Дженнифер Хоманс

История балета. Ангелы Аполлона

Посвящается Тони

…Я Ангел на Земле необходимый,

Раз уж в глазах моих ты видишь мир.

Уоллес Стивенс. Ангел среди крестьян

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат ООО «Издательство АСТ».

Фотоматериалы предоставлены ФГУП МИА «Россия сегодня», ООО «Восток Медиа» (RGR Collection / Alamy Stock Photo)

Jennifer Homans

APOLLO’S ANGELS

Печатается с разрешения автора и литературного агентства

The Wylie Agency (UK), Ltd.

Перевод с английского Ольги Буховой

© Jennifer Homans, 2011

© Ольга Бухова, перевод, 2019

© Gatchina Palace Egg, House of Fabergé, Russian 1901,

gold, enamel, silver-gilt, portrait diamonds, rock crystals,

and seed pearls, 4 15/16 X 3 9/16 in.

(12.5 X 9.1 cm). The Walters Art Museum, Baltimore

© Courtesy of Carolyn George d’Amboise

© Photograph by Frederika Davis, Jerome Robbins Dance Division,

The New York Public Library for the Performing Arts,

Astor, Lenox, and Tilden Foundations

© Library of Congress, Prints & Photographs Division,

photograph by Bernard Gotfryd

© The Hans Christian Andersen Museum/Odense City Museums

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2020

Благодарность

Златоголовый Аполлон,

Мечтая, на краю всех бед стоит.

Увы, совсем не знает он,

Как быстро жизнь его летит

Фрэнсис Корнфорд. Молодость

Эта книга создавалась на протяжении десяти с лишним лет; в ней отражена целая жизнь, прожитая в балете. Появлением этом книги я обязана стольким людям, местам, книгам, спектаклям – перечислить здесь всё не представляется возможным. Тем не менее я испытываю искреннюю благодарность ко всем и ко всему.

Идея написать «Ангелов Аполлона» родилась из моих бесед с Джерролдом Сейгелем и Ричардом Сеннеттом, чьи взгляды и печатные труды убедили меня в том, что затея изложить историю балета с культурологической точки зрения заслуживает внимания. В процессе создания книги я училась и у многих других историков, но в первую очередь среди них следует выделить Поля Бенишу, Орландо Файджеса, Марка Фюмароли, Джеймса Х. Джонсона, Карла Шорске, Ричарда Уортмана и Фрэнсис Йейтс. А в том, что касается непосредственно балета, я опиралась на работы множества экспертов и авторов, среди которых Джоан Акоселья, Арлен Кроче, Роберт Готтлиб, ныне покойная Уэнди Хилтон, Дебора Йовитт, Джули Кэвана, Маргарет М. Макгоун, Ричард Ральф, Нэнси Рейнольдс, Тим Шолл, Роланд Джон Уайли и Мариан Ханна Винтер.

Отдельную признательность хочу выразить Айвору Гесту, основоположнику исследований в области французского балета, который любезно пригласил меня к себе домой и поделился результатами своей работы; Клементу Криспу, чьи категорические запреты на постмодернистский жаргон были всегда уместны; Аластеру Маколею и Джан Пэрри, которые, не считаясь с личным временем, вели со мной обширную переписку о балете Великобритании. Я неоднократно обращалась к работе Элизабет Кендалл и признательна ей за опыт и за внимательное прочтение многих глав. Бесценными для меня были личный пример и помощь Линн Гарафолы, также принимавшей участие в прочтении и обсуждении моей рукописи. С другой стороны, я многим обязана Филиппу Госсетту, чья новаторская работа, посвященная опере, вдохновляла меня и который любезно согласился прочесть главу об итальянском балете. Энн Холландер помогла мне взглянуть иными глазами на исполнителей и их костюмы. Также трудно переоценить помощь Джуди Кинберг при вычитывании нескольких глав моей рукописи.

Во время работы над книгой мне пришлось много путешествовать, и я признательна всем экспертам, помогавшим мне в различных городах Европы. В Копенгагене Кнуд Арне Юргенсен поделился со мной результатами собственного исследования, а также отличным знанием архивов Королевской библиотеки Дании; Эрик Ашенгреен дал много полезных советов. В Стокгольме мне очень помог Эрик Нэслунд из шведского Музея танца, а ныне покойная Регина Бек-Фриис пригласила меня домой для обсуждения ее работы и проходившей в тот момент исторической реконструкции Дроттнингхольмского придворного театра. В Москве Елизавета Суриц в течение нескольких часов отвечала на мои вопросы о советском балете; также переписка и встречи с российским критиком Поэлем Карпом стали источником бесценной информации.

В Париже Мартина Каан буквально заставила меня еще глубже погрузиться в материалы Национальных архивов Франции. Покойная Франсин Ланселот демонстрировала передо мной тонкости барочного танца прямо у себя в гостиной. Вильфрида Пиолле и Жан Гизерикс подробно рассказывали об истории балетной техники и представили мне собственную реконструкцию движений XIX века. А сотрудники библиотеки Парижской оперы сделали все возможное и невозможное, чтобы помочь: меня даже провели в хранилище и показали коллекцию старинной балетной обуви, в том числе когда-то принадлежавшей Марии Тальони. В Лондоне Кевин О’Дэй и Джанин Лимберг из Королевского балета организовали для меня просмотры видеозаписей труппы; Франческа Франки сопровождала в архивах Королевского оперного театра – Royal Opera House. В архивах танцевальной компании Рамбер (Rambert Dance Company) Джейн Причард великодушно задержалась ради меня после рабочего дня, чтобы показать старые видеоклипы с постановками Фредерика Аштона.

Я в бесконечном долгу перед сотрудниками архива и библиотекарями раздела сценического мастерства Нью-Йоркской публичной библиотеки – а именно коллекции, посвященной балету и носящей имя Джерома Роббинса (Jerome Robbins Dance Collection). Они оказывали мне неоценимую помощь на всех стадиях этого проекта и не уставали отвечать на мои нескончаемые вопросы. Огромная им благодарность, особенно бывшему куратору коллекции Мадлен Николс, которая позволяла мне работать там долгие часы, даже когда библиотека была закрыта. А также Кристоферу Пеннингтону, исполнительному директору Фонда Джерома Роббинса (Jerome Robbins Foundation) и Фонда наследия Роббинса (Robbins Rights Trust), который предоставил мне доступ к фильмам с постановками великого балетмейстера.

Моим балетным педагогам я обязана всем. Мне посчастливилось учиться у одних из лучших. Мелисса Хейден и Сюзанн Фаррелл были моими наставниками, и их личный пример и дружба научили меня большей части того, что я знаю о балете. Влияние Жака д’Амбуаза чувствуется на каждой странице этой книги: он любезно согласился прочесть отдельные разделы, и для меня бесконечно ценны его пламенные, пространные комментарии, написанные на полях. Я очень признательна Марии Толчиф, Мими Поль, Соне Тивен, Роберту Линдгрену, Динне Бьёрн, Суки Шорер, Алонсо Кингу, Казуко Хирабаяси, Франсии Расселл и покойному Стэнли Вильямсу. А также старшему поколению моих учителей, которые первыми передали мне ощущение «несовременности» балета: это были Александра Данилова, Фелицата Дубровская, Антонина Тумковская, Элен Дудина и Мюриэл Стюарт.

Другие танцовщики, коллеги и друзья тоже научили меня немалому. Мерилл Броквей, Изабель Фокин, Виктория Гедульд, Рошель Гурштейн, Кэти Гласнер, Сюзан Глюк, Марго Джефферсон, Аллегра Кент, Лори Клингер, Роберт Майорано, Диана Солвей и Роберт Вайсс оказали влияние на мое понимание балета. Томас Бендер и Херрик Чапмен читали эту книгу в рукописи. Поездки в Грецию с Ивом-Андре Истелем и Кэтлин Бегала навели меня на мысль о боге Аполлоне, а дружба с Мирьяной Кирич и ее художественная чувствительность служили поддержкой на протяжении всех этих лет. И я в неизбывном долгу перед Кэтрин Оппенгеймер: мы вместе занимались балетом, и ее проницательность и советы всегда помогали мне фокусироваться на том, что в балете самое главное.

Мой редактор в издательстве Random House Тим Бартлетт был внимателен и бесконечно терпелив; эта книга значительно выиграла благодаря уму и эрудиции Тима. В Великобритании Сара Холлоуэй из издательства Granta дарила мне свою поддержку на расстоянии. Мои агенты Сара Чалфант и Скотт Мойерс из Wylie Agency были мне и друзьями, и ангелами-хранителями на каждом шагу на пути к созданию этой книги. Ныне покойная Барбара Эпштейн из The New York Review of Books предоставила мне первую возможность написать о Баланчине и навела на мысль о поиске новых способов писать о балете.

Мне не хватает слов, чтобы выразить мою благодарность Леону Визельтиру, литературному редактору журнала The New Republic. Когда в 2001 году он взял меня на должность редактора по вопросам балета, он многим рисковал, так как я была никому не известна и раньше не печаталась. Он дал мне возможность писать о балете, и это неслучайность, что многие из поднятых в книге тем были впервые затронуты на страницах его издания. Леон прочел «Ангелов Аполлона» в рукописи и дал много бесценных советов.

Мой отец, Питер Хоманс, прочел первую половину книги в черновике, но потом скоропостижно скончался еще до завершения работы. Его эрудиция и вечный интерес к знаниям, а также непоколебимая вера в то, что воображаемое непременно претворяется в жизнь, служили мне опорой. А моя мать, скончавшаяся вскоре после завершения книги, олицетворяла собой причину, по которой я вообще начала танцевать: это она привела меня в балет. Мои дети, Дэниэл и Николас, прожили с «Ангелами Аполлона» большую часть своей жизни, всегда разделяли мой энтузиазм и прощали отъезды из дома.

И, наконец, моя глубочайшая благодарность моему мужу Тони. Его любовь и преданность – и мне, и просто тому, что правильно, его острое зрение и четкий почерк, его понимание значимости балета – все это служило мне опорой. Когда книга была почти написана, он тяжело заболел. Но и тогда он настаивал, чтобы я довела работу до конца. Он прочел здесь каждое слово и никогда не уставал ни от моей страсти к балету, ни от неуверенности в себе. «Ангелы Аполлона» посвящаются ему.

Введение

Мастера и традиции

Я выросла в насыщенной, интеллектуальной атмосфере Чикагского университета, где работали мои родители. Точно не могу сказать, почему мама приобщила меня к танцу, кроме того, что она любила ходить на спектакли, и, возможно, балет нравился ей просто как южанке, ценившей хорошие манеры и форму. Меня записали в местную балетную школу, которой руководила пожилая пара, в свое время танцевавшая в составе русских трупп, гастролировавших по Америке после войны. Но это была не обычная танцевальная школа. Никаких концертов или «Щелкунчиков» в конце учебного года, никаких розовых пачек и трико в тон. У маэстро был рассеянный склероз, и он, сидя в инвалидном кресле, терпеливо и упорно описывал замысловатые па, которые мы с помощью его жены пытались осуществить. Для него балет был делом серьезным и необходимым, но при этом – огромным наслаждением, что он тоже сумел нам передать.

Человеком, направившим меня в профессию, стал аспирант-физик Чикагского университета, бывший одно время профессиональным танцовщиком. Он показал мне, что балет – это точная и цельная система движений, как любой язык. Как в латыни или древнегреческом, в балете есть свои правила, свои спряжения и склонения. Кроме того, его законы не произвольны: они подчиняются общим законам природы. И «правильное» исполнение никак не связано с чьим-либо мнением или вкусом: балет – это строгая наука с физически доказуемыми фактами. В то же время он привлекателен тем, что полон эмоций и чувств, которые диктуются музыкой и движением. Балет блаженно нем, как чтение. А самое, пожалуй, главное – это что балет дает пьянящее чувство свободы, которое возникает, когда все получается. Если координация, ощущение музыки, мышечный импульс и ритм движения абсолютно верны, телу подвластно всё, и можно отпустить себя. «Отпускать себя» в танце подразумевает, что задействованы и ум, и тело, и душа. Поэтому, мне кажется, многие танцовщики, говоря о балете, несмотря на все его каноны и ограничения, считают его бегством от себя. Освобождением.

Только в Школе американского балета Джорджа Баланчина в Нью-Йорке мне впервые начал открываться мир, где создавался балет как таковой. Нашими педагогами были русские: необыкновенные балерины другой эпохи. Фелицата Дубровская (1896–1981) родилась в России в XIX веке и танцевала в Мариинском театре до революции. Позднее она присоединилась к «Русскому балету» Дегилева в Европе и по воле случая осталась преподавать в Нью-Йорке, однако каждый из нас знал, что какая-то ее часть все еще оставалась где-то далеко, в другом, отличном от нашего, мире. В ней все было другое. Густой грим, длинные накладные ресницы и приторно-сладкие духи; я помню ее в драгоценностях, в купальнике королевского синего с шарфом того же цвета, шифоновой юбке и розовом трико, которое демонстрировало ее необычайно длинные и все еще впечатляюще стройные и сильные ноги. Ее движения, даже когда она не танцевала, были грациозны и изысканны, что нам, американским подросткам, никак не удавалось воспроизвести.

Были и другие педагоги: Мюриэль Стюарт – английская балерина, когда-то выступавшая с легендарной Анной Павловой; Антонина Тумковская и Элен Дудин (Елена Дудина) – обе из Киева, обе эмигрировали в Соединенные Штаты после Второй мировой войны (у Дудиной были искалечены стопы, и ходили слухи, что их переломали Советы); и, пожалуй, самая поразительная из них – Александра Данилова, бежавшая из Ленинграда в 1942-м. В России она была сиротой, но мы ни на минуту не сомневались в ее аристократическом происхождении. Как и Дубровская, Данилова также ходила в шифоне пастельных тонов, у нее были те же накладные ресницы и тяжелые духи. Она учила нас осанке и манерам, причем не только в классе, но и в жизни (никаких футболок, сутулости, фастфуда), постоянно напоминая, что занятия и выбранная профессия делают нас особенными, балерины не выглядят «как все». Все это казалось мне одновременно и абсолютно нормальным, и совершенно чуждым. Нормальным, потому что мы знали, что они – великие, и понимали, что они должны передать нам нечто невероятно важное. Кроме того, что-то особое было в том, чтобы держаться так прямо, чтобы тело двигалось так красиво, в нашей самоотверженности и неистовом желании танцевать, – это делало нас (или мы так только думали) избранными.

И в то же время все было нам чуждо: нам никогда ничего не объясняли, и преподавание казалось до обидного авторитарным. Мы должны были только повторять и впитывать, а главное – подчиняться. «Сделать, пожалуйста» – единственное, что мы слышали; любое «почему» наталкивалось на недоумение или решительно игнорировалось. Нам было запрещено заниматься танцами на стороне – одно из нескольких правил, которые мы легко нарушали. Полное подчинение – это нам не подходило. Мы были детьми 1960-х, и подобные требования представлялись нам невероятно старомодными и неуместными. Но я была слишком увлечена тем, что делали эти русские, чтобы взять и уйти. В конечном счете, спустя годы обучения и наблюдений, я поняла, что наши педагоги не просто разучивали с нами па и обучали техническим навыкам, – они передавали нам свою культуру и свои традиции. Дело вовсе не в «почему», а балетные па – не просто шаги; они были живым свидетельством утраченного (для нас) прошлого, рисунком их танца – всего того, во что они верили как артисты и как обычные люди.

Балет, как мне казалось, был совершенно другим миром. Вместе с мамой я изнывала в очередях, чтобы посмотреть постановки Большого и Кировского, терялась в толпе на стоячих местах Метрополитен-опера, чтобы увидеть Американский театр балета[1] и Барышникова, протискивалась в репетиционный зал, чтобы хоть одним глазком глянуть, как работает у станка Нуреев. И это был не просто балет. Нью-Йорк в те годы был бурлящим центром танца, а мы учились и видели всё и вся: Марту Грэм (Грэхем), Мерса Каннингема, Пола Тейлора, джаз, фламенко, степ, небольшие экспериментальные труппы, выступавшие в городских студиях и залах. Но у меня был только один стимул танцевать: Нью-Йоркский балет. Это были последние годы новаторской карьеры Баланчина, и художественная и интеллектуальная жизнь его труппы была невероятно заразительна. Мы точно знали: то, чем он занимается, очень важно, и ни минуты не сомневались в превосходстве балета над всем остальным. Он не был старым, «классическим» или устаревшим – наоборот, он был предельно живым и более сегодняшним, чем что-либо, что мы знали или могли представить. Он составлял смысл нашей жизни, мы анализировали балетные па и стили и обсуждали каждый принцип и урок почти с религиозным рвением.

Позднее, когда я уже вошла в профессию и танцевала в разных труппах и с разными балетмейстерами, я узнала, что в балете существовали не только русские. Я работала и выступала с датскими, французскими и итальянскими танцовщиками, пробовала заниматься по системе итальянского балетмейстера Энрико Чеккетти, пыталась разобраться в тонкостях программы британской Королевской академии танца. Там тоже были русские – советские танцовщики, техника которых существенно отличалась от техники Дубровской и балерин царских времен. Складывалась любопытная ситуация: выразительность и техника балета совершенны и универсальны, при этом национальные школы разительно несхожи. Например, американцы, воспитанные Баланчиным, поднимали бедро в арабеске и прибегали к всевозможным прогибам в своем стремлении к скорости и к длинной, как бы воздушной линии. Британские танцовщики приходили от этого в ужас и считали подобные извивания плохим вкусом; сами они предпочитали более бесстрастный, сдержанный стиль. Датчан отличали чистая работа стоп и быстрые легкие прыжки, что частично достигалось искусным акцентом на свод стопы, но если не опускаться на пятки, парящей элевации в прыжке, свойственной советским танцовщикам, не добиться.

Впрочем, дело было не только в эстетических отличиях – они по-другому чувствовали. Ведь двигаясь так, а не иначе, танцовщик в какой-то момент превращается в другого человека. «Лебединое озеро» и «Агон» – два разных мира. Невозможно овладеть всеми особенностями национальных школ, и мы как танцовщики должны были делать выбор. Мало того, в каждой школе были свои еретики: те, кто нашел лучший способ организации тела и откололся вместе со своими последователями. То, у кого ты учился и сторону какого мастера или секты принял, определяло и тебя самого, и то, кем ты хотел стать. Разбирать эти разногласия с их иезуитскими нюансами и запутанными исполнительскими (а также личными) дилеммами было делом чрезвычайно захватывающим и требовало физических усилий. Много позже меня заинтересовало, как и почему появились эти национальные различия. Была ли у них история и какая?

В то время я думала о балете не иначе как об искусстве абсолютно сегодняшнем, сиюминутном. Ведь даже старинные балеты, неизбежно задействуя молодых исполнителей, приобретают черты и облик нового поколения. Кроме того, в отличие от театра и музыки, в балете нет текста, единой системы записи, сценария или партитуры, существуют лишь отдельные записи; над балетом не довлеют традиции и прошлое. Эту идею отстаивал Баланчин. В своих бесчисленных интервью он объяснял, что балеты появляются и исчезают, как цветы или бабочки, и что танец – это мимолетное искусство настоящего; carpe diem – ведь завтра все мы можем умереть. Главное не в том, чтобы вернуть на сцену «нафталиновые» танцы вроде «Лебединого озера»; смысл в том, чтобы «сделать их новыми» (Эзра Паунд). Однако для танцовщиков это указание было парадоксом, ведь нас окружала история: наши педагоги и танцы, и даже балеты самого Баланчина, полные воспоминаний и романтического флера. Впрочем, мы возвели в культ принцип не оглядываться назад, неустрашимо смотреть в сегодняшний день.

И в то же время именно из-за отсутствия письменных источников, из-за того, что все заключено в устной и физической традиции, балет еще больше укореняется в прошлом. Для этого существуют неписаные тексты: танцовщики обязаны выучивать па и вариации, ритуалы и экзерсисы. Со временем они могут видоизменяться и преображаться, однако сам процесс обучения, исполнения и передачи накопленного остается глубоко консервативным. Когда балерина старшего возраста показывает молодой па или вариацию, профессиональная этика требует безусловного подчинения и почтения – обе отдают себе отчет в том, что в этот момент они приобщаются к высшему знанию. Я никогда не сомневалась, например, в па или стиле, которых требовала от нас Данилова, когда мы разучивали вариации из «Спящей красавицы», – мы следовали ее указаниям безоговорочно и благоговейно. Уроки мастера ценны своей красотой и логикой, а еще тем, что они – единственное, что связывает молодую танцовщицу с прошлым, и она это прекрасно знает. Эти отношения между мастером и ученицей и эта преемственность, как мостик, простираются между столетиями и дают балету опору в прошлом.

Таким образом, балет – искусство памяти, а не истории. Неудивительно, что танцовщики одержимы стремлением запомнить все: движения, жесты, комбинации, вариации, целые спектакли, и это не преувеличение. Память – основа этого искусства, и танцовщики научены, как однажды сказала балерина Наталия Макарова, «поедать» танцы – переваривать их, делать частью себя. Причем это память на физическом уровне: если танцовщик знает танец, он знает его своими мускулами и скелетом. Воспоминание чувственно, как мадленки Пруста; память вызывает не только шаги, но и жесты, а ощущение движения – его «аромат», как говорила Данилова, – и самого исполнителя. Таким образом, балетный репертуар хранится не в книгах и библиотеках, а в телах танцовщиков. Балетные труппы даже назначают специальных «хранителей» – танцовщиков, чья блестящая память выделяет их среди остальных, чтобы фиксировать постановки: эти балетные летописцы (и педанты) хранят творение в своих конечностях созвучно музыке, которая «включает» мускулы и помогает восстановить танец. Однако даже танцовщики с превосходной памятью смертны, и с каждым уходящим поколением балет теряет частицу своего прошлого.

В результате балетный репертуар заведомо невелик. Классических балетов совсем немного, выбор канонических композиций ограничен. Балеты классического наследия – наперечет, и большинство из них созданы во Франции XIX века или в последние годы Российской империи. Остальные относительно новы, это постановки XX и XXI века. Существуют описания придворных танцев XVII века, однако система обозначений, воспроизводившая эти танцы, исчезла в XVIII веке, и полноценной замены ей не было. Что касается придворных танцев, то они – лишь моментальный снимок: неизвестно, ни что им предшествовало, ни что последовало за ними. Все прочие сведения разрознены и полны белых пятен. Можно было бы предположить, что сохранился французский балет: основные принципы классического балета заложены во Франции XVII века, и нерушимые традиции художественной формы должны были бы донести их до наших дней. Но у нас практически ничего нет. Премьера «Сильфиды» состоялась в Париже в 1832 году, но та версия была очень скоро предана забвению, а известная нам постановка появилась в Дании в 1836 году. Точно так же «Жизель» впервые была исполнена в Париже в 1841-м, однако известная нам редакция появилась в России в 1884 году. «Коппелия» 1870-го – на самом деле единственный французский балет XIX века, который по сей день ставится в его более или менее оригинальном виде.

Как следствие, большинство людей считают, что балет пришел из России. Именно в Санкт-Петербурге Мариус Петипа – французский балетмейстер, работавший при императорском дворе с 1847 года почти до самой смерти в 1910 году, – поставил «Баядерку» в 1877 году, «Спящую красавицу» в 1890-м, а «Щелкунчика» и «Лебединое озеро» (оба в соавторстве с Львом Ивановым) в 1892-м и 1895-м соответственно. Балет «Сильфиды» Михаила Фокина, также повсюду исполняемый сегодня, был создан в Санкт-Петербурге в 1907 году. Воспитанник Мариинского театра Вацлав Нижинский поставил «Послеполуденный отдых фавна» в Париже в 1912 году. Джордж Баланчин тоже родился в Санкт-Петербурге, и хотя многие из его великих балетов созданы в Париже и Нью-Йорке, они отмечены его происхождением и образованием. Таким образом, балетный канон опирается на традицию, которая возникла главным образом в России и окончательно сформировалась в конце XIX века. Как если бы музыкальный канон Западной Европы начинался Чайковским и заканчивался Стравинским.

Несмотря на то что балетный репертуар скромен, его место в истории западной культуры неоспоримо. Это классическое искусство. Конечно, древние греки ничего о балете не знали. Но как и многое в западной культуре и западном искусстве, истоки балета восходят к эпохе Возрождения и связаны с открытием античных текстов. С тех пор танцовщики и балетмейстеры стали считать балет искусством классического направления и стремились направить его в русло эстетических ценностей и значимости Афин V века. Аполлон в этой истории занимает особое место. Он – бог искусств и врачевания, покровитель ясновидения и музыки: не громкой дудки и шумливых перкуссий Пана и Диониса, а нежной и гармоничной лиры, чьи струны умиротворяют человека. Его благородный облик и тело совершенных пропорций представляют собой идеал, он весь – сдержанность и красота, человек как мера всего сущего. К тому же Аполлон высокого происхождения и бог среди богов. Сын Зевса, он главенствует среди муз, которые тоже играют важную роль. Утонченные и прекрасные музы – дочери Зевса, и, что неслучайно, мать муз – Мнемозина, богиня памяти; все вместе они представляют поэзию и музыку, пантомиму и танец (Терпсихора).

