предпослал, [Боэций] разъяснил [выражение]: могут быть постигнуты интеллектом, добавив «каким-либо образом», то есть благодаря воображению или только отстранению от прочего и от схватывания свойства самой вещи, которая постигается прочным, а благодаря ухватыванию свойства, целостным и совершенным интеллектом.

(32) При изложении этого он сам сказал: «каким-либо образом» добавлено. Почему? Потому что Бог, Творец всего порожденного, и праматерия[364], которая по-гречески называется ύλή, а по-латыни silva, про которую философы говорят, что она целиком создана Творцом, не могут быть вполне и совершенно, то есть в совершенной полноте и в полном совершенстве, постигнуты интеллектом.

(33) Полный и совершенный — это интеллект, который с доверием воспринимает вещь с помощью не только лишь отвлечения от других [вещей], но и некоторого свойства самой вещи. Бога и названную праматерию нельзя постичь каким-либо образом. Ведь сколько бы ни составляло или закрепляло их схватывание доверие ума, однако оно делает это для себя не с помощью познания каких-либо их свойств, но только благодаря отстранению тех из них, которые соответствуют прочим вещам.

(34) Затем [Боэций] добавляет: По каким-то и т. д. Как если бы [он хотел сказать]: Бог и материя не могут быть постигнуты полным и совершенным интеллектом, но, однако, они все же каким-то образом постигаются путем устранения всех прочих вещей, то есть прочих сходных вещей, то есть они воспринимаются при доверии ума.

(35) Он умалчивает о воображении — первом способе понимания, благодаря которому вещь воспринимается через познание своего свойства, но без [упомянутого] доверия, [умалчивает он] и о совершенном интеллекте, который конституируется и свойством и доверием. Ведь при объяснении он не перечисляет всех частей, но показывает на примере немногих, преимущественно тех, благодаря которым понятно и остальное. Так, в этом месте он довольно-таки [четко] поясняет, что совершенный интеллект должен называться интеллектом, хотя это имя подходит и несовершенному[365].

(36) Поскольку же (они существуют] и т. д. [Боэций] объяснил, почему при определении природы он добавил «каким-либо образом». Теперь же он показал, зачем добавил «поскольку они существуют», выразив это так: «Поскольку они существуют» мы добавили для того, чтобы отделить природу от того, чего нет. Однако вместе с природой сюда подходит то, что может быть постигнуто интеллектом.

(37) Ибо, как выше было сказано, интеллектом может быть постигнуто даже то, чего нет. Потому что даже это самое неопределенное имя «ничто» обозначает, как и субстанция, нечто, однако не природу[366]. Мы говорим «как субстанция» потому, что как качество оно обозначает и то, какова есть (quod est) природа, и то, какова она не есть. Оно обозначает то же самое качество, что и столь же неопределенное имя «нечто». Его качество, несомненно, — это то, каково оно есть (quae est) и каково оно не есть.

(38) Смысл: нечто и ничто у грамматиков означают полностью одно и то же качество, но вовсе не одну и ту же субстанцию. Ведь качество присуще этим именам [нечто и ничто] — тому и другому. Однако у того имени, каковым является «нечто», субстанция — это и то, какова она есть, и что предполагается, но не есть. А у другого имени, каковым является «ничто», она — только то, что предполагается, но никоим образом не есть «нечто».

(39) В самом деле, даже если она есть, однако при условии, что она не есть «нечто» — природа или воздействованние (efficientia), оно — ничто. (Возьмем], к примеру ύλή, которая, как полагают философы, есть, но она никоим образом не нечто, поскольку и не есть нечто по природе, как, например, белое есть качественное — по качеству. [Ύλή] и не воздействование, как, например, белизна, [которая] есть качество благодаря тому, что она создает «каково»[367].

(40) Эти имена различаются по способу обозначения одного и того же качества. Ибо «нечто» из чего-то того, что есть или воображается (fingo), образует одно истинное или воображаемое качество благодаря речевому значению его подобным же образом истинной или воображаемой субстанции. «Ничто» же отстраняет качество, истинное или воображаемое, от той субстанции, которая не истинна, но воображаема. Ведь потому оно называется «ничто», что им обозначается [следующее]: оно не наделяется никаким качеством истинного или воображаемого воздействования. Ибо ничто воображаемое (то, что воображается) не существует. Поэтому неопределенным отрицательным [местоимением], каковым является «ничто», как и воображаемое качество, [образованное] от этого имени, правильно обозначается, что субстанция отсутствует.

(41) Поэтому [Боэций] предположил: И обозначает это имя «ничто» не то, что «нечто», то есть субстанция имени, существует как нечто по качеству этого имени. А скорее оно обозначает, что его субстанция не есть нечто такое, от чьего качества происходит имя[368].

(42) А всякая [природа] есть и т. д. — как если бы [он сказал]: это имя «ничто» означает небытие, всякая же природа есть[369]. Он должен был бы так заключить силлогизм: следовательно, природа не есть то, что по субстанции обозначает «ничто». Однако, поскольку из этих высказанных предпосылок следует это несомненное заключение, то он молчит.

(43) Так вот, если все вещи, то есть субстанции и акциденции, и даже Бога и материю ему угодно называть природой, то ее определение мы предложили выше. Если же так, то, как казалось некоторым, не обо всех вещах, но только о субстанциях (понимай: о субсистирующих) говорится «природа»; поскольку же все субсистирующие субстанции бывают либо телесными, либо бестелесными, то мы дадим определение природе, обозначающей субстанции, то есть согласно тому значению этого имени, которым сказывается, что она обозначает субсистирующие вещи.

(44) И это определение такое: Природа есть то, что может или действовать, или претерпевать. Союз «или» был здесь поставлен как допускающий обе возможности[370], поскольку он означивает и ту, и другую. Затем [Боэций] продолжает: Претерпевать же и действовать и т. д.[371]

(45) Деление было бы совершенным, если бы он сказал так: или то, что может действовать и не может претерпевать, или то, что может претерпевать и не может действовать, или и то, что может и действовать и претерпевать, или то, что не может ни претерпевать, ни действовать. Но особо нужно обратить внимание на то, что «действовать» и «претерпевать» сказываются многоразлично. Ведь, как обычно [полагают] некоторые философы, «действовать» подходит лишь животворящим, то есть Богу и духовным существам, живым существам и их душам. «Претерпевать» же — только чувственно воспринимающим, как то: живым существам, их душам и некоторым существам духовным.

(46) По опыту других философов, «действовать» и «претерпевать» подходят всему телесному и душам чувственно воспринимающих (существ]. Ибо и все телесное, и души некоторых телесных [существ], которые становятся через порождение и уничтожение, суть побудительные начала (causa). Поэтому и само это называется «действовать», а то, что принимает его действия, называется [словом] «претерпевать».

(47) Итак, Боэций сказал следующее: Претерпевать и действовать — это то, что может природа, например, все телесное и душа телесного. И верно говорится о телесном, что оно действует и претерпевает. О душе же телесного, которая есть бестелесная субстанция, даже если и не столь правильно, но истинно, что и она действует и претерпевает.

(48) Ибо она действует и претерпевает в теле, помимо побуждения тела, а также от тела, то есть при телесном побуждении. Ведь разумные души, содержащиеся не только вне тела, но и в телах, обладают способностью к пониманию не из-за силы тела, но собственным актом разума (ratio), В чувственно воспринимающих телах, [обладающих] или зрением, или слухом, или иными какими-нибудь чувствами, даже если душе свойственна эта чувственная восприимчивость, но при том, что этими чувствами могут восприниматься только тела и только через телесные органы, то говорится, что от тела душа получает то, что она чувствует. И в Писаниях чаще всего сами чувства называются телесными.

(49) Подобным же образом душевная, а не телесная природа подвергается страстям, связанным с радостями или печалями. Также верно, что страсти некоей души происходят из-за равенства или неравенства тел, подобно окоченению и лихорадочному жару. Страсти, свойственные душе из-за телесного [воздействия], также называются телесными, потому что они происходят в ней из-за тела.

Только действовать и т. д.

Претерпевать и действовать может все телесное и душа телесного. Только действовать и не страдать может то, что есть, — природа, например, Бог и все божественное. Божественным тут, очевидно, называется нечто продолжительное[372], которое, будучи единожды сотворено, затем ни в чем не изменяется — ни через рождение, ни через уничтожение. Это верно и относительно вечного начала, то есть Бога, Который не начинает никакого бытия при рождении и не прекращает его при уничтожении.

(51) Так как все это не изменяется, то оно, следовательно, и не претерпевает. Бог, однако, действует, как Творец всего. Прочее же многообразно божественное действует либо вследствие причины, либо па основании служения. Ведь у такого деятеля через деяние не происходит никакого изменения. И поэтому неизменный Бог и то вечное, что не изменяется, только действуют, никоим образом не претерпевая.

(52) Итак, у тебя есть [определение] и т. д.[373]. На основании значения природы, благодаря которому имя природы сказывается и обо всем, и только о субстанции, [Боэций] определяет природу через деление, говоря, что природа есть то, что может либо действовать, либо претерпевать. Способ деления требует, как выше было сказано, четырех частей. Таким образом, природа есть то, что может действовать и не претерпевать, или то, что может претерпевать и не действовать, или то, что может и действовать и претерпевать, или то, что не может ни действовать, ни претерпевать.

(53) Он привел примеры двух частей этого деления, то есть той, что может и действовать и претерпевать, и той, что может действовать, но претерпевать не может. А о той, что может претерпевать и не может действовать, или о той, что не может ни претерпевать, ни действовать, он не говорит ничего. И так в любом случае, поскольку нет такого субсистирующего, которое могло бы только страдать, а не действовать, или не могло бы ни претерпевать, ни действовать. Ведь все субсистирующее или временно, или продолжительно, или вечно. Но все временное, как было сказано, может и действовать, и претерпевать, а все продолжительное и вечное может действовать, но не может претерпевать. Поэтому у двух других частей деления вообще не остается ничего субсистирующего.

(54) Итак, кратко напомнив о том, на каком основании он на сей раз передал значение «природы» через определение, [Боэций] переходит к определению этой же природы на основании иного значения, чем то первое, которое он представил выше при ее делении, говоря:

(55) Итак, у тебя есть определение ее значения, то есть того значения природы, которое относится только к субстанциям. Тем самым — ибо очевидно, что только субстанциям подходит то, что было сказано о природе в этом определении — в этом определении природы было дано также определение субстанции[374].

(56) Особо обрати внимание на то, что он сказал: субстанция была определена как определение природы.

В самом деле, он сам объяснил, почему он так сказал: ибо если имя (потеп) природы указывает (monstro) на субстанцию, что, по крайней мере, практикуется, как было сказано, некоторыми, то, [в момент] когда мы описали природу, то тем самым было воспроизведено описание субстанции[375].

(57) Это на деле и вне всякого сомнения нужно было признать: имена природы и субстанции многосмысленны (multivoca) по названию ли этой субстанции или благодаря ее же качеству. И это минимум, [что можно признать]. Ибо даже если субстанцию этих имен, как [полагают] некоторые, можно понять как одну и ту же, но [их] качество никоим образом не одно и то же.

(58) Ибо одно — бытие природой, а другое — бытие субстанцией, как одно — бытие человеком, а другое — бытие способным смеяться, хотя одна и та же субстанция и у человека, и у способного к смеху. Следовательно, как определение человека иное, чем [определение] способного к смеху, так не может быть одним и тем же определение природы и субстанции.

(59) Итак, поскольку из-за разных качеств имена природы и субстанции разноосмысленны (diversivoca), то нужно спросить, по какой причине он сказал, что у них одно и то же определение? Ибо есть четыре вида имен, то есть единоосмысленнные (univoca), равноосмысленные (aequivoca), многосмысленые (multivoca), разноосмысленные (diversivoca)[376]. Но «единоосмысленное» и «многосмысленное» представляются одним определением, а «равноосмысленное» и «разноосмысленное» — разными[377].

(60) Однако и это несходство определений в разноосмысленном не запрещает, чтобы у них было одно и то же определение. Ибо кто бы ни продумывал то, что выше было сказано об определениях, тот вовсе не сомневается, что разноосмысленные [имена] декларируются не только разными, но и одним определением. Ибо ясно: одни — это те, благодаря которым обнаруживается не только то, что о бытии сказывается, но [обнаруживается само] бытие, которое сказывается; другие же — это те, в которых только то, что сказывается о бытии, и никоим образом не бытие, которое сказывается. (61) В самом деле, если нужно продемонстрировать первым способом определения, что такое разноозначенные [имена], то необходимо, чтобы это произошло с помощью разных определений. Если же их можно [объяснить] вторым [способом], то на них может указывать одно определение. Поэтому, хотя природе и субстанции были даны разные имена по разным основаниям, однако говорить о том, что у них одно описание, — правильно, ибо [в нем] ясно заявлено то, что такое (quod est) природа и субстанция, а не заявляется, что истинно природа есть или субстанция есть. И таким же образом, как было сказано, описывается природа: этим именем называются или все вещи, или одни лишь субстанции[378].

(62) Если же понимать имя природы уже, исключив бестелесные субстанции и [прилагая его] к одним лишь телесным, то кажется, что природой обладают только телесные субстанции, и они-то называются именем природы, как считает Аристотель и его многочисленные последователи, то есть аристотелики, а также бесчисленные ревнители философии (multimodae philosophie sectatores)[379], — в этом случае мы позаимствуем определение у тех, кто природу, то есть имя и значение природы, полагал — по собственному мнению и решению — только в телах.

(63) Что касается такого означивания тел, то его определение будет таким: Природа есть начало движения самого по себе, а не по привходящему признаку[380]. Здесь, очевидно, нужно напомнить, что сказал Аристотель. Есть шесть видов движения, а именно: возникновение, уничтожение, возрастание, убывание, изменение, перемещение[381]. Из них пять суть [движения] не только телесного, но и бестелесного.

(65) Порождение (generatio) есть начинание субстанции. Поэтому все, что начинает бытие через любого рода творение, правильно называется порождением — это подходит всему временному и продолжительному. Ибо все это было не всегда. Поэтому все, что существует благодаря какому-нибудь роду, начинает быть через это рождение.

(66) Ибо вечным законом положено, чтобы ничто рожденное не оставалось неизменным, и движение упадка по природе подходит всему сотворенному, как телесному, так и бестелесному. Как все естественное (genuinus) нетленно, так и все порожденное (nativa) тленно[382].

(67) Также и возрастание, и убывание относятся и к телесному и бестелесному, не только субсистирующему (телесному и бестелесному), но и к субсистенциям, и их акциденциям. Ибо возрастание и убывание бывают и по размеру пространства, и по времени, и по числу. Те [движения], которые происходят относительно величины пространства, то есть в зависимости от линии, поверхности, тела или места, подходят только к телесному. Те, которые происходят относительно количества времени или числа, соответствуют всему тому, чему свойственны и время, и число: они действительно относятся ко всему порожденному, как телесному, так и бестелесному.

(68) Но и изменение свойственно не только телесным, но и бестелесным субстанциям. Ибо в душе также содержатся некие качества, которые Аристотель называет «обладанием» и «положением»[383], а также «страстными качествами» и «страстями».

(69) Перемещение относится только к телесному. Ибо место, которое по роду называется количеством, подобает только телесному, прилегая к нему; место может быть присоединенным к чему-нибудь только телесному. Итак, природа, [по мнению] тех, кто прикладывал это имя только к телам, понимается через движение, определяющее то, которое подобает одним телам, то есть [движение] относительно места, ибо он сказал:

(70) Природа есть начало движения. В самом деле, как было сказано, оно одно — свойство тел. И, в общем, вследствие указанного свойства, движение относительно места передается телам, а его виды — видам тел. Поэтому, прояснив основания каждого [имени], которое он положил при определении, он так выразился:

(71) Я сказал о «начале движения»... Как если бы: я описал природу через движение, то есть я это сделал, очевидно, потому, что всякое тело имеет собственное движение в соответствии с видом элемента, к которому принадлежит[384]. И [Боэций] поясняет это примерами: Огонь, например, со свойственным его роду движением движется по виду вверх, а земля — вниз. Ведь в мировой сфере огонь — высший предел, а земля — низший. Так что если по какой-либо причине их принудительно соединить так, что огонь переместится сверху вниз, а земля снизу вверх, то, освободившись, элементы устремятся к своим [пределам] под действием собственного веса: огонь вверх, а земля вниз.

(73) Далее, я сказал, что природа есть начало движения само по себе, а не по привходящему признаку, потому, что, выдвинув в качестве предпосылки в определении природы, что она есть начало движения, я добавил само по себе, а не акцидентально; дело тут вот в чем. Как если бы [он хотел сказать]: то, что из этого воспоследует, можно понять из примера. Как это говорилось и о земле, если бы деревянное ложе под [действием] некоей силы оказалось вместо земли в воздухе, то, высвободившись, оно непременно устремится вниз. И поскольку оно и ложе, и деревянное, будучи деревянным по субсистенции, а ложем по привходящему признаку, то оно устремится вниз не по привходящему признаку[385], по которому оно называется ложем. Как если бы [он сказал: оно стремится вниз] благодаря той субсистенции, к которой принадлежит.

(74) В самом деле, оттого, что оно дерево, которое есть (quod est) земля и т. д. Он правильно сказал: оттого, что оно дерево, и добавил: которое есть земля, потому что о них [дереве и земле] говорится, что они относятся к видовым субсистенциям, не только к ним самим, но и к некоторым их сторонам; более того: они приписываются к ним самим постольку, поскольку приписываются к их сторонам. Так, например, говорят, что тепло, здоровье и знание, присущие нам, содействуют видовой субсистенции, по которой мы — люди. В любом случае о них говорится постольку, поскольку на основании этого свойства они соответствуют ее частям, то есть цвет — телесности, здоровье — чувственному восприятию, знание — разумности. Подобным же образом этой видовой субсистенции, по которой ложе есть дерево, той ее части, благодаря которой (quo est) она тождественна земле, подобает падать вниз. Ведь тем оно и разнообразится, что ложе — это дерево, а, мало того, частью этого вида — весом и тяжестью, то есть весом тяжести — оно есть земля. Поэтому очевидно, что оно падает вниз не привходящим образом.

(76) Так вот, ложе падает вниз не потому, что оно — ложе, а потому, как мы сказали, что оно — земля. Как «белое» может быть названо «многим», потому что [белой] поверхности много, действие долгим, потому что время длительно (то есть причина множества или долготы следует не из-за белизны или действия, но скорее из-за поверхности или времени), так и о ложе говорится, что оно падает вниз не потому, что оно — ложе: причина падения устанавливается потому, что оно — земля.

(77) И, если кто-нибудь спросит, почему же по умолчанию имени этой причины (то есть [имени] земли или дерева) утверждается: «ложе падает», то он может получить ответ: так как бытие ложем соответствует той же причине, то есть: земле или (привходящим образом) дереву случилось быть ложем[386].

(78) Ведь последовательность вещей не всегда выражается словами. Предикаменты, например, в предложениях производятся своими связями. Более того, часто со словами происходит то, что у диалектиков называется случайной, но тем не менее истинной связью. Ведь суппозиция вещей происходит из-за необходимости высказывать консеквенции причин, или из-за разных консеквенций одних и тех же [причин], например, «твердое — это белое», или, напротив, из-за причин, далеких от тех, которые предицируются, например, «нечто разумное — белое» (ведь рациональность, хотя она — причина многого, но никоим образом не является причиной цвета), или из-за консеквенции несобственных причин, например, «нечто музыкальное — белое», ибо знание музыки — не причина белизны, и оно не следует из ее причины, которая, несомненно, есть только в теле. Ведь белизна есть аффективное состояние[387] тела. Мало того: знание музыки происходит в духе, и в нем же следует искать и причину рациональности.

(79) Подобным же образом связь акцидентальна и тогда, когда, как говорится, ложе увлекается вниз. В любом случае, в этом роде акцидентальных связей производится в качестве основания этой причины и «то, что» (id quod) предицируется, и «благодаря чему» (quo fit) возникает суппозиция, то есть благодаря виду, по которому (quo est) ложе есть дерево, или благодаря роду, по которому (quo est) оно — земля.

(80) Следовательно, хотя истинно можно сказать, что ложе стремится вниз, однако не это — начало его движения, то есть оно не причиняется тем, что оно — ложе, а скорее тем, что по роду оно — земля, или тем, что по виду этого рода оно — дерево.

Определение природы, которое мы сейчас объяснили, заключает то, что началом движения должна быть (id quod est esse) природа, а потому так и происходит, что мы можем сказать, что ложе, которое, как говорится, стремится вниз, по природе — дерево, а не по природе, но скорее по искусству оно — ложе.

(81) Есть, кроме того, [еще одно значение слова «природа»] и т. д.

До сих пор [Боэций] определял природу согласно тому употреблению ее имени, по которому речь о ней ведется и применительно к одним телам, и применительно ко всем субсистенциям, и применительно ко всем субстанциям и субсистенциям, и даже к их началам.

(82) Однако нужно обратить внимание на то, что называние этого имени было полностью отстранено от начал, которые ни от чего не происходят в процессе созидания. В соответствии с особенностью грамматической деноминации, по которой имя присваивается благодаря какому-либо произнесению не без участия обозначаемой вещи, [имя природы] больше подходит к порожденному. От «порожденного» оно и называется природой, хотя можно понять, что в правильном смысле оно не подходит всему порожденному. Ведь очевидно: то, что называется природой, есть природа чего-нибудь.

(83) Отсюда [следует]: истинно субсистирует то, что само истинно есть нечто, то есть то, что каким-либо образом существует, благодаря другим[388]. Оно — не природа (naturae) чего-либо, но скорее нечто, им свойственное, существует по природе. Ведь тело или дух не суть природы чего-либо, но скорее нечто от тела или духа суть природы.

(84) И я думаю, что это имя более подобающе подходит субсистенциям, нежели привходящим признакам субсистенций. Ведь хотя акциденции и порождены, и суть свойства чего-либо того, в чем они присутствуют (adsum), или чему присущи (insum), или каким-либо образом запечатлеваются внешне, но — поскольку они не относятся к бытию субсидирующего, а потому ни их возникновение не может привести к прибытку (accessus), ни порча к убытку (abscessus)[389] — они называются природами редко для тонкой логики. Но в подлинном значении и в частом употреблении природой называется то, что было порождено в определенном порядке, потому что она присуща [всему] рожденному как бытие субсидирующего, и она настолько ему присуща, что или постоянно содержится в нем, или при его убывании она то [порожденное] уничтожает.

(86) Поскольку одно из этого [порожденного] предшествует, а другое следует по порядку, и это было предвестием силы собственного признака первых по порядку, то не столько первые [из рождений] называются природой последующих, сколько последующие — природой первых как отличительные признаки родов.

(87) Это правильно в любых случаях, поскольку [природа] — это и порожденное, и присущее чему-либо, и возникновение ее всегда имеет отношение к приращению того, в чем она есть, а уничтожение часто [является] их отделением. Что же до субсистирующего, которому она присуща (insum), то, как было уже сказано, она получает мощь от тех родов, в которых, как было сказано, присутствует (adsum)[390].

Рассматривая особенность этого имени, то есть «природа», автор сказал:

(88) Есть, кроме того, еще одно обозначение природы, в соответствии с которой по обычаю многих мы говорим, что у золота и серебра разная природа; здесь не телесное субсидирующее, не то самое, каковое есть (quod est) есть золото или серебро, не то, что состоит из рода и отличительного признака, [то есть] видовая субсистенция, в которую (qua est) входит золото и серебро, не родовая [субсистенция], которая каким-либо образом есть начало видов и благодаря которой (qua est) оба они — либо металл, либо земля, либо тело, либо что-нибудь иное того же рода, не нечто из того, что присутствует в субсистенциях и присуще акциденциям в субсистирующем, наконец, не нечто из того, что кто-то хочет понять как вечное начало. Скорее [здесь нечто из того], что кто-то желает указать именем «природа» на нечто в вещах, что находится в своих родах и видах, то есть на субстанциальное свойство их родов и видов.

(89) Каковым [свойством], к слову сказать, является рациональность. Она не субсистирующее, ни род, ни вид, ни привходящий признак субсидирующего, ни какое-нибудь их вечное начало. Скорее оно консубстанциальное свойство видов, которые она составляет вместе с родом, или рода, силовому воздействию (potestas) которого оно следует в субсистирующем или в виде субсистирующего.

(90) Итак, это собственное обозначение природы, которая будет определяться, то есть природа будет определяться в соответствии с этим значением, так: Природа есть видовое отличие, сообщающее форму (informans)[391] всякой вещи.

(91) В соответствии с этим определением природой не может называться никакое начало, никакое телесное или бестелесное субсидирующее, ни род или вид субсистирующего, ни тем более привходящий признак.

(92) Ведь по [мнению] философов, ύλή, которая называется silva, то есть праматерия всего, по их [мнению, повторяю], есть воспреемница форм, но сама ничего не формирует.

(93) Творец (auctor) всего — Бог, и если она называется теологами природой всего Им сотворенного, то на основании иного порядка. Правильно же ее назвать рациональной формой живой твари, однако никоим образом эта форма не принадлежит тому порядку, по которому логики называют формы субсистирующего, из них те родовые видовые или дифференциальные, а — на основании четвертого рода, [то есть] качества — и акцидентальные субсистенции, благодаря которым они существуют как нечто.

(94) Вышеуказанное телесное или бестелесное субсистирующее по сути имеет формы, благодаря которым (quibus est) оно есть «нечто»; «ничто», напротив, ничему не сообщает формы. Тот же вид, который называется предельным видом, есть форма, будь то [форма] индивидов или даже рода, однако при описаниях индивидов она овладевает участью материи и не может быть ни для чего видообразующим.

(95) Также и родовая субсистенция, хотя она и форма для субсистирующего, в котором находится, и конституирует формы меньшего сходства, чем она сама, однако при определениях видов — при предпочтении субстантивированного значения — обладает неким подобием материи, а при определениях без акцидентальной связи она не может подчиниться никакому предшествующему роду, от которого отлична вся ее субстанция. Поэтому никакой род не образует правильно формы вида для понимания его.

(96) Та форма, которая, по Аристотелю, называется по роду «качеством», поскольку она акцидентальна, по определению, не может быть видообразующей. Поэтому ничто из того, что было названо, не есть природа, по вышеупомянутому определению.

(97) Следовательно, имя природы остается [связанным] с видообразующими отличиями, которые и суть порожденное, и суть природы чего-либо, то есть субсистирующего (в котором они находятся и бытием и формами которого являются) и видов (для которых они суть конститутивные части) и родов (мощи которых они обязаны, по определению свойства, и для которых они суть формы в определении видов).

(98) Итак, вот [столько значений и определений имеет природа] и т. д. Как если бы [было сказано]: именем природы называются или все вещи, или только субсидирующее, или только тела, или видовые отличия. Итак, вот сколь различными или различно употребляемыми способами называется или определяется природа; как католики, так и Несторий правильно устанавливают, то есть называют без какого-либо недоверия к своему восприятию, что во Христе две природы — не на основании какого-либо одного из вышеперечисленных определений, по которым или все вещи, или только субсистирующее, или только телесное определяется так, что они — природы, но на основании последнего определения, согласно которому имя природы соответствует только видовым отличиям.

(99) Однако особо следует обратить внимание на следующее: так как видовое отличие образует вид вместе с родом, то видовая субсистенция рода не может быть простой; сущность же Бога совершенно проста. Ни на каком основании ее нельзя понять как составленную из разного. И поэтому в первой книге правильно говорится о Нем, что Он есть то, что Он есть[392].

(100) Бог не есть нечто благодаря видовой, или видообразующей субсистенции. Поэтому, даже если сказать, что природа Бога — иная, чем [природа] человека, то никоим образом под этим не нужно понимать форму рода и видообразующее отличие, которое принадлежит самому роду как форма и которое, при конституировании вида, было с ним связано.

(101) Следовательно, сказанное автором (как католики, так и Несторий усматривают во Христе две природы именно согласно последнему определению), по-видимому, нужно понимать так: хотя и нет видового отличия — одного у Бога, другого у человека, но об этом «одном или другом» говорится вот почему: то специфическое, что свойственно человеку, не свойственно Богу, а то не специфическое, что свойственно Богу, не свойственно человеку.

(102) Такой оборот речи часто появляется в произведениях (pagina) человека. Ведь когда во введении к «Категориям» Аристотель сказал: «Различным и не подчиненным друг другу родам присущи различные виды и видовые отличия», он это пояснил так: «как, например, [отличия] у живого существа и у знания»[393]. И когда он перечислял некоторые дифференции, которые истинно присущи живому существу, то он не перечислил ни одного [отличительного признака | знания. И не мог, потому что те из них, которые не абстрагированы, рассматриваются, однако, математической дисциплиной отдельно от того, в чем эти признаки находятся. Нет ни одного рода, который бы ни разделила видовая форма, и ни одного вида, который бы она ни конституировала. Ведь математически неабстрагированное не присуще субсистенциям как нечто. Следовательно, как было сказано, когда он перечислял отличительные признаки живого существа, он не прибавил: «они же присущи знанию», но сказал: «ничто из этого не присуще знанию». И сказал, однако, что у различных родов есть различия [по виду] и т. д.

(103) Подобным же образом, когда [наш] автор сказал, что католики и Несторий утверждают, что во Христе есть две природы согласно последнему определению, он не утверждал: вот эта свойственна человеку, а эта Богу. Скорее, однако, он так сказал: на самом деле католики и Несторий утверждают, вслушайся, что не подобают одни и те же видовые отличия Богу и человеку. Говоря это, он хочет, чтобы его поняли так: не то, что одна специфическая природа свойственна человеку, а другая Богу, но что те, которые свойственны человеку, никоим образом не свойственны Богу. Однако он сказал, что во Христе две природы и согласно последнему определению природы.

Петр Абеляр

Petrus Abaelardus (1079-1142)

Петр Абеляр — философ, теолог, поэт. Его называли «трубадуром философии», «рыцарем диалектики». Он родился в Бретани, в местечке Палле близ Нанта в рыцарской семье. Отказавшись от права майората, он стал школяром-клириком. До 1098 г. посещал в Вансе школу Иоанна Росцелина, номиналистическую доктрину которого позже расценил как «безумную». Математике учился у Теодорика (Тьерри) Шартрского. В Париже изучал диалектику и риторику у Гильома из Шампо. Сам держал школы в Мелене, Корбейле, Париже, где в основном занимался диалектикой. После 1113 г. учится в ланской школе у Ансельма Ланского, где начал преподавать теологию на рациональных основаниях и вез церковного разрешения, что вызвало протест Ансельма и его сподвижников. В 1113 г. написал «Введение в теологию» (Introductio ad theologiam), в 1114 — «Логику для „начинающих"» (Logica Ingredientibus). После Лана преподавал теологию в Париже, где занял место магистра в соборной школе Парижской богоматери. В это время Абеляр получает звание каноника. К 1118-1119 гг. относится его роман с Элоизой, племянницей каноника Фульберта. Именно в это время появляются (к сожалению, ныне утраченные) его лирические стихи, благодаря которым имя Элоизы становится известным всей Франции. Впоследствии возникла их замечательная переписка, автобиографическая проза Абеляра «История моих бедствий» и ответы на вопросы Элоизы (Problemata). Роман закончился печально. Женившись на Элоизе уже после рождения сына Астролябия, Абеляр предпочел не объявлять о браке, чтобы не повредить своей магистерской карьере. Этому воспротивился Фульберт. Тогда Петр перевез Элоизу в монастырь, устроив фиктивный постриг. Фульберт, решив, что тот таким образом избавился от его племянницы, нанял слугу, который оскопил Абеляра. После этого и Абеляр, и Элоиза затворились в монастыре.

В период с 1118 по 1120г. им был написан трактат «О единстве и троичности Бога, или Теология Высшего блага» (Theologia Summi boni). В 1121 г. состоялся поместный собор в Суассоне, где Абеляра обвинили в нарушении монашеского обета, которое выразилось в преподавании в мирской школе, более того, в преподавании теологии без церковного разрешения. Однако фактически предметом разбирательства был трактат «О единстве и троичности Бога», направленный против номинализма Иоанна Росцелина и реализма Гильома из Шампо. По иронии судьбы Абеляра обвиняли именно в номинализме: в его трактате якобы отстаивалась идея троебожия, в чем Абеляр обвинял Росцелина. Трактат о Троице как еретический был самолично сожжен Абеляром без публичного разбирательства.

После осуждения Суассонским собором Абеляр несколько раз был вынужден менять монастыри, полагая, что монахи ведут там вовсе не монашескую жизнь и, естественно, вызывая неудовольствие братии, а в 1136 г. вновь открыл школу на горе св. Женевьевы. За это время он написал несколько вариантов «Христианской теологии» (Theologia Christiana), «Да и нет» (Sic et Non), «Диалектику», «Комментарии к „Посланию к Римлянам"» (Ехроsitio in Epistolam ad Romanos), «Этику, или Познай самого себя» (Ethica seu liber dictus Scito te ipsum) и др. В 1141 г. против его теологических идей Бернардом Клервоским был созван собор в Сансе, который обвинил его в арианской, пелагианской и несторианской ересях. После собора Абеляр отправился в Рим с апелляцией, по дороге заболел и последние месяцы жизни провел в монастыре Ключи, где писал «Диалог между Философом, Иудеем и Христианином» (Dialogus inter Philosophum, Judaeum et Christianum), оставшийся незаконченным. Папа Иннокентий III утвердил приговор собора, тем самым обрекая Абеляра на вечное молчание. Его трактаты были сожжены в соборе Св. Петра в Риме. Приговор над ним, однако, не был приведен в исполнение: за Абеляра ходатайствовал клюнийский аббат Петр Достопочтенный, который выступил посредником между ним и его судьями, добившись примирения. Абеляр умер 21 апреля 1142 г. в монастыре св. Марцелла близ Шалона.

С именем Абеляра связано оформление схоластического антитетического метода, основанного на идее эквивокации (термин введен Боэцием), или двуосмысленности. Идея эквивокации, наглядно представленная в «Да и нет», где через метод цитатного сопоставления были собраны противоречивые высказывания отцов Церкви по поводу одной и той же проблемы, выражена Абеляром в трех аспектах: 1) находящийся по разные стороны противоречия один и тот же термин выражает разные смыслы; 2) разные смыслы одного и того же термина суть следствие фигуративности языка, с одной стороны, и 3) следствие переноса (трансляции) термина из одного вида знания в другое (выражение «человек есть», справедливое для естественного знания, несправедливо для знания теологического, где глагол «есть» может быть применен только к Богу как полноте бытия). Утверждение и отрицание оказываются в одном случае (в теологии) противоречиями, в другом (в естествознании) — выражают разные и в этом случае непротиворечивые формы связи слова и вещи. Эта связь в силу христианского представления о сотворенности мира всегда эквивокативна, ибо речь шла не только о том, что одним и тем же словом могут быть выражены разные вещи, имеющие разные определения, но о том, что одна и та же вещь может быть представлена через разные смыслы — и не только в силу одновременного сакрально-профанного существования вещи, но и потому, что «об одной и той же вещи можно сказать „человек", „животное'', „тело", „субстанция"», то есть представить эту вещь через разные общие имена[394]. В «Теологии Высшего блага» на основании идеи эквивокации Абеляр выделяет четыре значения термина «персона»: теологическое (бытие Бога в трех Лицах), риторическое (юридическое лицо), поэтическое (драматический персонаж, «передающий нам события и речи») и грамматическое, выраженное через идею речи (три лица, представляющие одного и того же человека: 1-е лицо — человек, говорящий о себе, 2-е лицо — человек, к которому обращена речь, 3-е лицо — человек, о котором некто сообщает другому). Желая показать ипостасные различия, Абеляр, однако, жестко связал Персоны Троицы с определенными предикатами (Бога Отца с предикатом всемогущества более, чем у двух других Персон, Бога Сына с предикатом мудрости более, чем у двух других Персон, Бога Святого Духа с большим, чем у двух других Персон, предикатом благости), что было неприемлемо для ортодоксальной позиции и позволило усмотреть в этом влияние арианских, несторианских или савеллианских идей. В «Логике для „начинающих"» эквивокативно выражена идея субъекта: субъект — это и подлежащее (subjectum), и основание (fundamentum), и предположение (suppositum). Все значения и смыслы такого субъекта интенциональны друг другу.

Абеляр положил начало дисциплинарности знания, обозначив для каждой дисциплины разные способы верификации. Он представил теологию как полную теоретическую дисциплину. Сам термин «теология» начинает входить в обиход именно с Абеляра, постепенно замещая собою термин «священная доктрина». Абеляр предстает как теолог-новатор, который опосредует результаты рационального рассуждения текстом Библии, с его помощью осуществляя проверку на истинность. Контролирующая функция такой проверки состоит не в отсылке к Богу вообще, а к конкретному месту авторитетного текста. Теология без этого критерия конкретности, на его взгляд, могла бы замкнуться на теоретические схемы платоников, пропагандируя только жестко реалистические схемы. При необходимости разъяснения оснований веры происходит теоретическое сжатие проблем, выработка основных установок теологии как дисциплины, — прежде всего непримиримость к противоречиям и вера в разрешимость проблемы (связанной, например, с неясными местами догматики) с помощью идеи переноса, или трансляции. При становлении теологии как дисциплины были выработаны основные критерии того, что в это время вместо привычного ars-искусства начинает называться scientia (в будущем это разовьется в понятие науки). Фактически тексты Абеляра несут в себе зародыш будущей научной дисциплинарности, разрабатывая стандарты познавательной точности.

Этика была представлена у Абеляра как дисциплина, предмет которой предполагает оценку деятельности как человечества в целом, так и конкретного поколения людей. С возникновением в XI в. мощного светского интеллектуального запроса нравственной ориентированности в мире одним из центральных пунктов философии Абеляра стало определение этических понятий (прежде всего понятия греха) в их отношении к правовому обеспечению, что породило проблему соотношения двух форм права: естественном и позитивного. Естественное право определяло понятия греха и добродетели применительно к Высшему Благу (Богу), позитивное — к праву общему, человеческому, принципы которого были разработаны еще в античной философии; проблема же того, как возможно достижение блага — собственным усилием или предначертанностью закона — заставила обратиться к иудейской религии. Потому Абеляр заострял внимание при выработке собственной позиции на различные возможности и функции философствования в различных культурных средах, что порождало идею дистанцированности философии от теологии, способствуя возникновению проблемы статуса философии и теологии как отдельных дисциплин.

Позиция Петра Абеляра, выраженная в трактате «Этика, или Познай самого себя», состояла во введении в этику понятия интенции (intentio) — осознанного умысла поступка, в отрицании воли как инициатора поступка (воля, обузданная добродетелью воздержания, перестает быть основанием для греха), в переносе внимания с поступка на оценку состояния души, которое позволяет выявить при внешне одинаковых поступках различные намерения («двое вешают некоего преступника. Один движим ревностью к справедливости, а другой — застарелой вражеской ненавистью, и хотя совершают одно и то же деяние... из-за разницы в намерении одно и то же делается разно: одно — со злом, другое с добром»[395]). Следствия такого отношения к греху таковы: поскольку грех определялся через интенцию и искупался осознанным раскаянием и покаянием, что происходило благодаря внутреннему вопрошанию души, то 1) грешнику не нужен посредник (священник) в общении с Богом; 2) грешниками не являются люди, совершившие грех по неведению или в силу неприятия евангельской проповеди (например, палачи Христа); 3) человек наследует не первородный грех, а наказание за этот грех.

Если этика, по Абеляру, представляет собой пути постижения Бога, то логика есть рациональный способ созерцания Бога. Этика и логика рассматривались как моменты единой те о-логической системы. Все понятия в такой системе обретали тео-этико-логическую нагруженность, В силу соединения в одном понятии двух разнонаправленных значений (мирского и сакрального), такое философствование можно назвать медитативной диалектикой. Абеляр теоретически показал, что в теологически ориентированном мире меняется статус диалектического знания. Формально-логическое знание перестает быть равноправным с логикой диспута. Поскольку всеобще-необходимое знание принадлежит только Богу, то перед Его Лицом любое определение приобретает модальный характер. По Абеляру, который в данном случае развивал идеи Августина и Боэция, бесконечная множественность видообразующих признаков, с помощью которых осуществляется попытка определения вещи, обнаруживает ее неопределимость. Определение замещается описанием, которое есть иносказание вещи (метафора, метонимия, синекдоха, ирония и пр.), троп.

Троп или система тропов (тропология), концепт, перенос (трансляция), интенция, субъект-субстанция — основные понятия философии Абеляра, которые обусловили его подход к проблеме универсалий. Его логика представляет собой теорию речи, поскольку в ее основании лежит идея высказывания, осмысленного как концепт. Концепт, представленный как связь вещи и речи о вещи, есть, по Абеляру, универсалия, поскольку именно речь «схватывает», или конципирует, все возможные произнесения, отбирая необходимое для конкретного представления вещи. Концепт, по Абеляру, следующим образом отличается от понятия. Понятие непосредственно связано с языковыми структурами, которые выполняют объективные функции становления мысли, независимо от общения. Он, прежде всего, связан с сигнификацией, значением, ибо «главное значение имени называется понятием»[396]. Концепт же неразрывно связан с общением, или со смыслом. Определение его таково: 1) он формируется речью, 2) освященной, по средневековым представлениям, Св. Духом и 3) потому осуществляющейся «по ту сторону грамматики или языка» — в пространстве души с ее ритмами, энергией, интонацией; 4) концепт предельно субъектен; 5) изменяя душу размышляющего индивида, он при формировании высказывания предполагает другого субъекта, слушателя или читателя; 6) он актуализирует те или иные смыслы в ответах на его вопросы; 7) память и воображение — неотъемлемые свойства концепта, 8) направленного на понимание здесь и сейчас, с одной стороны, но с другой — он 9) синтезирует в себе три способности души и как акт памяти ориентирован в прошлое, как акт воображения — в будущее, а как акт суждения — в настоящее. С понятием концепта связаны особенности логики Абеляра: 1) очищение интеллекта от грамматических структур; 2) вкладывание в интеллект способности конципирования, связывающего его с разными модификациями души; 3) это позволило ввести в логику временные структуры. Концептуальное видение есть особого рода «схватывание» всеобщего: не в вещах, не в именах, но во всеобщем взаимопредполагании вещей, в их взаимовысказывании через звук. Универсалия — не человек, не животное и не имя «человек», «животное». Это их всеобщая, звуком выраженная связь.

«Глоссы к „Категориям" Аристотеля» составляют часть «Логики для „начинающих"». Фрагмент ее, «Глоссы к Порфирию», то есть глоссы к «Введению к „Категориям" Порфирия», опубликован в книге: Петр Абеляр. Тео-логические трактаты. М., 1995. В «Глоссах» к Аристотелю наибольший интерес представляет прежде всего идея именования и связанные с нею понятия «импозиция», «сигнификация», «денотат-обозначаемое», «суппозит» и операции, связанные с суппозицией и апелляцией. В конце Х1-начале XII в. сама эта идея переживает как бы второе рождение: после анализа знака и значения, проделанного Августином и Боэцием, Ансельм Кентерберийский провел различие между significatio и appellatio, показав, что первый термин выражает отношение между словом и обозначаемым, которое свидетельствует о содержании значения, или интенсии; а второй термин выражает отношение между словом и предметом, о котором ведется речь. Абеляр, продолжая линию Ансельма, намечает различия между разными уровнями нарицания имен (имеющего библейские корни), то есть между двумя импозициями имен: относительно обозначения вещей и относительно обозначения тех имен, которые обозначили вещи. Импозиция — это особый род связи между вещью и словом. Анализируя процедуры обозначения вещей, он обратил внимание, что имена означивают не все в вещи, а только то, что они обозначают в соответствии со своим определением. Ведь «тело» выражает то целое, что содержит телесную субстанцию, «животное» — что содержит чувственную одушевленную телесную субстанцию[397]. Можно предположить, что акт означивания предполагает интенсиональный контекст, конституируя содержание, которое не есть вещь. Это абстракция от денотированных единичных вещей. У Абеляра этот вид значения называется significatio intellectum, на основании которой нельзя сделать правильного заключения о вещи. Следовательно (и это другой угол зрения), необходим анализ экстенсионального контекста, ибо часто мы понимаем, что означает слово, не обращая внимания на денотирование. Этот контекст представляет собой единство содержания и объема понятий. «„Человек", — как пишет Абеляр, — все это (то есть „тело" и „животное") — вместе, а кроме того рациональное и смертное»[398]. Но экстенсиональность, поскольку оная связана с понятием, исчерпывается значением, не учитывая смыслов вещи. Именно это подчеркивает Петр Абеляр в предлагаемых ниже «Глоссах», в которых он последовательно доводит до предельных оснований идею обозначений. При этом все контексты сохраняют свойство подстановочности, то есть к ним применяется правило замены равного равным. Потому очевидно обращение Абеляра к идее suppositum, что отличается от идеи суппозиции хотя бы тем, что подстановка теснейшим образом связана с той самой предположенностью (или — чтобы сохранить общий корень — предустановочностью), которая для Абеляра являлась одним из непременных условий существования субъекта. Его учение о статусах (status rei) пытается погрузить сигнификацию понятий в сами вещи, чтобы обнаружить процедуры выявления их смыслов. Оттого ясно, что у него не проводилось четких дистинкций между именованием, обозначением и суппозицией: будучи различными вовне, они, погружаясь во «внутреннее» вещи, в нераздельном единстве выражали ее интенции, вновь различаясь при выявлении речевых смыслов.

С. С. Неретина

Глоссы к «Категориям» Аристотеля[399]

Начинаются глоссы магистра Петра Абеляра к «Категориям» Аристотеля. Этот автор, озаботившись в основном обсуждением логики, не оставил непроработанным ничего из того, что считал необходимым для своего учения. Отсюда: так как логика есть способ рассуждения[400], то есть распознавание способов доказательства, а доказательства выражены в предложениях, предложения же сообразно речевым оборотам (dictio) образуют и свой состав, и утверждение, и значение, то [Аристотель] исследовал все это по отдельности так тщательно, что прежде обнаружил каждое значение простых выражений (sermo) в этом труде — то, что связано с вещами, а то, что связано с понятием — в [трактате] «Об истолковании», где свойства предложений прослеживаются еще усерднее. В «Топике» и «Аналитиках»[401] он завершает учение о доказательствах. И естественный порядок требовал того, чтобы как части по природе предшествуют своему составу, так и учение о них было бы первым и при обсуждении, и при чтении. Поэтому, по свидетельству Боэция[402], книга, которая передает учение о простых выражениях и которую начинающим нужно читать прежде прочих трудов Аристотеля, представляет логику.

По свидетельству того же Боэция[403], в замысел этого труда входит обсуждение с помощью первых обозначающих сказуемых (vox) первых родов вещей относительно того, что эти вещи означают, то есть объяснить их значение по природе субъектных вещей. Вот что он сделал при этом исследовании: обозрев неопределенное множество как вещей, так и имен (nomen) и не будучи в состоянии исследовать все это в отдельности из-за неопределенности этого [множества], рассмотрел десять имен, в которые можно заключить все — с любыми названиями — субъектные вещи, при объяснении значения он всеми способами демонстрировал присущие им десять имен в десяти природах всех субъектных вещей и некоторым образом выявлял[404] значения всех имен в этих десяти именах. Это десять наиболее общих родов, то есть субстанция, количество, качество и т. д., которые он называет предикаментами[405], потому что, по словам Боэция[406], они сказываются о прочем — как родах, так и видах.

Те же десять имен Боэций[407], раскрывая замысел этой книги, назвал первыми сказуемыми, обозначающими роды вещей, мы же, следуя отмеченному замыслу, сверх того удостоил внимания каждое слово (verbum) в отдельности. Поскольку, следовательно, эти десять имен он назвал первыми сказуемыми, то это можно принять по многим причинам. И в самом деле они могут называться первыми потому, что здесь внимание на них направлено в соответствии с первой импозицией имен, которая осуществляется над вещами. Ведь бывает двоякая импозиция сказуемых, а именно: одна, первая по природе, когда сказуемые слова вводились для обозначения (significatio) вещей, как, например, «эта» из вещей называлась «человек», а «та» — «лошадь». Другая же импозиция, вторая, — та, когда найденные при означивании (designatio) вещей сказуемые слова были вторично названы (appellatae) другими именами, эти, например, были названы именами, а те — глаголами. Бывает, следовательно, первая импозиция слов, в соответствии с которой они были найдены при означивании вещей, вторая же импозиция — та, в соответствии с которой другими именами назывались сами сказуемые. Здесь внимание — в соответствии с первой импозицией, которая производилась над вещами, — обращается на сказуемые, на то, что «это» означает субстанцию, а «то» — качество, и потому было сказано: направлять внимание на первые сказуемые, то есть на слова по их первой импозиции. Ведь хотя субстанция и качество — некоторым образом имена сказуемых (nomina vocum), здесь они не обсуждаются в этом значении. В [трактате] же «Об истолковании», поскольку в нем речь также идет как бы о простых выражениях, о них толкуется, скорее, потому, что они обозначаются другими словами, которые называются именами или глаголами, то есть на основании не первой, а второй импозиции.

Первые сказуемые слова можно принять потому, что они обсуждаются здесь в том значении, которое является первым по природе, так как обнаруживается их значение, присущее вещам. Ведь хотя слова имеют двоякое обозначение, а именно: относительно вещей и относительно понятий, вещи по природе предшествуют понятиям; ведь из природы вещей следует, что прежде должно стоять то, что мог бы «схватывать» интеллект, и тот, кто находит какое-нибудь слово (vocabulum)[408], рассматривает вначале природу вещи, ради демонстрации которой он приложил имя. Понятия, следовательно, которые должны следовать природе вещей, по природе позднейшие, вещи же — предшествующие. Однако поскольку, вследствие импозиции, первое и главное значение имени называется понятием, что само собой разумеется, постольку название (vocabulum) было дано вещи, чтобы оно конституировало понятие. Но хотя по причине импозиции значение имен является первым понятием, однако собственно понятие естественно — по природе своей субстанции — является более поздним, чем вещь. Отсюда справедливо, что для обозначения вещей, которые естественно предшествуют понятиям, здесь речь ведется о первых сказуемых.

Первыми же они могут называться из-за двоякого способа обозначения, а именно: вещь обозначают тогда, когда ее обозначают по сущности (secundum essentiam), а не по приложенности (secundum adjacentiam)[409], и еще когда они обозначают вещь как сущность в том статусе сущности, который по природе предшествует прочим. Ведь всякая вещь по своей сущности существует (subsistit) прежде, чем она поддерживается субъектом[410]. Отсюда: на основании способа обозначения, первыми по природе являются те слова, которые содержат обозначение сущности, а не приложенности, например, «человек» или «белизна», а не «белое». С другой стороны, так как при таком приоритете обозначения сущности эти десять имен соответствуют всем родам и видам, то они имеют приоритет еще и сверх того, потому что в первом статусе сущности именуют субъектную вещь. Ведь так же как об одной и той же вещи можно сказать «человек», «животное», «тело», «субстанция», то благодаря этому имени «субстанция» в статусе сущности она называется прежде прочих по природе.

Что же касается осмысленного содержания (sententia)[411], то эти десять имен могут называться первыми относительно родовых и видовых, потому, разумеется, что по этому своему смыслу, который заключается во [всем] прочем, как в части, они являются определяющими и некоторым образом конститутивными. Ведь «тело» выражает то целое, что содержит телесную субстанцию, «животное» — что содержит чувственную одушевленную телесную субстанцию, а «человек» — все это вместе, а, кроме того, рациональное и смертное.

Из-за всех этих причин и, возможно, множества [других] эти десять имен в этом месте могут называться первыми сказуемыми.

[Выражение] «обозначающим первые роды вещей», которое применяется в изъяснении замысла, определяет, что эти сказуемые нужно понимать как десять наивысших родов, то есть те, которые обозначают природы вещей как первые, то есть по статусу естественно они предшествуют прочим, как мы о том уже сказали. Поэтому различие между этой книгой и книгой «Об истолковании», как это выражается, касается того, что вещи обозначают, ибо в последней внимание, разумеется, направляется к речам по поводу обозначения понятий, а в первом — по поводу обозначения вещей.

Предмет же (materia) этого автора — отчасти вещи, отчасти слова. Ведь поскольку он обращает внимание на сказуемые слова соответственно значению вещей, то, следуя этому, он делает акцент то на слова, то на вещи.

Польза же такова, что благодаря этому трактату выясняется некоторым образом значение всех речевых выражений, ибо в десяти этих именах обнаруживаются, конечно же, природы всех вещей. То, что он предлагает ради различения истины, приносит много пользы для исследования природы любой вещи.

Спрашивается, нужно ли прилагать это знание о предикаментах к логике? Ведь говорят, что это — не логика и не часть логики, ибо любая логика состоит из двух интегральных частей (и не известно, что в ней имеются какие-либо другие), а именно из знания, как нужно находить доказательства, и знания, как нужно судить о найденном[412]. А упомянутое знание предикаментов не учит находить доказательства и подтверждать найденное. Отсюда: никоим образом нельзя утверждать, что оно прилагается к логике, хотя, однако, для логики оно весьма необходимо. С другой стороны, вовсе не очевидно, что с этим согласен Боэций. Ибо когда он говорит, что эту книгу нужно преподносить начинающим [изучать] логику, он, конечно, полагал, что тот, кто читает эту книгу, уже тем самым приступает к логике, чего не было бы никоим образом, если бы она не была связана с логикой. Более ясно он выражает это в таких словах: «Поскольку, — говорит он, — искусство логики относится к речи и в этом труде главным образом речь ведется о сказуемых — хотя ведь эта книга соотносится с другими частями философии, — однако преимущественно она относится к логике, некоторые простые элементы которой, то есть речевые выражения, в ней прежде всего и обсуждаются»[413].

С другой стороны, так как признается, что есть такая наука логики, то вопрос, нужно ли прилагать (supponenda est) ее к науке нахождения или суждения, остается. Но она прямо относится к нахождению, так как нами здесь главным образом она вводится для нахождения доказательства того вопроса, который, по свидетельству Боэция, является первым. Ведь вопросы в первой [книге] второго издания [Комментария] к Порфирию им самим подразделяются таким образом: сначала, говорит он, нужно спросить о некоем [предмете], есть ли он, затем — что именно он есть или каков он, куда [Боэций] включает вопросы о прочих акциденциях, наконец, почему он существует таким образом[414]. Относительно этого вопроса, о котором мы говорили как о первом, который нужно укреплять доказательствами, такая дистинкция предикаментов максимально необходима; в соответствии с нею, исследуя нечто, можно обнаружить, есть ли оно (если, разумеется, мы могли бы приспособить к нему какой-нибудь из предикаментов) или его нет (если оно — ничто), а, возможно, и что оно есть (если мы припишем [нечто] одно прочим отдаленным, как это делает Аристотель в [разделе] «О качестве», говоря: «Ведь ни один из прочих предикаментов не прилаживается неправедно, ни количество и т. д.»[415].

«Остается[416] заглавие, которое было разным. Ведь одни озаглавливали [книгу] „О вещах", другие — „О родах"», то есть о способах представления (maneriis) вещей, «которые объединяются одной и той же похожей ошибкой»[417]. Ибо [Аристотель] сам[418] провозглашает, что обращает внимание только на сказуемые, говоря: «Из того, что говорится без какой-либо связи, каждое обозначает или субстанцию и т. д.»[419]. То, что он сказал: «Утверждение получается при их взаимосвязи друг с другом»[420], — является важнейшим доказательством того, что внимание он направлял на сказуемые[421], ибо утверждение связывается не вещами, а словами. Отсюда, по свидетельству Боэция, книга скорее должна называться «О десяти предикаментах»[422].

И заметь, что это имя — предикаментов — принимается либо просто, либо как собирательное (in collectio). Оно принимается просто при обозначении каждого из наивысших родов, согласно второй книге второго издания Боэциева [Комментария] к Порфирию: «Мы рассказали, что Аристотелем были установлены десять предикаментов, которые потому называются предикаментами, что сказываются обо всем прочем»[423]. На основании такого понимания титульной записи он и предложил заглавие «О десяти категориях». Это имя предикаментов Порфирий воспринял как собирательное при обозначении любого из наивысших родов со всеми подчиненными им родами и видами, говоря: «В каждом предикаменте есть некий наивысший род и т. д.»[424].

Поскольку это имя предикаментов принимается как собирательное, то обычно спрашивается, являются ли все простые речевые выражения предикабилиями в соответствии с каким-либо своим значением в каком-либо предикаменте? На сей счет существуют различные мнения.

В самом деле, одни понимают под предикаментом такие субстанциальные слова, которые именуют субъектную вещь по сущности, например, «человек», «белизна», «животное», «цвет». Другие желают, чтобы принятое в качестве предикамента в соответствии с основным значением относилось к прилегающей форме[425], и полагают, что и «белизна», и «белое» находятся в предикаменте качества, потому что и та, и другое обозначают «белизну», хотя и разными способами — одна по сущности, другая по приложенности. Но истинно говорит вот кто: определять не является необходимым, и мы можем [это делать] не иначе, как только допустив, что именно те и другие желают понимать под выражением «быть в предикаменте». Ибо если «быть в предикаменте качества» есть ничто иное как «обозначать качества», то, разумеется, как «белое», так и «белизна» находятся в предикаменте качества.

Но, пожалуй, можно сказать, что «белое» также обозначает субстанцию благодаря именованию (nominatio), а «человек» и «животное» определяют качество относительно [этой] субстанции. Тогда и «человек» может полагаться в предикаменте качества, и «белое» — в предикаменте субстанции. Но можно сказать, что, когда одному и тому же слову случается означать вещь относительно разных предикаментов, то его нужно полагать по основному значению в предикаменте; например, «белое», которое главным образом обозначает белизну, по этому [значению] главным образом опознавалось и повсюду сохраняет его; об этом [значении] можно сказать, что оно является предикатом. Однако, если мы обращаемся к основному значению ради импозиции, то под один предикамент может быть подведено (supponi) всё в соответствии со значением понятия, которое является основным. Поэтому Присциан желает, чтобы имена прилагались главным образом посредством качества[426]. Но говорят, что слова подводятся под предикамент в соответствии со значением, которое они выражают. Отсюда «человек» подводится только под субстанцию, «белое» же — под качество, и, таким образом, говорят, что сказуемое в предикаменте субстанции или качества есть ничто иное, как найденное на основании значения субстанции, или качества, или количества, которое оно выражает, так как они взяты (sumpta sint[427]) в предикаменте. Ведь хотя Порфирий в качестве предикамента перечисляет только роды или виды, однако он не говорит, что только они — [предикаменты]. Если кто говорит, что [выражение] «быть в предикаменте» ничто иное, как [выражение] «род или вид есть нечто (res)[428] только как именование (nominantia) некоего предикамента», то известно, что заимствованное (sumpta) из предикаментов исключается. Так как они не высказываются относительно «что», то они не являются ни родами, ни видами. «Что», следовательно, в силу его «бытия в предикаменте», как принимают и те, и другие, нужно познать прежде, чем определять, подобает ли всем простым речевым выражениям быть в предикаментах, или нет. Но и не приводит к большой пользе это определять. Достаточно только знать то, что сказал Аристотель: «Каждое обозначает или субстанцию, или количество и т. д.»[429].