Впрочем, для танцовщиков Аполлон больше, чем идеал. Его физическое присутствие совершенно неоспоримо, и они, осознанно или бессознательно, день за днем работают над тем, чтобы уподобиться ему, – не только благодаря воображению или удачным внешним данным, но и изнутри. Каждый танцовщик представляет себе некий образ Аполлона, или то чувство грации, пропорции и легкости, достичь которых все так стремятся. А как известно каждому хорошему танцовщику, для этого мало принять позу Аполлона, каким его изображают в живописи или скульптуре: чтобы поза выглядела убедительной, надо каким-то образом стать воплощением Аполлона, то есть воплощением культуры. Ни одно движение не является чисто механическим, у него есть и духовный аспект. Вот почему танцовщики так сосредоточены, когда каждое утро подходят к станку и ставят ноги в первую позицию.

От Версаля до Санкт-Петербурга вплоть до первой половины XX века образ Аполлона царил в балете и парил над сценой. В балете заложены идеи, которые несет в себе мифическое божество, поэтому тема Аполлона всегда занимала балетмейстеров. Его образ будет неотступно витать и над нашим рассказом. Правители эпохи Возрождения и французские короли обожали являться в образе Аполлона, нередко в окружении муз. В череде балетов они изображали его в пышном оперении и золотом блеске: их собственные доблести и высокий статус отражался в его величавом облике и божественных пропорциях. Образ Аполлона запечатлен в балете с момента зарождения этого искусства. Четыреста лет спустя, в Париже, в период между войнами, Джордж Баланчин создал своего собственного «Аполлона Мусагета», полностью его переработав. «Аполлона» исполняют и сегодня, и он по-прежнему возвращает танец к его классическим истокам.

А что же ангелы? Балет всегда представлял два мира: классический и языческий. Он густо населен бестелесными иллюзорными созданиями: духами с крылышками, призраками, сильфидами и феями, которые обитают в воздухе, на деревьях и в прочих природных сферах. Как и сам балет, они эфемерны и мимолетны – таков мир снов западного воображения. А вот крылья имеют особое значение. «Функция крыла, – говорит нам Сократ, – взять нечто тяжелое и поднять в высшие области, где обитают боги; из всего, что связано с телом, крыло наиболее схоже с божественным»1. Из всех воздушных созданий особо выделяются ангелы: они ближе всех к Богу. Посыльные и вестники, они – посредники между человеком и божеством, между небесами и землей. Для балета они предмет постоянной озабоченности и точка отсчета: в разное время и разными способами они выражали устремленность балетного искусства. Если Аполлон – олицетворение физического совершенства, культуры человечества и изящных искусств, то ангелы – воплощение желания танцовщиков летать, а главное, возвыситься над материальным миром, подняться к Богу.

Впрочем, действительно ли балет – это только духовность и устремленность к возвышенному? Не является ли он также, что более очевидно, искусством земным, чувственным и эротичным? И здесь ангелы – наши лучшие проводники: сами по себе лишенные чувственного начала, они умеют (и нередко это делают) внушать эротическое притяжение, страстное желание. Исполнители не часто испытывают сексуальные ощущения в танце, даже когда их руки и ноги переплетены или слиты в страстном объятии. Балет слишком нереален и надуман – слишком условен, а также требует слишком больших технических усилий и концентрации, чтобы допустить возбуждение. Если на то пошло, то балет рафинирован, каждое движение отточено и значимо, здесь нет ничего лишнего: в этом его особое изящество. Однако если балет по своей природе не сексуален, то зачастую он чувствен и эротичен, ведь он выставляет напоказ человеческое тело. А если и возникает напряжение между физическим и духовным, земным и небесным, то оно легко разрешаемо: даже в самые рискованные моменты балет остается идеализированным искусством.

Я писала эту книгу, чтобы ответить на вопросы, возникавшие у меня на протяжении моей профессиональной жизни балерины, но оказалось, что я не могу на них ответить только с позиции танца. Потому что сами по себе балетные постановки – нечто иллюзорное и эфемерное, и так как балет не несет в себе исторической цельности, его историю нельзя представить как нечто замкнутое, самодостаточное. Ее надо рассматривать в более широком контексте. Но в каком? Музыкальном, литературном, искусствоведческом? Все это содержалось в балете в разное время в разной степени, что дает основание подойти к истории балета с каждой из этих позиций. Чего я старалась избежать, так это жестких пояснительных моделей: материалистической идеи о том, что искусство отвечает потребностям прежде всего (или исключительно) экономики, политики и социальных отношений, равно как и противоположному идеалистическому представлению, что смысл произведения искусства заложен в его тексте, и танец рассматривается с точки зрения набора па и формальных требований, не прибегая к биографии или истории его создания.

Я отбросила и то положение, что танец якобы не существует, пока его не увидит публика: для определения его значения восприятие произведения искусства важнее, чем его создание. С этой точки зрения, искусство в целом неустойчиво и изменчиво: его ценность всецело зависит от зрителя, а не от того, что автор попытался (сознательно или подсознательно) выразить. Деспотия зрителя представляется мне неоправданно жесткой и устаревшей, а также отражением нашего собственного увлечения расплывчатыми и относительными оценками. Даже когда хочется сказать, что любые отзывы имеют право на существование, результат получается лицемерным: критическое суждение сводится к простому мнению. Поэтому я попыталась рассказать историю и в то же время, отступив от истории, оценить танец. Это, пожалуй, непростая задача, так как масса балетов утрачена, и невозможно сослаться на то или иное движение или фразу, отстаивая свою оценку. Однако стоит попытаться и, добросовестно и непредвзято используя имеющиеся свидетельства, определить критическую точку зрения: сказать, что один балет лучше другого, и почему. Иначе рассказ превратится в перечень отрывочных имен, дат и названий, а не историю.

В конечном счете, что больше всего меня интересовало и привело в балет – это его формы. Почему эти движения исполняются именно так? Кто придумал это условное архаичное искусство и что им движет? Что значит – французы танцуют так, а русские иначе? Каким образом это искусство воплощает мысли, характер людей, время? Как оно стало таким, каким мы его знаем сегодня?

Я видела два пути поиска ответов. Первый – узкий и сфокусированный: придерживаться физической стороны вопроса. Я попыталась рассмотреть искусство, насколько это возможно, изнутри, с точки зрения танцовщика. Перечень источников невелик, большинство танцев кануло в Лету, но это не должно нас пугать: ведь содержательных материалов по античности и Средним векам существует немало, в то время как источников для их написания было гораздо меньше, и относятся они к куда более давним временам. Даже крошечные осколки свидетельств, будь то от руки написанный план урока или корявые значки последовательности шагов, могут пролить свет на форму, идеи, верование, вдохновившие на появление целостного произведения. Кроме того, на каждом этапе написания книги я возвращалась в класс и пыталась воспроизвести то, что узнавала о танце; я сама повторяла па и смотрела, как их исполняют другие, стараясь проанализировать, что, как и почему они танцуют. Именно техника исполнения и развитие формы в балете и лежат в основе всей моей истории.

У балета, возможно, нет непрерывного повествования, но это не значит, что у него нет истории. Напротив, люди занимались им и представляли балетные постановки на протяжении как минимум четырехсот лет. Классический балет возник при европейских дворах, в самом начале он был не только искусством, но и частью аристократического и политического этикета. Наверное, история балета связана с судьбами королей, дворов и государств как никакое другое исполнительское искусство. Все, что после эпохи Возрождения случилось с европейской аристократией, определенным образом произошло и в балете. Танцевальные па никогда не были просто шагами, это был набор убеждений, отражение собственного представления элиты о себе. Подобные широкие связи, мне кажется, являются ключом к пониманию балетного искусства: как возник балет и каким он стал, лучше всего видно в свете политических и интеллектуальных потрясений последних трехсот лет. Балет формировали Ренессанс и французский классицизм, революции и романтизм, экспрессионизм и большевизм, модернизм и холодная война. Его история действительно огромна.

Вместе с тем эта история, возможно, подошла к концу. Сегодня балет многим кажется чем-то старомодным и неуместным: ему неудобно в нашем скоростном и беспорядочном мире. Для тех из нас, кто был свидетелем завершения великой эпохи, кто пережил ее расцвет и закат, эти перемены колоссальны. Когда лет тридцать пять назад я впервые встретилась с Дубровской, балет был как никогда значителен и жизнеспособен. Сегодня это не так. Есть еще горстка неравнодушных людей и места, где ценят танец, и, возможно, балет еще выйдет на передний край культуры в будущем, но не вызывает сомнений и то, что за последние тридцать лет балет был повсюду низвергнут с высочайших вершин. Прискорбный факт, но в этом есть и свое преимущество: мы больше не в эпицентре творческого урагана. Что-то уже позади, во всяком случае пока, и у нас есть время оглянуться и подумать. Мы можем яснее видеть историю и, наконец, начать ее рассказывать.

Часть первая

Франция и истоки классического балета

Глава первая

Короли танца

Музыка и танец не только доставляют огромное удовольствие, но также имеют честь быть основанными на математике, потому что содержат в себе счет и размер. К ним следует добавить живопись и создание перспективы, а также использование всяческих тонких механизмов – все они необходимы для оформления театров при исполнении балета или комедии. Поэтому, что бы ни говорили мудрецы прошлого, человеку необходимо быть и философом, и математиком, чтобы заниматься этим ремеслом.

Шарль Сорель

Согласно Аристотелю, танец подражает своими ритмическими движениями нравам, страсти, обычаям.

Клод-Франсуа Менестрие

Значимость и величие короля возникают оттого, что в его присутствии его подданные ему не ровня… Без разности, неравенства и отличий порядок невозможен.

Герцог де Сен-Симон

Наукой соблюдения приличий, элегантности обычаев и изысканностью манер, которыми пропитан этот великолепный век, мы обязаны исключительно общественной субординации.

Шарль-Морис де Талейран

Когда в 1533 году король Франции Генрих II женился на флорентийке Екатерине Медичи, между культурами Франции и Италии установились тесные связи, и именно отсюда начинается отсчет истории балета. Французский двор давно наслаждался турнирами, поединками и маскарадами, но эти пышные и расточительные зрелища не выдерживали сравнения с традиционными увеселениями вельмож и знати Милана, Венеции и Флоренции: с танцами при свете факелов, искусными «конными балетами», когда сотни всадников перестраивались в замысловатые символические фигуры, костюмированными балами на героические, аллегорические и экзотические темы.

Балетмейстер Гульермо Эбрео в записках из Милана в 1463 году описывал, например, празднества с фейерверками, канатоходцами, фокусниками и банкетами с двадцатью переменами блюд, подававшимися в посуде из чистого золота, с разгуливавшими по столам павлинами. Другой известный эпизод: в 1490 году Леонардо да Винчи помогал в постановке Festa di paradiso в Милане, где появлялись семь планет во главе с Меркурием, три Грации, семь Добродетелей, нимфы и Аполлон. Кроме того, итальянцы любили balli или balletti – простые, но изящные танцы, состоявшие из грациозных ритмичных шагов; они обычно исполнялись на балах или же в стилизованных пантомимах, – французы стали называть их balletts^1.

Екатерина, повелевавшая французским двором много лет (ей было всего 14, когда она вышла замуж, и она пережила своего супруга на три десятилетия), приучила к итальянским вкусам как французских вельмож, так и королей. Ее сыновья, короли Франции Франциск II, Карл IX и Генрих III, развивали эти традиции: они обожали аллегорические представления с флотилиями, колесницами и шествиями, которые не раз видели в Милане и Неаполе. Впоследствии у Карла и Генриха (Франциск рано умер, в семнадцатилетнем возрасте) даже строгие католические процессии могли превратиться в красочный маскарад, и оба монарха прославились тем, что по ночам прогуливались переодетыми по улицам – en travesti[2], скрываясь под золотыми и серебряными покрывалами и венецианскими масками, в сопровождении вельмож в таких же нарядах. Тема рыцарства разыгрывалась в постановках с танцами, песнопениями и демонстрацией искусства верховой езды, как, например, в Фонтенбло в 1564 году: представление включало полноценную реконструкцию осады замка и битвы между демонами, гигантами и карликами за честь шести прекрасных нимф, томящихся в заточении.

Подобные празднества могут показаться пустым сумасбродством, однако они не были легковесным развлечением. Францию XVI века сотрясали неуправляемые и беспощадные гражданские и религиозные конфликты, и французские короли, полагаясь на давние традиции итальянского Возрождения, считали, что величайшее покровительство искусств и пышные зрелища могут смягчить страсти, утихомирить волну насилия. Сама Екатерина не была образцом толерантности: ее роль в убийстве гугенотов в Варфоломеевскую ночь в 1572 году была доказана. Однако жестокость этой резни не должна помешать признанию того факта, что она, ее сыновья и многие другие искренне верили: театрализованные представления могут и должны служить важным политическим инструментом – благодаря им можно снять напряжение, возможно, укротить войны между враждующими партиями.

В 1570 году Карл IX основал в Париже Академию поэзии и музыки (по образцу знаменитой Платоновской академии, возникшей во Флоренции во времена Ренессанса) и пригласил в нее таких выдающихся представителей кружка французских поэтов[3], как Жан Антуан де Баиф, Жан Дора и Пьер де Ронсар. Под влиянием неоплатонизма члены Академии верили, что за расколами и хаотичностью политической жизни скрываются божественная гармония и порядок – система рациональных и математически выверенных отношений, в которых проявляются законы универсума и мистическая власть Бога. Совместив собственную религиозность с платоновским пониманием тайного идеального государства (более истинного, чем реально воспринимаемый мир), они попытались изменить Христианскую церковь – не с помощью древних обрядов и католической литургии, но посредством театра и искусства, а главное – через классические формы языческой античности. Работая с актерами, поэтами и музыкантами, они надеялись создать новый вид зрелищного представления, в котором четкие рифмы классического древнегреческого стиха гармонично сливались бы с танцем, музыкой и речью в единое ритмичное целое. Число, пропорция и замысел, полагали академики, способны пролить свет на скрытый вселенский порядок, то есть выявить Бога.

Являя собой сплав мистического богословия, тайной магии и классической четкости, Академия пестовала особую форму идеализма: музыка и искусство могут вознести человека к вершинам духовного развития. Ключ к успеху – в духовном превращении и обучении театральным эффектам. Поэтому был предложен энциклопедический курс, включавший натурфилософию, языки, математику, музыку, живопись и военные искусства. Суть в том, чтобы создать совершенного «душой и телом» человека. При этом музыке («прекрасной части математики») отводилось особое место: считалось, что ее небесная гармония, пифагорейская логика и эмоциональность обладают невероятной силой воздействия. Песни, как говорилось вслед за Платоном, – это «заклинания душ». Или, как сухо отмечено в уставе Академии, «там, где музыка не упорядочена, нравы также развращены, а где она приведена в порядок, люди нравственно вполне дисциплинированы»2.

То же было и с танцем. Академики рассматривали балет как возможность направить бурные человеческие страсти и физические желания к непостижимой божественной любви. На протяжении долгого времени считалось, что тело принижает человека, требуя жертвовать высокими духовными порывами в угоду материальным и физиологическим потребностям. В великом порядке бытия, определяющем иерархию всего сущего от низших растений и живых существ до ангелов, наиболее приближенных к Богу, человеку отводилось рискованное срединное место между животными и ангелами: его высокие духовные устремления навечно сдержаны земными узами и грубой телесностью.

Однако в танце, как считали академики, человек способен разорвать некоторые из своих приземленных уз и возвыситься – приблизиться к ангелам. Движения тела, организованные сообразно поэтическому ритму и метру и созвучные законам музыки и математики, могут настроить человека на божественную гармонию. Понтюс де Тиар – поэт, связанный с Академией, – писал о логике подобных утверждений, оправдывая их в совершенно гуманистическом духе: «Длина вытянутых в стороны рук и максимально раздвинутых ног соответствует росту человека, как и высота головы, помноженная на восемь, девять или десять, согласно результатам измерений различных изваяний». Таково значение идеальной математической пропорции, благодаря которой аббат Мерсенн в момент высшего вдохновения в 1636 году назвал Создателя Вселенной «великим балетмейстером»3.

Чтобы наполнить театральную жизнь возвышенными идеалами, академики разрабатывали способы приведения поэзии и музыки в соответствие с метром греческого стиха. Те из них, имел склонность к танцу, подробно разбирали танцевальные шаги по образцу длинных и коротких слогов и нот, отрабатывая жесты и походку и подстраивая прыжки под музыкальный и поэтический ритм. По воскресеньям они выступали перед королем и свитой. В отличие от оживленных светских и придворных представлений, во время которых есть, пить и болтать было обычным делом, концерты, которые давали академики, проходили в полной тишине – никому не позволялось проходить в зал и садиться после того, как начинались музыка и танцы. Такое благоговение впоследствии вызывало у католических мыслителей восхищение выступающими как «христианскими Орфеями», сумевшими показать, что под музыку «вся Галлия или даже весь мир должен воспевать величие Божие, а сердца всех людей – воспламеняться божественной любовью»4.

В 1581 году поиски и исследования Академии воплотились в спектакле «Комический балет королевы». Он был исполнен по случаю свадьбы сестры королевы Маргариты Водемон и герцога де Жуайеза, страстного приверженца новых форм. «Комический балет королевы» был одним из семнадцати увеселений, включавших рыцарские турниры, демонстрацию искусства выездки и фейерверки: было подготовлено зрелище в старинном стиле, сочетавшее речитативы, музыку и танцы. Спектакль состоялся в большом зале дворца Пти-Бурбон и предназначался для «выдающихся персон», однако привлек многотысячную толпу, которая прорвалась во дворец, чтобы присутствовать на событии. Необычный перформанс начался в десять вечера, шел почти шесть часов и закончился глубокой ночью^5.

Это было действительно зрелищное, но рассчитанное на избранную публику представление. Приподнятых над залом подмостков еще не существовало, и исполнители «Комического балета» выступали рядом со зрителями. История, которую они рассказывали, – аллегорическая сказка о волшебнице Цирцее, плененной могущественными богами Минервой и Юпитером. Как и художники, балетмейстеры обычно обращались к учебникам по мифологии – толстым справочникам, пояснявшим аллегорический и символический характер богов и богинь. Сюжет разыгрывался на нескольких уровнях, и зрители должны были сами уловить содержание: повесть о страстях, порабощенных разумом и верой (прямой отсыл к религиозному фанатизму), о короле и королеве, покоряющих своих врагов, о разрешающихся разногласиях и триумфе мира и согласия (балет был поставлен всего девять лет спустя после Варфоломеевской ночи). Балетмейстер Бальтазар де Бежуайе собственноручно написал в прологе, что «теперь, после стольких зловещих событий… балет станет символом силы и единства вашего королевства… Румянец вернулся к вашей Франции»6.

Танцы были поставлены с тем, чтобы подтвердить это. Придуманные Бежуайе (которого один из современников назвал «уникально творческим геометром»), с точно просчитанными шагами, они завораживали зрителей четкими геометрическими фигурами: круги, квадраты и треугольники, – указывая, каким образом число, геометрия и разум приводят в порядок Вселенную и душу человека. В конце представления Цирцея склонялась перед королем, вручала ему свою волшебную палочку, и разворачивался grand ballet – двенадцать наяд в белом, четыре дриады в зеленом, королева и принцессы перестраивались в цепочки и фигуры. «Так искусно каждая танцовщица занимала свое место и выдерживала шаг, – писал Бежуайе, – что зрители думали, сам Архимед не мог бы лучше представить геометрические пропорции». Зрители, как он надеялся, «были преисполнены благоговения»7.

Многие действительно были в восторге. Современники восхваляли «Комический балет королевы», и в памяти французов он запечатлелся как первая постановка в новом жанре «придворного балета» (ballet de cour), который предписывал, по выражению одного ученого, «глубокий и чистый классицизм» ничем не ограниченным спектаклям Средневековья. До «Комического балета королевы» танцы в придворных спектаклях скорее напоминали стилизованные прогулки, чем балет. В то время как в «Комическом балете королевы» появились четкая последовательность и композиция, продиктованные стремлением сделать танец и музыку мерой миропорядка. Педантичность создателей (скрупулезный расчет длины, длительности, размера и рисунка каждого шага), помноженная на безудержное вдохновение и духовную устремленность, заложила фундамент техники классического танца, какой мы ее знаем. На этой основе и начали работать балетмейстеры почти столетие спустя, когда при правлении французского короля Людовика XIV стали приводить в систему и классифицировать балетные па согласно строгим геометрическим принципам^8.

«Комический балет королевы» и появление ballet de cour обозначили уход от устоявшихся понятий: они наделили танец серьезными, даже религиозными идеалами и включили его в интеллектуальную и политическую жизнь Франции. Существенная идеалистическая нагрузка, вытекающая из возрожденческого гуманизма и усиленная католической контрреформацией, привела к тому, что культурная элита, как и члены Академии, стала верить в то, что, объединив танец, музыку и поэзию в одном спектакле, можно навести мосты над пропастью, зияющей между земными страстями и вершинами духовности. Это был захватывающий дух замысел, который на самом деле никогда не умирал в балете, даже если временами казался забытым или был осмеян. Создатели «Комического балета» искренне стремились возвысить человека, вознести его по рангу великого порядка бытия ближе к ангелам, к божеству.

Однако в то время не все оценили значение «Комического балета королевы». Если одни зрители были в восторге, то другие пребывали в гневе: как король может транжирить средства на расточительное развлечение во время Гражданской войны и распрей? Генриха III долго осуждали за его одержимость искусством. Один из критиков нацарапал послание в зале, где поэты Академии встречались с королем: «Пока Франция, разоренная Гражданской войной, приходит в запустение, наш король занимается грамматическими упражнениями!» Автор записки в чем-то был прав: действительно, благородные устремления академиков вскоре были сметены волной насилия, ознаменовавшей и в итоге завершившей злополучное правление Генриха. Вынужденный бежать из Парижа от имевшей виды на трон происпанской Католической лиги, он уничтожил ее предводителей только для того, чтобы самому погибнуть от руки монаха в 1589 году^9.

Однако идеи, впервые сформировавшиеся в «Комическом балете королевы», оставили глубокие следы. Так, в XVII веке выдающиеся ученые, поэты и писатели с восхищением возвращались к экспериментам Академии, тем более что Европа вновь столкнулась с насилием в Тридцатилетней войне (1618–1648). Аббат Мерсенн, жилище которого в монастыре на парижской Королевской площади превратилось в «почтовое отделение» интеллектуальной жизни Европы в первой половине столетия, писал о «придворном балете», и многие из его друзей, включая Рене Декарта, обсуждали искусство танца и даже пробовали свое перо в написании балетов. (Декарт предложил Ballet de la Naissance de la Paix[4] королеве Швеции в 1649 году, незадолго до своей смерти.) При дворе балет сохранял главенствующее положение: королева Франции Мария Медичи (родившаяся во Флоренции) устраивала балеты в своих покоях по воскресеньям и увеличила число придворных представлений. А ее сын Людовик XIII (1601–1643) стал прекрасным танцовщиком и заядлым актером^10.

Однако балет уже не был прежним. При Людовике XIII давние неоплатонические идеалы Академии поблекли, уступив место более насущным государственным интересам (raison d’état). Так как Людовик и его выдающийся первый министр кардинал Ришельё принялись примирять различные враждующие силы крепнущей рукой французского государства, выстраивая абсолютную королевскую власть, значение и характер балета изменились – иначе и быть не могло. Людовика и Ришельё власть заботила куда больше, чем Божественное, и вместо того чтобы раскрывать порядок универсума, придворный балет стал восхвалять величие короля. Таким образом, интеллектуальная значимость «Комического балета королевы» уступила место более напыщенному торжественному стилю. Что тоже надолго закрепилось в балете.

Людовик XIII сочинял балеты, придумывал костюмы и нередко исполнял ведущие роли в придворных постановках, ему нравилось играть Солнце и Аполлона, представать в виде бога на земле, отца своего народа. Однако балеты при его дворе не были скучными или помпезными: им придавали пикантности элементы бурлеска, эротики и акробатики, включая причудливые непристойности и намеки на придворные сплетни, что повышало их популярность и усиливало впечатление. Один зритель жаловался, что в grande salle Лувра пытались втиснуться около четырех тысяч человек и что самому королю путь преграждали толпы жаждавших увидеть его на подмостках. Обычно по залу расставляли лучников, чтобы сдерживать натиск зрителей, и однажды королева убежала в состоянии крайнего возбуждения, не сумев пробраться сквозь толпу.