Существовал также разнобой [в представлениях] об авторстве «Предикаментов», то есть принадлежал ли этот труд Аристотелю или кому другому. Боэций же разъяснил, что он принадлежит Аристотелю по трем основаниям: так как он сам в других своих произведениях не противоречит тому, о чем говорилось в этом труде; так как в противном случае он издал бы труд несовершенный и с пробелами, если бы при написании пренебрег трактатом о доказательствах, или о посылках, или о простых речевых выражениях, хотя существует и другая книга Аристотеля, обсуждающая то же самое, содержащая почти то же самое, ибо, направленная на другое, она стилистически однородна. Архит также составил две книги, которые он озаглавил как «Категории», в первой из них он наставлял в тех же десяти предикаментах. Оттого потомки заподозрили, что Аристотель не был изобретателем этого деления, потому-де что то же самое написал и муж-пифагореец — этой мысли неколебимо придерживается философ Ямвлих. С ним не согласен Темистий и не признает, что тем [изобретателем] был Архит, пифагореец из Тарента, который недолго жил при Платоне, но некий Архит-перипатетик, который древностью имени придал авторитет новому труду[430].

Я же полагаю, что такое различие предикаментов скорее рассматривается на основании значения сказуемых слов, чем на основании природы вещей. Ведь если внимательно рассматривать природы вещей, то никаким доводом не обнаружить, почему он не поместил большее или меньшее количество предикаментов. Реально же в соответствии со значением имен был обнаружен только такой довод: он рассматривал десять имен, с помощью которых начал сигнификацию всех других имен — как родовых, так и видовых, и потому он поместил сверх прочего то содержание вещей, которое по природе является как бы первым и достойным, так как оно более общее, чем прочее.

Способ же толкования, который касается предикаментов, такого рода, что он тотчас приводит в порядок и обсуждает предикаменты, создав перечень простых речевых выражений на основании природы десяти предикаментов, а именно потому, что эти обозначают субстанцию, те — количество, третьи — другое. И хотя внимание направлено на предикаменты, речь о них идет не сразу, но он предваряет их толкованию нечто необходимое: те положения, с помощью которых можно было бы облегчить учение для последователей, так и мы представим описание двусмысленного (aequivocus), однозначного (univocus)[431], отыменного (denominativus) и нечто другое (обоснование всему этому мы дадим в своем месте), и они некоторым образом касаются [ниже]следующего толкования. Теперь же вначале о двусмысленном и однозначном.

О двуосмысленном

Итак, потому [вначале], что один из последователей[432] там, где речь идет о вторых субстанциях, а также об отличительных и случайных признаках, обнаружит разницу между тем, что говорится о субъекте, и тем, что находится в субъекте[433]; в силу того, то есть, что это является сказуемым однозначно, а то — двусмысленно, нужно было прежде определить, что именно было двусмысленным, а что однозначным. Что он и делает в этом месте. «Почему же Аристотель толкует о двусмысленном прежде, чем об однозначном?»[434] Потому, по свидетельству Боэция, «что сами десять предикаментов, хотя и различны по определениям, однако называются одним словом — «предикамент». Ведь мы их все называем предикаментами, сами же предикаменты, поскольку они суть роды вещей, сказываются однозначно о субъектных вещах. Ведь любой род однозначно сказывается о собственных видах. Поэтому он правильно толкует вначале об общем названии всех предикаментов, как бы объясняя, каким образом каждый сказывался о собственных видах»[435].

И заметь, что это имя — предикамент — потому называется двусмысленным, что Аристотель понимает: «белое» и что-либо случайно заимствованное здесь двусмысленно не потому, что имеет множественный смысл, но потому, что не имеет смысла субстанции. Таким образом, сущее и одно какое-либо имя, связывающее вещи с разными предикаментами, сказывается о самих предикаментах двусмысленно не потому, что смысл выражен многими словами, например, у [слова] «пес», но потому, что они не имеют определения, сказываемого о предикаментах, как субстанции. Ведь Аристотель здесь понимает двусмысленное широко, а однозначное — узко, очевидно, говоря только, что однозначное есть то, что имеет и имя, и одно и то же определение субстанции, соответствующее этому имени[436]. Определением же субстанции называется то, что не может отсутствовать, соответствуя значению, из-за искажения субъектной вещи, то есть [искажения], вышедшего за пределы субстанции, так как определения даются согласно какому-нибудь имени — родовому, видовому или дифференциальному. Ведь если нечто отказывается быть одушевленной чувствующей субстанцией, то есть животным, либо разумным смертным животным, то есть человеком, или тем, кто может пользоваться разумом, что есть разумное бытие, то оно само необходимо должно испортиться в субстанции. Только то, следовательно, называется двусмысленным, что имеет общее имя и не имеет одного и того же смысла субстанции, как это представлено, в соответствии с конкретным (illud) именем. Также правильно — по многим причинам — он добавляет «в соответствии с именем»: поскольку иные определения не относятся ни к однозначности, ни к двусмысленности, кроме тех, что даны в соответствии с осмысленным содержанием (sententia) имени, и поскольку в противном случае он не определил бы правильно однозначное и двусмысленное, как мы пытались выразить при представлении определения. А то определение было дано в соответствии с осмысленным содержанием имени, внешний смысл (sensus) которого включается в осмысленное содержание определенного имени, как, например, вот в этом имени «человек» [заключено] животное разумное смертное, а не чувствующее, а в имени «разумное» — могущее пользоваться разумом, и в имени «белое» — обладающее белизной, пусть это определение белого, хотя и существует по имени, однако не принадлежит субстанции, как было показано. Если же кто-то, определяя имя, скажет: «животное смеющееся», то он определяет содержание человека через название субъектных вещей, но не обнаруживает через [слово] «смеющееся» осмысленного содержания имени, внешний смысл которого не содержится во внутреннем смысле (sententia) человека. Это описание человека может, следовательно, относиться к содержанию (continentia) вещей, но не к внутреннему смыслу имени[437]. Так, пожалуй, и вот это имя «пес» и любое двусмысленное может определяться, то есть ограничиваться, в соответствии с содержанием вещей, каковым вещам оно подобает, как если бы, например, сказали, что этим именем «пес» называется (appellare)[438] то, что является лающим животным или этой небесной звездой, или тем морским чудищем[439]. Но этого определения не содержится в осмысленном содержании имени, ибо имя «пес» прилагается (est impositum) к некоей [вещи] не по той общей причине, что свойственно им троим, ибо сказуемое слово не было бы многозначным по смысловому ощущению, если бы повсюду представляло одно и то же. Когда же Аристотель говорит относительно разумного обоснования (ratio) субстанции, что оно однозначно, то он понимает однозначное уже, чем Порфирий, когда утверждает, что собственные признаки сказываются однозначно[440], или Боэций, который не говорит, что деление акциденции по субъектам свойственно эквивокации[441]. Подобно тому как Аристотель понимает однозначное в более узком смысле, так двусмысленное — в широком, утверждая, что двусмысленное — это все то, что имеет общее имя, исключая общее разумное обоснование субстанции, — определение двусмысленного мы теперь предлагаем.

Двусмысленными (aequivoces) называются те вещи, которые имеют одно и то лее имя в соответствии с их общей материей[442]. [Аристотель] правильно говорит «называются» и не говорит «они есть», так как вещи сами по себе не обладают дву-о-смысленностью (aequivocatio), но дву-о-смысливаются (aequivocantur) на основании имени, которое называется собственно эквивокацией, то есть дву-о-смысливающим (aequivocans); вещи же собственно двусмысленны (aequivoci), то есть дву-о-смысленны (aequivocatae). Имя же, по свидетельству Боэция, восприми здесь в соответствии с общим значением вещей, каковым вещам мы предицируем приложенные слова (imposita vocabula), то есть общее слово, по природе склоняемое. Так как он сказал: «у которых имя общее», то, кажется, он исключает как многосмысленное (multivoca), так и разноосмысленное (diversivoca), у которых скорее разные имена[443]. Ведь многосмысленное — это то, что обозначается разными именами при одном и том же определении, как, например, меч, клинок; мы называем это многосмысленным во множественном числе[444] не на основании множества вещей, хотя субъектная вещь всецело тождественна, но скорее на основании словесной различенности. Разноосмысленными называются те вещи, которые в соответствии с разными именами имеют потому и разные определения, например, человек и осел, что также может относиться, пожалуй, к одной и той же вещи, если она сама называется разными именами, которые существуют не в одном и том же смысле, например, человек называется и плавающим и смеющимся, хотя, однако, эти два имени не являются выражением одного и того же смысла, как, например, такие: меч, клинок, сабля, которые называют совершенно одно и то же. А то, что, [говоря о двуосмысленном], он добавляет [слово] «только», то этим он отделяет унивокальное, которое, хотя и имеет, как и эквивокальное, общее имя, связывает не только имя, но и содержит одно и то же определение субстанции. Тем, что присоединяется [выражение] «разумное обоснование субстанции различно»[445], он ограничивает то, при исключении чего может быть добавлено [слово] «только», поэтому «только», разумеется, полагается или при исключении вообще всего (например, когда говорят «только Бог всемогущ», то подразумевается: так [всемогущ], как никакая другая вещь), или при исключении чего-либо определенного (например, когда говорят «у меня есть только туника», то есть не нагрудник, pectula). To же, что он говорит: «разумное обоснование субстанции различно», восприми через отрицание, то есть «не одно и то же», в противном случае это не соответствовало бы всему двуосмысленному под каким бы то ни было именем, например, эквивокальному «захватывающий» или «захватчик» (от «захватывать»), потому что у «захватывать» нет разных определений субстанции, так как у пего вовсе нет никакого определения, данного в соответствии с субстанцией, то есть данного только в соответствии с таким статусом, который, поскольку он гибнет, оказывается невозможным в качестве субстанции. Подобно этому никакие заимствованные (sumpta) акцидентальные имена, по которым мы здесь определяем субъектные вещи как двуосмысленные, не имеют никакого разумного основания, то есть определения, субстанции. Следовательно, определение субстанции различно, что значит: не одно и то же; ты, например, просто можешь отрицать то однозначное, определению которого она предоставляется. То же, что добавляется «в соответствии с тем данным именем», не бесполезно. Ведь если бы он вовсе устранил тождество определения субстанции, то это не соответствовало бы всему двуосмысленному, относительно того ли общего имени или другого, ибо часто вещи, которые под одним именем двуосмысленны, под другим — однозначны[446], как, например, три значения [имени] «пес»: под определенным именем «пес» они двуосмысленны, и под тем же именем — однозначны: тело или субстанция.

Далее, если мы говорим аффирмативпо, что в разумном основании субстанции находится разное, так как мы, разумеется, предоставляем одному и тому же имени различные определения, то окажется, что имя «человек» — эквивокация, потому что оно имеет определение «разумное смертное животное», а кроме того — определение «животное, умеющее ходить на двух ногах», которые различны по смыслу, хотя содержат одни и те же вещи, то есть те, которые именуются определенным нарицательным словом (vocabulum)[447]. Но когда мы принимаем негативно, то не остается никакого возражения.

Заметь также, что двуосмысленно предицируются многие слова, которые не имеют эквивокации, например, «это сильное», которое есть имя Сократа, сказывается о нем двуосмысленно или исходя из способностей, или из-за того, что он обладает сильной душой, и, однако, хотя оно очерчивается (determinare) различными определениями, оно относительно самого себя не обладает эквивокацией, так как это не общее [имя]. Подобным образом двуосмысленно оно сказывается о самом Сократе, что он субъект сообразно значению и субъект сообразно основанию, и, однако, относительно самого себя оно не обладает эквивокацией, потому что оно — не общее [имя]. Ведь общее может быть только множеством. Из чего ясно, что имя Сократа принимается для обозначения только одного, так как оно не общее и не сказывается ни эквивокально, ни унивокально.

Например, живое существо — это человек. [Аристотель] приводит пример двуосмысленного по поводу человека истинного и нарисованного, которые эквивокально имеют вот это имя: животное; например, человек, то есть, говорит, истинный [человек], и то, что нарисовано, — это называется животным.

Ведь у них. Приводя пример, он будто говорил: я тем самым дал хороший пример эквивокального, так как ясно, что это эквивокальное. По делу. То, что эквивокальное присутствует в этом вот имени «животное», он открывает через определение эквивокального, ясно говоря, что оно имеет это вот общее имя, которое есть «животное» и соответственно не одно и то же определение.

Ведь если кто[448]. Ясно, что [речь идет] не об одном и том же, а о разных [определениях]. Что он и доказывает результатом, ибо им, конечно же, приписываются (assignare) разные определения. И это же значит: если кто-либо укажет, то есть покажет (demonstro), что именно есть каждый из них, и истинный человек, и нарисованный, потому что они — «животные», то он даст каждому собственную дефиницию, говоря, например, что истинный человек — это чувственная одушевленная субстанция, а нарисованный — подобие чувственной одушевленной субстанции.

Нужно знать, что одно из эквивокального получаются случайно, другое по обсуждении (consilium)[449]. В самом деле, оно бывает случайно, так как один вот этим именем называется у нас, а другой — у варваров, не ведающих, что импозиция имени нами уже сделана. А другое становится эквивокацией по обсуждении и тщательном размышлении, когда мы сознательно осуществляем перенос (translatio) с одной вещи на другую не ради украшения, а ради необходимости. Ибо перенос осуществляется двумя способами: или ради украшения или ради необходимости обозначить вещь, так как, разумеется, само имя не содержит того, ради чего их используют для обозначения. И вот этот перенос, который происходит от недостатка имени, всегда существует как эквивокация. Аристотель, по свидетельству Боэция, не воспринимал как эквивокацию такой [перенос], который служит украшению речи, например, если кто-нибудь вместо «кормчий» скажет «рулевой», то «рулевой» не будет эквивокативным именем, хотя оно обозначает разное, а именно: правящего экипажем и кораблем. Отсюда такой довод: когда мы, из корпоративных соображений избегая обыденных и всем известных слов, украшаем речь, то мы не производим новой импозиции сказуемого, но в зависимости от времени приспосабливаем его к новому значению, какового значения оно само по себе не имеет, — скорее присоединяет его к себе из чего-либо иного. Ведь если бы мы сказали: «корабль потерял своего рулевого», то благодаря адъюнкции мы понимаем под «рулевым» правителя [корабля]. Если же мы скажем: «рулевой идет», то [в этом случае] понимается только управляющий экипажем. Подобно этому, когда мы говорим «луга улыбаются» вместо «луга цветут», то под «улыбаться» мы понимаем «цвести» не по силе (vis) слова, так как само по себе оно этим не обладает, но по связи с «лугами», о которых мы знаем, что они цветут, а не улыбаются. Но если бы мы говорили: «субстанция улыбается», то мы никоим образом не понимали бы ничего, кроме разве что насмешки. Следовательно, то, что под «кормчим» или под «улыбаться» мы иногда понимаем нечто иное на основании смежности, чем обладает их собственная импозиция, это не нужно рассматривать как многообразие эквивокации, так как слово, сказанное само по себе, не имеет разных смыслов. Если же кто-нибудь в момент, когда под «рулевым» подразумевается «кормчий», спросит, означает ли «кормчий» рулевого по природе или по договору. Если «по договору» понимать широко, то по всему очевидно, что по природе он его не обозначает; мы говорим, что он его обозначает по договору. Если же понимать «по договору» в собственном смысле, |6лагодаря, разумеется, тому, что [«договор»] так сообразуется |с собственной изобретательной способностью, что произнесенное [само по себе не теряет значения, то мы говорим, что «кормчий» обозначает «правителя» и не по природе и не по договору, но сообразуется с временем через присоединение чего-либо к этому значению на основании переноса, и что речь тогда формируется не собственно на силе выражения, так как воспроизводит внутри иное, чем то, что обозначает вовне. Отсюда, если кто-нибудь пожелает дать определение «рулевому», он может [это сделать] в соответствии со значением «кормчего», тогда как, разумеется, само по себе [слово] «рулевой» этого значения не содержит.

Заметь, однако, что когда Боэций сказал, что эквивокация бывает не только у имен и глаголов, но также у предлогов, а часто и у союзов[450], то он понимал эквивокацию широко — благодаря общему смысловому многообразию; этим, кажется, он показывает, что предлоги и союзы сами по себе также обладают значением. Об этом мы закончим в [Комментарии к трактату] «Об истолковании».

Об однозначном

Однозначные[451]. После двуосмысленного он определяет однозначные вещи. То, что он сказал, что [у таких вещей] одно и то же определение, пойми так, что вышесказанное не является «одним и тем же» ни по природе, ни по акту; ведь часто мы вовсе не знаем определений ни однозначных имен, ни двуосмысленных, как имен камней и многого другого, и, тем не менее, имя камней однозначно, потому что по природе своей импозиции оно имеет определение, хотя мы его и не знаем. Ибо оно приложено по той общей причине, по какой по природе вещей одно только определение может быть приписанным. То, что он добавляет: в соответствии с тем именем, он делает потому, что иначе не установить смежность с эквивокацией в силу того же имени, ибо (как мы помним вышесказанное), то самое, что двуосмысливалось вот под этим именем «пес», под другими именами унивокально. Однако спрашивается: если человек — разумное смертное животное или животное, ходящее на двух ногах, то достаточно ли для унивокации какого-либо из этих двух [определений], поскольку каждое из них не объемлет полноты смысла человека? И, может, для того они и приводятся, и для того содержатся в них все отличительные признаки человека. Даже, пожалуй, ничто не относится к унивокации, кроме обращенных [определений], так как они содержат только то, что определяется по смыслу, но не охватывают всего разом.

Ведь общее. Он приводит пример, из которого [следует], что бык и человек однозначны вот под этим именем — «животное». Это приводит к определению однозначного, так как оно обладает упомянутым общим именем и в соответствии с ним одним и тем же смыслом субстанции.

Ведь если кто. Исходя из результата, он доказывает, что у человека и быка — одно и то же определение, так как мы приписываем [им] одно и то же.

Бернард Клервоский

Bernardus abbas Clarae Vallis (1090-1153)

Бернард родился в местечке Фонте, близ Дижона (Бургундия); умер в Клерво. Его родители принадлежали к высшему дворянству Бургундии.

По семейному преданию перед рождением Бернарда некий благочестивый человек предсказал ему великую судьбу. Когда мальчику было девять лет, его отправили в очень известную школу в Шатильон-сюр-Сен, устроенную по светским правилам Сен-Ворле. Наставники Бернарда отмечали не только его успехи в учебе, но и его добрый нрав юноши. Бернард обладал великолепным литературным вкусом и посвящал некоторое время поэзии. Страстное желание достичь успеха на литературном поприще сочеталось с изучением Священного Писания, язык которого позже стал его родным. В молодости он не избежал мирских искушений, но победил их путем героических усилий и после этого стал думать о том, чтобы покинуть мир ради жизни отшельника и молитвенника.

В 1113 г. Бернард вступает в монастырь Сито, славившийся тогда строгостью своей жизни. Скоро он выделяется усердным соблюдением устава и суровой аскезой. Три года спустя молодой Бернард во главе двенадцати цистерцианцев покидает Сито с целью основать новую обитель в неприглядном местечке, называемом Долина Горечи. 25 июня 1115г. Бернард дал ей иное имя — Долина Света или Клерво, — и с тех пор его имя неразделимо с названием основанного им монастыря. В 1118-1119 гг. община в Клерво разрастается и начинает сама основывать новые монастыри. В то же время завязываются связи Бернарда с соседними клириками и сеньорами, растет его известность. Его влияние распространяется и на другие монастырские ордена. Клерво вскоре становится моделью строгости, и, вследствие положительного опыта такой жизни, Бернард объявляет, что нет спасения вне Клерво. Он привлек к затворнической созерцательной жизни тысячи людей, основал 68 монастырей и оказал почти прямое влияние на 164 из 3590 общежительных заведений, существовавших по всей Европе, став одной из самых значительных фигур христианской культуры. Его называли совестью Европы. Он оказал содействие при избрании папы Иннокентия II вместо антипапы Аналекта II, а когда один из его учеников в 1145 г. стал папой под именем Евгения III, оказывал прямое влияние на папство. В течение всей жизни Бернард имел постоянные почетные поручения от пап, епископов и соборов, был горячим проповедником Второго крестового похода, полностью отдавая себя теологическим спорам и церковной политике.

Любопытным эпизодом как в биографии Бернарда, так и для всего XII в. стало опровержение им рационалистической доктрины Петра Абеляра. По инициативе Бернарда трактат Абеляра о Троице был осужден в 1121 г., и Абеляр, не желая подробных разбирательств, собственноручно бросил книгу в огонь. Бернард принял также прямое участие в борьбе с Гильбертом Порретанским. Впоследствии он приложил все усилия к подавлению «оруженосца» Абеляра — Арнольда Брешианского и добился осуждения доктрины Гильберта на Реймсском соборе (1148), несмотря на сопротивление коллегии кардиналов. Последние годы жизни Бернарда были омрачены неудачей Второго крестового похода, вдохновителем которого он был и ответственность за который была целиком и полностью возложена на него. Бернард скончался на шестьдесят третьем году жизни, проведя в обители сорок лет. Он был канонизирован папой Александром III 18 июня 1174 г. и стал первым цистерцианским монахом, внесенным, в календарный список святых. Папа Пий VIII присвоил ему титул Доктора Церкви (Doctor ecclesiasticus).

Перу Бернарда принадлежат сочинения различного характера — трактаты, толкования, проповеди. Обширная переписка — один из самых интересных и важных документальных источников для изучения той эпохи. Систематических теологических трактатов и сочинений у Бернарда не так много. Прежде всего это трактаты «О любви к Богу» (De Diligendo Dei), «О благодати и свободе воли» (De gratia et libero arbitrio), «О восхвалении Девы» (De laudibus Virginis), «О рассуждении» (De consideratione), а также «Проповеди на Песнь Песней».

Мистическая теология Бернарда поражала ясным, разумным изложением, приуготовляла человека к молитве и созерцанию. Единственно правильный путь к истине для Бернарда — это путь веры, которая есть любовное созерцание Бога. Бернард представлял знание как восхождение души к Богу и был убежден, что наиболее значительные и глубокие истины приобретаются в непосредственном мистическом опыте. Бернард определяет это состояние как «брак души со Словом»: «Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему» (Песн. 2, 16), — так словами из Песни Песней он описывает соединение души с Богом.

Для Бернарда первостепенна сосредоточенность на Христе, как источнике Божьей любви и образце для подражания вплоть до «крестной смерти», ибо Христос — учитель любви, торжествующей в мире и все обращающей к Нему. Согласно Бернарду, невидимый Бог воплощается, потому что «хочет вновь отвоевать любовь плотских людей, которые были неспособны любить иначе; сначала Он привлекает их любовью, чтобы спасти человеческую природу, и затем последовательно возвышает их до духовной любви». В евангельских наставлениях он настойчиво подсказывал молиться глядя на «образ Богочеловека». Раскрывая свои наставления, Бернард писал: «Я сказал, что мудрость может быть найдена в размышлении о трех истинах (жизни, смерти и Воскресении Христа). Для меня они — восхождение к совершенной прямоте, полноте познания милостей наиболее действенных изобильных даров...» В центре его теологии находится представление о том, что Любовь нас сотворила для любви и искупления нашего греха. Дар Божий в Воплощении от Матери Божией явился тому свидетельством. Смысл всей теологии в том, чтобы достичь созерцания тайны спасения человека Богом в мистическом опыте, иными словами, «познать Иисуса распятого», чтобы совоскреснуть с Ним в Его Воскресении.

Восемьдесят шесть проповедей на Песню Песней синтезируют мистическую теологию Бернарда, где он до конца развил концепцию духовного брака души и Бога Слова. По Бернарду, Супруг открывается «только той душе, которая показала, что является достойной супругой в постоянном благоговении, горячем желании и сладостном чувстве. И Слово, которое нисходит, чтобы посетить ее, будет облачено красотой в каждом своем явлении». То, что супруга реально желает и просит, состоит в том, чтобы «быть наполненной милостью этого тройного познания (Отца, Сына и Святого Духа), быть насыщенной как можно большей способностью, свойственной смертной твари. Кроме того, то откровение, которое проистекает через Дух Святой, не только сообщает свет познания, но также возжигает огонь любви».

В представленном трактате «О благодати и свободе воли» Бернард пытается разрешить одну из важных проблем всей христианской философии — проблему свободы человеческой воли, ее независимости или предопределенности. По мнению Бернарда, воля не может быть лишена свободы, потому что ей невозможно не повиноваться самой себе. Воля делает людей «принадлежащими Богу». Человек — единственное из всех творений Бога, не подчиненное безусловной необходимости божественного предопределения, но основывается на свободной воле или добровольной свободе. По благодати Божьей с избранных снимается бремя первородного греха, следовательно, человек может сознательно встать на путь добродетели и славы как существо «совершенное в духе».

Однако воля выступает и как «своеволие» (voluntas propria) человека, которое является источником зла, ибо оно не совпадает с волей Божьей. В одной из проповедей на тему Песни Песней Бернард уже более жестко заявляет: «Да, всякое зло — собственная воля, ибо из-за нее происходит так, что твое доброе деяние служит тебе не на благо». В другом месте он пишет: «Ибо что же ненавидит или карает в нас Бог, если не собственную нашу волю? Не будь у нас своей воли и не стало бы ада». И единственным началом, спасающим и защищающим человека от «своей воли», для Бернарда выступает любовь к Богу.

А. А. Клестов

Проповеди на Песнь Песней

ПРОПОВЕДЬ ПЕРВАЯ[452]

VI. 11. Но есть другая песнь, которая по своему достоинству, по своей уникальной сладости превосходит все, какие я упоминал, и все те, каким это, может быть, подобает. Поэтому я прямо ее назову Песня Песней, поскольку она является вершиной всех других. Только прикосновение Духа Святого может вдохновить на подобную песнь и только личная надежда может раскрыть ее значение. Те, кто близок к чуду, находят в ней наслаждение; все те, кто сгорает желанием, достигают этой надежды скорее, чем просто усваивают ее. Это — некая мелодия, которая созвучна музыке самого сердца; она не сходит с губ, но импульсирует изнутри наслаждения; гармония не голоса, но воли. Это — мелодия, которую вы не услышите на дорогах, поскольку такие звуки не звучат среди людей. Только поющий ее слышит и тот, кому ее поют, любящий и любимый. Это — действительно супружеская песня, которая рассказывает о чистых душах и любовных объятиях их воли в согласии взаимном чувственного изменения сердца.

ПРОПОВЕДЬ ТРЕТЬЯ[453] О лобзании стопы, длани и уст Господних и пр.[454]

1. Сегодня читаем мы в книге опыта[455]: оборотитесь на себя самих (Пс. 79, 15)[456], и всякий да напряжет сознание свое к тому, чему предстоит быть сказанным.

Я хотел бы узнать, было ли когда-нибудь кому-либо из вас дано сказать по слову: «Да лобзает меня лобзанием уст своих» (Песн. 1,1)? Ибо нельзя сказать такое по страсти к кому-либо из людей, но если кто из духовных уст Христовых лобзание хоть единожды приял, того, конечно, сей собственный опыт возбуждает, и он всем сердцем стремится к тому вновь и вновь. Я полагаю, что никто кроме приемлющего, не может даже знать, каково это, ибо сие есть манна сокровенная, и лишь тот, кто вкусил, взалкает вновь. Сие есть источник, запечатленный, к коему не приникает чужой, но лишь тот, кто испил, возжаждет вновь (Откр. 2, 17; 1, 5; 7, 3-8). Услышь изведавшего, как взыскует он: «Возврати мне, — просит, — радость спасения твоего» (Пс. 50, 14).

Менее всего, конечно, да отнесет это к себе душа, подобная моей, обремененная грехами, доныне подвластная страстям тела своего, доселе не восчувствовавшая еще услады духа, вовсе несведущая и неискушенная в радостях внутренних.

2. И все же я указую душе, которая такова, место во спасении, ей подобающее. Да не воздвигнется она опрометчиво до уст пресветлого Жениха, но к стопам престарого владыки[457] со мною, робкая, да припадет и со мытарем, трепетная в землю, не на небо взирает (Лк. 18, 13), дабы лик, привычный ко мраку и смятенный во светочах небес, не был подавлен славою, и отраженный небывалым блистанием величия, не окутался вновь слепотою непроницаемой тьмы.

Пусть же душа, чья бы ты таковая ни была, пусть тебе не представляется жалким и презренным то место, где святая грешница грехов совлеклась и в святость облеклась. Там эфиопянка сменила кожу и, восставленная в новом сиянии, теперь уже истинно и правдиво ответствовала укоряющим ее словам: «Черна я, но красива, дщери Ирусалимские» (Песн. 1, 4)[458].

Ты дивишься, как возмогла она сие или, скорее, какими достигла заслугами? Услышь в немногих словах. Она слезно взмолила о любви[459] и, от внутренних глубин долгие воздыхания изводя в спасительных рыданиях содрогаясь, желчную влагу изрыгнула. Небесный врачеватель — скорый помощник, ибо быстро течет слово его (Пс. 147, 4). Что же иное как не целебное питие, есть слово Божие? Оно везде и всегда, и могуче и паляще, и испытующе сердца и утробы (Пс. 7, 10). Ибо слово Божие — живо и действенно и пронзительнее всякого меча обоюдоострого: оно проникает до разделения души и духа, а равно составов и мозгов, и судит помышления (Евр. 4, 12).

И вот, по примеру той блаженной кающейся, прострись и ты, о несчастная, дабы перестала быть несчастной; повергнись и ты на землю, обымай стопы, умилостивляй поцелуями, орошай слезами, коими, однако, не Того омываешь, но себя (1 Кор. 6, 11), да станешь ты одной из стада выстриженных овец, выходящих из купальни (Песн. 4, 2). И тогда ты залитый стыдом и скорбью лик свой да не прежде подъять дерзнешь, как услышишь и сама: «Прощаются тебе грехи твои» (Лк. 7, 37-48), как услышишь: «Восстань, восстань, плененная дщерь Сиона; восстань, отряси с себя прах» (Ис. 52,1-2). 3. Когда же принято будет первое лобзание стопы, то и тогда ты не возомнишь тотчас до лобзания уст воздвигнуться, но будет тебе к оному ступенью иное посредствующее лобзание — лобзание длани, второе, коего ты будешь удостоена; и о нем такое услышь толкование. Когда сказал бы мне Иисус: «Прощаются тебе грехи твои», ужели не отступился бы я от греха, как он положил? Сбросил я одежду мою, но если вновь надену ее, во многом ли я преуспел? Если сызнова стопы мои, кои омыл, загрязню, разве что иное омыть их возможет? Омаранный всяческими пороками, долго лежал я в куче нечистот, но будет без сомнения хуже вновь упадающему, чем лежащему. И, наконец, Тот, кто сделал меня здоровым, сам, как я памятую, сказал мне: «...Вот, ты выздоровел; иди и не греши больше, чтобы не случилось с тобою чего хуже» (Ин. 5, 14).

Но кто вложил стремление покаяться, необходимо да придаст и силы оберечь достигнутое, дабы не соделал я вновь подлежащее покаянию и не сотворил бы новое мое хуже прежнего. Ибо горе мне и приносящему покаяние, если вдруг отстранит от меня руку свою Тот, без коего ничего не моту содеять! Ничего, говорю я, ибо ни покоятся, ни оберечь. Также слышу я, что советует Мудрый: «Никогда, — говорит, — не повторяй слова» (Сир. 19, 7). Трепещу и того, что судия вменил древу, не приносящему доброго плода (Мф. 3, 10)[460]. Посему признаюсь, что уже не удовольствован я вполне той прежней благодатью, которая дала мне каяться в грехах, если не восприму теперь второй, дабы зримо явить достойные плоды моего покаяния, да не обращусь я более на блевотину свою (Притч. 26, 11).

4. Стало быть, предстоит мне прежде сие испросить и обрести, нежели уповать высочайшего и святейшего коснуться. Не вдруг хочу я стать высшим, постепенно возвыситься хочу. Сколь неугодно Богу бесстыдство грешника, столь радостно смирение кающегося. Скорее снищешь милость его, если соблюдешь меру свою и не взыскуешь высшего, чем надлежит тебе.

Длинен скачок и тяжек от стопы к устам, да и не сообразен подступ. Ибо что это? Еще свежим прахом покрытый, уст святых коснешься? Вчера из грязи извлеченный, сегодня пред ликом славы предстанешь?

Да будет тебе восхождение чрез длань Господню. Она прежде да очистит тебя, она да восставит тебя. Как да восставит? Даянием, отколе уповал. Каково оно? Краса воздержания и достойные плоды покаяния, ибо таковы суть труды благочестия. Они восставят тебя от нечистот к надежде отважиться на большее.

Воистину принявши дар, облобызай руку — и тем не себе, но имени Его славу воздай. Воздай единожды, и воздай вдругорядь, сперва за отпущенные прегрешения, потом за обретенные добродетели. А не то вглядись, как укроешь ты чело свое от упреков сих: «Что ты имеешь, чего бы не получил? А если получил, что хвалишься, как будто не получил?» (1 Кор. 4, 7).

5. И вот, наконец, обретя в двух лобзаниях двойной опыт божественного достоинства, — ты, верно, не смутишься уповать и на более священное. Ибо, сколь ты возрастаешь в благодати, столь и в уповании ширишься. А посему, да будет любовь твоя пламеннее, и да постучишься ты увереннее за тем, чтобы тебе, по чувству твоему, недостает. Стучащему же отверзнется (Мф. 7, 7).

И уже в том высшем лобзании, в коем высочайшее достоинство и дивная сладость, верую, не будет отказано столь любящему. Вот путь, вот следование. Сначала к стопам припадем и горько оплакиваем перед очами Господа, нас сотворившего, нами сотворенное. Затем взыскуем руки возвышающего и укрепляющего колена расслабленные. И, наконец, когда того многими мольбами и слезами достигнем, тогда только, пожалуй, дерзаем поднять голову к самым устам славы, дабы, в трепете и робости не только воссозерцать, но и облобызать; ибо Господь Христос есть дух перед лицом нашим, к коему припадаем в священном лобзании, «дух един» по снисхождению его становимся[461].

6. Тебе, Господи Иисусе, Тебе заслуженно рекло сердце мое: «Изыскало Тебя лицо мое, лик Твой, Господи, да обрету»[462]. Ибо воутрие дал Ты мне услыхать милосердие Твое, когда мне, по началу во прах лежащему и следы твои досточтимые лобзающему, что дурное содеял я в жизни, отпустил. Далее, по восходе дня Ты возрадовал душу раба твоего, когда затем в лобзании длани твоей уже явил благодать жития во благе. И теперь что остается, о благий Господи, кроме как в полноте света (Пс. 22, 1-2)[463], в пылании духа к лобзанию уст твоих меня достойно допуская, преисполнить меня радости от лика Твоего? Укажи мне, о сладчайший, о пресветлый, укажи мне, где пасешь, где покоишь в полдень.

Братия, «хорошо нам здесь быть» (Мф. 17,4), но вот отзывают нас заботы дня. Ибо те, кои, как сообщают, сейчас к нам прибыли, заставляют скорее прерывать, чем окончить усладительную проповедь. Я изыду к чужестранцам, дабы ни в чем не пренебречь обязательствами того благоволения, о коем ведем речь, чтобы, пожалуй, и о пас не довелось услыхать: «Ибо они говорят и не делают» (Мф. 23,3).

А вы, между тем, молите, дабы добровольное благоречение уст моих содеял Господь к назиданию вашему и к хвале и славе имени Его.

ПРОПОВЕДЬ ЧЕТВЕРТАЯ[464]

Нам следовало бы отметить, что по типу сережек, какие ей [супруге] они дарят, [тс] являются золотыми и украшенными серебром. Золото означает сияние божественной природы, мудрость, которая исходит от другого. Божественные ювелиры, кому доверена эта работа, обещают, что выкупят сияющие свидетельства истины и оденут их на внутренние уши души. Я не вижу, что это может означать, если не строение неких духовных образов с целью принесения самой чистой интуиции Божественной мудрости к глазам души, которая созерцает; чтобы соделать ее [душу] способной видеть, как изображение отражается в зеркале, то есть какое еще невозможно созерцать лицом к лицу. Предметы, о которых мы говорим, являются божественными, полностью скрытыми [для всех], исключая того, кто это [уже] испытал. Пока [человек] еще в этом смертном теле еще живет вера, и ясный внутренний свет не так ясен, можно только частично созерцать чистую истину. Всякий, кто получил этот дар от другого, может сказать словами св. Павла: «Теперь я знаю отчасти», и «мы знаем отчасти и отчасти прозреваем»[465]. Когда духовный человек восхищен вне себя и получает некое видение от Бога, которое внезапно возжигает в его разуме светильник, внезапно, но откуда я не знаю, образы земных предметов переполняют воображение, или как помощь восприятия, или чтобы умерить интенсивность Божественного Света. Они [образы] являются приложением к чувствам божественно воспламененным, так что в их тени окружность истины, сияющая и вполне чистая, делается более воспринимаемой для ума и более приспособленной быть переданной другим. Мое мнение состоит в том, что они сформировались в нашем воображении по вдохновению святых ангелов, а с другой стороны, вне всякого сомнения, что дурные побуждения противной природы даны нам падшими ангелами.

4. Возможно, кроме того, мы имеем здесь те отраженные образы, виденные апостолом в зеркале (1 Кор. 13, 12) и вылепленные, как я сказал, руками ангелов, образы прекрасные и чистые, которые, чувствую я, приводят нас некоторым образом в соприкосновение с бытием Божиим, воспринимаемом в своем чистом состоянии без всякой тени телесной сущности. Я приписываю это ангельскому искусству, которое неким приемлемым образом его [бытие Божие] одевает, и открывает изящество Его образа. Что более ясно из другого стиха: «Мы, мастера, сделаем вам изображения золотые с серебряными украшениями» (Песн. 1, 10). «С украшениями из серебра» или «украшенные серебром» означает одно и то же. Мне кажется, это вовсе не означает, что ангелы производят эти образы внутри нас, но что они вдыхают изящество выражения, которое в образе, таком удобном и грациозном, украшая с великой ясностью и сильной радостью нашу взаимосвязь в единстве.

ПРОПОВЕДЬ ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ[466]

2. Что есть на небе, так я связываю и на земле[467], я не сомневаюсь в этом; душа будет испытывать, конечно, то, что эта страница подсказывает, и, конечно, здесь она не может вполне выразить то, что там будет способна уловить, и что не может еще понять. Что, думаете вы, она получит там, когда теперь она поддержана такой великой близостью, что чувствует себя иногда в объятиях Бога, вскормленной на Его груди, сохраненной заботой и рвением Божиим от страха, что не будет разбужена от сна своего никем до тех пор, пока не проснется сама?

II. 3. Вот тогда позвольте мне объяснить, если смогу, что означает этот сон, когда супруг хочет, чтобы его любимая наслаждалась; от чего он не позволяет, чтобы она ни в коем случае не была разбужена, кроме как только по его воле... Этот сон супруги, однако, не является безмятежным отдохновением тела, которое по временам сладостно баюкает плотские чувства и даже, это — не устрашающий сон, который полностью разрушает жизнь. Еще дальше это от того смертного сна, через который человек так безвозвратно впадает в грех, и поэтому умирает. Это — сон легкий, жизненный и живительный, который освещает сердце, прогоняет смерть и сообщает вечную жизнь, поэтому это — настоящий сон, который не отупляет разум, но выносит его. Я говорю без смущения, что это есть смерть, поэтому апостол Павел, когда прославляет христиан, еще живущих во плоти говорит: «Поскольку вы — мертвы, ваша жизнь скрыта со Христом в Боге» (Рим. 6, 4).

4. Не будет глупостью для меня назвать вопрос супруги смертью, которая не уносит жизнь, но жизни устраивает засаду так, что можно сказать: «Мы спасены как птица от силков птицелова». В этой жизни мы двигаемся окруженные ловушками, но они не страшат нас, когда душа обращена во вне себя мыслью сильной и святой, для того, чтобы она соглашалась и переходила в нормальное состояние обычное для мысли — некой сетки, понапрасну наброшенной на очи вдохновенной твари. Зачем же бояться распущенности, где нет даже осознания жизни? Поскольку с того момента, когда душа в экстазе, отсечена вовне от сознания жизни, хотя не от самой жизни, следовательно, с необходимостью отрезана от искушений жизни... Блаженна смерть, которая не отнимает жизнь, но делает ее лучше, блаженна, поскольку тела не похищает, но душа в ней возвышена.

5. Только люди познают это, но, если можно сказать, позвольте мне умереть смертью ангела, преодолевая память настоящих предметов, я мог бы избавиться не только от желания внутренних телесных предметов, но также от желания их образов; поэтому я мог бы наслаждаться беседой чистой с теми, от кого я заимствую чистоту.

III. Этот род восторга по-моему, только или в основном называется созерцанием. Это — знак человеческой добродетели. Даже если ее невозможно уловить в течение жизни с помощью материальных желаний, но только созерцанием, не используя телесных уподоблений, поскольку это, знак ангельской чистоты. Одно и другое, однако, являются даром Божьим; каждый является исходом из себя, каждый — продолжение себя, но с одним происходит гораздо больше вовне, чем в другом.

6. Примите во внимание, поэтому, пусть бы супруга была принята в это безмолвие, там, подавленная красотой пространства, она с умилением плачет в объятиях своего супруга в экстазе; поэтому простецам запрещено будить ее до тех пор, пока ей не захочется.

ПРОПОВЕДЬ СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ[468]

II. 5. Теперь будьте снисходительны к моей неточности, поскольку желаю я рассказать вам мой опыт, как я вам это обещал, только самое важное... Я допускаю, что Слово исходило от меня, я говорю в восхищении, и [не от] меня, я никогда не обладал знанием его прихода. Я ощущал его присутствие, я вспоминал после, что оно было во мне, несколько раз я предчувствовал его приход, но я никогда не был осведомлен о его приходе или уходе, и откуда оно приходит, когда посещает душу мою, и куда оно идет, и с какой целью входит и уходит. Я предполагаю, что не знаю даже часа, как говорит Иоанн: «Вы не знаете, откуда оно приходит и куда идет» (Ин. 3, 8). В этом нет ничего странного, поскольку им же сказано: «Не познают твой приход». Приход Слова не воспринимался моими очами, поскольку оно не имеет цвета; тем более ушами, поскольку оно не производит звука; и ноздрями, поскольку не соединяется с сознанием внешним; оно не воздействовало на внешнее, но сотворило его. Его приход не ощущается ртом, поскольку его невозможно съесть или выпить, оно не может быть потрогано, поскольку не ощущается пальцами. Тогда, как оно вошло? Может быть, оно не вошло, поскольку не приходит из вне? Оно не является одним из предметов, который существует вне нас, также оно не происходит изнутри меня, поскольку оно есть благо, а я знаю, что нет никакого блага во мне. Я поднялся к самой высокой точке во мне, и, вот, Слово еще выше. В своей любознательности я решил исследовать свои самые глубокие чувствования и все-таки я обнаружил его еще более глубоко. Глядя во вне себя, я обнаружил его дальше той точки, которую я мог видеть, и если я вглядываюсь во внутрь, оно находится еще глубже. Тогда я понял истину того, что читал: «В нем мы живем, двигаемся и пребываем»[469]. Блажен человек в ком имеет оно свое бытие, который живет в соответствии с ним и движется им.

6. Вы спросите тогда, как я понял, что оно присутствует, если пути его ни коим образом невозможно открыть? Оно есть жизнь и мощь, и едва входит пробуждает мою душу, которая дремлет; оно движет, обольщает и пронзает мое сердце, потому что сначала оно тяжело как камень и больно. Таким образом, оно начинает корчевать и разрушать, строить и насаждать, орошать сухие места, освещать темные, открывать, что было закрыто, разогревать то, что застыло, делать прямым то, что было криво, приятными — места суровые, так, чтобы душа моя могла благословлять Господа и все то, что есть во мне, могла славить его святое имя. Таким образом, когда Супруг, Слово приходит ко мне, он никогда не позволяет мне узнать его приход по приметам, и по виду, и по звуку, и по восприятию, ни по какому-либо своему движению, по которому я узнал бы его приход, ни по какому-нибудь моему чувству. По которому я воспринял бы его в глубинах моего бытия. Только через движения моего сердца, как я сказал, я воспринял его присутствие, я познал мощь его силы, поскольку моя вина исчезла, а мои человеческие чувства порабощены. Я поразился глубине его мудрости, когда моя тайная вина была открыта и сделалась видимой; в самом маленьком изменении образа моей жизни, я испытал его доброту и его милосердие; в духовном обновлении моего разума, то есть моего внутреннего человека, я прочувствовал славную красоту его, и когда я созерцаю все эти вещи, я полон изумления и восхищения от многообразия его величия.

7. Но когда Слово покинуло меня, все эти духовные способности ослабевают и застывают, и приходят в истощение, начинают остывать, как если бы вынули из очага кипящую кастрюлю, и это — знак его ухода. Тогда с необходимостью, моя душа становится печальной, до тех пор, пока он не вернется в мое сердце, и мое сердце внутри меня снова не воспламеняется, и это есть знак его возвращения. Когда обладаешь таким опытом Слова, что удивительного, если я пользуюсь словами супруги, призывая его, когда оно отошло? Поэтому, несмотря на то, что мой пыл не такой сильный, как его, я поддержан желанием, подобным его. Пока я жив, слово «возвращается», слово призыва, для того, чтобы призвать, слово будет на губах моих.

Столько раз оно удалится от меня, сколько раз я призову его. В пламенном желании моего сердца я не перестану призывать его, умоляя его вернуться, как того, кто собирается уезжать, я буду просить его передать мне радость его спасения, оставить себя самого во мне.

ПРОПОВЕДЬ ВОСЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ[470]

3. Такое соответствие приобретает душа венчанная Словом, поскольку кто равен Слову по природе, выглядит подобным Ему также и в практике Его воли, возлюбив, как Он возлюбил. Когда душа любит совершенно, она обручается Слову, что же более прекрасно, чем это соответствие? Что же более желательно, чем любовь через это, или, разве ты, душа, удовлетворяешься человеческим прощением, ты приближаешься к Слову с доверием, прилепляешься к нему, разговариваешь с ним как с другом, обращаешься к нему в каждом случае с разумной вежливостью в смелости твоего желания? Поистине, это есть некий духовный договор, некое святое супружество. И больше, чем контракт, некие объятия, совокупление, где единство воли творит из двоих, один дух. Не следует страшиться, что различие людей делает неодинаковым соответствие воли, поскольку любовь не зависит от благоволения людей. От любви, а не от благоволения любовь берет свое имя. Только тот, кто имеет страх, восхищение, смирение, удивление, удостаивается благоволения. Где любовь, все эти предметы не важны. Любовь достаточна себе самой. Когда любовь присутствует, она притупляет и покоряет все другие чувства, поскольку тот, кто любит, любит и не знает ничего другого. Тот, кто действительно прославлен, страшен и приводит в восхищение, предпочитает быть любимым. Он и душа являются Супругом и супругой. Какая другая связь или обязанность закрепилась бы между теми, кто являются обученными, если не любить и быть любимыми?

II. Эта связь является даже более сильной, чем естественные узы между родителями и детьми. Поэтому говорится в Евангелии: человек отставит своего отца и свою мать и соединится со своей супругой[471]. Видите, следовательно, как сильно это чувство между супругой и Супругом; и, не только сильнее, чем другие чувства, но даже самих себя.

4. Теперь Супруг является не только влюбленным, он является любовью. Является еще достоинством? Некоторые утверждают, что да, я этого не читал. Я читал, что Бог является любовью, но не то, что Бог является достоинством. Не то, чтобы Бог не желал достоинства, поскольку Он говорит: «Если я являюсь Отцом, где моя честь?» Здесь Он говорит от Отца. Если бы Он представился как муж, я думаю, что Он бы изменил выражение и сказал бы: «Если я являюсь супругом, где моя любовь?». Поскольку, сначала он сказал: «Если я являюсь Господом, где мой страх?», Бог тогда тебя просит быть устрашающим как Господь, обладать достоинством, как Отец, быть любимым как Супруг. Какой же из этих трех предметов является более высоким и более возвышенным? Конечно, любовь. Без нее страх производит страдание, а честь не имеет никакой милости. Страх является участью раба, и по крайней мере, не сопровождается любовью. Достоинство, не поддержанное любовью, не достоинство, но лесть. Достоинство и слава принадлежат только Богу, но Бог не примет ни одно, ни другое, если они не подслащены медом любви. Любовь самодостаточна, умеет быть приятной себе самой и для себя самой. Она является сутью и вознаграждает самою себя. Любовь не нуждается ни в каком основании вне себя самой, и даже не требует плодов. Ее целью является любить, поскольку она любит, она любит для того, чтобы любить. Любовь является некой великой реальностью, она возвращается к своему принципу, поднимается к своему началу в поисках своего источника, она будет вытекать всегда из себя, и будет всегда течь свободно. Любовь является единственным движением души среди чувств и привязанностей, чем тварь может ответить своему Творцу, даже если она и не равна и не возместит свой жар подобающим образом... Теперь вы видите, сколь различной является любовь, поскольку, когда Бог любит, он не желает ничего другого как быть любимым, поскольку он нас любит ни по какому-то другому основанию, а только, чтобы быть любимым. Он знает, что те, кто Его любят, являются блаженными в их собственной любви.

5. Любовь является великой реальностью, но в пей имеются ступени. Супруга находится на самой высоте, дети любят своего отца, но они думают о наследстве. И, когда они страшатся потерять его, они чувствуют больше, чем любят того, от кого ожидают наследство. Я подозреваю, что любовь, как кажется, находится на основании надежды на успех. Она слаба, поскольку, если прекращается надежда, прекратилась бы или даже уменьшилась бы любовь. Она не является чистой, поскольку ожидает вознаграждения. Чистая любовь не является заинтересованной. Чистая любовь не становится более сильной, чем та, что надеется, и даже более слабой от недоверия. Такова любовь супруги, поскольку она является супругой, кто бы она ни была. Любовь является существованием и надеждой супруги. Она полна ею, и супруг этим довольствуется. Он не спрашивает ничего другого, а она не имеет ничего другого, чтобы дать. Вот почему он является супругом, а она — супругой. Эта любовь является богатством четы, никто другой ее не может разделить, даже сын... Но любовь супруга, или, лучше, того Супруга, Который является любовью, просит только вместо любви верность. И пусть супруга любит в ответ как может. И супруге разве придет иное, кроме любви? А как можно любить не будучи любимым?

6. В точности, тогда она откажется от всех других привязанностей и посвятит себя только любви, поскольку принимая взамен любовь, она приобретает способность отвечать любовью, хотя и могла бы излить самое себя в любви. Что же это в противоположность неутолимому источнику Его любви? Река любви не течет одинаково от той, которая любит и от Того, Который является любовью, от души и Слова, от супруги и от Супруга, от Творца и от твари, — но, как от жаждущего и источника. Тогда обет супруги будет от этого напрасным? Желание ее сердца, ее горячей любви, ее объявления верности не приведут их к цели, поскольку она не имеет силы успевать за гигантом, или бросить вызов в услаждении меду, ангелу — в кротости, или лилии — в чистоте? Почему она не может в равной степени обладать сиянием солнца и нежностью Того, Кто является нежностью? Нет, хотя тварь любит меньше, будучи существом внутренним, если тварь любит всем своим сердцем, нет ни в чем недостатка, потому что Он дал все. Такая любовь, как я сказал, является бракосочетанием, поскольку, если душа не может любить таким образом и не будет любима, полное и совершенное супружество образуется обменом любви. Никто не может сомневаться, что душа любима прежде и любима более интенсивно. Словом, поскольку имела бы преимущества и превзошла бы Его любовь. Блаженна душа, которой дозволено обладать преимуществом в блаженстве таком сладостном! Блаженна душа, которой дозволено творить совокупление такого блаженства! Действительно, это ни что иное, как любовь святая и целомудренная, полная сладости и наслаждений, любовь совершенно искренняя и истинная, взаимная и глубокая, которая единит два существа не по плоти, но в духе, делая из них более не двоих, но одного, как говорит Павел: «Тот, кто соединяется с Богом, является одним духом с Ним».

ПРОПОВЕДЬ ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

Но, отметьте, что в духовном супружестве есть два типа рождения, и, таким образом, два непротивоположных типа умирания. Поэтому духовные люди, как святые матери, могут рождать души молитвой или могут дать духовные начала размышлением. В этом втором типе рождения, душа покидает даже телесные чувства и отделяется от них, именно так, по благоволению Слова, а не по благоволению своему. Это случается, когда разум восхищен невыразимой сладостью Слова, так что он отправляется, или бежит от самого себя, чтобы вкусить Слова. По-другому, когда душа некоторым образом находится под влиянием, когда она стала плодоносной от Слова и когда радуется Слову. В первом случае, она понимает необходимость ближнего, в другом, — привлечена сладостью Слова. Мать счастлива через свое творение, супруга еще более счастлива в объятиях своего супруга. Дети дороги, они являются платой любви, но, поцелуи супруга доставляют удовольствие еще более великое. Хорошо спасать многие души, но еще большее удовольствие удаляться, чтобы пребывать со Словом. Но, когда это происходит и сколько длится? Это сладчайшая встреча, но длится она недолго и редко испытывается! Об этом я говорил сначала, когда сказал, что высшая причина, по которой душа ищет Слово, состоит в том, чтобы наслаждаться им в блаженстве.

О благодати и свободе воли[472]

Вильгельму, аббату монастыря св. Теодора

Предисловие

Господину Вильгельму, аббату св. Теодора, брат Бернард. Небольшое сочинение о благодати (de gratia) и свободе воли (libero arbitrio), к которому я некогда приступил ввиду известных вам обстоятельств, я теперь закончил, как мог, с помощью той же благодати. Боюсь, однако, не окажусь ли я либо недостаточно достойным говорить о вещах столь важных, либо излишне рассуждающим о том, что подвергалось уже рассмотрению многих[473]. Поэтому прочтите сначала вы и, если найдете нужным, один: дабы в случае, если сочинение будет пущено в обращение, не сказали бы, что оно написано больше ради тщеславия писателя, чем в поучение читателю. И если вы посчитаете полезным его распространение, то не поленитесь, найдя что-либо сказанным менее ясно, чем допускает дело, и могло бы быть сказанным более полно, насколько это позволяет краткость трактата, или исправить это, чтобы исполнилось обещание мудрости, которая говорит: «Кто просвещает меня, будет им жизнь вечная» (Сир. 24, 31).

Глава I. О том, требуется ли для заслуги доброго дела вместе с Божиею благодатью содействие согласного с нею свободного выбора

1. Когда однажды мне, осененному благодатью Божией, пришлось говорить в присутствии других о том, что сознаю себя ею и определенным ко благу, и чувствую себя влекомым ко благу, и надеюсь совершить благо, — один из присутствующих сказал: Зачем ты делаешь это, и на какую благодарность (merces) или награду (praemium) ты надеешься, если все это делает Бог? А что ты, говорю я — мне советуешь? Воздай, — отвечает он, — славу Богу, Который бескорыстно предупреждает тебя, поощряет тебя, подталкивает тебя; и в остальном живи достойно, доказывая, что ты благодарен за полученные благодеяния и заслужил их. Я ответил ему: ты дал бы хороший совет, если бы сказал, как можно следовать ему. Ведь не одно и то же — ясно знать, что нужно делать, и делать, потому что разные вещи — указать слепому путь и дать утомленному повозку. Не каждый, кто показывает дорогу, дает путнику средства на дорогу. Одно дело указать, как не сбиться с дороги, и другое — дать средства на завершение пути. Не всякий наставник одновременно и податель блага, которому он учит. Для меня необходимы две вещи: научиться и получить помощь. Ты, человек, правильно помогаешь незнанию, если верно утверждает апостол: «также и дух подкрепляет нас в немощах наших» (Рим. 8: 26). Ведь тот, кто дает мне совет твоими устами, тот необходимо дает мне помощь своим духом, силою которого я исполню то, что ты советуешь. Вот в качестве его дара восстает во мне желание, а свершить его не нахожу сил (Рим. 7, 18); и я убежден, что и не смогу, если только тот, кто дает мне желание, не даст мне и силы свершить во благоволение (pro bona voluntate) (Флп. 2, 13). Итак, ты спрашиваешь, где наши заслуги, или в чем наша надежда. Слушай, — говорю я: «Он спас нас не по делам праведности, а по своей милости» (Тит. 3, 5). Итак, что же? Ты считал, быть может, что ты сам создал свои заслуги, что ты мог спастись своими добрыми делами, ты, который даже Иисуса не можешь назвать Господом, как только Духом Святым (1 Кор. 12, 3). Не забыл ли ты того, кто сказал: «Не от желающего, и не от подвизающегося, но от Бога милующего» (Рим. 9, 16)?