Театров в нашем понимании тогда еще не существовало, балеты исполнялись во дворцах, парках и в других просторных местах, где специально устраивались сидячие места и подмостки. Сцены как таковой тоже не было, актеры не были, как уже говорилось, ни приподняты над залом, ни отделены занавесом – они были частью светского события. Зрители обычно смотрели спектакль сверху: сиденья устраивались ярусами (наподобие галерки), чтобы лучше видеть божественных персонажей и фигуры, которые выписывались на подмостках. Не существовало ни стационарных задников, ни кулис: вместо них на тележках вывозили декорации, которые ставили за исполнителями или перед ними. Впрочем, при Людовике XIII под влиянием творческой группы итальянских художников-декораторов (многие из них были инженерами) подмостки были приподняты на несколько дюймов, а кулисы, занавеси, люки, задники, механизмы для подъема облаков и колесниц «в небо» закреплены в определенных местах. В 1641 году Ришельё – настолько увлеченный зрелищами, что и сам писал пьесы, – построил театр в собственном дворце, который после последующей перестройки стал домом для Парижской оперы.

Смысл этих театральных новшеств был прост: иллюзия. Они позволяли создавать более впечатляющие, волшебные эффекты, которые, казалось, презирали законы физики и логики, а главное, окружали исполнителей – и не в последнюю очередь самого короля – аурой магии. Это было чрезвычайно важно. Так как Ришельё стремился укрепить власть и авторитет короля, его фигура и облик приобретали все большее значение. Политические деятели некоторое время говорили о том, что Франция как государство заключается исключительно в личности короля, чье тело одновременно целостно и священно. При этом считалось, что тело короля вмещает все его королевство: по словам одного выдающегося писателя, сам король – это его голова, духовенство – мозг, знать – сердце, а третья сфера (народ) – печень. И это не просто теоретическое или метафорическое определение: по обычаю, после смерти короля разные части его тела (сердце и внутренности) как реликвии жаловались церквям, приближенным к августейшему трону. В течение XVII века мысль о том, что королевская власть передается скорее по крови, чем по принципу династической преемственности, высказывалась все громче, все больше превращая королевское тело в объект политического и религиозного поклонения. Политики заявляли, что король правит по Праву Божию: сам факт его рождения приближает его к ангелам и Небесам^11.

Ни один король не придавал такого значения культу августейшего тела, как сын и наследник Людовика XIII – Людовик XIV. И неслучайно юный Людовик с такой страстью (больше, чем кто-либо из монарших особ и до него, и после) занимался танцами. Дебютировав в 1651 году в возрасте 13 лет, он был задействован в почти сорока крупнейших постановках, и его последнее выступление состоялось 18 лет спустя, в 1669 году, в «Балете Флоры». От природы наделенный телом прекрасных пропорций и густыми золотистыми волосами, обладавший, по словам его наставника, «почти божественной внешностью и осанкой», отмеченный Богом, Людовик (и сам разделявший эту точку зрения) много работал, чтобы еще больше развить свои природные данные. Каждое утро после церемониального «вставания» он удалялся в зал, где занимался прыжками, фехтованием и танцем. Его подготовкой руководил личный балетмейстер Пьер Бошан, ежедневно занимавшийся с королем на протяжении более двадцати лет. Людовик репетировал свои роли часами, иногда возвращаясь в зал по вечерам и упражняясь до полуночи^12.

Увлеченность Людовика балетом была не юношеским порывом, а делом государственной важности. Как позднее он сам отмечал, танцевальные постановки были любезны его подданным и овладевали их сердцами и мыслями «возможно, больше, чем подарки или добрые дела». На карнавалах и придворных увеселениях он менял до неузнаваемости (и тем самым подчеркивал) свой королевский стан, исполняя бурлескные и буфонные роли – например, Фурии или Пьяницы. Но именно героические, благородные роли позволили Людовику выразить безграничную веру в себя и высокие устремления: в «Балете времен» (1665) все эпохи сошлись во времени его правления; в других балетах он исполнял роли Войны, Европы, Солнца; самым знаменитым стало исполнение Аполлона (он был облачен в римскую тогу и пышное оперение, что означало верховную имперскую власть). Когда лихорадка и головокружения – результат, как предполагалось, чрезмерно напряженных физических занятий – вынудили его оставить сцену, внимание Людовика к придворным спектаклям не ослабло. Например, в начале 1681 года он присутствовал не менее чем на шести репетициях и двадцати девяти представлениях дорогостоящей и роскошно костюмированной постановки «Триумф любви»13.

Почему Людовик так благоволил к балету? Чтобы точно определить взаимосвязи (а они явно существовали) расцветшего во время его правления абсолютизма и рождения классического балета как четко выраженного театрального искусства, нужно вернуться к юности короля и особенностям его двора. При Людовике XIV танец стал значить гораздо больше, чем просто средство для демонстрации богатства и могущества. Людовик сделал его неотъемлемой частью придворной жизни, символом и условием принадлежности к элите – настолько укорененным и органичным, что искусство балета будет навсегда связано с его правлением. Именно при дворе Людовика королевские спектакли и аристократический светский танец шлифовались и оттачивались, именно под его покровительством зародились принятые в искусстве классического балета каноны и условности.

Ребенком Людовик был подвергнут страшному унижению – необходимости бежать из Парижа во время жестоких волнений Фронды (1648–1653), когда принцы и правящая элита бросили вызов (агрессивно и со значительным военным присутствием) власти крепнущего во Франции абсолютизма. Первый министр Джулио Мазарини – презираемый многими как иностранец (он был итальянцем), но высоко ценимый Людовиком как преданный советник – был отправлен во временную ссылку. Одним из приписываемых ему преступлений стала растрата драгоценных государственных ресурсов на привлечение во французскую столицу итальянских танцовщиков, певцов и художников[5]. Горькие и оскорбительные события этой беспорядочной и тревожной смуты стали суровым напоминанием о том, что восставшие принцы все еще могли подорвать могущество короля: абсолютизм еще не был абсолютным.

Когда Фронда стихла и в начале 1653 года Мазарини вернулся в Париж, он заказал 13-часовой балет, в котором блистал Людовик (ему тогда было 15 лет). Это была политическая уловка. В «Балете Ночи», исполнявшемся всю ночь, изображались разрушения, кошмары и тьма, а с наступлением утра в роли Солнца появлялся Людовик. Весь в золоте, рубинах и жемчуге, в ослепительном сиянии алмазов, сверкающих на голове, запястьях, локтях и коленях, в возвышавшемся на голове плюмаже из страусовых перьев (признанном символе величия) Людовик побеждал Ночь. Чтобы усилить впечатление, в следующем месяце балет восемь раз был показан при дворе и в Париже.

Однако «Балета Ночи», как и политики абсолютизма, проводимой Ришельё и Мазарини, было решительно недостаточно. Как только кардинал Мазарини умер в 1661 году, Людовик XIV собрал Государственный совет, на котором объявил, что отныне он намерен править самостоятельно, не опираясь на первого министра. Король поспешил ослабить влияние тех, кто посягнул (или мог бы посягнуть) на его власть. Двор был шокирован тем, что Людовик изгнал из своего ближнего круга представителей древнего «дворянства шпаги» (это название они получили за право носить оружие). Принцы крови, священнослужители, кардиналы и маршалы Франции, высокое положение которых было обусловлено родом и давними традициями, были внезапно отстранены от власти и заменены «новыми» людьми из «дворянства мантии» (названо по профессиональному облачению), выходцами из технической или управленческой знати, которые знали, что в любой момент могут лишиться своего положения. От них не требовалось «четырех четвертей» благородной крови как доказательства благородного происхождения; своими титулами и рангом они почти полностью были обязаны королю.

Так же стремительно и беспощадно Людовик лишил родовое дворянство воинских привилегий (шпаги): он создал профессиональную армию, подчинявшуюся непосредственно ему. Эти новые силы были неповоротливы и продажны, однако у старого дворянства были подрезаны крылья, подорвано его положение и могущество. Чтобы ослабить его еще больше, Людовик вытеснил дворян из их привычных сфер влияния в Париже и родовых поместьях и потребовал пребывания (честь, от которой было опасно отказываться) при королевском дворе в Марли, Сен-Жермене и Версале. Сословным дворянам, вынужденно оказавшимся в изоляции при дворе, под строгим надзором короля, не оставалось ничего другого, как «играть в королевские игры» – по правилам, которые устанавливал только Людовик.

Последствия были драматичны: Людовик в буквальном смысле разрушил высшую знать, поставив под сомнение критерий, по которому традиционно с незапамятных времен определялся ее статус. Что привело к почти патологической одержимости «хорошими» браками (свежая кровь), происхождением, генеалогией, очищением (слабительными, клизмами, кровопусканием) и разделением на «истинных» и «ложных» аристократов. Особо выделяя этот момент (и подогревая чувство незащищенности), чиновники Людовика проводили обширные исследования родословных и требовали предоставлять подробную документацию. Мощная кампания по разоблачению «ложных» аристократов усилила тревожные настроения в обществе и втянула и старое, и новое дворянство («шпаги» и «мантии») на прочную королевскую орбиту. Что было явно политическим, но и (не в последнюю очередь) экономическим шагом. Монархия постоянно нуждалась в деньгах, а от знати постоянно были лишь убытки: французская аристократия по традиции была освобождена от налогов. «Простолюдинов», как раз плативших налоги, невозможно было выжимать еще сильнее. Зато пониженные в статусе «ложные» дворяне представляли собой (в этом и заключался фокус) новый источник доходов: их можно было заставить платить налоги. Еще более важным источником являлось честолюбивое и неустоявшееся новое дворянство: новые «аристократы» (зачастую из богатых буржуа) прокладывали себе путь в элиту, покупая должности у короля. Людовик использовал стремление к общественному признанию и статусности в политических и финансовых целях, создав при дворе затейливый, замкнутый, условный мир – постоянно действующую театрализованную демонстрацию иерархий и родословных, определявшую французское государство таким, как Людовик его представлял. Выхода практически не было: осуждать двор или короля было опасно – это грозило наказанием, унизительным лишением титула или того хуже, ссылкой.

При таком положении жизнь придворных была жестко регламентирована рамками церемоний и этикета. Статус зависел – в буквальном смысле – от того, какое место ты занимаешь по отношению к королю. Не допускалось ни малейшей случайности, все, вплоть до модели стула, на который позволено сесть даме, было детально прописано. Скамьи предназначались для более низкого социального сословия, а кресла с различной высоты спинками и подлокотниками и полноценные диваны – для персон высокого ранга. В траурных платьях шлейф королевы должен был составлять точно одиннадцать ярдов, дочерей короля – девять ярдов, а внучек короля – семь ярдов. Даже перемещения придворных строго регламентировались: дворянину рангом пониже предписано было сидеть справа от вельможи более высокого статуса; принцы крови проходили в залы свободно, в то время как внебрачные сыновья короля раболепно держались у стен. На церемонии королевского пробуждения придворные стояли, как вышколенный corps de ballet[6], сомкнутыми рядами, чтобы подать рубашку или подтереть мягкое место. Как однажды язвительно заметила госпожа де Ментенон, «монастырский аскетизм – ничто по сравнению с строгостью этикета, которому следуют придворные короля». Однако Людовик знал, что делает. «Жестоко ошибаются те, – предупреждал он, – кто считает, будто все это – не более чем церемониал»14.

Вот в такой атмосфере Людовик XIV основал в 1661 году Королевскую академию танца. Новая Академия существенно отличалась как по духу, так и по форме от образца XVI века. В патентной грамоте, выданной Академии, Людовик довольно подробно изложил свои намерения: «Искусство танца… чрезвычайно благоприятно и полезно для нашего дворянства и других людей, имеющих честь быть нашими приближенными». «Беспорядки, вызванные последними войнами», пояснял он, привели к некоторым «злоупотреблениям», и целью Академии является «вернуть искусство танца к его первоначальному совершенству»15.

А также завернуть потуже гайки придворной дисциплины.

Танец издавна считался «одним из трех основных упражнений» аристократии наряду с верховой ездой и владением оружием, и танцмейстеры нередко сопровождали дворян в военных поездках, чтобы не допускать сбоев в тренировках. Танцам обучали в школах фехтования и верховой езды, они входили в учебную программу академий, учрежденных знатью в начале XVII века для своих детей с тем, чтобы дать им преимущество в овладении военным делом и искусством светского поведения при дворе. То есть танец был дополнением к военному делу, дисциплиной для мирного времени наподобие фехтования и искусства верховой езды, с которыми его роднили некоторые движения, подход к тренировкам и физические навыки. Однако основанием Академии танца Людовик еще раз обозначил отход от боевых искусств к придворному этикету: прочь от баталий, навстречу балету^16.

В то же время Академия представляла собой проблему. Ведь танец был не только своеобразным «боевым искусством» аристократии и королей, но и давно сложившейся профессией: танцовщики (даже королевские) по традиции входили в братство Confrérie de Saint-Julien des Ménétriers; образованное в 1321 году, оно также обслуживало музыкантов, жонглеров и акробатов. Братство (или конфрерия, или цех) контролировало доступ к профессии и определяло льготы для своих членов, и танцовщики должны были так или иначе отметиться в нем, чтобы заручиться полномочиями, необходимыми для устройства на хорошее место. Членство же в новой Королевской академии танца, наоборот, было привилегией (или дарованным королем «частным правом»), а значит, прямым вызовом авторитету братства. На самом деле тринадцать человек, назначенных Людовиком, были не просто танцмейстерами: они называли себя «старейшинами» и являлись учителями танцев королевы, дофина, брата короля и позднее – самого короля. Как членам Академии им был дарован особый допуск к королю и – самое важное – освобождение от налогов и обязательств перед братством, помимо уймы прочих сборов и пошлин. Как и множество придворных, получавших вознаграждение, эти танцовщики считались «людьми короля» и своим статусом (как и благосостоянием) были обязаны его покровительству. Это была настоящая синекура для ловкачей^17.

Как можно представить, члены конфрерии нашли это возмутительным. В целой серии категорично написанных памфлетов, включая тот, что был сочинен предводителем братства, противники новой Академии заняли позицию превосходства и обвинили ее членов в отчуждении танца от музыки, что лишало его всяческого смысла. Сама идея о том, что Академия танца может существовать вне гильдии музыкантов, говорили они, – ошибочна и глубоко оскорбительна. Ведь танец является визуальным отражением музыки, а сама она есть выражение небесных созвучий (поэты «Плеяды» считали так же). Взаимосвязь между танцем и музыкой «построена по образу божественной гармонии и потому должна продолжаться до тех пор, пока существует этот мир». Действительно, танцмейстеров долгое время готовили как скрипачей с тем, чтобы они могли себе аккомпанировать и в ряде случаев сочинять арии, и их искусство считалось своего рода ответвлением от музыки^18.

Однако сторонники Академии отмечали, что на деле танец перерос музыку. Новые цели, поставленные перед ним, заключались-де в том, чтобы возвысить знать для служения своему королю. Музыка – не больше, чем аккомпанемент, а самодостаточность и превосходство танца очевидны: учителя танцев, если на то пошло, прекрасно сложены и изящны, а скрипач может быть «слепым, горбатым или одноногим, что никак не вредит его искусству». Впрочем, исход этой шумихи не вызывал сомнений. В 1663 году в Gazette появилась заметка, что «скрипачи глубоко возмущены и единодушно выступили против нового учреждения, но их дело было отклонено»19.

Наступили разительные перемены: самые привилегированные балетмейстеры стали во Франции (по крайней мере формально) скорее царедворцами, чем музыкантами, а задача у них была – отточить навыки этикета и освоить тонкости, которых требует благородное происхождение. Благодаря Людовику зародился спрос на профессию. Так как манеры и внешние данные стали считаться признаком врожденного аристократизма, придворные очень старались выглядеть и держаться «благородно», и балетмейстеры превратились в жизненно важное «дополнение». Неумение танцевать стало при дворе не просто постыдным, а невероятно унизительным недостатком – такого масштаба, что нам сегодня трудно понять.

Герцог де Сен-Симон, отличавшийся честолюбием и столько же – недоброжелательностью, описал в мемуарах ужасный случай, произошедший с юным Монброном – амбициозным вельможей, который имел несчастье неловко танцевать в присутствии короля. Похваставшись своими способностями к танцу, Монброн был подвергнут испытанию, однако споткнулся и потерял равновесие. Чтобы «сохранить лицо», он «принял жеманную позу и высоко вскинул руки», но это вызвало смех. Сконфуженный и испуганный, он умолял дать ему второй шанс, но, несмотря на все старания, был изгнан из зала. Некоторое время бедный Монброн не осмеливался показаться при дворе… Пожалуй, неудивительно, что, по имеющимся данным, в 1660-х годах в Париже было более двухсот танцевальных школ, где обучались молодые аристократы – во избежание подобного нарушения этикета^20.

Кто же обучал балету? Пьер Бошан, как пример потрясающей истории успеха, происходил из семьи танцовщиков и скрипачей, его отец числился придворным музыкантом. Один из четырнадцати детей, он был обучен игре на скрипке и танцам. Выросший в скромном мире ремесленников, юноша жаждал попасть в королевский дворец. Его мастерство, обходительность и образованность получили широкую известность, и в 1661 году он стал танцмейстером короля, а позднее возглавил Королевскую академию танца (пост, который он занимал помимо других престижных должностей). Бошану была поручена роль «дублера» короля – нередко он заменял Его Величество в танцах, когда тот был не расположен выходить на паркет. Он стал состоятельным человеком, который мог похвастаться прекрасной коллекцией итальянского изобразительного искусства.

Ученик Бошана Гийом-Луи Пекур также сделал впечатляющую карьеру. Он родился в 1656 году, его отец был скромным королевским курьером. Однако знакомство с Бошаном и талант танцовщика, не говоря уже о невероятной внешней привлекательности, составили ему успех при дворе. Им восхищался брат короля, чьи гомосексуальные наклонности принесли Пекуру некоторые преимущества. Пекур давал уроки и ставил танцы клиентам-аристократам и в 1680 году занял пост танцмейстера королевских пажей. Он нажил значительное состояние, что позволило эссеисту Жану де Лабрюйеру восторгаться тем, что «этот молодой человек поднялся так высоко благодаря своему умению танцевать». В конце жизни Пекур получил королевскую привилегию зарисовывать и издавать танцы; его материалы танцовщики используют и сегодня^21.

Помимо того что Королевская академия танца поставила этикет и балет в центр придворной жизни, она также преследовала цель сделать французскую культуру образцом для подражания во всей Европе. По сути, она была лишь одной из множества подобных организаций, открытых в XVII веке, включая Французскую академию (Académie Française) (1635), Академию живописи (1648), Академию фехтования (1656), Академию музыки (1669) и Академию архитектуры (1671). Идея заключалась в том, чтобы централизовать французскую культуру под эгидой королевской власти и заодно изменить основанную на старой латыни культурную и гуманистическую жизнь Европы, связав ее с французским языком, искусством, архитектурой, музыкой и танцем – распространить французское влияние на сферы художественной и интеллектуальной жизни, а также на военные вопросы. Это было не сложно: Людовик повсюду вызывал восхищение благодаря своим военным победам и успехам в укреплении Франции; и политические, и культурные элиты по всей Европе с готовностью принимали и перенимали французские вкусы и французское искусство. Когда-то космополитичная и пропитанная латынью république des lettres стала превращаться, как позже выразился один итальянский дипломат, в l’Europe française^22[7].

Следуя этой идее, король повелел Бошану придумать «способ сделать танец понятным на бумаге». Это было решающим шагом: без нотации (описания) французский танец так и остался бы местным развлечением, а записанные танцы французские балетмейстеры могли отправлять зарубежным клиентам (как кутюрье отправляли кукол в качестве моделей, представлявших новинки французской моды). Идея состояла в том, чтобы записывать именно шаги, а не целые балеты или постановки; даже много раз исполненные произведения не фиксировались так, как это делается сегодня, и танцовщики имели обыкновение менять шаги или переносить любимый танец из одного балета в другой^23.

Приказ, отданный королем в 1670-х, вызвал целый шквал конкурентоспособных исследований, проводимых в разных направлениях ведущими балетмейстерами. (Неудивительно, что их работа совпала с попытками зафиксировать движения в фехтовании, и сходство движений, как и усилий записать их, поразительно.) Через несколько лет кропотливого труда появилось немало различных систем нотации, но победу одержала система Бошана. Он лично преподнес королю пять томов с символами, текстом и записями танцев, но его бумаги были утрачены – если вообще когда-либо были достоянием общественности. Мало того, Бошану не удалось получить разрешение на передачу своих трудов в печать, и к еще большему его огорчению, его систему заимствовал и опубликовал в 1700 году парижский балетмейстер, тоже имевший прочные связи при дворе, – Рауль-Оже Фейё.

Нотация Фейё стала чрезвычайно популярной. Она выдержала несколько изданий во Франции, была переведена на английский и немецкий языки, в XVIII веке ею пользовались балетмейстеры по всей Европе. Она даже получила одобрение в авторитетной Encyclopédie Дени Дидро и Жана Лерона Д’Аламбера, где ее довольно подробно описал художник и математик Луи-Жак Гуссье. Более того, отчасти благодаря ее успеху более трехсот танцев, зафиксированных с помощью нотации Фейё, используются и в наши дни, включая один танец Бошана и еще больше – Пекура.

Фейё сосредоточил внимание на тех танцах, которые считал самыми значимыми и благородными, – тех, что вельможа Мишель де Пюр назвал la belle danse, а один историк определил как «благородный французский стиль». Обозначение la belle danse – «красивый танец» – относится к своего рода светским танцам, которые постоянно исполнялись на балах и в придворных спектаклях, где шаги сопровождались более сложными техническими приемами. Это не были групповые танцы: подавляющее большинство записанных Фейё и его коллегами танцев – сольные или дуэты, да и сама система нотации не позволяла зарисовывать более крупные композиции. Высшей и наиболее ценимой формой la belle danse считался entrée grave – буквально «серьезный вход» – с одним или двумя исполнителями, под аккомпанемент в медленном изысканном ритме. Движения были величественны и выразительны, руки и ноги раскрывались с рассчитанной грацией – ни малейшего намека на пошлые акробатические прыжки или вращения^24.

Безусловно, важнейший факт, касающийся la belle danse и особенно entrée grave, заключается в том, что их танцевали исключительно мужчины. Позднее балет впустит женщин и вознесет балерину, но до этого пока далеко: в те времена блистал мужчина-исполнитель – danseur. Ситуация может показаться несколько запутанной, потому что женщины тоже танцевали (только не entrée grave), и их искусство тоже нередко отмечалось. Но танцевали они главным образом на великосветских балах или в балетах королевы, а в постановках короля, в придворных балетах и на сценах Парижа женские роли исполняли мужчины en travesti. В 1680-х это положение изменится, но пока считалось, что виртуозы и корифеи балетного искусства – именно мужчины. На пике своего расцвета la belle danse определенно был танцем мужским, величественным и многозначительным, то есть это был в прямом смысле слова королевский танец. Кроме того, он послужил эскизом для пока еще не существующего классического балета.

Стержнем и точкой опоры la belle danse был этикет, и в этом смысле Людовик XIV, можно сказать, возглавил становление классического балета как формы искусства. Как мы видели, у балета в придворных развлечениях долгая история, но Людовик и его балетмейстеры подняли технику танца на новый уровень и определили его остро ощутимую raison d’être (причину) – социальные амбиции. Тщательно продуманная иерархия и необыкновенная изобретательность, отличавшая элиту при дворе Людовика – отмерянная длина шлейфа, правила прохождения мимо вышестоящих вельмож и сидение на определенных стульях, – нашли отражение в la belle danse.

Не Людовик придумал эти связи: танец и этикет всегда были компаньонами, и учебники по танцу времен Ренессанса изобилуют правилами, касающимися осанки и манеры держаться. Однако работы Фейё и Пьера Рамо (другого выдающегося балетмейстера) довели эту одержимость этикетом до беспрецедентной крайности. Из их книг можно узнать мельчайшие детали того, как надо кланяться и снимать шляпу, как входить в апартаменты и проходить мимо высшего по званию на улице, как проявлять уважение, выходя из комнаты, как поддерживать юбку, когда поднимать глаза, как, когда и перед кем низко кланяться – и как стать, по словам одного танцмейстера, «прекрасным созданием»25.

Осанка являлась ключом ко всему: корпус прям, но расслаблен, голова приподнята, плечи откинуты назад, руки свободно опущены по бокам, кисти мягкие и спокойные, носки чуть развернуты наружу. Смысл в том, как считал Рамо, чтобы выглядеть и держаться свободно и легко, «что достигается только танцем», и стараться «не унижать себя» скованными, резкими или неуклюжими движениями. Плохая осанка говорит о дурном характере, а женщина в особенности должна выказывать «доброжелательность без притворства или излишней дерзости» и никогда не ходить, вытянув голову вперед, – это признак лености. «Еще нужно, – писал позднее другой балетмейстер, – найти наилучшие упражнения для формирования и лепки внешнего облика»26.

Но было и нечто большее, чем осанка. Фейё подробно описал места, где исполнялись танцы: бальные залы с подмостками обычно прямоугольной формы, где общество располагалось чуть в отдалении, а король со свитой («присутствие») – впереди. Как правило, танцовщики (чаще всего один или двое) начинали и заканчивали танец в центре зала (или подмостков), лицом друг к другу или к Его Величеству. Во время танца их движения по полу не были произвольны: в нотации Фейё дается «вид сверху», где четко обозначены симметричные фигуры, петли, круги и развороты в форме буквы S, исполняемые солистом или дуэтом одновременно или в зеркальном отражении вокруг оси королевского «присутствия». Направление движения имело большое значение, а геометрия танца позволяла исполнителям четко показать связь друг с другом, отношение к королю и окружающим вельможам. Это был социальный танец в самом глубоком смысле слова.

Помимо особого внимания к правилам этикета, Фейё вслед за Бошаном и другими позаботился о классификации и кодификации. Придворный жест или движение и балетная позиция стали тождественны в их сознании, что свидетельствует об аналитическом мышлении. В итоге Фейё первым использовал в нотации абстрактные обозначения наподобие нот в музыке для описания танцевальных шагов вместо обычных букв (например, r = révérence). В танцах и описаниях Рамо тело устроено, как королевский двор в миниатюре, – со сложными правилами управления движениями конечностей. Все метафоры, связывающие короля с государством и вселенским миропорядком – или главу государства с его подданными-«конечностями», которые должны действовать согласованно, подчиняясь иерархии и законам природы, – были задействованы полностью.

Основу концепции составляли пять позиций тела, впервые кодифицированные Бошаном и затем четко сформулированные Фейё, Рамо и их последователями. Значение этих позиций невозможно переоценить: это та мажорная гамма, те основные цвета, из которых в балете воздвигаются все конструкции. Без них la belle danse – просто великосветский танец. А с ними – важнейший прыжок от этикета к искусству. Пять «истинных», или «благородных», позиций с разворотом стопы на 45 градусов от бедра противопоставлены «ложным» антипозициям с носками вовнутрь, предназначенными для изображения персонажей низшего социального сословия – таких как крестьяне, пьяницы или моряки. Общепринятое положение гласило, что в «истинных позициях» разворот стоп не должен превышать 45 градусов, если только танцовщик не выполняет опасные повороты, свойственные акробатам. Этот раздел прописан с достаточной степенью точности, и «истинные позиции» определены как золотое правило движения^27.

Первая позиция рассматривается как отправная точка, «дом» или балетный аналог музыкальной тонике; стойка в первой позиции элегантна и спокойна, пятки сдвинуты, бедра слегка развернуты. Остальные четыре позиции готовят тело к движению. Во второй позиции стопы раздвинуты горизонтально точно на длину стопы танцовщика – так, чтобы он мог двигаться из стороны в сторону, не отворачивая корпус от королевского «присутствия». Длина «одной ступни» предназначена для того, чтобы движение танцовщика не выглядело неуклюжим и было строго соразмерно ширине его бедер и плеч. В третьей позиции (как и в первой) ноги и стопы опять сдвинуты, но слегка перекрещены. Это базовая позиция, в которой ноги идеально соприкасаются в коленях с тем, чтобы танцовщик мог двигаться вперед и назад и стопы следовали одна за другой по прямой линии.

В четвертой позиции ноги расставлены по вертикали точно на длину стопы, центр тяжести посередине. Как если бы танцовщик сделал точно отмеренный шаг вперед, но остановился на полпути, распределив вес тела на обе ноги (с развернутыми ступнями). Пятая позиция как бы суммирует все позиции сразу, она позволяет танцовщику двигаться в стороны, вперед и назад, не отклоняясь от своего геометрически выверенного линейного направления. Пятка одной стопы следует за носком другой, устанавливая бедра совершенно вертикально и удерживая равновесие.

Таким образом, позиции составляли своего рода карту, подготавливая ноги к движению по точной траектории вперед, в сторону или назад (не допуская никаких шатаний); они предусматривали и определяли движение, гарантируя его сдержанность и соразмерность. «Шаги, – указывал Фейё, – должны ограничиваться рамками позиций»28.

Для положений рук тоже была составлена «карта», хоть и не столь точная. Например, в идеале руки должны раскрываться в стороны во второй позиции на уровне живота. Однако если танцовщик маленького роста, руки следует приподнять и раскрыть пошире, чтобы визуально добавить ему роста. Чересчур высокий рост можно компенсировать, опустив руки пониже или согнув их в локтях (укоротить). Однако руки никогда не следует поднимать выше плеч, потому как подобное несоответствие означает страдание или потерю контроля. Руки поднимали только фурии и другие злые духи.

Точные позиции рук, запястий и кистей зачастую оставлялись на усмотрение танцовщика, но это не значит, что они не были регламентированы. Большое значение придавалось тому, как предлагать руку, носить веер, снимать шляпу или перчатки; при этом предполагалось, что пальцы изящно изогнуты, а указательный и большой соединены, как будто держат юбку (или, возможно, скрипичный смычок). Ладоням отводилось особое место, как будто они жили отдельной от пальцев и запястий жизнью, и простой поворот ладони вверх или вниз мог изменить всю манеру держаться. Важная роль отводилась кистям рук, и Рамо советовал держать их ни расслабленными, ни сжатыми, как бы не участвующими в движении, но готовыми действовать.

Соотношения между конечностями тоже были тщательно определены. Тело делилось горизонтально на уровне талии так же, как юбка (позднее – пачка) отделяет верхнюю часть тела от нижней, при этом по центру оно разделялось вертикально, как если бы вертикальная линия проходила от макушки через позвоночник к полу. Танцовщик должен был выстраивать движение вдоль и поперек между этими направлениями с севера на юг и с востока на запад. Так, например, считалось, что лодыжки, колени и бедра соотносятся с запястьями, локтями и плечами. Если колено сгибалось, локоть должен был ответить, если сгибалась лодыжка, должно было отозваться запястье. Кроме того, согласно традиции contrapposto[8]в изобразительном искусстве, если правое плечо и рука разворачивались вперед, то в противовес нужно было изменить положение левого бедра и левой ноги. Мастерство во многом заключалось в координации многочисленных и одновременных движений тела по всем хитроумным, но четко прописанным правилам.

Многое зависело от характера музыки, и в верху страницы Фейё отмечал музыку для каждой зарисованной фигуры, а также дробил свои изящные узоры на фрагменты, заключавшие движение на определенный музыкальный размер. Опасаясь показных украшательств, танцовщики при этом ценили изысканные темпы, устойчивые и четко различимые темпоритмы, решенные эффектным образом. Выбор музыки зависел от восприимчивости тела, тонко настроенного и подготовленного к реакции на малейший музыкальный намек. Каждая конечность, каждое нервное окончание должно быть напряжено и готово к движению.

От танцовщика требовалось, чтобы тело постоянно оставалось в состоянии готовности: колени слегка согнуты, пятки немного оторваны от пола, конечности уравновешивают центр тяжести. Равновесие было крайне важно, но это не неподвижная точка, когда танцовщик замирает в определенной позе, а напротив, целый ряд микропоправок и подвижек. Подразумевалось, что переход из одной позиции в другую, по определению Фейё, – «бесшовное перенесение». Действительно, плавное исполнение зависело от умелого владения подъемом стопы (вытянутой от колена) в коротких шагах, как в demi-coupé[9], преувеличенном движении при ходьбе со сгибанием коленей и подъемом на носки, тонко акцентирующем ритм. В la belle danse эта часть стопы работала как амортизатор и регулятор тонкой настройки, постоянно выверяя центровку корпуса и слегка, практически незаметно, видоизменяя движение. Как если бы в словесной форме искусное использование стоп и коленей могло бы украсить фразу или смягчить неловкий момент. Оно придавало исполнителю виртуозности и легкости^29.

Кроме того, в танцевальных движениях запечатлелось напоминание об этикете. Plié, например, простое сгибание коленей, подготовка к па или прыжку, одновременно было признаком смиренности, так как ассоциировалось с reverence, – и чем важнее была особа, которой кланялись, тем глубже нужно было присесть. Точно так же отклонение корпуса было не только формальным элементом, но и несло социальный оттенок. Рамо напоминал своим читателям: «Если кто-либо идет навстречу, вы должны развернуть плечи», чтобы позволить пройти. Оставались и отзвуки этикета фехтования: effacé означало «отход» или отведение корпуса в сторону, чтобы избежать взгляда партнера. А выворотность не требовала (как это стало позже) выведения ног и стоп на физически экстремальную линию в 180 градусов. Скорее имелась в виду свободная сдержанная стойка, которая обозначала легкость бытия, элегантность и грацию^30.

Когда мужчина и женщина танцевали вместе, они, как правило, исполняли одинаковые движения в зеркальном отражении, однако мужчинам дозволялась виртуозность, в то время как женщины должны были проявлять бесстрастность. Отношения между танцующими были рыцарскими: мужчина совершал подвиги исполнительской техники в честь своей застенчивой дамы, и отражали широко распространенные взгляды на сексуальность: считалось, что биологически и физически женщины такие же, как мужчины, только менее развиты и не такие «горячие». Различия заключались в степени, а не природе, и это также проявлялось в танцах.

Действовали и другие категории иерархии: не все тела считались равными. Сообразно идее (как ее сформулировал Сен-Симон) о том, что «градация, неодинаковость и различия» заданы природой и желанны – как в обществе, так и в физическом мире, – одни тела признались «высшими» и более подходящими для исполнения благородного стиля, чем другие. В знак признания этого, казалось бы, бесспорного факта (все тела действительно разные) со временем танцовщиков все чаще стали подразделять по жанрам на «серьезных» или «благородных», «полугероев» и (по нисходящей) «комических». Это подразделение не было жестким или раз и навсегда установленным, например, танцовщик мог переходить в другой жанр в определенном танце и даже переиначивать стиль движения, чтобы создать необычный эффект: экзотический, фантазийный, бурлескный. До 1820-х, когда данные категории (раскритикованные и исчерпавшие себя) исчезли, они заложили важные ограничения, воспринятые многими как должное^31.

Для танцев серьезного, или благородного, стиля идеально подходили худощавые исполнители высокого роста с пропорциональным телосложением. Гаэтано Вестрис, danseur noble XVIII века, был известен как «бог танца», его физические данные и красота настолько впечатляли, что Хорас Уолпол однажды заметил, что Вестрис – «единственное на памяти мужчин и женщин совершенное создание, сошедшее к нам с облаков». Танцовщик-«полугерой», как требовало социальное положение, был более плотной комплекции и двигался чуть быстрее своего благородного партнера. Его конек – пылкость и учтивое остроумие. Комический танцовщик был полным и жизнерадостным – обычно он представлял крестьянина или далекого от утонченности персонажа^32.

От исполняемого сценического образа, разумеется, зависел и костюм танцовщика. В балетах, как и на балах, танцовщики одевались по последнему слову моды, используя самые дорогие и роскошные ткани и аксессуары, создаваемые портными, ювелирами, парикмахерами и другими ремесленниками. Следуя принятым в живописи и драме условностям, одеяния римлянина считались наиболее благородными, так что Людовик XIV часто появлялся в костюме римского императора, в украшениях, символизирующих высокое происхождение и положение: напудренном парике, драгоценностях или страусовых (очень редких и дорогих) перьях, насаженных, словно огромный папоротник, на его шлем[10]. Смысл был не в изображении характера, а в соблюдении правил приличия: одежда соответствовала занимаемому в обществе положению; качество, стоимость и длина ткани, количество перьев, драгоценных украшений и длина шлейфа – все было выверено согласно статусу. Впрочем, возвышенная тональность представлений никогда не опускалась до «правды жизни»: даже пейзане одевались в шелка.

Характер персонажей или аллегорический смысл передавался с помощью бутафории, головных уборов и символики, создаваемой по модным образцам. Ночь определялась по звездам, разбросанным по ткани; на греков, мусульман и американцев указывали экзотические головные уборы; аллегорическую Любовь можно было узнать по ткани, расписанной розами. В одном особо затейливом костюме le monde malade – «больной мир» – представляли головной убор в форме горы Олимп и географической карты на танцовщике: Франция на сердце, Германия на месте желудка, Италия на ноге и Испания на руке, при этом во время танца рука истекала кровью (благодаря поставленной пиявке).

Лицо никогда не оставалось открытым: маски и полумаски были требованием как придворного, так и сценического этикета. Выполненные из кожи, бархата или ткани, они удерживались при помощи прикрепленной к внутренней стороне маски бусины, которую стискивали зубами, или благодаря обвязанным вокруг головы красивым лентам.

Маски были не просто красивым аксессуаром, а важной частью костюма. Считалось, что характер человека неизменен и зависит от особого сочетания телесных жидкостей и стихий, и никакими действиями невозможно скрыть или изменить личность индивидуума; единственный способ предстать другим – носить маску. Танцовщики не стремились перевоплотиться: они просто изображали своих персонажей, следуя символам. Поэтому маски часто надевались на колени, локти, грудь, даже прикреплялись к волосам.

Впрочем, придворные – особенно дамы – иногда не надевали маску, но это мало что меняло. Вместо маски на лицо, шею и зону декольте накладывался толстый слой свинцовых (очень токсичных) белил в сочетании с яичным белком. Красные губы и голубые жилки рисовали по белой основе, создавая безупречный облик. Нередко на щеку или к уголку глаза приклеивали мушку из красной кожи или черной тафты. Мушки обозначали страсть, или игривый характер, или что-то еще, то есть тоже служили символами

Маски и маскировка – это часть долгой истории коварства и изобретательности. Физический и эмоциональный контроль был первостепенной важности задачей, о чем свидетельствует известная фраза Лабрюйера: «Человек, знающий придворные нравы, мастерски владеет своими жестами, взглядами, лицом <…> он серьезен, непроницаем, скрывает свои дурные дела, улыбается врагам, сдерживает свое раздражение, обуздывает свои страсти, не прислушивается к своему сердцу, говорит и действует вопреки своим чувствам»33.

В танцах условности костюма давали мужчинам явные преимущества. Одеяния в римском стиле или модные короткие камзолы, штаны и шелковые чулки оставляли ноги на виду и не стесняли движений. У женщин такой свободы не было. Клод Франсуа Менестрие отметил как само собой разумеющееся, без каких-либо комментариев: «Женские платья менее подходят [для танцев], потому что должны быть длинными». Так и было: тяжелые юбки в пол надевались поверх сорочек и нижних юбок, а сверху завешивались накидками и передниками, затягивались жесткими корсажами и корсетами, придуманными, чтобы сковывать движение ради прямой спины и горделивой осанки. Но эта экипировка не казалась неудобством: женщины носили платье так, будто оно было продолжением их собственного тела, а его архитектурная конструкция помогала сохранять осанку и достоинство. Искусство заключалось в утаивании, а не выставлении напоказ, скорее в притворстве, чем самовыражении, и многослойные ткани, парики, украшения и грим были созданы, чтобы отстраниться от природы и сделать тело произведением искусства^34.

Оставался крайне важным вопрос стоп, на которые опирается вся сложная конструкция тела. В конце концов, у женщин только стопы и были видны: они выглядывали из-под юбок. Мужчины же в быстрых проходах и затейливых шагах проявляли свою виртуозность; и опять же неслучайно в нотации Фейё точно указано, какая часть стопы, когда и как ставится на пол, хотя никак не определяется положение головы, корпуса, бедер и рук; очевидно, предполагалось, что эти части тела следуют за движением стоп.

Танцовщики выступали в обычных туфлях, которые, как правило, шили из расшитого шелка, бархата, фетра или кожи. Левый и правый башмак не различались и выглядели, как филигранная подставка для стоп. Мужские туфли были с квадратными носами, на толстом низком каблуке у задника; женские – с заостренным носком и каблуком повыше и потоньше на уровне свода стопы. Мужчинам было гораздо проще двигаться и удерживать равновесие, чем женщинам; удлиненная коническая форма мужского башмака сделала решительный линейный шаг важнейшим: скольжение могло привести к неприятному и унизительному падению. Женские стопы, напротив, охватывала чашеобразная форма туфли с высоким сводом и каблуком прямо у подъема, что, с учетом диктуемой корсетом осанки, требовало мелких осторожных шажков.

Одержимость стопами возникла не на пустом месте. В XVII веке они воспринимались как объект соблазнения и эротической фантазии, и туфли – сексуальные и эффектные – могли быть четким признаком статуса. Придворные носили туфли на красных каблуках (что свидетельствовало о ранге), нередко украшенные лентами, золотыми и серебряными пряжками или драгоценными камнями и расписанные миниатюрами: пейзажами, любовными сценками, пасторалями, а то и батальными сценами. Маленькая ножка была предметом зависти и вожделения: известно, что дамы перетягивали ступни вощеными полотняными лентами, чтобы втиснуться в туфли; это, однако, затрудняло циркуляцию крови, и зачастую прелестницы теряли сознание от боли. В начале XVIII века изящные ступни танцовщицы Мари-Анн де Купи де Камарго вызывали такое восхищение, что великосветские дамы бросились к ее обувщику (который в итоге разбогател), в надежде, что и для них он сможет сделать «самую красивую ножку в мире»35.

Обувь, костюмы, маски, грим – все это стало составной частью la belle danse, который являлся продуманным и утонченным развлечением аристократии. С современной точки зрения, французский придворный танец может показаться хрупким, как яичная скорлупа, будто он был задуман как подделка или пышный фасад, за которым не скрывается никакого реального содержания. Однако не стоит забывать, что во Франции XVII века иерархия, положение, соразмерность и неимоверный контроль движений были частью гораздо более масштабного социального и политического устройства. Видимость – вот главное, а la belle danse – один из способов продемонстрировать принадлежность к дворянскому сословию, а также путь к нему.

Может показаться странным и отождествление напыщенной прихотливости жеста в la belle danse со строгостью и чистотой классики. Однако la belle danse во многом был классическим искусством – в его пристальном внимании к правилам и идеалам, в приверженности к точности формы, соразмерности, совершенству. У тех, кто занимался пятью позициями Бошана, кто подробно изучал законы управления движением, иногда могло возникнуть впечатление, что они втянуты в некий обман. Но la belle danse, красивый танец, был не только отражением двора Людовика – он его пережил. Самодисциплина и порядок в организации линейного и пространственного движения тела пережили создавший его двор не в виде этикета, а в форме классического балета.

Балет основывался на двух столпах. Один – la belle danse, который предписывал дворянам, как надо танцевать. Второй – это зрелище. В то время балеты еще не были танцевальными представлениями, которые шли по вечерам и исполнялись в театре для публики, как сегодня. Они во многом оставались ballet de cour[11]– демонстрацией и развлечением власти, их исполняли представители власти для таких же, как они сами. Во многих аспектах la belle danse и ballet de cour составляли единое целое: они и представляли и утверждали иерархию и возвеличивали короля. Но между ними были и противоречия. Если la belle danse указывал на жесткий, классический порядок, то ballet de cour стремился к экстравагантной роскоши барочной эстетики. Стоит остановиться на истоках и огромных масштабах театрального представления во времена правления Людовика, так как они стали определяющими в становлении балета.

Католическая церковь может показаться странной отправной точкой, ведь известно, что она по традиции не благоволила танцу. «Где танец, там и сатана», – заклинал Александр Варе в 1666 году, отвращая от сочинений святителя Иоанна Златоуста IV века. Танец «лишь возбуждает страсти, заглушая голос благопристойности шумом прыжков в забытьи и разложении», – бранился другой, ссылаясь на авторитет святого Амвросия, жившего в IV веке. Действительно, актеры и танцовщики, выступавшие на публике, автоматически лишались последнего покаяния и погребения по христианскому обряду^36[12].

Ирония этого сурового запрета проявилась в контексте всем известного страстного увлечения Людовика XIV искусством, что не ускользнуло от Лабрюйера. «Нет ничего забавнее, – писал он, – чем в определенные дни собирать толпу христиан обоих полов в одной комнате, чтобы они рукоплескали отлученным от церкви личностям, оказавшимся здесь только благодаря удовольствию, которое они доставляют, и заранее получившим оплату». Вольтер вторил ему из следующего века: «Когда Людовик XIV и весь его двор танцевали на сцене, думаете, их отлучили от церкви? <…> Но если не отлучать Людовика XIV, танцующего в свое удовольствие, то вряд ли можно считать справедливым отлучение тех, кто доставляет то же удовольствие за небольшие деньги с дозволения короля Франции»37.

Впрочем, среди католиков была группа тех, кто верил в танцовщиков и в танцы, – иезуиты. Известные своим контрреформаторским рвением и стремлением использовать искусство во спасение заблудших душ, иезуиты считали балет и зрелище способом привлечь и воодушевить паству, и неслучайно самые страстные трактаты о балете написаны отцами-иезуитами. Действительно, между королевским двором и лучшими школами иезуитов возник постоянный поток движения, а Бошан, Пекур и другие уважаемые танцовщики преподавали и регулярно выступали в Collège de Clermont (переименован в 1682 году в лицей Людовика Великого), где обучалась французская и зарубежная элита.

В иезуитских школах студенты (многие из которых впоследствии стали вельможами) постигали ораторское искусство, декламацию и «немую риторику» танца и жеста. Они учились прямо держать спину, сохранять такую осанку, при которой голова не откидывается назад и не вытягивается по-собачьи вперед, не поднимается слишком высоко (гордыня) и не опускается слишком низко (неуважение). Кисти рук надо было держать по бокам, немного перед корпусом, а сами руки – в спокойном положении, ими нельзя ни размахивать при ходьбе, ни поднимать выше уровня плеч. Хорошие ораторы, говорили ученикам, должны обладать пропорциональным телом (никакой короткой шеи – она производит комический эффект) и оттачивать свои жесты, подражая королям и истинным принцам церкви, чьи неземные тела сияют в божественном свете^38.

Каждый год студенты выступали перед знатными вельможами, а нередко и перед королем, в трагедиях, исполняемых на латыни, – с полномасштабными балетными интерлюдиями. Балеты писались и оформлялись преподавателями риторики и были призваны убеждать. Работая рука об руку, риторики и балетмейстеры создавали сложные, роскошно декорированные, с новейшими сценическими эффектами постановки. Но то были отнюдь не красочные дивертисменты, которые отцы-иезуиты считали формальными и несущественными: сопровождавшие трагедию или римскую драму танцы отображали тему произведения. Балеты иезуитов были призваны эмоционально воздействовать на зрителя, захватывать его и переносить в мир «сверхъестественного и необычного». Они задумывались в духе барочной церковной архитектуры с ее мощными мраморными или золотыми колоннами (обычно фальшивыми), предназначенными для препоручения человека Богу^39. Да и названия имели соответствующие, например «Триумф религии».

Но при всем своем великолепии постановки иезуитов конечно же не могли соперничать с придворными балетами, и в этом, как и во многом другом, Церковь проигрывала светскому государству. Достаточно вспомнить «Увеселения волшебного острова» – празднество, длившееся три дня в Версале в мае 1664 года. Устроенное в честь королевы, одновременно – к ужасу королевы-матери Анны Австрийской – оно было чествованием фаворитки короля, красавицы мадемуазель де Лавальер. Версаль еще не был превращен в роскошный дворцовый комплекс, а оставался охотничьей резиденцией: строительство дворца и парка будет закончено через несколько лет, и доставка оборудования, костюмов, еды, воды и строительных материалов было крайне затруднительным делом.

Основой сюжета для празднества послужила известная поэма Лудовико Ариосто о странствующем рыцаре Роже, околдованном прекрасной волшебницей Альсиной (или Альциной). Каждый день король и около шестисот придворных переходили на новое место в окрестностях будущего дворца, пока в итоге не оказались на берегу озера, где специально для увеселений был временно выстроен замок Альсины. В сумерках путь освещали яркие огни сотен восковых свечей и пылающих факелов; король, исполнявший роль Роже, возглавлял кавалькаду на великолепном жеребце. Затем следовал восхитительный банкет (участников рассаживали строго по рангу), на протяжении которого танцовщики – а им были поручены роли знаков зодиака и времен года – появлялись кто верхом на коне, кто на верблюде, кто на слоне или медведе. Выносились огромные, затейливо украшенные блюда с едой, чередой шли театральные представления (по пьесам Мольера), подготовленные, как говорилось в программе, «небольшой армией актеров и ремесленников». В последний день празднества состоялся полномасштабный балет со штурмом волшебного замка Альсины: разметав защиту танцующих гигантов, карликов, демонов и чудовищ, Роже (на этот раз его исполнял профессиональный танцовщик, позволив королю наслаждаться зрелищем) завладевал волшебной палочкой, под раскаты грома и блеск молний сокрушал дворец – и в небе взрывался праздничный фейерверк^40.