2. Итак, для чего же, спросишь ты, свободный выбор (arbitrium liberum)?[474] Отвечаю кратко: для спасения. Отними свободный выбор, и не будет того, чем спасаемся; отними благодать, и не будет того, что есть причина спасения. Дело спасения не может совершиться ни без того, ни без другого: во-первых, без того, чем совершается, во-вторых, без того, в чем совершается. Бог — творец (auctor) спасения, свободный выбор есть только способность; и только Бог может дать его, а свободный выбор — принять. А так как спасение дается только Богом и только через посредство свободного выбора, то его не может быть как без согласия принимающего, так и без благодати дающего. О свободном выборе говорится, что он содействует благодати, совершающей спасение, до тех пор, пока он пребывает в согласии, т. е. пока он спасается. Ибо пребывать в согласии [с благодатью] значит спасаться. Вследствие этого дух животного не имеет спасения, ибо у него отсутствует добровольное согласие (voluntarius consensus), в силу которого спасающийся добровольно повинуется спасающему, т. е. Богу, следуя призывающему, веря обещающему и благодаря дающего. Ведь не одно и то же добровольное согласие и естественное влечение (naturalis appetitus). Последнее обще у нас с неразумными животными, и не в состоянии соглашаться с духом плоть, опутанная соблазнами. Быть может, это то же самое, что апостолом под другим именем называется мудростью плоти, когда он говорит: «Плотские помышления суть вражда против Бога; ибо закону Божию не покоряются да и не могут» (Рим. 8, 7). Естественное влечение, как я сказал, общее у нас с животными, а добровольное согласие отличает нас. Оно есть свойство души быть свободной, не поддающееся ни насилию, ни вымогательству, ибо оно есть воля, а не необходимость, не отрицает себя, не отдает себя кому-либо, разве лишь добровольно. И, напротив, если кого-нибудь побуждают [действовать] против его воли, то он действует не добровольно, а по принуждению. А там, где нет воли, нет и согласия. Ибо согласие не может не быть добровольным. Таким образом, там, где согласие, там и воля. А там, где воля, там свобода. Это-то и есть то, что я называю свободой воли.

Глава II. О том, что такое свободный выбор и в чем состоит его свобода

3. Для того, однако, чтобы доступнее стало то, о чем сказано, и дабы надлежащим образом перейти к тому, что мы хотим сказать, считаю необходимым повторить то же, более философски. В вещах естественных (naturales) жизнь не есть то, что чувство, чувство — не то, что влечение, а влечение — не то, что согласие. Все это становится яснее из определений каждого из них. Так в каждом теле есть жизнь, внутреннее и естественное движение, имеющее силу только внутри. Чувство же, жизненное движение в теле, имеет силу и вовне. Опять-таки естественное влечение есть сила в одушевленном существе, свойственная жадно стремящимся двигаться чувствам. И, наконец, согласие есть произвольный акт воли (voluntas) или даже (о чем, как я помню, я сказал ранее) свойство души, свободное само по себе (habitus animi, liber sui). Далее, воля есть разумное движение, повелевающее чувством и влечением. В какую бы сторону она ни направлялась, она всегда имеет своим спутником разум, некоторым образом следующий за ней по пятам. Это не значит, что она действует всегда из побуждений разума, но лишь то, что она никогда не двигается без разума, так что многое делает она через разум, против разума, т. е. при его помощи, но против его согласия или суждения. Поэтому говорится: «Сыны века сего догадливее сынов света в своем роде» (Лк. 16, 8), и опять же: «Они умны на зло» (Иер. 4, 22). И не может быть присуще твари благоразумие или мудрость, даже во зле, без разума.

4. Разум же дан воле, дабы наставлять ее, а не расстраивать. А он бы расстроил ее, если бы поставил ее перед необходимостью (necessitas), чтобы она не создавала себя свободно по своему усмотрению (arbitrio), либо советуя ей увлечься дурным и не следовать духу, дабы она подверглась животным побуждения и, даже, стала преследовать все то, что от духа Божия, либо побуждая ее к добру, следуя благодати и сделав ее духовной, и все это обсуждая и не будучи никем судим. Если, говорю я, воля под запретом разума не может сделать чего-либо из указанного, она уже не может быть волей. Ибо, где необходимость, там нет воли[475]. Если что-либо делается правильно или неправильно по необходимости и без согласия воли как таковой, то разумное существо либо не должно считаться грешным, либо не может быть совершенно праведным, ибо и в том и в другом случае отсутствует то, что единственно делает его грешным или праведным, т. е. воля. Все же прочее, упомянутое выше, жизнь, чувство или влечение сами по себе не делают [людей] ни грешными, ни праведными. В противном случае и деревья — из-за жизни, и животные из-за двух остальных способностей, могли бы считаться способными либо к греху, либо к праведности; а это абсолютно невозможно. Мы, имеющие жизнь вместе с животными, отличаемся и от тех и от других тем, что называется волею. И согласие ее полностью добровольно, а не побуждается необходимостью, поскольку оно обнаруживает праведного или неправедного, с полным основанием делает людей праведными или грешными. Итак, это согласие вследствие неустранимости свободы воли, вследствие непреклонного решения разума, который всегда и всюду сопровождает волю, весьма удачно, как я полагаю называется свободным выбором. Свободным вследствие воли (liber sui propter voluntalem), судьей над самим собою — вследствие разума. И справедливо, что свободу сопровождает суждение: ибо все, что свободно само по себе, если грешит, то и судит. А это действительно суд, ибо справедливо терпит тот, кто грешит, то, чего он не хочет, ибо если он грешит, то потому, что хочет [грешить].

5. Впрочем, то существо, которое не сознает себя свободным, на каком основании может вменяться ему доброе или злое? Необходимость извиняет и то, и другое. Ибо там, где необходимость, там нет свободы, а там где нет свободы, нет заслуги, а посему нет и суда. Исключается при этом только первородный грех, так как известно, что он имеет иное основание. Во всех же остальных случаях, там, где отсутствовала свобода добровольного согласия, несомненно отсутствуют заслуга и осуждение. Вследствие этого все, свойственное человеку, за исключением воли, свободно и от заслуги, и от осуждения, ибо оно не свободно в себе. Жизнь, чувство, влечение, память, разум (ingenium) и тому подобное в той мере зависят от необходимости, в коей они не подлежат ведению воли. Воля же не может быть лишенной свободы, потому что ей невозможно не повиноваться самой себе (ибо никто не может не захотеть того, чего он хочет, или хотеть того, чего он не хочет). Воля же, конечно, может замениться, впрочем, не иначе, как иной волей, но никогда не потеряет свободы. Воля в такой же мере не может быть лишена ее [свободы], как и она сама. Если бы человек мог либо вовсе ничего не желать, либо желать нечто, но не с помощью воли, то в таком случае воля была бы лишена свободы. Отсюда, положим, вытекает правило, что неразумным, детям, а также спящим не вменяется никакое деяние, доброе или злое, ибо, конечно, не владея своим разумом (ratio), они не могут и пользоваться собственной волей, а вследствие этого не могут иметь свободное суждение (judicium libertatis). Итак, вследствие того, что воля не имеет ничего свободного, кроме себя, по справедливости она не может быть судима иначе как из себя. Таким образом, ни вялый ум, ни слабая память, ни беспокойные влечение, ни притупившиеся чувства, ни праздная жизнь сами по себе не делают человека виновным, так же как не делают его невиновным противоположные качества, ибо ясно, что они могут происходить но необходимости и вне зависимости от воли.

Глава III. О том, что свобода может быть троякого рода: свобода по природе, свобода благодати и свобода славы

6. Итак, одна только воля, вследствие того, что в силу рожденной ей свободы она никакой силой, никакой необходимостью не может ни противоречить себе, вполне заслуженно делает тварь праведной или неправедной[476], достойной блаженства или страдания, поскольку она согласует [свои деяния] с правдой или неправдой. И вследствие этого, подобное добровольное и свободное согласие, от коего (что следует из сказанного выше) зависит, как известно, всякое суждение, я считаю сообразным называть по вышеприведенному определению свободным выбором; свободным со стороны воли; выбором, насколько это относится к разуму (ratio). Но, конечно, свободным не тою свободой, о которой говорит апостол: «Где дух Господень, там свобода» (2 Кор. 3, 17). Эта свобода есть свобода от греха, как говорит он в другом месте: «Ибо когда вы были рабами греха, тогда вы были свободны от праведности... Но ныне, когда вы освободились от греха и стали рабами Богу, плод ваш есть святость, а конец — жизнь вечная» (Рим. 6, 20-22). Кто же будучи во плоти греховной, требует для себя свободы от греха? По справедливости, поэтому, говоря о свободном выборе, я имел в виду не эту свободу. Есть также свобода от страдания, о которой таким образом говорит апостол: «... И сама тварь освобождена будет от рабства тлению во свободу славы детей Божиих» (Рим. 8, 21). Но разве найдется тот, кто в нынешней смертности возомнит о такой свободе? Мы, поэтому, основательно отклоняем и для такой свободы наименование свободного выбора. Следовательно, наиболее соответствующей этому термину мы считаем свободу от необходимости, так как ясно, что необходимое противоположно добровольному. Другими словами, то, что делается по необходимости, уже не есть делание по воле, но наоборот.

7. Итак, как мы до сих пор видели, свобода нам представлялась в трояком виде: свобода от греха, свобода от страдания, свобода от необходимости. Последняя дается нам природой, в первой мы восстанавливаемся благодатью, вторая нам сохраняется на родине (reservatur in patria). Первая пусть называется свободой по природе (Naturae), вторая — свободой благодати, третья — свободой жизни или славы (Vitae vel Gloriae). Ибо, прежде всего, мы, благородное создание Божие, основываемся на свободной воле или добровольной свободе; во-вторых, мы восстанавливаемся в невинности, как новая тварь во Христе; в-третьих, возвышаемся во славе, как тварь, совершенная в духе. И первая свобода имеет много от чести, вторая еще больше от добродетели, последняя есть вершина счастья. Имея первую, мы стоим выше всех одушевленных существ, имея вторую, мы побеждаем плоть, имея третью, попираем смерть. Или подобно тому, как при помощи первой Бог повергает к стопам нашим всякую животную тварь и скот, так же при помощи второй он простирает к стопам нашим духовных тварей этого мира, о которых говорится: «Не предай зверям душу горлицы Твоей» (Пс. 73, 19); что же касается последнего вида свободы, он нас самих намерен подчинить нам же победою над грехом и смертью, иными словами, когда будет побеждена последняя смерть и мы перейдем во свободу славы сынов Божиих; такой свободой освободит нас Христос и вместе с нами передаст царство богу и отцу. Об этой свободе и о той, которую мы назвали свободой от греха, я думаю, сказал он иудеям: «Если сын освободит вас, то истинно свободны будете» (Ин. 8, 36). Свободный выбор означал необходимость освободителя, который освобождал бы не от необходимости, которой воля, как таковая, не знала, но от греха, в который она впала столь же свободно, сколь и добровольно, а также от наказания за грех, который она неосмотрительно повлекла и несла против своего желания. Причем и от того, и от другого зла она не могла быть совершенно освобождена иначе, как при посредстве Того, кто один из людей сделался среди мертвых свободным (Пс. 87, 6), т. е. свободным от греха среди грешников.

8. Ибо Тот один среди сынов Адама требует себе свободу от греха, кто не совершил греха и нет лести в устах его (1 Петр. 2, 22). Далее, и от страдания, которое есть наказание за грех, никто не отнимал душу Его от Него, но Он сам положил ее (Ин. 10, 18). Наконец, по свидетельству пророка: «Заклан был, ибо сам хотел» (Ис. 53, 7)[477]; подобно тому, как Он и хотел, Он «родился от жены, подчинился закону, чтобы искупить подзаконных» (Гал. 4, 5). Был Он также и сам подзаконен страданиям: но потому, что хотел [этого], дабы, будучи свободным среди нечестивых и грешников, сбросить и то и другое иго с плеч своих братьев. Он обладал всеми тремя видами свободы, первой по своей человеческой и одновременно Божеской природе, остальными по своей божественной силе (potentia). Имел ли Он в раю эти две последние свободы первым из людей, как и в какой мере имел Он их, это мы увидим впоследствии.

Глава IV. О том, какая свобода свойственна святым душам, освобожденным от тела

9. Нужно знать определенно, что и та и другая свобода в полном и совершенном виде присуща совершенным душам, освобожденным от греха наравне с Богом и Его Христом, а также с ангелами, превыше небес существующими. Ибо святым душам, хотя и недостает славы, поскольку они не имеют тела, совершенно не свойственно страдание. Однако свобода от необходимости свойственна в равной степени и безразлично Богу и всякой дурной или доброй разумной твари. Ни в грехе, ни в муках она не отнимается и не уменьшается, не больше в справедливом человеке, чем в грешнике, не более полной будучи у ангела, чем у человека. Потому что в той мере, в какой человеческая воля обращается благодатью к добру в силу своего согласия с ним, в той же мере свободно она делает добро, и человека свободным в добре, и это совершается добровольно,, а не навязывается против воли. Так же по своей воле склонившийся ко злу остается тем не менее и во зле свободным, каковое зло воля утверждает так же свободно, как и добровольно, причем человек ведом своею волею, ничем не побуждаемый к тому, чтобы быть злым. И подобно небесному ангелу или даже самому Богу, человек свободно остается добрым, т. е. по своей воле, а не в силу внешней необходимости; так же, конечно, и дьявол свободно ввергает себя во зло и пребывает во зле по своему добровольному решению, а не под влиянием чужого побуждения. Итак, свобода воли остается даже там, где ум (mens) пленен, одинаково полная во зле и в добре, но в добре более упорядоченная; в такой же мере цельная в твари, как и в Творце, но в последнем более могущественная.

10. Обычно люди горько жалуются и говорят: «Хочу иметь добрую волю и не могу». В данном случае речь идет не о той свободе, которая претерпевает ущерб от насилия или необходимости, но об отсутствии того, что называется свободой от греха. Ибо тот, кто хочет иметь добрую волю, доказывает, что он имеет волю вообще: ведь он хочет иметь добрую волю, как следствие ее самой. А если он имеет волю, значит, и свободу, но свободу от необходимости, а не от греха. Само собою разумеется, когда у него не выходит ничего из его желания добра, он чувствует, что у него не хватает свободы, но конечно, свободы от греха, вследствие чего он ощущает волю подавленной, но не уничтоженной. И когда он хочет иметь ее доброй, он без сомнения ее имеет в любое время. Ведь доброе то, чего он хочет, и не может он хотеть доброе иначе, как через добрую волю: так же, как не может хотеть зла иначе, как через злую волю. Когда мы желаем добра — наша воля добра; желаем зла — воля зла. И в том и в другом случае — это воля, и она всегда свободна: ведь необходимость уступает воле. Когда мы не в силах сделать то, что хотим, то мы чувствуем, что сама свобода находится некоторым образом в плену у греха и мучений, однако она не потеряна.

11. Волю только вследствие той свободы, на основе которой она вольна судить о себе, добра ли она, если она сознает себя таковой, или зла, мы и полагаем называть свободным выбором, конечно, за исключением того случая, когда она, не имея определенного воления, не сознает себя ни топ, ни другой. Потому что было бы удобнее называть ее свободным суждением (consilium), если бы дело шло о свободе от греха, и опять-таки ее было бы удобнее назвать свободным желанием наслаждения (liberum complacitum), если бы дело шло о свободе от мук. Ведь выбор есть решение (iudicium). Подобно тому как решению свойственно различать, что дозволено и что не дозволено, так и суждению — что полезно и что не полезно, а желанию наслаждения — что нравится и что не нравится. О, если бы мы советовали себе так же свободно, как мы судим о себе, дабы мы столь свободно выбирали дозволенное как благое для нас, сознавая это, и недозволенное отвергали как пагубное для нас на основе суждения, сколь свободно различаем мы дозволенное и недозволенное посредством решения. Ибо, будучи свободными в нашем выборе и безусловно свободными в суждении, мы стали бы вследствие этого свободными от греха. Но делает ли нас свободными все это вместе или только то, что должно или дозволено делать? Не называемся ли мы по справедливости также свободными, раз мы чувствуем себя свободными от всего, что нам не нравится, т. е. от всякого мучения? Ныне лее, когда мы судим, что допустимо и недопустимо, но далеко не всегда выбираем или отвергаем на основе суждения, а не правильного решения, и кроме того, не соблюдаем всего того, что считаем правильным или удобным, и даже не берем того, что нам кажется приятным, а вместо этого упорно переносим тяжелое и неприятное, становится ясно, что мы не обладаем ни свободой в суждении, ни свободой в желании наслаждения.

12. Другой вопрос, имеем ли мы такую свободу в первом человеке до грехопадения; это будет обсуждено в свое время. Совершенно очевидно, однако, что мы будем иметь, когда по милосердию Божию мы получим то, о чем мы молились: «Да будет воля Твоя как на небе, так и на земле». Это, конечно, исполнится тогда, когда свободный от необходимости выбор, которым обладают ныне все разумные твари, будет у избранных людей также и свободен от греха и не затронут людскими несчастьями: и счастливый пример святых ангелов, обладающих всеми тремя свободами, доказывает, какова благая воля Бога, благословенная и совершенная. Поелику этого еще нет, пока остается полно и пребывает нетронутой в людях только свобода выбора. Ибо свобода суждения существует только отчасти и только у немногих людей духа, которые распинают плоть свою, зараженную пороками и вожделениями, и существует лишь постольку, поскольку не царит в их смертном теле грех. Свобода суждения приводит к тому, что грех не царит; но так как он не полностью отсутствует, то это создает ограниченность свободного выбора. Когда наступит то, что должно свершиться, тогда исчезнет все, существующее не в полной мере: другими словами, когда будет полная свобода суждения, тогда и свободный выбор будет независим. Об этом мы и молимся, ежедневно говоря Богу: «Да приидет царствие Твое» (Мф. 6, 10). Царствие это не придет к нам сразу[478]. Оно приходит ежедневно и мало по малу каждый день расширяет границы для тех, по край-т ней мере, в которых с помощью Божией изо дня в день обновляется внутренний человек. И насколько таким образом расширяется царство благодати, в такой же мере уменьшается власть греха» Насколько же меньше то, что до сих пор отягощает душу вследствие смертности тела, а мыслящее сознание (cogitantem sensum) — угнетающей необходимостью, присущей земной юдоли; для тех же, кто в смертности своей оказывается более совершенным, необходимо сознаться в этом и говорить: «Во многих оскорбляем всех» (Иак. 3, 2)[479]; и «Если говорим, что не имеем греха, обманываем самих себя и истины нет в нас» (1 Ин. 1, 8)[480]. Поэтому молятся они всегда, говоря: «Да приидет царствие Твое». И это свершится даже в нас самих лишь тогда, когда грех не только не будет господствовать в их смертных телах, но и вовсе не сможет находиться в уже бессмертном теле.

Глава V. О том, существует ли свобода от страдания и свобода желания наслаждения в этом мире

13. Что же можно сказать о свободе желания наслаждения в этом мире? Где едва довлеет злоба его; где вся тварь не желающая подчиняться суете, стенает и рождает доныне (Рим. 8, 22), где жизнь человека на земле есть искушение (Иов. 7, 1), где мужи, живущие духом, принявшие уже начатки духа, стенают сами, ожидая искупления плоти своей (Рим. 8, 23). Каким же образом в таких условиях может быть место для подобного рода свободы? Какая же остается, говорю я, свобода для нашего желания наслаждения, когда все исполнено страдания, но нет ни невинности, ни справедливости? Каким образом можно быть свободным от греха, а также от страдания [в этом мире], где праведный восклицает: «Бедный я человек! Кто избавит меня от сего тела смерти? (Рим. 7, 24). И затем: «Слезы мои были... хлебом день и ночь» (Пс. 41, 4). А там, где ночи и дни проходят в слезах, не остается никакого времени для желания наслаждения. И, наконец, желающие праведно жить во Христе, сами гонимы (2 Тим. 3, 12); ибо рассуждение (iudicium) начинается от Дома Божия. А это предписывается: «От меня, — говорил Бог, — начинайте» (Иез. 9, 6 и 1 Пет. 4, 17).

14. Но ведь иногда не добродетель, а порок пребывает в безопасности, и до некоторой степени может пользоваться желанием наслаждения и избегать страданий. Да не будет этого. Ибо те, кто наслаждается, делая зло, и радуется дурным поступкам, поступают подобно радующимся безумцам. Нет страдания истиннее, чем ложная радость. И, наконец, страдание в такой мере свойственно этому миру, что кажется счастьем то, о чем говорит премудрый: лучше идти в дом печали, чем в дом празднества (Еккл. 7, 2). Ведь в радостях тела есть некоторая приятность, когда оно питается, пьет, согревается, когда оно тем или иным способом согревает и покрывает свою плоть. Но разве и эти удовольствия не связаны так или иначе со страданиями? Хлеб приятен, но для алчущего, питье услаждает, но только жаждущего, и наоборот, сытому пища и питье не услада, а тягость. Устрани голод, и нет заботы о хлебе, утоли жажду, и не обратишь внимание на самый сверкающий источник, даже если это и целое озеро. Подобным же образом тени ищет страждущий от зноя, солнца ищет замерзающий или желающий согреться. И ничто не дает удовлетворения, если ему не предшествует необходимая потребность. Отнимите от вещей имеющееся в них удовольствие — они тотчас же надоедают или превращаются в страдание. Следует показать и с этой стороны, следовательно, все страдание, свойственное этому миру, сказав, что разве только в непрерывных несчастьях и в тяжелых страданиях более легкие кажутся до известной степени облегчением, и так как по воле случая в последовательности времени и событий чредою следуют для человека то более тяжелые, то более легкие обстоятельства, переживание меньших зол кажется некоторой передышкой в страданиях, подобно тому, как иногда после самых тяжелых испытаний менее тяжелое кажется счастьем.

15. В свою очередь следует сказать открыто, что те, кто в созерцательном восторге порою [бывают] восхищены духом (in spiritu), как бы мало не вкушали они от сладости небесного блаженства, столько раз будут свободными от страданий, сколько раз они достигнут этого. Не следует, в самом деле отрицать, что даже и ныне пребывая во плоти, пусть и редко, и наспех, пользуются свободой желания наслаждения те, кто, подобно Марии, избирают благую участь, которая не отнимется от них (Лк. 10, 42). Те же, кто уже обладает тем, что не может быть отнято у них, испытывают то, что будет. А то, что будет, есть блаженство; а блаженство и страдание одновременно несовместимы. Всякий раз, когда они духом своим делаются делаются сопричастными первому, они не переживают второго. Таким образом, в этой жизни одни созерцатели могут иногда пользоваться свободой желания наслаждения, и то лишь отчасти, весьма незначительно и очень редко. Свободою суждения тоже пользуются лишь некоторые праведники: тоже отчасти, но в значительной степени. Впрочем, свобода выбора, как это вытекает из сказанного выше, одинаково свойственна всем разумным существам; не в меньшей степени она как таковая свойственна дурным, чем добрым; одинаково полно как сейчас, так и в будущем.

Глава VI. О том, что для возжелания добра абсолютно необходима благодать

16. Считаю я также достаточно доказанным, что эта самая свобода в такой же мере долго как бы находится в плену, сколь долго обе остальные свободы слабо или не полно сопровождают первую; ибо не по чему-либо другому происходит тот наш недостаток, о котором говорит апостол: «Так что вы не то делаете, что хотели бы» (Гал. 5, 17). Ведь хотеть свойственно нам в силу свободной воли, но нам не свойственно мочь то, чего мы хотим. Я не говорю — хотеть доброе или злое, но только хотеть. Хотеть же доброе — наше преимущество; хотеть злое — недостаток. Хотеть же просто — значит хотеть вообще добра или зла. А чего именно хотеть — зависит от благодати. Если желают добра — благодать спасает, зла — благодать покидает. Таким образом, воля делает нас желающими, благодать же — желающими благое. От воли идет желание, от благодати — желание добра. Подобно тому, как одно значит бояться и другое — бояться Бога, одно есть просто любить и другое — любить Бога, ибо бояться и любить в простом значении суть страсти (affectio), а вкупе [с Богом] суть добродетели. Так же одно есть — хотеть, а другое — хотеть благое.

17. Простота страсти свойственна нам от природы, свойственна нам как таковым, участие же [Бога] — от благодати. Не иначе, конечно, [благодать действует] в том смысле, что она упорядочивает то, что дает ей творение; ибо добродетели суть не что иное, как упорядочение страсти. Написано ведь о неких, что они там трепетали от страха, где нет страха (Пс. 13, 5). Страх был, но он не был упорядочен. Упорядочить его хотел господь у учеников, говоря: «скажу вам, кого бояться» (Лк. 12, 5), и Давид: «Придите, дети, послушайте меня, страху Господню научу вас» (Пс. 33, 12). Также и за неупорядоченность любви судил людей тот, кто сказал: «Свет пришел в мир, но люди более возлюбили тьму, нежели свет» (Ин. 3, 19). Поэтому требует невеста в Песни песней, говоря: «Упорядочьте во мне любовь» (Песн. 2, 4). Подобным же образом порицали и неупорядоченную волю: «Не знаете, что просите». Но по праведному пути научены были направить свою уклонившуюся волю, когда он услышали: «Можете ли пить чашу, которую я пью» (Мк. 10, 38). И тогда же словом, а затем и примером он учил упорядочивать волю, когда в ожидании мук, моля, чтобы миновала его чаша сия, прибавил: «Впрочем, не как я хочу, но как ты» (Мф. 26, 39). Следовательно, желания, страх и любовь мы получаем от Бога, как и всякая тварь; желание же добра, страх Божий и любовь к Богу мы получаем осененные благодатью, чтобы стать Божьей тварью.

18. Ибо сотворенные, сами себе принадлежащие в свободной воле, мы становимся как бы принадлежащими Богу через волю к добру[481]. А делает волю доброй тот, кто сделал ее свободной. И для того делает ее доброй, чтобы мы были неким началом твари его: ибо, конечно, нам лучше вовсе не существовать, чем пребывать принадлежащими только самим себе. Ибо те, кто желает принадлежать только себе, знающие, словно боги, доброе и злое, становятся принадлежащими не только себе, но и дьяволу. Таким образом, свободная воля делает нас принадлежащими себе, дурная воля — дьяволу, добрая воля — Богу. Именно об этом сказано в словах: «Познал Господь своих» (2 Тим. 2, 19). Ибо тем, кто не его, он говорит: «Истинно говорю вам, не знаю вас» (Мф. 25,12). Итак, в том случае, если мы по злой воле будем принадлежать дьяволу, то в это время мы уже не Божьи; равно как, если мы становимся Божьими по доброй воле, то перестаем принадлежать дьяволу. Ибо никто «не может служить двум господам» (Мф. 6, 24). Впрочем, принадлежа Богу или дьяволу, мы не перестаем принадлежать самим себе. И в том и в другом случае сохраняется свобода выбора, которой обусловлены заслуги, поскольку по заслугам мы или подвергаемся наказанию за зло, как будто свободно совершаемое нами, или прославляемся за добро, так как мы не можем поступать не по своей воле. Этого с нами не могло бы быть, не будь мы свободными. Поистине наша воля подчиняет нас дьяволу, а не его власть; но [подчиняет] Богу — Его благодать, а не наша воля. Ибо наша добрая воля — что стало ясным, — создана благим Богом, но она не будет совершенной до тех пор, пока не будет вполне подчинена своему создателю. Неверно приписывать себе самим свое совершенство, а Богу — только создание, ибо гораздо более важно быть совершенным, чем быть созданным, и, конечно, непозволительно приписывать Богу меньше, чем нам самим. И, наконец, апостол, понимая, чего можно было бы ожидать от природы и чего от благодати, сказал: «Потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу» (Рим. 7, 18). Ибо, конечно, он знал, что желать нам свойственно в силу свободы выбора, но для того, чтобы желание было совершенным необходима благодать. Желать зло — недостаток воли; желать добро — ее достоинство, а для того, чтобы желать добро, достаточно совершенства воли.

19. И для того, чтобы желание наше, которое мы имеем в силу свободы выбора, было совершенным, мы нуждаемся в двух видах благодати, а именно: в мудрости (sapere), которая направляет волю к добру, и в мощи (posse), которая утверждает волю в добре. А совершенное направление к добру заключается в том, что нравится лишь то, что следует или дозволено делать; совершенное же утверждение [в добре] заключается в том, что нравится, действительно существует. Только тогда будет совершенна воля, когда она полностью добра и благонаполнена. Итак, в самом своем начале воля имеет двойную благость: одну — общую всякому творению, ибо благим Богом не может быть сотворено ничто, кроме блага, ибо Бог увидел все, что Он создал, и было это хорошо весьма (Быт. 1,31); вторую благость — особую, — идущую от свободы выбора, вследствие которой воля создана по образу того, кто ее сотворил. Если же к этим двум присоединяется еще и третья, т. е. обращение к Творцу, то воля вполне основательно считается совершенно доброй: добрая, конечно, в целом, лучшая в своем роде, отличная в своем упорядочении. Ибо это упорядочение есть всемерное обращение воли к Богу, полное и добровольное набожное подчинение Ему. Таковой воле по праву подлежит совершенная праведность и полнота славы; ибо оба этих качества так шествуют вместе, что ни праведность не может иметь совершенства без полноты славы, ни полнота славы [не может осуществиться] без совершенной праведности. Поистине следует сказать, что такая праведность не будет без славы, равно как и слава не может быть истинной без такой праведности. Отсюда правильно говорится: «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся» (Мф. 5, 6).

20. Таковы два качества, которые названы были раньше, то есть истинная мудрость и полная мощь, так как мудрость относится к праведности, а мощь — к славе. Но «истинная» и «полная» суть определения: одно — для различения мудрости плоти, которая есть смерть (Рим. 8, 6), а также мудрости мира сего, которая есть безумие перед богом (1 Кор. 3, 19), каковою мудростью мудры люди перед собою, «умны — говорю — на зло» (Иер. 4, 22); второе же для отличия тех, о которых сказано: «начальствующим предстоит строгое испытание» (Прем. 6, 8). Ибо истинная мудрость как и полная мощь, совершенно не встречаются за исключением того случая, когда со свободной волей соединяются те две свободы, о которых мы упоминали выше, т. е. свобода суждения и свобода желания наслаждения. Само собою разумеется, что истинно мудрым и могучим я называю того, которому свойственно желать не только в силу его свободы выбора, но и в силу двух остальных свобод и совершенств и над которым желание зла не властно и кому хватает силы делать то, что он желает. Одно вытекает из свободы суждения, т. е. из истинной мудрости, другое из свободы желания наслаждения, т. е. из полной мощи. Но может ли кто-нибудь из людей похвастаться этим? и разве [это бывает] в этом мире? Ведь если бы был такой человек, он был бы превыше апостола Павла, который сказал: «Не нахожу в себе силы совершить». Быть может, Адам в раю? Но если бы он имел такую силу, то не был бы изгнан из рая.

Глава VII. О том, были ли первые люди в раю одарены этими тремя видами свободы и как было после грехопадения

21. Уместно теперь вкратце рассмотреть то, о чем выше мы говорили более пространно, а именно: имели ли первые люди в раю все уже упоминавшиеся виды свободы, т. е. свободу выбора, свободу суждения, свободу желания наслаждения или, другими словами, свободу от необходимости, от греха и от страдания; или может быть, они имели лишь две или даже одну из них. Относительно первой не может быть даже вопроса, если мы вспомним вышеприведенное рассуждение, ясно говорившее нам, что она равным образом свойственна и праведным и грешникам. Следует спросить о двух остальных, имел ли Адам их обе или хотя бы одну. Ибо если он не имел ни той, ни другой, что он утерял? Ведь свободу выбора он сохранял нетронутой как до грехопадения, так и после него. Если же он ничего не утерял, за что он был изгнан из рая? И если он имел одну из них, каким образом он ее утерял? Ибо известно, что раз он согрешил, он не был ни полностью свободен от греха, ни, поскольку он имел плоть, от страдания. Впрочем, он ни в коей мере не мог бы потерять ни одной из них, получив однажды. Напротив, ясно, что он не обладал ни совершенной мудростью, ни совершенной мощью, соответственно тому их определению, которое дано выше, ибо он мог и хотеть того, чего не следует, и брать то, чего он не хотел. Но может быть, о нем следует сказать, что он имел их [свободы] каким-нибудь иным способом, но мог их потерять не полностью? Итак, каждая из них имеет две степени: высшую и низшую. Высшая свобода суждения заключается в невозможности грешить (non posse peccare), низшая в возможности не грешить (posse non peccare)[482]. Также высшая ступень свободы желания наслаждения заключается в невозможности быть смущаемым (turbari) [страстями], низшая — в возможности быть не смущаемым. Таким образом, человек в условиях своего бытия принял низшую ступень обеих свобод, соединенную с полной свободой выбора, и в отношении обеих низвергнут после грехопадения — и после грехопадения потерял обе свободы, т. е. был низвергнут от состояния возможности не грешить к состоянию невозможности не грешить, потеряв полностью свободу суждения. Подобным же образом он пал от состояния возможности не быть тревожимым к состоянию невозможности не быть тревожимым, потеряв полностью свободу желания наслаждения. Осталась лишь одна свобода выбора для вменения вины, из-за которой он потерял обе остальные свободы; ее же саму он утерять не мог. Ибо, став рабом греха по собственной воле, он заслуженно потерял свободу суждения. А став из-за греха должником смерти, каким образом мог он удержать свободу желания наслаждения?

22. Из трех, следовательно, свобод, которые он получил, злоупотребив той, которая называется свобода выбора, он лишил себя двух остальных. Злоупотребил он тем, что получив свободу воли для славы, он обратил ее себе в поношение согласно Писанию, говорящему: «Но человек в чести не пребудет, он уподобится животным, которые погибают» (Пс. 48, 13). Одному человеку среди всего живого дана возможность грешить вследствие его преимущества иметь свободный выбор. Однако дана она ему не для того, чтобы он грешил, но для того, чтобы он пребывал во славе, не согрешая, хотя и мог бы согрешить. Что может быть для него более славным, как не та слава, о которой сказано в Писании: «Кто он, и мы прославим его?» Откуда же это восславление? — «Ибо он совершил чудо в жизни своей» — Что же именно? Он мог преступить и не преступил, сделать зло и не сделал» (Сир. 31,9-11). Он сохранял честь, пока был без греха, и потерял ее, когда согрешил. Согрешил же потому, что был свободен для греха: и не по какой-либо иной причине свободен, но из-за свободы выбора, отчего именно и была ему присуща свобода грешить. И вина была не на том, кто дал [свободу], а на том, кто злоупотребил ею, так как самую возможность согрешить, полученную ради славы безгрешности, он обратил во грех. Ибо хотя он и грешил, используя полученную возможность, он грешил не потому, что он мог, но согрешили другие ангелы; и не потому, что не могли, но потому, что не хотели.

23. Свершение злого поступка поэтому следует приписывать не власти согрешившего, но пороку воли. Однако этот поступок, как следствие воли, не может так же свободно изменить свою природу волей, потому что хотя и была дана воле возможность устоять против падения, но не дана была сила восстать в случае падения. Не так легко человеку выбраться из ямы, как попасть в нее. Человек попадает в яму греха только в силу своего желания, но одного желания недостаточно, чтобы выкарабкаться из нее, ибо хотя он и хочет, однако уже не может не грешить.

Глава VIII. О том, что свобода выбора остается после грехопадения[483]

24. Итак, свобода выбора погибает, потому что невозможно не грешить? Ни в коем случае: утеряна лишь свобода суждения. Подобно этому утрачена также возможность не быть тревожимым [страстями], откуда происходит страдание; она утрачена ею вместе со свободой желать наслаждения, посредством которой она прежде могла не тревожиться. Следовательно, свобода выбора остается и после грехопадения, пусть даже склонная к страданию, но цельная. И то обстоятельство, что человек сам по себе не имеет достаточно сил, дабы сбросить с себя грех или страдание, еще не означает уничтожение свободы выбора, но только лишение остальных свобод. Ибо ни мудрость, ни мощь не входят в существо свободного выбора и никогда не входили; ему свойственно лишь желание: он делает тварь только желающей, но не делает ее ни мудрой, ни могучей. Поэтому правильно то, что человек теряет свободу выбора лишь тогда, когда он перестает быть волящим, но отнюдь не тогда, когда он перестает быть могущим или мудрым. Ибо где нет воли, нет и свободы. Я не говорю, что ее нет, если отсутствует желание добра, я говорю — если тварь не имеет желания вовсе. Ведь безусловно ясно, что свобода выбора пропадает там, где исчезает не только добро, как следствие воли, но и полностью сама воля. Ибо если человек не может хотеть только добра, то это значит, что у него отсутствует свобода, но не выбора, а суждения. Если же у него не будет силы не только хотеть, но и совершить добро, которое он хочет совершить, то у него будет отсутствовать свобода желания наслаждения, но не свобода выбора. Таким образом, поскольку свободный выбор следует за волей, то, если он исчезает, ни может быть и его. Воля же одинаково упорствует как в благе, так и во зле. Поэтому, само собой разумеется, что и свободный выбор пребывает полностью как в добре, так и во зле. И как воля, даже претерпевая страдания, не перестает быть волей, но называется и в действительности является несчастной волей, подобно тому, как может быть и счастливая воля, — таким же образом и свободный выбор как таковой не может быть устранен или ограничен какой-либо необходимостью или препятствием.

25. Однако, хотя свободный выбор пребывает одинаково повсюду, без ограничения, тем не менее он сам может ввергнуть себя из добра во зло не тем же самым образом, что и воздвигнуть себя из зла в добро. И что тут удивительного, когда он повергнутый и не имеющий в себе сил подняться самостоятельно, или находясь в несколько лучшем положении, несмотря на все свои попытки все же не находит в себе силу двинуться дальше? Наконец, имея кроме этого две другие свободы, он не может от низших ступеней этих свобод подняться к высшим, т. е. от возможности не грешить и возможности не быть тревожимым, к невозможности грешить и невозможности быть тревожимым. И если он, получив помощь от двух других свобод, не имеет тем не менее достаточно силы возвыситься от хорошего к лучшему, сколь мало мог он, будучи лишен полностью двух других свобод, возвыситься самостоятельно от зла к добру?

26. Итак, человеку дана необходимая божественная добродетель и божественная мудрость, — Христос, который из того, что есть мудрость, внушает ему же быть мудрым, чтобы восстановить свободное суждение; и из того, что есть добродетель, восстанавливает полную Мощь, для обновления свободного желания: поскольку имея второе — полностью блажен и не чувствует ничего иного. Но это совершенство воистину ожидается в будущей жизни, когда обе ныне утерянные свободы будут восстановлены полностью свободным выбором; не так, как любому праведному дано в этом веке, сколь совершенным бы он ни был; не так, как было дано самым первым людям иметь эти свободы в раю; но как уже ныне ангелы обладают ими на небе. При всем том, однако, для этого смертного тела в этот негодный век было бы достаточно, имея свободу суждения, не повиноваться греху вожделения; имея же свободу желания, не страшиться за праведность. Ведь в этой грешной плоти и в этой порочности дня у грешного есть немалая мудрость: не соглашаться, даже будучи всего лишенным; и немалая мощь, даже не чувствуя себя совсем счастливым, мужественно отстаивать истину.

27. По истине следует нам учиться, исходя из свободы суждения, не злоупотреблять свободой выбора, чтобы не могли полностью всякий раз наслаждаться свободой желания. Таким образом, мы действительно снова обнаруживаем в себе образ Бога и посредством благодати приготавливаемся к принятию той древней награды, которую мы потеряли из-за греха. И блажен, кто будет достоин услышать о ней: «Кто он? И мы прославим его. Ибо он совершил чудо в жизни своей: кто мог преступить и не преступил, сделать зло — и не сделал» (Сир. 31, 9-11).

Глава IX. О том, что образ и подобие Божие, по которому мы созданы, состоит в тройной свободе

28. Я же полагаю, что в этих трех свободах[484] содержатся те образ и подобие Создателя, по которым мы созданы: образ запечатлен в свободе выбора, в остальных же двух — некое двоякое подобие. Поэтому возможно, что только свободный выбор совсем не испытывает недостатка или ущерба для себя, ибо в нем главным образом запечатлен образ сущей вечной и неизменной божественности. Действительно, даже если Он имел начало, конца, тем не менее, Он не знает и возрастает не от праведности или славы; и убывает не от греха или бедствий. Что более подобно вечности и не есть вечность? В свою очередь, в двух других свободах, ибо они могут не только частично уменьшаться, но и целиком быть утеряны, наблюдается некое случайное подобие в большей степени божественным мудрости и могуществу, чем образу Всевышнего. Мы утеряли их по нашей вине и через благодать вновь обрели; и ежедневно, одни из нас больше, другие меньше, в них преуспеваем, или от них отходим. Они же могут быть так утеряны, что уже нельзя будет их вновь обрести; можно и так ими владеть, что они не смогут ни потеряться, ни уменьшиться.

29. Человек в раю был создан по этому двойному подобию мудрости и мощи Бога, но не высшей их степени, а той, которая ему была ближе. Что же ближе к невозможности грешить и соблазняться (в этом состоянии, несомненно, находятся святые ангелы и пребывает Бог), чем мочь, но не грешить и не соблазняться, в каковом состоянии, конечно, человек и был создан? Утратив это состояние из-за греха, даже будучи осуждены в нем и с ним, мы снова его получили через благодать, но не в том виде, а на более низкой ступени. Ведь мы теперь не можем быть совсем безгреховными и беспечальными: в то же время, ни грехи, ни печали не могут властвовать над нами из-за дарованной нам благодати. Ведь говорится в Писании: «Всякий, рожденный от Бога, не делает греха» (1 Ин. 3, 9), но это сказано о предназначенных к жизни, не потому, что они совсем не могут согрешить, но потому, что грех им не вменяется в вину, ибо он или наказывается соответствующим раскаянием, или поглощаются любовью. Потому что «любовь покрывает множество грехов»[485] (1 Пет. 4, 8) и: «Блажен, кому отпущены беззакония, и чьи грехи покрыты»; и: «Блажен человек, которому Господь не вменит греха» (Пс. 31, 1-2). Следовательно, высшей ступенью божественного подобия обладают высшие небесные ангельские чины, мы же — самой низшей, Адам обладал средней, а демоны — никакой. Ибо ведь высшим духам дано пребывать без греха и бедствий, Адаму хотя и дано быть без них, но не вечно; нам же хотя и не дано быть без них, однако [дано] и не подпасть под них полностью. Кроме того, дьявол и его присные, поскольку никогда не хотят противиться греху, постольку никогда не могут избежать кары за грех.

30. Следовательно, в то время как эти две свободы — суждения и желания наслаждения — посредством которых истинная мудрость и мощь служат разумному существу, и таким образом Богу, распоряжающемуся по своему усмотрению, и в которых они видоизменяются в зависимости от причины, места, времени, ибо в малой мере они присутствуют на земле, целиком — на небесах, умеренно — в раю, в аду же они совершенно отсутствуют, свобода выбора относительно того состояния, в каком она создана, нисколько не меняется, но в равной мере и всегда (насколько она присутствует в себе) ею владеют небеса, земля, подземное царство: ведь первые две свободы считаются заслугой подобия, последняя — образа. В аду погибли обе свободы, как свидетельствует авторитет Писания, то есть, те которые, как считается, относятся к подобию. Ведь именно там совсем нет мудрости, которая возникает из свободы суждения, что разъясняет известное место, где говорится: «Все, что может рука твоя делать, по силам делай; потому что в могиле, куда ты пойдешь нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости» (Еккл. 9, 10). В свою очередь, о могуществе, которое дается посредством свободы желания наслаждения, Евангелие говорит так: «Связавши ему руки и ноги, возьмите его и бросьте во тьму внешнюю» (Мф. 32, 13). Что же связывает руки и ноги, если не лишение всякого могущества?

31. Но могут сказать; почему нет никакой мудрости там, где переносимые злодеяния заставляют раскаиваться в содеянных злодеяниях? Неужели не мудро устроено, что кто-то в муках раскаивается или не раскаивается во зле? На это с успехом можно возразить, что только совершение греха (opus peccati), но не греховное желание (voluntas mala) наказывается[486]. Ибо нет никакого сомнения, что ввергнутый в муки не находит удовольствия в повторении акта греха. Однако если воля и в муках остается злой, какой вес имеет отрицание грешником своего деяния; ведь предполагается, что он знает, что в пламени нельзя предаться радости? Отсюда и слова: «в лукавую душу не войдет премудрость» (Прем. 1, 4). Как же мы докажем, что злая воля и в наказании остается злой? Опуская все остальное, с уверенностью можно сказать, что никто не хочет быть наказанным. Праведность же в том, чтобы быть наказанными вершащим достойное наказания. Следовательно, они не хотят того, что праведно. Но кто не хочет того, что праведно, имеет и волю неправедную. Значит, воля неправедна и тем самым зла потому, что не находится в согласии с праведностью. Существует два состояния, которые определяют неправедность воли: или когда хочется грешить, или когда хочется, согрешив, остаться безнаказанным. Им, следовательно, хочется грешить, пока позволено. А когда уже не могут, хотят остаться безнаказанными за согрешенное. Что в этом проявляется от истинной мудрости, от доброй воли? Они раскаиваются в том, что согрешили; однако, если бы им был предоставлен свободный выбор, разве они не предпочли бы грешить, чем терпеть наказание за грех? А ведь первое неправедно, а второе — праведно. Разве добрая воля предпочтет выбрать скорее неправедное, чем праведное? Кроме того, не истинно раскаиваются те, кто страдает не столько от того, что жил для себя, сколько от того, что уже не может продолжать эту жизнь. Таким образом обнаруживается то, что совершается внутри. Ибо пока плоть живет страстями, воля, как известно, пребывает во зле. Итак, от подобия, которое заключается в свободе суждения и желания наслаждения, в аду нет ничего и быть не может, в то время как образ пребывает там неизменным из-за свободного выбора.

Глава X. О том, что подобие образа Божия в нас преобразуется Христом

32. Но это подобие в наше время нигде не обнаружилось бы, а образ отвратительный и искаженный, до сих пор оставался втоптанным в грязь, если бы евангельская жена, сиречь мудрость, не зажгла светильник, не явилась бы во плоти, не очистила дом от пороков, не стала бы искать свою драхму потерянную (Лк. 15, 8); иными словами свой образ, который лишившись своей природной красоты и вызывая отвращение личиной греха, как бы скрывался во прахе; найдя же — не очистила бы и не извлекла бы из пределов неподобия[487]; и возвратив ему прежний вид, не сделала бы его подобным во славу святых, мало того, к себе самой, пройдя все это, не вернулась бы, приняв надлежащую форму, как об этом повествуется в Писании: «знаем только, что когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть» (1 Ин. 3, 2). На самом деле, кому более подобало такое свершение, чем Сыну Божьему, Который, будучи сиянием славы и образом божественной субстанции, вечно направляя словом, явился, легко защищенный тем и другим, и укрепил слабого, придал форму бесформенному. Ибо, сиянием лика обратив в бегство тени грехов, Он возродил мудрого, и силою слова против властелина тьмы Он сделал могущественным.

33. Итак, явилась та форма, для которой нужно было создать свободу выбора: ибо чтобы она восприняла свою прежнюю форму, надо было преобразовать ту, из которой она была создана. Форма же есть мудрость; ведь превращение — это то, что во плоти совершает образ, а в мире — форма. Далее, он «прочно (fortiter) простирается от одного конца до другого и все устрояет на пользу». (Прем. 8, 1). «Распростирается от одного конца до другого», т. е. от горних высот до подземных областей, от высших ангелов до ничтожнейших червей. «Распростирается от одного конца до другого», т. е. от горних высот до подземных областей, от высших ангелов до ничтожнейших червей. «Распростирается же прочно», т. е. не кратковременно, не в одном каком-нибудь месте и не как следствие управления подвластным существом; но как результат действия существенной и всюду присутствующей силы, с помощью которой она могущественнейше и с необходимостью все приводит в движение, повелевает и управляет им. И делает все это не по какому-то присущему ей принуждению. Напротив, она добивается этого без каких-либо трудностей, располагая все сладостно спокойной волей. И, конечно, распростирается от одного конца до другого», т. е. от рождения существа до предела, предназначенного ему Создателем, к которому или ведет природа, или торопят обстоятельства, или дарует благодать. «Распростирается прочно», ибо ничего не случается с ними, что не предназначил бы он могущественным провидением так, как он хочет.

34. Следовательно, свобода выбора обычно управляет телом человека так, как мудрость управляет миром, прочно простираясь «от одного конца до другого», управляя соответственно отдельным чувствами и членами так властно, что не позволяет греху царствовать в его бренной плоти и не дает членам его быть орудием неправедности, но заставляет служить праведности. И таким образом, уже не будет человек рабом греха, так как греха не совершит: освобожденный от него, он начнет вновь приобретать свободу суждения, восстанавливать свое достоинство, ибо облечется в подобие божественного образа, более того, вновь обретет прежнюю красоту. И пусть он позаботится сделать это не менее «сладостно», чем «прочно», не посредством печали или принуждения, что является началом, а не полнотой мудрости, но по ревностному и радостному желанию (voluntas), которое совершает угодную жертву, ибо «доброхотно дающего любит Бог» (2 Кор. 9, 7). Итак, во всем он будет проявлять мудрость, потому что он будет стойко сопротивляться порокам и сладостно успокоится в согласии.

35. Однако, мы нуждаемся в помощи того, чей пример нас к этому побуждает, ибо таким образом мы сами, как можно видеть, посредством этого образа формируемся и в него же преобразуемся от славы в славу, как от Господня Духа (2 Кор. 3, 18). Следовательно, если Святым Духом, то уже не на основе свободного выбора. Никто, поэтому, пусть не думает, что речь идет о свободном выборе, который может колебаться между добром и злом, [используя] как силу, так и кротость и при котором человек мог сам собою пасть и не восстать уже снова, кроме как посредством Святого Духа. Впрочем, считается, что ни Бог, ни святые ангелы, ибо они настолько блаженны, что не могут быть злыми, а также ни падшие ангелы, ибо они настолько злы, что не в состоянии быть добрыми, не обладают свободным выбором. Но и нам предстоит его утратить после воскресения, когда одни непременно будут целиком приобщены к добру, другие — ко злу. Кроме того, ни Бог не лишен свободного выбора, ни дьявол, так как то, что Бог не может быть злым, совершается не по слабой необходимости, но согласно сильной в добре воле и добровольной совестью; а то, что дьявол не может пребывать в добре, достигается не внешним насильственным принуждением, а его собственной волей, упорствующей во зле, и добровольным упорством. Этим скорее подтверждается свободный выбор, так как равно в добре и во зле он может сделать волю свободной. Ведь никто не может быть назван ни добрым, ни злым и не имеет возможности быть таковым, если только не добровольно. Таким способом доказывается, что он существует равным образом в отношении добра и зла, так как, очевидно, везде ему соответствует не легкость выбора (electio), но свобода воли.

Глава XI. О том, что свободный выбор не умаляется ни благодатью, ни искушением

36. Как сказано, Создатель запечатлел только мыслящее существо тем преимуществом достоинства, что оно обладало своим правом, и по своей собственной воле, а не по принуждению оно было добрым; таким образом, это преимущество также, в известной степени, принадлежало отчасти его праву, так как только по своей воле [человек] совершает зло и справедливо проклинается или осуществляет добро и по заслугам спасается. Не потому, что его собственная воля может быть достаточной для спасения, но потому, что никак не достижимо его спасение без его воли. Ибо никто не будет спасен помимо своей воли. Ведь мы читаем в Евангелии: «Никто не может придти ко Мне, если не привлечет его Отец» (Ин. 6, 44); также в другом месте: «убеди придти» (Лк. 14, 23); ничто ему не мешает, так как поистине Всеблагой Отец влечет и гонит к спасению всех, кто хочет быть спасенным (1 Тим. 11, 4). Однако Он никого не считает достойным спасения, если ранее не испытывает, добровольно ли тот ищет спасения. Именно это Он имеет в виду, когда пугает или поражает, чтобы сделать их добровольными, не спасать их помимо их воли. Ибо изменяя волю от зла к добру, Он наделяет свободой, а не лишает ее. Хотя, однако, не всегда нас влекут против нашей воли: ведь даже слепой или усталый не печалятся, когда их влекут. И Павел был влеком за руку в Дамаск не против воли (Деян. 9, 8). Быть влекомой особенно хотела, наконец, та, которая настоятельно требовала этого в Песни Песней: «Влеки меня, говорит, за собою, бежим в благоухании мастей твоих» (Песн. 1, 3).

37. Отсюда, как написано: «каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственною похотью» (Иак. 1, 14); и еще: «тленное тело отягощает душу, и эта земная храмина подавляет многозаботливый ум» (Прем. 9, 15); а также у апостола: «но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих» (Рим. 7, 23); можно полагать, что все это подчиняет волю и отнимает свободу. Но, однако, какими бы великими искушениями изнутри или снаружи человек ни мучился, всегда, конечно, насколько дело касается выбора, воля будет свободной: ведь она свободно будет решать только на основе своего согласия. Что же касается суждения или желания, противоборствуя вожделению (concupiscentia) плоти и убожеству жизни, она меньше чувствует себя свободной, но тем не менее не совершенно злой, пока она не соглашается со злом. Наконец, Павел, который жалуется, что он был влеком в закон греха (без сомнения, менее полной свободой суждения) похваляется, однако, что он имеет разумное согласие, а в добре — по большей части уже и свободное, говоря, — «уже не я делаю это». Почему, о Павел, ты не твердо надеешься? «Так как соглашаюсь говорит, — с законом Божиим, что он добр». И наоборот: «ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием» (Рим. 7, 16; 7, 22), ибо существует очищающее око, все тело предчувствует, что будет высветлено. Хотя и влеком грехом или охвачен горем, он не колеблется по истинному согласию признать себя свободным в добре. И твердо веря, он вообще заключает: «итак нет ныне никакого осуждения тем, которые во Христе Иисусе» (Рим. 7, 1).

Глава XII. О том, освобождается ли от вины или лишается свободного выбора отрекающийся от веры из страха смерти или наказания; где обсуждается отречение Петра

38. Но мы можем видеть, что согласно нашему утверждению, не будет вины на тех, кто из страха наказания или смерти были принуждены отречься от веры словом, ибо отрекаются лишь голосом; ведь и воля их должна быть принуждена к вине, чтобы они захотели того, чего, очевидно, им запрещено хотеть. И так гибнет свободный выбор. Но это было невозможно (ведь не мог один и тот же человек хотеть и не хотеть в одно и то же время); находим, почему зло никоим образом не должно было вменяться в вину желающим зла. Ведь оно не таково, как первородный грех, которому подвержен не только не соглашающийся, но по большей части и не знающий, пока не будет воскрешен через крещение. В качестве примера скажем, прежде всего, об апостоле Петре: конечно, он, как казалось, отрекся от Истины против собственной воли, так как было нужно или отречься, или умереть. Боясь умереть, он отрекся. Он не хотел отрекаться, но еще более не хотел умирать. Итак, в действительности не желая отрекаться, он отрекся, чтобы не умереть. Ибо языком, а не волей человек принуждается лишь сказать то, чего он не хочет, а не захотеть иного, чем хотел. Язык выступил против воли, но неужели и воля изменилась? Чего же он хотел? Того, что было прежде, т. е. быть учеником Христа. А что говорил? «Не знаю сего человека» (Мф. 26, 72). Почему же так? Он хотел избежать смерти. Но что в этом было преступного? Мы постигаем две воли апостола: одну, согласно которой он не хотел умирать, совершенно невинную, и другую, весьма достойную похвалы, согласно которой он желал быть христианином. В чем, следовательно, его можно обвинить? Не в том ли, что предпочел солгать, а не умереть? Ясно, что воля эта была достойна порицания, ибо более хотела сохранить жизнь тела, чем души. Ведь клевещущие уста убивают душу (Прем. 1, 11). И, следовательно, он согрешил, и не без согласия собственной воли, жалкой и малодушной, но, очевидно, свободной. Он согрешил, не отвергая или не ненавидя Христа, но слишком возлюбив себя. И к этой пагубной любви вынудил его волю и убедил его существовать неожиданный страх. Он был таким, не зная этого, вне сомнения, уже тогда, когда услышал от того, от кого не мог скрыться: «прежде, нежели пропоет петух, трижды отречешься от меня» (Мф. 26, 34). Итак, это бессилие воли, проявившееся, но не порожденное внушенным страхом, сделало явным, насколько он любил себя, а насколько Христа.

Явным, однако, не для Христа, а для Петра. Ведь Христос и раньше знал то, что было в человеке. Следовательно, насколько он [Петр] почитал Христа, его воля вполне терпела принуждение (что невозможно отрицать), чтобы он мог говорить вопреки себе: в той мере в какой себя почитал, вне сомнения, добровольно согласился, чтобы говорить в пользу себя. Если бы он не любил Христа, он отрекся бы не против воли; но если бы не любил себя еще более, он вообще не отрекся бы. Итак, надо признать, что человек был принужден собственную волю если не изменить, то хотя бы скрыть; принужден, говорю я, хотя и не отступить от любви к Богу, однако несколько уступить любви к самому себе.

39. Следовательно, что же? Очевидно, устранено все предыдущее утверждение о свободе воли, ибо бесспорно обнаружено, что воля могла быть принуждена? Это так, но только если она могла быть принуждена чем-либо другим, нежели самой собой. Но, т. к. сама себя заставила, она и принужденная, и принуждающая; очевидно, что где она теряет, там и приобретает свободу. Ведь силу, которую она сама себе внушает, из себя черпает. Далее, то, что воля из себя черпает, присуще ей. А то, что ей присуще, [делается] не по принуждению, но по собственной воле. Если же по собственной воле, то свободно. Тот, кого собственная воля даже на отречение принудила, был принужден, ибо хотел: вернее, не принужден был, а согласился, и не посторонней силой, но по собственной воле, по крайней мере по той [воле], согласно с которой он хотел всеми средствами избежать смерти. В противном случае, если бы не согласилась воля — повелительница речи, разве смог бы голос слабой женщины облечь священную речь в нечестивые слова. Наконец, впоследствии, когда умерил эту чрезмерную любовь к себе и начал почитать Христа, как должно, т. е. всем сердцем, всей душой, всей добродетелью, он возымел такую силу, что никакими наказаниями или угрозами нельзя было заставить его волю сделать речь орудием неправедности, смело посвятил ее истине. «Должно повиноваться, говорит, больше Богу, нежели человеку» (Деян. 5, 29).