Таким образом, балет был элементом грандиозного ритуализированного представления, миром чувственного наслаждения и пышного празднества. В такого рода представлениях важнее статуса были заслуги и королевские привилегии: Бошан и другие профессиональные (не дворянского сословия) балетмейстеры часто выступали рядом с Его Величеством – и в героических, и в комических партиях. Как когда-то его отец, Людовик XIV мог исполнить роль простодушной деревенской девушки, а Бошан, который прославился статью и красотой движений, – сыграть короля. Однако в конкретный момент представления происхождение, знатность становились важнее мастерства: в финале ballet de cour почти всегда исполнялось своеобразное короткое церемониальное заключение – отдельный grand ballet, в котором участвовали исключительно дворяне и сам король (уже настоящий) – нередко в черных масках и одетых согласно статусу. Это было напоминание о естественном порядке вещей, своего рода возвращение ко временам «Комического балета королевы». Резко контрастируя с более свободным, импровизационным и бурлескным предыдущим действом, grand ballet всегда демонстрировал строго выверенные и благородные па и фигуры. Исполнители отбирались заранее. Те, кто не танцевал (исключение делалось только по возрасту), смотрели и оценивали. Таким образом, grand ballet служил мостиком между театром и жизнью, между фантастическим и аллегорическим миром спектакля и миром двора, между ballet de cour и la belle danse. И в известной степени он был выводом, подведением итогов: мораль спектакля можно было выразить в фигурах танца, как в финальном аккорде драматической музыкальной экспозиции. Восстанавливая иерархию, grand ballet возвращал актеров в их реальное положение, формально утверждал порядок, царивший в общественных отношениях.

Ballet de cour был так тесно связан с французской монархией, что казалось, он – бессмертен, как и сам король. Но это было не так: во время правления Людовика XIV (1643–1715) он стал медленно, но необратимо двигаться к своему закату. Одной из очевидных причин было развитие, если можно так выразиться, конкурирующего искусства, завезенного из Италии, – оперы. Однако другая, более непосредственная причина заключалась в Жан-Батисте Мольере (1622–1673) и его комедиях-балетах (comédie-ballet).

В 1660-х годах Мольер плотно работал с придворным композитором Жан-Батистом Люлли (1632–1687) и балетмейстером Бошаном и часто встречался с итальянским мастером Карло Вигарани, известным своими техническими задумками на большой сцене. Это была превосходная команда, вместе эти художники создавали язвительные и остроумные, низвергающие устои сценки, которые исполнялись на королевских пирах и праздничных представлениях. Со временем именно эти сценки и подорвали значимость ballet de cour (частью которого являлись) – не посягая на него извне, но сведя на нет изнутри. Не то чтобы ballet de cour внезапно исчез или преобразился в нечто новое – скорее это был процесс размывания и распада по мере того, как затянутый ballet de cour постепенно терял связность, давая дорогу новым театральным формам.

Сomédie-ballet стал тем, чем не являлся ballet de cour: сжатым и крепко сбитым сатирическим жанром, смешавшим драму и музыку с балетами, «вшитыми» (по определению Мольера) в сюжет. Так что танцы больше не были неоправданными дивертисментами, а наоборот, вырастали из сюжета – стали частью действия.

Первый балет в новом жанре comédie-ballet «Докучные» был поставлен в 1661 году на празднике, устроенном Николя Фуке – злосчастным министром финансов Людовика XIV[13]. Мольер и Бошан (Люлли еще не подключился) изначально запланировали отдельные театральные сцены и танцевальные номера, но им недоставало хороших танцовщиков, а тем, что были, требовалось время, чтобы сменить костюм для следующих выходов. В итоге было решено «вшить» танцы в драматическое действие с тем, чтобы танцовщики успели переодеться, пока играли драматические актеры. Король остался доволен, и последовали другие «комедии-балеты».

Comédie-ballet стал не только результатом театральной импровизации. Он также опирался на условности своего времени. Мольер, например, отлично разбирался в словесных баталиях парижских литературных салонов, известных как прециозные (précieuses). Такими кружками руководили влиятельные независимые дамы, для которых близкий круг, острословие и дискуссии об этикете и рыцарской любви являлись своего рода убежищем от удушающей атмосферы двора Людовика, против которой précieuses (как и Мольер) выступали время от времени. В 1659 году Мольер высмеял их в пронзительной сатире «Смешные жеманницы». Не стоит удивляться тому, что Мольер ходил в колледж Клермонта, прекрасно знал искусство иезуитов и, что немаловажно, владел риторикой и мастерством увещевания, а также умел увязывать суть балета с трагедией. Кроме того, он оказался под влиянием commedia dell’arte и возглавлял одну из самых опытных театральных трупп Парижа.

Комедия дель арте имела большое значение, потому что в ней сочеталось искусство серьезное и комедийное. Сегодня мы справедливо ассоциируем ее с импровизированными гротескными выходками, грубыми шутками и балаганными персонажами – Пьеро, Арлекином и другими. Но это далеко не все. С самого начала и в XVII веке исполнителями комедии дель арте были нанимаемые аристократами шуты и актеры, которые прекрасно разбирались в драме, вплоть до текстов Овидия и Вергилия. (Некоторые были допущены в академии, где изучали литературу и искусство.) В угоду своим благородным покровителям актеры расцвечивали свои представления литературными аллюзиями и, подстраивая жанр под себя, высмеивали, передразнивали и обливали презрением чопорные и высокопарные ученые манеры и притворство принимавших их людей. Острое противоречие между формой драмы и шутовской импровизацией, между высоким слогом и просторечием лежит в основе популярности этого жанра.

Люлли не был чужд этой традиции. Он родился во Флоренции и, прежде чем стать придворным композитором Людовика XIV, поступил к нему на службу в качестве скрипача и менестреля (его стремительное возвышение и вольнодумство были предметом бесчисленных сплетен и спекуляций). В comédie-ballet парадные танцы он оставил Бошану, но лично все проверял и даже сам танцевал многие комические партии, в которых зачастую свободно импровизировал. Он был известен своей живостью и нетерпимостью к «глупости больших синьоров», не поспевавших за его быстрыми па и последовательностью движений^41.

В 1670 году Мольер и Люлли направили свое остроумие на условности балета и придворного спектакля в «Мещанине во дворянстве». Впервые представленная королю в замке Шамбор, эта пьеса представляла собой язвительную сатиру на честолюбие буржуазии и деспотичные правила придворного этикета. Господин Журден – parvenu, мечтающий стать дворянином, – неуклюж, мешковат и не знаком с манерами и требованиями этикета высшего света. Он нанимает портных, музыкантов, философов и балетмейстеров, чтобы те научили его вести себя, как подобает вельможе и аристократу, однако этого недостаточно. Чтобы стать настоящим дворянином, он должен пройти суровую проверку – добиться благосклонности маркизы, то есть, как сказали его тщеславные и корыстные советчики, представить ей grand ballet^42.

Балетмейстер (пародия на придворного льстеца) учит господина Журдена кланяться – отступить назад и поклониться, затем сделать три шага вперед, кланяясь каждый раз, «а под конец склониться к ее ногам», – и исполнить менуэт. Но в глубине души он оскорблен, ведь танец – это искусство, и его не должен осквернять алчный буржуа. «Человек ничего не сможет сделать без танца <…> Все несчастья человечества, все беды, которыми полна история, все промахи политиков и ошибки великих полководцев, – все от неумения танцевать»43.

Но прежде чем подойти к финальному аккорду спектакля – grand ballet под названием «Балет наций», – зрителя угощают его противоположностью в исполнении буфонно нескладного турка – с прямой отсылкой к несуразности манер османского посланника, незадолго перед этим посетившего французский двор и по понятным причинам сбитого с толку его прихотливыми требованиями. Гримасы и выходки муфтия в исполнении Люлли, несомненно, ядовитом и импровизационном, уступали только ужимкам господина Журдена, которого играл сам Мольер. Разумеется, в этом случае grand ballet выглядел не финалом, а разрушительной атакой. В исполнении профессиональных танцовщиков, а не знатных дворян, он высмеивал традиционное церемониальное заключение балета.

«Мещанин во дворянстве» – важный момент в истории балета, потому что он подытожил традицию и перевернул ее с ног на голову. Трудно вообразить, что церемонное великолепие ballet de cour могло еще когда-нибудь предстать в прежнем виде, пусть даже в исполнении самых усердных придворных. Более того, появился новый жанр, своего рода ballet de cour в миниатюре, которого явно не хватало в бессвязных и откровенно инородных дивертисментах, сопровождавших королевские увеселения. Comédie-ballet снял сливки с ballet de cour ради драматургической последовательности, а «Мещанин во дворянстве» довершил дело, высмеяв его. К тому же сам факт, что comédie-ballet вырос из ballet de cour (на самом деле это была пьеса внутри пьесы), свидетельствовал о силе и живучести двора Людовика и его церемониала. Они могли сосуществовать и прекрасно уживались. Однако сатирический тон распахнул двери – путь к переменам был открыт.

Ни Мольер и Люлли, ни король не остановились на достигнутом в comédie-ballet. В 1671 году Людовик предложил им поработать с Пьером Корнелем и либреттистом Филиппом Кино над новой постановкой для показа в парижском дворце Тюильри. Редко когда созывался столь эклектичный состав сотрудников: Корнель, совесть французской трагедии, имел мало общего с легкомысленным Кино и даже с энергичными, но подверженными итальянскому влиянию Мольером и Люлли.

В 1662 году Вигарани построил в Тюильри просторный théâtre à machines. Зал, вмещавший как минимум шестьсот человек, производил колоссальное впечатление: интерьеры украшали мрамор, золото и внушительные колонны, сцена обычной для того времени глубины была оснащена всей мыслимой и немыслимой машинерией. Замысел был чисто барочным: создать у зрителя иллюзию перспективы и небес, устремленных в бесконечность. Чтобы усилить эту иллюзию, Вигарани дополнительно нарисовал людей, населив сцену картонными толпами, уходившими вглубь вдоль кулис, уменьшаясь в размерах на пути к далекому горизонту. Возможно, визуально результат был действительно эффектным, однако из-за внушительных размеров театра акустика стала настоящим бедствием, и его перестали использовать. Но новая постановка – «Психея» – на время вернула его к жизни.

«Психея» обещала нечто такое, что еще не видела публика, – tragédie-ballet. Это была смелая попытка объединить серьезный сюжет с балетом и яркими сценическими эффектами, включая танцы духов ветра и фурий, дриад и наяд, шутов, пастухов и воинов. По свидетельству современника, был даже потрясающий танец семидесяти профессиональных танцовщиков и заключительная картина с участием не менее трехсот музыкантов, висящих на облаках^44.

Претенциозность постановки не осталась незамеченной: «Психея» вызвала поток пародий. Если comédie-ballet был отточенным сатирическим жанром, в котором танец и театр были призваны, как в зеркале, отразить двор и его причуды, то tragédie-ballet стал его противоположностью – непомерно раздутым спектаклем в традициях ballet de cour, поставленным на необъятной сцене в свойственных трагедии одеяниях. И в этом смысле он скорее походил на развязку, чем на отправную точку: «Психея» стала единственной в истории постановкой tragédie-ballet, и мы не ошибемся, усматривая в этом предсмертную агонию ballet de cour.

Королевская академия музыки, ставшая позднее Парижской оперой, была основана в 1669 году, и именно там под руководством Люлли последовало дальнейшее развитие французского балета. Идея создания Академии принадлежала честолюбивому, но совершенно неспособному руководить поэту Пьеру Перрену. Он предложил королю основать Академию поэтов и музыкантов с тем, чтобы не позволить иностранцам «завоевать» Францию в сфере оперного искусства, которое в то время стало пользоваться колоссальным успехом в итальянских городах. Перрен представлял себе национальное французское искусство, отличное от итальянских образцов и во всем превосходящее итальянцев. Король согласился, но средств не выделил: Академия должна была выживать за счет кассовых сборов, и вскоре Перрен оказался в долговой тюрьме.

Вечный оппортунист Люлли не оплошал, разглядев возможную выгоду и престиж Парижской оперы, и, провернув ряд интриг, в 1672 году взял контроль над предприятием в свои руки. Однако его не удовлетворили первоначальные условия, выдвинутые королем, и он исхитрился добиться решающей уступки на следующий год – запрета другим театрам осуществлять постановки равнозначного масштаба. В частности, другим театрам было дозволено привлекать строго ограниченное число музыкантов и танцовщиков. Таким образом, Люлли задушил конкуренцию[14] и заполучил карт-бланш на развитие нового оперного, а вместе с ним и балетного искусства^45.

Последовал всплеск необычайного художественного развития, сосредоточенного в Парижской опере и основанного на принципах, сильно отличавшихся от тех, что продолжали действовать при дворе. В патентной грамоте Оперы король отдельно оговорил то, что дворяне, танцующие и поющие на сцене, не утратят своего благородного титула, которого они лишались, выступая на других парижских сценах. Опера, похоже, превращалась в особый двор вне королевского двора – в привилегированный форпост королевских зрелищ и балетов. Действительно, многие ранние постановки Парижской оперы стали воспроизведением тех спектаклей, что изначально были показаны королю в Версале. А вот чего Людовик не мог предусмотреть, так это того, что дворяне-любители, которых он старался защитить, вскоре исчезнут: их участие наравне с профессионалами почти сразу стало скорее исключением, чем правилом. Известные аристократы танцевали бок о бок с профессионалами в одной из первых постановок Академии, «Празднестве Амура и Бахуса», но это было прощальное выступление подобного рода, и с тех пор лишь случайный дворянин оказывался на сцене.

Более того – и в этом состоит новшество: на сцену вышли дамы. Когда «Триумф любви» (впервые показан при дворе в 1681-м) был поставлен в Парижской опере, партии, которые изначально танцевали дофин и королевские особы женского пола, уже не исполнялись мужчинами en travesti, как было принято. Вместо них выступали первые профессиональные танцовщицы, включая мадемуазель де Лафонтен, известную к тому же тем, что она сама придумывала свои па[15]. Любопытно, что сам факт появления танцовщиц на сцене Оперы прошел почти незамеченным: Mercure galante, литературный журнал, издававшийся с 1672 года, лишь вежливо отметил «единственное в своем роде новшество». Причина такого безразличия, вероятно, легко объяснима. Мадемуазель де Лафонтен лишь продемонстрировала то, что и так было известно: после открытия Парижской оперы социальный и профессиональный танец разошлись. Отныне было два пути: двор и сцена, и они уже не смешивались так беспрепятственно, как прежде. Для женщин это был шанс выдвинуться за счет понижения: так как настоящие дворяне покинули сцену и их роли отдавали опытным (но более низкого сословия) профессионалам, танцовщицы нашли свое место^46.

Кроме того, вопреки расхожему представлению о расточительной жизни в Версале, Париж и Парижская опера, одолев двор, оказались в выигрыше. С 1680-х до конца правления Людовика в 1715-м балеты еще исполнялись при дворе, но далеко не так регулярно и не так пышно. Когда строительство дворца в Версале было наконец завершено в начале 1680-х, в нем даже не было театра. Мало того, жизнь в Версале стала гораздо менее праздничной: военные поражения Людовика множились, а сам он попал под суровое влияние набожной мадам де Ментенон. Это она потребовала выслать итальянских актеров commedia dell’arte в 1697 году. В эти годы напряжение, всегда существовавшее между двором и Парижем (для Людовика этот город навсегда остался связан с Фрондой), все больше возрастало. Парижская Опера служила своеобразным мостом, но она была чисто парижским учреждением: кроме того, что ее публикой были парижане, в Опере укреплялось сознание собственной независимости.

Вскоре после основания Оперы Бошан был назначен главным балетмейстером. О его хореографии известно очень мало (со временем она была утрачена), но за тем, что происходило в балете в этот период, можно проследить по работам Люлли, который внес весомый вклад в развитие ранней французской оперы. Люлли и его современники прекрасно понимали, что опера опиралась на звучание и ритмику итальянского языка, а также были чрезвычайно восприимчивы к устоявшейся во Франции классической традиции, которую развивали Корнель и Жан Расин. Таким образом, Люлли, много сотрудничавший с Кино, отвернулся от ballet de cour и comédie-ballet, приступив к созданию новой – самодостаточной и серьезной – французской оперной формы. То, к чему он пришел, стало еще одним новым жанром – tragédie en musique^47.

Новый жанр – трагедия в музыке – не пренебрегал танцем. Это было просто невозможно: французский вкус требовал балета. Но больше всего Люлли и Кино интересовало другое: как втиснуть музыку в рамки французского языка. Очарованный театральной декламацией, Люлли изучал технику легендарной актрисы Шанмеле (возлюбленной Расина) и, сочиняя музыку, брал реплику из выученного наизусть либретто, декламировал ее и подстраивал ритмический и мелодический рисунок под стихотворный размер. На контрасте с итальянской оперой, партии серьезных персонажей он сочинял в речитативе, стремясь к простому, приближенному к разговорной речи стилю, чем вызывал нападки певцов, старавшихся приукрасить или исказить его замечательную языковую четкость.

Танцы и дивертисменты были разбросаны по постановке, как конфетти или сладости. Балет, казалось, терял свои притязания на значительность. Перемены можно было увидеть в небольшой, но показательной детали: любимым танцем Людовика всегда была величавая куранта (courante) или entrée grave, а Люлли предпочитал живой, с прыжками менуэт, «всегда веселый и быстрый», в трехдольном размере, который постоянно вставлял в свои оперы (это его господин Журден так отчаянно пытался выучить). Точно так же, согласно запискам маркиза де Сурша, несколькими годами позже Людовик попросил своих балетмейстеров поставить courante, но, ко всеобщему удивлению, никто не смог припомнить деталей этого некогда любимого танца, и вместо него король – в который раз – был вынужден примириться с менуэтом. Величественные формы благородного стиля, казалось, уступали место более яркому и затейливому танцу с подчеркнуто быстрой работой ног и жизнерадостными прыжками^48.

Таким образом, отношения между оперой, которая разрабатывалась как серьезный жанр, и балетом, все больше проявлявшим обратное, обострились. Французская опера (как и ballet de cour) оставалась как бы формой прикрытия, заключавшей в себе оба жанра, но все еще было не ясно, в каком направлении она будет развиваться, и благодаря этому в последующие годы образовалось несметное количество постановок, произвольно сочетавших балет и оперу в самых разных соотношениях.

«Спор о старых и новых» обычно рассматривается как вопрос чисто литературный. Однако в последней четверти XVII века он перерос в охватившую всю сферу культуры ожесточенную полемику о природе и значении правления Людовика, которая, в свою очередь, вылилась в горячую дискуссию о целях и будущем оперы и балета. «Старые» заявляли, что XVII век (и правление Людовика XIV) – это расцвет великой традиции, уходящей корнями в Ренессанс и античность. «Новые», напротив, не видели смысла в обращении к обветшалому и отжившему прошлому. Правление Людовика, утверждали они, не финальная точка, а прекрасное, небывалое в истории начало нового. Разве картезианская логика и научный подход не свидетельствуют о том, что Франция стала родоначальницей новой, высшей, современной эпохи? Разве Лебрен не стоит на ступень выше Рафаэля, а французский язык не превзошел латынь? Разве музыка Люлли не затмила все, что было написано до него?49

Для «старых», к которым относились такие выдающиеся деятели, как Николя Буало, «новые» были не больше, чем придворные льстецы, цветастые сочинения и поверхностная риторика которых никогда не составят представления о значении Франции эпохи Людовика. Взгляды «старых» отражали воззрения янсенизма – течения в католической церкви, к которому был особенно близок Расин, чьи суровые религиозные принципы и упор на праведность и сдержанность были делом вкуса, равно как и теологии. Так что Расин и «старые» выступали в защиту чистого незамысловатого стиля, приправленного иронией и остроумием, и презирали витиеватый барочный стиль, свойственный иезуитам – их главным политическим оппонентам. Неудивительно, что «старые» не питали особого уважения к высокопарной зрелищной опере и считали ее поверхностной формой лести, которой далеко до трагедии или сатиры. Особенно безобразными они считали тексты Кино для tragédie en musique (в таких работах, как «Альцеста» по Еврипиду): либреттист коверкал древние тексты под ложным предлогом их адаптации к современным вкусам и предпочтениям. Буало, однажды (по заказу короля) попробовав написать оперу, расценил это занятие таким «жалким», что оно вызвало у него «отвращение»50.

«Старые» не ошибались насчет оперы, балета и их защитников. «Новые» действительно были записными царедворцами: Кино и Люлли вошли в ближайшее окружение короля (он обоим подписал свидетельства о браке), а Кино был известен своими галантными сочинениями и заумными виршами. Среди влиятельных заступников «новых» был панегирист Жан Демаре, работавший над придворными праздниками с Людовиком XIII, кардиналом Ришельё и Людовиком XIV, а также Шарль Перро, видный член Французской академии, во многом обязанный своим успехом могущественному министру Людовика XIV Жану Батисту Кольберу. На самом деле Перро стал негласным лидером «новых», а уточняли и развивали его взгляды светила поменьше – такие как Мишель де Пюр, алчный вельможа и автор убедительного трактата о танце, и отец-иезуит Клод-Франсуа Менестрие, много писавший о спектаклях.

Что могли эти люди сказать в защиту обожаемых ими оперы и балета? Во-первых, они с готовностью признавали, что балет (в первую очередь) не обладает строгостью и многозначительностью трагедии, а если на то пошло, то и комедии. Балет потерпел крах, впав в зависимость от классического единства времени, места и действия; он беспомощен в изображении героической личности или таких сильных человеческих чувств, как сострадание или страх, не способен ни наставить, ни развить нравственный мир человека. А еще, как провозгласил де Пюр в 1668 году, балет – «новый» театральный жанр, отделившийся от оперы. Опера, вторил ему в 1712 году поэт и либреттист Антуан-Луи Лебрен, должна рассматриваться как «неправильная трагедия <…> недавно изобретенное зрелище со своими законами и красотой»51.

Следует помнить, против чего главным образом выступали защитники балета. Несмотря на широкое признание при дворе, танец никогда не занимал почетного места среди уважаемых гуманитарных наук (а это по традиции архитектура, астрономия, геометрия, грамматика, логика, риторика и музыка), достойных изучения свободными людьми, – разве что в качестве ответвления риторики или музыки. Не был он на равных и с поэзией, столь превозносимой «старыми». В целом его относили скорее к ремесленничеству (в конце концов, это физический труд), и танцовщики, как известно, были обычно выходцами из низших сословий, даже если иногда и добивались высокого положения при дворе. Вопрос всегда оставался спорным именно потому, что танец был тесно связан с придворным этикетом и королевскими празднествами, и еще в эпоху Ренессанса балетмейстеры обращались к высоким покровителям и античности, чтобы оправдать и возвысить себя и свое искусство^52.

И не одни они. Живопись тоже долго оставалась на положении банального найма: художники работают руками. Однако за время Ренессанса, XVI и XVII веков художники и писатели сумели возвести живопись на уровень гуманитарной науки (ее стали называть «изящным» искусством), все чаще, вслед за античными авторами, отождествляя ее с поэзией: ut pictura poesis в вольном переводе звучит как «поэзия – это живопись». Поэтому Менестрие и другие балетмейстеры, вооружившись этим аргументом, настаивали на том, что балет сродни живописи, к тому же ожившей, а живые и движущиеся картины наверняка точнее отображают жизнь. Если уж живопись возвеличена за способность изображать выдающиеся и героические события, то балет тем более заслуживает подобного повышения в статусе.

Это был важный теоретический шаг, но не вполне обоснованный. Потому что на самом деле балет никогда не принадлежал миру жесткого и рационального классического театра и навсегда останется на границе гуманитарных наук и изящных искусств. Кроме того, в области балета зарождается мир чудесного (le merveilleux). Обширная сфера с отголосками язычества и христианства, одержимая чудесами, волшебством и сверхъестественным, бросающая вызов материальной логике и человеческому разуму, казалось, была специально создана для оперы и балета и долгое время ассоциировалась с придворными празднествами. Мало того, в те времена чудеса не были нереальным или воображаемым миром, оторванным от повседневной жизни: вера в волшебство была обыденным явлением, духи, феи, призраки и расплывчатые религиозные представления о чертовщине, колдовстве и черной магии занимали умы даже самых образованных людей.

В театре значение le merveilleux связано с машинами: все эти «боги из машины», потрясающие эффекты, когда люди, казалось, взлетали на облака и внезапно исчезали в люках, вращающиеся декорации, в мгновение ока переносящие зрителя в дальние страны… Шарль Перро пояснял, что сценические эффекты и фантастические существа, которые не приветствуются в трагедии или комедии, совершенно оправданны в балете или опере: здесь они на своем месте. И Лабрюйер подтверждал, что опера способна «околдовать ум, зрение и слух своими чарами»53.

Исходя из этого принципа, в 1697 году Перро опубликовал сказку, ставшую позднее для балета культовым текстом – «Спящую красавицу». Написанная Перро в конце жизни на забаву своим детям, «Красавица» утонула в идеях, провозглашаемых «новыми». Она не опирается ни на римскую, ни на греческую мифологию, в ней нет ни ангелов, ни святых. Вместо этого Перро показывает детям их собственное «чудесное», основанное на времени Людовика. В «Красавице» речь идет о хороших принце и принцессе (нарядных и с прекрасными манерами), победивших колдовство, чудовищ и ночь длиною в сто лет. В финале принц, ставший королем, спасает возлюбленную от страшной смерти и возвращает в королевство мир и покой. Перро специально писал на простом и ясном французском и связал свою сказку с христианской моралью, напоминая читателям, что детская наивность девочки-принцессы – отражение чистой веры. Сегодня мы часто забываем о том, что «Спящая красавица» – не просто детская сказка, а воздание почестей Людовику XIV, всему «чудесному» и современному Перро французскому государству.

Пожалуй, неудивительно, почему «старые» остались равнодушны к «чудесному». Жан де Лафонтен высмеивал так любимые оперой и балетом громоздкие театральные механизмы, описывая постоянные поломки, в результате чего «боги» беспомощно повисали на канатах, а «небеса» вдруг срывались наискосок в «ад». Даже когда с этим все в порядке, говорил он, машинные эффекты – смешной обман, потому что о них всем известно. Точно так же прямолинейный критик Шарль де Сент-Эвремон писал из ссылки в Англии, сокрушаясь о мешанине в балете и опере: «Действительно, мы населяем землю божествами и пускаем их в пляс… Мы преувеличиваем с набором богов, пастухов, героев, колдунов, фурий и демонов». Однако и он в итоге признавал, что Люлли и Кино создали нечто удивительное этим необычным искусством^54.

И это действительно так. Если «старые» и преуспели – их доводы будут звучать в ушах балетмейстеров в последующие столетия, – то именно «новые» возглавили становление французской оперы и балета, возникших из ballet de cour. К 1687 году, когда Люлли умер (от гангрены), а Бошан покинул Академию музыки, где его сменил Пекур, балет и опера твердо стояли на ногах, и балет приближался к зениту. В 1690-х число балетов в жанре tragédies en musique возросло более чем вдвое. А когда композитор Андре Кампар, работая вместе с Пекуром, написал «Галантную Европу» (1697), он вообще обошелся без трагедии и просто объединил несколько танцевальных номеров, относительно связанных с темой Европы. С выходом «Венецианских празднеств» (1710) эта тенденция стала свершившимся фактом, и балетные номера заняли в опере особое место на десятилетия вперед. В 1713 году Парижская опера задействовала 24 танцовщика, к 1778-му это число возросло до 90, а на одну трагическую оперу приходилось три облегченных, ориентированных на танец, постановки.

Однако взлет балета не означал наступления нового золотого века. На самом деле период великого новаторства – невероятно важная система Бошана для записи танцевальных шагов и эволюция ballet de cour, comédie-ballet и tragédie en musique – подходил к концу. Балет менялся, становясь более беззаботным, теряя столь отчетливые в постановках прежних лет непосредственность, великолепие и сатирическую остроту. Отчасти это объясняется тем, что балет постепенно отделялся от своих истоков. К началу XVIII века двор Людовика, много лет питавший балет, начал терять свою жизнестойкость. В 1700 году герцогиня Орлеанская сокрушалась о том, что видела придворных, сидящих беспорядочно, без различия рангов, а пять лет спустя написала, что правила этикета настолько пошатнулись, что и не «поймешь, кто есть кто… Я не могу привыкнуть к этой неразберихе… это уже не похоже на двор»55.

Не то чтобы Людовик утратил влияние на придворный церемониал. Наоборот, к концу его правления требования этикета стали даже более прихотливыми, особенно в Версале. Но это и свидетельствовало об ослаблении, и если вельможи повысили бдительность, то, вероятно, потому, что чувствовали (как герцогиня Орлеанская), как расшатывались устои. Неслучайно в 1715 году, перед самой кончиной Людовика и сразу после нее, Париж вновь обрел былой лоск, Опера отделилась от двора, а итальянские актеры, так бесцеремонно высланные, вернулись. Вкусы тоже менялись: теперь предпочтения отдавались более беспечным, жизнерадостным (и эротичным) дивертисментам и эпизодическим формам – высший свет устраивал в частных поместьях «галантные вечеринки», одежда стала (ненадолго) свободней и менее пышной, преобладающий настрой сместился от Никола Пуссена к Антуану Ватто^56.

В этом смысле в конце правления Людовика балеты соответствовали своему времени: беззаботные реминисценции, декоративные миниатюры, театрализованное отражение клонящегося к закату придворного искусства. В конце концов, «Галантная Европа» не многим отличалась от набора блестящих дивертисментов, каждый из которых изображал одну из европейских культур – банальных стереотипов, высмеянных Мольером в «Балете наций» и возвращавших к зачатками ballet de cour. Впрочем, не одни балеты были овеяны легким флером времени. Все действительно менялось, и дело не только во вкусах и этикете. Когда-то короли и придворные исполняли в балете главные партии, теперь они смотрели в Парижской опере, как их роли играют профессионалы. Когда-то балет зародился при дворе, теперь деятели Оперы редко об этом вспоминали. Более того, светские танцы упрощались, а техника профессиональных танцовщиков с каждым годом становилась все сложнее, появлялись новые хитроумные па и танцы. Демонстрируя масштабы перемен, в 1713 году при Парижской опере официально открылась школа для подготовки профессиональных танцовщиков – и она продолжает этим заниматься и в наши дни.

Круг смыкался: балет переехал из дворца в театр, светский танец стал театральным. Но в процессе – и это переломный момент – отображение придворной жизни сохранялось. В конечном счете балет был артефактом дворянской культуры Франции XVII: сплавом правил и канонов придворной жизни, рыцарства и этикета, законов noblesse, le merveilleux и барочного спектакля. Все это находило выражение в танцевальных па и упражнениях. При этом, если к балету (как уверяли «старые») прилипли барочная льстивость, иллюзорность и напыщенность или он скован жесткими придворными ритуалами и уловками, то мы не должны забывать, что он также представлял высокие идеалы и формальные принципы. Потому что этикет, сложившийся при дворе Людовика, стремился к симметрии и порядку и являлся следствием возрожденческой и классической мысли, а балет был насыщен анатомической геометрией и точной физической логикой, что также имело глубокий смысл. Как вид искусства балет испытывал притяжение двух мощных полюсов – классического и барочного стиля. И при этом являлся отражением и оправданием дворянства – не социального сословия, а его эстетики и образа жизни.

Глава вторая

Просвещение и сюжет в балете

Дети Терпсихоры!

Бросьте все эти кабриоли, антраша и всякие замысловатые па! Оставьте жеманство и предайтесь чувству, безыскусственной грации и выразительности! Постарайтесь получше усвоить благородную мимику; никогда не забывайте, что она – душа вашего искусства.

Жан-Жорж Новерр

Я присоединяю свой слабый голос к голосам Англии, чтобы дать хоть немного почувствовать разницу между их свободой и нашим рабством, между их мудрой смелостью и нашими нелепыми предрассудками, между поощрением, которое получают искусства в Лондоне, и постыдным гнетом, под которым изнемогают в Париже.

Вольтер

Людовик XIV скончался в 1715 году, и к тому времени классический балет уже распространился по всей Европе. Обласканный монархами, которые видели во Франции верх совершенства цивилизованного мира, le belle danse пустил корни в Британии, Швеции, Испании, во владениях Габсбургов, Польше, России, а также многих городах Италии, где соперничал с веселой местной традицией. Однако дальше теплой встречи дело не пошло. На протяжении XVIII века французский балет подвергался критике и нападкам повсюду, но особенно в собственной цитадели – Париже.

Именно потому, что балет был преимущественно придворным искусством и, казалось, олицетворял собой дворянский стиль, он превратился в мишень для тех, кто стремился построить другое, не столь иерархичное, общество. Там, где под влиянием вольнодумцев-философов засомневались во французских вкусах и обычаях, балет перестал быть символом утонченности и элегантности и, как следствие, начал угасать.

Чтобы двигаться вперед, для балетмейстеров и танцовщиков оставался один путь – реформа. Поэтому в течение XVIII века они приступили к преобразованию своего искусства по всей Европе. Парижская опера по-прежнему оставалась признанной столицей балета, но, несмотря на престиж, ее статусность мешала проводить нововведения, и самые важные художественные прорывы связаны с другими местами. Однако притяжение Парижа было настолько велико, что любые инновации в танце получали полную поддержку только после представления на легендарной сцене.

Реформа коснулась многих, но главным образом женщин. По традиции им отводилась второстепенная роль, и вдруг они, сами женщины, выступили в качестве дерзких новаторов. Как мы увидим позже, многие из них нашли общие цели с теми мужчинами-танцовщиками, кого привлекали народные формы. Танцовщики – и женщины, и мужчины, – перенимая ярмарочные традиции, стиль акробатов и мимов, привнесли в балет жизнь «низов». Другие, вслед за французскими просветителями, обличавшими притворство и фальшь, стремились сместить центр тяжести с выверенных благородных движений на действие и пантомиму, – la belle danse стал считаться едва ли не анахронизмом. При всем различии подходов реформаторы танца повсюду были охвачены одним неудержимым желанием: отбросить «дворянское» наследие французского балета со всеми его божествами и ангелочками и, изменив танец, приблизить его к человеку.

Англичане всегда испытывали большое недоверие к балету. В отличие от французского дворянства, которое в XVII веке было прочно привязано к Парижу и двору, английские аристократы большей частью вели уединенную жизнь в своих поместьях и были независимы – «могучие дубы, затеняющие округу», как писал Эдмунд Бёрк. Статус зависел от землевладения, и элита предпочитала сельские просторы социально ограниченному мирку города. Кроме того, английские аристократы не разделяли предубеждения французов к труду, и роскошь ничегонеделания выглядела для них не так привлекательно; многие сами обеспечивали себя, охотно занимаясь торговлей и промышленностью. Не питая склонности к пышным празднествам, английские лорды не больно интересовались балетными законами и формами. То, что балет французский, тоже не добавляло ему популярности: давняя антипатия англичан к соседям, живущим за Ла-Маншем, не делала их поклонниками придворного танцевального искусства. А условий, давших жизнь классическому балету во Франции, здесь просто не было^1.

Разумеется, у англичан был свой королевский двор, но к XVII веку он несколько поблек и стал неубедительной копией своего французского собрата. Маскарады, или, по меткому выражению Бена Джонсона, «смотры великолепия», с роскошными развлечениями конечно же нередко устраивались в банкетном зале Уайтхолла, но они не выдерживали никакого сравнения с ballet de cour. Карл I Стюарт, твердо веровавший в божественное право королей, вступив на престол в 1626 году, решил принять французский двор за образец и отправил своих представителей за границу для изучения опыта; говорят, он даже хотел построить дворец наподобие Версаля и рассчитывал последовать примеру французских монархов в проведении костюмированных театрализованных представлений и официальных торжеств. Но эти планы рухнули в 1649 году: в разгар Гражданской войны несчастный король был обвинен в государственной измене и отправлен на эшафот, спешно построенный во дворе банкетного зала, где и был незамедлительно обезглавлен^2.

В правление Оливера Кромвеля и пуритан исполнительские искусства были значительно урезаны: театры были закрыты, а такие суровые полемисты, как Уильям Принн, объявляли, что театрализованные представления «женоподобны», «провоцируют разврат» и, судя по всему, «разлагают и растлевают умы». Воззрения Принна, основанные на пуританизме и кальвинизме с их отвращением к театру и демонстрации человеческого (особенно женского) тела, трудно считать оригинальными. «Все тело, – писал один автор в 1603 году, – подвергается вожделению в танце… искусственная грация, искусственная походка, искусственное лицо, и в каждой части прибавляется непристойное искусство, чтобы усилить природную нечестивость». Когда в 1651 году балетмейстер Джон Плейфорд издал свою книгу «Английский учитель танцев», он униженно приносил извинения за то, что вообще поднял вопрос о танце, так как «его [танца] природа и нынешние времена не подходят друг другу»3.

Однако с реставрацией монархии в 1660 году ситуация изменилась, и придворные развлечения возобновились чуть ли не в принудительном изобилии. Как когда-то его отец, Карл II Стюарт (на троне до 1685 года) отправил представителей во Францию для изучения увеселений Людовика XIV, были выписаны французские балетмейстеры, которые привезли великолепие и блеск многострадальной английской монархии. Однако двору Карла явно не доставало этикета и приличий. Сам Карл был необычным королем, презиравшим церемонии и формальные ритуалы. К ужасу его сторонников, он открыто насмехался даже над собственным высоким положением, что дало графу Малгрейву повод заметить, что Карл «ни минуты не мог вести себя как король, даже если бы постарался», потому что не упускал случая «попрать все знаки отличия и церемонии как никчемные и вычурные»4.

Последовавшие за ним короли и королевы были не лучше (по разным причинам) в том, что касалось отношения к придворным церемониям и балету: Вильгельм III Оранский, получивший трон в результате Славной революции в 1689 году, был голландцем, протестантом, трудягой и не любил развлечений и светское общество; у Анны, правившей с 1702 по 1714 год, был скучный двор – ее беспокоили политика, тяжелые беременности и слабое здоровье; ее преемник Георг I Ганноверский слыл затворником, плохо говорил по-английски и демонстративно покидал публичные собрания и торжественные церемонии. В такой обстановке у французского балета просто не было шансов на успех. Как позднее пояснял художник Уильям Хогарт, англичане терпеть не могли «помпезные и бессодержательные балеты», предпочитая им постановки в более живом комическом стиле^5.

И это было правдой. Если вернуться хотя бы во времена Шекспира, то англичане проявляли давнее и стойкое пристрастие к commedia dell’arte, фарсу и пантомиме. Начиная с XVII века итальянские труппы постоянно присутствуют в Англии, а знаменитого итальянского мима Тиберио Фьорилло Карл II приглашал в Лондон выступать при дворе не менее пяти раз. В ранние годы правления Георга I французские труппы актеров пантомимы прибывали в полном составе, а в XVIII и XIX веках Арлекин стал популярной фигурой, зачастую возникавшей в представлениях, неодобрительно названных одним солидным критиком «чудовищной мешаниной»6.

В конце XVII века дело обстояло так, что балет воспринимался в лучшем случае как «фривольность», а в худшем – как подозрительное ведомство, за фасадом которого скрываются непристойности, смутно связанные с проституцией. Однако в начале XVIII столетия ситуация резко изменилась: танец выдвинулся на передний край и на короткое время показалось, что балет, представший после реформы в новом свете, может стать совершенно английским искусством. Такая перемена – во многом заслуга балетмейстера из Шрусбери Джона Уивера. Он родился в 1673 году в семье учителя танцев, преподававшего балет для джентльменов в шрусберийской школе; Уивер также стал танцовщиком и учителем и со временем превратился бы в директора какого-нибудь уважаемого в городе учебного заведения. Кроме того, он учил танцевать и лондонских аристократов. Известный своим комическим талантом и искусством клоунады (в этом он обладал хорошим вкусом), Уивер часто выступал в непритязательных сценках, которыми обычно перемежались акты пьесы, и удостаивался таких отзывов, как «восхитительная вольтижировка на выезженной лошади на итальянский манер»7.

Но оказалось, что Уивер был не просто заурядным комиком или школьным учителем. Он вошел в кружок балетмейстеров-единомышленников, живших и преподававших в Лондоне, среди которых были некий Исаак, учитель танцев королевы Анны, и Томас Каверли, директор престижной школы на Королевской площади. Как и все танцмейстеры, они внимательно следили за тем, что происходило в столице Франции, и в 1706 году Уивер издал перевод трактата Фейё о нотации танца. А через несколько лет написал (как вольный плагиатор) амбициозные и вольные размышления о своем искусстве – «Опыт по истории балета, в котором все искусство и его представители получают некоторое объяснение». Работа была посвящена Каверли, а издал ее книготорговец из партии вигов Якоб Тонсон, издававший также Мильтона, Конгрива и Драйдена. И это было только начало: позднее Уивер опубликовал (среди прочего) «Беседы по анатомии и механике танца» и полемическое сочинение в защиту дела всей жизни – «Историю мимов и пантомим».

Откуда этот взрыв вдохновения и сочинительства о танце? Уивер был талантлив и честолюбив, и к тому же он был человеком своего времени – очень своеобразного и динамичного исторического момента. В самом начале XVIII века Лондон превратился в процветающую метрополию, и королевский двор стал центром культурной жизни Англии. Город стремительно рос – в 1670 году его население составляло 475 тысяч человек, а к 1750 году возросло до 675 тысяч, – превращаясь, по словам современника, в «притягательное место встреч аристократии, дворянства, придворных, теологов, законников, физиков, торговцев, моряков, самых разных изобретателей, самых утонченных острословов и самых великолепных красавиц». Появившиеся театральные «сезоны» вытаскивали аристократов из их сельских поместий в Лондон. В зародившейся сфере отдыха и развлечений началось соперничество за покровительство знати и состоятельных сословий; с истечением срока Лицензионного акта в 1695 году пышным цветом расцвело издательское дело, появилась Grub Street, где обосновались писаки разного толка: между коммерческими издателями шла борьба за право утолять голод на новости, сплетни, литературу^8.

Возникли кофейни и клубы, где единомышленники собирались, чтобы обсудить текущие события. Среди них – клуб «Кит-Кэт», образованный в 1696 году группой аристократов из партии вигов, включая Тонсона и Конгрива, куда входили Хорас Уолпол и писатели Джозеф Аддисон и Ричард Стил. Все они принадлежали поколению, память которого была омрачена событиями Гражданской войны, цареубийством, глубокими религиозными и политическими расколами; они были свидетелями крушения придворной культуры, у них на глазах Лондон разрастался, превращаясь в порой ошеломляющее смешение сословий и людей. Под влиянием таких писателей, как третий граф Шафтсбери, воспитателем которого был философ Джон Локк, виги клуба «Кит-Кэт» развивали «этику добродетели», которая, как они надеялись, заложит основу новой английской городской и гражданской культуры. «Добродетель, – писал Шафтсбери, – всем обязана свободе. Мы шлифуем друг друга, стесывая наши углы и шероховатости в своего рода дружественных противоречиях»9.

Добродетель, которую они имели в виду, существенно отличалась от того, что Шафтсбери едко называл «придворным приличием», – «блестящего» и порочного поведения, достигшего апогея при дворе «короля-солнца» и отравившего двор Карла II эпохи Реставрации, несмотря на равнодушие английского короля к французской мишуре и официозу. Франция, настаивал Шафтсбери, это современный Рим – разлагающийся и упаднический. Будущие законы предусматривали простой, менее приукрашенный стиль общественных связей и эстетику, которая была бы «выше современных манер и разновидностей приличия, выше танцмейстеров, выше актеров и сцены, выше всех других мастеров всяческих упражнений». Идея была в том, чтобы заменить разлагающийся двор новым видом нравственного авторитета, основанного на городской жизни и свободах с таким трудом завоеванной британской парламентской системы^10.

С этой целью в 1711 году Стил и Аддисон основали The Spectator, и он сразу стал самым влиятельным журналом своего времени, его статьи широко распространялись и перепечатывались. По пенни за экземпляр, он был вполне доступен и предназначался для мужчин и женщин из дворян и поднимающихся сословий. «Мистер Спектейтор» – типичный джентльмен XVII века: родившийся в сельском поместье, он обосновался в Лондоне и проводил время за обсуждением образцов вкуса и стиля. Как балетмейстер-франкофил Джон Уивер вряд ли был союзником уравновешенного и здравомыслящего Стила, однако сумел убедить его в том, что балет бесценен для гражданского общества: его манеры и нравы вовсе не изнеженны и фривольны; наоборот, его можно поставить на службу гражданским нормам поведения. В 1712 году Уивер опубликовал в The Spectator открытое письмо (его представил читателю сам Стил), в котором доказывал достоинства танца как высокого искусства, а главное, как инструмента воспитания «всеобщей пользы» для (как он указал позднее) всех «почитателей элегантности и порядочности». В том же году Тонсон издал «Опыты по истории танца» Уивера^11.

С этого момента Уивер полностью посвятил себя реформированию французского балета и превращению балета в краеугольный камень английской гражданской культуры. Танец, уверял он, способен помочь людям управлять страстями и вести себя прилично: он может стать социальной склейкой, способом сгладить различия между людьми и снизить напряженность, угрожающую подорвать общественную жизнь. Суть не в том, чтобы выделять (как во Франции) социальные иерархии, а, наоборот, смягчать их. При этом порядочность и учтивость не просто придают внешнюю или поверхностную схожесть: Уивер верил, что манера держаться действительно может исправить морально-нравственное устои человека. Более того, она может уравнять людей. Джованни Андреа Галлини, итальянский танцмейстер, проживший всю жизнь в Лондоне, взял с него пример. Танец, говорил он, «следует рекомендовать всем сословиям <…> Разумеется, дворянину не желательно иметь вид и поведение механика, но механику не возбраняется выглядеть и держаться как дворянину». Как отмечал сам Стил, «имя джентльмена никогда не должно связываться с обстоятельствами его жизни»12.

Но на учтивости Уивер не остановился. Он надеялся сделать танец уважаемым театральным искусством. С этой целью он отвернулся от Франции и сосредоточился на античности – прочь от аристократического danse noble, вперед к классическому искусству пантомимы. Это был умный ход: Большое путешествие, в котором состоятельная молодежь пополняла свое образование, посещая итальянские города, было обязательным для образованной английской элиты, хорошо разбиравшейся в латыни и древнегреческом. Кроме того, начало XVIII века ознаменовалось наплывом новых переводов, включая «Илиаду» Драйдена (1700) и Поупа (1715–1720). Замысел Уивера был прост: он понимал, что английские балетмейстеры однозначно готовы проложить свой путь между бессмысленными и безнравственными представлениями французов и крикливыми трюками итальянцев. И, ориентируясь на древних, англичане могли бы создать новую серьезную пантомиму – с хорошим вкусом и нравственно выдержанную, при этом не сухую и не скучную. Они могли создать собственный – чисто английский и изысканный – балет.

Поэтому в 1717 году в театре «Друри-Лейн» Уивер представил «Любовные похождения Марса и Венеры» – новую постановку, которую сам охарактеризовал как «драматическое развлечение в танце, предпринятое в подражание пантомимам древних греков и римлян». «Друри-Лейн» был не просто театром: это был театр Ричарда Стила. Несколькими годами ранее критик и церковник Джереми Кольер вызвал горячие споры о нормах нравственности в театральной лондонской жизни, сурово осудив директоров театров и драматургов за их «бесстыдство в выражениях, сквернословие, богохульство и опошление Священного Писания, поношение духовенства, восхваление распутства главных персонажей и воспевание их кутежей». В свете этой критики и других праведных призывов к театральным реформам в 1714 году король Георг I назначил Ричарда Стила руководить «Друри-Лейном». Коллега, разделявший воодушевление Стила по поводу реформ, радовался этой «счастливой революции», способной создать «регулярную и чистую сцену… на стороне добродетели», а драматург Джон Гей отмечал, что Стил единственный из всех, кто знает, как «ввести добродетель в моду»13.

Однако Стил столкнулся с серьезными трудностями. Недостаточно быть добродетельным или порядочным – нужно продавать билеты и, по выражению Кольера, «обеспечить большинство из толпы». Его ожидала жестокая конкуренция с итальянской оперой, а главное, с театром «Линкольнс-Инн-Филдс» Джона Рича. Рич вырос в театральной семье и исполнял итальянские пантомимы на подмостках лондонских театров. Практичный и сообразительный, он знал, что будет продаваться, и заранее выбрасывал дешевые билеты, собирая очереди на представления, которые позднее один критик заклеймил как «огромное количество гармоничного вздора». Однако постановка «Любовных похождений Марса и Венеры» Уивера сделала, казалось, невозможное: она была серьезной и имела кассовый успех^14.