40. Принуждение же бывает двух видов: мы принуждены или терпеть что-либо, или действовать против своей воли. Причем пассивное (ведь так называется первое из них) может иногда совершаться без добровольного согласия терпящего, но активное — никогда. Поэтому зло, которое возникает в нас или из нас, не должно вменяться нам в вину, если мы его не желаем. Впрочем, то, что возникает в нас, не происходит без участия воли. Поистине мы убеждаемся, что мы хотим того, что не происходит, если мы не хотим этого. Следовательно, существует и некое активное принуждение, но [подчинение ему] не имеет оправдания, если оно добровольное. Христианин был принужден отречься от Христа, страдая, но и желая. Он весьма хотел избежать меча убийцы; и не меч, находившийся снаружи, а его воля, руководящая им изнутри, отверзла ему уста. Далее, меч убедил эту волю быть такой, но не вынудил. Итак, не меч, а она сама ввергла себя в вину. Наконец, те, в ком воля была истинной, могли быть скорее убиты, но не совращены. Это то, что им было сказано: «поступят с вами, как захотят» (Мк. 9, 13), но с членами их, а не с сердцем. Да не сделаете вы то, что они захотят, но они сами сделают, а вы будете терпеть. Замучат тело, но не изменят волю: будут свирепствовать над плотью, но не получат ничего от души. Хотя тело терпит по власти пытающего, но воля его свободна. Если она не будет стойкой, они, свирепствуя, узнают это: если же стойкой будет, не принудят ни к чему. Ее бессилие — полностью от нее самой, стойкость же — не от нее, но от Духа Господня. Вознаграждается же она, когда возрождается.

41. Далее, возрождается, ибо, как учит апостол: «Мы же.., взирая на славу Господню, преображаемся в тот же образ от славы в славу», т. е. из добродетели в добродетель, «как от Господня Духа» (2 Кор. 3, 18). Между этим Божественным Духом, с одной стороны, и влечением плоти (appetitus) с другой, некое промежуточное место занимает то, что называется в человеке свободным выбором, т. е. человеческая воля. И как бы повиснув на склоне весьма крутой горы, она во влечении ослабляется плотью, так что если бы дух не поддерживал слабого в его усердии благодатью, он не только не имел бы сил завладеть вершиной праведности, которая, согласно пророку, «как горы Божий» (Пс. 31, 7), восходя от добродетели к добродетели, но от порока всегда направляясь снова к пороку, проваливался бы в бездну, низвергнутый своим собственным весом, отягощенный бесспорно не только законом, присущим греховным членам изначально, но и привычками, внушаемыми, как правило, страстями земной жизни. Об этом двойственном бремени человеческой воли напоминает Писание одним коротким стихом, говоря: «Тленное тело отягощает душу, и эта земная храмина подавляет многозаботливый ум» (Прем. 9, 15). И как эти два зла рода человеческого не наносят ущерба, но лишь испытывают несоглашающихся, так и не оправдывают, но осуждают соглашающихся, ибо спасение и осуждение не могут быть достигнуты иным способом, кроме предшествующего добровольного согласия, чтобы не казалось, что это до некоторой степени случайно предоставляется свободе выбора.

Глава XIII. О том, что истинные заслуги человека есть милость Божия

42. Поэтому то, что в человеке называется свободным выбором, или справедливо осуждается, когда оно у него не предназначено к греху никакой внешней силой, или милосердно спасается, когда для праведности ему не хватает никакой его добродетели. Поистине в этом читатель может предполагать способ быть и совсем избавленным от первородного греха. Впрочем, в свободном выборе, а не вне его, может быть найдена причина осуждения, так как ничто не приводит к осуждению, кроме собственной вины: и не от него заслуги к спасению, так как спасает только милосердие. Его стремление (conatus) к добру бесплодно, если ему не способствует благодать, и только ею порождается. Впрочем, «во зло, — говорит Писание, — склоняется ум и помышление человека» (Быт. 8, 21)[488]. Поэтому не к нему от себя, как говорилось, но скорее сверху вниз, от Отца света, как полагают, исходят заслуги, если, однако, среди наилучших даяний и совершенных даров, то считается заслугами, посредством чего достигается вечное спасение.

43. Ведь Бог, наш Царь Предвечный, когда осуществил спасение на земле, Свои дары людям разделил на заслуги и награды, дабы в результате свободного обладания стали нашими в настоящем, а на основе бескорыстного соглашения (sponsio) мы бы их ожидали и даже желали как должное в будущем. Напоминая о том и о другом, Павел говорит: «плод ваш есть святость, а конец — жизнь вечная» (Рим. 6, 22); а также: «и мы сами, говорит, имея начаток духа, и мы в себе стенаем, ожидая усыновления» (Рим. 8, 23), называя начатками духа освящение, т. е. добродетели, которыми мы ныне освящаемся духом, чтобы от заслуги следовали к усыновлению. То же обещается и в Евангелии в конце времен, где говорится: «получит во сто крат и наследует жизнь вечную» (Мф. 19, 29). Итак, не от свободы выбора, но от Господа есть спасение; и даже Он сам — спасение, и Он — путь к спасению, Который говорит: «Я спасение твое!» (Пс. 34, 3) а также утверждает: «Я есмь путь» (Ин. 14, 6). Он воплотил в Себе путь, который был и спасением, и жизнью, чтобы всякая плоть не восхваляла себя. Если, следовательно, добрые заслуги, принадлежат пути, как спасение и жизнь — Отцу, и истинно то, что сказал Давид: «нет делающего добро, нет ни одного» (Пс. 13, 3), а именно то, о чем сказано также: «никто не благ, как только один Бог» (Мк. 10, 18), то, без сомнения, Богу принадлежат заслуги как наших дел, так и Его наград. И тот, кто обязался [воздать] их, сделал и нас их заслуживающими. Однако, чтобы создать эти заслуги, Он удостаивает служить себе творения, в которых не нуждается, но с помощью которых Он посредством этого творит благо.

44. Он вершит, следовательно, спасение тех, имена которых в книге жизни, то посредством твари без нее самой, то посредством твари наперекор ей самой, то посредством твари и вместе с нею. В самом деле, много блага делается для людей посредством неощущающей[489], а также неразумной твари. Поэтому я сказал, что это делается без нее, так как она не в состоянии, будучи лишена разумения, быть сознающей. Также великое множество полезных для спасения дел совершает Бог через посредство злых людей и падших ангелов; но так как это совершается помимо их желания, то и наперекор им самим. Ведь когда они поддерживают желающих вредить, насколько другим способствует полезное деяние, настолько им вредит дурное намерение. Далее. Те, посредством кого и вместе с кем Бог действует — добрые, ангелы и люди, которые сами делают, и равным образом, хотят того, чего хочет Бог. Тех же, которые по собственной воле соглашаются на добро и претворяют его в действие, Бог полностью приобщает к делу, которое он посредством их воплощает. Поэтому Павел при том множестве добра, которое Бог посредством него сделал, писал: «не я ведь, но благодать Божия со мной» (1 Кор. 15, 10). Мог бы сказать: через меня, но поскольку был слишком ничтожен, предпочел сказать: со мной, зная, что он, действуя, не только слуга дела, но и, соглашаясь (per consensium), в известной мере соучастник созидающего.

45. Теперь, рассмотрев троякую деятельность Бога, мы видим, что каждое создание вознаграждается согласно с тем, как оно служит. И чем может быть вознаграждено то [создание], посредством которого, но без которого совершается то, что совершается? И чем, кроме гнева то, вопреки которому совершается? Чем, кроме благодати, то, вместе с которым совершается? Итак, мы находим, в первом случае — никакие, во втором — дурные, в третьем — добрые заслуги. Ведь животные, хотя через них совершается какое бы то ни было добро или зло, не вознаграждаются чем-либо добрым или злым. Они не имеют ничего такого, на основе чего они могли бы соглашаться (consentiant) с добром или злом. А тем более камни, ибо они и не могут согласиться. Кроме того, дьявол или дурной человек, когда они полны сил и их разум бодрствует, все же вознаграждаются, но не иначе, как наказанием, за то, что они не согласны с добром. Ведь Павел добровольно проповедует Евангелие, «чтобы, если не добровольно, не исполнять только вверенное ему служение» (1 Кор. 9, 16); и всякий понимает подобным же образом, потому что согласию (censensu) воли повинуется и твердо надеется, что ему уготован венец праведности. Следовательно, Бог во спасение пользуется созданием (creatura) неразумным и неощущающим, как будто упряжкой или орудием, которые никоим другим образом не будут приобщены к выполненному делу. Он пользуется существом (creatura) разумным, но злонамеренным, как розгой для воспитания, которую, вразумив сына, Он бросает в огонь, как ненужный прут. Он пользуется и ангелами, и людьми доброй воли, как Своими помощниками и соучастниками (commilitones et coadjutores), которых по достижении победы вознаградит достойнейшим образом. Даже Павел о себе и себе подобных смело предвещает: Ведь мы — «соучастники Бога» (Евр. 1, 9). Итак, Бог благосклонно устанавливает человеку заслуги там, где посредством него и вместе с ним решает милостиво совершить какое-либо добро. И потому мы надеемся, что мы — помощники Бога, соработники (cooperatores) Святого Духа, заслужившие царство, ибо по добровольному согласию мы соединяемся с божественной волей.

Глава XIV. О том, что в деле спасения предоставляется благодати, а что — свободному выбору

46. Итак, что же? Следовательно, это дело [спасения] целиком зависит от свободного выбора, это только его заслуга, поскольку соглашается он? Безусловно. Однако это не так, ибо само согласие, в котором состоит вся заслуга, происходит от Него, ибо сказано: «мы не способны были сами помыслить» (а это меньше, чем согласиться) «что от себя, как бы от себя» (2 Кор. 3, 5)[490]. Не мои слова, но апостола, который все, что может происходить от добра, т. е. и мыслить, и хотеть, и совершать, приписывает благоволению Бога (Флп. 2, 13), но не своему выбору. Следовательно, если Бог эти три [способности] — мыслить, хотеть и совершать добро, — создает в нас, то первое, видимо Он совершит без нас, второе — с нами, третье — посредством нас. Ибо, внушая добрые помыслы, нас упреждает; изменяя злую волю, к Себе посредством согласия приобщает, управляя согласием, внутреннее побуждение проявляет вовне в совершаемом нами деле. Поистине, мы никоим образом не можем Его [Бога] упредить. Если же Он не упредит, то не найдет ни одного доброго и не спасет никого. Следовательно, без сомнения, Богом вершится наше спасение, а не посредством нас[491], и, во всяком случае, не с нами. Однако согласие и дело хотя и не от нас, но уже и не без нас. Итак, не первое, в чем мы, конечно, совершенно не участвуем; и не последнее, что в большинстве случаев исторгает или бесполезный страх, или постыдное лицемерие, но только среднее засчитывается нам в заслугу. Только добрая воля, очевидно, достигает этого, остальное не приносит пользы, если она отсутствует. Но я бы сказал, не приносит пользы делающему, а не направляющему. Итак, намерение способствует заслуге, действие — подобию; предшествующий им помысел — только побуждению.

47. Следовательно, надо заботиться о том, чтобы, мы, чувствуя, как внутри нас и с нами невидимо совершается это [спасение], не приписывали его своей воле, которая нестойка, или принуждению Божиему, которого не существует; но только одной благодати, которой Бог полон. Именно она побуждает к свободному выбору, сея замысел; очищает, изменяя состояние; укрепляет, подводя к действию, охраняет, дабы не чувствовать усталости. Таким же образом она действует купно со свободным выбором, ибо лишь в первом случае его опережает, а в остальных — сопутствует ему, и для того непременно опережает, чтобы далее он действовал вместе с ней. Итак, то, что от благодати лишь берет начало, равным образом совершается и тем и другим [благодатью и свободным выбором], ибо они действуют вместе, а не по отдельности, единовременно, а не по очереди, посредством отдельных свершений. Не частично благодать, не частично свободный выбор, но все целиком преодолевают совместными усилиями. Все — он, и все — она; по как все в нем, так все из нее.

48. Верим, что читателю нравится, что мы никоим образом не отступаем от смысла сказанного апостолом. И пусть наш разговор отклоняется в разные стороны, мы снова и снова приходим почти к тем же самым его словам. Что же еще звучит у нас, как не следующее: «не от желающего и не от подвизающегося, но от Бога милующего» (Рим. 9, 16). И он говорит это поистине не потому, что кто-то может возжелать или устремиться к суете, но потому, что тот, кто желает и стремится, не в себе, но в том, от кого получил и желание и стремление, должен бы восславиться. Ведь он говорит: «Что ты имеешь, чего бы не получил?» (1 Кор. 4, 7). Ты создаешься, очищаешься, спасаешься. Что из этого у тебя от тебя самого, о человек? Что из этого доступно свободному выбору? Ни создать себя, если ты не существовал, ни оправдать если ты грешник, ни воскресить, если ты мертв, себя самого ты не мог. Я уж умалчиваю об остальном добре, которое необходимо для очищения или уготовано для спасения. То, о чем мы говорим, касается первого и последнего. Но и относительно среднего никто не сомневается, разве только тот, кто не ведая праведности Божией и, усиливаясь установить свою, не покоряется праведности Божией (Рим. 10, 3). И что же? Ты признаешь силу созидающего, славу спасающего, и отрицаешь правду очищающего? «Исцели меня, Господи, — говорит, — и исцелен буду, спаси меня — и спасен буду; ибо Ты — хвала моя» (Иер. 17, 14). Он сознавал правду Божию, он надеялся им равно как очиститься от греха, так и освободиться от горя; и потому хвалу Ему, а не себе воздал. Из-за этого и Давид, повторяя: «не нам, Господи, не нам, — говорит, — по имени Твоему дай славу» (Пс. 113, 9), ибо он ожидал от Бога и покров праведности и покров славы. Кто тот, кто отрицает правду Божию? Кто тот, кто оправдывает сам себя? Кто ждет себе заслуг откуда угодно, но не от благодати. Ведь, тот, кто создал то, что может спасти, также определяет, откуда спасет. Он сам, говорю я, дарует заслуги: Тот, Кто создал тех, кому дарует. «Что же я воздам, — говорит, — Господу за все», что не дал, но «воздал мне?». И он признает, что его существование и его праведность — от Бога, ибо если бы он отрицал и то и другое, погубил бы и то и другое, непременно утрачивая то, от чего он праведен, и таким образом осуждая, что он существует. На третьем же месте он вновь находит то, чем, в свою очередь, искупает: «Чашу, — говорит, — спасительную восприму». Спасительная чаша — кровь Спасителя. Следовательно, если у тебя совсем ничего нет от самого себя, что воздашь ты на дары Бога, из которых предвидишь себе спасение: «имя Господне, — говорит, — призову» (Пс. 115, 12-13), ибо бесспорно всякий, кто призовет [имя Господне], спасется (Рим. 10, 13).

49. Итак, кто правильно мыслит, признает троякое действие в нем самом и из него самого, но не [действие] свободного выбора, а божественной благодати; первое, — созидание; второе — преобразование; третье есть завершение (consummatio). Ведь прежде всего мы были созданы во Христе для свободы воли; затем мы были преображены посредством Христа для духа свободы; со Христом далее мы должны быть соединены в вечности. Ибо то, чего не было, должно возникнуть в том, что было, и посредством формы преобразовать не имеющее ее, создав члены не иначе, как вместе с головой. И это непременно будет исполнено тогда, когда мы все придем «в мужа совершенного, в меру полного возраста Христова» (Еф. 4, 13); когда же явится жизнь наша, Христос, — тогда и вы явитесь с Ним во славе (Кол. 3, 4). Итак, поскольку завершение может совершиться из нас или даже в нас, но не с нами, а создание может быть совершенно и без пас, единственное, что совершается в некоторой степени вместе с нами по добровольному согласию нашему и зачтется нам — это преображение. Оно — это наши воздержания, бдения, умеренность, дела милосердия и другие упражнения в добродетели, через которые, как доподлинно известно, наш внутренний человек обновляется день ото дня: ибо и намерение, подавленное у смертных заботами, из глубин понемногу поднимается вверх; и страсть, слабеющая вблизи желаний плоти, разрастается постепенно в любовь духа; и память, вызывающая отвращение позором прежних дел, возрадуется, очищаемая изо дня в день новыми и добрыми деяниями. А ведь именно в этом состоит внутреннее обновление: в праведности намерения, чистоте страсти, воспоминания о добрых делах, благодаря чему просветляется память, сознавая, что ей хорошо.

50. Однако несомненно: то, что часто совершается в нас божественным духом есть заслуга Бога; в то время как то, что с одобрения нашей воли суть наши заслуги. «Ибо не вы будете говорить, но Дух Отца вашего будет говорить в вас» (Мф. 10, 20). И Апостол говорит: «Вы ищете доказательства на то, Христос ли говорит во мне?» (2 Кор. 13, 3). Если, следовательно, Христос или Дух Святой говорит в Павле, не действует ли он в Нем, равным образом? Ибо не осмелюсь, говорит, «сказать что-нибудь такое, чего не совершил через меня Бог» (Рим. 15, 18). Что же следует? Если не Павлу, но Богу, говорящему в Павле, или действующему через Павла, принадлежат и слова, и дела, где же заслуги Павла? Где то, о чем с такой полной уверенностью говорил: «Подвигом добрым я подвизался, течение совершил, веру сохранил; а теперь готовится мне венец правды, который даст мне Господь, праведный Судия, в день оный» (2 Тим. 4, 7-8). Не потому ли, может быть, он полагает, что ему уготован венец, что это совершается через него? Но многие благодеяния совершаются через злых, либо ангелов, либо людей, однако, не засчитываются им в заслуги. Не потому ли, скорее, что они совершаются вместе с ним, т. е. по его доброй воле? Ибо «если я благовествую», говорит, «не добровольно, то исполняю только вверенное мне служение; если же добровольно, то буду иметь награду» (1 Кор. 9, 16-17).

51. Кроме того, если воля, по которой ценится всякая заслуга, [исходит] не от самого Павла, на основе чего (quo pacto) он называет тот венец, который он считает себе предназначенным, венцом правды? Не потому ли справедливо, что уже как долг взыскивается все, что обещалось по милосердию? Наконец, он говорит даже: «Ибо знаю, в кого уверовал, и уверен, что он силен сохранить залог мой на оный день» (2 Тим. 1,12). Обещанное ему Богом он называет своим залогом, и, поверив обещавшему, отважно повторяет обещание. Обещанное же из милосердия, уже из справедливости должно быть выполнено. Следовательно, то, чего ожидает Павел, — венец праведности, но праведности от Бога, а не от него самого. Конечно, праведно, чтобы он отдал то, что должен. Должен же он то, что обещал. И эта правда, на которой основывалось предвидение Апостола, — заключена в обещании Бога, чтобы, отринув ее, [апостол] не захотел установить свою и не вышел из повиновения правде Божией, к которой, однако, Бог захотел приобщить и его, дабы сделать его заслуживающим венца. В нем же Он создал Себе причастного к правде и заслуживающего венец, ибо в делах, за которые был обещан этот венец, удостоил его считать своим соучастником. Далее, Он сделал его помощником, ибо сделал желающим, т. е. соглашающимся со Своей волей. Итак, воля в помощь, помощь в заслугу засчитывается. И, несомненно, от Бога — и желать, и совершать по доброй воле. Итак, Бог есть создатель заслуг, приобщающий волю к действию, а действие предоставляющий воле. К тому же, если определить собственно то, что мы называем нашими заслугами, то они суть некие источники надежды, побуждения любви, знаки сокровенного предопределения, предзнаменования будущего счастья, дорога к царству, но не ради царствования. Наконец, тех, кого оправдал, а не тех, кого нашел праведными, тех и прославил (Рим. 8, 30)[492].

Петр Ломбардский

Petrus Lombardus (1095-1160)

Петр Ломбардский, или просто Ломбардец, теолог-схоласт XII в. родился в Северной Италии, вероятно, в Поваре (Пьемонт). Хотя его семья была бедной, он обрел могущественных покровителей, среди которых был св. Бернард, что позволило ему получить высшее образование в Болонье, затем в Реймсе во Франции и, наконец, в Париже. В Париже Петр изучал теологию в кафедральной школе собора Нотр-Дам, и именно там им были написаны знаменитые «Четыре книги сентенций» (Libri quatuor sententiarum), за которые он был прозван Учителем сентенций (Magister sententiarum). Историческое значение Петра Ломбардского связано с его «Сентенциями» и той ролью, которую они сыграли в средневековой философии. Раннесредневековые теологи, такие как Исидор Севильский, Алкуин, пытались выработать учение о Церкви, исходя из текстов Библии и произведений отцов Церкви. В XI в. этот метод уступил место диалектической и спекулятивной работе над традиционными догматами. Петр Ломбардский появился на сцене в то время, когда эти методы с их диалектическими, как казалось, уловками подвергались еще всеобщему осуждению, но при этом жажда знания была чрезвычайно остра. Учебники и руководства появлялись одни за другими, большинство их исходило из школы Абеляра или в какой-то степени вдохновлялось и.и. Труды своих современников Петр Ломбардский знал досконально, в его собственных работах обнаруживается влияние Абеляра, судя по применению его метода в целом, и по присутствию бесчисленных деталей. Тем не менее он сохранял критическое отношение к некоторым его резко выраженным представлениям. С другой стороны, Петр был близок Гуго, часто текстуально повторяя его, хотя и здесь он старшая избегать чисто спекулятивных моментов.

В первой книге «Сентенций» обсуждаются доказательства бытия Божия — главным образом, с космологической точки зрения. Для обоснования учения о Троице Петр обращается к аналогиям, которые используются со времен Августина. Тем не менее он отрицает, что какой-либо реальный аргумент может быть получен на основании таких аналогий, если нет безусловной веры в такое бытие, тем более что человеческая речь не в состоянии дать удовлетворительное описание природы Бога. Рассматривая проблему взаимосвязи предвидения Бога с реальными событиями, Петр полагает, что эта взаимосвязь осуществляется таким образом, что ни то, что случается, не есть результат предвидения, ни предвидение не является основанием для первого, но оба взаимообусловлены, представляя друг для друга необходимое условие (causa sine qua поп). Предопределение является, таким образом, своего рода священным избранием — приуготовлением к благодати, предвидением и приуготовлением благословений Бога, через которые человек оправдывается. В книге нет упоминания о заслуге, предшествующей благодати. Всемогущество Бога состоит в том, что Он делает что хочет и ни от чего не страдает. Различие (вполне по Абеляру) проводится между абсолютно беспричинной волей Бога, которая всегда совершенна, и тем, что может быть названо волей как испытанием, когда благоугодным было то (приказы, запреты, советы), что не было благом выполнить: «Хотя Бог приказал Аврааму принести в жертву своего сына, Он не желал, чтобы это было сделано».

Вторая книга «Сентенций» посвящена творению и учению об ангелах. Петр различает два состояния в положении человека: до и после грехопадения. В первом состоянии человек имел возможность стать бессмертным, обладал свободой от необходимости грешить и страдать. Действие благодати определяется как сила, которая освобождает и исцеляет волю, давая ей возможность совершать добрые и достойные дела. После грехопадения благая природа неловка была «поранена», он приобрел наклонность ко злу, сохранив, однако, возможность «восстановления», которое в настоящей жизни проявляется в отпущении первородного греха в таинстве крещения, в процессе человеческого спасения, а в будущей — в самом спасении. Петр Ломбардский называет волю свободной, так как она «имеет силу желать и выбирать без принуждения или необходимости, что указывает на ее разумное основание». Но он отрицает утверждения Абеляра, что моральный характер деяния зависит от воли делающего и что «мы наследуем от Адама не вину, а наказание».

Третья книга, озаглавленная «О воплощении Слова» (De incarnatione Verbi), содержит в себе христологическое учение. В ней представлены традиционные концепции, хотя и с определенным влиянием Абеляра. Разница, однако, состоит в том, что, представляя систему догматов как целое. Ломбардец ставит во главу угла не рационализм, как то делал Абеляр, а веру и авторитет. Ибо очевидно, что представления Абеляра, который жестко связывал Троицу с определенными предикатами (Бога Отца с предикатом всемогущества более, чем у двух других лиц, Бога Сына с предикатом мудрости более, чем у двух других лиц, Бога Святого Духа с большим, чем у двух других лиц, предикатом благости), были неприемлемы для ортодоксии, которая усмотрела в этом влияние арианских, несторианских или савеллианских идей. И тем не менее влияние рационализма Абеляра было настолько заметно, что Петра Ломбардского не единожды пытались обвинить на церковных соборах в несторианстве. Это свидетельствует об усилиях, которые предпринимал Ломбардец, чтобы, с одной стороны, следовать принятой в его эпоху догматической системе и вместе с тем ввести в оборот некоторые положения Абеляра. Так, например, Петр Ломбардский принимает Абелярову идею искупления. Христос заслужил славу благодаря Своей жизни, и через Его смерть человек попадает в рай, освобождается от греха, наказания за него и от власти дьявола. Христос как человек — совершенная и достаточная жертва для достижения примирения через откровение божественной любви, осуществленной в Его смерти: «Смерть Христа тогда оправдывает нас, когда через нее в наших сердцах просыпается любовь». Христос, однако, освобождает человека от вечного наказания, но не от временного, которое уменьшается креплением и смягчается наложением епитимьи, что «накладываются на тех, кто сожалеет о том, что самой по себе Церкви было бы недостаточно, если бы Христос не, пожертвовал Собой, чтобы освободить нас».

В четвертой книге содержится учение о таинствах, что следует из ее названия: «О таинствах» (De Sacramentis). Это учение имело большое значение для дальнейшего развития теологии. Петр был, возможно, первым, кто дал семеричную формулу таинств для Западной Церкви, добившись того, что подобные догматические вопросы стали предметом всеобщего обсуждения, в то время как прежде это было предметом обсуждения только в среде духовенства.

Целый ряд положений Петра Ломбардского прежде, чем «Сентенции» обрели широкую известность, воспринимались как заблуждения, но популярность «Сентенций» ко второй половине XIII в. возросла настолько, что посвященные им занятия отодвинули на задний план даже курс Библии, как написал об этом в своих заметках Роджер Бэкон в 1267 г.

Труд Петра Ломбардского стал образцом схоластических сумм, которые в противовес абеляровскому рационализму ставили во главу всего веру или авторитет. Имея его под руками, последующие схоластики как бы соглашались с тем, что в нем собрано, и потому полагали свою ученую деятельность или в комментировании положений Петра, или в изложении его доктрины в более логической форме, чем форма самого Учителя сентенций. Совершенным образцом такого подражания стала «Сумма теологии» Фомы Аквината, которая во многом связана с «Сентенциями».

Кроме «Сентенций», Петру Ломбардскому принадлежат следующие работы: «Комментарии к псалмам Давидовым» и «Собрание заметок», посвященных всем посланиям апостола Павла, два собрания в стиле средневековых catenae[493] с цитатами из отцов Церкви и раннесредневековых теологов.

Л. В. Бурлака

Четыре книги сентенций[494]

КНИГА ПЕРВАЯ

Раздел II

1. О таинстве троичности и единства [Бога]

1. Также подлинной и благочестивой верой надлежит держаться того, что Троица, а именно, Отец, Сын и Дух Святой, есть единый и единственно истинный Бог, как говорит Августин в первой книге «О Троице»; и говорят, верят и постигают, что эта Троица одна и та же по субстанции, или сущности (essentia), каковая есть высшее благо, что распознано чистейшими умами. Ибо проницательность человеческого ума недостаточна; он не возносится к столь превосходному свету, если только не очищен благочестием веры. Также в первой книге «Пересмотров»[495]: «Не подтверждаю то, что сказал в речи: «Ты, Господи, который восхотел, чтобы истину не знал никто, кроме чистых»; ведь можно возразить, что многие нечистые знают много истинного». Итак, к этой высшей и превосходнейшей вещи надлежит подступать со сдержанностью и благоговением, внимательнейше и набожно вслушиваясь [в те сочинения], где исследуется единство Троицы, а именно, Отца, Сына и Духа Святого; поскольку невозможно ошибиться в чем-нибудь более опасно, [нежели предшествующие писатели], искать нечто с большим усердием, и сильнее наслаждаться найденным. А потому всякий, кто слушает или читает то, что говорится о невыразимом и неприступном свете Божества, пусть старается подражать тому и соблюдать то, что достопочтенный учитель Августин сказал о себе во второй книге «О Троице»: «И мне не будет стыдно, — говорит, — если где-нибудь в исследовании я не смогу продвинуться дальше; и не постыжусь учиться, если ошибусь где-нибудь. Итак, всякий, кто это слышит или читает, там, где он равным образом уверен, пусть следует со мною, там, где равным образом в затруднении, пусть ищет вместе со мною, там, где распознал свою ошибку, пусть вновь обратится ко мне, а где мою — отвергнет меня. И так мы одновременно вступим на путь любви, стремясь к Тому, о Котором сказано в псалме: «Всегда ищите образ Его».

2. Каково было намерение писавших о Троице

Как говорит Августин в той же первой книге «О Троице», все католические толкователи (tractatores), которые писали о Троице, которая есть Бог, стремились к тому, чтобы учить, сообразно Писанию, что Отец, Сын и Дух Святой суть единые по субстанции, и в неразделимом равенстве суть один Бог, так, что имеется единство в сущности (essentia) и множественность в лицах, и поэтому они суть не три бога, но один Бог, хотя Отец рождает Сына и потому Сын не есть то же, что Отец; и Сын рожден от Отца, а потому Отец не есть то же, что Сын, и Дух Святой не есть ни Отец, ни Сын, а, однако, Дух их обоих — Отца и Сына, соравный им обоим, служащий единству Троицы. Итак, мы держимся того, что Отец, и Сын, и Дух Святой суть единый по природе Бог, как говорит Августин в книге «Петру о вере», но, однако, сам Отец не есть то же, что Сын, и сам Сын не есть то же, что Отец, и Дух Святой есть не одно и то же, что Отец или Сын. Ведь сущность (essentia), Отца, Сына и Святого Духа, которую греки называют omoousia, едина, так что не есть Отец — одно, Сын — другое, а Дух Святой — третье, хотя в том, что касается лиц (personaliter), Отец — одно, Сын — другое, а Дух Святой — третье.

3. Какого порядка следует придерживаться, при повествовании о Троице

В любом случае, как учит Августин в первой книге «О Троице», прежде всего надлежит показать, сообразно изречениям св. Писания, так ли говорит [нам наша] вера. Затем против крикливых умствующих (ratiocinatores), скорее высокомерных, нежели обстоятельных, для защиты и утверждения веры, следует использовать католические и подобные приличествующие аргументы, чтобы убеждая с помощью изысканий этих [аргументов] мы более полно наставили бы кротких, и чтобы они [т. е. умствующие], если не смогли найти то, что искали, пеняли бы скорее на свой ум, нежели на саму истину или на наше рассуждение.

4. Свидетельство св. Писания о Троице

Итак, 13 центре [повествования] мы помещаем изречения Ветхого и Нового Заветов, посредством которых показывается истина божественного единства и троичности, и в первую очередь предстают самые основы закона, где Моисей говорит: «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть» (Втор. 6, 4). Также Исход: «Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской; да не будет у тебя других богов, помимо Меня» (Исх. 20, 2). Вот здесь он указывает на единство божественной природы. Ибо «Бог», как говорит Амвросий в первой книге «О Троице», есть имя природы. «Господь» же есть имя могущества. Также в другом месте Бог говорит Моисею: «Я есмь Тот, Который есмь, и если спросят Мое имя, иди и скажи им: Тот, Который есть, послал меня к вам» (Исх. 3, 14). Но говоря Я есмь, а не Мы есть, и Который есмь, а не Которые суть, Он очевиднейшим образом показывает, что есть только один единый Бог. Также в гимне из Исхода: «Господь Всемогущий имя ему»; не говорит Господа, желая обозначить единство. Также множественность лиц и единство природы Господь одновременно показывает в Бытии: «Сотворим человека по образу и подобию Нашему» (Быт. 1, 26). Ведь говоря сотворим и Нашему, Он показывает множественность лиц, говоря же образ — единство сущности (essentia). Ибо как утверждает Августин в книге «Петру о вере», если в этой природе Отца, Сына и Духа Святого было бы лишь одно лицо, Он не сказал бы: «Сотворим человека по образу и подобию Нашему». Ведь когда говорит по образу, показывает, что природа, по образу которой создается человек, едина, когда же говорит Нашему, показывает, что у одного Бога не одно [лицо], но много лиц.

<...>

Раздел III

1. Показывает, как можно через творение познать Творца

Действительно, апостол говорит, что «невидимое Бога, а также его вечная сила и божество усматривается творением мира через то, что сотворено мыслимым» (Рим. 1, 20). Под творением мира понимается человек, вследствие превосходства, благодаря которому он возносится над прочими творениями, или по причине соответствия (convenientia), которым он обладает по отношению ко всему творению. Человек, следовательно, мог постичь, или даже узрел невидимое Бога благодаря умственной способности (intellectus mentis) через то, что сотворено, то есть, через творения видимые или невидимые. Ведь ему помогали два [обстоятельства], а именно, [его] природа, которая была разумной, и труды, свершенные Богом с тем, чтобы человеку открылась истина. Потому Апостол сказал: «Ибо Бог явил им», а именно, когда свершил труды, которые в некоторой степени свидетельствуют о Творце.

2. Первый путь или способ, посредством коего мог быть постигнут Бог

Ведь как говорит Амвросий, «Бог, который невидим по природе, для того, чтобы мог познаваться также видимым, свершил труд, который обнаружил Творца благодаря своей видимости, чтобы через определенное могло быть познанным неопределенное, и чтобы верили, что Тот, Кто свершил то, что невозможно сделать человеку, — это Бог всего». Следовательно, они могли познать, или постигли, что превыше всякого творения есть Тот, Кто создал то, что никакое творение не может создать или разрушить. Пусть какое угодно творение обретет силу, и создаст такое небо и землю, и я скажу, что оно Бог. Но так как никакое творение не может создать такового, не подлежит сомнению, что свыше всякого творения Тот, Кто сделал это, и благодаря этому человеческий разум смог постичь, что Он есть Бог.

3. Второй путь, посредством коего можно было познать Бога, или способ, коим Его постигли

Также и другим способом ведомые разумом (ratio) могли постичь или даже постигли истину Бога; ведь как говорит Августин в шестой главе восьмой книги «О Граде Божьем»: «Выдающиеся философы узрели, что Бог вовсе не есть тело, и поэтому они, ищущие Бога, возвысились над всеми телами; ведь они видели, что все изменчивое, не есть высший Бог и начало всего: и поэтому они стали выше всякой души и изменчивых духов. Далее они увидели, что все, что изменчиво, может существовать только от Того, Который существует неизменно и просто. Следовательно, они поняли, что Он создал все это, а сам не мог быть создан ничем».

4. Третий путь или способ

Ибо они рассудили, что все, что существует среди субстанций, есть или тело, или дух: и дух есть нечто лучшее, чем тело, но гораздо лучше Тот, Кто сотворил дух и тело.

5. Четвертый способ или путь

Они поняли также, что телесная форма (species corporis) воспринимается чувствами, а духовная форма (species corpus) умопостигаема; и умопостигаемую форму они поставили выше чувственно воспринимаемой. Чувственно воспринимаемым мы называем то, что может восприниматься телесным зрением и осязанием; а умопостигаемым — то, что может постигаться взором ума. Итак, поскольку, на их взгляд, и тело и душа в большей или меньшей степени обладают формами (speciosa sunt), ибо если бы они могли быть лишенными всякой формы (species), то не существовали бы вовсе, они увидели, что есть нечто, чем это обладающее формой сотворено, где пребывает первая и неизменная, а потому не допускающая сравнения, форма; и совершенно правильно полагали, что это есть начало вещей, которое не сотворено, но от которого существует все сотворенное.

Вот сколькими способами может быть познана истина Бога. Следовательно, хотя Бог есть единая и простая сущность, которая не состоит из некоего разнообразия частей или акциденций, Апостол, однако, говорит во множественном числе: невидимое Бога, так как многими способами познается истина Бога через то, что сотворено. И ведь по непрерывности (perpetuitas) творений узнается вечный Создатель, по величию творений — всемогущий, по порядку и расположению — мудрый, по управлению — благой. Но важно показать, что все это соотносится с единством Божества (deitas).

6. Как в творениях явлен след Троицы

Теперь остается показать, можно ли увидеть некий образ или слабое [подобие] Троицы через то, что сотворено. Об этом говорит Августин в шестой книге «О Троице»: «Надлежит, чтобы мы, узревая разумом Творца через то, что сотворено, постигали Троицу. Ибо след этой Троицы явлен в творениях. Ведь они, сотворенные божественным искусством, демонстрируют в себе и определенное единство, и форму (species), и порядок. Ибо каждое из этого сотворенного есть нечто одно, например, природы тел и способности (ingenia) душ; и сформировано некоей формой, например, образы (figurae) или качества тел, и науки (doctrinae) или искусства (artes) душ; и каждое из них требует или придерживается определенного порядка, например, величины (pondera) и сочетания (collationes) тел, и любовь или пристрастия душ, и, таким образом, в творениях сияет след Троицы».

Ведь в этой Троице — и высшее начало всех вещей, и совершеннейшая красота, и самое блаженнейшее наслаждение. Под высшим началом, как показывает Августин в книге «Об истинной религии», понимается Бог Отец, от которого все, и от которого Сын и Св. Дух; под совершеннейшей красотой понимается Сын, то есть, истина Отца, ни в каком отношении не неподобный ему; коего мы чтим вместе с самим и в самом Отце; она есть форма всего, от начала сотворенного и к единому возвращающегося, что, однако, могло быть создано Отцом через Сына и сохраняться в своих границах только при условии, что Бог в высшей степени добр и не относится с нелюбовью ни к какой природе, которая добра от него, и дает ей — одной насколько она желает, другой — насколько она может [воспринять] — так, чтобы она пребывала в самом благе, под каковым благом понимается Святой Дух, являющийся даром Отца и Сына, а потому этот дар, равно неизменный с Отцом и Сыном, нам подобает почитать и любить.

Итак, через рассмотрение творения, мы понимаем Троицу как одну субстанцию, то есть единого Бога Отца, от которого мы суть, и Сына, через которого мы суть, и Св. Духа, в котором мы суть, то есть, начало, к которому мы возвращаемся, и форма (forma), которой мы следуем, и милость (gratia), благодаря которой мы прощаемы; то есть, единого Творца, которым мы сотворены, и подобие его, через которое мы преображаемся к единству (reformamur ad unitatem), и мир, посредством коего мы примыкаем к единству, то есть Бога, который сказал: «Да будет свет», и Слово, через которое сотворено все, то, что существует субстанциально или природно (naturaliter), и дар щедрости его, по которой Создателю было угодно сотворить это через Слово, и даровать прощение, дабы оно не погибло.

Итак, показано, как образ Троицы в известной мере обнаруживается в творениях, но нельзя теперь, как и ранее, обладать достаточным знанием о Троице [только] через рассмотрение творений, без [христианского] учения (doctrina) или внутреннего вдохновения. Поэтому те древние философы видели истину как бы сквозь пелену и на расстоянии, не имея возможности узреть Троицу, как волхвы фараоновы при третьем знаке. Однако, мы получаем поддержку в вере в невидимое при [рассмотрении] того, что сотворено.

<...>

Раздел IV

1. Здесь исследуется, следует ли признать, что Бог рождает себя

Здесь возникает в известной степени неизбежный вопрос. Общеизвестно и непоколебимо истинно, что Бог Отец рождает Сына. Поэтому исследуется, надлежит ли заключить, что Бог рождает Бога. Ведь если Бог рождает Бога, представляется, что рождает либо себя, либо другого бога. Если рождает другого бога, то существует не только один Бог. Если же Бог порождает сам себя, то некая вещь сама себя порождает. Отвечая на это, мы говорим, что здраво и в духе католической веры заключать, что Единый рождает Единого, что Бог рождает Бога, поскольку Бог Отец рождает Бога Сына. В Символе веры также написано: «Свет от света, Бог истинный от Бога истинного». Что же касается добавления «следовательно, Бог рождает себя или другого Бога», то, говорим мы, ни с чем из этого не следует соглашаться. То, что Он не рождает другого бога, очевидно, поскольку есть только один Бог. То же, что Он не рождает сам себя показывает Августин в первой книге «О Троице», говоря: «Те, кто полагает, что могущество Бога таково, что Он рождает сам себя, заблуждаются тем более, что это не свойственно не только Богу, но и творению, как духовному, так и телесному. Ведь никакая вещь не выводит себя к бытию; поэтому не следует верить и говорить, что Бог рождает себя».

2. Другой вопрос о том же

Но крикливые умствующие (ratiocinatores) все еще сопротивляются, говоря: Если Бог Отец рождает Бога, он рождает или того Бога, который есть Отец, или Бога который не есть Бог Отец. Если рождает Бога, который не есть Отец, следовательно, есть Бог, который не есть Бог Отец. Следовательно, есть не только один Бог. А если Он рождает Бога, который есть Бог Отец, то рождает сам себя. На это мы отвечаем, подвергая исследованию то высказывание, которое они полагают следующим образом: Если Бог Отец рождает Бога, то или того Бога, который есть Бог Отец, или того Бога, который не есть Бог Отец; это можно истолковать правильно и ложно, а потому, [если мы изберем неверное толкование], ответ должен быть таким: Бог Отец рождает Бога, который есть сам Отец. Мы говорим, что это ложно, и признаем иное, а именно, что Он рождает Бога, который не есть Отец; но Он, однако, не рождает другого Бога, и рожденный не является Богом, иным, нежели Отец, но есть единый с Отцом Бог. Если же добавлено: рождает Бога, который не есть Бог Отец, то здесь мы вводим различение, поскольку [это высказывание] можно понять двояко. Рождает Бога, который не есть Бог Отец, а именно, Бога Сына, который не есть Отец, и который является Богом — здесь смысл [высказывания] истинен. Если же понимается так: рождает Бога, который не есть Бог Отец, то есть, который не есть Бог, которым является Отец, — здесь смысл [высказывания] ложен. Ведь один и тот же Бог есть Отец, Сын и Дух Святой; и, наоборот, Отец, Сын и Дух Святой есть один и тот же Бог.

<…>

Раздел V

1. Здесь исследуется, порождает ли Отец божественную сущность (essentia), или она порождает Сына, и порождает ли сущность сущность, или она не порождает и не рождена

После этого исследуется, надлежит ли признать, что Отец порождает божественную сущность, или что божественная сущность порождает Сына, или что сущность порождает сущность, или же божественная сущность совершенно не порождает и не рождена. На что, вместе с согласными [в этом вопросе] католическими толкователями, мы говорим: ни Отец не порождает божественную сущность, ни божественная сущность не порождает Сына, ни божественная сущность не порождает божественную сущность; а под именем «сущность» мы понимаем здесь божественную природу, которая является общей для трех лиц и полностью в каждом [из них]. А потому не следует говорить, что Отец порождает божественную сущность, поскольку если сказать, что Отец порождает божественную сущность, то [из этого следует], что божественная сущность или сказывается об Отце соотнесенно (relative), или полагается как соотнесенное. Если же сказывается соотнесенно или полагается как соотнесенное, не указывает сущность. Ибо, как говорит Августин в пятой книге «О Троице», то, что сказывается соотнесенно, не указывает субстанцию.

2. Второй аргумент

Также, поскольку Бог Отец есть божественная сущность, то если бы Он порождал бы ее, Он был бы родителем той вещи, которая есть Он сам. И так одна и та же вещь порождала бы сама себя, что отрицает Августин в первой книге «О Троице», что мы показали выше.

3. Третий и лучший аргумент

Также, если Отец порождает божественную субстанцию, то Он, поскольку сам есть божественная сущность и Бог, существует и является Богом посредством того, что рождает. И так, следовательно, не то, что рождается, есть Бог от Отца, но Отец посредством того, что Он рождает, существует и является Богом; и если так, то не рождающее есть причина рождаемого, но рождаемое — рождающего, так, что оно существует и является Богом. С помощью сходного аргумента Августин доказывает в седьмой книге «О Троице», что Отец мудр не посредством мудрости, которую Он порождает, поскольку если бы был мудрым посредством ее, существовал бы посредством ее; ведь его мудрость есть его бытие. Так что, если его мудрость есть его бытие, Он мудр не посредством той мудрости, которую рождает Отец. Ведь поскольку мы говорим «его бытие есть его мудрость», что иное скажем, кроме «существует посредством того, посредством чего мудр»? Следовательно, та причина, благодаря которой Он мудр, есть также та причина, благодаря которой Он есть. Итак, если мудрость, которую Он рождает, есть причина, благодаря которой Он мудр, то и причина, благодаря которой Он есть. Но никто никоим образом не скажет, что мудрость — причина, Отцом рожденная, благодаря которой Отец существует, ибо что может быть безумнее? Итак, следовательно, если Отец рождает сущность, посредством которой Он есть, сущность, которую Он рождает, есть причина того, что он есть. Следовательно, Он не рождает самою сущность. Ведь в этой простоте, как говорит Августин, поскольку «быть мудрым» не отлично от «быть», так же и мудрость есть эта сущность; и поэтому то, что мы говорим о мудрости, то же и о сущности. Следовательно, как Он не рождает мудрость, посредством которой мудр, так же не рождает и сущность, посредством которой есть. Ведь как Он мудр посредством мудрости и могущественен посредством могущества, так и есть посредством сущности. И равным образом мудрость и могущество есть эта сущность. Итак, из сказанного ясно, почему Отец не порождает божественную сущность.

4. Августин, как представляется, противоречит этому

Представляется, что этому противоположно то, что говорит Августин в первой книге «О вере и Символе»: «Когда Бог рождает Слово, Он рождает то, что есть Сам, и не из ничто, и не из некоей, уже произведенной и созданной материи, но из себя Самого, то, что есть сам. Также, Бог Отец, который мог и хотел истиннейшим образом открыть Себя душам, которые будут стремиться к [Его] познанию, должен явить, что то, что Он от Себя рождает, есть Тот, Кто рождает». Обрати внимание: в этих словах он открыто утверждает, что Бог Отец рождает то, что есть Сам. Ведь то, что Он есть, есть ничто иное, как божественная сущность, следовательно, как представляется, Он рождает божественную сущность. На это мы отвечаем, что данные слова должны быть поняты следующим образом: Отец из себя рождает то, что есть Сам, то есть Сына, который есть то, что есть Отец. Ибо то, что есть Отец, то есть и Сын, но Тот, Кто есть Отец, не есть Тот, Кто есть Сын.

5. Излагаются другие части вопроса

И так же не следует говорить, что божественная сущность рождает Сына, поскольку, в виду того, что Сын есть божественная сущность, Сын был бы вещью, от которой рождается, и так одна и та же вещь рождала бы сама себя. И так же мы говорим, что божественная сущность не рождает сущность. Ведь поскольку божественная сущность является некоей единой и высшей вещью, то если божественная сущность рождает [божественную] сущность, одна и та же вещь рождает сама себя, что совершенно невозможно; но один Отец рождает Сына, и от Отца и Сына нисходит Дух Святой.

<...>

9. О том, что мы читаем [в Писании], что Отец родил Сына из своей субстанции, и Он — Сын субстанции Отца

Также говорится, и мы нередко читаем в Писании, что Отец рождает Сына из Своей субстанции, оттого Августин говорит в книге «Петру о вере»: «Бог Отец, не рожденный ни от какого Бога, единожды и безначально из природы своей родил Бога Сына, Себе равного, совечного той же божественностью, каковой Он Сам вечен по природе». Обрати внимание: Августин говорит здесь, что Сын рожден из природы Отца. Но природа Отца, Сына и Духа Святого — одна. Если же Сын рожден из природы Отца, Он рожден из природы Сына и Святого Духа, вернее — из природы трех лиц. Также, Августин говорит в пятнадцатой книге «О Троице»: «Христос есть Сын субстанции Отца и рожден из субстанции Отца», трактуя слова апостола о Боге Отце: «Тот, Кто избавил нас от власти тьмы и ввел в царство Сына любви своей» (Кол. 1, 13), следующим образом. «Что сказано, — говорит, — „Сына любви Своей", то это следует понимать не иначе, как „Своего возлюбленного Сына" и „Сына Своей субстанции". Любовь же Отца, которая пребывает в его невыразимо простой природе, есть ничто иное, чем сама природа и субстанция, что мы часто говорим и что не стыдно повторять; поэтому „Сын любви Его" есть ничто иное, как, Тот, кто рожден из Его субстанции"». Обрати внимание: Августин ясно говорит здесь, что Сын рожден из субстанции Отца и есть Сын субстанции Отца. Также в третьей книге «Против еретика Максима» он утверждает, что субстанция Бога порождает Сына и Сын рожден из субстанции Отца, говоря: «Отягощенные плотскими познаниями считают, что субстанция Бога не порождает из себя Сына, не претерпевая [при этом], потому что телесная субстанция претерпевает при рождении. Заблуждаетесь, не зная Писания и силы Божией. Ведь никоим образом не знают истинного Сына Божия, если отрицают, что он рожден из субстанции Отца. Ведь Он не был еще Сыном человеческим; но дал Бог и стал Сын Божий, от Бога рожденный, по благодати, а не по [человеческой] природе. Или, возможно, если Он не был Сыном человеческим, было уже, однако, некое творение, обратившееся в Сына Божьего посредством перемены в Боге? Но ничто из этого, следовательно, Он рожден или из ничего, или из какой-либо субстанции. Но мы не считаем, что вы полагаете, что Сын Божий [рожден] из ничего, [ибо] вы утверждаете, что не говорите, что Сын Божий [рожден] из ничего. Следовательно, из другой субстанции, и если не из субстанции Отца, скажите, из какой. Но не обрящете. Следовательно, вам не будет стыдно признать вместе с нами, что Иисус Христос, единородный Сын божий, рожден из субстанции Отца».

<...>

10. Суммируя вышесказанное, показывается, в каком смысле его следует понимать

В предыдущих словах, как представляется, было отмечено, что божественная субстанция порождает Сына, и что Сын рождаем из субстанции Отца, и что является совечной Богу природой, и что Отец рождает то, что есть Сам. То же, что есть Он Сам, есть божественная сущность, и так можно посчитать, что божественная сущность породила [Бога Сына, что ранее отрицалось]. Сильно действуют на нас эти слова, о которых, как их надлежит понимать, я предпочел бы скорее услышать от других, нежели трактовать самому. Но чтобы мне сказать без вреда и легкомыслия, [скажу следующее]: эти слова могут быть поняты так: от Бога — совечная природа, то есть от Отца — Сын, совечный Отцу, и так Он есть то же, что Его природа, или той же природы. Этот смысл подтверждает и Августин, в месте, примыкающем к [вышеуказанному], и как бы разъясняет сказанное [ранее]. Ибо к высказыванию «от Бога — совечная природа», он добавляет: «Сын не есть отличное от того, от чего Он есть, то есть Он одной и той же субстанции [с Ним]». Затем он яснее показывает, что таковой смысл должен быть извлечен из вышесказанных слов, говоря в той же книге «Против Максима»: «Эта Троица одна и та же по субстанции, поскольку Сын не из какой-либо материи и не из ничего, но от Того, от Кого рожден; и Дух Святой также не из какой-либо материи и не из ничего, но оттуда, откуда нисходит». Безусловно, этими словами Августин ясно показывает, в каком смысле говорится, что Сын — от субстанции Отца: поскольку рожден от Отца, так что есть одной и той же субстанции с ним; и в каком смысле — что Дух Святой от субстанции Отца и Сына: поскольку нисходит от них обоих, так что Он — одной и той же субстанции [с оными].

Раздел VI

1. По воле или по необходимости Отец порождает Сына и наделен ли Бог волей, или нет

Кроме того, надлежит исследовать, по воле или по необходимости Отец рождает Сына. Об этом Оросий так говорит Августину: «По воле рождает Отец Сына или по необходимости?» Но ни по воле, ни по необходимости; поскольку необходимость не есть в Боге, а воля не может предшествовать мудрости; поэтому Августин говорит в пятнадцатой книге «О Троице»: «Следует пренебречь диалектикой Евномия, от которого произошли еретики евномиане, который, поскольку не мог помыслить и не желал поверить, что Сын, Слово Божие, по природе единороден Богу, то есть рожден из субстанции Отца, говорил, что Сын — [Сын] не природы, или субстанции, по воли Божией, желая сказать, что воля, посредством которой рожден Сын, является акциденцией Бога, как мы иногда желаем нечто, чего прежде не желали, вследствие чего наша природа представляется изменчивой, чего, как мы верим, не может быть в Боге». Скажем, следовательно, что Слово Божие есть Сын Божий по природе, не по воле, как [и] учит Августин в пятнадцатой книге «О Троице», где передает [слова] некоего католика, отвечающего еретику: «Весьма разумно некто ответил еретику, лукаво поинтересовавшемуся, родил ли Бог Сына желая или не желая, так что если бы тот сказал „не желая", следовало бы абсурднейшая обделенность (miseria) Бога, а если „желая", следовало бы то, что он и желал заключить, а именно, что Сын — [Сын] не природы, но воли. А тот, в свою очередь, поняв подвох, спросил у еретика: наделен ли Бог волей или нет, так что если бы тот ответил „нет", следовал бы великий абсурд и обделенность [божественной природы], верить в которую по отношению к Богу — полное безумие; а если сказал бы „да", [католик] ответил бы ему: „следовательно, и сам Бог существует посредством своей воли, а не природы". Что же оставалось, кроме как умолкнуть, [еретику], видящему, что своим вопросом он связал себя неразрывными путами»? Из сказанного учат, что нельзя заключать, является ли Бог Богом по воле или по необходимости, воля или не воля. И что по воле или по необходимости, воля или не воля, Он родил Сына.

2. Возражение против вышесказанного

Но против этого возражают так: воля Бога есть природа, или сущность Бога, поскольку для Бога не есть бытие одно, а воление — другое; и поэтому, как есть одна сущность трех Лиц, так и одна воля. Следовательно, если Бог является Богом посредством природы, то и посредством воли, и если Слово Божие посредством природы есть Сын Божий, то есть Сын Божий и посредством воли. Но это легко устранимо, ибо и предзнание Бога, или знание, посредством которого он предзнает благое и дурное, есть божественная природа, или сущность; и предестинация, или воля Его, есть одно и то же с божественной сущностью, и знание, и воление, не является для Бога чем-то отличным от Его бытия, и хотя знание и воление Бога есть одно и то же, то, что говорится о волении, не говорится о знании, и наоборот, и не все, что Бог знает своим знанием, Он волит Своей волей, поскольку знанием знает благое и дурное, а волей волит лишь благое. Конечно же, знание и предзнание Бога касается как благого, так и дурного, а воля и предестинация — только благого, и, однако, для Бога знание и воление есть одно и то же; и так, хотя природа и воля Бога есть одно и то же, говорится что Отец рождает Сына по природе, а не по воле и есть Бог посредством природы, а не воли.

3. В каком смысле следует понимать эти слова: Отец есть Бог ни воля, ни не воля, и ни воля, ни не воля, Он рождает Сына

Те, однако, слова, посредством которых разумно сказано, что Бог Отец есть Бог ни воля, ни не воля, и что ни воля, ни не воля Он рождает Сына, по воле или по необходимости, как мне представляется, следует понимать вот в каком смысле: если мы помыслим волю предшествующей, или акцидентальной, как мыслит Евномий. Ведь сам Бог не есть посредством предшествующей или производящей воли, или волящий прежде, чем есть Бог; и Он родил Сына не по предшествующей, или акцидентальной, воле; и не прежде волящий, чем порождающий, Он породил Сына; и не прежде порождающий, чем волящий, Он породил Сына; однако, породил волящий, равно как и могущий, благой, мудрый и т. д. Ведь если говорится, что мудрый и благой Отец родил Сына, то почему не волящий, хотя для Бога быть волящим то же самое, что быть Богом? Итак, скажем, что Отец как мудрый, так и волящий, родил Сына, но не по предшествующей и акцидентальной воле. Этот смысл являет Августин, и подтверждает, так говоря в «Комментарии к Посланию к Ефесянам»: «Написано о Сыне Божием, Господе нашем Иисусе Христе, поскольку Он всегда был вместе с Отцом, и Ему никогда не предшествовала воля Отца, чтобы Он был, и Он есть Сын по природе».

Иоанн Солсберийский

Johannes Saresberiensis (1125-1180)

Иоанн Солсберийский родился в Англии и получил образование во Франции. В школьные годы он слушал лекции Абеляра, в зрелые годы принимал активное участие в политической жизни Англии, будучи секретарем Томаса Беккета. Умер в сане епископа Шартра.

Иоанн Солсберийский вошел в историю как автор политического трактата «Поликратик» (Polycraticus), кроме этого ему принадлежит менее известный, но не менее интересный труд «Металогикон» (Metalogicus), фрагмент которого включен в нашу антологию. Иоанн Солсберийский отдавал должное искусству логики и видел в ней науку наук, «искусство рассуждения» (ars disserendi), без которого ум не был бы в состоянии различать истинные и ложные мнения. Название «Металогикон» в переводе с греческого означает «О логике» или «О логическом исследовании». В этом сочинении Иоанн Солсберийский разбирает дисциплины тривиума — грамматику и логику. В решении сложных вопросов он применяет метод непредвзятого рассмотрения противоречивых мнений и выносит суждение, опираясь на здравый смысл и материальное содержание проблемы, а не на догматические следствия той или иной системы или отстаивание той или иной терминологии. Тем более он отдает себе отчет в существовании таких вопросов, на которые невозможно ответить однозначно. В представленном ниже фрагменте приведена экспозиция средневековой dubitabilia sapienti[496] — проблема универсалий.

Обсуждение природы универсалий в Средние века возникало неоднократно, причем главным вопросом оставался статус общего как такового: есть ли общее некая самостоятельная сущность, либо оно скорее инструмент разума, и тем самым продукт его воображения, не имеющий в вещах подлинного существования.

Иоанн Солсберийский ставит своей целью ответить на вопрос: существуют ли универсалии и если они существуют, то каким образом? Мнение Аристотеля в том виде, в каком его передал Боэций в переводе комментария Порфирия на «Об истолковании», становится отправной точкой размышления: «Аристотель утверждал, что роды и виды не существуют, а только мыслятся». В самом начале Иоанн описывает проблему в общих чертах — если признать вместе с Аристотелем, что род не обладает реальным существованием, то из этого неизбежно мы приходим к выводу о невозможности знания как такового. Нельзя исследовать количество или качество того, что не существует, и, предполагая, что животное как род не существует, мы не можем говорить достоверно ни о разумности, ни о смертности как необходимых свойствах всякого животного. Возникает выбор: либо принять реальность общего в том или ином виде[497], либо согласиться с Аристотелем и опровергнуть подобного рода утверждения.

Иоанн обращается к способности ума к абстрагированию: всякая вещь может быть воспринята просто — как «вот этот Сократ» — и сложно — как, например, «Сократ бежит». Ум может соединять и разъединять материю — чувственно воспринимаемый материал, — и форму — то, что может быть схвачено разумом в чувственной вещи. Хотя силой ума мы можем представлять себе материю и форму отдельно, существовать отдельно они не могут. Ничто не мешает разуму исследовать вещь отдельно от материи, как это происходит в геометрии, — эта способность ума служит «мастерской всех искусств», когда абстрагирование соответствует природе вещей, хотя всегда остается возможность вольному или преднамеренному заблуждению. Плодом такого воображения, например, может быть кентавр.

Ум хранит в себе форму чувственно воспринимаемых вещей, но сама эта форма не обладает актуальным существованием иначе как в чувственно воспринимаемой вещи. Так ум в самом себе открывает то, что определяет при помощи «ока созерцания», вещи же являют подобия определения, как в грамматике есть женский и мужской род, и множество слов, которые по определенным признакам относятся либо к тому, либо к другому роду. Но это не дает основания увеличивать число вещей, прибавляя к ним эту форму высказывания на равных с самими называемыми вещами. Если обратиться к исходным вещам, то можно легко убедиться в отсутствии универсалий, ведь сами универсалии есть не что иное, как «образы и тени чувственно воспринимаемого», и отдельно от единичностей их существование «исчезает подобно сновидению». Поэтому Иоанн Солсберийский определяет универсалии словом cicadationes — «стрекот цикад».

Иоанн в упомянутой дилемме принимает сторону аристотелевского определения универсалий как мыслимых понятий, не имеющих самостоятельного бытия, но делает это только после рассмотрения ряда противоположных концепций, согласно которым универсалии — либо сущности, в которых нуждаются вещи для своего существования, либо пустые бессодержательные формы. Первый важный вывод, который делает автор «Металогикона» — слова используются в разных значениях, поэтому нельзя ограничивать смысл узкими рамками грамматики. Второй вывод — общие термины могут использоваться в пропорциях для получения достоверного знания.

Что касается трудности того, как возможна референция одной общей для многих вещей формы к множеству вещей при условии сохранения ее идентичности, если считать ее по существу продуктом воображения, хотя и осознанного, — Иоанн Солсберийский предпочитает оставить этот вопрос нерешенным, так как сама возможность какого либо решения в данном случае представляется ему сомнительной задачей — ведь «сами доктора были не в состоянии постичь» эту трудность.

Позиция Иоанна Солсберийского — позиция «учителя свободных искусств», для которого важно не препирательство ради слов, а максимально прозрачное объяснение, пусть и ущерб метафизике. Осознавая очевидную невозможность добиться полной ясности в объяснении сущности универсалий, он предпочитает достоверность в том, что касается процесса абстракции, и останавливается на этом, поскольку существует «множество других тем, не менее важных для изучения».

Р. Р. Белялетдинов

Металогикон

КНИГА ВТОРАЯ[498]

Глава X

Когда я, еще очень молодым, впервые приехал в Галлию учиться-а это было на следующий год после того, как знаменитый король Англии Генрих, лев правосудия, отошел от дел мирских, — я прежде всего отправился к перипатетику из Палле, всеми обожаемому прославленному ученому, который тогда царил на горе св. Женевьевы. Там, у его ног, я узнал первоосновы этой науки, поглощая с жадностью в полную меру своих ограниченных способностей каждое слово, исходящее из его уст.

Затем, после его отъезда, показавшегося мне слишком скорым, я стал учеником магистра Альберика, который выделялся своей блестящей репутацией среди других диалектиков и был, действительно, самым острым полемистом в школе номиналистов. Так, за почти два полных года, проведенных на горе, я имел наставниками в этой науке Альберика, а также магистра Роберта из Мелена; последний носил прозвище, полученное им в школе, тогда как по рождению принадлежал к английской нации.

Один из них отличался чрезвычайной дотошностью и всюду находил повод для вопроса. У него даже самая отглаженная поверхность не была полностью свободна от предосудительных неровностей, и, как говорят, даже камыш, по его мнению, не должен был иметь утолщений, — даже у камыша он обнаруживал наросты, нуждающиеся в сглаживании. Второй же, напротив, всегда был готов ответить на любой вопрос. Он никогда не уклонялся уловками от прения по предложенному вопросу и завершал его не раньше, чем доказывал противоположное мнение в споре, или показывал с умышленным риторическим разнообразием, что здесь есть больше, чем один ответ. Таким образом, первый был неутомим, и дотошен в вопросах, а второй — проницателен, краток и гибок в ответах. Если бы существовал человек, в котором достоинства того и другого сочетались бы в той мере, в какой каждый из них обладал, ими в отдельности, невозможно было бы найти ему равного в споре. В самом деле, оба имели проницательный ум и были настойчивы в науке; и я уверен, что каждый из них выдвинулся бы как великий и знаменитый исследователь натуры, если бы опирался на широкое научное основание и не только радовался собственным открытиям, но и помнил о сделанном предшественниками. Так обстояло дело, когда я был их учеником. Затем один из них уехал в Болонью, где и позабыл то, чему когда-то учил: вернувшись, он скорее отучал, чем обучал. Но пусть лучше судят о нем те, кто слушал его до отъезда и после возвращения. Второй же стал знатоком Священного Писания, но еще большей славы и громкого имени достиг в философии. После двух полных лет работы я настолько привык к определенным темам, правилам и другим первоначалам науки, которыми педагоги пичкают обычно юные души — а упомянутые выше учителя были в этом деле искуснейшими мастерами, — что мне уже казалось, будто я знал все это, как свои пять пальцев. Ибо я изучил предмет настолько основательно, что с юношеским легкомыслием преувеличивал свои знания. Я мнил себя маленьким мудрецом, потому что знал ответы на все, чему меня учили.

Наконец, придя в себя и взвесив свои силы, я, с одобрения своих наставников, перешел к грамматику из Конша, у которого учился в течение трех лет. Тогда я много прочел и никогда не буду жалеть об этом времяпрепровождении. Вслед за тем я стал учеником Ричарда по прозванию Епископ, человека, сведущего почти во всех науках. Но, к сожалению, на уме у него было больше, чем на языке, а знания превосходили умение их подать, честность его была сильней его тщеславия, а истинных достоинств больше, чем показных. С Ричардом я повторил все, что учил с другими, а также выучил кое-что новое из квадривия, к которому в известной мере был уже подготовлен Хардевином Германцем. Я повторил также риторику, которую немного слушал раньше и вместе с некоторыми другими предметами у магистра Теодорика, но в которой, как и в них, разбирался слабо; позднее я изучил ее более полно с Петром Гелием.

Тем временем я принял к себе учеников из детей знати, которые в уплату за уроки обеспечивали мое пропитание, Ибо я был лишен помощи родных и друзей, и Бог, при моей бедности, доставлял мне это утешение. Обязанности учителя и настойчивые вопросы юношей все чаще понуждали меня вызывать в памяти то, что я когда-то учил. В результате я прибегнул к помощи магистра Адама, с которым у меня завязалась добрая близость. Адам был человеком острого ума и, что бы там ни думали другие, широкой образованности, особенно преданный изучению Аристотеля. Несмотря на то, что я не был его учеником, он милостиво делился со мной своими знаниями и очень ясно излагал их мне, хотя обычно для чужих учеников он либо вообще не делал этого, либо делал очень редко. Полагали, что он страдает болезненной ревностью.

Тем временем я изучил начальные правила логики у Вильгельма Суассонского, который позднее, по словам его последователей, изобрел прием, опрокинувший старую логику, так как позволил строить неожиданные заключения и разрушать устоявшиеся положения древних. После занятий с Вильгельмом я направил его к упомянутому выше учителю. По-видимому, там он и узнал, что из двух противоречащих друг другу положении можно сделать один и тот же вывод, хотя Аристотель и учил иначе, говоря, что если есть противоречие, то нет необходимости, чтобы за ним было единство, а если есть единство, то нет необходимости, чтобы было противоречие, — ибо ни из противоречия ничто не возникает, ни противоречие не может возникнуть из чего-либо.

Стесненность в средствах, просьбы коллег и советы друзей вынудили меня взять на себя обязанности учителя, и я подчинился. Лишь к концу третьего года, вернувшись в Париж, я разыскал магистра Гильберта и стал его учеником в диалектике и теологии. Но очень скоро он нас покинул и его сменил Роберт Пулл, равно прославленный и своим добродетельным образом жизни, и своими знаниями; а затем меня взял к себе в ученики Симон из Пуасси, хороший лектор, но плохой полемист. Двое последних были моими наставниками только в теологии.

Так, в занятиях различными науками промелькнули у меня почти двенадцать лет. И тогда мне показалось, что было бы приятно повидать старых товарищей, с которыми я давно расстался и которых диалектика все еще удерживала на Холме св. Женевьевы. Я хотел встретиться с ними, чтобы обсудить те вопросы, которые прежде казались нам неясными, и оценить наши успехи обоюдным сравнением. И вот я нашел их точно такими же и на том же самом месте, где они и были, когда я их оставил. Оказалось, что они ни на пядь не продвинулись вперед и не добавили ни одного даже самого малого довода к разъяснению прежних вопросов. Они по-прежнему сидели над теми же темами, которыми они пользовались, чтобы расшевелить своих учеников, и преуспели лишь в одном: разучились соблюдать меру и забыли о сдержанности. И это до такой степени, что мысль о возмещении утраченного ими могла вызвать только отчаяние. Таким образом, я на опыте убедился в том, что и без того можно было предполагать: если диалектика облегчает изучение других наук, то, оставшись наедине с собой, она становится бессильной и бесплодной. Ибо, если нужно оплодотворить душу для того, чтобы принести плоды философии, она должна зачать извне.

<...>

Глава XX[499]

Аристотель утверждал, что роды и виды не существуют, а только мыслятся[500]. Зачем тогда обращаться к изучению того, что такое род, если заранее известно, что он вообще не существует? В самом деле, бессмысленно исследовать, каково количество или качество того, чего нет: ведь если ты отнимешь у чего-либо субстанцию, то у этой вещи ничего другого не останется. Если Аристотель, отнимая у родов и видов существование, прав, усилие последующего исследования ради изучения субстанции, количества, качества или причины напрасно, поскольку свойство того, что не является субстанцией — невозможность быть соотнесенным либо с количеством, либо с качеством, и невозможно определить причину, через которую то, чего нет, было бы тем или этим, или стольким или таким. Поэтому следует отказаться от мнения Аристотеля, принимая существование универсалий, или необходимо возразить мнению, которое приписывает универсальность звукам[501], речам, чувственным вещам, идеям, формам природы или совокупности, потому что нет сомнения, что их единичности существуют.

Тот, кто утверждает, что универсалии существуют, возражает Аристотелю. Не следует опасаться, что интеллект, постигающий универсалии отдельно от единичностей, пуст, так как существовать отдельно от единичностей универсалии не могут. Ведь иногда интеллект рассматривает вещь просто, как, например, когда он рассматривает самого по себе человека или камень — благодаря этому он прост; но иногда он постепенно продвигается, когда, например, различает, что человек бел или лошадь скачет. И тогда о нем говорят, что он составной. Следовательно, иногда интеллект исследует вещь просто, как она есть, когда, например, он размышляет о Платоне; иногда иначе, то соединяя то, что не объединено, то абстрагируя то, что не может быть разъединено. Ведь тот, кто мыслит козлооленя или кентавра, предполагает неведомое присоединение природы человека к животному или присоединение животного к животному[502]. Но, с другой стороны, тот, кто мыслит линию или поверхность без тела в любом случае отделяет форму от материи оком созерцания (contemplationis oculo), однако при всем том без формы материя существовать не может. Хотя абстрагирующий интеллект не воображает себе, что существует форма без материи (тогда он был бы составным), а он просто созерцает форму отдельно от материи, но существовать без материи форма не может. И этим не наносится вред простоте интеллекта, но он тем проще, чем более простое постигает по отдельности без смешения с прочим. Ведь не противоречит же природе вещей то, что интеллект использует эту способность для своего исследования, так как он может разъединять соединенное и соединять разъединенное.

Впрочем, безрассуден тот, кто соединяет то, что объединяет разъединенное; кто же абстрагирует, поступает верно, и абстрагирование — как бы мастерская всех искусств. И, конечно, способ существования у вещей один, и очевидно, что его направляет природа, но способ мышления и обозначения вещей не один. Действительно, хотя невозможно существование такого человека, который не был бы тем или другим, однако помыслить и обозначить такого человека можно, такого, что он не мыслится и не обозначается как тот или другой человек. Следовательно, роды и виды образуются посредством абстрагирующего интеллекта для обозначения составного; хотя если кто ищет в природе вещей более тщательно это удаленное от чувственного, ничего не найдет и напрасно будет трудиться: ведь природа ничего подобного не порождала. Но, напротив, разум это схватывает и, изучая в себе субстанциальное сходство различных вещей, завершает, как говорит Боэций[503], свое общее понятие (generale conceptum), которое из формального сходства людей выводит [определение]: «Животное разумное смертное». Поэтому, как бы то ни было, это общее понятие иначе как в единичностях существовать не может. Таким образом, роды и виды, конечно, вещи не чуждые единичностям в действительности и по природе, но [в то же время] они суть некие представления актуального и природного, удерживаемые интеллектом по сходству с актуальным, словно в зеркале природной чистоты самой души, которые греки называли έννοία или είκόνοφανας, а именно образами вещей являющихся в уме. Ведь душа, как бы отраженная в зраке своего созерцания, в самой себе открывает то, что определяет: в самом деле, образ (exemplar) ее находится в ней самой, пример (exemplum) же в действительных вещах. Подобно тому, как в грамматике говорится: «Имя, имеющее такое окончание, относится или к женскому, или к среднему роду»[504], разуму дается нечто общее, служащее образцом для множества склоняемых имен, а примеры таких имен, по истине, очевидны во множестве слов с этими окончаниями. Подобные образцы вещей возникают в уме, природа же создает примеры, соответствующие этим образцам, и предоставляет их чувствам. Следовательно, эти образцы, конечно, познаваемы, и как бы образы и тени существующих вещей, в соответствии с Аристотелем. Если кто-либо старается их познать через существование, которым они обладают отдельно от единичностей, они ускользают от него подобно сновидению. Ведь они знаки и открываются одному лишь интеллекту.

В то же время говорят, что универсалии являются субстанциями для единичностей; к ним следует обращаться ради причины познания и природы отдельных вещей: ведь наличие универсального в единичностях очевидно, и, следовательно, и подчиненное без стоящего над ним не может ни существовать, ни быть познанным. Ведь человека нет, если нет животного. Но человек и не мыслится так, чтобы вместе с ним не мыслилось животное, потому что человек есть таковое животное. Так человек находится в Платоне, поскольку Платон и является человеком, и мыслится таковым, или как вот этот человек. К тому же, чтобы был человек, нужно, чтобы было животное, а не наоборот, что животное не может быть или мыслиться, если не мыслится или не существует человек: ведь в понятии человека присутствует животное, но в понятии животного нет человека. Потому что подобное требует подобного, но не востребуется подобным ни для его сущности, ни для его познания: поэтому говорят, что животное — субстанциальное свойство для человека. То же касается и единичных вещей, которые нуждаются в родах и видах, но никоим образом роды и виды не нуждаются в индивидах. Ведь отдельная вещь не обладала бы субстанцией, и не была бы познана, если не было бы вида или рода, то есть если бы она не существовала или не была бы известна как та или другая. Однако говорят и то, что универсалии — вещи, и что они в большинстве случаев существуют просто, но вследствие этого не следует видеть в универсалиях колоссов, или прозрачность духов, или отдельных от единичностей сущностей. Ведь и то, что подлежит утверждению или отрицанию называют вещами, и чаще всего говорят, что «истинное» существует, но, тем не менее, это не относят к субстанциям или акциденциям, и оно не принимает имени Творца или творения. Поэтому, как говорит достопочтенный епископ андеговоров[505]: «на форуме различных наук должна быть любезность в обмене друг с другом мнениями», ведь свобода расцветает на форуме философов, и слова там используются по благодати (distrahuntur ad gratiam). Итак, считается, что универсалии существуют, или даже полагают, что они существуют как вещи, если это угодно настаивающим, тем не менее из-за этого было бы неверно умножать или измельчать число вещей через то, что в числе вещей не находится. Если кто, напротив, рассматривает универсалии отдельно, он, конечно, обнаружит, что они подлежат числу, но число единичностей не увеличивается из-за него. Так ведь головы не входят в число коллегий или тел, или тела не входят в число голов, также и универсальное не увеличивает путем прибавления число единичного и единичности не входят в числе универсалий: ведь число охватывает не более того, что к нему относится и что природа выделяет в отдельных родах вещей. Универсалии же есть ни что иное, как то, что обнаруживается в единичностях. Хотя общее исследуется отдельно от много, но в конце концов никто своими руками ничего не изобрел, поскольку отдельно от единичностей ничего нет, если только так, как — истинное, либо обозначения составных высказываний подобны [вещам]. И пусть не смущает то, что единичное и телесное служит содержанием универсального и бестелесного, потому что действия всякого разума, как говорит Августин, бестелесны и недоступны ощущению, хотя то, что происходит, и действие, как оно происходит, в большинстве случаев воспринимаемо чувствами. Следовательно, универсалии есть то, без сомнения, что ум мыслит безотносительно, и что он равно распространяет на множество единичностей, что обозначает звук в общем и что истинно для многих. Но, конечно, то, что мыслится и обозначается, следует объяснять доступнее, чтобы ни в коем случае не перейти к бесцельному рассуждению и тонкостям искусства грамматики, которая по своей природе не допускает, чтобы были бесконечными доказывающие речи, если только нет основания для свободы толкования; и она не позволяет относительным обозначениям быть неясными, чтобы не спутывался их смысл либо в определении индивидуальной вещи, либо ее действия, либо действия другого. Ведь речь, которая обозначает вещь, относительна, так как слово или размышление исходит из вещи. Следовательно, когда говорят, что тот, кто знает добро и добросовестно упражняется в нем, мудр и счастлив, конечно же, тот и то — утверждения относительные, даже если они точно не описывают личность, они удерживаются актом познания благодаря этому ограничению от своего рода бесконечности. Но необходимо, чтобы в утверждении подразумевался кто-либо единый, который и добро познал, и упражняется в нем, и, вследствие этого, счастлив.

Ведь без заблуждения или видимости [истинности] не бывает так, чтобы в том, с чем связано отношение, было бы нечто неопределенное или бесконечное. Отсюда если обещают лошадь по роду (in genere) и тот, кому обещают лошадь, говорит, что лошадь, которая обещана мне, либо здоровая, либо больная, поскольку всякая лошадь либо здорова, либо больна, он уличается в том, что мелет вздор, потому что не есть лошадь то, что ему обещано. Я не говорю «не есть лошадь», потому что не существует, ведь и то, что не существует, как рождение Аретузы[506], может быть предметом самой очевидной необходимости, а потому что вид, то есть отдельная вещь, не касается требования рода. Ведь когда я говорю: «то обещается», «то обозначается», «то мыслится», — и тому подобное, для обещания либо обозначения существует какое-то определенное подлежащее, если только само отношение верное, хотя случаются отношения в роде, которые нельзя сохраняя понимание истины, соотнести с отдельной вещью. Например, когда говорится: «Женщина, как спасала нас, так и прокляла [нас]. Дерево, как дает причину жизни, так и смерти; и как Борей уносит листву, так мягкий Зефир ее возвращает»[507]. Так о том, о чем сказано выше, я полагаю, что необходимо понимать относительные высказывания так, чтобы они не сводились к виду, то есть к чему-то определенному, что они выделяют, а чтобы они существовали в роде. Например, чтобы было обозначено имя «человек», есть вид, потому что и человек обозначается, и [потому, что] человек есть вид животных. Чтобы обозначить этим именем животное есть род, ведь и животное обозначается, и животное есть род вещей: ведь есть обозначаемое звука к которому идет душа, либо который душа разумно постигает из услышанного звука. Следовательно, тот, кто услышит звук «человек», не всех людей охватит [в уме] (потому что их [количество] бесконечно и это превышает силы [разумения]) и не остановится на одном, потому что это не совершенно и недостаточно для учения. Так и тот, кто определяет, что животное есть одушевленная субстанция, воспринимаемая чувствами, определяет ни что-то одно, ни что-то несовершенное, и не все, но и не занимается этим бесконечно. Ведь единичное из того не просто обозначают или определяют тем-то, а скорее определяют каково оно, ведь не просто то, а скорее такое-то то. Подобно этому и Гален относит «науку о здоровых, больных и средних» к τηχνή медицины[508]. Он не говорит, что она обо всех, потому что это все бесконечно; не говорит, что это наука о некоторых, потому что это несовершенно для искусства, а скорее наука о тех-то и таких-то.

Так же говорит и Аристотель: «Роды и виды определяют качества субстанции»[509] — ведь определяют не просто то нечто, а определяют неким образом, каково то нечто. Так же он говорит и в «Софистических опровержениях»: «Человек и все общее обозначает не то нечто, а такое-то, для того-то таким-то образом, либо такого рода»[510]. И немного далее: «Потому что известно не данное то нечто, что как общее сказывается обо всем, а обозначают либо каково, либо для чего, либо в каком количестве, либо то, принадлежащее такому»[511]. Конечно, то, что не есть то нечто, не может быть объяснено определенно, что оно есть. Ведь конечность единичностей очевидна по природе, и единичности отличаются друг от друга своими свойствами, но познание и своего рода схватывание этих же единичностей в большинстве случаев менее определенно и расплывчато. И общепринятое суждение, что одно то, что обозначают имена нарицательные, а другое то, что они именуют вышесказанному не противоречит. Именуются единичные вещи, а обозначаются универсалии. Безусловно, если кто-либо обращается к простому отношению, которое возникает в роде, то он не вступает в противоречие с тем, что ему предшествует; если же он исследует единичное (discretionem), возможно, не будет явным то, что единично (quod discernat).

Иоахим Флорский

loachimus Florensis (1132-1201)

Иоахим Флорский родился в местечке Челико близ Козенцы, на юге Италии. Его отец принадлежал к именитому норманскому роду. С раннего детства Иоахим любил уединение и проводил долгие часы в молитве. В пятнадцать лет, получив образование в Козенце, он был принят в Калабрийскую королевскую курию на службу, которая быстро ему надоела. Богатое юношеское воображение рисует Иоахиму чудеса Востока, Византии, а развитое религиозное чувство подталкивает его к тому, чтобы отправиться в паломничество к Гробу Господню в Иерусалим. Отец после некоторых колебаний отпускает его в сопровождении целой свиты слуг. Константинополь встречает путешественников эпидемией чумы. Глубоко потрясенный Иоахим отсылает своих слуг назад, облачается в бедную одежду и отправляется в одиночестве пешком в Святую Землю. По прибытии в Иерусалим он на сорок дней удаляется в одну из Фаворских пещер, где в утро пасхального Воскресения ему раскрывается будущая пророческая деятельность. С невзгодами и лишениями добирается он до Сицилии, а спустя некоторое время останавливается в Калабрии, горы которой заменяют ему родной дом. Иоахим поступает послушником в цистерцианский монастырь Самбучина. Там он исполняет должность привратника. Легенда рассказывает, как однажды, когда он гулял в саду, размышляя о Боге, явился пред ним юноша дивной красоты, держащий в руках амфору, и сказал: «Иоахим, возьми и выпей это вино: оно превосходно». Иоахим вкусил из таинственной амфоры, и с этого момента начинается новый период его жизни: проповеднический и подвижнический.

Однако он длился недолго. Орден вернул Иоахима к традиционной дисциплине, принудив его постричься в 1168 г в монахи. Около 1178 г., уступал настойчивым просьбам братии, он сделался аббатом. Служебные обязанности чрезвычайно тяготили его, так что в конце концов он бежал в Рим к папе Луцию III молить об освобождении его от должности. Получив свободу, Иоахим вернулся в горы Калабрии, в пустынь Пьетралата, где начал работать над основными своими сочинениями: «Согласование Нового и Ветхого Заветов», «Руководство к Апокалипсису», «Десятиструнный псалтериум». Вслед за Луцием III Урбан III и Климент III благословили труды Иоахима с условием, чтобы они были представлены затем папской цензуре.

Слава о его учености и строгости жизни привела к Иоахиму множество учеников, так что убежище Пьетралаты сделалось слишком тесным. Учитель со своими последователями поднялся еще выше в горы Калабрии и там, па плоскогорье Сила, основал церковь, посвятив ее св. Иоанну Предтече. Незадолго до смерти, он попросил перенести себя в Пьетралату, где благословил всех своих учеников и завещал им «возлюбить друг друга, как Господь Иисус Христос возлюбил нас».

Из оставленного Иоахимом Флорским наследия до нас дошло, по крайней мере, семь сочинений, известных под следующими заглавиями: «Согласование Ветхого и Нового Заветов» (Concordia veteris ас novi testamenti), «Руководство к Апокалипсису» (Enchiridion in Apocalypsin), «Новый Апокалипсис» (Apocalypsis nova), «Десятиструнный псалтериум» (Psalterium decem chordarum), «Превосхождение четвероевангелия» (Super quattuor evangelia), «Против иудеев» (Contra Judeos), «О правиле веры» (De articulis fidei). Содержание и характер этих сочинений исходят большей частью из комментария на Апокалипсис и проникнуты эсхатологическим беспокойством. Мистическая основа учения о «Вечном Евангелии» основана на толковании текста Апокалипсиса.

Существуют три ступени, через которые проходит мир, и они соответствуют трем Ипостасям Бога. Бог — подлинная мера всего, а троичный Бог и промысел Свой о мире совершает в троичной Теофании миру, одновременно являющейся и тремя состояниями или эпохами исторического пути мира к Богу — эпохами Отца, Сына и Святого Духа. Данные состояния, как описывает их Иоахим, значительно различаются между собой. Например: «Первое состояние прошло под знаком знания, второе проходит в частичной мудрости, третье состояние будет при полноте интеллекта. Первое — в рабской покорности, второе — в сыновней покорности, третье — в свободе. Первое — под кнутом, второе — в действии, третье — в созерцании. Первое — в страхе, второе — в вере, третье — в любви. Первое состояние рабов, второе — детей, третье — друзей. Первое — мальчиков, второе — юношей, третье — зрелых мужей»[512]. При этом первое состояние — прошлое, второе — настоящее, третье — будущее, переходящее в настоящее. Бог Отец правит в первую эпоху — эпоху власти и страха Божьего (Ветхий Завет); затем мудрость, сокрытая в веках, открылась через Сына и появилась кафолическая церковь Нового Завета; наступает третья ступень — Царство Святого Духа — новое распространение во вселенной Любви, проистекающей от Евангелия Христа, но превосходящей его букву, так что больше не будет нужды в самом институте наказания. Иоахим верил, что вторая эпоха подходит к концу и третья (уже отчасти предсказанная св. Бенедиктом) начнется после какого-то грандиозного катаклизма, который по его вычислениям должен был произойти в 1260 г. После этого латиняне и греки объединятся в новом духовном царстве, в равной мере освобожденные от оков буквы, иудеи будут обращены в христианство и «Вечное Евангелие» пребудет до конца мира. Вместе же три эти эпохи, обнимая собою историю человечества от Адама до конца света, органически соединяются друг с другом, образуя эсхатологическую целостность, которую по праву можно назвать самой важной из всех, какие знало западное христианство со времени св. Августина. Упоминание здесь имени Августина не случайно: Иоахим был прямым продолжателем идей Августина с его упованием на будущее и стремлением к спасению и совершенству в Царстве Божьем. Но то, что у Августина было прикровенно и недосказанно, у Иоахима приобрело логически законченные и нумерически выверенные формы. Недаром Данте помещает «вещего Иоахима» в раю на одном небе со многими выдающимися христианскими мудрецами, рядом с самим Августином.

Влияние Иоахима Флорского на последующую духовную жизнь в Европе было многообразно. Его пророческо-эсхатологические умозрения вдохновляли и оплодотворяли мысль таких выдающихся религиозных мыслителей, как Франциск Ассизский, Данте Алигьери и Савонарола.

Ю. М. Зенько

Согласование Ветхого и Нового Заветов[513]

КНИГА II

Часть I

Глава II

Собственно, согласование есть, как говорим мы, уподобление, [проводимое] при соотношении равно как Нового, так и Ветхого Завета, равно и, говорю я, в том, что касается чисел, но не в том, что касается достоинства; а именно, что когда человек и человек, сословие и сословие, война и война рассматриваются, исходя из некоего равенства общих для них черт; [сравниваются], например, Авраам и Захария, Сара и Елизавета, Исаак и Иоанн Креститель, Иаков и как человек Иисус Христос, двенадцать патриархов и такое же число апостолов, если только что-то сходно, оно встречается повсюду, не в смысле аллегорическом, но создавая согласование двух Заветов[514]. Не подлежит сомнению, что один истинно духовный смысл исходит из того и другого. Ведь есть, если мы здраво рассуждаем, два обозначающих у одного обозначаемого; показывающие нам, кто верует в Бога, что один есть Отец живой, к которому особо имеет отношение Ветхий Завет; один Сын Божий, к которому особо относится Новый; один Дух Святой, который исходит из обоих, к которому особо обращен мистический смысл, тот, что, как уже сказано, исходит из обоих. Как же, действительно, может ясно обнаружиться то, о чем сказано, что же больше может быть сходно, чем то, что один старец от [одной] неплодной матери, другой от [другой] неплодной матери породил [один] необыкновенного и [другой] необыкновенного? И не следует считать непохожим, что патриарх Исаак родил Иакова, а Иоанн не породил, но крестил Христа; потому что в том, то есть в Иакове, утверждено поколение плоти, так как он был отец народа плотского, что по прозванию отца был назван Израиль: в этом же — поколение духа, так как он был отцом по духу народа, который называется христианским. Ибо как тот народ порожден двенадцатью патриархами, так этот двенадцатью апостолами, с той разницей, что там «рожденное от плоти есть плоть, а здесь рожденное от Духа есть дух» (Ин. 3, 6).

Если же возражают по поводу крещения Иоанна, кем крещен Христос, что оно не имело, якобы, того достоинства, которое имеет крещение Христово, однако сходство таинства не нарушается по этой причине; потому что хотя бы и не пожелал Бог Отец послать Дух свой на прочих, кто крещен был Иоанном, однако же на Христа послал его; и не без свидетельства голоса своего, которым было сказано ему: «Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в нем Мое благоволение» (Мф. 3, 17 и Лк. 3, 22).

Хотя, если известно, что и сам Иоанн без какого-либо крещения был преисполнен Духа Святого еще от утробы матери своей, то я не вижу, что может воспрепятствовать тому, если бы также и тем, кто, как говорится, крещен крещением Иоанна, была дана, по крайней мере, скрытая благодать Духа Святого, подобно некоторым праведным мужам закона и пророкам они заслужили быть спасенными через благодать. Или, если ты полагаешь, что это не относится к делу, потому что не Иоанн дал Духа Святого, но Бог всемогущий послал оного, следовательно, и крещение Христа, которым крестили апостолы, не относится к делу, поскольку, даже если и были люди, которые крестили, однако один только Бог исполняет благодатью; Он один вершит дела и добродетели. Следовательно, как Исаак и Иаков отстоят по плоти в поколении, так, видно, отстоят по чему-то иному друг от друга крещение Иоанна и крещение Христа. Конечно, род Исаака избран в одном Иакове, но отвергнут в Исаве, коему ни отцовские молитвы, ни заслуги не способны были помочь обрести вечное спасение. Один лишь Иаков, упрежденный матерью, добился отцовского благословения, как — в особенности — для себя самого, так и для рода своего. Ибо род Иакова не был отчасти избран, а отчасти отвергнут, но весь в роду сосчитан, хотя мы и не признаем, что в нем не было дурных; поскольку одно — это то, что по поводу временного избрания вследствие таинства содержит Писание, а другое — то, что оно содержит по поводу избрания вечного[515]. Подобным же образом крещение Иоанна для тех, кого крестил, было как бы бесполезно, поскольку он не мог обеспечить вечное спасение; а в ином, однако, оно полезно, так как было словно бы неким знаком на пути к истинному, которое есть крещение Христово. С другой же стороны, один Христос, упрежденный благодатью Духа Святого, поставлен наследником вперед всех первых отцов Завета; и все те, кто крещены, уже тем самым есть сыны Авраама, хотя и среди них не без плевел, которые следует выжечь огнем, подобно тому, как есть они и в сынах Израиля. Таким вот образом Лица одного и Лица другого Заветов рассматриваются по общим для них чертам; и все же город и город, народ и народ, сословие и сословие, война и война, если чем и могут быть схожи, то согласуются, пожалуй, тесной связью при одинаковом смысле[516]; исключая то, что тот более относится к плоти, а этот — к духу, хотя стоит учесть и то, что там есть то, что относится к духу, и тут — что относится к плоти. Итак, не только персона с персоной, но также и множество [лиц] перекликается с множеством, как, например, Иерусалим есть Римская церковь, Самария — Константинопольская, Вавилон — Рим, Египетская империя — Константинопольская, и тому подобное.

Глава III

Аллегория есть уподобление неких малых вещей великим; например, дня — году, недели — веку, человека — сословию или городу, племени, народу, и множеству подобного. Скажем так. Авраам — один человек, и он означает сословие патриархов, в котором много людей. Захария — один человек, и означает то же самое. Сара — одна женщина, и означает синагогу — синагогу, говорю я, не ту отвергнутую, которую обозначает Агарь, но неплодную церковь праведных, что изо дня в день стенала и оплакивала позор неплодности своей, которая видит, пусть я коснусь иного таинства, кичащуюся сыновьями соперницу свою и день праздничный, что приведет к плодовитости ее. Но дан был сын Саре, сын не плотский, но обетованный в пору старости ее, то есть когда пришла полнота времен, как послал Бог сына своего, рожденного женщиной, рожденного согласно закону, чтобы он искупил тех, кто существовал согласно закону. Следовательно, и Елизавета означает то же самое, так как и сама зачала в старости, когда была бесплодна. В дальнейшем Иаков и Иисус Христос появились не у старых матерей: и, однако, когда было Исааку шестьдесят, родился Иаков, и, спустя шесть месяцев по зачатии Елизаветой, был зачат Христос; поскольку, вплоть до шестого периода второго состояния, бесплодна была церковь духовных мужей: лишь с недавних пор она умножилась побегами и «пустила ветви свои до моря, и отрасли свои до реки» (Пс. 79, 12).

Итак, с аналогической точки зрения Авраам обозначает Бога Отца, Исаак — Сына, Иаков — Духа Святого, и Захария [означает] отца, Иоанн — Сына, человек Иисус Христос — Святого Духа. И это именно в духовном понимании, которое, собственно, и называется аллегорией[517].

Глава IV

А то понимание, что называется согласованием, похоже на длинную дорогу, простирающуюся из пустыни к городу, проходящую через места низинные, в которых путешественник сомневается, вступил ли он на прямой путь, но в то же время проходящую и через горные кряжи, с которых он может увидеть лежащее впереди и позади, и измерять прямизну оставшегося пути, обозревая дорогу, которую уже прошел. Ибо всяк, кто шагает сам подобным образом там, где не различить и следа пути, наблюдая оставшееся позади, мыслит о правильности того, что нужно содеять. Там же, где путник не может осветить ни предстоящего, ни пройденного пути — как обычно бывает, когда попал в низинные места, — он выводит себя к местам горним более верой и разумом, нежели зрением, чтобы согласно им или исправить ошибки, или утвердить самого себя в душевном спокойствии, полученном от благих деяний. Однако такой путь, по которому мы начинаем идти под водительством Божиим, заключает в себе нечто от этого более безопасное, потому что здесь и речи нет ни о каком падении, так как Он начал направлять, но по мудрости Божией и учении он имеет свои остановки, обозначенные определенными рубежами. Очевидно, рубежи эти следует рассматривать различными способами, а именно, в широком и в узком смысле; то есть сообразно большим временам, сообразно средним и малым, потому что все исчисляется числом поколений и особенностями времен[518]. Ведь было одно время, в котором люди жили по-плотски, то есть до самого [пришествия] Христа, начало Которого в Адаме; другое время, в котором жизнь идет между тем и этим, то есть от плоти к духу, надо полагать, до настоящего времени, время, начало которого заложено от Елисея пророка или от Осии, царя Иудеи; третье, в котором жизнь идет в духе, очевидно, вплоть до конца света, время, начало которого — от дней блаженного Бенедикта[519]. Итак, плодоношение, то есть особенность первого времени, или, как мы лучше скажем, первого состояния, [сказывается] от Авраама до Захарии, отца Иоанна Крестителя, начало его от Адама. Плодоношение второго состояния — от Захарии до сорок второго поколения, мистерия — от Осии или от дней Асы, при котором был призван Елисей Илией пророком. Плодоношение третьего состояния — от того поколения, которое было двадцать вторым после святого Бенедикта вплоть до завершения века, начало — от святого Бенедикта. Это представлено нам и явлено в вере, но я знаю, что мало таких, кто бы приняли, кроме очевидных, умозаключение прежде опыта. По этой причине необходимо в этой второй книге, как бы ради приготовления поля для посева, вырвать терновый куст вопросов, дабы в других книгах, которые последуют, сама земля божественной страницы, усердно возделанная, принесла в сердцах верующих более обильные плоды.

Глава V

Мы, очевидно, знаем на основании авторитета святых отцов, так на основании самих очевидных свидетельств дел, что сообразно тому, как существуют три состояния мира, о чем свидетельствуют сами перемены времен и деяний, хотя и говорится, что весь этот ныне существующий мир один, так есть три сословия избранных, хотя и один народ Божий, одно множество. И первое из этих сословий — разряд брачующихся, второе — сословие клириков, третье — сословие монахов. Сословие брачующихся инициируется от Адама; становится плодоносным от Авраама. Сословие священства инициируется от Осии, который, будучи из колена Иудина, предлагал фимиам Господу, хотя и небезнаказанно; плоды же принес от Христа, который есть Истина и Царь, и Священник. Сословие монахов согласно некоей собственной форме, которой Дух Святой, Кто является Подателем (auctor) благ, придал совершенную силу (auctoritas), началось от блаженного Бенедикта, мужа, особо знаменитого чудесами и святостью; плодоношение этого сословия — в конце времен. С другой стороны, были монахи, и достаточно известные монахи, и до него, но почему и в чем монашеский сословие обладает превосходством, говорится позднее. Следует, однако, знать о том, что такой же орден, который в соответствии с должной формой основан святым Бенедиктом, по некоторому признаку был основан Елисеем пророком, в духе которого, как известно, пришел тот же достопочтенный Бенедикт, что подтверждает и подобие времен, и совершенство жизни.

Глава VI

Хочу, чтобы также тщательнее соблюдалось вот что: когда мы говорим о началах этих состояний, время Авраама, Исаака и Иакова мы принимаем за одно начало. Так же и время Захарии, Иоанна Крестителя и человека Иисуса Христа, ибо, коль скоро причины взыскуют причин, представляется, что нет никакой разницы в том, устанавливаем ли мы начало первого состояния в Аврааме, или Исааке, или Иакове, Захарии ли или Иоанне, сыне его, или же в Иисусе Христе; в поколении ли сорок втором, или двумя поколениями ранее его. Когда, следовательно, мы «вплоть до нынешнего времени», «вплоть до этих дней» или тому подобное, то это нужно принимать, как если бы девяносто лет принимались за одно настоящее время, поскольку конец каких бы то ни было времен по отношению к священному писанию обычно понимается в широком и в узком смысле[520].

Глава VII

То же, что три поколения должны приниматься за одно начало, говорим мы, не противоречит священному таинству святой неделимой Троицы. Ибо если Отец, и Сын, и Дух Святой не есть три начала, но одно начало, то не без причины таинства происходит так, что какие-либо три праведных мужа, которые несут в себе образ (typus) Троицы, принимаются за одно начало, так что какой угодно из них может быть принят за начало, и все трое за одно начало[521]. Ниже показано, что те три сословия, о которых мы вели речь выше, будут прославлены каждое в свое время, что, конечно же, связано с таинством Троицы. Потому что на протяжении трех состояний мира согласование должно быть так распределено по., неким сословиям, чтобы не различать его на правое и левое; поскольку, хотя бы те, что принадлежат к ним, и были многочисленны, но затем показывает Бог одно, за ним другое и вплоть до третьего, чтобы явно было, что Он — в трех Лицах (persones)[522]. Кроме того, если бы Бог был одним Лицом, то не было бы трех отдельных искомых творений и не правомочно было бы приписывать согласование лишь в одном из них. Поскольку на самом деле лиц три, даже если собственно один Бог есть Троица, говорит Сын об Отце и о себе: «Отец Мой доныне делает, и Я делаю» (Ин. 5, 17). Когда же бывает Отец без Сына, или Сын без Отца? Но тот, однако, кто сказал «доныне», пожелал, чтобы это понималось образно; потому что как среди тех, которых называют [пра]отцами, вплоть до Христа почитаемо подобие Отца, так среди тех, кто искуплен кровью Сына и рожден из воды и Духа Святого, мы почитаем образ Самого Сына, Который пожелал иметь братьев на земле, при том что был Господь всего и Создатель вселенной; потому Он Сам и есть, как говорит Павел, «первородный между многими братьями» (Деян. 1, 5). Поскольку же крещеным уже апостолам сказал тот же Господь и Искупитель: «А вы, чрез несколько дней после сего, будете крещены Духом Святым» (Деян. 1, 5). После этого же очевидно воздействие Духа Святого в мужах духовных, которое более всего нужно ожидать примерно в конце света — даже если в ком-либо оно уже началось — когда свершится относительно многих то, что исполнено относительно немногих, — обещание, что Господь изрек через Иоиля: «И будет после того, изолью от Духа Моего на всякую плоть, и будут пророчествовать сыны ваши и дочери ваши» (Иоил. 2, 28).

О таком, однако, обещании я не хочу умалчивать, даже если мне будут возражать, потому что деяниям третьего состояния нельзя еще приписывать согласование, разве что отчасти, поскольку еще не завершены сами деяния, разве что в малой своей мере[523]. Мы, однако, скажем о них в своем месте то, что можем, так как от представления настоящего становится надежным ожидание будущего. Вот, это сказано, и продолжим труд. Ибо ведь мы говорили о трех состояниях этого мира согласно тому, что означают три великих патриарха и три ангела, которые явились одному из них, то есть Аврааму; а не согласно тому, что означают Аарон и Моисей, и два херувима, о которых упоминалось выше[524]. Отсюда необходимо обозначить состояния мира иным образом через иное таинство Троицы, так как, коль скоро мы позаботились три состояния мира обозначить через трех божественных Лиц, другим образом мы можем обозначить через три времени, но двумя только способами, поскольку так должно быть сделано, и, следовательно, имеется к тому причина и проявление истинности.

Глава VIII

Согласно рассуждению тех, о которых мы говорили выше, время первого Завета вплоть до Христа, которого начало от Адама, плодоносность от Иакова; время Нового Завета вплоть до скончания века, которого начало от Осии, царя Иудеи, плодоносность от Христа. Ведь мы знаем, что народ тот плотский, который называется народ Иудеев, подражал первым прародителю в греховном изъяне; который, так как он первый из всех, в результате первый впишется в ряд [пра]отцев. Народ же римский, который называется языческим, как учит Августин в книге «О Граде Божием», в котором зачат был Мехо[525], родивший в разврате Ромула и Рема во дни Осии. Как тот, так и другой, — так как оба следовали милосердию, были сделаны народом Божиим, тот во дни Иакова, а этот во времена, когда Христос пришел в мир. Ибо избраны из того народа отцы согласно закону и обрезанию, из этого сыновья согласно таинству крещения; и раскрылось в том народе благодаря этому подобие Отца, в этом народе — Сына, в том народе — потому что именно они именуются особо [пра]отцами, а эти — не столько отцами, сколько сыновьями. И не было недостатка в подобии даров Духа Святого, Который исходит от Отца и Сына, некоторым образом из царства иудеев произошло царство, которое называется Израилем, в которые вошли остальные из избранных, и также духовные мужи, среди которых Илия, и Елисей, и сыны пророков, которые были в Иерихоне. Также и из вселенской Церкви, которая вверена Петру, произошла некоторым образом Церковь греков, в которую вошли остальные в дни свои и многие [пра]отцы, пребывавшие в пустыне подобно Илии, и Елисею, и сынам пророков, бывшим в Иерихоне. Не считается чуждым таинству и то, что, как тогда десять колен были отделены от дома Давидова, так и ныне Церкви греков, на важном основании — от Римской церкви, потому что известно, что является истинным, что говорит апостол: «Дары различны, но Дух один и тот же» (1 Кор. 12, 4). И надобно знать, что послание Ветхого Завета было вверено народу иудеев, послание нового — народу римскому, духовным же мужам духовное понимание, которое исходит от того и другого.

Глава IX

Нам следует по отношению к тем вещам, которые взяты из трех сословий и двух народов, поочередно повторять и это, и то, так как благодаря рассмотрению одних легче принимаются другие[526]. Ведь из тех, которые упоминаемы в связи с двумя народами, явствует, что от Отца и Сына посылается Дух Святой, который при всех обстоятельствах и сам собой, так как он послан, дышит где хочет, уделяя от Себя каждому, как ему угодно[527]. То, однако, что исходит без начала и без конца от Отца и Сына, должно более рассматриваться в трех вышеописанных сословиях, поскольку там яснее проявляется то, что от его единой природы сохраняется незыблемым. Когда же мы вели речь о самом сословии, то мы сказали, что сословие (орден) монахов согласно некоей собственной форме будет начинаться от блаженного Бенедикта, согласно же некоему подобию — от пророка Елисея. Ибо мы говорим, что были монахи, и достаточно известные монахи, прежде времен святого Бенедикта, в которые сословие монахов имело преимущество[528]. Потому ли, что этого требует место, или же затем, что держим слово, нам следует на этом выполнить обещание, более же всего ради святого таинства Троицы, которое мы обещали обозначить этими тремя сословиями.

В связи в этим следует отметить, что Тот, Кто создал человека по образу и подобию Своему, и сотворил Авраама, Исаака и Иакова, чтобы они несли в себе облик божественной Троицы, как [сотворил] и многих других; он же Сам пожелал составить те три сословия, чтобы они были и сами по образу и подобию Троицы, в соответствии с тем, что у апостола: «доколе все придем в единство веры (in unitatem fidei), в мужа совершенного, в меру полного возраста Христова»[529]. Ибо так должно счесть у Бога вселенское множество верующих, как если бы это был один человек, который состоит из плоти, и крови, и духа жизни. Ведь подобно тому, как кровь есть посредник между плотью и душой, так сословие клириков есть посредник между брачующимися и монахами. Следовательно, сословие мирян имеет образ Отца, потому что как Отец есть лишь постольку Отец, поскольку Он имеет Сына, так и сословие брачующихся учреждено Богом не для чего иного, кроме как для рождения сыновей — и если, по жестокосердию тех, кто имеет вкус к земному, попустил Моисей нечто, что было противно воле Божией[530], то апостол попустил нечто, дабы не могло произойти чего-нибудь другого, худшего[531]. Так и сословие клириков имеет образ Сына, Который есть слово Отца, поскольку ради этого и был поставлен, чтобы говорить и учить народ пути Господнему, и открывать ему постоянно установления Бога Своего. Так же и сословие монахов имеет образ Духа Святого, Который есть любовь Божия, поскольку не может само это сословие презреть мир и то, что принадлежит миру, если оно не призвано любовью Божией и если не влечется тем Духом, Который гнал Господа в пустыню; отсюда оно и называется духовным, поскольку следует не плоти, но духу. Итак, первое сословие начинается от Адама, второе от Осии, царя Иудеи, третье, согласно одним, от пророка Елисея, согласно другим — от блаженного Бенедикта. Почему так? А потому, что Святой Дух происходит от Отца и Сына. Ведь если бы Он происходил только от Отца, как, например, от одного Отца происходит Сын, казалось, было бы благоприятно, чтобы сословие священников и монахов вместе начались бы и оба вместе получили бы завершение. Если же от одного Сына, подобно тому как Сын от одного Отца, то казалось бы, что третье состояние таким образом относится к Святому Духу, каким второе к Сыну. Поскольку же один Отец, от Которого происходят Сын и Дух Святой; один Дух, который равно происходит от Отца и Сына; двое тех, что происходят от одного Отца; первое состояние напрямую приписывается только одному Отцу, третье — Духу Святому, тогда как второе — Сыну и Духу Святому вместе. Однако я этого не говорю, потому что верить в то, что далеко от сердец верующих, то есть отделено владычество или воздействие одного Лица от владычества или воздействия двух; но, право же, это следует принимать в качестве свойства мистерии. Ибо как есть три Лица и один Бог, так и в большей частью среди тех, кто сообща состоит из трех, обнаруживаются различные обозначения для подобия лицам, согласно следующему: Авраам, например, поскольку он изначально назывался отцом, присуще значение Отца, Исааку — значение Сына, Иакову — Духа Святого. Следовательно, первое состояние нужно приписать Отцу; второе — Сыну и Святому Духу, хотя славнее в нем, поскольку так и нужно, дела, относящиеся к Сыну; третье — Святому Духу за то, что именно в третьем состоянии Дух Святой явит славу Свою, подобно тому как явил Сын Свою во втором, а Отец в первом. Так в то время, когда Христос пришел в мир, пришел также и Святой Дух. Прежде же всего к Деве, потом к тем, кто был крещен во Христе, как к тем, кто к тому времени был младенцем во Христе. Не могла таким же образом открыться слава Духа Святого, Которого нельзя увидеть, как слава Сына, Который в зримой плоти, которую Он воспринял[532], восстал из мертвых. В Евангелии Сын говорит: «И Я умолю Отца, и даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек, Духа истины, Которого мир не может принять, потому что не видит Его и не знает Его» (Ин. 14, 16-17).

Глава X

В соответствии с этой достойной поклонения мистерией сословие брачующихся начинается с Адама; два остальные сословия — с пророка Елисея и Осии, царя Иудеи; однако так, что сословие монахов, которое согласно одной точке зрения, по-видимому, начинается от Елисея, согласно другой — началось с блаженного Бенедикта. Причиной же таинства там называется, как видно, то, что Дух Святой происходит от Отца, а здесь, как видно, — то, что происходит от Сына. Но хотя и дважды имело начало сословие монахов, однако в происхождении оно едино. Хотя и дважды дан Дух Святой, однако в роде (genus) оно одно. Не отделен (то есть не существует) от Отца Сын. Так что Тот [Дух Святой] посылается отдельно Отцом, отдельно Сыном. Но этого не могли бы постичь умы [людей] плотских, если бы это разнообразно не обнаруживалось. В одном случае Он нисходит на Сына под видом (species) голубки, чтобы явствовало, что Он исходит от Отца, Который сказал Иоанну Крестителю: «На Кого увидишь Духа сходящего и пребывающего на нем, Тот есть крестящий Духом Святым» (Ин. 1, 33). А в другом случае Он исходит из дуновения Сына, чтобы явно было, что и от Него Он исходит. (Ин. 20, 22).Так вот, и когда Он был послан под видом голубки, то послан Сыном точно так же, как и Отцом; и когда «дунул» Сын на апостолов и сказал им: «Примите Духа Святого» (Ин. 20, 22), то дан был Отцом точно так же, как и Сыном. Так святые таинства, конечно, должны всюду пониматься, не согласно тому, что вообще есть то, что они обозначают, но согласно чему-то такому, что связано с католической верой. Ведь, не оттого ли, что человек говорит, говорит и образ, или, точнее говоря, поскольку слышит и видит человек, то, пожалуй, и образ может слышать или видеть, действовать, есть, ходить. Но он создан для чего-то, то есть чтобы с его помощью мы могли до некоторой степени созерцать вид человека.

Но и того, полагаю я, не следует упускать, что, как послание Ветхого Завета особенно относится к сословию брачующихся, а учение нового относится к сословию клириков, так и — за исключением того, что мистически относится к Духу Святому — животворящий устав святого отца Бенедикта (даже если держаться буквы) тоже относится к Духу Святому; поскольку оно заключает в себе то, что есть дух и жизнь по монашескому уставу. Ибо как одно есть то, что собственно относится к Духу, а другое — то, что касается расточения даров, так одно есть обозначение самого Духа, другое же относится к расточению даров.

Но, пожалуй, мы предвидим обвинения в связи с этим, поскольку в этом труде о согласовании мы говорим о Троице, которую и по величию ее, и во избежание — как можно больше — отклонений, скорее должно было бы почитать, чем писать о ней. Если я тот, кого следует обвинить в связи с этим, то я обвиняю себя сам; но ведь если кто-нибудь жалуется на меня за какое-либо место, «почему это, почему то [сказано]?» в особенности там, где видно что-либо нелепое, мне следует, как я полагаю, приводить доводы; право же, слова, словно бы пустые и лишенные смысла, должны презираться — ради веры — не тщательными и стойкими сердцем, но более всего ослами и завистниками, если они не понимают, что все создано по мудрости; если не ведают великих деяний Господних, избранные из всех желаний Его. Итак, поскольку существуют двое, из которых один является Нерожденным, а другой Рожденным, созданы два Завета, из которых первый, как мы сказали выше, специально относится к Отцу, второй к Сыну, поскольку один за другим. В свою очередь, есть одно духовное понимание, которое происходит из обоих, и оно само прежде всего к Святому Духу. И, с другой стороны, послание Ветхого Завета относится прежде всего к брачующимся, послание нового — к клирикам, устав, по которому живут монахи, — к самому сословию монахов. Итак, поскольку три божественные Лица суть совечны и соравны между собою, согласно тому, что относится к подобию самих Лиц, первое состояние следует считать от Адама вплоть до Христа; второе — от царя Осии до настоящего времени; третье — от блаженного Бенедикта до скончания века. Или же, если оставить изначальные времена и держаться того, что присуще каждому, первое состояние от Авраама, Исаака и Иакова, вплоть до Захарии, отца Иоанна, или вплоть до самого Иоанна и до Иисуса Христа; второе — с того же времени по настоящее; третье — от настоящего времени до конца. С другой стороны, поскольку есть два Лица, из которых одно Нерожденно, а другое Рожденно, Нерожденному лицу приписываются деяния Ветхого Завета, время которого — от Адама вплоть до Христа; ипостаси Рожденной — деяния Нового Завета, время которого — от Осии до скончания века. Согласно же тому, что присуще каждому, то есть исключая время изначальное, первое время — от Авраама до Захарии, второе — от Захарии вплоть до скончания века. Поскольку же существует одно Лицо, которая исходит из двух, и само оно называется Святым Духом, этому Лицу приписываются некоторые специальные деяния, которые произошли из других и о которых будет сказано в своем месте.

Глава XI

Первое определение обозначается [буквой] А, которая является треугольным элементом. Второе — ω, в которой одна палочка располагается промеж двух. Таким образом, следует знать и то, и другое, поскольку и то, и другое полностью относится к католической вере.

Глава XII

На основании приведенного рассуждения времена мира следует распределять двумя способами[533], в связи с чем и Иоанн говорит о каменных водоносах, вмещавших в себе по две и по три меры[534]; здесь должно быть сказано, оценивать ли эти времена в обоих случаях по числу лет, или по чему-либо другому. Но блаженный Августин говорит, когда ведет речь о веках в книге «О Граде Божием», что от Адама до Ноя один век, также и от Ноя вплоть до Авраама один век. Сказав же это, продолжил: «Поскольку второй век не будет иметь столько же лет, сколько первый, но столько же поколений»[535]. Следовательно, те времена считаются не по числу лет, но по числу поколений. Ведь от Адама вплоть до Христа было шестьдесят три поколения, и от Осии вплоть до конца второго состояния — шестьдесят три. Ибо от Осии начинается Новый Завет, который утвержден во Христе, недостаточность Ветхого обнаружилась не ранее, чем вновь посеянное и укорененное дало ростки, словно бы из земли, и принесло плоды. Ибо написано в законе Моисеевом: «Доколе не поспеют произведения его, будете есть старое» (Лев. 25, 22).

Глава XIII

Сверх того, что сказано о временах и до сих пор еще следует вести речь, нужно всячески напоминать читателю этого труда, насколько не тщателен блюститель [точности] (exactor) при [исследовании] начала этих времен и их концов касательно одного или двух поколений; поскольку, так как в некоторых местах были вставки между новым и старым, начинаться время так или иначе должно от предпоследнего, и тогда, при изъятии из середины двух поколений, два крайних поколения считаются двойными; таким образом, по числу их больше, а на деле меньше[536]. Отсюда и Матфей, желая начать от Авраама и довести вплоть до Христа точный счет поколений, необходимо должен был пропустить три поколения, так что о них нет никакого упоминания (Мф. 1, 1-17). Но и то, конечно, следует держать в памяти, что, когда мы разбиваем времена поколений на декады, во второй, четвертой и шестой декаде на одно поколение больше. Но всюду, где такое происходит, следует начинать не с того лее поколения, но со следующего. И таких поколений, которые подобным образом превосходят число десять, от Адама вплоть до Христа, есть три. Разумеется, эти поколения, так как согласно чему-то одному их нужно сохранять, а согласно чему-то другому отбрасывать, в Ветхом Завете записаны в своем порядке, а в Евангелии, как мы уже сказали, в одном месте Евангелия от Матфея, между Иорамом и Осией, опущены. Потому что, если два поколения прерваны в первом десятке, протяженность которого, как я уже сказал, вплоть до Исаака, то во втором десятке за начало принимается [время] от Авраама; обнаруживается, что три поколения цели ком пропущены. Очевидно, что пять поколений оказываются вне ряда, чтобы все поколения от Авраама до Христа могли сжаться до числа 42, согласно евангельской истине. Но то нужно отнести скорее к третьему состоянию, чем ко второму, поскольку то, что во втором провозглашается по букве, в третьем свершится по духу.