На что это было похоже? Насколько известно, балет представлял собой серьезную пантомиму на музыку Генри Саймондса, хотя в угоду царившим вкусам в действие были введены комические Циклопы. Спектакль был целомудренным: исполнительница роли Венеры, красавица Эстер Сантлоу, отказалась от привычных соблазнительных поз в пользу непорочной и возвышенной «изящности». В спектакле не было пения, пояснительных надписей, знакомых мелодий, смысл происходящего передавался исключительно «упорядоченными жестами» и основными выражениями лица (наподобие масок), выведенными физиономистами, занимавшимися физическим проявлением характера человека и его эмоциональных состояний. Так, ревность изображалась «особым указанием средним пальцем на глаз», гнев – «внезапным ударом правой руки по левой, иногда по груди». Уивер довольно подробно изложил задуманные жесты и движения, подкрепив свое описание обильным цитированием античных источников^15.

Джон Рич в отместку не замедлил поставить пародию, дерзко озаглавленную «Марс и Венера, или Мышеловка», где все серьезные партии исполнялись в презираемом итальянском акробатическом стиле. В следующем году Уивер и Стил ответили на выпад «Орфеем и Эвредикой», приложив 25-страничную программу, изобилующую ссылками на Овидия и Вергилия. Постановка не получила успеха, и со временем Стил был вынужден все больше подчиняться массовым вкусам – вводить трюки, фокусы, похотливые комические приемы. Осознав свое поражение, Уивер покинул театр в 1721 году; к этому времени эксперимент, затеянный двумя единомышленниками, выдохся, и «Друри-Лейн» неумолимо стал скатываться к низкопробным развлекательным пантомимам, которые в свое время привели к успеху их конкурента. В 1728 году Уивер на короткое время снова проявился и написал резкое напыщенное сочинение о своем серьезном театре пантомимы, но остался неуслышанным. В следующем году Стил умер, и Уивер все чаще уединялся в Шрусбери, замыкаясь в частной жизни. Он руководил своей школой, где преподавал танец и репетировал пантомимы из ностальгических времен «Друри-Лейна» до самой (оставшейся незамеченной) кончины в 1760 году.

Действительно ли Уивер потерпел неудачу? С коммерческой точки зрения, безусловно: его балеты-пантомимы шли не долго, и в течение XVIII–XIX столетий балет на английской сцене оставался зарубежным искусством, которое большей частью привозили из Франции и Италии. Пантомима вернулась к клоунаде, зачастую была остро сатирической, а исполнялась таким образом, что порядочность выглядела как чопорный и ханжеский снобизм высших классов. Но если балет и его реформа не сумели «захватить» англичан, а порядочность так и не получила достойного отражения в новом балетном искусстве, не стоит недооценивать попыток Уивера и Стила. Их понимание порядочности как деликатного и ненавязчивого стиля общения содержало указания на манеру двигаться (и танцевать), узнаваемую и сегодня – так глубоко она укоренилась в истории страны и самосознании англичан.

Несмотря на поражение Уивера, Лондон оставался бурным центром культурной жизни, предлагавшим такие свободы, о которых французы могли только мечтать. В 1730 году (вскоре после того как Уивер покинул «Друри-Лейн») Вольтер писал близкому другу в Лондон о выдающейся балерине Мари Салле, с которой был знаком и которой восхищался. В Парижской опере Салле столкнулась с творческими сложностями и административными препонами, но в Лондоне была тепло принята публикой. Раздосадованный Вольтер сетовал на разницу «между их свободами и нашим раболепством, между их доверием и нашим безумным предубеждением, между поддержкой, которую Лондон оказывает искусству, и постыдным притеснением, которому оно подвергается в Париже». Очевидное разочарование Вольтера, вызванное возрастающим корыстолюбием и черствостью художественного окружения, которые заставили Салле уехать в Англию, было подхвачено, и сама тема обсуждалась в последующие годы. Лондонские коммерческие театры славились высокими зарплатами (многократно превышающими те, что выплачивались в Париже) и раскованностью в артистической среде. Несомненно, это привлекало французских танцовщиков и раздражало парижских чиновников^16.

Парижская опера все еще оставалась оплотом великосветских вкусов и придворного этикета. Театр был негибок в творческом смысле: согласно королевскому указу, на его сцене разрешалось исполнять лишь tragédies lyriques и opéras-ballets, поэтому и речи не было о сочетании высокого и низкого, принятого в английских и других европейских театрах. Сочинения Люлли и его современников (так утешительно напоминающие о le grand siècle[16]) преобладали в репертуаре и в 1770-х. Даже здание, расположенное на улице Сент-Оноре, напоминало о золотом веке. Прямоугольной формы, наподобие королевских бальных залов, оно было декорировано в золотом, белом и зеленом цвете, с роскошными шелками и лилиями на просцениуме. Людовик XV (1710–1774) лично проверял устройство мест для зрителей: лучшими были шесть установленных прямо на сцене лож: высокородные вельможи и принцы крови восседали у всех на виду. Король занимал ложу справа от сцены, откуда его всем было видно, ложа королевы была напротив. Остальные царедворцы располагались, как драгоценные камни, в первом ярусе. Эти ложи не предполагали мест для сидения в прямом смысле, а представляли собой салоны, декорированные по личному вкусу, и арендовались на два-три года.

Другим сословиям также отводились свои места. Второй и третий ярусы Оперы занимали состоятельные священники, куртизанки, незнатные дворяне и представители полусвета; на балконе третьего яруса, известном как раёк, стояли тяжелые скамьи и бочки для отправления нужды, смердевшие так, что те, кто не мог позволить себе места получше, предпочитали унести ноги. Внизу располагался стоячий партер, «свободный для всех», – шумное место, предназначенное для мужчин. Туда набивались служащие, денди, интеллектуалы, наемные литераторы, солдаты – и эта толпа (доходило до тысячи человек) пела, плясала, кричала, свистела и даже портила воздух в знак одобрения или осуждения происходящего на сцене. Чтобы ситуация не выходила из-под контроля, партер патрулировали королевские солдаты, вооруженные мушкетами.

Все было рассчитано на показ себя в обществе. Перегородки между ложами размещались таким образом, чтобы удобней было рассматривать друг друга, а не сцену; тем, кто занимал самые престижные ложи, чтобы увидеть представление, приходилось высовываться и вытягивать шею. Театральные бинокли, обязательные для зрителей высшего света, использовались для разглядывания модных деталей туалета и наблюдения за знакомыми и соперниками. Освещение – высокие свечные канделябры (источник пелены из дыма и копоти) и многочисленные масляные лампы – не убавлялось с началом действия и оставалось включенным на протяжении представления, создавая в театре атмосферу праздника. Аристократы, как было принято в свете, являлись с опозданием, уходили рано и проводили время, прогуливаясь между ложами, нанося визиты и сплетничая. Это не означало, что они не смотрели на сцену и не видели реакции короля, напротив, многие, казалось, жадно за всем следили, и после представления разворачивались дискуссии – в салонах, письмах и памфлетах.

Как справедливо указал Вольтер, одной из самых обсуждаемых танцовщиц в середине XVIII века была Мари Салле (1707–1756). У нее сложилась невероятная карьера. Она родилась в семье бродячих актеров и акробатов (ее дядя был знаменитым Арлекином). Они часто выступали в Париже на ярмарках. В те времена ярмарки были популярны у простого люда, но и аристократы, бывало, наведывались на площади, в надежде увидеть дерзкие пародии на любимые музыкальные произведения.

Чтобы выступать на ярмарке в начале XVIII века, требовалось немалое мастерство, особенно учитывая, что уличным актерам под разными предлогами запрещалось петь и даже говорить на сцене – эта привилегия закреплялась за актерами Парижской оперы и Комеди Франсез. В ответ было придумано, как обходить запреты: музыканты наигрывали мелодии популярных песен, песни начинали петь специальные люди, размещенные среди зрителей, а на сцене вывешивались плакаты со словами, написанными большими буквами, – что-то вроде современного караоке. Но самым грозным оружием уличных актеров была пантомима. Ее практически невозможно подвергнуть цензуре, и она процветала, превращаясь в виртуозный немой театр.

Выступления на ярмарках пользовались таким успехом, что в 1715 году уличным актерам за определенную плату разрешили исполнять так называемые комические оперы (opéras comiques) – смешение песен, танцев и диалогов.

Но ярмарки были не единственной площадкой массового искусства. В следующем 1716 году актеры commedia dell’arte при поддержке короля основали Оперу Комик, ставшую серьезным конкурентом Парижской оперы. Так что когда Мари Салле достигла совершеннолетия, в театральной жизни Парижа произошел серьезный культурный сдвиг: Парижская опера все больше увязала в собственном престиже, в то время как «легкие» формы – пантомима, водевиль и цирк – уверенно завоевывали позиции.

Салле и члены ее семьи выступали в популярных парижских театрах и, насколько нам известно, даже ездили в Лондон танцевать в театре Джона Рича «Линкольнс-Инн-Филдз», как раз в то самое время, когда Уивер выступал в «Друри-Лейне».

Однако Салле – гораздо больше, чем ярмарочная актриса. Она занималась балетом с Франсуазой Прево – выдающейся балериной Парижской Оперы, знаменитой своими смелыми выступлениями на вечерах герцогини дю Мен в замке Со. Прево отважно исполняла пантомимы в осознанно серьезном (и эротичном) стиле, дополняя ярмарочную выразительность утонченной манерой благородного танца. Например, в 1714 году она растрогала публику до слез, исполнив без маски сентиментальную сцену из «Горация» Корнеля. Открытое лицо и выразительные жесты, по-видимому, создавали ошеломительное ощущение близости и придавали эмоциональной глубины ее в целом формальному танцу.

Салле была еще смелее. В 1727 году она дебютировала в Парижской опере, но стоило ей обосноваться, как ее стали тяготить царящие там строгие правила и раздражать сплетни и интриги. Прозорливо заручившись поддержкой искренних поклонников своего искусства (и красоты) – Вольтера и Монтескьё, – она отправилась в Англию с несколькими рекомендательными письмами, одно из них было от Монтескьё к влиятельной леди Мери Уортли Монтегю – сочинительнице и дочери известного вига, члена клуба «Кит-Кэт».

В Лондоне в тот момент все сложилось в пользу Салле: смешение народной и светской культур, ничем не ограниченный коммерческий театр и невиданная популярность пантомимы. Она выступала в театре Джона Рича и много работала с Генделем, особенно над его итальянскими операми, такими как «Альцина». К тому же она ставила собственные танцы, а в 1734 году «по приказанию Их Величеств» выступила в «Пигмалионе» «без кринолина или фижм, растрепанная, без украшений в волосах… просто задрапированная в шифон по образцу античной статуи», как отмечал один журнал. В другом танце Салле «выразила глубокую печаль, отчаяние, гнев и уныние… изображая покинутую возлюбленным женщину». Иначе сказать, в Лондоне Салле отложила в сторону свои формальные занятия (вместе с масками и платьями с тугими корсетами) и сосредоточилась на том, чтобы танец в сочетании с пантомимой без слов рассказывал историю и передавал эмоции. Знаменитый английский актер Дэвид Гаррик позднее вспоминал, что публика так горячо принимала выступления «парижанки», что ей бросали золотые гинеи, завернутые в банкноты и перевязанные цветными ленточками, как конфеты^17.

Вернувшись в Оперу в 1735 году, Салле плотно работала с композитором Жаном-Филиппом Рамо, который конфликтовал с закоренелыми люллистами, считавшими, что его полная сильных эмоций музыка идет вразрез со сдержанной французской классической традицией. Благодаря своим актерским данным Салле стала идеальной исполнительницей, она ставила и исполняла танцы во многих успешных постановках Рамо, включая «Галантные Индии». Однако это уже были формальные официальные танцы в платьях с кринолином и нередко в маске – время ее новаторства осталось в прошлом. Когда она попыталась танцевать в менее ограниченной правилами Комеди Итальен, король, следивший за делами Оперы, пригрозил арестовать ее. Салле оставила сцену в 1741 году, но продолжала регулярно выступать при дворе (по-видимому, для заработка) и умерла в 1756-м.

Как следует воспринимать Салле? С одной стороны, она была просто ярмарочной актрисой (которой посчастливилось родиться очень красивой), разве что довольно дисциплинированной: она каждый день занималась нелегкими физическими упражнениями. Но в то же время эта танцовщица достигла гораздо большего, и достойна нашего внимания потому, что стала одной из первых женщин, кто интуитивно сочетала на сцене секс и балет, противопоставив свой талант условностям общества. Известная своей красотой, она была не менее знаменита умением держаться и вести себя в контексте, когда актрис и танцовщиц принимали за куртизанок. Салле решительно отказывала поклонникам (Вольтер называл ее «жестокой скромницей») и после возвращения в Париж тихо жила с Ребеккой Вик – англичанкой, которой потом оставила свое мирское наследство. Безупречность Салле раздражала современников, но сама она была непреклонна, и ее безупречное поведение только усиливало ее привлекательность. И если Парижская опера доводила ее до отчаяния, то в ответ она изводила руководство, ставя под сомнение его авторитет переходами в более популярные театры Парижа и Лондона^18.

Но главное достижение Салле связано с тем, что она была всего лишь женщиной. Так называемый благородный танец всегда был решительно мужским, степенным и весомым. Женщины или приходили к этому стилю поздно, или оставались в тени мужчин. Салле все изменила: в ее руках благородный танец стал женским и эротичным. Она отбросила требуемые светские наряды и надевала простые (и откровенные) греческие одеяния, она двигалась обезоруживающе естественно и использовала жесты и пантомиму, чтобы ослабить тиски условностей и формализма серьезного жанра. Таким образом, она перевела благородный стиль из дворцового зала в будуар (из публичного в личное), предложив зрителю чувственное и сокровенное прочтение того, что традиционно являлось типично героическим танцем. Это был проблеск того, как балет мог выражать и внутренние переживания, и торжественные формы.

Парижская современница и соперница Салле, Мари-Анн де Купи де Камарго (1710–1770), известная как Ла Камарго, нашла другой выход из рамок условностей танцевального искусства – блестящую технику. Женщины по традиции не исполняли прыжки, заноски и другие виртуозные па, которые предназначались мужчинам или использовались (в другом ключе) в акробатических итальянских танцах. Камарго их исполняла. Мало того, она зашла так далеко, что обрезала юбки до щиколотки, чтобы ее блестящую работу ног (и сексуальных стоп) можно было оценить (чем вызвала скандальные слухи: носила ли она нижнее белье). Как ни трудно представить себе такое сегодня, но смелый замысел Камарго открыто показать свое мастерство стал явным отказом от благопристойности на пути к дерзкой и соблазнительной манере движения. Можно недоумевать сколько угодно, но это служит нам напоминанием о том, насколько пикантно могли выглядеть танцовщицы на сцене, особенно если они отступали от установленных канонов благородного стиля. Неудивительно, что у Камарго была бурная личная жизнь, сопровождавшаяся скандалами, она приобрела немалое состояние и дурную славу.

Салле и Камарго невольно изменили вектор развития балета, направив его навстречу XIX веку, когда балерина окончательно заменила danseur– танцовщика – на олимпе искусств. Однако на это потребовалось время, а пока считалось, что женщины, добившиеся успеха в исполнении благородных танцев или блиставшие виртуозной техникой, подражают мужской внешности и манере. Говорили, что Камарго, несмотря на ее дерзкий стиль, «танцует как мужчина», а Анну Хайнель, прославившуюся несколько лет спустя своим искусством исполнения благородных танцев, называли «превосходным мужчиной в женском платье». Один из критиков отмечал: «это было, как если бы Вестрис танцевал как женщина», имея в виду выдающегося танцовщика того времени^19.

Стоит сделать паузу и подумать, почему именно женщины, а не мужчины, вдруг оказались в авангарде балета. В некотором смысле их желание выдвинуться связано со своеобразным и довольно неприятным положением танцовщиков в обществе. К XVIII веку большинство танцовщиков Парижской оперы были выходцами из театральной среды, ремесленников и других низких сословий и как работники театра состояли на королевской службе. Для мужчин все было довольно просто: обязанности определены, поддержка предоставлена. Положение женщин было сложнее. Для них Парижская опера зачастую являлась укрытием от традиционной отцовской или супружеской власти, потому что, поступая на работу в театр, они попадали под особую опеку короля и его приближенных, а отцы и мужья лишались общепринятого финансового и морального влияния.

В отличие от женщин во французском обществе в целом, танцовщицы Оперы сами содержали себя и пользовались необычайной независимостью, хотя были более уязвимы для клеветы, одиночества и разорения^20. Многие наживали капиталы на своей свободе и красоте, становясь куртизанками, так что клише, связанное с юной танцовщицей, которая очаровывает своего покровителя, чтобы вытянуть из него все состояние, имеет под собой реальное историческое основание. В XVIII веке, помимо Прево, Салле и Камарго, искусными танцовщицами были мадемуазель Барбарини, Пети, Дешам, Дервье, Гимар (из самых известных), которые играли многочисленными поклонниками и жили, купаясь в роскоши. Как однажды отметил рассерженный офицер полиции, Опера была «гаремом для всей нации»21.

Любопытно отношение этих женщин к дворянству как социальному сословию и понятию. Профессиональные танцовщицы были достаточно новым явлением, и в 1680-х, впервые выйдя на сцену Оперы, они нередко исполняли те же танцы, что танцевала (в упрощенном виде) знать при дворе и в высшем свете. То есть на сцене танцовщицы действовали как великосветские дамы, хотя в реальной жизни таковыми категорически не являлись. И это происходило в то время, когда разрыв между театральной иллюзией и реальностью был гораздо менее очевиден, чем сегодня. Когда танцовщик «погибал» на сцене XVIII века, его воспринимали (в тот момент) как реально умершего, а если он исполнял роль дворянина, то его и воспринимали как настоящего дворянина. Кроме того, в реальной жизни танцовщики часто общались с членами королевской семьи, владели состоянием, одевались сообразно высокому статусу и элегантно выглядели (хотя, пожалуй, их речь – отдельный вопрос). А то, что иногда на публичной сцене танцевали настоящие аристократы, придавало профессии некую респектабельность. Да, действительно, танцовщиц принимали за куртизанок. Но и сами танцовщицы обычно не строили иллюзий насчет своего статуса, хотя многие пытались найти способ извлечь выгоду из двойственности своего положения.

Например, Ла Камарго (одна из немногих) происходила из семьи, реально претендовавшей на дворянскую (испанскую и итальянскую) родословную. Но семья обеднела, и отец отправил дочерей в Оперу: там они могли зарабатывать на жизнь, формально не компрометируя дворянский статус семьи. Вскоре Камарго и ее сестру похитил и упрятал в уединенном месте граф де Мелан – богатый и ревнивый поклонник. Отец Камарго написал гневную, полную возмущения жалобу, требуя, чтобы с его дочерями обращались, как со знатными дамами; он настаивал на том, чтобы граф сделал предложение, иначе власти должны призвать его к ответу. Ни то, ни другое не произошло, и жизнь Камарго вернулась в прежнее русло. В 1734 году, находясь в зените славы, Камарго, по слухам, покинула Оперу и шесть лет жила с высокопоставленным графом де Клермоном, аббатом Сен-Жермен-де-Пре. Он скрывал ее в разных домах в предместьях Парижа, она родила ему двоих детей, но потом, когда он оставил ее, вновь вернулась в лоно Оперы.

Если взять еще более яркий пример, то в 1740 году танцовщица мадемуазель Пети была оклеветана: ей приписывали недозволенные связи. В отместку она выступила в печати, открыто признав, что поступила в Оперу с единственной целью извлечь из своей красоты социальную и финансовую выгоду. При этом она настаивала на том, что всегда действовала, как «женщина знатного рода», и требовала соответствующего с ней обращения. Она уверяла, что ее осанка и манера держаться – не менее реальное средство достижения цели, чем любое другое, и возмущалась выдвинутыми против нее обвинениями в нарушении приличий. Впрочем, Пети знала, что основание для ее возмущения довольно сомнительно, и, отважно защищаясь, обернула слабость в достоинство, сравнив свои обстоятельства с положением тех, кто нередко за ней ухаживал, – откупщиков[17]. Профессия танцовщицы и профессия откупщика, уверяла она, ничем не отличаются. Обе возникли из ничего, обе требуют хладнокровия и ловкости в общении с многочисленными клиентами. Но если откупщики обязаны своим общественным положением богачам, то она – собственному очарованию. По крайней мере мужчины, которых она разорила, ее любили, а откупщики – объекты ненависти и осмеяния.

Столь решительное заявление вызвало возмущенный ответ: в 1741 году влиятельное объединение королевских сборщиков налогов и финансистов (Fermiers Généraux) опубликовало памфлет, категорически отметая злобные нападки праздной и бесполезной «актриски», распущенность которой позорит общественные устои. Эта война памфлетов ничем не закончилась, но отвагой Пети нельзя не восхищаться. Выступив открыто, она нарушила все правила и показала неустойчивость своего (и их) положения^22.

Двойственность общественного положения танцовщиц Оперы в 1760 году стала предметом судебного разбирательства, когда один архитектор подал иск на известную танцовщицу (и куртизанку) мадемуазель Дешам, не оплатившую его профессиональные услуги. Дешам была замужем, хотя по закону считалась разведенной. Она состояла на службе в Опере под покровительством состоятельных и влиятельных особ (герцога Орлеанского и откупщика Бризара среди прочих). Кто был ответственным за выплату гонорара архитектору? Юристы недоумевали:

Актрисы Королевской академии музыки находятся в привилегированном и, по существу, неопределенном положении. Они бесполезны, хотя, к сожалению, считаются необходимыми, пользуются не столько правами, сколько покровительством и снисходительностью политического правительства, но не законодательства. Изолированные в самом сердце гражданского общества, они властвуют в сфере, не имеющей ничего общего со всеми прочими <…> Они не подчиняются ни родителям, ни мужьям и в известной степени подчиняются только самим себе^23.

От имени пострадавшего архитектора, согласно заявлению, юристы обвинили Дешам в отказе от всех признанных законом связей. Они утверждали, что для общества она является пустым местом без социальной идентичности. Хотя не могли отрицать, что ее отношение к Опере предоставляет ей некоторый социальный статус. Не зная, как действовать, законники не обратили внимания на затруднительность ее общественного положения и сосредоточились на экономической необходимости. Чтобы обеспечить жизнеспособность экономики, заявляли они, отдельные лица должны нести ответственность за свою деятельность на рынке. Это применимо и к Дешам, несмотря на то что она женщина. (Согласно документам, она платила налоги.)

Когда Дешам постарела, для нее настали тяжелые времена: выросли непомерные долги, и она была вынуждена продать свое имущество на открытом аукционе. Выстроились длинные очереди из экипажей, доставивших сливки парижского общества поглазеть на богатства разорившейся звезды. Толпа так напирала, что раздавались билеты, как будто крах Дешам был последним актом любимой оперы или балета[18].

Хотя социальное положение актрис Оперы не обязательно предоставляло им больше свободы или уверенности в будущем, оно, похоже, придавало им определенной смелости (зачастую безрассудной). Они меньше теряли и существенно больше приобретали, выступая за рамки дозволенного, приобретая дурную славу, репутацию куртизанки и т. п. Художественное влияние не всегда было очевидно, и точно не известно, каким образом эротизм, искусство и статус сказывались на жизни танцовщиц, практически не оставивших свидетельств своих мыслей и побуждений. Однако благодаря им то, как танцовщицам удавалось лавировать между искусством и порочным полусветом, стало едва ли не основной темой в истории балета, а репутация балерин зачастую строилась как на творческих достижениях, так и на поведении в личной жизни. И неслучайно большинство самых дерзновенных балетных исполнителей в XVIII и XIX веках были именно женщины. Салле и Камарго подали пример: они сознательно использовали склонность современников к эротизму, популярным театральным формам и проявлению чувств, чтобы задать французскому благородному стилю заведомо женское направление, расширив границы балетного искусства и открыв путь новым достижениям.

Идея о том, что пантомима, музыка и танец могут рассказать историю без помощи слов, некоторое время витала в воздухе – в commedia dell’arte и на ярмарках, в балетах между актами итальянских опер и в постановках иезуитов. Джон Уивер и Мари Салле опирались на нее в своих танцевальных пантомимах. Но (и это важное «но») идея о том, что танец может рассказать историю лучше слов, что он способен убедительно выразить суть человека и душевные порывы, которые невозможно передать словами, – эта идея возникла непосредственно из французского Просвещения. И превратила балет из декоративного украшения (оперы в случае Франции) в отдельную повествовательную форму искусства – в то, что сегодня мы считаем сюжетным балетом. Как только идея собственной драматургии в балете утвердилась, открылся путь для самостоятельных эпичных балетных спектаклей – таких как «Жизель» (1841), «Лебединое озеро» (1877), «Спящая красавица» (1890) и других. Чтобы понять, как танцовщики и балетмейстеры от неуверенных «Марса и Венеры» Уивера и скромных пантомим Мари Салле пришли к балетам с развернутым драматическим содержанием, нам придется обратиться к жизни и творчеству Жана-Жоржа Новерра (1727–1810).