Глава XXII

Как были определенные обстоятельства, о которых известно, что в них состоит различие между Ветхим Заветом и Новым, так существуют и особенности обстоятельств, которые установили отметины во времени на двадцати одном поколении. Но прежде следует различить сами времена, чтобы затем мы смогли подобающе выяснить обстоятельства. От Адама до Иакова было двадцать одно поколение; от Иакова до Азы, а по-иному до Осии — двадцать одно поколение. Ибо хотя судьи, которые предводительствовали народом Израиля, и не совпадают с последовательностью поколений, но они принимаются за поколения, поскольку порядок следования был у них какой-то особый, как и у царей Иудеи и Израиля. Таким образом, от Азы до Ахима или от Осии до Христа — двадцать одно поколение. В свою очередь, от Ахима до святого Бенедикта, а по-иному до Константина Августа, который был четвертым от Ираклия, — двадцать одно поколение. От святого Бенедикта до года тысяча пятидесятого воплощения Господня, а по-иному от вышеуказанного Константина до двух поколений спустя после нынешнего — двадцать одно поколение. Итак, первое время — до обрезания, второе — время обрезания, третье — время пророков, четвертое — время учреждения Церкви, пятое — время монашеской практики. И это о тех отрезках времен, которые находятся в промежутке между теми веками, которые получают завершение только лишь по прошествии сорока двух поколений. Теперь мы рассмотрим те из наиболее плотных промежутков, в которых по десять поколений сжаты в одно, а именно, по основным декадам.

Глава XXIII

Поскольку число, кратное десяти, совершенно и цельно само по себе, на нем как на источнике иного должно было бы поставить точку в нашем изыскании; хотя и число, кратное семи, не лишено своего совершенства, что в третьей книге полностью явлено[537]. Точка же в наших изысканиях должна быть в данном случае поставлена на этом числе, кратном десяти, потому что в отличие от числа, кратного шестидесяти, которое делится на три числа, кратных двадцати, или как число, кратное сорока, делится на два числа, кратных двадцати, число же, кратное двадцати, делится на два числа, кратных десяти, это число, кратное десяти, не может делиться на два совершенных числа, ниже его стоящих, несомненно, потому, что в нем самом есть изначальное совершенство тех, которые благодаря нему восходят к числу, кратному ста. Следовательно, в числе, кратном десяти, заключается некое совершенство времен, при том что в начале и конце самих времен, которые различаются через десять поколений, даны определенные меты, то есть через те отрезки времен, которые называются веками, хотя бы разные аспекты мистерий и требовали, чтобы сами века понимались по разному. И никто не считает вздором то, что можно вычитать из сентенции отцов, например, как мы уже упоминали, у Августина, который в книге «О Граде Божием» говорит, что вторым веком называется то время, которое протекло от Ноя вплоть до Авраама, «в нем будет не столько же лет, сколько в первом веке, но столько же поколений»[538]. Если это так, какой вывод останется сделать, если не тот, что подобным же образом они могли бы сказать, что каждый по отдельности десяток поколений есть век? Однако потому торжественное [пра]отеческое определение главенствует над всеми, чтобы позднее, всякий раз как кто-нибудь заговаривал бы о веках, он сознавал бы, что их следует понимать только одним образом; пусть кто угодно дает этим самым временам имена как угодно, лишь бы только он понимал безошибочно, что тот, кто создал все в мудрости, пожелал через каждые десять поколений дать столь открытые и очевидные знаки. Подобно тому как от Адама до потопа десять поколений, от потопа вплоть до затопления Содома, которое свершилось при Аврааме, десять поколений; оттуда вплоть до Овида, который был современником Илии из Силома, во дни которого была отвергнута скиния и ковчег Завета Господнего отдан в руки чужеземцев, десять поколений; оттуда вплоть до Иоаса, во дни которого Израиль принял истребление от Азаила, царя Сирии, десять поколений; оттуда вплоть до переселения в Вавилон десять поколений. Затем до Захарии, отца Иоанна Крестителя, — десять поколений. О Новом же Завете ведется речь далее, ибо не можем никаким образом устанавливать согласование, кроме как лишь показать очевидные места, на которые следовало бы прежде всего опираться при установлении согласования.

КНИГА IV

Часть I

Глава XLV

Для Церкви сорок второе поколение начнется к год или час, который Господь признал наилучшим. В этом поколении она, преодолев сначала родовые мучения и тщательно очистив пшеницу от всяческих плевел, возвысится, словно новый царь Вавилонский или же вселенский владыка нового Иерусалима, то есть святой матери Церкви; подобно тому написано в Апокалипсисе: «И видел я иного ангела, восходящего от востока солнца и имеющего печать Бога живого» (Откр. 7, 2), и с ним останки запечатленных. Но возвысится она не переступанием ног или переменою мест, но потому, что ей будет дана полная свобода обновить христианскую религию и проповедовать слово Божие, так как Вождь воинства начинает уже править над всей землей[539]. Но поскольку считается, что испытания Эсфири свершились в дни Зоровавеля, то из этого следует также и то, что имеет силу и то испытание, которое будет во дни тех семи царей, которые описаны в книге Апокалипсиса, и о которых говорится у Даниила: «Будет производить удивительные опустошения» (Дан. 8, 24). И нужно знать, что шестое время будет двойным, но, однако, более кратким благодаря избранным Господом так, чтобы те два поколения были бы признаны за одно двойное поколение[540]. Тогда, насколько дано понять, испытания Юдифи должны быть отнесены к поколению сорок первому, испытания Эсфири к сорок второму; подобные же им [два поколения] должны вскоре исполниться как одно двойное поколение, то есть сорок первое; чтобы сорок второе было субботой, покуда не последует время радостей, в которое и будет править Вождь воинства над всей землей[541]. Ибо не будут царствовать более над народом Господа цари высокомерные и оскверненные мерзостью идолов, как прежде и как теперь, то есть вплоть до нынешнего дня. Ведь и стяжательство есть служение идольское, но Тот, Кто искупил нас кровью своей, будет царствовать над ним, так как будут сокрушены и уничтожены равно все царства с золотом и серебром, медью, железом и глиной, от которых претерпела гонения вся церковь праведников от Иоанна Крестителя, предтечи Господа, вплоть до прихода Илии (Дан. 2, 35). Конечно, все это и тому подобное относится к воцарению Вавилона и зверя, которых несет это [гонение], при полном сокрушении которых они погибнут. Итак, настанет то время, которое продлится вплоть до конца, вне человеческого предела лет, как будто исчисленное как суббота, как мы писали выше, без войны, без соблазна, без волнения и ужаса, так как Бог благословит ее и освятит это тем, что Сам по себе отойдет от всякого дела своего, которое свершил[542].

Часть II

Глава I

Предел был бы изложению этой книги последний и окончательный, в которой речь шла о новейшем дне, если бы не то, что об этом нынешнем времени, которое, как мы сказали, является концом второго состояния и началом третьего, мы сказали не столь много, как того требует место; ведь если излагать по порядку все, что следовало бы сказать, то направленности речи к своему концу угрожало бы большое препятствие. Теперь, следовательно, нужно повторить то место, где, установив начало третьего состояния, мы бы могли предложить нечто, хотя бы намекнув, о третьем пути согласования[543]; поскольку, когда, к показанному столь явственно при помощи двух доказательств, добавляется и третье, то открывшейся из всего истиной «заградятся уста говорящих неправду» (Пс. 62, 12). Что мы уже не раз говорили в этих ничтожных трудах наших, то думаем и в этом месте сказать, однако же, не напрасно. «Писать вам о том же, — говорит апостол, — для меня не тягостно, а для вас назидательно» (Флп. 3, 1). Итак, напишем вновь, повторяя уже написанное, что первое состояние мира инициировано Адамом, вызрело плоды свои во времена Авраама, завершилось во Христе. Второе начиналось с Осии, вызрело плодами своими во времена Захарии, отца Иоанна Крестителя, завершение примет в эти времена. Третье, начавшись с блаженного Бенедикта, стало плодоносить в двадцать втором поколении после этого святого человека; и должно само завершиться со скончанием века. И первое состояние, в котором восславилось сословие брачующихся, свойством таинства соотносится с Отцом; второе, в котором восславилось сословие клириков из племени Иуды, соотносится с Сыном; третье, в котором восславилось сословие монашества, соотносится с Духом Святым. Поистине такова была воля, таково установление, таково откровение Того, Кто сотворил все в мудрости своей, чтобы в деяниях, сотворенных должным порядком, творение узнавало бы творца, и знало бы, что один есть 15ог Отец, Который ни от кого не происходит, один Бог Сын, Который происходит от одного Отца, один Дух истины, который происходит вместе от Отца и Сына. Истинно, так как не от одного Сына, но от Отца и Сына, подобало бы, чтобы монашеское сословие, которое, как я уже говорил, свойством таинства соотносится со Святым Духом, распространялось, как мы уже писали выше, на два состояния мира, а именно, на второе, которое особо принадлежит Сыну, и на третье, которое, как можно определить, принадлежит Святому Духу. В самом деле, подобно тому как Лия и Рахиль в одно и то же время связаны были браком с Иаковом, однако первым пришло время родов для Лии, однако, в конце концов, последовало и время Рахили; так кажется, что сословие монашеское вместе с сословием клириков восславилось во втором состоянии мира, но потому второе состояние, собственно, может приписываться Сыну, третье же Святому Духу, что во втором состоянии вызрело сословие клириков, происходящее от Христа и святых апостолов через деяния проповеди, между тем как те непрерывно находились в созерцании и совершенствовании, то есть вплоть до нашего этого времени соблюдают целомудрие. Бесспорно, что, как шестому веку труд, так седьмому присуще созерцание, причем одно из сословий постоянно идет первым, а другое уже начинает весьма совершенным и в совершенстве себя сохраняет. Но подобно тому, как, опустив время неплодия Рахили, мы можем говорить о времени ее плодовитости, так в шестой век мира восславилось сословие клириков, а в седьмой век нужно восславить сословие монашества. Поскольку же, как я уже сказал, Дух Святой есть Дух и Отца, и Сына, и Сам, в то же время, истинный Бог, то следует, во-первых, рассмотреть согласование в деяниях Его; во-вторых, в силу того, что признается, что Дух равно исходит от того и этого вместе, что очевидно из второй книги, а также из таблиц, где показано, что одни деяния согласуются с другими деяниями, так вот, во-вторых, что деяния Его, которые содеяны были в третьем состоянии [мира], суть подобны деяниям, относящимся к Отцу, и деяниям, относящимся к Сыну, ни в коей мере, как я не раз уже говорил, не разделением власти, но свойством таинства. И поскольку о первом пути мы достаточно вели речь во второй книге, следует не менее сказать о втором.

Глава II

Итак, сословие брачующихся, начатое от Адама, вызрело при Аврааме, или, вернее, при Иакове, и, вследствие того, что оно соотносится с прославлением плоти, завершено во Христе; по крайней мере потому, что вплоть до Христа не подобало кому-либо служить при алтаре, если они не были от семени Левия и Аарона, или не восходят к семени Левия и Аарона, или не восходят к семени Авраама, если кто не был из сынов Израиля по плоти. Сословие клириков начато при Осии, вызрело при Христе, будет завершено, как мы полагаем, в конце сорок второго поколения от воплощения Господня. Я говорю, будет завершено, согласно тому, что относится к Слову Господа, сказавшего Петру: «Иди за Мною» (Ин. 21, 19). Так лее и монашеское сословие, берущее, как я уже сказал, начало согласно монашескому уставу, которым пользуются латиняне от блаженного Бенедикта, время зрелости которого в двадцать втором поколении от этого святого мужа, завершение же в скончании века.

С другой стороны, не следует предавать забвению того, что сказано во второй книге о различии чисел, кратных сорока, и чисел, кратных пятидесяти; а именно, так или иначе, числа, кратные сорока, связаны с трудом, числа, кратные пятидесяти, с покоем, и из них первое, так или иначе, то есть число, кратное сорока, соотносится с сословием мирян, которое создано по образу Отца, и с сословием клириков, которое было установлено по образу Сына; второе же — с сословием монахов, которое было избрано по образу Святого Духа. И хотя в каждом из двух состояний дивным образом восславилось вначале сходство Троицы, однако подлежит сомнению, что и в третьем должно свершиться такое же тройственное сходство[544]. И все же, свойство отеческое у сходства в первом состоянии, свойство сыновнее во втором, свойство духовное в третьем.

Ведь и в самом деле, в первом состоянии после деяний Авраама, Исаака, и Иакова, и двенадцати патриархов последовали деяния Моисея, и Аарона, и тех, кто, выйдя из Египта, очистились в пустыне; затем тех, кто с Иисусом, сыном Навина, вступили в землю обетованную. Во втором состоянии речь идет прежде всего о Захарии, Иоанне Крестителе, и Иисусе Христе, сыне человеческом, и двенадцати апостолах, и тех, кто с ними воспринял дар Святого Духа. Затем речь идет о Павле, и Варнаве, и из тех, кто, оставив синагогу, обратился к языческому народу, который был в то время местом ужасного и огромного одиночества; там и пребывали до определенного времени все апостолы, пресвитер Иоанн, и многие с ними, исполненные тем, что было неполным до страстей Христовых. Затем речь идет о самом Иоанне и тех, кому дан мир в Азии при этом апостоле, который был как бы второй Иосиф и второй Иисус [Навин], кому ведомы были тайны Божий, и который разделил семь Церквей, словно бы наследие в семи коленах. В третьем состоянии нечто сходное произойдет с сословием монахов, которые, как можно видеть, есть сословие, разделенное на многие виды поскольку есть много различных форм благодати[545]. Ведь оно соотносится, по свойству таинства, как мы часто уже говорили, с Духом Святым, у которого много даров благодати, как говорится через апостола: «Дары различны, но Дух один и тот же» (1 Кор. 12, 4), и в другом месте о Христе: «Пленил плен, и дал дары человекам» (Еф. 4, 8. Ср.: Пс. 68, 19).

И надобно знать, что, в то время как мы ведем речь о Духе Святом, нам особенно приходят на ум два соображения; одно, когда говорим просто о Нем Самом, другое, когда мы говорим о дарах его. То, что соотносится с простым обозначением Самого Его, есть в колене Левия, где соединены Иуда и Вениамин. То, что соотносится с обозначением даров его, есть в десяти коленах, в которых явлены были праведники Илия, и Елисей, и сыны пророков. И в Новом Завете обнаруживается нечто подобное. Что, следовательно, в Ветхом Завете знаменовали при Елисее сыны пророков, которые были отделены от народа Иудеев, и в конце фарисеи, которые толковали расхождения, то же, конечно, в Новом Завете знаменовали монахи при блаженном аббате Бенедикте, и незадолго до нас те, кто были ревнителями традиции отцов своих, все это относится к разделению благодатен. Ведь сами дары исходят от Отца. Исходят и от Сына, о чем написано: «Восшед на высоту, пленил плен и дал дары человекам» (Еф. 4, 8. Ср.: Пс. 68, 19). Ибо согласно тому, как поступает Отец в Ветхом Завете, поступает Сын в Новом, ни один не может быть без другого, но один другому подобен. Однако Дух Святой есть Дух и того, и другого, и по этой причине действует совместно и с тем, и с другим. Поскольку действительно и Сам по Себе Бог истинен как Отец и Сын, следует также, чтобы и Он сотворил что-либо по образу и подобию своему, в соответствии с тем, что творит Отец и творит Сын, определено, что согласно тому, что многократно написано о Духе Святом, многочисленны деяния, которые приписываются ему же. Ибо сверх того, что говорилось о сходстве даров его, а также затем, что он сам происходит от Отца, непременно существует, продолжая образ Сына, образ Его Самого. И поистине, как во дни пророка Елисея и царя Осии правил Иуда, который правил в дни Исайи, так начало второго состояния от Него самого, так как я скажу так, что свое происхождение оно имеет от обоих, подобно тому как то, что в семени Авраама видится общего, оказывается разделенным на отдельные имена. Наконец, и к Деве содействовать Сыну послан тот же Дух, и на того же Христа в виде голубки опустился на Иордане, и учителем всей истины был ниспослан на святых апостолов. Однако же все это — чтобы явствовало, что Дух тот лишь содействует Сыну во втором состоянии, подобно Тому, кто вместе с Сыном происходит от Отца: соответственно тому, как он явится действующим в третьем, для того, чтобы явствовало, что он происходит от Сына.

Итак, насколько я сужу, в год или во время то, которое наступит, как утверждает Церковь, Эпох и Илия, должно избрать двенадцать мужей, подобных патриархам и апостолам из наиславнейших Иудеев; и будут наиболее прославленные монастыри[546] подобны двенадцати коленам и двенадцати Церквам. Однако же, в силу того, что пять колен первыми приняли наследие и пять главных Церквей, относящихся к Петру, предшествовали другим семи, которые воздвиг Иоанн, не знаю. Могут ли, исходя из этого, пять главных аббатств ордена цистерцианцев[547], которые есть матери остальных и таким образом в эти наши времена находятся в положении славы в Церкви Господней, быть соотнесенными с великим таинством; пусть им и надлежит первенствовать, мы еще не видим их первенствующими, разве только кто-нибудь скажет, пожалуй, что следует сделать некое изменение в отношении Духа Святого, чтобы были первые последними и последние первыми, более всего из-за Иудеев, которые были некогда первыми и вот будут последними в вере Христовой, затем и то, что Петр, который шел самым последним, первый вошел в память. Следовательно, если кто-либо скажет, таким образом, что в будущем будет кто-либо иной, я не отпираюсь, более всего потому, что, когда вошли двенадцать начальников в землю обетованную, все племена сынов Израилевых шествовали раздельно через пустыню семьями своими, имея каждый одного начальника из братьев своих. Так и будет, если угодно покамест такое мнение, покуда не воссияет день, и покуда не взойдет утренняя звезда (lucifer) в сердцах наших. Ведь тогда еще не явились вышеописанные мужи, а именно, Енох и Илия; еще не были явлены проповедники для проповедования Иудеям; разве только кто-нибудь скажет, пожалуй, о Енохе и Илие, что не следует ставить вопрос, кто уже был явлен во дни их, хотя бы и не было им дано плодить духовных сыновей вплоть до новейших дней, подобно тому как не Сара первая была познана мужчиной, и не Рахиль первая предстала перед Иаковом. Несомненно поэтому, даже если дух предшествует плоти — ибо прежде были созданы ангелы, чем род людской — но однако у людей «не духовное прежде, а душевное, потом духовное»[548]. Далее, если необходимо извлечь согласование двенадцати мужей, как при наступлении первого состояния и при наступлении второго, мы должны помнить о тех, кого мы разбирали во второй книге, где, как мы сказали столь чудесно написано о первом и втором состоянии, нечто, из чего извлекают согласование. Откуда следует, что мы не встречаем ничего написанного в первом Завете, подобия чего в соответствии с согласованием нет во втором и третьем, ни чего-либо во втором, подобия чего не открывается в третьем. Ведь в первом состоянии поистине избраны двенадцать патриархов; двенадцать же выведены были из Египта наподобие двенадцати апостолов; как и двенадцать, которые пришли в землю обетованную, наподобие тех, которые будут в третьем состоянии. Во втором избраны поистине двенадцать апостолов, по типу которых оставались и двенадцать начальников, которые вышли из Египта. Двенадцать же, на которых возложил руку Павел и которые приняли Дух Святой, лишь они по типу тех, которые будут в грядущем. Дальше в третьем состоянии не были избраны двенадцать, двенадцать и двенадцать, то есть трижды двенадцать, как в первом, не дважды двенадцать, как во втором, но столько раз по двенадцать, сколько соответствует истинному согласованию, образ которых несли те двенадцать мужей, которые пришли в землю обетованную, и те двенадцать, на которых возложил руку Павел. Ведь столь долго появляются они в таблице, сколь долго истина таблиц не доведена до завершения. Там же, где то, что предвещают таблицы, начинает завершаться, следует полностью отбросить таблицы, чтобы свершилось то, что написано: «дело решительное совершит Господь на земле» (Рим. 9, 28). Если это так, мне не представляется нелепым, что полностью соответствует согласованию сходство пяти колен и пяти церквей в Цистерцианском ордене, ибо без сомнения в наши времена должен быть завершен по сходству таинства переход через Иордан и переход от Иудаизма к благодати, завершенный в этом сороковом поколении; подобно тому как народ, который вышел из Египта, переходя через реку Иордан, вступил в ту землю плодородную, которая после была названа землей Иудейской, и как народ верующий, который вышел из синагоги, переходя с помощью учения и слова Христа, которое есть вода, смывающая с мира мирские грехи, принят в лоне матери Церкви, которая основана в Риме, так теперь любящие Христа перейдут при помощи учения духовного, и должны сами когда-нибудь быть приняты в лоно духовной Церкви[549].

Что есть так, как если бы говорилось: как Исаак был вложен в лот по Сары, а Иаков в лоно Ребекки, так должен был быть Иосиф вложен в лоно Рахили. По этой-то причине я и говорю, ничего не представляется рассогласованным в порядке вещей, следующих одна другой согласно истинному согласованию, коль скоро известно, что как не те двенадцать мужей, кто вошли в землю обетованную, предводительствовали пятью племенами, что в какой-то своей части уже владели наследием, так не те, кто через возложение руки Павла принял Святой Дух, являются основанием пяти церквей. Ведь уже были брошены основы веры в те города или провинции, в которых с течением времени пять вышеуказанных патриархальных церквей были наделены почетом. Семь же колен и семь церквей самыми последними приняли наследие. На таком основании не является само но себе нелепым поразмышлять о вышеуказанных пяти монастырях и о мужах из славнейших Иудеев близ конца тяжелой жизни и начала седьмого из назначенных времен; в дни которых должно последовать то, что обозначено семью племенами и семью церквами, что были в Азии, в которые необходимо также, чтобы будущими монастырями руководили прелаты, подобные Иисусу [Навину], который был из рода Иосифа, и Иоанну евангелисту, в чьи дни Господь дал мир народу своему как знак того мира, о котором говорит апостол: «Посему для народа Божия еще остается субботство» (Евр. 4, 9).

Будет же так в третьем состоянии, которое грядет, а точнее наличествует в седьмой век мира, который следует за шестым, согласно тому, что, как мы помним, мы часто говорили в этом труде. И поэтому лишь семь из этих имеют некое преимущество среди двенадцати, как некогда пять апостолов[550], а именно Петр и Андрей, Иаков, и Иоанн, другой Иаков, который, говорят, брат Господа, среди двенадцати апостолов, из-за того чуда, которое было явлено, когда семи ученикам, ловившим рыбу, равно явился Иисус па море Тивериадском, и из-за тех семи ангелов Церквей, которые описаны в книге Апокалипсиса. Это верно, так как лучите знал Тот, Кто творит все в мудрости своей, относительно пяти Цистерцианских киновий, третье состояние слава чего предстоит и предшествовала, в которых видно, что само не завершено, началось оно, возможно, со времени блаженного Бенедикта, а согласно другому суждению, от Елисея пророка. Здесь место кое-что сказать, и мы бы не хотели что-то из этого утверждать необдуманно, так как то, что ново и недавнее, находится в некоем тумане неведения, и большей частью не может быть видимо из-за различных поворотов дел и бледнеют от многообразия, но как только будущий читатель узнает, каким является наше настоящее, исходя из того, что ему видимо, пусть он сам прозревает, как провести различия и из сочетания того и другого уловить, на что следовало бы обратить внимание, чего остерегаться. Поколение двадцать третье руководствовалось святым Бенедиктом — сам же он есть предел третьей части, добавив лишь единицу (monas) к числу, кратному семидесяти, которое относится к Святому Духу — когда некий добрый и богобоязненный муж вышел из пустыни Молименской, аббатом которой являлся, с теми, кто вдохновленный им, следовал ему, и отправился в уединение Цистерции, где, построив монастырь, заложил основание Цистерцианского ордена[551]. Но эта обитель оставалась все так же стерильной и неплодной без малого лет четырнадцать; и тогда лишь аббату той обители, который был третьим после первого, даны были его желанные сыны, когда Господь благословил вступить в эту обитель святого мужа Бернарда[552] и братьев его, и других, то, оставив мир, вошли с ним так, что в то время казалось свершается пророчество: «Возвеселись, неплодная, нерождающая; воскликни и возгласи, немучившаяся родами; потому что у оставленной гораздо более детей, нежели у [имеющей мужа]» (Ис. 54, 1). Ибо так явился владыка, муж тот, столь прославленный в будущем, и чудесно рожден он от матери по плоти, и еще чудеснее сделался духовным сыном предуказанной обители, как если бы он был еще один Левий и еще один Моисей, и в происхождении, и в учении его обнаруживалась благодать. Ибо, повествуется как, Лия, супруга Иакова, родила шесть сыновей и дочь, так мать блаженного Бернарда произвела на свет шесть сыновей и дочь Богу, а не миру. Потому что все они, будучи отличными монахами, сражались в добром Божием воинстве, и, наконец, сестра их, подобно тому как некогда Дина, дочь Иакова, отвергла мирскую любовь. Там, среди сыновей Лии, третий Левий, здесь, среди сыновей благочестивой матери, третий Бернард. Левию предоставлена власть от господа, и не менее того блаженному Бернарду. Это истинно относительно порядка связи его и братьев его.

Однако же, чтобы нам от меньших предметов перейти к большим, когда благословил Всемогущий Боже Цистерцианскую киновию — и в ней начали множиться духовные сыны так, что их стали разделять на аббатства, подобно тому как были сыны Израиля распределены на племена и семьи — возвысившимся среди их прелатов, которые были как бы начальники племен и семей, стал Бернард — цистерцианский монах, как бы один из них.

Но, однако, прерогативою благодати как бы вождь всего и магистр, потому что он был умудрен духом, и рука Господня была с· ним, он сделался, кроме того, как бы еще одним Моисеем, который не так сынов своих, как братьев и сыновей братьев своих вывел из Египта, потому что возвеличил его господь перед лицом фараона и слугами его видимыми знамениями и чудесами, которые сотворил. Ибо и Египет поражала великая чума, всякий раз как ему случалось писать против сынов этого мира, так как они противодействовали ему в сто еретических деяниях и порочных речах...

Что же до аббатств, которые были созданы первыми, предполагается, что, подобно тому как пять главных племен, из-за того, что они идут впереди других и являются матерями многочисленных родов, они первыми приняли наследие, так и первые пять обителей Цистерцианского ордена среди всех прочих держат старшинство, и сделались как бы некими патриархами всех других. В то же время, как патриархи того народа радовались умножению семейств, так и эти не менее [радовались] обладанию овцами и стадами. Однако те все, поскольку относятся не столько к величию свободной, сколько к малодушию служанки, долго в том статусе, в котором находятся, не могут оставаться. Потому что необходимо, следовать подобию истинно апостольской жизни, в которой не приумножалось обладание земным наследством, но скорее оно распродавалось, как написано: «[Не было между ними никого нуждающегося]; ибо все, которые владели землями и домами, продавая их, приносили цену проданного, и полагали к ногам их [апостолов]; и каждому давалось, в чем кто имел нужду» (Деян. 4, 34-35); и в которой находили радость не в сыновьях, но в братьях, по слову Господню: «И отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах» (Мф. 23, 9). Откуда и Римский папа, который является главой всех епископов, не имеет обыкновения называть епископов сыновьями, но братьями, несомненно, из-за того, что для большего смирения предпочтительней иметь братьев, нежели сыновей, сонаследников, нежели наследников; как и господь наш Иисус Христос удостаивал апостолов называть братьями, «дабы Он был первородным между многими братьями» (Рим. 8, 29). Ведь не принимает порядок разума, чтобы отцы служили сыновьям, как братья братьям своим, тем более меньшим себе. Так что это даже похвально, а то все выглядит несообразнейше и как бы отвратительно. Таким образом монашеский орден показывает, что ему присущ дух, который происходит от Отца и Сына; и из предшествующих ему следует иметь сходство с патриархами, а из последующих — с апостолами, чтобы было видно, что и тот, и другой разряды отвечают согласованию. Ведь как была изменена не передача наследования, изменен образ жизни в земле обетованной, так и ныне.

Наконец, среди множества благ первоначальной Церкви, основанной в Иерусалиме Иисусом Христом, которые Бог свел воедино духом своим, не было, пожалуй, недостатка в самой язве, которая истребила ее, а именно ревностности к фарисейской религии и к слепому следованию закону, как о там говорит Лука в Деяниях апостолов: «Некоторые, пришедшие из Иудеи, учили братьев: если не обрежетесь по обряду Моисееву, не можете спастись» (Деян. 15,1). И когда пришел Павел в Иерусалим увидеть братьев, старшие, собравшись воедино, рассказывали, что так говорится среди остальных: «Видишь, брат, сколько тысяч уверовавших Иудеев, и все они держатся закона. А о тебе наслышались они, что ты всех Иудеев, живущих между язычниками, учишь отступлению от Моисея» (Деян. 21, 20-21) и остальное, что за тем следует. Разумеется, те, кто были ревнителями закона, называли религиозными тех, кто ставит традиции выше благодати Божией. В таком случае, пусть поберегутся те, кто, не имея в самих себе сладости любви, превозносятся против прочих за то, что они являются отделенными от обычаев прочих, якобы более праведных, чем другие; не по возвышенности сердца и славы единственной, а по чрезмерной ревности отеческой традиции лишены они благодати, как и те: ибо не все, кто принял закон на горе Синай, допущены были войти в землю обетованную по ожесточению сердец своих, и не все, то отделился от синагоги Иудеев, удержался в благодати, поскольку имеют некую ревность к Господу, «но не по рассуждению» (Рим. 10, 2). Почему и о некоторых из тех, которые веровали и впали в ошибку из ревности к закону, сказано у апостола: «Ибо, судя по времени, вам надлежало быть учителями; но вас снова нужно учить первым началам Слова Божия, и для вас нужно молоко, а не твердая пища» (Евр. 5, 12). Итак, если порадует то, что мы сказали выше, возможно, это удержит от того, чтобы не случись чего хуже. Ибо, как тогда фарисеи бросали в глаза людям слова о праведности своей, так иные из монахов, склонные считать, что в религиозной жизни, а не в смирении и любви скорее содержится совершенная праведность и вечное спасение, называют самих себя праведными перед людьми, не слушая, что сказал Господь о двух людях, которые «вошли в храм помолиться» (Лк. 18, 10)[553]. Хотя, впрочем, вера фарисеев была верна, саддукеев ложна. Потому и о Павле свидетельствуют, что он прежде был фарисей, как и Никодим, и Гамалиил, и многие другие.

До сих пор мы пробежали то, что было до нас, и дошли до того, что непосредственно перед нами. Однако то, что остается, то после нас; и мы учитываем, что оно относится более к области мнения, чем понимания, что мы скорее ожидаем, чем практикуем, моля Господа, чтобы был с нами, как был с отцами нашими, и творил среди нас благодеяние, что было бы к чести и славе Его ныне и во веки веков. Но я утверждаю, как уже говорил, что в мужах этих, прихода которых ожидает мир, как я полагаю, вместе с чем-то иным, о чем речь не скажет яснее, явится подобие Захарии, Иоанна Крестителя, и Иисуса Христа, сына человеческого; в их явлении также, как мы верим, явлено подобие двенадцати апостолов однако более всего Иоанна евангелиста и семи церквей, что были в Азии, или же семи колен, которые последними приняли наследие. «И проповедовано будет сие Евангелие Царствия по всей вселенной» (Мф. 24,14), и духовное понимание проникнет вплоть до Иудеев, и сокрушит, словно некий удар грома, ожесточение сердец их, так что свершится то, что написано у Малахии пророка: «Вот, Я пошлю к вам Илию пророка пред наступлением дня Господня, великого и страшного. И он обратит сердца отцов к детям и сердца детей к отцам их, чтобы Я пришед не поразил земли проклятием» (Мал. 4, 5-6). Все это свершится в конце второго состояния и начале третьего, то есть во время или около того времени, в которое будут язычники попирать святой город в течение сорока двух месяцев[554], когда будет править тот царь неправедный, о котором написано у Даниила пророка, что он «будет производить удивительные опустошения»[555] (Дан. 8, 24).

Завершается книга четвертая.

Примечания

1

См.: Антология педагогической мысли христианского Средневековья: В 2 т. М., 1994.

2

Жильсон Этьен. Философ и теология. М., 1995. С. 129.

Intelligo ut credam (лат.) — «понимаю, чтобы верить»; credo ut intelligam (лат.) — «верю, чтобы понимать». (Примеч. ред.)

3

Жильсон Этьен. Философ и теология. М., 1995. С. 145.

4

Блаженный Августин. О Граде Божием. Т. 1. М., 1994. С. 58 (далее: Августин. О Граде Божием. Т. ... С. ...).

5

См. об этом: Sancti Ambrosii Mediolanensis commentaria ad epistolam beatissimi Pauli ad Colossenses // Patrologiae cursus completus. Series Latina. Ed. J.-P. Migne. Paris, 1841 s. T. 18. Col. 1007 (далее: PL).

6

Деррида Жак. Письмо и различие. СПб., 2000. С. 143.

7

«Но и человеческий образ им (небесным сущностям. — С. Н.) приписывают, потому что человек обладает разумом и способностью устремлять сноп взоры вверх, а также из-за прямизны и правильности его внешнего вида и свойственного его природе первенства и предводительства, и из-за того, что хотя он по своим чувствам словно бы наименьший, если сравнить их с прочими способностями неразумных животных, но властвует надо всеми по силе и обилию ума, и превосходству разумного знания, и по природной непорабощенности и непокорности души» (Дионисий Ареопагит. О небесной иерархии. СПб., 1997. С. 139: далее: Дионисий Ареопагит. О небесной иерархии).

8

Петр Коместор. Схоластическая история // Неретина С. С. Верующий разум. Книга Бытия и Салический закон. Архангельск, 1995. С. 296.

9

Хронограф часто неправильно именует себя историком. Разница между ними, однако, напоминает разницу между метрономом, отбивающим механические ритмы, и ритмами собственно музыкального произведения.

10

См.: Петров М. К. Искусство и наука. Пираты Эгейского моря. М., 1995; а также: Неретина С. С. Михаил Константинович Петров. Жизнь и творчество. М., 1999.

11

Августин. О Граде Божием. Т. 1. С. 17.

12

См. об этом: Купреева И. В. Ансельм Кентерберийский. Биографический очерк // Ансельм Кентерберийский. Сочинения. М., 1995. С. 276 (далее: Ансельм. Сочинения).

13

Петр Абеляр. История моих бедствий. М., 1959. С. 87 (далее: Абеляр. История моих бедствий).

14

Августин. О Граде Божием. Т. 2. С. 176, 184-189.

15

Там же. С. 185.

16

Августин. О Граде Божием. Т. 2. С. 164.

17

Дионисий Ареопагит. О небесной иерархии. С. 79.

18

Августин. О Граде Божием. Т. 2. С. 176.

19

Там же. С. 290.

20

Боэций. Против Евтихия и Нестория // Боэций. «Утешение философией» и другие трактаты. М., 1990. С. 172 (далее: Боэций. Утешение философией).

21

Άκμή (греч.) — возраст человека, соответствующий наибольшей творческой активности. (Примеч. ред.)

22

Sancti Ambrosii Mediolanensis commentaria ad epistolam beatissimi Pauli ad Colossenses // PL. Т 18. Col. 423-433.

23

См. об этом: Библер В. С. Еще один диалог Монологиста с Диалогиком // Архэ. Культуро-логический семинар. Вып. 1. М., 1993. С. 16.

24

Антология педагогической мысли христианского Средневековья. Т. 1. М., 1994. С. 5.

25

См.: Verbum. Вып. 1. Франсиско Суарес и европейская культура XVI-XVII веков. СПб., 1999; Verbum. Вып. 2. Наследие Средневековья и современная культура. СПб., 2000.

26

Правда, и в этом переводе термин intentio на основании «традиции» почему-то переведен как «понятие», что не позволяет в полной мере осознать значение actus essendi Фомы.

27

Петр Абеляр. Диалектика // Петр Абеляр. Теологические трактаты. М., 1995. С. 118 (далее: Абеляр. Теологические трактаты).

28

Иоанн Скот Эриугена. О разделении природы (См.: с. 187 настоящей антологии).

29

Sancti Aurelii Augustini. De Libero Arbitrio. Libri Tres. Prolegomena, Textum, Italicum Interpretationem, Commentarium, Indices curavit F. De Capitani. Milano, 1987. P. 87.

30

Перевод выполнен по изданию: Corpus christianorum. Series Latina. Turnhout, 1954 s. T. 29 (далее: CCSL).

31

Название этого труда Августина (De libero arbitrio) традиционно переводится «О свободе воли», хотя точнее было бы «О свободном решении». Для самого Августина понятия воли (voluntas) и решения (arbitrium) не совпадали в той степени, как это будет впоследствии в новоевропейской философии. (Примеч. ред.)

32

Beatitas (лат.) — счастье, блаженство, иногда у Августина понимается как святость. (Примеч. ред.)

33

В тексте издания CCSL: animae; переведено с учетом ссылки на PL, где в этом месте: homini. (Примеч. ред.)

34

Ср. с так называемым априорным доказательством бытия Бога у Ансельма Кентерберийского: Бог есть то, что превосходит по величине все мыслимое. (Примеч. ред.)

35

Разум способен выстроить «лестницу категорий», но подлинное доказательство бытия того, чей онтологический статус превосходит сам разум, возможно только при помощи свыше. (Примеч. ред.)

36

В тексте употреблен глагол demonstro в значении «доказывать», (Примеч. Ред.)

37

Из этих рассуждений следует, что число для Августина синонимично целому числу, или натуральному.

38

Формулировка закона удвоения целых чисел: отстоит ли число от целого, либо необходимо, чтобы оно было суммировано. Например: 2 есть удвоение 1 (то есть: 2=1 + 1. 2=1+ некое целое), четыре есть удвоение двух (то есть: 4=2+(1 + 1), два и две единицы). 8=4+(1 + 1 + 1 + 1), то есть четыре и четыре единицы. 16=8+8, то есть восемь и восемь раз по единице, и так далее. Закон приписывается Евклиду, который трактует элементы как числа в своей книге «Элементы».

39

Августин различает три типа воображения (phantasia, phantasma, phantasiae или imagines): первый впечатлен в нас посредством воспринятых через чувства вещей, второй — через мнения о вещах, и третий — рациональным образом. Числа принадлежат к последнему типу.

40

По мнению Августина, недостаточно хотеть блаженства, чтобы его достичь, необходимо желать надлежащим образом, другими словами, ведя жизнь, исполненную добродетели.

41

Главный момент августиновской философии: истинная свобода человека — это деяние Божественной Истины в нас. Стало быть, не столько заслуга Человека, сколько Божественный дар.

42

Здесь Августин как бы хочет связать результаты исследования понятия свободы из первой книги с результатами, полученными во второй: мудрость, добродетель, праведность, свободные во благо поступки связуются в любви к той реальности, которую нельзя потерять против собственной воли, и это любовь к вечному и ненарушимому. Он уточняет, что истина и мудрость как реальность вечная и неизменная не могут быть достигнуты или потеряны иначе как посредством волевого акта. Напомним, что истину и мудрость Августин отождествляет с Истиной, которая есть Бог, воплощенный во Христе. Стало быть, хотя свобода и субъективное завоевание, но она еще и некое доверительное приятие того, что в разуме проявлено как источник стабильности и уверенности.

43

Другое важное теоретическое уточнение августиновской «свободной воли» как желания желать. Помимо прочего она представляется как невозможность взойти к последней причине нашего male facere, которое не было бы все той же волей.

44

Речь идет об истинах эстетических.

45

Мысль о том, что формы и числа тождественны, — плотиновская, но в истоке еще и платоновская, пифагорейская и неопифагорейская.

46

Одна из важных и обобщающих характеристик искусства отсылает к платоновскому демиургу, который лепит реальность, взирая на идеальную Модель, хотя трактована идея в ином, августиновском горизонте мысли.

47

Что, возможно, значит: начни все с начала, найди те числа, что рассыпаны по тварному миру, как говорится выше в тексте.

48

Возможно, автобиографическое воспоминание, связанное с риторским профессиональным опытом в Милане.

49

Мудрость трактуется здесь как неизменная форма и охраняющая реальность сила провидения.

50

Перевод выполнен но изданию: S. Aurelii Augustini Hipponensis episcopi De doctrina Christiana libri quattuor // PL. T. 34. Col. 35-81. Большую помощь в публикуемом переводе оказал старый перевод, осуществленный в XIX в.: Блаженный Августин, епископ Иппонийский. Христианская наука, или Основания св. герменевтики и церковного красноречия. Киев, 1835. Предисловие переводчика свидетельствует о том, что «словесная связь мыслей кое-где опущена, а кое-где увеличена без нарушения, впрочем,.. духа и смысла подлинника». Соглашаясь с последним, в новом переводе мы, все же, попытались восстановить опушенное.

51

Слово res Августин употребляет как в значении «вещь», «дело», так и в значении «суть дела», «истина».

52

Ср. с определением знака у Аристотеля (поскольку далее обнаружатся реминисценции именно на трактаты Аристотеля): «Знак означает доказывающую посылку — необходимую или правдоподобную, ибо то, при наличии чего вещь существует или при появлении чего она раньше пли позже появляется, и есть знак появления или существования» (Аристотель. Первая аналитика // Аристотель. Сочинения: В 4 т. Т. 2. М., 1978. С. 252; далее: Аристотель. Сочинения). См. также диалоги Августина «О количестве души» и «Об учителе» (Блаженный Августин. Творения: Т. 1. СПб.; Киев, 1998; далее: Августин. Творения), где идее знака, его отличию и связи с именем и вещью, им выражаемой, уделяется важное место.

53

Актеры, часто — трагические.

54

Здесь совершенно очевидна связь слова у Августина с колебанием, изменением, дрожанием, готовностью к переходу извечного Слова в конечное и временное и временного слова в другое временное и конечное.

55

Вавилонская башня.

56

Мысль о страхе Божьем как о начале познания — сквозная христианская мысль. Ср.: «А где Бог, там и страх Божий, который есть начало премудрости» (Пс. 110, 10; Притч. 1, 7). «Где страх Божий, там и добросовестная серьезность, ревностное прилежание, беспокойная забота, вдумчивое посвящение в сан, обдуманное общение, продвижение по заслугам, благоговейное подчинение, преданное служение, скромное появление, единая церковь и все — Божье» (Тертуллиан. О прескрипции против еретиков // Тертуллиан. Избранные сочинения. М, 1994. С. 128; далее: Тертуллиан. Избранные сочинения).

57

Usus — практическое, обыденное использование (лат.).

58

В синодальном тексте: «...и от единокровного твоего не укрывайся».

59

В синодальном тексте: «...если вы не верите, то потому, что не удостоверены».

60

Слово exemplar можно было бы перевести как «подлинник» (так и сделал переводчик «Христианского учения» в киевском издании 1835 г.), но, учитывая, что слово употребляется во множественном числе и что существовали многочисленные переводы, о чем выше сообщает Августин, на наш взгляд лучше переводить exemplaria как «списки», обладающие большей древностью, а следовательно, и достоверностью.

61

В Вульгате: spuria vitulamina.

62

Итала — древний латинский перевод Библии, сделанный до перевода, осуществленного Иеронимом (между 340 и 350-420 гг.) и называемого Вульгатой. Перевод Италы был сделан, вероятно, в Северной Африке для христиан, говоривших на латыни. Впоследствии был испорчен перепиской и переделкой, обработан Иеронимом. От этой обработки остались Псалмы и книга Иова. Перевод Иеронима был сделан по заказу папы Дамаса за последние двадцать лет IV в. Вульгата, однако, критиковалась Августином и многими другими христианскими мыслителями. Лишь с VI в. она стала находить признание. Общеупотребительной, то есть Вульгатой, стала с XIII в., а в 1546 г. Тридентский собор признал ее боговдохновенной. Петр Коместор, живший в XII в., оставил любопытное свидетельство: в «Схоластической истории» он пометил в одной из глосс, где перечисляет известные ему переводы Библии, что Вульгатой назывался не Иеронимов перевод, которым пользовался сам Коместор, а некое «пятое переложение» (после перевода Семидесяти толковников, Акилы, Коммода, Симмаха, при этом перевод Феодотиона не упоминается). Это переложение, найденное в Иерусалиме, «поскольку автор его неизвестен, называется Вульгатой. У Оригена это переложение называется обычным, так как мы обычно им пользуемся» (Петр Коместор. Схоластическая история // Неретина С. С. Верующий разум. К истории средневековой философии. Книга Бытия и Салический закон. Архангельск, 1995. С. 306).

63

Имеется в виду — к греческим переводам.

64

Септуагинта — перевод Ветхого Завета на греческий язык семьюдесятью двумя толкователями, сделанный по заказу Птолемея Филадельфа (284-247 до н. э.). Этот перевод сыграл важную роль в истории христианства, ибо под его влиянием складывалась терминология и теологии, и философии Средних веков и последующих эпох. Об этом переводе см.: Августин. О Граде Божием. Т. 4. С. 68-72.

65

Имеются в виду вода, воздух, огонь, земля.

66

Сорокадневный пост символизирует всю человеческую жизнь.

67

Имеется в виду иерусалимский храм Св. Гроба Господня.

68

То же, что Мнемосина, богиня памяти.

69

Варрон Марк Теренций (116-27 до н. э.) — крупнейший римский ученый-энциклопедист. Его основное произведение «Человеческие и божественные древности», ныне утерянные, известны во многом в изложении Августина, критикующего многие положения книги, прежде всего теологические идеи Варрона. См.: Августин. О Граде Божием. Т. 1. С. 305-322.

70

Гадатели по внутренностям животных и прорицатели по полету птиц.

71

Катон Марк Порций Цензорий (Старший) (234-149 до н. э.) — римский политический деятель, которому к тому же приписывается слава основоположника латинской литературы. Правда, многие из его трудов дошли до нас фрагментарно; полностью сохранилось лишь произведение «О сельском хозяйстве».

72

В синодальном тексте: «Что же я говорю? То ли, что идол есть что-нибудь, или идоложертвенное значит что-либо? Нет; но что язычники, принося жертвы, приносят бесам, а не Богу; но я не хочу, чтобы вы были в общении с бесами».

73

Ср.: когда рак на горе свистнет.

74

Имеются в виду бесы, или демоны.

75

Фактически с этого момента Августин рассматривает возможности двусмысленных выражений, что у Аристотеля классифицировано как омонимия, амфиболия, синтез, диайрес, просодия, форма выражения (см.: Аристотель. О софистических опровержениях // Аристотель. Сочинения. Т. 2. С. 538, 663). В русском переводе этого трактата Аристотеля только амфиболия передана как «двусмысленность», в то время как все эти выражения и каждое могут стать основанием двусмысленного понимания (см.: Там же. С. 663).

76

Говори.

77

Читай.

78

Имеется в виду письмо нотариев (скорописцев, стенографов, писцов), использующих своеобразные знаки сокращения, образующие целые системы таких знаков. Об одной из таких систем, получившей название тиронской, напишет впоследствии Исидор Севильский. «Первым в Риме изобрел эти знаки, но только, однако, для предлогов, Туллий Тирон, Цицеронов вольноотпущенник. После него к ним прибавили по нескольку новых Випсаний, Филагрий и Аквила, вольноотпущенник Мецената. Наконец, Сенека, собрав и сопоставив все и увеличив число знаков, довел его до пяти тысяч. Они называются знаками (notae), потому что обозначают (notant) слова или слоги установленными комбинациями 2 черт и восстанавливают их для познания (ad notitiam) читающего. Те же, кто их изучил, называются нотариями, по преимуществу» (Цит. по: Добиаш-Рождественская О. А. История письма в Средние века. СПб., 1987. С. 185).

79

Имеется в виду Библия, или Священное Писание.

80

В синодальном тексте: «Иисус, начиная свое служение, был лет тридцати...»

81

Ср.: гл. 12, где речь идет о контексте (contextum).

82

Амвросий Медиоланский (ок. 340-397) — один из отцов и учителей Церкви, епископ Медиолана (Милана), оказавший огромное влияние на Августина. Амвросий энергично противодействовал распространению ересей, боролся с язычеством, не допускал вмешательства светской власти в церковные дела. В трактате «Обязанности священнослужителей» активно проводил идею «внутреннего человека», что обычно прочно связывают с именем Августина, в разнообразных комментариях к Библии отрицал идею культуры как идею светскую, опирающуюся на традицию, в пользу идеи спасения с ее опорой на новизну.

83

См. об этом также: Августин. О Граде Божием. Т. 2. С. 21-23.

84

У Августина снято различие между историей и анналами: именно последние долгое время считались повествователями прошлых событий, в то время как первая полагалась повествующей о событиях, современных автору. Это произошло в силу изменения статуса истории, которая была представлена главной книгой христиан — Священным Писанием.

85

Этот силлогизм в свое время был обращен к Диогену. Аристотель (его «Аналитики» и «О софистических опровержениях», основания которых подлежат здесь анализу, представляют для Августина те «золото и серебро», которые надлежит отобрать у язычников, как он о том скажет ниже) называет такого рода доводы паралогизмами. «Паралогизмы от привходящего получаются, когда утверждают, что все присущее вещи присуще и тому, что привходяще для нее. В самом же деле, хотя одной и той же вещи привходяще многое, не обязательно, чтобы все это было присуще всему тому, что сказывается о ней и о чем оно сказывается. Например, „если Кориск не то же, что «человек», то он не то же, что он сам, так как он человек" или: „Если Кориск не то же, что Сократ, а Сократ — человек, то, — говорят они, — признается, что Кориск не то же, что человек; ведь привходяще то, что тот, от которого, как было сказано, отличен Кориск, есть человек"» (Аристотель. О софистических опровержениях // Аристотель. Сочинения. Т. 2. С. 540-541).

86

За этим предположением следует: «то и Христос не воскрес».

87

То есть в мирских школах.

88

Августин говорит не о красноречии, как часто переводят термин eloquentia, а о правильной речи, о правильном выражении мыслей, высказывании.

89

Августин приводит пример отнюдь не кажущегося способа изменения человеческих установлений на основании изменения ударения, что Аристотель, считавший это одной из видимостей софистических опровержений, полагал тем, на основании чего «нелегко в устных беседах выдвигать доводы, скорее в писаниях и стихотворениях» (Аристотель. О софистических опровержениях// Аристотель. Сочинения. Т. 2. С. 539).

90

Здесь: нечетные числа.

91

Теренций. Девушка с Андроса. Акт 1, сцена 1.

92

См.: Евсевий Памфил [Кесарийский]. Церковная история. М., 1993.

93

Термин disciplina употребляется у Августина в значениях «наука», «научение», «дисциплина», «свободные искусства» (здесь: liberales disciplinae; ср.: liberales artes) наравне с терминами ars и scientia.

94

«Господь же дал милость народу своему в глазах египтян; и они давали ему, и обобрал он египтян» (Исх. 12, 36). Речь о золоте и серебре перекликается с началом трактата Аристотеля «О софистических опровержениях», где говорится об истинных и ложных умозаключениях («Что одни опровержения суть умозаключения, а другие, не будучи ими, только кажутся таковыми, — это очевидно. В самом деле, так же как это бывает в других областях в силу некоторого сходства, так и при приведении доводов. Ведь поведение одних людей действительно безукоризненное, у других это только кажется... Точно так же обстоит дело и с неодушевленными предметами. А именно, одни из них действительно серебро или золото, а другие нет, но кажутся таковыми чувственному восприятию» (Аристотель. Сочинения. Т. 2. С. 535). Речь у Августина идет о своеобразной экспроприации экспроприаторов, обнаруживающей не влияние античной мысли на христианскую, а о полном разрыве христиан с этой мыслью, поскольку даже «заимствованное» истолковывается иначе, чем в первоисточнике.

95

Киприан Фасций Цецилий (кон. II/нач. III в.-258) — отец и учитель Церкви; преподавал риторику, был адвокатом; испытал сильное воздействие Тертуллиана; в 249 г. епископ Карфагена; автор произведений «О единстве кафолической церкви», «О падших», «О благодати Божией» и др. Противник перекрещивания еретиков. Во время гонений на христиан императора Валериана был обезглавлен.

Лактанций Люций Целий (ок. 250 — ок. 330) — христианский писатель, ритор, которого называют то «христианским Цицероном», то «Григорием Богословом Западной Церкви». Предположительно родился в Африке. Автор трактатов «О творчестве Бога», «Божественные установления», «О Божьем гневе» и др.

Викторин Гай Марий (сер. IV в.) — древнеримский писатель. Был выходцем из Африки, преподавал риторику в Риме, в старости стал христианином. Автор трактата «Против Ария», комментариев к разным книгам Нового Завета. Первый переводчик на латинский язык «Категорий» Аристотеля, «Комментария к „Категориям" Аристотеля» Порфирия и др.

Оптат (315-386) — епископ Милевии (Нумидия); автор трактата о расколе донатистов.

Иларий Пиктавийский (Пуатевинский) (ум. 367) — учитель Западной Церкви. В 353 г. избран епископом родного города Пуатье; борьба с арианами привела к прозванию его Афанасием Запада. В 355 г. за защиту православия был осужден на изгнание во Фригию, откуда через пресвитеров управлял своей паствой, не принявшей другого епископа. Автор трудов «О Троице», «О синодах», «Против Авксентия» (важный труд для истории арианства), комментариев к различным книгам Библии.

96

Ср.: «Итак, закон был для нас детоводителем ко Христу, дабы нам оправдаться верою».

97

См. в Евангелии от Луки (15, 16): «И он рад был наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему».

98

То есть ни знака, ни означаемого.

99

Августин в отличие от Аристотеля полагает, что противоположные иди различные значения одной и той же вещи происходят не от «незнания сути опровержения» или не от того, что «они не основаны на правильном умозаключении» (Аристотель. О софистических опровержениях // Аристотель. Сочинения. Т. 2. С. 544), а от ракурсов рассмотрения — с физических или теологических позиций, применения к временному или вечному миру, с точки зрения священства или профанности. Зная классификацию двусмысленного у Аристотеля, о чем свидетельствует используемая терминология, он не прибегает к ней, поскольку его внимание направлено не только на возможные ошибки в умозаключениях, но на объяснение дву-о-смысленного понимания речи.

100

В русском тексте синодального издания: — «Даже дрожжи ее будут выжимать и пить все нечестивые земли».

101

К авторам помимо Бога христиане причисляли отцов Церкви. Все остальные считались комментаторами текстов, признанных авторитетными.

102

О тропах и их значении для Средневековья см.: Неретина С. С. Тропы и концепты. М., 1999.

103

Возможно, от светских учителей (это предположение зафиксировано в переводе 1835 г.).

104

Катахреза — неправильное или несобственное употребление слова, часто обусловленное отсутствием в языке более точного слова.

105

Оба слова (и lucus, и глагол luceo, употребленный в форме 3 л. ед. ч. luceat) производны от lux (свет).

106

Встречается, в частности в PL, написание имени Боэция как Boetius. {Примеч. ред.)

107

Boetius. In Porphiriis commentaria // PL. Т. 64. Col. 16.

108

Boetius. In Porphiriis commentaria // PL. Т. 64. Col. 17.

109

Boetius. In Topica Ciceronis commentaria // PL. T. 64. Col. 1045.

110

Boetius. In Categorias Aristotelis commentaria // PL. T. 64. Col. 161.

111

Боэций. Утешение философией. С. 7.

112

Боэций. Утешение философией. С. 11.

113

Boetius. In Categorias Aristotelis commentaria. Col. 161.

114

Боэций. Утешение философией. С. 69.

115

Boetius. In Categorias Aristotelis commentaria. Col. 182.

116

Перевод выполнен по изданию: А. М. S. Boetii. In Categorias Aristotelis libri quatuor // PL. T. 64. При переводе текста Аристотеля в некоторых случаях привлекался перевод А. В. Кубицкого (Аристотель. Категории. М., 1939). Первая публикация текста: Вестник РХГИ. 1999. № 3.

117

Боэций имеет в виду свои комментарии к «Введению» Порфирия к «Категориям» Аристотеля. Как известно, он составил два комментария. Первый, имевший диалогическую форму, представлял собой пояснение к латинскому переводу «Введения», осуществленному Марием Викториной. Эта работа, однако, не удовлетворила Боэция — он составил второй комментарий, превосходящий по объему предыдущий, причем перевел «Введение» сам. Судя по всему, комментарий к «Категориям» был написан после того, как философ закончил оба комментария к трактату Порфирия.

118

Предикамент (praedicamentum) — так Боэций переводит греческий термин категория (κατηγορία).

119

Здесь и далее Боэций излагает так называемую конвенциональную теорию языка. Согласно ей, имена вещам даются человеком ad placitum, то есть, по произвольному соглашению между людьми; имя не имеет какого-либо сверхъестественного происхождения и связано с вещью лишь постольку, поскольку обычно употребляется для ее обозначения.

120

Имеются в виду первичная и вторичная интенции, или импозиции. Так, например, в высказывании «Сократ есть человек» «человек» — термин первичной импозиции, то есть имя определенной вещи. В высказывании «человек есть имя существительное» «человек» — термин вторичной импозиции, то есть имя имени.

121

Подлежащей, или субъектной, субстанцией (substantia subjecta) Боэций называет субстанцию, о которой идет речь в высказывании или которая обозначается тем или иным словом, то есть подлежит этому слову (от subjicere — подкладывать, служить основанием). Вообще термин «субъектный» и «субъект» Боэций использует достаточно широко: субъектом может быть термин в высказывании, то есть логико-грамматическое подлежащее, и субстанция как субъект акциденций, то есть как то, в чем находятся акциденции; чувственно воспринимаемая вещь может быть субъектной, с одной стороны, чувствам, а с другой — своему закрепленному в языке имени.

122

Ratio — логический смысл. Любая вещь (res), обозначаемая словом (nomen, vocabulum), обладает также и смыслом (ratio), каковой смысл «дается в определениях и описаниях». Описание (descriptio) составляется из собственных признаков (propria) вещи, а определение (definitio или diffinitio) состоит в указании рода (genus) и видовых отличий или отличительных признаков (diffirentia). Так, например, некое животное о котором мы говорим, есть вещь, слово «животное» — его знак, а определение «субстанция одушевленная, чувствующая» — смысл.

123

Архит из Тарента (IV в. до н. э.) знаменитый древнегреческий философ, который, по свидетельству Диогена Лаэртия, «впервые методически исследовал механику, используя математические принципы, и впервые применил механическое движение к геометрическому чертежу, когда сечением полуцилиндра стремился найти две средних пропорциональных, чтобы решить задачу по удвоению куба. И в геометрии он впервые открыл куб, как говорит Платон в „Государстве"» (Фрагменты ранних греческих философов. М., 1989. С. 448).

124

Ямвлих (ок. 280-330) — ученик Порфирия, основатель сирийской неоплатонической школы. Боэций упоминает Ямвлиха в основном как комментатора Аристотеля, хотя тот известен скорее как вполне самостоятельный автор. Возможно, именно комментарий Ямвлиха к «Категориям» был для Боэция одним из основных источников по аристотелевской логике.

125

Фемистий (317-387) — философ, преподавал в Константинополе. Придерживался мнения, что, несмотря на некоторые отдельные различия, учение Платона и учение Аристотеля по существу сходны (так же, кстати, считал и Боэций). Фемистий является автором комментариев к Аристотелю, которые, возможно, были известны Боэцию, — если не непосредственно, то через сочинения других философов.

126

Аристотель. Категории 1b 25.

127

Восходящее к стоикам представление о том, что одна вещь также может быть знаком другой (например, дым — знак огня) Боэцием, по всей видимости, воспринято не было, в отличие от стоической теории гипотетических силлогизмов, которым философ посвятил отдельный трактат.

128

Аристотель. Категории 2а 5.

129

Так Боэций переводит греческие термины όμώνυμοι φωναί и συνώνυμοι φωναί.

130

Аристотель. Категории 1a 1.

131

То есть от имени ближайшего вида или (в случае определения вида) от имени ближайшего рода.

132

Аристотель. Категории 1а 7.

133

Аристотель. Категории 1а 12.

134

В этом месте Боэции занимает откровенно реалистическую (в смысле проблемы универсалий) позицию, каковая, впрочем, не характерна для комментария в целом. «Справедливость» для философа — вполне реальная вещь, res, в которой другая вещь может «принять участие». Равным образом (явно или неявно) в этой главе постулируется реальное существование таких общих понятий, как «мужество», «музыка» и др.

135

Некий (aliquis, quidam) для Боэция значит «определенный», «частный», то есть индивидуальный.

136

Аристотель. Категории 2а 11.

137

В трактате «Против Евтихия и Нестория» (Боэций. Утешение философией. С. 173, 174) Боэций разделяет понятия «субстанция» и «субсистенция», однако в данном случае субсистенция это то же, что и субстанция. Действительно, субсистенции из трактата «Против Евтихия и Нестория» суть роды и виды, здесь же субсистенциями называются индивидуальные субстанции.

138

В трактате «О Троице» (Боэций. Утешение философией. С. 148) Боэций пишет о формах (formae), существующих вне материи и происходящих от них образах (imagines), подобиях этих форм, существующих в телах. Похоже, что species, образующие вместе с материей составные вещи, и являются такими «вторичными формами», или образами, которые Боэций специально не хочет называть формами, поскольку «эти последние [т. е. образы], существующие в телах, мы неверно именуем формами: все это лишь образы, подобие форм, существующих не в материи» (Там же).

139

Аристотель. Категории 2а 19.

140

Аристотель. Категории 2b 7.

141

Аристотель. Категории 2b 15.

142

Аристотель. Категории 2b 21.

143

Аристотель. Категории 2b 29.

144

Аристотель. Категории 2b 38.

145

Аристотель. Категории За 7.

146

Аристотель. Категории За 14.

147

На первый взгляд «смысл субстанции отличительного признака» есть нечто невозможное, поскольку отличительный признак не является субстанцией. С другой стороны, он обладает определенной субстанциальностью, что, возможно, и имеет в виду Боэций. Нельзя исключать также и то, что «смысл субстанции» становится у Боэция чем-то вроде технического термина, синонимом «определения».

148

Аристотель. Категории За 29.

149

Аристотель. Категории 1a 24.

150

Аристотель. Категории За 33.

151

Аристотель. Категории 1b 10.

152

Аристотель. Категории 3b 10.

153

Аристотель. Категории 3b 24.

154

Аристотель. Категории 3b 34.

155

Аристотель. Категории 4а 10.

156

Аристотель. Категории 4b 5.

157

См.: PL. Т. 122. Col. 0012D. (Примеч.ред.)

158

Перевод выполнен но изданию: J. S. Eriugenae De divisione naturae // PL. Т. 122. Col. 762-781. Редактор перевода С. С. Неретина.

159

См., например, Тимей 40-42е. (Примеч. ред.)

160

См.: Августин. О Граде Божием. Кн. 9, гл. 13; кроме того, см. замечание Августина о плоти сократовского демона, описанного Апулеем (Августин. О Граде Божием. Кн. 8, гл. 14). (Примеч. ред.)

161

В этом месте легко прочитывается аргументация и ссылка на Св. Писание по Августину (см.: Августин. О Граде Божием. Кн. 13, гл. 23). (Примеч. ред.)

162

De Trinitate. Lib. 9, cap. 11, p. 16. (Примеч. ред.)

163

Это же имел в виду и Боэций, когда писал: «Также свойственно ее природе (подразумевается разумная сила души. — С. Я.) исследовать предметы... причем относительно каждого она стремится узнать, есть ли он, затем — что он есть...» {Боэций. Комментарий к Порфирию // Боэций. Утешение философией. С. 6-7). {Примеч. ред. пер.)

164

Неточная цитата, ср. с подобным выражением у Боэция: «Scientia enim est rerum quae sunt comprehensio veritatis» (В самом деле, знание есть постижение истины вещей, которые существуют) (Boetius. In Categorias Aristotelis commentaria. PL. T. 64. Col. 229). (Примеч. ред.)

165

Ср.: О Книге Бытия. Кн. 4, гл. IV; Кн. 5, гл. XV; Кн. 5, гл. XVI; Кн. 12. гл. XXXI. См. также: «Теперь же, думаю, достаточно указать как на несомненное на то, что в нас существует некая духовная природа, в которой образуются подобия телесных предметов, когда мы... созерцаем подобия таких тел, каких мы не знаем, но в которых, однако, не сомневаемся, — созерцаем не так, как они существуют, а как это кажется нашей мысли» (курсив наш. — С. //.) (Августин. О Книге Бытия. Кн. 12, гл. XXIII // Августин. Творения. Т. 2. С. 656-657). (Примеч. ред. пер.)

166

Эриугена произвольно цитирует называемых им авторов, из-за чего, как в данном случае, не всегда можно точно идентифицировать приводимое место с действительными сочинениями. (Примеч. ред.)

167

«Субсистенция — это то, что само не нуждается в акциденциях для того, чтобы быть» (Боэций. Против Евтихия и Нестория // Боэций. Утешение философией. С. 173.). См. также статью о Гильберте Порретанском в настоящей антологии (с. 373). (Примеч. ред. пер.)

168

См.: О Граде Божием. Кн. 8, гл VI. (по русскому изд.: Августин. О Граде Божием. С. 13). (Примеч. ред. пер.)

169

См. текст Псевдо-Дионисия и схолии Максима Исповедника: Дионисий Ареопагит. О небесной иерархии. С. 55. (Примеч. ред. пер.)

170

В PL дано разночтение этого места в известных списках: вместо meliori hominis factura возможно прочтение meliori hominis parte (т. е. не «лучшее, что создано в человеке», а «лучшая человеческая часть»). (Примеч. ред.)

171

Имеется в виду преп. Максим Исповедник и его «Вопросоответы к Фалассию» (см.: Максим Исповедник. Творения. Кн. 2. М., 1993. С. 22-23). (Примеч. ред.)

172

Ср.: «Ведь плоть Самого Господа по сути и по ипостаси соединена с Самим Богом Словом, почему и говорят отцы, что Он носит плоть и плотью облекся»; «Причащением к Иисусу он называет причащение славе и несказанному величию тела Христова, ибо Он во плоти восседает рядом с Отцом» (Дионисий Ареопагит. О небесной иерархии. С. 63, 67). (Примеч. ред. пер.)

173

Ср.: «Когда Священное Писание говорит о сотворении мира, оно не говорит с ясностию ни о том, сотворены ли ангелы, ни о том, в каком порядке сотворены. Но если они совершенно не опущены, то разумеются или под именем неба, когда говорится: „В начале сотворил Бог небо и землю" (Быт. 1,1); или, еще лучше, под именем того света, о котором я упоминал» (Августин. О Граде Божием. Т. 2. С. 187). (Примеч. ред. пер.)

174

«Итак, если ангелы принадлежат к творениям Божиим, созданным в те дни, то они, без сомнения, суть тот свет, который получил наименование дня... Ибо когда Бог сказал: „Да будет свет, и бысть свет", то, если под этим светом справедливо разумеется творение ангелов, они несомненно сотворены участниками высшего света...» (Там же. С.188-189). (Примеч.. ред. пер.)

175

То есть св. Августин. (Примеч. ред. пер.)

176

См.: Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Т. 3. СПб., 1994. С. 199.

177

Прослогион, гл. 1.

178

О предопределении, гл. 9.

179

Печатается но изданию: Памятники средневековой латинской литературы Х-ХП веков М., 1972. С. 246-248.

180

Аллюзия на место из Евангелия (Мф. 6, 5), где говорится о том, как следует творить Господню молитву (Мф. 6, 9-13). (Примеч. ред.)

181

Печатается по изданию: Ансельм. Сочинения. С. 166-197. Перевод цитат и примечаниях И. В. Купреевой.

182

«Непрерывность стиля», или «диктовки», была бы, вероятно, если бы три диалога были объединены одной драматической «рамкой».

183

Ср. с выражением в «Монологионе»: «Если высшая природа имеет начало или конец, она не есть истинная вечность» (гл. XVIII, 33, 9).

184

Ансельм вслед за Боэцием употребляет термины oratio, enuntiatio, propositio как синонимы. Общую теорию «истинного высказывания» как высказывания, обозначающего существующее как существующее и несуществующее как несуществующее, он заимствует у Боэция, из его комментария к аристотелевскому трактату «Об истолковании». Аристотелевское определение «высказывающей речи» (мы так передаем oratio), воспроизведенное Боэцием и Ансельмом, см.: Об истолковании 16b 27 и далее.

185

На это место Шмидт приводит важную цитату из Боэциева комментария к «Категориям»: «Из тех, что приводятся друг к другу (convertuntur) согласно последовательности сущности (secundum essentiae consequentiam), то, что в каком-то смысле является причиной другого, правильно называется „первейшим по природе" (prius natura). Что нечто подобное имеет место, ясно: например, „бытие человеком", согласно последовательности, приводится к истинному высказыванию о нем. Ведь если некто есть человек, то истинно высказывание „он есть человек", и если истинно высказывание „он есть человек", то из этого следует, что он есть человек. И при этом, конечно, никак не истинное высказывание является причиной существования вещи (causa ut sit res), но видно, что в некотором смысле, вещь (res) является причиной того, что высказывание истинно. Ибо высказывание с необходимостью называется истинным или ложным [смотря] по тому, имеет место вещь или не имеет» (PL. Т. 64. Col. 285, etc.).

186

Один из трудных для интерпретации терминов. В данном диалоге, видимо, следует ориентироваться на его осмысление как «независимого от референции значения высказывания», хотя мы согласны с Хопкинсом (Hopkins, Richardson. Anselm of Canterbury. Truth, Freedom and Evil. New York, 1967. P. 15.; далее: Hopkins, Richardson. 1967) в том, что Ансельм четко не проводит идею, что предложения имеют референтами «положения дел». Важно также отметить, что это независимое от «референции» значение высказывания должно быть, очевидно, явным образом реализовано в структуре высказывания.

187

Истинность высказывания должна опираться как на «внешний» фактор «референции» (в противном случае истинным будет всякое правильно построенное высказывание), так и на «внутренний» фактор «правильности» (в противном случае уже нельзя говорить об истине в собственном смысле, а только, может быть, о каком-то сигнальном соответствии между «положением дел» и «высказыванием»). Определение Боэция, воспроизводимое учеником, соединяет в себе оба фактора.

188

Это предложение значит также и «Для чего делается утверждение?» Речь идет об общем назначении пропозициональной формы как таковой, которое реализуется в каждом конкретном применении.

189

Ad significandum esse quod est — «Для обозначения того, что имеет место то, что [действительно] имеет место». Форму «существующего как существующего» применяем из соображений благозвучия, не в специальном смысле «существования».

190

«Правильность» у Ансельма сохраняет некоторую связь со значением «прямизны», поэтому неслучаен в конце диалога пример с прямой палкой (191, 6 и далее). Это связано с его общей «образной» теорией предложения.

191

Здесь можно думать о двух типах примеров: 1) когда ночью говорится «сейчас день» (dies est), — это хотя моментально и не истинное, но правильное и потому в некотором смысле истинное высказывание; как только наступит день, оно будет полноценно истинным; 2) когда сообщается о вымышленном (или фантазированием) событии, например, как у Эдмера рассказывается детский сон Ансельма: «Попав на небеса, Ансельм увидел широкую ниву, а на ней нерадивых жниц». Это высказывание и правильно, и передает некоторую истину, но о нем нельзя сказать, что оно обозначает существующее как существующее, потому что истину оно передает, строго говоря, неизвестно какую и не прямо (recte), а косвенно. Однако оно во всем подобно другим предложениям языка (здесь нет даже никаких «химер» или пустых понятий), потому что разделяет с ними свойство «обозначать» нечто как существующее (или как несуществующее), «изображать» некоторое положение дел.

192

Онтологически первичной является истина, связанная с назначением высказывания. Она реализуется в истинных предложениях, т. е. в предложениях правильной формы. А они, будучи материальными реализациями, относительно независимы от «онтологически первичной ситуации», и поэтому появляется возможность комбинаций, когда они обозначают как существующее то, чего не существует.

193

Одно — истинность высказывания относительно его онтологически первичной ситуации, т. е. такой, когда есть некое положение вещей, для которого это высказывание специально создано как обозначение. Эту ситуацию всегда можно представить относительно любого правильного предложения языка, поэтому этой истинностью высказывание обладает всегда. Другое — истинность в реальной языковой ситуации, основанной не на «первичных» отношениях значащего и обозначаемого, а на комбинации «случайных» значений. Здесь может оказаться, что совершенно правильное и в первом смысле истинное высказывание, например, «сейчас день» (оно вполне осмысленно для «первичной» ситуации, когда есть день), окажется неистинным, и наоборот, совершенно на первый взгляд невероятное и неосмысленное окажется буквально истинным (как предсказание Макбету о том, что «пойдет лес»). Если S — предложение, Т1 — истина (обо)значения, а Т2 — истина «референции», то всегда T2(S) включает T1(S). Таким образом, любое предложение, имеющее истину референции, «дважды истинно». Это различение перенимает у Ансельма Фома Аквинский. Хопкинс приводит цитату из Summa theologica (I. 16): «Так, например, предложение: „Сократ сидит", когда он сидит, истинно и по истине вещи (et veritate rei), поскольку оно является некоторым значащим выражением (vox significativa); и по истине обозначения (veritate significationis), поскольку обозначает истинное мнение. Но, когда Сократ встает, первая истинность (veritas) остается, а вторая — изменяется» (Hopkins, Richardson. 1967. P. 15).

194

Классические примеры «аналитических» суждений в аристотелевско-боэцианской традиции.

195

Ср. с логическим разбором этой евангельской сентенции у Августина (О Книге Бытия. Кн. 11, гл. 16; О Граде Божием. Кн. 11, гл. 13). (Примеч. ред.)

196

В Вульгате (In. 3, 19-21): qui mala agit, odit lucem; qui facit veritatem, venit ad lucem.

197

Дословно: «откуда имеет „быть", оттуда же имеет и „греть"».

198

Понятие о внутреннем чувстве (sensus interior) было развито Августином. Августин рассматривает внутреннее чувство как то, что воспринимает и судит данные пяти внешних чувств. Человек как разумное существо отличается от животных только тем, что имеет разум, тогда как внутреннее чувство — общее свойство всех животных (О свободе воли. Кн. 2, гл. 4-5).

Во всех живых существах внутреннее чувство координирует информацию, приносимую внешними чувствами, так что именно оно осуществляет отнесение наших, например, зрительных и акустических впечатлений к одному объекту. Августиновское «внутреннее чувство» можно сравнить с аристотелевским «общим чувством» (sensus communis) (см.: О душе 425а 25-30).

199

Хопкинс отмечает, что в этой главе Ансельм приводит примеры с точки зрения, согласно которой зрение есть истечение из глаза особого светового луча, встречающегося с лучом «внешнего» света. Интересно заметить, что это истекающее зрение у Ансельма обладает в какой-то степени измеримыми физическими свойствами (определенной интенсивностью чувствительности к цвету).

200

Транслитерация. Crystallus может обозначать кристаллообразный лед, горный хрусталь.

201

Перевод всего абзаца интерпретирующий и не дословный. Но смысл этого примера вряд ли допускает два толкования.

202

Глагол ostendere реже всего имеет у Ансельма смысл, близкий к нашему «остенсивному определению». Чаще всего он значит «понятно объяснить» (как здесь) или «пояснить на примере» обычно какое-то правило, которое уже было сформулировано.

203

Хопкинс: «Показав, что истина есть в предложениях, мыслях, воле, действиях и чувствах, Ансельм утверждает, что она есть в природе (сущности) всех вещей... В гл. IV „Монологиона" (17; 1, далее) он отождествляет „сущность" и „природу" (essentia и natura)» (Hopkins, Richardson. 1967. P. 23).

204

Два смысла «должного»: 1) «должное», с точки зрения теодицеи, для человека «этически нейтральное»; что бы он ни сделал — все в этом смысле хорошо и должно, поскольку Бог этому не воспрепятствовал; 2) «должное» с точки зрения моральной свободы; в этом смысле хорошо и должно только этически правильное. Хопкинс отмечает параллелизм в структуре анализа Ансельмом истинности предложения и истинности как характеристики воли.

205

Перевод примера интерпретативный и довольной условный. Объектом анализа является вновь паронимическое отношение. Ансельм пытается компенсировать недостаточность обычного словоупотребления, соединяющего различные значения в одинаковой внешней форме выражений, и на основе формулировки наблюдений над онтологией латинского словообразования показывает, как разные значения «должного» и «недолжного» могут реализовываться в одинаковых по виду языковых выражениях.

206

Перевод условный, вообще-то: «сила» и «бессилие» («мощь» и «немощь»), но здесь желательно было сохранить связь и с нейтральной, теоретической «возможностью».

207

«Существовать» здесь также употребляется в широком значении — «иметь место».

208

«Справедливостью» и «праведностью» мы переводим один и тот же термин iustitia, имея в виду при этом одно и то же понятие и применяя разные слова из соображений уместности по отношению к контексту. «Праведность», на наш взгляд, имеет больше отношения к похвальности, а «справедливость» — к существенному содержанию моральных норм (к соразмерности воздаяния).

209

Здесь непривычный для нас смысл глагола «хотеть».

210

Это определение дословно воспроизводит Фома Аквинский.

211

Значит не «раньше по времени», а «выше по достоинству».

212

В этой главе под «обозначением» Ансельм имеет в виду реальный акт обозначения, а под волен, очевидно, реальный акт хотения, воплощенный и действии.

213

Печатается по изданию: Ансельм. Сочинения. С. 198-220. Перевод цитат в примечаниях И. В. Купреевой.

214

Так формулирует проблему Августин (О свободе воли. Кн. I, гл. XVI, 35): «Но спрашиваю, должен ли был быть дан нам Богом, нас сотворившим, этот свободный выбор, благодаря которому, как известно, мы обладаем способностью грешить (peccandi facultatem). Ибо кажется, что если бы мы были его лишены, нам не предстояло бы согрешить» (PL. Т. 32. Col. 1240).

215

Ср. это объяснение единства свободы с доказательствами единства истины во всех вещах в диалоге «Об истине» (гл. XIII): «Что едина истина во всех истинных [вещах]». Два последних доказательства опираются на «теории» высшего и в высшей степени истинного. В данном случае исходным пунктом для требования единства «феномена» свободы является общий принцип «корнесловия». Это потому так, что «свобода» еще представляет собой проблему для определения.

216

Ср.: Августин. Энхиридион. Гл. CV: «В действительности гораздо свободнее будет тот выбор (multo liberius erit arbitrium), который вообще не будет способен служить греху» (PL. Т. 40. Col. 281).

217

В данном случае potestas переводим словом «власть», в то время как-выше это слово было переведено как «способность».

218

В работе «О непорочном зачатии и первородном грехе» Ансельм делает различие между «волей» и «влечением» (voluntas и appetitus). Второе состояние характеризует полную подчиненность волитивных действий органическим потребностям и отсутствие спонтанных актов воли. Оно свойственно всем животным и в том числе человеку. Воля как способность к спонтанным (независимым от органических потребностей и внешнего принуждения) актам желания свойственна исключительно человеку, существу разумному.

219

При передозировке и частом употреблении полынной настойки возможны необратимые заболевания внутренних органов. (Примеч. ред.)

220

Ср. с известным софизмом «Лжец». Ансельм вводит волевое наклонение и, получая модальности необходимого и возможного, тем самым пытается избежать софистической апорийности. (Примеч. ред.)

221

Хопкинс пишет, что «трюк» Ансельмовых доказательств в данном диалоге состоит в том, чтобы продемонстрировать «спонтанную», произвольную подоплеку всех действий, в том числе и тех, которые кажутся вынужденными. Он считает, что Ансельму это плохо удается, так как он не проводит четкой границы между «возможностью» и «хотением». На наш взгляд, в данном случае постановка проблемы важнее, чем классификация казусов, а в этом Ансельм очень преуспел именно благодаря гипотезе спонтанности всех человеческих действий. Результатом применения этой гипотезы является то, что он обращается к понятию difficultas, предвосхищая тем самым общий путь рационалистической психологии.

222

Ср.: Об истине. Гл. VIII.

223

Термин aequivocatio понимается нами в других текстах нашего сборника как «двуосмысленность» или «двузначность», что точнее передает его смысл, чем слово «двусмысленность», имеющее в русском языке негативный оттенок. (Примеч. ред.)

224

По учению Платона (Софист 266с; Тимей 46а), зрение осуществляется за счет светового луча, истекающего из глаза и встречающегося с потоком света, идущим от объекта. Ансельм мог читать части «Тимея», которые были известны через сочинения Цицерона и Халкидия (ср.: Об истине. Гл. VI).

225

Ср. анализ проявления воли с анализом проявления «светочувствительности» зрения в диалоге «Об истине» (гл. VI).

226

Nisi promitteret. — Это место мы читаем вместе с PL и относим к дьяволу. У Хопкинса предпочтен вариант рукописей: nisi permitteret («если бы он не позволил»). Первый нам показался понятнее.

227

Salus значит также «спасение». Имеется в виду евангельское противопоставление «сохранения души» как жизни в теле и «потери души» как оставление телесной жизни ради обретения духовной вечности: «Сберегший душу свою потеряет ее, а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее» (Мф. 10, 39). (Примеч. ред.)

228

Ср. этот анализ с анализом «натуральной» истины высказывания в диалоге «Об истине» (гл. II и далее в гл. V).

229

«Правильность», как было показано чуть выше, присуща свободе как бы акцидентально. Ансельм пытается выразить это в терминах аристотелевско-боэцианской теории определения (ср. Боэций об отделимых и неотделимых привходящих признаках: Боэций. Комментарий к Порфирию // Боэций. Утешение философией. С. 102 и далее).

230

Абеляр. История моих бедствий. С. 12.

231

См. об этом: Петр Абеляр. Диалектика //Абеляр. Тео-логические трактаты. С. 106; см. также: Неретина С. С. Концептуализм Абеляра. М., 1996. С. 80-85.

232

Абеляр. История моих бедствий. С. 14.

233

Там же.

234

Петров М. К. Язык, знак, культура. М., 1991. С. 252.

235

Перевод выполнен по изданию: Cuillelmus de Campellis. Dialogus inter Christianum et ludaeum de fide catholica // PL. T. 163. Col. 1045-1072.

236

Линкей — сын Афарея, двоюродный брат Диоскуров. Участвовал вместе с братом в Калидонской охоте и в походе Аргонавтов. Отличался небывалой остротой зрения, видя под землей и под водой.

237

Известно, что лицо Моисея после пребывания на горе Сион так сияло, что он был вынужден носить на лице покрывало, чтобы не ослеплять собеседника. Отсюда же «рогатый лик Моисея» — изображение с исходящими от головы лучами. Здесь — ироничное обращение к оппоненту, точнее — к слепоте гордыни. (Примем, ред.)

238

Ср.: «Закон был для нас детоводителем ко Христу...» (Гал. 3, 24).

239

Гильом в данном случае подчеркивает идущее от Августина представление, что христианство (Ветхий и Новый Заветы вместе) требует всего человека. Писание называет плотью не одно только тело земного и смертного одушевленного существа, но употребляет это слово и во многих других значениях. При этом различном употреблении слова оно часто называет плотью и самого человека, т. е. природу человека, в переносном смысле — от части к целому. Каково, например, выражение: «От дел закона не оправдится всяка плоть» (Рим. 3, 20). «Кого, как не всего человека, дает в этом случае разуметь Писание?.. Тот же смысл имеет и выражение: „И слово плоть бысть" (Ин. 1, 14), т. е. бысть человек... Скажет кто-нибудь, что причиною всякого рода пороков... служит плоть: потому что душа живет так под влиянием плоти. Но говорящий так не обращает достаточного внимания на природу человека во всей ее совокупности... Ибо и именем души, как и именем плоти, которые суть части человека, может обозначаться целое, т. е. человек. Таким образом не иное человек душевный и не иное — плотский; но и тот и другой один и тот же, т. е. человек, живущий по человеку» («О Граде Божием». Т. 2. С. 2-7).

240

Различие между quod est и quid est состоит в следующем: первое означает «этость» вещи, то, как она явлена, второе — «чтойность» вещи, о которой можно знать, но которая не отвечает на вопрос, существует ли сама вещь. Существование (quod est) есть знак конечности, сущность (quid est) — возможность ее. (Часто «возможность» вещи исследователи Нового времени понимают как «реальность»). Введя различие в тексте между quod и quid, Гильом перевел рассматриваемую проблему из естественно-логического плана (quod est) в теологический (quid est), показав уровни соотношения доступного естественному знанию и теологическому. Различие между планами сущности и существования в это время обсуждалось логиками, одним из них был Гильберт Порретанский, который начало проблемы усмотрел в логике Боэция. См. об этом: Неретина С. С. Гильберт Порретанский: искусство именования // Вопросы философии. 1998. № 4.

241

Имеется в виду последовательное откровение — сначала в виде, затем в роде, или субстанции (res).

242

Praesentia, или присутствие вещи, — понятие, ведущее к Августину. В «Исповеди» Августин представляет схему пути к Истине: тело — душа, чувствующая через тело, — внутренняя сила души — способность суждения о воспринятом телесными чувствами — самопознание, происходящее на границе озарения, — озарение, или иллюминация. Озарение — последняя ступень познания, где человек созерцает самого Бога. Возможности созерцания хранятся в памяти. Память Августин обозначает как глубины души, где удерживается не образ предмета, а сам предмет, где он присутствует целиком и полностью (Аврелий Августин. Исповедь. М., 1991. С. 245; далее: Августин. Исповедь). Достигнув глубины памяти, человек в точке озарения постигает не образ Бога, а самого Бога. Так что в духовном смысле видение Христа есть его непосредственное, ощущаемое всем существом человека видение. Рассуждение Гильома, придерживающегося мистических интерпретаций, о единстве плотского и душевного основываются на этой Августиновой идее, которая через два века станет основополагающей для мистика Мейстера Экхарта.

243

Обычно в Средневековье выделялись пять планов прочтения Библии: 1) исторический, пли буквальный, 2) мистический, 3) аллегорический, 4) апагогический и 5) тропологический (то, что у Гильома названо энигматическим). См. об этом: Петр Коместор. Схоластическая история // Неретина С. С. Верующий разум. Книга Бытия и Салический закон. Архангельск. С. 283.

244

Весь этот отрывок и последующие наполнен реминисценциями из Посланий ап. Павла, в частности из Послания к евреям, особенно гл. 8, где речь идет о милосердии Господа к неправдам и грехам (см. ниже) и о том, что «говоря „новый" (завет), показал ветхость первого, а ветшающее и стареющее близко к уничтожению» (Евр. 8, 13).

245

Имеется ввиду диспут, спор.

246

«Если и сего [Вениамина] возьмете от глаз моих... то сведете вы седину мою с горестью во гроб» (Быт. 44, 29). См.: Там же: 44, 31; 42, 38. Гильом, как видно из предыдущей фразы, толкует inferi не просто как «умершие», «мертвецы», но именно как «обитатели преисподней», то есть «ада».

247

В синодальном издании: «постелю».

248

Продолжение цитаты («и отец не понесет вины сына, правда праведного при нем и остается, и беззаконие беззаконного при нем и остается») не просто разъясняет, но усиливает значение следующей фразы Гильома.

249

Двойной смысл фразы: 1) человек как потомок Адама, несущий в себе его семя; 2) «Адам» на древнееврейском означает «человек».

250

Это замечание чрезвычайно важно для пояснений сходства и разногласий между слушателями ланской школы, среди которых был Гильом и Петр Абеляр. Не разделяя убеждений последнего в необходимости отказа от священнического посредничества (см. «Этику» Абеляра), Гильом, как и Петр, как многие представители ланской школы, способствовал развитию и укреплению понятия intentio.

251

«Се, Дева во чреве приимет, и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил» (Ис. 7, 14).

252

В синодальном издании: «пустил почки, дал цвет».

253

Sanctus Gregorius papa I. Homiliae XL in Euuangelia, hom. XXVI, 1 // PL. T. 76. Col. 1197.

254

Нужно учитывать два смысла, содержащихся в определении вероисповедания: «католическая» в ее качестве соборной (katholikos) Церкви и «католическая» как отличенная от православной: полное разделение Церквей произошло в 1054 г., не исключено, что при жизни Гильома, умершего в 1121 г. и, разумеется, написавшего «Диалог» до этого времени, возможно — перед Первоым крестовым походом 1096-1099 гг. или сразу после него. В пользу этого говорит сама манера «Диалога»: Иудей не может спорить на паритетных основаниях, он должен или обратиться или быть побежденным в силу победы христианского оружия (см. «Диалог» ниже). Он не мог посметь выиграть диспут, хотя мог бы осмелиться: у Гильома много угроз и немного рациональных доказательств. Западноевропейский средневековый способ показывания примеров нельзя считать полностью применимым к иудейскому, закаленному в талмудических спорах, разуму.

255

В синодальном издании: «Не отойдет скипетр от Иуды и законодатель от чресл его, доколе не приидет Примиритель, и Ему покорность народов».

256

Речь здесь может идти об Иудейском царстве, просуществовавшем с 928 по 586 г. в Южной Палестине.

257

Имеются в виду следующие стихи пророчества: «24. Семьдесят седьмин определены для народа твоего и святого города твоего, чтобы покрыто было преступление, запечатаны были грехи и заглажены беззакония, и чтобы проведена была правда вечная и запечатаны были видения и пророк, и помазан был Святый святых... 26. И по истечении шестидесяти двух седьмин предан будет смерти Христос, и не будет; а город и святилище разрушены будут народом вождя, который придет, и конец его будет как от наводнения, и до конца войны будут опустошения»

258

Термин «божественность» (deitas) употреблен в духе Гильберта Порретанского — как quid est, сущность Троицы (см. примечание 1 на с. 261), о чем свидетельствует и дальнейшее словоупотребление (сущность обозначена не термином substantia, а термином essentia).

259

В русском синодальном и в латинских изданиях: «Я ныне родил Тебя» (Гильом их повторяет ниже). Слова «до утренней звезды», добавленные Гильомом, представляются двуосмысленными. С одной стороны, они уточняют конкретное время неопределенного «ныне», чем снимается внутреннее противоречие предложения: настоящее время («ныне») употреблено вместе с прошедшим («я родил»). Это выражение современник Гильома Абеляр считал доказательством рождения Сына в вечности, охватывающей все три времени сразу. Это, по Абеляру, свидетельствует, что Слово Божие при переводе на язык человеческих логических понятий начинает «косноязычить», что субстанция Божьего Слова не постижима на языке аристотелевых категорий (см.: Неретина С. С. Концептуализм Абеляра. С. 128). Осторожный Гильом предпочел снять в «Диалоге» острейшую теологическую проблему, что, кстати, предполагает реальную основу «Диалога». Когда ниже Гильом полностью приводит текст псалма, то акцент там переставлен с времени рождения Сына, на свидетельствование Сына. С другой стороны, «утренняя звезда» передана словом Lucifer, которое в христианском мире персонифицировало дьявола. Рождение «до Люцифера» означало наипервейшее рождение, прежде любого другого рождения; термин «рождение» в этом случае употребляется как субституция термина «создание», или «тварь», чем и являлся Люцифер, что означает: рождение Сына в Боге произошло до создания Богом всякой твари.

260

Идея обновления, тождественного сотворению, принадлежит к числу поставленных Августином проблем. Идея обновления (сотворения) связывается у него с идеей начинания. «Для Бога нет невозможности вновь производить то, чего Он никогда не производил... каково бы ни было [число душ], во всяком случае его никогда прежде не было; и возрастать и достигнуть определенного количества своего оно не могло без какого-либо начала; равным образом и начала этого когда-нибудь прежде не было. Итак, чтобы быть этому началу, был сотворен человек, прежде которого не было никакого человека» {Августин. О Граде Божием. Т. 2. С. 27G-277).

261

Прямая отсылка к «Исповеди» Августина, к его рассказу о манихейских представлениях о божественной телесности, которых некоторое время придерживался и он сам (Августин. Исповедь. С. 94, 137).

262

Под Давидом подразумевается Христос, связанный с Давидом родством через мужа Марии Иосифа (См.: Мф. 1,1).

263

Этот пример — один из наиболее часто используемых в XII в. — имеет своим основанием представления о различной природе числа. Из суждений Гильберта Порретанского, комментатора Боэция и современника Гильома, на анализе произведений которого основаны рассуждения последнего, видно, что в естественном знании один и тот же ряд имен (существительных или прилагательных) может быть отнесен к одной вещи или к разным вещам. В первом случае это повтор, во втором — исчисление. Одни и те же имена могут употребляться для перечисления разных вещей (трижды повторенное слово «человек» используется для перечисления троих людей), а разные имена — для обозначения одного человека (Марк и Туллий — разные имена Цицерона). На этом основании он выделяет четыре способа денотирования имен. 1) Они могут перечислять сущность вещи и представленность вещи. 2) Они могут повторять сущность вещи и представленность вещи (одна и та же вещь может по-разному называться: книга, том, фолиант). 3) Они могут повторять представленность вещи и перечислять сущность вещи («разумное животное» можно сказать об одном и том же человеке, хотя он «разумен» по причине «разумности», а «животное» по причине «животности»). 4) Они могут перечислять представленность вещи и повторять ее сущность. Эти способы повтора и перечисления, по Гильберту, могут быть применены в теологии. Ей, разумеется, не соответствуют первые три способа, подходит только четвертый. Слова «Бог, Бог, Бог» или, как в приводимом Гильомом из Шампо примере, «свят, свят, свят» оказываются вполне приложимы к Отцу, Сыну и Святому Духу, поскольку к тому же эти слова перечисляют Персоны Троицы, которые все — Бог, то есть повторяют то, благодаря чему Они — Единый Бог. Фактически это выявляет действия перевода терминов из сферы естественного знания в теологию. См. об этом: Неретина С. С. Гильберт Порретанский: искусство именования // Вопросы философии. 1998. № 4.

264

Точка зрения Гильома относительно того, что такое Персона, из «Диалога» не ясна. Судя по тому, что он употребляет предлог in («в») в словосочетании «в единстве Персоны», можно допустить, что он следовал старой формуле, согласно которой Бог Сын состоял не «из» двух субстанций, а «в» двух субстанциях. См. об этом: Боэций. Против Евтихия и Нестория // Боэций. Утешение философией.

Абеляр в то же самое время также обращал внимание на различие предлогов «в» и «из», что делает проблему, поставленную на заре Средневековья, актуальнейшей и в XII в., когда вопрос о Троице обсуждается не внутри христианства, а вовне, в связи с обсуждением различных философско-религиозных систем. «У Троицы, — писал Абеляр, — нет основания ни в Персонах, ни в чем бы то ни было, то есть она ни из чего не извлекает своего бытия, хотя и пребывает одновременной в трех Лицах. Я говорю „в трех", хотя Она скорее состоит более, чем из трех, потому что, пожалуй, свидетельствующий о вещественности предлог „из", означает, как кажется, материальное основание, тогда как [предлог] „в" непосредственно выражает содержание Персон в Троице... так что Троица то же, что три Персоны» (Петр Абеляр. Теология «Высшего блага» // Петр Абеляр. Тео-логические трактаты. С. 206).

265

Слова «Всемогущий» и «Бог» у Гильома являются соответственно началом и концом фразы Omnipotens igitur in Trinitate personarum et unitate Deitatis carens principio ac fine, ac permanens in seipso aeternaliter Deus. Поскольку все сказанное заключено внутри этих слов, то получается грамматическое определение того, что по природе не может быть определено философски.

266

Свободный выбор не подразумевал свободы как таковой, он осуществлялся в волевом пространстве и отождествлялся с волей, например, у близкого Ланской школе Бернарда Клервоского, рассматриваясь как способ различения добра и зла и направление по стезям добра и зла (см.: Бернард Клервоский. О благодати и свободе воли // Средние века. Вып. 45. М., 1982). Однако это не ставит волю в полную зависимость от предопределения (predestinatio). Августин говорил, что Бог в предвидении Своем не может познавать ничто, следовательно, в воле Он познает нечто, следовательно, свободная воля есть (Августин. О Граде Божием. Т. 1. С. 258).

267

Это, несомненно, то новое, что внес в описание идеи блага сам Гильом и что прежде всего относится к определению зла как ненависти Бога и выделении среднего, или общего, достояния, обладающего амбивалентностью, зависящей от определенных расположений воли.

268

Т. е. производить оценку, что есть свойство способности суждения — интеллекта.

269

Субстанциальная сущность (для русского уха звучащая как «деревянное дерево», поскольку со II в. Аристотелеву «сущность» переводили на латинский как «субстанция») в данном случае сопряжена с Боэциевым подразделением субстанции на субстанцию и субсистенцию (Боэций. Против Евтихия и Нестория // Боэций. Утешение философией. С. 173) и с подразделением Гильберта Порретанского субстанции на субсидирующее и субсистенцию (Гильберт. Порретанский. О природе // Вопросы философии. 1998. № 4).

270

Повтор творения, по Гильому, означает тождество, то есть не-творение. Творение есть всегда творение нового смысла. Поэтому вопрос об исправлении начала творения логически несостоятелен.

271

Не совсем ясное выражение, которое, возможно, сродни Августиновому определению материи, как «почти ничто», созданное из ничто (Августин. Исповедь. С. 314).

272

Гильом здесь совершенно необычно решает проблему познания зла путем деления познания на теоретическое (означенное термином scientia) и практически-моральное (означенное термином experimentum). Эксперимент определяет волю-желание. «Веер» предопределенных возможностей в результате эксперимента сузился до одного-единственного канала, актуализировавшего дальнейшую — греховную — жизнь человека.

273

Гильом выстраивает оппозицию: не «ум — глупость», а «ум — грех», что изначально полагает ум в сфере добродетели.

274

В античной мифологии Ирида — богиня радуги, дочь Тавманта и Электры, вестница богов.

275

В русской православной традиции эта книга называется Книгой Бытия.

276

Ср.: «Он согрешил сознательно и рассудительно» (Августин. О Граде Божием. Т. 3. С. 32).

277

В русском синодальном издании: вместо «Ева» — «жена».

278

Августин сравнивает Адама с Соломоном, поклоняющимся идолам, который «увлечен в это святотатство женским ласкательством... Так же точно нужно думать, что и оный муж, чтобы нарушить закон Божий, последовал своей жене... не потому, чтобы введенный в обман поверил ей, как бы говорящей истину, а потому, что покорился ей ради супружеской связи» (Августин. О Граде Божием. Т. 3. С. 32).

279

Слова «в помощники» отсутствуют в цитированном месте в синодальном издании.

280

Т. е. дьявол.

281

Печатается по изданию: Антология педагогической мысли христианского средневековья. Т. 2. М., 1994. С. 52-93.

282

Сведения об этой надписи, очень популярной в Средние века, восходят к Ксенофонту и известны были благодаря сочинению Макробия «Комментарий на „Сон Сципиона"».

283

«Тимея» в Средние века знали по неполному его переводу на латинский Халкидием.

284

Слова эти взяты у Халкидия, который приписал их Эмпедоклу.

285

Работа Варрона «Перифизион» («О природе») до нас не дошла. (Примеч. ред.)

286

Слова из «Югуртинской войны» Саллюстия.

287

Взято из сочинения Ремигия Оксерского «Комментарий к „Утешению философией" Боэция».

288

Из элегий Максимиана.

289

Имеются в виду астрономы.

290

Легендарная страна блаженных.

291

Из сочинения Марка Туллия Цицерона De inventione («Об открытии»).

292

Взято из сочинения Вергилия «Георгики».

293

Вероятно, имеется в виду Соран Эфесский (нач. II в.). (Примеч. ред.)

294

Здесь Гуго повторяет слова Боэция из «Комментария к Порфирию».

295

Взято из «Этимологии» Исидора Севильского.

296

Из «Комментария к Порфирию» Боэция.

297

Этимология слов «арифметика» и «музыка» неверна. Гуго, если даже и знает их подлинное греческое происхождение, считает, однако, более важным то, что «добродетель знаний» характеризует в полном смысле слова «доблесть знающего». Идеал монаха-интеллектуала эпохи Боэция — далеко в прошлом, в век Гуго это «рыцарь веры». (Примеч. ред.)

298

Взято из сочинения Боэция «О музыке».

299

Из поэмы Лукана «Фарсалия».

300

Слова из «Георгик» Вергилия.

301

Символическое переосмысление богини мудрости, разума и строгого порядка, ремесла и искусств Афины Паллады, ее связи с мирами видимым и невидимым, ее роли в функционировании космоса характерно для Средневековья. Несколько ниже имя Минервы-Тритонии соединяется с буквальным его значением — «троезвучие». Средневековые авторы пытаются в этом подражать неоплатоническому символизму, превращая античных богов в абстрактные принципы.

302

Имеется в виду трактат «О браке Филологии и Меркурия» Марциана Капеллы, представляющий собой своего рода энциклопедию по семи свободным искусствам.

303

Таково было мнение шартрской школы.

304

Из «Комментария к Порфирию» Боэция.

305

Легендарный греческий поэт Лин в более поздней традиции стал считаться и теологом, о чем Гуго мог узнать, например, из сочинения Марциана Капеллы.

306

О Варроне много пишет Августин в своем труде «О Граде Божием».

307

Имеется в виду первая часть «О разделении природ».

308

Об этом пишут Марциан Капелла, а затем Ратфер Веронский, ссылаясь на Пифагора.

309

Имеются в виду «Иудейские древности» Иосифа Флавия. (Примеч.ред.)

310

Гуго, конечно, путает царя с астрономом.

311

Далее у Гуго причудливое переплетение библейских и античных преданий, в которых мифологические персонажи обретают историческое бытие и дополняют ветхозаветную историю. (Примеч. ред.)

312

Одно из древних племен, населявших территорию Древней Греции.

313

Гуго путает Парменида с Гераклитом. (Примеч. ред.)

314

Имеется в виду известное деление пифагорейской общины на акусматиков и математиков. Первые слушали учение Пифагора в течение пяти лет и только после испытаний могли стать математиками, т. е. рассуждающими самостоятельно (см об этом в кн.: Жмудь Л. Я. Наука, философия и религия в раннем пифагорействе. М., 1994.). (Примеч. ред.)

315

Слова взяты из «Эклог» Вергилия. Нард — ароматическое растение из семейства валериановых.

316

Сочинения Саллюстия, посвященные событиям заговора Катилины (63 до н. э.) и войны с Нумидией (115-105 до н. э.).

317

Слова Бернарда Шартрского.

318

Т. е. Парменид Элейский.

319

Лары — римские домашние божества, охранители семьи и очага.

320

Печатается по изданию: Знание за пределами науки. Мистицизм, герметизм, астрология, алхимия, магия в интеллектуальных традициях I-XIV вв. М., 1996.

321

В тексте цитата соответствует Вульгате. В русском синодальном переводе: «Дух животных был в колесах».

322

В русском переводе: «И края риз Его наполняли весь храм».

323

В русском синодальном переводе: «Душа моя желает лучше прекращения дыхания, лучше смерти, нежели сбережения костей моих».

324

В русском переводе: «Со мною с Ливана, невеста! со мною иди с, Ливана!»

325

В русском переводе: «он пасет между лилиями».

326

В русском переводе: «и боковые комнаты при них, три с одной стороны и три с другой».

327

Перевод выполнен по изданию: Harvey Egan, Sj. Mistici e la mistica / Antologia della mistica cristiana a cura di Luigi Borrello о. с. d. Citta del Vaticano. P. 217-228, 319-326.

328

Ср. с тем же местом в русском переводе: «Знаю человека во Христе, который назад тому четырнадцать лет, — в теле ли — не знаю, вне ли тела — не знаю: Бог знает, — восхищен был до третьего неба» (2 Кор. 12, 2). (Примеч. ред.)

329

Перевод выполнен по изданию: PL. Т. 196. Col. 947; 980-990. Редактор Перевода С. С. Неретина.

330

Или Жильбер де ла Порре, Гильберт Пуатевинский, Гильберт Поррета (последнее, вероятно, наиболее точно). См.: Pelster F. Gilbert de la Porrèe, Gilbertus Porretanus oder Gilbertus Porreta // Scholastik. XIX-XXIV (1949). S. 401-403.

331

Того самого Ансельма, которому дал уничтожающую характеристику Абеляр в «Истории моих бедствий» (см.: Абеляр. История моих бедствий. С. 16-17), характеристику, возможно, несправедливую, ибо ланская школа моральной философии разрабатывала впервые понятия греха, интенции и другие этические категории, в ней учились почти все известные теологи-философы XII в. Характеристика Абеляра («проклятая Господом смоковница», «старый дуб») свидетельствовала, однако, о смене ориентиров и в области философии, и в области теологии. См. об этом мою книгу «Концептуализм Абеляра» (М., 1996).

332

Эти труды он называл «книгами вопросов Аниция...». См.: The Commentaries on Boethius by Gilbert of Poitiers. Ed. N. M. Häring. Toronto, 1966. P. 53, 1; далее: Häring. 1966.

333

Häring. 1966. Р. 84, 54-56.

334

Ibid. 1966. Р. 189, 67-190, 74.

335

Ibid. 1966. Р. 57,1-2.

336

Häring. 1966. Р. 63, 38-40.

337

Ibid. 1966. Р. 321, 98-323, 63; 358, 28-42.

338

Иногда термин transumptio у Гильберта заменяется термином translatio (перенос). См.: Häring. 1966. Р. 115, 2-18, etc.

339

Ibid. 1966. P. 90, 28-36.

340

Häring. 1966. Р. 220, 58-82.

341

Ibid. 1966. Р. 75, 28-31.

342

Häring. 1966. Р. 109, 33-110, 54.

343

Ibid. 1966. Р. 143,52-146,23.

344

Перевод выполнен по изданиям: The Commentaries on Boethius by Gilbert of Poitiers. Ed. N. M. Häring. Toronto, 1966; Gilberti Porretae Commentaria in librum de duabus naturis et una persona Christi // PL. T. 64. Col. 1360-1368. Первая публикация: Вопросы философии. 1998. № 4. С. 105-120. Курсивом выделены в тексте цитаты из Боэция.

345

Комментарий минует первую часть трактата Боэция, где он определяет цели своего труда и проблемное поле, связанное с пониманием двух природ Христа («из двух природ» или «в двух природах»), и начинается с того раздела, который Гильберт поименовал «О природе»: «Итак, „природой" могут называться или только тела...» (продолжение цитаты см. в тексте Комментария). — Боэций. Против Евтихия и Нестория // Боэции. Утешение философией. С. 169. Далее все цитаты из трактатов Боэция даются по этому изданию.

346

Цитата не обнаружена.

347

В издании PL — «этики» (ethici).

348

В третьей части трактата Боэций так различает субстанцию и субсистенцию: «Субсистенция — это то, что само не нуждается в акциденциях для того, чтобы быть. А субстанция — это то, что служит неким подлежащим для других акциденций, без чего они существовать не могут. Она „стоит под" акциденциями как их подлежащее. Таким образом, роды и виды — только субсистенции; ибо роды и виды не имеют акциденций. А индивиды — не только субсистенции, но и субстанции, ибо сами они не нуждаются в акциденциях для того, чтобы быть... акциденциям же они служат подлежащими, давая им, таким образом, возможность быть» (Боэций. Против Евтихия и Нестория. С. 173-174).

349

«Природа это те вещи, которые, поскольку они существуют, могут быть каким-либо образом постигнуты разумом... — „Каким-либо образом" добавлено потому, что Бог и материя не могут быть вполне и совершенно постигнуты разумом» (Там же. С. 169).

350

Предмет этики — постижение Высшего блага; предмет логики, «упорядочивающей способы оспаривания, рассуждения и также различения» (ср.: Боэций. Комментарий к Порфирию. С. 8), — правильный путь постижения Высшего блага.

351

Т. е. как тела, как субстанции и как все каким-либо образом существующие вещи.

352

«Если мы решим называть „природой" все существующие вещи, мы должны будем дать ей такое определение, которое включало бы все существующие вещи» (Боэций. Против Евтихия и Нестория. С. 169).

353

См. об этом: Боэций. Комментарий к Порфирию. С. 75-99.

354

В PL вместо tamen (однако) — tantum (только), отчего изменился смысл фразы: «Он определяет природу такими дефинициями, с помощью которых ясно, какие это вещи — природа, а не только демонстрируется, что природа есть».

355

Ср. с иным прочтением этой фразы Боэция: «Природа есть [название] тех вещей, которые, поскольку они существуют, могут быть каким-либо образом постигнуты разумом» (с. 169).

356

У PL вместо quoniam (так как, поскольку) — quomodo (каким образом).

357

Под субсидирующим, как видим, Гильберт понимает представленную вещь в отличие от собственно субсистенции.

358

Opinio (мнение) всюду у Гильберта означает «предположение».

359

Термины concipere, conceptus означают и «воспринимать», «восприятие», и «схватывать», «схватывание» (умом или душой — animus), и «постигать», «постижение» — то же самое, что «конципировать», «концепт», непременно связанный с движением ума-души.

360

Или: «к Нему прикасаются как к некоему бытию». Глагол fingere, один из наиболее часто употребляемых у Гильберта, поскольку проблема создания образа и подобия для него одна из важнейших, а соответственно проблема истинности воображаемого бытия, связанная с идеей творения мира, кроме значений «воображать» «создавать», «творить», имеет значения «касаться», «ваять», «лепить». На это важно обратить внимание при огромном значении, которое придает Гильберт органам чувств в процессе формирования «душевного интеллекта». Он возвращает мысль к заданной Тертуллианом проблеме обожествленной телесности как следствия касания (рукотворности) человека Богом, благодаря чему человек и обладает свойствами творения и воображения, и соответственно проблеме личного Бога. См.: Неретина С. С. Парадоксы Тертуллиана // Человек. 1996. № 1. С. 68-81.

361

Термин remotio (удаление, отклонение) в данном случае означает именно «отстранение», которое одновременно есть и выведение Бога из чувственно — и умопостигаемого, и делание странным, но не чуждым Ему чувственно и умственнопостигаемое.

362

Ср.: «Природа есть [название] тех вещей, которые могут быть постигнуты разумом» (Боэций. Против Евтихия и Нестория. С. 169). Выделено мной. — С. Н.

363

У Häring'a: saepe praeter adminiculum.... B PL наоборот: saepe propter adminiculum... («часто благодаря опоре», или «опираясь...», — то есть фраза приобретает противоположный смысл.

364

Ср.: «„Каким-либо образом" добавлено потому, что Бог и материя не могут быть вполне и совершенно постигнуты разумом» (Боэций. Против Евтихия и Нестория. С. 1G9. Выделено мной. — С. Н.). Гильберт настаивает на уточнении: речь идет не о материи вообще, а о первоматерии.

365

Здесь, на мой взгляд, очевидно различие между интеллектом-пониманием и разумом (ratio), который этого делать не обязан, оставаясь в пределах правильности суждения.

366

В изданном русском переводе этот фрагмент звучит так: «„Поскольку они существуют" мы добавили потому, что даже само [слово] ничто обозначает нечто, однако не природу» (Боэций. Против Евтихия и Нестория. С. 169).

367

Т. е. «свойство». (Примеч. ред.)

368

Ср. комментируемый фрагмент: «... ничто обозначает нечто, однако не природу. В самом деле [ничто] обозначает не то, что нечто существует, а скорее небытие (non esse) вещи; а всякая [вещь] есть природа».

369

Ср. с переводом предыдущей фразы (см. примеч. 5 на с. 382). Комментарий Гильберта свидетельствует: у Боэция речь идет не о том, что природа — не вещь, а о том, что природа в отличие от «ничто», которого нет, есть. При этом надо учесть, что в изданном русском переводе слово «вещь» заключено в квадратные скобки, т. е. в тексте Боэция его нет.

370

Вариант: «Союз „или" употребляется в значении нестрогой дизъюнкции».

371

«„Претерпевать" и „действовать" может все телесное и душа телесного; ибо она в теле действует и от тела претерпевает. Только действовать [может] лишь Бог и все божественное» (Боэций. Против Евтихия и Нестория. С. 169). См. также: Аристотель. Категории. М., 1939. С. 34 (11b); Аристотель. Физика // Аристотель. Сочинения. Т. 3. С. 107. Аристотель полагает, что название обеих этих видов деятельности омонимично, или двуосмысленно (если пользоваться термином Боэция), если претерпевание назвать действием (об именах вещей см. примеч. 3 на с. 382 и примеч. 1 на с. 385, но, начиная с этого момента, Гильберт подводит именно к идее двуосмысленности, чего, кстати, напрямую нет в этом трактате у Боэция). Но, как кажется, и Боэций, и Гильберт обратили внимание на это рассуждение из-за того, что обнаружили природу как местопребывание обоих видов движения: природа обладает способностью вместе и «испытывать воздействие» (Аристотель), терпеть, и действовать, т. е. одновременно быть и действующим и испытывающим воздействие, что и есть истинная двуосмысленность.

372

В «Комментарии к Библии», написанном Петром Коместором в том же XII в. и известном под названием «Схоластическая история», это «продолжительное» названо «вечными временами».

373

«Итак, вот тебе определение второго значения слова „природа", которое относится только к субстанциям» (Боэции. Против Евтихия и Нестория. С. 169).

374

«Итак, вот тебе определение второго значения слова „природа", которое относится только к субстанциям. Тем самым мы дали также и определение субстанции» (Боэций. Против Евтихия и Нестория. С. 169).

375

Ср.: «Ибо если словом „природа" мы обозначаем субстанцию, то, описывая природу, мы описали тем самым и субстанцию» (там же). На мой взгляд, nomen — не просто «слово», но «имя» как попытка определения (если учесть, что Средневековье работает в сфере модальной логики). Monstrare — скорее, именно «указывать» (а не «определять»), поскольку Гильберт не отождествляет «нечто» и имя, напротив, лишь в соединении они образуют «вещь» (нечто, вещающее о себе). Указание — формирование своего рода языкового представления о вещи, воображения вещи, создающееся, если вспомнить его же терминологию, «на кончике», или «на острие ума». Указание предполагает не слипание имени и субстанции, а — наоборот — зазор между ними. Сущее Двуосмысливается видением (умным зрением видно, что она есть), конципированием в душе, где душа пытается понять, каким образом высказывается нечто (а оно высказывается не полностью, что и позволяет полагать внимание Средневековья не столько к сущности, сколько к присущности), и приданием статуса реальности воображению, создающему «бестелесные тела», требующие для их опознания прикосновения, своего рода у-касания (см. примеч. 2 на с. 381). Обратим внимание на конструкцию фразы: «мы описали природу (naturam descripsimus)», но при этом «было воспроизведено описание субстанции (substantiae reddita est descriptio)» — личное местоимение первой части фразы вызвало «перед лицо» нечто не означенное, показав его наличную реальность.

376

В «Комментарии к „Категориям" Аристотеля» Боэций терминами aequivoca и univoca передал Аристотелевы «омонимы» и «синонимы», добавив к ним еще multivoca и diversivoca и пояснив, что все они при определенной направленности внимания могут стать эквивокативными, т. е. двуосмысленными, ибо главным в этих именованиях является установка на голос и его интенсивность, способные постоянно менять смысл произносимого. См.: Boetius. In Categorias Aristotelis commentaria // PL. T. 64. Col. 163-167.

377

В «Комментарии к „Категориям" Аристотеля» в главе «О равно- или дву-осмысленном» (De aequivoca) Боэций так объясняет эти термины: единосмысленными называются вещи, у которых совпадают имя и определение, многосмысленными — те, у которых имена разные, но единое определение и назначение, равноосмысленными — те, у которых имя одно, а определение другое, разноосмысленные — те, у которых не совпадают ни имя, ни определение.

378

Т. е. показывается двуосмысленность определения, позволяющая его называть описанием.

379

Или: «представители разных других философских школ» (Боэций. Против Евтихия и Нестория. С. 170).

380

«Природа есть начало движения» — цитата из «Физики» Аристотеля (Аристотель. Сочинения. Т. 3. С. 103, 228 и др.).

381

См.: Аристотель. Физика. С. 104 и др.

382

Гильберт различает «природное» и «естественное». Первое выражают не только термины natura, nativus, genero, generatio, второе — genuinus, двуосмысленный термин: одно его значение (от gigno) — природный как неподдельный, истинный, а другое (от gena) связано с глазной орбитой и прикрывающим ее веком. Само это словоупотребление, если его рассмотреть в связи с анализом Гильбертом всех возможностей и способностей субстанции как телесной, так и бестелесной, чрезвычайно важно, ибо вводит Аристотелеву идею становления в новый философский контекст, обнаруживая «подпорки», соединяющие воедино, не давая распасться, рожденное с естественным, конципированные к тому общим словом „природа" В этой точке соединения, скажем, в этом соединяющем гене вечное не только репрезентируется, но и обнаруживает свое полное присутствие, а глазная орбита есть сфера соединения разных мерцающих (в силу природного возникновения-уничтожения) точек зрения.

383

Категории Аристотеля, то есть «слова, высказываемые вне всякой связи» (Аристотель. Категории. М., 1939. С. 6), рассматриваются изначально как разновидности любой из них — качества или, как мы увидим ниже, — количества, которое образует и самое сущность (см. рассуждения о «ничто»), то есть категории лишаются своей категоричности.

384

Элементы — стихии: огонь, вода, воздух, земля.

385

Ср.: «Дело тут вот в чем: деревянное ложе, [например], также непременно будет стремиться вниз, и падает вниз оно привходящим образом» (Боэций. Против Евтихия и Нестория. С. 170).

386

Этим и дальнейшим рассуждением обосновываются, по крайней мере, две вещи, на которые хотелось бы обратить внимание:

1) Средневековая онтология случайного. В № 9 журнала «Вопросы философии» за 1996 г. опубликована статья Ю. В. Чайковского «Степени случайности и эволюции», где он, ссылаясь на Боэция, говорит о том, что Средневековье игнорировало проблему случайного как онтологическую, опираясь на неточно, на мой взгляд, прочитанное «Утешение философией» Боэция. О том, как продумывалась эта проблема в Средние века см. мои работы: Слово и текст в средневековой культуре. История: миф, время, загадка. М., 1994; Верующий разум. К истории средневековой философии. Архангельск, 1995; Верующий разум. Книга Бытия и Салический закон. Архангельск, 1995 (ст. «Прецедент Салического закона», а также: Хоружий С. С. Введение и Аналитический словарь исихастской антропологии // Синергия. М., 1995.

2) Вещь становится истинной не тогда, когда получила имя (поименованное нечто — aliquid, то есть «что», иное, чем другое «что», — всегда подразумевает это невидимое «иное что») или когда с нею что-то происходит (ложе падает не в силу того, что оно — ложе, а в силу того, что оно — земля, то есть падает нечто, имеющее другое имя). Она оказывается этой, реальной вещью и не в воображении: бытие вещью и воображение вещи — это формы реальности, причем без реальности воображения тело не стало бы телом. Можно сказать, что все аффекции в теле происходят только с учетом воображения и образуют плоть. Гильберт же тонко отличает реальность от истинности, ибо последняя может быть неовеществленной. Истинной вещь становится тогда, когда выполняет конкретную, только ей присущую функцию этой вещи. Функция же ложа в том, чтобы на нем лежали, причем в данный конкретный момент, в любом другом случае оно — лишь образ ложа, как и весь мир — лишь образ мира, если он не исполняет функцию «чистого единства», а любимое всем Средневековьем местоимение «это» чаще всего указывает — причем столь же определенно — на «то». Репрезентация есть условие презентации, полного присутствия «того», как и наоборот: лишь при полном присутствии «того» возможна репрезентация «этого»: случайное соединение земли и дерева (рода и вида) обеспечивало полное онтологическое присутствие ложа. Более того, эта функция обеспечена не природой, а искусством. Земля, которая есть род ложа, тоже может быть местом, где лежат, но она элемент, стихия, природа, ее функция — в ином. Если рассматривать ее (как и другие элементы) в плане проблемы универсалий, то она есть общее выражение не лежбища, а низа. Nihil же образуется силой воображения «между» порождающим (им может быть и Бог) и искусственным (им могут быть и элементы в качестве тварных). У «ничто» не местоположение, а предположение, где нет ни вещи, ни имени, а только туманный образ чего-то еще безымянного. Потому «ничто» — предельная универсалия, «схватывающая» в воображении вещь и не-вещь, бессловесное и имя.

387

Термины affectio, affectus, частые у Гильберта Порретанского, не означают просто субъектно-эмотивные состояния. Они являются указаниями на онтологические структуры реальности, чему свидетельство — дальнейшее изложение. Ср. сопоставления affectus и effectus в «Теологии Высшего Блага» Абеляра, опубликованной в его «Тео-логических трактатах» (Абеляр. Тео-логические трактаты).

388

В этом, как очевидно, пункт разногласия с Боэцием, который в определение природы включил, как мы помним, «все вещи, которые каким-либо образом существуют».

389

Само это словоупотребление (игра слов — accessus и abscessus) весьма характерно для Гильберта с почти физиологическим описанием природности с ее словно бы медицинскими «предрасположениями» (accessus) и «нарывами» (abscessus), свидетельствующими о неизменном свойстве мира к изменению своей конфигурации.

390

Употребление глаголов posse, inesse, adesse в содружестве с глаголом contingere, который означает не только «достигать» но и «прикасаться», «быть в контакте», не только свидетельствует о том, что для Гильберта, впрочем, можно сказать — и для всего периода Средних веков, важна не столько категория сущности, сколько при-сущности, но и переводит рассуждения о природе в план представления об эквивокативном — двуосмысленном — схватывании: во-существление чего-то немыслимо без прикосновения с при-сути-присутствующим. Собственно, это прикосновение, прочувствованное с помощью разного рода перцепций и концепций (возникающих в душе) и делает неотменяемым любую конкретность, любое «это», потому что «это» всегда указывает на «не это» как на возможность быть иным. Сама эта возможность быть иным связана у Гильберта, как мы помним, не с природой, а с искусством, которое покоится в чреве «ничто». Бытие «этим», однако, отсылает к «не-этому» (то есть к «ничто») не как к пустоте, а как к бесконечным возможностям (всемогуществу) Творца, всегда готового «это» преобразить в нечто совсем иное (см. рассуждения Тертуллиана о творении ex nihilo. Тертуллиан. О воскресении плоти // Тертуллиан. Избранные сочинения. С. 192-197.

391

Информирование понимается как совместный процесс силового и речевого заталкивания природы в форму.

392

Имеется в виду первый из трактатов в «Тео-логических трактатах», озаглавленный «Каким образом Троица есть Единый Бог, а не три божества». Ср.: «Божественная же субстанция... есть то, что она есть» (Боэций. Против Евтихия и Нестория. С. 148).

393

«Если роды [даны] различные и не подчиненные друг другу, тогда различны по виду и видовые различия [у них]; так, например, различия у живого существа и у науки. Видовыми различиями у живого существа являются: живущее на суше (пешее), двуногое, крылатое и живущее в воде. Но ни одно из них не является видовым различием у науки: ведь одна наука не отличается от другой тем, что она — двуногая» (Аристотель. Категории. М., 1939. С. 5).

394

См.: «Глоссы к „Категориям" Аристотеля» Абеляра (с. 413 настоящей антологии).

395

Абеляр. Теологические трактаты. С. 261.

396

См.: «Глоссы к „Категориям" Аристотеля» Абеляра (с. 412 настоящей антологии).

397

См.: «Глоссы к „Категориям" Аристотеля» Абеляра (с. 413 настоящей антологии).

398

Там же. С. 413.

399

Перевод выполнен по изданию: Petrus Abaelardus. Logica «Ingredientibus» (Closes de Milan) // Peter Abaelards. Philosophische Schrilten. Hrsg. von B. Geyer. 1. In: Beitrage zur Geschichte der Philosophie des Mittelalters. B. XXI, 1. Münister: Aschendorff, 1919. Курсив и подчеркивание курсива Б. Гейера. Публикуется на русском языке впервые. В примечаниях цитаты из «Категорий» Аристотеля заимствованы из: Аристотель. Сочинения. Т. 2. Курсивом в них выделены слова, которые последовательно комментируются Абеляром.

400

Ratio disserendi — так называлась диалектика. См. также: Boetii In Topiса Ciceronis commentaria // PL. Т. 64. Col. 1044.

401

Петр Абеляр. Логика для «начинающих» // Петр Абеляр. Тео-логические трактаты. С. 52. См. также: Боэций. Комментарий к «Категориям» Аристотеля (с. 120 настоящей антологии).

402

Боэций. Комментарий к «Категориям» Аристотеля (с. 123 настоящей антологии).

403

Боэций. Комментарий к «Категориям» Аристотеля (с. 120-121 настоящей антологии).

404

Там же. С. 122

405

Так переводились «категории». Praedicamentum имеет к тому же значение предвестия и проповеди.

406

Боэций. Комментарий к «Категориям» Аристотеля (с. 123 настоящей антологии).

407

Там же.

408

Имеется в виду любое нарицательное слово или название.

409

Абеляр различает определения сущностные (secundum essentia) и адъективные (secundum adjacentiam). Первые — определения существующих вещей, вторые — отыменных. Здесь и ниже essentia грамматически означает имя существительное, adjacentia — имя прилагательное. Логически оно отлично от субстанции, ибо, отвечая на вопрос «что есть?», обозначает нематериальный аспект вещи, выражая то субстанцию (если свидетельствует необходимое свойство вещи), то количество, то качество и т.д.

410

Под субсистенцией Боэций понимал «то, что само не нуждается в акциденциях для того, чтобы быть. А субстанция — это то, что само служит неким подлежащим для других акциденций, без чего они существовать не могут. Она стоит «под» акциденциями как их подлежащее (subjectum)» (Боэций. Против Евтихия и Нестория // Боэций. Утешение философией. С. 173.

411

Со времен Августина под сентенцией понималось «то, что чувствуется душой или умом» (Августин. О Граде Божием. Т. 2. С. 177), то есть то, что погружено внутрь души, выражая глубинные внутренние смыслы.

412

См.: Петр Абеляр. Логика для «начинающих» (Глоссы к Порфирию) /./ Абеляр. Тео-логические трактаты. С. 53.

413

См.: Боэций. Комментарии к «Категориям» Аристотеля (с. 124 настоящей антологии).

414

См.: Боэций. Комментарии к Порфирию // Боэций. Утешение философией. С. 6-7.

415

Boetii In Categorias Aristotelis libri quatuor // PL. T. 64. Col. 256 B.

416

Ibid. Col. 162 AB.

417

См.: Боэций. Комментарии к «Категориям» Аристотеля (с. 125 настоящей антологии).

418

Там же.

419

Аристотель. Категории, 1b 25.

420

Там же, 2а 5.

421

Боэций. Комментарий к «Категориям» Аристотеля (с. 125 настоящей антологии).

422

Там же.

423

Ср.: Боэций. Комментарий к Порфирию// Боэций. Утешение философией. С. И.

424

См.: Абеляр. Глоссы к Порфирию 47, 26.

425

Т. е. грамматически были бы прилагательными.

426

Присциан — латинский грамматик VI в. См.: Priscianus. Institutio de arte grammatica I 56, 29.

427

Речь здесь идет о словах, образованных от других слов, что называлось у Присциана denominativa (отыменное, пароним), причем этот термин применялся и к именам, и к глаголам. Как пишет И. В. Купреева в комментариях к диалогу «О грамотном» Ансельма Кентерберийского: «Ансельм в поздних работах в качестве синонима к denominativum использует термин nomen sumptum (имя заимствованное)» (Ансельм. Сочинения. С. 307). Скорее всего, в этом качестве этот термин использует и Абеляр.

428

Res здесь, по-видимому, как у Ансельма, понимается как то, «о чем мы говорим, что оно в каком-то смысле есть нечто» (цит. по: Ансельм. Сочинения. С. 315, примеч. A3, составленное И. В. Купреевой).

429

Аристотель. Категории 1b 25; Боэций. Комментарий к «Категориям» Аристотеля (с. 125 настоящей антологии).

430

Цитата из «Комментариев к Аристотелю» Боэция. Ср.: Боэций. Комментарий к «Категориям» Аристотеля (с. 125 настоящей антологии).

431

Разумеется, эти два слова можно переводить, скажем, как «равнозвучное» и «однозвучное», если бы такой перевод не был бы слишком аморфен, тогда уж лучше бы сделать обратный перевод на греческий и передать их как «омоним» и «синоним». Возможно, стоило бы перевести как «двузначное» и «однозначное», сохраняя общий корень, но в таком случае из первого исчезло бы присутствие подвижности, которое до сих пор сохраняется в слове «экивок» и которое необходимо для понимания этой подвижности — не в смысле неустойчивости, а как раз наоборот, в смысле существования озвученного, произносимого, сказываемого слова, для которого характерна такая подвижность, понимаемая как устойчивое свойство сказываемого слова. В случае однозначности смысл «слипается» со знаком, в случае двусмысленности знак входит в состав смысла. Более того, в тексте сохраняется написание «двусмысленный» лишь до того момента, пока Абеляр сам не пояснит, что речь идет об эквивокации или эквивокатности как о дву-о-смысленности или дву-о-смысленном. После этого мы будем употреблять термины «двуосмысленный» или «эквивокальный», «двуосмысленность» или «эквивокация» на правах синонимов.

432

См.: Боэций. Комментарий к «Категориям» Аристотеля (с. 121 настоящей антологии).

433

Имеется в виду противопоставление dici de subjecto и esse in subjecto. По-латыни так выражено то, о чем Аристотель говорит в 5-й главе «Категорий»: «сущность, называемая так в самом основном, первичном и безусловном смысле, — это та, которая не говорится ни о каком подлежащем и не находится ни в каком подлежащем, как, например, отдельный человек или отдельная лошадь» (2а 11-15). Однако иногда возникает впечатление, что esse in subjecto в контексте абеляровых размышлений стоит переводить как «быть в качестве субъекта», то есть быть самим субъектом. Об этой дистинкции см. также примеч. 24 к диалогу «О грамотном» Ансельма Кентерберийского (Ансельм. Сочинения. С. 312), где есть ссылка на исследования Д. II. Хенри (Henry D. P. Commentary on De grammatico. The historical-logical dimensions of a dialogue of St. Anselm's. Dordrecht; Boston, 1974).

434

Боэций. Комментарий к «Категориям» Аристотеля (с. 130 настоящей антологии).

435

См.: Там же.

436

Ср.: «Соименными называются те предметы, у которых и имя общее и соответствующая этому имени речь о сущности одна и та же, как, например, „живое существо" — это и человек и бык» (Аристотель. Категории 1а 5-10). Соименное (синоним) переведено Боэцием как однозначное.

437

Это весьма существенное место для понимания позиции Абеляра, где он не ограничивается ни интенсиональным, ни экстенсиональным контекстами, а обращает внимание именно на внутренний смысл имени, коренящийся в самой вещи (об этом он говорит чуть ниже), которая образуется через единство субъекта и субстанции. А это, в свою очередь, позволяет считать субъект-вещь (или субъектную вещь) тождественной субъект-субстанции (или субъектной субстанции) в соответствии с концептуалистскими требованиями существования (а не мышления) общего в вещи. В противном случае речь может идти о некоей призрачности вещи (в гностическом смысле), а не о воплощении слова.

438

Appellatio (от appellare) имеет здесь значение референции.

439

См. об этом: Боэций. Комментарий к Порфирию // Утешение философией. С. 19.

440

Там же. С. 20.

441

См.: Боэций. Комментарий к «Категориям» Аристотеля (с. 127 настоящей антологии). См. также: Боэций. Комментарий к Порфирию // Утешение философией. С. 20. Речь здесь идет только о делении по привходящему признаку, которое в отличие от деления по значениям слова не называется эквивокативным.

442

Здесь начинается комментарий того, что Аристотель называет омонимичным (одноименным): «Одноименными называются те предметы, у которых только имя общее, а соответствующая этому имени речь о сущности разная, как, например, ζώον означает и человека, и изображение. Ведь у них только имя общее, а соответствующая этому имени речь о сущности разная, ибо если указывать, что значит для каждого из них быть ζώον, то [в том и другом случае] будет указано особое понятие» (Аристотель. Категории 1а). Абеляр не ведет речи о материи.

443

Аристотель. Категории 1а.

444

В русском языке множественное число может быть выражено в собирательном имени.

445

Так передано выражение Аристотеля, переведенное на русский язык как «речь о сущности разная».

446

Здесь, как это следует из нижеприведенного примера, речь идет не о разных именах, а о разных значениях имен, благодаря чему и имена кажутся разными.

447

Абеляр полагает, что и слово бывает двуосмысленным, поскольку полагает в нем несколько значений: значение понятия, представляющего единичную вещь, и знак самой вещи, следуя в этом Августину, который писал, что «слово — это знак имени, а имя — знак реки, река же — знак предмета, который может уже быть видим» (Августин. Об учителе // Августин. Творения. С. 275). К тому же здесь очевидно демонстрируется (об этом справедливо пишет И. В. Купреева в комментариях к диалогу Ансельма Кентерберийского «О грамотном»: Ансельм. Сочинения. С. 309) техника двусмысленности общего термина.

448

В русском переводе этому выражению соответствует «ибо если указывать» (т. е. ведь если укажет).

449

Ср.: Боэций. Комментарий к «Категориям» Аристотеля (с. 130 настоящей антологии).

450

См.: Боэций. Комментарий к «Категориям» Аристотеля (с. 128 настоящей антологии).

451

«Соименными называются те предметы, у которых и имя общее, и соответствующая этому имени речь о сущности одна и та же, как, например, „живое существо" — это и человек и бык. В самом деле, и человек и бык называются общим именем „живое существо" и речь о сущности [их] одна и та же. Ведь если указывать понятие того и другого, что значит для каждого из них быть ζώον, то будет указано одно и то же понятие» (Аристотель. Категории 1а 5-10).

452

Перевод выполнен с итальянского по изданию: Harvey Egan, Sj. Mistici e la mistica. Antologia della mistica cristiana a cura di Luigi Borrello o.c.d. Citta del Vaticano. P. 201-210.

453

Печатается по изданию: Памятники средневековой латинской литературы Х-ХII вв. М., 1972. С. 310-312.

454

В начале третьей проповеди Бернард резюмирует ее содержание: под наименованием трех лобзаний скрыты три совершенствования души — покаяния в грехах, укрепление во благе, единение в духе с Богом.

455

Речь идет об индивидуальном мистическом опыте, в котором человеку свыше открывается познание религиозных истин.

456

Здесь и далее цитируется латинская Библия (Vulgata), которая не совпадает с русским синодальным переводом. (Примеч. ред.)

457

«Пресветлый жених» и «престрогий владыка» — воплощения двух божественных атрибутов: милосердия и справедливости.

458

Эфиопянка — Суламифь, героиня Песни Песней.

459

По мистической теории любви к Богу и ближнему, Бог есть любовь, раскрывающаяся в милосердии и справедливости. Бог влагает Любовь к Себе в душу человека, и та как к высшему блаженству стремится к единению с Богом, что достигается через осознание грехов, покаяние, проникновение воли Божьей и исполнение Его заповедей.

460

В русском переводе это место звучит так: «Всякое древо, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь». (Примеч. ред.)

461

Душа, восприяв благодать через дар Божий, соединяется с Богом в единый дух, достигая в этом предела Божественной любви; при этом, однако, она не делается Богом по существу, а только уподобляется ему праведностью, знанием, красотой, блаженствами, проникается волей Божьей, сохраняя вместе с тем и свою человеческую волю (1 Кор. 6, 17).

462

Ср.: Пс. 12,1; 85, 1; 101,3. (Примеч. ред.)

463

В русском переводе здесь последние слова, которые Христос произнес на Кресте: «Боже мой! Боже мой! Для чего Ты Меня оставил?» (Мф. 27, 46). По всей видимости, Бернард последовательно цитирует чтения из Псалтири, которые входили в молитвы так называемых ночных «часов», прочитываемых между вечерним богослужением (всенощной) и утренней службой, которая в монастырях начиналась с рассветом. (Примеч. ред.)

464

В этой проповеди Бернард первый в западной христианской традиции говорит о различии между апофатическим созерцанием (в котором как рассудок, так и воображение не играют никакой роли) и созерцанием катафатическим. Во втором чисто духовный опыт преобразуется в коммуникативные образы и язык. С необыкновенным красноречием Бернард описывает ту роль, какую ангелы играют во внедрении в воображение и в разумение образов, понятий языка, через которые чистый свет Божий может быть понят и передан всем другим.

465

В русском тексте: «Ибо мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем» (1 Кор. 13, 9); и далее: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан» (1 Кор. 13, 12). Излюбленное место Августина. В латинском тексте этого послания вместо выражения «тусклое стекло» употреблено слово «зеркало». (Примеч. ред.)

466

Проповедь 52 выявляет следующее убеждение Бернарда: созерцание есть предварение неба и некое мистическое сновидение (супружеское), которое оживляет мистические чувства. Он это созерцание понимает также, как своего рода экстатическую смерть и как некое апофатическое Божье созерцание без воображения, и потому «ангельское».

467

Ср. обращение Христа к ученикам: « Что свяжете на земле, то связано будет на небе» (Мф. 18, 18). (Примеч. ред.)

468

Второй отрывок из проповеди 74 являет одну из попыток описания мистического опыта. Когда Слово заполняет душу, оно не может восприниматься чувствами. Однако сердце или более глубокий центр личности внезапно становится живым, а в личности просыпается более глубокая вина. Когда Слово удаляется, сердце, как снятая с очага бурлящая кастрюля, постепенно остывает. Жизнь жизни души, кажется, тогда улетучивается.

469

Имеются в виду первые стихи Евангелия от Иоанна (1, 3-4). (Примеч. ред.)

470

Проповеди 83 и 85 рассказывают о супружестве и духовных способностях. Слово в действительности берет душу в супруги, и двое становятся одним духом. Супружеская мистика дает в результате некое дифференцированное единство. Другими словами, любовь сводит двоих действительно в одно тело, но и подчеркивает также личностную неделимость. Любовь делает душу равной Богу по причастию, а не по сущности. Кроме того, Бернард подчеркивает, что супружеская любовь любит Бога через самое себя. Хотя, как супруга, душа желала бы объятий Супруга, но как. мать она любит своих детей, т. е. ближних.

471

Это одно из благословений человеку при его сотворении (см.: Быт. 2, 24), которое повторил апостол Павел, показывая в духовном смысле, как соединение Бога и человека в Церкви: «...„два будут одна плоть". А соединяющийся с Господом есть один дух с Господом» (1 Кор. G, 16-17). (Примеч. ред.)

472

Печатается по изданию: Средние века. Вып. 45. М., 1982. С. 265-297.

473

Бернард, очевидно, имеет в виду своих предшественников, христианских теологов, писавших о свободе воли. В их числе Августин, Рабан Мавр, Готшалк, Ансельм Кентерберийский и др.

474

Бернард, как и Августин, различает понятия «свободы воли» (libera voluntas, libertas voluntatis) и «свободного выбора» (liberum arbitrium). В названии трактата Бернардом Клервоским употреблен термин «liberum arbitrium», однако переводчик, в соответствии с традицией перевода на русский язык, передал его как «свобода воли». В переводе трактата различие между двумя терминами сохранено.

475

К области, где царит необходимость божественного предопределения, относится все, сотворенное Богом. Человека же, по мысли Бернарда, возвышает над прочим сущим наделенность разумом, порождающая его способность желать и не желать, т. е. свободу воли. Дав человеку разум, Бог тем самым возвысил его над другими своими творениями. Вместе с тем воля человека, будучи сотворенной, содержит в себе несовершенство, которое может быть причиной обращения человека ко злу.

476

Эта мысль Бернарда вступает в противоречие с его последующими высказываниями об определяющей роли божественной благодати в спасении человека.

477

В русском синодальном переводе: «Он истязуем был, но страдал добровольно, и не открывал уст Своих; как овца, веден был Он на заклание, и, как агнец пред стригущим его безгласен». (Примеч. ред.)

478

Бернард полагал, что область Царства Небесного расширяет свои границы и в земном бытии по мере изживания людьми своих грехов. Из этого может быть сделан вывод, что добродетельная жизнь, следование божественным установлениям приближают наступление Царства Божия. Эта идея несколько противоречит христианской догме о благодати, но такое толкование можно найти и у Августина.

479

В русском тексте: «Ибо все мы много согрешаем». (Примеч. ред.)

480

Скрытое цитирование рассуждения Августина, который, истолковывая эту фразу, говорит о причине падения ангела света (см.: Августин. О Граде Божием. Кн. XI, гл. 13). (Примеч. ред.)

481

Ср.: Августин. Исповедь. Кн. VII, гл. 3-5, 12-1.6; О свободе воли. Кн. II, гл. 54.

482

Применены августиновские дистинкции для определения характера свободы воли в твари. (Примеч. ред.)

483

Рассуждая о свободе воли, сохраняющейся после грехопадения, Бернард смещает акценты по сравнению с Августином. Он обращает внимание на сохранение свободной воли и значимость таких ее качеств, как воление и свобода выбора, в то время как Августин особое значение придавал божественной благодати, без которой свободная воля бессильна. Ср.: Августин. О Граде Божием. Кн. XIV, гл. 11.

484

Говоря о трех видах свободы, Бернард отправляется от теологемы божественного триединства. Он совмещает ее с представлением о природе Бога как высшего блага или совершенного в себе самом бытия. Все, носящее печать тварности, есть разрушение божественного совершенства. В соответствии с этим лишь такое проявление свободы, как свободный выбор, в котором запечатлен образ вечной и несомненной божественности, являет собой высшую, наименее несовершенную ступень свободы.

485

Любовь (caritas) как связующее начало бытия понимается Бернардом как любовь к Богу. Желание даровать эту любовь людям он считает одной из главных причин воплощения Христа. Понятие любви к Богу он сделал центральным в своей философско-теологической системе. Вместе с тем в своей жизни Бернард, поглощенный любовью к Богу, часто забывал о таком ее проявлении, как любовь к ближнему. В этом, в частности, упрекал его клюнийский аббат Петр Достопочтенный.

486

Августин, напротив, особое значение при божественной оценке придает побуждениям, а не деяниям (Августин. О Граде Божием. Кн. XIV, гл. 28). Далее Бернард подходит ближе к позиции Августина.

487

Ср. с тем, как истолковывается эта притча в одном из мест «Исповеди» Августина, где речь идет об узнавании Христа как Первообраза человека в припоминании (Августин. Исповедь. Кн. X). (Примеч. ред.)

488

В русском переводе: «помышление сердца человеческого — зло от юности его». {Примеч. ред.)

489

Имеется в виду растительный мир, обладающий растительной душой, которая лишена чувственности. (Примеч. ред.)

490

В русском переводе: «Не потому, чтобы мы сами способны были помыслить что от себя, как бы от себя, но способность наша от Бога». (Примеч. ред.)

491

Ср. с тезисом Бернарда «Ибо никто не будет спасен помимо своей воли». Непримиримость этих двух позиций очевидна.

492

В русском переводе: «А кого Он предопределил, тех и призвал; а кого призвал, тех и оправдал; а кого оправдал, тех и прославил». (Примеч. ред.)

493

Собрание тематически связанных изречений, буквально — «цепочка» (лат.). (Примеч. ред.)

494

Перевод выполнен по изданию: PL Т. 192. Col. 525-526,529-530,533-536.

495

Augustinus. Retractationes. Lib. 1, cap. 10.

496

Затруднение в понимании (лат.). (Примеч. ред.)

497

В звуках (vocibus), речах (sermonibus), чувственных вещах (sensibilibus rebus), идеях (ideis), формах природы (formae naturae), совокупностях (collectionibus).

498

Печатается по изданию: Памятники средневековой латинской литературы Х-ХII вв. М., 1972. С. 350-353.

499

Перевод выполнен по изданию: PL. Т. 199. Col. 877-888. Редактор перевода С. С. Неретина.

500

Boetius. In Porphiriis commentaria // PL. Т. 64. Col. 82-86.

501

Возможно, имеются в виду последовательно Иоанн Росцелин, Петр Абеляр, Уолтер Мортанский, Гильберт Порретанский, Йосцелин Суассонский.

502

Аристотель. Об истолковании 16а-b.

503

Boetius. Commentarium in Arist. de Interpr. I, 1, 5.; I, 1, 2.; II, 2, 5.

504

Priscianus. Institutio de arte grammatica, V, 3.

505

Речь идет об Ульгерии, который был посвящен в епископы в 1125 г. и умер в 1149 г. В издании Миня представлены его письма (PL. Т. 180. Col. 1641). Кроме того, о нем сохранились упоминания в письмах и посланиях святого Бернарда (Ер. 200).

506

Овидий. Метаморфозы V, 577.

507

Женщина (Мария) спасла человеческий род, и женщина (Ева) обрекла его на проклятье. Дерево, а именно Древо познания стало для человеческого рода источником смерти, а Древо Креста стало спасением человеческому роду. Северный ветер уносит листья, а теплый западный — «возрождает» (последнее взято из «Утешения философией» Боэция).

508

Гален. Ars Medica, гл. 1-2.

509

Аристотель. Категории 3b 20.

510

Аристотель. О софистических опровержениях 178b 37.

511

Аристотель. О софистических опровержениях 179а 8.

512

Согласование Ветхого и Нового Заветов. Кн. 5, гл. 84.

513

Перевод выполнен по паданию: Abbat Joachim of Fiore. Liber de Concordia Veteris ac Novi Testamenti // Transactions of the American Philosopical Society. V. 73. Part. 8. 1983. Редактор перевода С. С. Неретина.

514

Согласование (concordia) — ключевая идея историософии Иоахима Флорского, отсылающая к традиционной для христианской экзегетики задаче установления соответствия между Ветхим и Новым Заветами. Иоахиму чаще всего такое соответствие представлялось как аллегорическое предизображение событий новозаветной истории в Ветхом Завете, к которому Новый Завет относится, как некая реальность к символу. Путем исторических сближений и изощренных вычислений Иоахим Флорский преобразовал идею согласования Заветов в идею вечной повторяемости истории в частях и в целом, заменив иерархию «по достоинству» временной последовательностью, указывающей на незавершенность тайны Откровения.

515

Характерная для Иоахима Флорского отсылка к учению о смыслах Писания, возвышающих к пониманию конечных истин в их чистоте. Заимствовано оно у св. Августина, учившего, что толкование Писания возможно четырьмя способами: историческим, аллегорическим, аналогическим (когда указывается согласие Ветхого и Нового Заветов), этимологическим (когда приводят причины слов и действий). В наиболее завершенном виде это учение было изложено Бедой Достопочтенным (674-735) и ко времени Иоахима Флорского превратилось в общее мнение (communis opinio) и экзегетической литературы.

516

Своеобразный «параллелизм» Откровений, символическое предизображение предыдущим последующего скреплены для Иоахима единым смыслом, трансцендирующим временное и преходящее в формах таинств обоих Заветов и вечно пребывающим в истинах, символизируемых этими таинствами. Этот единый, скрепляющий смысл — Откровение будущего, вечное Евангелие Апокалипсиса, незаменяющее Ветхий и Новый Заветы, но исходящее от них обоих, подобно тому как Дух Святой исходит от Отца и от Сына.

517

В науке аллегорического толкования Писания Иоахим Флорский усматривает способ установления зашифрованного в библейских символах и образах соответствия (аналогии) между «незримыми» и «видимыми» вещами. Все, что произошло по преданию в чувственном мире «на деле» (actualiter) преображается в мире духовном и мистическом. Но такое духовное истолкование все же не является окончательным, устремленный к созерцанию конечных истин разум оставляет за собой постижение абсолютного в символах и открывает апагогический, т. е. ведущий ввысь к самоочевидной истине, смысл Писания.

518

Уподобив согласование двух Заветов «дороге с остановками на высотах», с которых можно обозревать весь путь, как уже пройденный, так и остающийся впереди, Иоахим Флорский намечает рубежи, отграничивающие друг от Друга исторические периоды. В широком смысле эти рубежи соответствуют большим временам, или историческим эпохам, каждая из которых осуществляется под водительством одного из Лиц Троицы в течение сорока двух поколении, или 1260 лет. «Внутри каждой эпохи есть рубежи в узком смысле, означающие степень осуществленности ее основного принципа: инициацию или зачатие (initiatio), плодоношение (fructificatio) и завершение (consumatio). Этим рубежам соответствуют «средние времена», охватывающие «семеричные» цепи поколений (двадцать одно поколение или 630 лет). Возраст каждого из поколений насчитывает тридцать лет, которые для калабрийского аббата равнозначны «малым временам». В конце концов историософия Иоахима Флорского оказывается мистической нумерологией, в которой вычисления открывают путь новому постижению божественных вещей — «Духовному Евангелию Христа».

519

Бенедикт Нурсийский (480-543) — реформатор западного монашества, автор первого в Западной Церкви общежительного (киновийного) монастырского устава.

520

Характерное для историософии Иоахима Флорского переплетение эсхатологии и хилиазма позволяет двояко истолковать конечное состояние мира. Во-первых, эсхатологически, как предел самой исторической жизни, конец света и следующее за ним всеобщее воскресение и преображение в духовном плане бытия. Во-вторых, хилиастически, как последний исторический период в пределах земного существования — тысячелетнее Царство Христово, «субботу Божью на земле».

521

Поскольку догмат о Троице является для Иоахима «ключом» к толкованию зашифрованной в символах Писания тайны грядущего, фаза «плодоносности» каждого из состояний мира может олицетворяться тремя праведниками одновременно, так же как и каждым из них в отдельности. При этом время , трех поколений (девяносто лет) должно приниматься за «одно настоящее». В эпоху Отца праведниками, несущими в себе образ (typus) Троицы, были Авраам, Исаак и Иаков, в эпоху Сына — Захария, Иоанн Креститель и Иисус — человек. На вопрос, явятся ли три подобных праведника в грядущую эру Св. Духа, Иоахим может ответить лишь предположительно.

522

С точки зрения иоахимизма между историческими периодами пролегают рубежи, резко отграничивающие их друг от друга. Состояния мира обособляются друг от друга, как обособляются и их Божественные эпонимы, Лики Божества, так что Троица превращается в собрание, совокупность трех однородных индивидуальностей.

Учение Иоахима Флорского было осуждено IV Латеранским собором в 1215 г.

523

Не подлежащее согласованию будущее указывает на то, что положение религиозных дел в мире еще не окончательно установлено. Иоахим Флорский не считает предложенную им периодизацию истории единственно возможной: так, время от Иоанна Крестителя до самого Иоахима можно считать еще эпохой Отца, в которую Бог рождает себе духовных детей при посредстве Св. Духа. Период от настоящего момента до скончания веков — время Сына, ибо он предсказан рождением Христа по плоти. Веком Духа может быть сочтен век грядущий, следующий за воскрешением из мертвых (Ср.: Introductorius in Apocalipsum, cap. V).

524

Речь об этом шла в кн. I, гл. I.

525

От moechus — прелюбодей, но Иоахим полагает его отцом Ромула и Рема.

526

В каждую религиозную эпоху высшую ступень духовной жизни являет одно из сословий: супруги, т. е. цари и патриархи эры Бога Отца, клирики, т. е. белое целибатное духовенство эры Бога Сына и, наконец, монахи эры Бога Духа. Что до избрания народов, то в ветхозаветные времена призваны иудеи, в новозаветные — римляне.

527

Ср.: Ин З, 8; 1 Кор. 12,11.

528

См. об этом выше: кн. II, ч. I, гл. V.

529

Еф. 4, 13. Ср.: «И Он поставил одних Апостолами, других пророками, иных Евангелистами, иных пастырями и учителями. К совершению святых, на дело служения, для созидания тела Христова, доколе все придем в единство веры и познания Сына Божия, в мужа совершенного, в меру полного возраста Христова; дабы мы не были более младенцами, колеблющимися и увлекающимися всяким ветром учения, по лукавству человеков, по хитрому искусству обольщения. Но истинною любовью все возвращали в Того, который есть глава Христос» (Еф. 4, 11-15).

530

Речь идет о разводе, ср.: «Опять собирается к нему народ; и, но обычаю Своему, Он опять учил их. Подошли фарисеи и спросили, искушая Его: позволительно ли разводиться с женою мужу? Он сказал им в ответ: что заповедал вам Моисей? Они сказали: Моисей позволил писать разводное письмо и разводиться. Иисус сказал им в ответ: но жестокосердию вашему он написал вам сто заповедь» (Мк. 10, 2-5).

531

Ср.: 1 Кор. 7, 1-2. Речь идет о дозволении брака. «А о чем вы писали ко мне, то хорошо человеку не касаться женщины. Но, в избежание блуда, каждый имен свою жену, и каждая имей своего мужа».

532

Assumpsit (лат.) — воспринял и вознес, т. е. облагородил.

533

Средневековые священные истории (historiae spiritualis) использовали различные способы периодизации, воспринятые от иудеев через св. Августина, Беду Достопочтенного, Исидора Севильского. Времена могли распределяться по дням недели, по возрастам, по годам и поколениям. У Иоахима Флорского можно проследить все эти способы периодизации, хотя доминирует счет времен по годам и поколениям. Возраст поколения насчитывает тридцать лет, десять поколений, сжатые в одно, составляет век или декаду. Эпохи мировой жизни охватывают шестьдесят три поколения по ветхозаветной традиции и сорок два поколения по новозаветной, опускающей поколения во второй, четвертой и шестой декадах.

534

Ср.: Им. 2, 6.

535

Ср.: «Так первый век, как бы первый день, простирается от Адама до потопа, второй — от потопа до Авраама, равные, впрочем, не продолжительностью времени, а числом поколений» (Августин. О Граде Божием. Т. 4. С. 403).

536

Разночтения в счете поколений связаны с двуединой для Иоанна Флорского задачей постижения непрерывного хода времен одновременно со своеобразной прерывностью каждой исторической эпохи. Поскольку последующая эпоха не только отражается в предыдущей, но как бы вызревает внутри нее, пограничные поколения относятся к обеим эпохам сразу и считаются дважды.

537

В третьей книге Иоахим использует образ семи печатей и снятия их (ср.: Откр. 6, 1-8, 1), приводя по два имени из Ветхого Завета, символизирующие соответственно Христа и дары Святого Духа, например, Менассия и Ефраим, Моисей и Иисус Навин, Самуил и Давид.

538

Ср.: Августин. О Граде Божием. Т. 4. С. 403.

539

Иоахим Флорский имеет в виду «тысячелетнее земное царство Христа» время «Первого воскресения», когда будут реализованы залоги, оставленные Небесным Женихом своей Земной Невесте, и освящен их брачный союз. Согласно Иоахиму, это хилиастическое пророчество составит третью, последнюю в мировой истории эпоху, которая начиная с 1260 г. продлится до конца света.

540

Поскольку начала и концы времен скрыты от «блюстителя точности», завершающие эпоху Сына поколения могут принадлежать к следующей эпохе Св. Духа. Таким образом, предсказанный Откровением Иоанна великий религиозный кризис может разразиться в 1200 г., а не в 1260 г.

541

Разделяющая эпохи Сына и Св. Духа «отметина во времени» датируется 1260 г. Эта дата была выбрана Иоахимом Флорским исходя из символического толкования ветхозаветной книги Юдифь, согласно которой Юдифь была вдовой три года и шесть месяцев, т. е. сорок два месяца или 1260 дней. Таким образом па сорок одно поколение эпохи Сына придется время апокалиптических испытаний, а сорок второе откроет новую эпоху Св. Духа, «субботу Божью на земле».

542

Отчетливо зафиксированный в этой главе переход Иоахима Флорского от эсхатологических чаяний к хилиастическим связан с толкованием 4-7-го стихов 20-й главы Откровения Иоанна.

543

Убеждение Иоахима Флорского в том, что Откровение еще не произнесло своего последнего слова, заставляет его предвосхищать грядущее путем согласования деяний Св. Духа, по свойствам таинства подобным деяниям Отца и Сына.

544

См. сноску 535.

545

Чин монашества символизирует для Иоахима Флорского эволюцию религиозной совести и обретение в мировой истории состояния свободы и истины. Монашествующая церковь проявилась в древности в Елисее, потом в св. Бенедикте и всех бенедиктинских монастырях, символизируемых лествицей Иакова, но в чистом своем виде она представлена Греческой церковью и отцами-пустынниками. Религиозный идеал Иоахима — восхищенный Святым Духом отшельник, ушедший от мира в горы и питающийся исключительно медом диких пчел, живущий только духовным, мистическим разумом (misticus intellectus) и занятый исключительно молитвами и песнопениями. Лишь такому подвижнику по силам примирить и связать Западную и Восточную Церкви, смягчить сердца язычников и направить Древний Израиль в недра вечной Церкви.

546

Пять главных монастырей — это Сито, Ла-Ферте, Понтиньи, Клерво и Моримунд.

547

Цистерцианцы — «белые монахи» (носили рясы из некрашеного холста, которые от стирок становились белыми). Суровость и чистота религиозной жизни цистерцианцев позволили Иоахиму уподобить пять главных аббатств ордена — Сито, Ла-Ферте, Понтиньи, Клерво и Моримунд — пяти ветхозаветным племенам и пяти воздвигнутым апостолом Петром церквам.

548

1 Кор. 15, 46. Продолжение цитаты: «Первый человек из земли перстный; второй человек Господь с неба».

549

«Духовная церковь грядущего» — согласно Иоахиму Флорскому мистическая созерцательная церковь монахов, символом которой является Дух Святой. В конце времен христианство исполнится, церковь Петра претворится в церковь Иоаннову, когда в ее лоно войдут отвергнутые ранее члены — греки и иудеи, а Вечное Евангелие будет служить непосредственным сообщением между душами верующих и Духом Святым.

550

См.: Ин. 21, 1-23 и Откр. 2, 1 — 3, 22.

551

Орден цистерцианцев был основан Робертом Молемским, который покинул Молем в 1098 г., чтобы основать в Сито монастырь, где монахи вели крайне аскетический образ жизни.

552

Св. Бернард вступил в Цистерцианский орден в 1112 г. при аббате Стефане Хардинге. (О Бернарде см. с. 427 настоящей антологии.)

553

Притча о самодовольном фарисее и смиренном мытаре.

554

Ср.: Откр. 11,2.

555

В соответствии с традицией средневековой апокалиптики Иоахим Флорский рассматривает переход от эры Сына к эре Духа Святого как время великих потрясений, связанных с появлением антагониста Христа — Антихриста. Недолгое царство Антихриста, заправляющего всеми бедствиями мира, будет повержено вновь сошедшим на землю Христом, после чего вернется «золотой век», «тысячелетнее царство Божье», которое продлится до конца времен.

Content

Антология средневековой мысли
Том 1

ВОЗМОЖНОСТИ ПОНИМАНИЯ

Аврелий Августин

Aurelius Augustinus (354-430)

О СВОБОДЕ ВОЛИ

КНИГА ВТОРАЯ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

О ХРИСТИАНСКОМ УЧЕНИИ

КНИГА ВТОРАЯ

Глава I. Что такое знак и сколь он разнообразен

Глава II. О каком роде знаков здесь нужно рассуждать

Глава III. Первенство среди знаков принадлежит словам

Глава IV. Откуда буквы

Глава V. Различие языков

Глава VI. Почему полезна неясность Писания, Переданного через тропы и фигуры

Глава VII. Поступательное движение к мудрости: первая ступень — страх, вторая — благочестие, третья — знание, четвертая — отвага, пятая ступень — совет, шестая — очищение сердца, седьмая ступень или цель — мудрость

Глава VIII. Канонические книги

Глава IX. Каким способом нужно предаваться изучению Писания

Глава X. Непонимание Писания происходит из-за незнания знаков или их двусмысленности

Глава XI. Чтобы устранить неведение знаков, необходимо знание языков, прежде всего греческого и еврейского

Глава XII. Несходство переводов полезно. Как от двусмысленности слов случается ошибка у переводчиков

Глава XIII. Как можно исправить черноты перевода

Глава XV. Рекомендуется перевод Италы как латинской версии и Септуагинты как версии греческой

Глава XVI. Пониманию переведенных знаков способствует знание как языка, так и вещей

Глава XVII. Происхождение предания о девяти музах

Глава XVIII. Нельзя отталкивать профанов, если они нечто благовествовали

Глава XIX. Два рода учений, приобретенных у язычников

Глава XX. Знания, установленные людьми, и полные суеверия. Изящное высказывание Катона

Глава XXII. Почему нужно пренебрегать знанием гороскопов

Глава XXIV. При суевериях общение и союз с демонами в порядке вещей

Глава XXV. Среди человеческих созданий, не основанных на суеверии, что-то избыточно, а что-то благоприятно и необходимо

Глава XXVI. Каких человеческих установлений нужно избегать, а какими овладевать

Глава XXVII. Какие виды знаний, установленные не людьми, способствуют пониманию Писания

Глава XXVIII. Насколько помогает история?

Глава XXIX. Насколько познание животного и растительного мира и т. д. и особенно звезд ведет к пониманию Писания

Глава XXX. Почему механические искусства способствуют тому же самому?

Глава XXXI. Чему способствует диалектика? Софизмы

Глава XXXII. Истинность связей не устанавливается, но только наблюдается людьми

Глава XXXIII. Из ложных посылок можно вывести истинные заключения

Глава XXXIV. Одно дело — знать законы вывода, другое — истинность посылок

Глава XXXVI. Правила элоквенции истинны, даже если иногда с их помощью можно убеждать во лжи

Глава XXXVII. Какова польза от риторики и диалектики

Глава XXXVIII. Знание чисел происходит не по человеческому установлению, но обнаружено людьми в природе вещей

Глава XXXIX. С помощью каких из вышеназванных дисциплин или с каким намерением нужно создавать произведения

Глава XL. Если у язычников что-то сказано правильно, это надо обратить в нашу пользу

Глава XLI. Изучение Священного Писания требует особого качества души. Свойства иссопа

Глава XLII. Сравнение Священного Писания с нечестивыми

КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава V. Жалкое рабство — понимать буквально фигуральные выражения Писания

Глава VI. Подчиненность иудеев полезным знамениям

Глава VII. Подчиненность язычников бесполезным знамениям

Глава VIII. Одно дело — иудеи, свободные от подчиненности знамениям, другое — язычники

Глава IX. Кто страдает от рабства у знаков, кто нет. Крещение. Евхаристия

Глава X. Как распознать, фигурально ли выражение? Общее правило.

Глава XII. Правило о словно бы постыдных выражениях и деяниях во время суда над несведущими людьми, приписываемых Богу или святым мужам. О деяниях судят по обстоятельствам

Глава XVI. Правила относительно дидактических речей

Глава XVII. Одно дело предписывать всем вместе, другое — каждому в отдельности

Глава XXIV. Прежде всего нужно обдумывать стиль речи

Глава XXV. Одно и то же слово не означает везде одного и того же

Глава XXVI. Неясное нужно объяснять с помощью ясных фрагментов

Глава XXVII. Ничто не запрещает по-разному понимать одно и то же место

Глава XXVIII. Сомнительное место надежнее объясняется помощью других фрагментов Писания, чем с помощью разума

Глава XXIX. Знание тропов необходимо

Аниций Манлий Торкват Северин Боэций

Anitius Manlius Torquatus Severinus Boethius (Ок. 480-525)

КОММЕНТАРИЙ К «КАТЕГОРИЯМ» АРИСТОТЕЛЯ

КНИГА ПЕРВАЯ

Об эквивокальном

Об унивокальном

Об отыменных

О субстанции

Иоанн Скот Эриугена

Johannes Scottus Eriugena (Начало IX в. — после 870)

О РАЗДЕЛЕНИИ ПРИРОДЫ

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

Ансельм Кентерберийский

Anselmus Cantuariensis (1033-1109)

ПРОСЛОГИОН

Глава I. Пробуждение ума к созерцанию Бога

Глава II. О том, что Бог поистине есть, хотя и сказал безумец в сердце своем: «нет Бога»

Глава III. О том, что небытие Бога помыслить невозможно. То, небытие чего возможно помыслить, не есть Бог

Глава IV. О том, что безумец сказал в сердце своем нечто, чего невозможно помыслить

Глава XIV. Как и почему Бог и видим, и невидим для взыскующих Его

Глава XVI. О «свете неприступном» (1 Тим. 6, 16), в котором обитает Бог

Глава XVII. О том, что благозвучие, благоухание, сладость, мягкость и красота обретаются в Боге некоторым неизъяснимым образом

Глава XVIII. О том, что Бог есть жизнь, премудрость, вечность и всякое истинное благо

Глава XXIV. Умозаключение о том, каково свойство и какова великость названного Блага. Если жизнь сотворенная есть благо, то какое Благо жизнь творящая?

Глава XXVI. Есть ли эта радость совершенная, которую обещал Господь. Блаженные столько возрадуются, сколько возлюбят; столько возлюбят, сколько познают

ОБ ИСТИНЕ

Предисловие

Глава I. истина не имеет ни начала, ни конца

Глава II. Об истине обозначения и о двух истинах высказывания

Глава III. Об истине мнения

Глава IV. Об истине воли

Глава V. Об истине природного и неприродного действия

Глава VI. Об истине чувств и о том, что обман (falsitas), который считают находящимся в чувствах, находится в мнении

Глава VII. Об истине сущности вещей (De veritate essentiae rerum)

Глава VIII. О различных пониманиях должного и недолжного, возможного и невозможного

Глава IX. всякое действие обозначает или истинное, или ложное

Глава X. О высшей истине

Глава XI. Об определении истины

Глава XII. Об определении справедливости

Глава XIII.

О СВОБОДНОМ ВЫБОРЕ

Глава I. способность грешить не относится к свободе выбора

Глава II. хотя они могли служить греху, однако грех не мог над ними властвовать

Глава III. Как, сделавшись рабами греха, они имели свободный выбор, и что есть свободный выбор

Глава IV. Каким образом они имеют способность сохранять правильность, которой не имеют

Глава V. никакое искушение не может заставить согрешить того, кто этого не хочет

Глава VI. Каким образом наша воля сильна против искушений, хотя кажется бессильной

Глава VII. Каким образом воля сильнее, чем искушение, даже и тогда, когда им побеждается

Глава VIII. и Бог не может отнять правильность воли

Глава IX. нет ничего свободнее правильной воли

Глава X. Каким образом делающий грех есть раб греха; и большее чудо — когда Бог вернет правильность утратившему ее, чем когда мертвому возвратит жизнь

Глава XI. это рабство не отнимает свободы выбора

Глава XII. Почему скорее называется человек свободным чем рабом, когда он не имеет правильности, так как если он ее имеет, то ее нельзя отнять у него, но если он ее не имеет — он не может своими силами восстановить ее

Глава XIII. «способность (potestas) сохранять правильность воли ради самой правильности» есть совершенное определение свободы выбора

Глава XIV. Деление этой свободы

Гильом из Шампо

Guillelmus Catalaunensis Campellensis (Ок. 1068-1121)

ДИАЛОГ МЕЖДУ ХРИСТИАНИНОМ И ИУДЕЕМ В КАТОЛИЧЕСКОЙ ВЕРЕ

Гуго Сен-Викторский

Hugo de Sancto Victore (Ок. 1096-1141)

Семь книг назидательного обучения, или Дидаскалион

КНИГА ПЕРВАЯ ОБ УМЕНИИ ЧИТАТЬ

Глава I. О двух главных средствах обретения познаний

Глава II. О происхождении искусств и духовном совершенстве

Глава III. О том, что влечение к мудрости является философией

Глава IV. О троякой силе души и едином человеке, наделенном разумом

Глава V. О том, что относится к философии

Глава VI. Об основах теории, практики и механики

Глава VII. О трех видах вещей

Глава VIII. О мире подлунном и надлунном

Глава IX. О том, чем человек подобен Богу

Глава X. О трех видах творений

Глава XI. Что такое природа

Глава XII. О возникновении логики

КНИГА ВТОРАЯ

Глава I. Об отличительных особенностях искусств

Глава II. О частях, на которые делится философия

Глава III. О теологии

Глава IV. О математике

Глава V. О четверичности души

Глава VI. О четверичности тела

Глава VII. О квадривиуме

Глава VIII. Об арифметике

Глава IX. О музыке

Глава X. О геометрии

Глава XI. Об астрономии

Глава XII. Об арифметике

Глава XIII. О троякой музыке, или гармонии

Глава XIV. О геометрии

Глава XV. Об астрономии

Глава XVI. Определение квадривиума

Глава XVII. О физике

Глава XVIII. О свойствах отдельных искусств

Глава XIX. Сопоставление указанных выше делений теорий

Глава XX. Разделение практики

Глава XXI. Разделение механики на семь искусств

Глава XXII. О сукноделии

Глава XXIII. Об изготовлении инструментов и оружия

Глава XXIV. О навигации

Глава XXV. Об агрикультуре

Глава XXVI. Об охоте

Глава XXVII. О медицине

Глава XXVIII. О театральном искусстве

Глава XXIX. О логике, составляющей четвертую часть философии, и о грамматике

Глава XXX. О разделах грамматики

Глава XXXI. Об искусстве рассуждения

КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава I. О науке философии и ее разделах

Глава II. О создателях искусств

Глава III. Что следует читать в первую очередь

Глава IV. О двух видах сочинений

Глава V. О взаимосвязи искусств

Глава VI. О сущности всякого искусства

Глава VII. О том, что необходимо учащимся

Глава VIII. О способностях памяти, зависящих от природы

Глава IX. О порядке чтения

Глава X. О способе чтения

Глава XI. О размышлении

Глава XII. О памяти

Глава XIII. О благонравии

Глава XIV. О смирении

Глава XV. Об усердии в чтении

Глава XVI. О четырех остальных условиях

Глава XVII. О спокойствии

Глава XVIII. Об изысканиях

Глава XIX. Об умеренности

Глава XX. Об изгнании

О созерцании и его видах

О ПЯТИ СПОСОБАХ ПОЗНАНИЯ БОГА

<О первом способе познания Бога: из тварности мира>

<О втором способе познания Бога: из рассудка или природы духа>

<О третьем способе познания Бога: из познания божественных речений>

<О четвертом способе познания Бога: из луча созерцания>

<О пятом, то есть высшем, способе познания Бога: из радости блаженнейшего видения>

Рихард Сен-Викторский

Richardus de Sancto Victore (Ок. 1123-1173)

Четыре ступени пламенной любви

О Троице

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

Глава XXV. О том, что божественной природе Лиц свойственно иметь множественность при единстве субстанции и именно этим она отличается от других

КНИГА ПЯТАЯ

Глава XVI. О полноте истинной любви, и полнота эта по отношению к любви рассматривается на основании различия свойств

Глава XVII. Какому Лицу Троицы надлежит владеть полнотой одной лишь бескорыстной любви

Глава XVIII. Кому в Троице надлежит иметь полноту должной любви

Глава XIX. Какому Лицу в Троице, собственно, особенно свойственна полнота как бескорыстной, так и должной любви

Глава XX. На основании этого разум ясно доказывает, что четвертое Лицо в Божестве не может иметь места

Глава XXI. Сколь много мы можем заключить из самого последнего

Глава XXII. О том, что, как говорят, полнота бескорыстной любви — в одном лишь деянии, полнота должной — в одном лишь приятии, но не следует понимать это так, будто это производится благодатью, а не влиянием природы, что вероятнее

Глава XXIII. Что касается субстанции любви, то всем присуща величайшая и единая любовь, хотя она отличается у каждого отдельного различием свойств

Глава XXIV. Что касается безупречности совершенства, в Троичности нет никакого различия в любви или достоинстве

Глава XXV. Что у каких Лиц есть общего, или какие свойства у каждого из Них, что еще остается, что необходимо о Них исследовать

Гильберт Порретанский

Gilbertus Porretanus (1085/90-1154)

Комментарий к трактату Боэция «Против Евтихия и Нестория»

«О ПРИРОДЕ»

Петр Абеляр

Petrus Abaelardus (1079-1142)

Глоссы к «Категориям» Аристотеля

О двуосмысленном

Об однозначном

Бернард Клервоский

Bernardus abbas Clarae Vallis (1090-1153)

Проповеди на Песнь Песней

ПРОПОВЕДЬ ПЕРВАЯ

ПРОПОВЕДЬ ТРЕТЬЯ О лобзании стопы, длани и уст Господних и пр.

ПРОПОВЕДЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ПРОПОВЕДЬ ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

ПРОПОВЕДЬ СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ

ПРОПОВЕДЬ ВОСЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

ПРОПОВЕДЬ ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

О благодати и свободе воли

Предисловие

Глава I. О том, требуется ли для заслуги доброго дела вместе с Божиею благодатью содействие согласного с нею свободного выбора

Глава II. О том, что такое свободный выбор и в чем состоит его свобода

Глава III. О том, что свобода может быть троякого рода: свобода по природе, свобода благодати и свобода славы

Глава IV. О том, какая свобода свойственна святым душам, освобожденным от тела

Глава V. О том, существует ли свобода от страдания и свобода желания наслаждения в этом мире

Глава VI. О том, что для возжелания добра абсолютно необходима благодать

Глава VII. О том, были ли первые люди в раю одарены этими тремя видами свободы и как было после грехопадения

Глава VIII. О том, что свобода выбора остается после грехопадения

Глава IX. О том, что образ и подобие Божие, по которому мы созданы, состоит в тройной свободе

Глава X. О том, что подобие образа Божия в нас преобразуется Христом

Глава XI. О том, что свободный выбор не умаляется ни благодатью, ни искушением

Глава XII. О том, освобождается ли от вины или лишается свободного выбора отрекающийся от веры из страха смерти или наказания; где обсуждается отречение Петра

Глава XIII. О том, что истинные заслуги человека есть милость Божия

Глава XIV. О том, что в деле спасения предоставляется благодати, а что — свободному выбору

Петр Ломбардский

Petrus Lombardus (1095-1160)

Четыре книги сентенций

КНИГА ПЕРВАЯ

Раздел II

1. О таинстве троичности и единства

2. Каково было намерение писавших о Троице

3. Какого порядка следует придерживаться, при повествовании о Троице

4. Свидетельство св. Писания о Троице

Раздел III

1. Показывает, как можно через творение познать Творца

2. Первый путь или способ, посредством коего мог быть постигнут Бог

3. Второй путь, посредством коего можно было познать Бога, или способ, коим Его постигли

4. Третий путь или способ

5. Четвертый способ или путь

6. Как в творениях явлен след Троицы

Раздел IV

1. Здесь исследуется, следует ли признать, что Бог рождает себя

2. Другой вопрос о том же

Раздел V

1. Здесь исследуется, порождает ли Отец божественную сущность (essentia), или она порождает Сына, и порождает ли сущность сущность, или она не порождает и не рождена

2. Второй аргумент

3. Третий и лучший аргумент

4. Августин, как представляется, противоречит этому

5. Излагаются другие части вопроса

9. О том, что мы читаем , что Отец родил Сына из своей субстанции, и Он — Сын субстанции Отца

10. Суммируя вышесказанное, показывается, в каком смысле его следует понимать

Раздел VI

1. По воле или по необходимости Отец порождает Сына и наделен ли Бог волей, или нет

2. Возражение против вышесказанного

3. В каком смысле следует понимать эти слова: Отец есть Бог ни воля, ни не воля, и ни воля, ни не воля, Он рождает Сына

Иоанн Солсберийский

Johannes Saresberiensis (1125-1180)

Металогикон

КНИГА ВТОРАЯ

Глава X

Глава XX

Иоахим Флорский

loachimus Florensis (1132-1201)

Согласование Ветхого и Нового Заветов

КНИГА II

Часть I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XXII

Глава XXIII

КНИГА IV

Часть I

Глава XLV

Часть II

Глава I

Глава II

Примечания