Новерр был французским балетмейстером и самозваным критиком танца, написавшим основательный и пространный труд «Письма о танце и балетах». Полная практических советов, теоретических размышлений, подробных описаний сюжетов собственных балетов и самонадеянных оценок, в том числе как щедрых комплиментов, так и убийственной критики в адрес танцовщиков Парижской оперы, книга стала свидетельством горячего (и временами слепого) стремления Новерра реформировать балетное искусство. Он не во всем оригинален, его высокопарность и заносчивость могли быть неприятны, но если его балеты и литературные произведения порой казались раздражающими или неоригинальными, то его четкое понимание значения определенных идей и упорное желание перенести их в танец явно выделяло его среди коллег того времени.

Его творческий путь охватывал всю Европу. Он работал в Париже, Лионе, Лондоне, Берлине, Вене и Милане, а когда опубликовал свои «Письма», его радикальные взгляды были признаны повсеместно. «Письма» были неоднократно переизданы (с изменениями и дополнениями) и прочитаны от Парижа до Санкт-Петербурга еще при его жизни (до 1810 года). Новерр считал себя человеком прогрессивных убеждений, своего рода неудавшимся философом, и любил прихвастнуть знакомством с выдающимися деятелями Просвещения, особенно с Вольтером. Но не только литературные сочинения принесли ему славу. Он поставил около 80 балетов и 24 оперы-балета, помимо десятков празднеств и торжеств; его постановки исполнялись и восстанавливались (нередко его учениками) в городах и при королевских дворах по всей Европе, что сделало его самым известным балетмейстером того времени. После смерти Новерра его известность лишь возросла: хотя его балеты со временем были утрачены, его «Письма» в равной степени восхваляли и бранили танцовщики и балетмейстеры на протяжении XIX и XX веков – от Августа Бурнонвиля и Карло Блазиса до Фредерика Аштона и Джорджа Баланчина^24.

Родившийся в Париже от отца-швейцарца и матери-француженки, Жан-Жорж был воспитан в протестантской вере и получил солидное образование. Его от природы пытливый ум отточили классическая литература и античные мыслители, и в этом мало кто из коллег мог с ним сравниться. Его отец служил в швейцарской гвардии и упорно склонял Новерра к военной карьере, но страсть юноши к театру в итоге победила: было решено отдать его в ученики к уважаемому danseur noble Парижской оперы – «великому» Луи Дюпре.

Талант и учеба, не говоря уже о честолюбии, казалось, гарантировали Новерру заслуженный карьерный путь в престижном театре. Но этого не произошло. В 1743 году Жан Монне, новый директор Оперы Комик, нанял Дюпре собрать балетную труппу и ставить балеты. Монне хотел создать респектабельный театр с самыми талантливыми художниками и пригласил также композитора Жана-Филиппа Рамо и живописца и декоратора Франсуа Буше. Дюпре, в свою очередь, привел Мари Салле и одного из своих учеников, 16-летнего Новерра. Так что, несмотря на то что высоким образцам благородного стиля его учил один из самых почитаемых исполнителей, свою карьеру Новерр начал рядом с Мари Салле в народных театрах и на ярмарках. И хотя Салле была лет на 20 старше Новерра, они быстро подружились, а впоследствии он поддерживал ее и представлял образцом экспрессивного танца.

То, что Новерр начал в «Опере Комик», тем не менее, подвело его к теме, сопровождавшей его в течение всей жизни и принесшей разочарования и страдания. Парижская опера оставалась непререкаемой вершиной искусств, Новерра туда тянуло, и с этим ничего нельзя было поделать. Это был вопрос престижа, а также возможностей и ресурсов: Опера по-прежнему была единственным парижским театром, где было дозволено ставить лирические трагедии и оперы-балеты. Новерр очень старался получить там место: в 1750-х, заработав за рубежом и в провинциях некоторую репутацию, он выдвинул свою кандидатуру на пост балетмейстера Оперы. Но даже поддержка мадам де Помпадур, влиятельной (умной, просвещенной и утонченной) фаворитки Людовика XV, не смогла преодолеть царившие там нравы и интриги: Новерр получил унизительный отказ, место было отдано менее талантливому, но «своему» кандидату. Как позднее желчно заметил один современник, «если и есть кто-то, способный вытащить нас из детства, в которое мы впали в области балета, то это такой человек, как Новерр. Опера должна охранять и достойно оплачивать такой талант, но именно по этой причине они ничего подобного не сделают»25.

Первый настоящий прорыв Новерра связан с Лондоном. В 1755 году актер и постановщик Дэвид Гаррик пригласил его поставить балет на сцене «Друри-Лейна». Их объединяло схожее происхождение. Как и у Новерра, семья Гаррика была не театральной: он вырос в буржуазном доме потомков французского протестанта. Образованный и прекрасно знающий особенности своего сословия, он переживал, что выбором профессии опозорит уважаемое семейство: в то время большинство лондонских театров располагалось в глухих темных переулках среди борделей и прочих заведений сомнительной репутации. Подхватив театральное дело после Уивера и Стила, он задался целью спасти театр, очистить его и заставить уважать. Как и они, он верил, что театр может быть нравственным и полезным для отражения свобод английской политической системы, был образцовым семьянином и призывал своих актеров и актрис следовать его примеру.

Гаррик с успехом закрепил положение шекспировской драмы на вершине театрального искусства, доказав, что она – национальное достояние. Чтобы привлечь публику, он перемежал популярные ярмарочные жанры серьезными пьесами, в его театре ставились пантомимы, клоунады, сценки в духе commedia dell’arte. Для воспитания у зрителя внимания и подобающего поведения, он затемнил зрительный зал и убрал зрительские кресла со сцены. Сам Гаррик был притягательным актером и мастером пантомимы, знаменитым своими лепными чертами лица и виртуозной способностью «надевать» и моментально менять «маски» – придавать лицу выражение любви, ненависти, ужаса. Но главное, он не использовал традиционную возбужденную и пафосную декламацию, предпочитая более простую и искреннюю манеру, которая проясняла текст и была обращена непосредственно к зрителю, минуя все классовые условности.

Новерр приехал, чтобы поставить свой самый показательный балет «Китайские праздники», созданный по китайским мотивам (в то время все китайское было в моде). Он с большим успехом прошел на ярмарке Сен-Жермен в Париже. С роскошными декорациями Буше и большим количеством танцовщиков, постановка была полна дорогостоящих визуальных эффектов, как, например, сцена, где расставленные в восемь рядов «китайцы» изображали океанские волны, покачиваясь и подскакивая. Впрочем, время для поездки Новерра было не самым подходящим: когда он прибыл в Лондон в 1756 году, напряженные международные отношения сопровождались преждевременными слухами о французском вторжении, и Гаррик подвергся суровой критике за приглашение «вражеской» труппы. Несмотря на все усилия (он поднялся на сцену и попытался успокоить свистящую публику, уверяя, что Новерр – швейцарец), зал взорвался, агрессивность зрителей нарастала, и балет был снят. Новерр был вынужден скрыться. Однако если встреча Новерра с английской публикой оказалась преждевременной, то в отношениях с Гарриком этот эпизод стал началом крепкой дружбы. Когда на следующий год Новерр приехал, но неожиданно заболел и не мог работать, Гаррик любезно пригласил его к себе выздоравливать. Укрывшись во внушительной библиотеке Гаррика, где было полно книг по пантомиме, Новерр начал писать свои «Письма о танце и балетах». Позднее он признавался в том, что великий актер оказал огромное влияние на его работу, заявив, что Гаррик сделал для актерского мастерства то, что он сам надеялся сделать для танца.

Впрочем, когда Новерр сочинял «Письма», его мысли были не только в Лондоне, но и в Париже. К середине столетия балет во французской столице приблизился к своего рода кризису. Мари Салле и ее поколение ушли, и танец, казалось, начал скатываться к пустой и бессмысленной виртуозности. Артисты и критики принялись сурово обличать то, что они считали в балете трюками и фальшью. Выражение «как мастер танца» стало привычным обозначением всего ложного и упаднического. Эта волна критики возникла не из ниоткуда: она стала следствием обширных перемен в культуре, которые несло французское Просвещение. Новое поколение французских художников и писателей, в смятении наблюдавших, как классическая культура Франции XVII века клонится к закату, находились в глубоком противоречии с общественными устоями своего времени. Но идеи Просвещения выражались не только в критике принципов отжившей системы, но и в заботе о формах, видимости и внешности, включая то, как люди одевались, двигались и танцевали. Политика, а также искусство, мода, театр, опера и балет стали предметом полемических и аналитических заметок и обсуждений, и неслучайно многие из посвященных танцу статей вошли в авторитетную «Энциклопедию», которую Дидро и Д’Аламбер составляли с 1751 по 1780 год.

В своих «Письмах» Новерр признал, что обязан Дидро, который подробно написал о плачевном состоянии французского театра, считая его «деревянным» и чрезвычайно формальным. Он терпеть не мог то, как актеры принимают позы, прихорашиваются на авансцене (где освещение лучше) и произносят набор бравурных речей только для того, чтобы потом, к всеобщему недоумению, выпасть из образа и начать бесцельно бродить по сцене. Дидро хотел развивать другой театр – основанный на непрерывном действии, с драматическими сценами и сильной пантомимой. Он настаивал на том, что актеры должны снять маски и говорить друг с другом (не в зал) и, по примеру Гаррика, освободиться от общепринятых устаревших правил стилизованной декламации. Дидро не был одинок и во взглядах на театральный костюм: он и его единомышленники заявляли, что костюм должен стать более реалистичным и соответствовать персонажу, а не социальному статусу: пейзане не одеваются в шелка. В 1750-х эти идеи нашли отклик в театральных кругах. В 1753 году мадам Фавар в Комеди Итальен, сняв пышный наряд и украшения, играла деревенскую девушку в простом крестьянском платье, а двумя годами позже трагическая актриса мадемуазель Клерон, подхватив ее начинание, вышла на сцену без кринолина.

Если проблема драматического театра состояла в том, что актеры произносили текст неестественно, то проблемой танца было то (и с этим все были согласны), что он не выражал вообще ничего. Либреттист и писатель Луи де Каюзак (работал с Рамо) жаловался на то, что балет достиг своего предела: Салле была экспрессивна, но ее последовательницы – пусть их движения отточены, но они скучны и принижают искусство своими бессмысленными трюками. Дидро, говоря о балете, терял терпение: «Я хочу, чтобы кто-нибудь мне объяснил, что все эти танцы, такие, как менуэт, паспье, ригодон, – означают… Вот мужчина несет себя с бесконечной грацией, каждое его движение источает легкость, шарм и благородство, но что он изображает? Это не пение, это solfège». Жан-Жак Руссо, сам сочинявший оперы и балеты в Париже в 1740-х и начале 1750-х, позднее решительно изменил свои взгляды на искусство, которое, по его мнению, служило ярким примером того, как общество «сковывает» человека, разрушая его природную доброту ложными светскими манерами:

Будь я танцмейстером, я бы не исполнял проделки Марселя, которые хороши только в стране, где он ими занимается. Вместо того чтобы вечно донимать моего ученика прыжками, я бы привел его к подножию скалы. Там я показал бы ему, в какую позицию встать, как держать корпус и голову, какие движения сделать, теперь как поставить ногу, теперь руку, чтобы легко скользить по круче, по грубой неровной тропинке, с выступа на выступ, карабкаясь вверх и спускаясь вниз. Я бы заставил его подражать скорее горному козлу, чем танцовщику Оперы^26.

Кроме того, Руссо не выносил обыкновения исполнять балет посреди оперы. Балетные вставки, сетовал он, прерывают развитие сюжета и разрушают драматический эффект. Поддерживая это мнение, барон Гримм высказывал свои опасения по поводу того, что балет поглощает французскую оперу: «Французская опера превратилась в спектакль, где все, что есть доброго и плохого в персонажах, сводится к танцу». Хуже того, танцы «бесцветны» и лишены смысла, чуть ли не набор «академических» экзерсисов. Со всей свойственной ему категоричностью Руссо делает вывод: «Танцы, поставленные исключительно ради танца, и балеты, состоящие из таких танцев, должны быть изгнаны из лирического театра»27.

Что-то случилось: к концу XVIII века классический балет – форма искусства, когда-то вызывавшая почитание и даже благоговение, пропитанная престижем монархии и le grand siècle, – стал восприниматься как нечто бессодержательное и бессмысленное, как некий танец, которому мало кто верил и от которого многие вдруг отказались.

Такова была общая атмосфера, когда Новерр писал свои «Письма». Он хотел изменить направление развития балетного искусства, отойти от ищущей банальных развлечений аристократии и направить балет к трагедии, нравственным дилеммам, изучению человеческой души. Недостаточно, указывал он, выполнять красивые движения на фоне роскошных декораций и привлекающих взгляд костюмов. Танцовщики должны еще «говорить» с душой зрителя и вызывать у публики слезы. Балет должен стать «портретом человечества», взяв за предмет изображения человека и правду. Как сказал (по другому поводу) немецкий критик и драматург Готхольд Эфраим Лессинг (восхищавшийся Новерром), «если помпезность и этикет делают из людей машины, то задача поэта – вновь сделать людей из этих машин»28.

К этому вел только один путь. Танец, говорил Новерр, должен рассказывать историю – не с помощью слов, арий или речитатива, а сам по себе, своими движениями. При этом под «историей» он понимал вовсе не комические сценки или легкие развлекательные интерлюдии, он хотел создавать мрачные и серьезные балеты об инцесте, убийствах, предательствах – и позднее действительно ставил балеты о Ясоне и Медее, о гибели Геракла и Агамемнона, об Альцесте и Ифигении, о битве между Горациями и Куриациями. Суть была не в том, чтобы изменить (или хотя бы попытаться) элегантные па и позы благородного стиля. Они должны были остаться без изменений. Реформировать балет нужно было в другом – в пантомиме. Новерр стремился создать новый вид балета, в котором сочетание пантомимы, танца и музыки (только не речи или вокала) составляло бы напряженное и последовательное драматическое действие – балет-действие (ballet d’action)29.

Как и Уивер, Новерр осторожно указывал на то, что пантомима – это не «низкие и банальные» жесты, характерные для итальянских шутов, не «фальшивые и лживые» жесты, которые оттачиваются перед зеркалом. Пантомима, о которой он говорит, не имеет ничего общего с изящными придворными формами и обращена непосредственно к человеку. Пантомима в его понимании должна стать «вторым голосом», примитивным и страстным «зовом природы», который открывал бы самые глубокие и сокровенные человеческие чувства. Слова, указывал он, часто лгут или служат маской, скрывая истинные чувства человека. Тело, напротив, лгать не может: когда человек сталкивается с мучительной проблемой, мускулы инстинктивно реагируют, придавая телу позу, которая отражает страдание с большей точностью и драматизмом, чем могут выразить слова^30.

Однако была одна проблема. Пантомима не способна рассказать сложную историю. Она не может выразить, например, прошлое или будущее – как танцору объяснить жестами, что в прошлом году его мать убила отца? И вслед за «новыми» XVII века Новерр утверждает, что балеты вовсе не должны походить на пьесы, – они скорее должны напоминать живописные полотна. Единственный способ рассказать историю – создать последовательную череду «живых картин» по принципу триптиха. Поэтому Новерр усердно изучал живопись и архитектуру и применял в своих балетах законы перспективы, пропорций и освещения. Он распределил своих танцовщиков по росту, от низких к высоким, выстраивая их движение от авансцены в глубь сцены, к далекому горизонту, и тщательно вычерчивал схемы освещения и светотени на сцене. Более того, он настаивал на том, чтобы танцовщики в таких «картинах» были живыми людьми из плоти и крови, а не милыми украшениями, выстроенными по линейке симметричными рядами. У каждого должна быть своя роль, свои жесты, позы и реалистичное изображение в момент действия. В таких живописных картинах танцовщики, перед тем как начать двигаться, часто застывали в «моментальном снимке», и Новерр даже думал ввести в балет паузы, чтобы сосредоточить внимание зрителя на «всех деталях» этих «полотен»31.

Идея была не нова: картины явно фигурируют в размышлениях Дидро о новом драматическом театре, парижские юристы тоже стали принимать эффектные позы, чтобы усилить впечатление, представляя свои аргументы. Убедительность этого приема не прошла незамеченной и в высшем свете: когда в 1770 году дофин сочетался браком с Марией-Антуанеттой, празднование включало отдельные эпизоды, где актеры застывали в отрепетированных картинных позах, призванных подчеркнуть символическое значение момента. Это вошло в моду, и в конце XVIII века от Парижа до Неаполя в салонах было принято (особенно среди женщин) застывать в «живых картинах».

Тем не менее идеи Новерра обозначили ошеломительное переосмысление подхода к постановке балета. Во французской опере, как известно, танцы обычно представляли собой дивертисменты или номера, которые выстраивались вокруг определенной темы; симметрия, иерархия и соблюдение правил Фейё навязывали порядок как танцовщикам, так и сцене. Новерр же говорил о ряде статичных картин и групп в беспорядочных позах – с разбросанными руками и ногами и телами, зафиксированными в эффектном положении. Спектакль уже не был ниткой с нанизанными на нее жемчужинами-танцами, а превращался в ряд отдельных, но связанных между собой повествовательных картин, следующих (как слайд-шоу) на сцене одна за другой.

Мало того, Новерр захотел изменить внешность танцовщиков. Словно актер высокой драмы, он патетически восклицал:

Дети Терпсихоры… оставьте эти маски, ущербную имитацию природы, они уродуют ваши лица, они заслоняют, прямо говоря, вашу душу и лишают вас самых необходимых средств самовыражения; избавьтесь от этих огромных париков и гигантских причесок, что искажают пропорции головы и тела; обходитесь без этих тесных модных нижних юбок, которые лишают движение очарования, портят элегантные позиции и уничтожают красоту корпуса в его разнообразных позах^32.

Маски, парики, нижние юбки, модные прически – эти давние и сбивавшие с толку символы высокого придворного этикета – должны были уйти или хотя бы уменьшиться до легко управляемых размеров. Смысл был в том, чтобы освободиться от «волшебных» эффектов и фальши – вместо них Новерр хотел открыть людям мир психологической драмы. Поэтому позже он настаивал (вслед за Гарриком) на том, что театр должен быть мрачным и спокойным и что публика должна сидеть на точно рассчитанном расстоянии от сцены, чтобы лучше прочувствовать визуальную композицию. Кроме того, закулисная часть должна быть скрыта от зрителя, а декорации должны меняться тихо и незаметно – это явно относится к обычаю (бытовавшему в Париже вплоть до последних десятилетий XVIII века), когда главный по сцене громким свистом подавал сигнал к смене декораций и рабочие шумно готовили и устанавливали их при полностью поднятом занавесе.

Как Дидро и его сторонники, Новерр надеялся сорвать вековую социальную облицовку и заново найти скрытого под ней естественного человека. Он жаждал сбросить все покровы и маски, освободить человека от устаревших социальных и художественных ограничений. Действительно, у ballet d’action было много общего с утопической идеей возврата к первобытному миру и создания примитивного и универсального языка, на котором можно было бы говорить со всеми – от беднейшего крестьянина до короля. Подозревая французский язык в развращенности и лживости (один критик назвал его «предательским»), многие философы считали пантомиму ясной и абсолютно прозрачной формой коммуникации. Как позднее сказал Луи-Себастьен Мерсье, жест «чист, в нем нет двойного смысла, он никогда не лжет»33.

Главная идея заключалась не только в том, чтобы оживить искусство, но и в том, чтобы создать добродетельное государство, в котором фальшь и лживость отжившей придворной культуры уступили бы место более добропорядочной и честной жизни общества. Таким образом, пантомима стала пробным камнем совокупности социальных и политических вопросов и во второй половине XVIII века оказалась в центре страстной и широкомасштабной дискуссии – этот факт служит настойчивым напоминанием о том, что в то время балет не был отделен (как сегодня) от интеллектуальной жизни, а являлся частью широкого обсуждения будущей судьбы искусства и общества.

Вернемся к Руссо. Как мы видели, говоря о балете, он терял терпение, но пантомима в целом – другое дело. Жест и мимику он считал достойными внимания формами выражения того невинного и добродетельного состояния человека, когда он еще не был развращен обществом, – того самого «зова природы», которым так увлекся Новерр. Впрочем, как Руссо ни стремился прильнуть к блаженным истокам, он прекрасно сознавал ограниченность (в его понимании) откровенно примитивной формы общения. Он говорил, что пантомима передает по-детски невинные потребности, когда человек выражал лишь насущные желания пищи и пристанища. Без слов человеку невозможно ни полностью выразить свои эмоции, ни осознать себя как личность.

Учитывая все это, Руссо представлял себе золотой период развития культуры человечества, когда языка будет достаточно для общения, но недостаточно для лукавства и лицемерия. В этом утопическом мире люди будут жить в окружении музыки, танцев и поэзии; вдали как от жестокостей примитивного существования, так и распадающейся цивилизации они будут добры и нравственны. При этом пантомима настолько интересовала Руссо, что в 1763 году он написал одноактную версию «Пигмалиона» (не исполнялась до 1770 года), включавшую пантомиму, речь и музыку, и где актеры прибегали к жесту в моменты эмоционального подъема, когда должны были хранить молчание.

Дидро был не так уверен. Несмотря на свои безапелляционные рекомендации по поводу нового драматического жанра и актеров, обученных моментально выражать эмоции прямым жестом и речью, в том, что касалось пантомимы, его не оставляло некоторое беспокойство. Действительно, Дидро смущенно помалкивал в стороне (во всяком случае, мысленно) от громкого хора тех, кто слышал в пантомиме недвусмысленный и маскулинный «зов природы». В своей язвительной повести «Племянник Рамо», написанной в 1771 году и не обнародованной при жизни автора, Дидро ведет диалог с племянником великого композитора Жана-Филиппа Рамо – реально существовавшим человеком, композитором-неудачником, который предавался безрассудствам, но был не чужд высоких озарений. Дидро изображает племянника человеком отчаявшимся и сломленным, потерпевшим крах из-за неспособности пойти по следам великого дядюшки и оживить французскую музыку «зовом животной страсти». Племянник ведет беспутный и презренный образ жизни, а устраивается в жизни благодаря своему потрясающему таланту к пантомиме, который и демонстрирует философу. Искусно впав в блаженное состояние, он изображает сцены из опер и из собственной жизни; он льстит и угодничает, становится подобострастным и самодовольным, придавая телу и лицу «позиции», необходимые, как он считает, для получения вожделенных богатств. Дидро пытается его образумить: отказаться от ложных «поз» и начать зарабатывать по-настоящему. Но племянник возражает: общество, говорит он, безжалостно, одни пожирают других с поразительной скоростью, в то время как балерины-куртизанки типа мадемуазель Дешам мстят богатеям. Ему тоже надо ввязаться в драку или предаться забвению. Поэтому он «скачет, взлетает вверх, извивается, ползает, проводит жизнь в праздных разговорах и исполняет позиции» и может похвастаться такой ловкостью, с которой не сравнится «даже Новерр». Дидро рассержен и восклицает: «Все дело в том, что ты слабоволен, обжорлив, коварен, мутная душа <…>

Несомненно, за опыт мирской жизни нужно платить, но ты не понимаешь, какую цену платишь за жертву, которую приносишь, чтобы заполучить его. Ты танцуешь, танцевал и будешь танцевать свою гнусную пантомиму». Таким образом, племянник представляет собой наихудший образец продажного, рвущегося наверх сословия, нравственно опустошенного социальными играми, он погружен в самые мрачные глубины, куда только мог бы пасть мольеровский bourgeois gentilhomme[19], своего рода пьющее, отчаявшееся, прискорбно своекорыстное социальное животное. Он отказался от всего, что действительно важно. При этом искренность, с которой он говорит об этом, свидетельствует о честности, до которой далеко даже самому твердокаменному из философов – последователей Дидро и людей высоких принципов. К концу повести непонятно, кто кому преподносит урок: возможно, затейливые пантомимы – это все, что у нас есть, полагает автор^34.

Дидро считал «Племянника Рамо» одним из своих «безумных» сочинений, однако повесть показала, что за самыми, казалось бы, громогласными и самонадеянными заявлениями о пантомиме и «естественном человеке» скрывалось порой чувство отчаяния и тягостного осознания того, какими всеобъемлющими и неотвратимыми могут быть социальные условности. В представлении Дидро, пантомима, несовершенства французской музыки и тягостное разрушение общества были завязаны в тугой узел. Казалось, невозможно разделить спутанные нити, а тем более выпутаться из них самому. Его «Племянник Рамо» был сложным размышлением о разложении общества изнутри, о поколении людей и художников, попавших в ловушку цинизма: племянник никогда не вдохнет новую жизнь во французскую музыку, тем более не выберется из «пантомим», управляющих его жизнью^35.

Однако самые поразительные мнения по поводу пантомимы исходили от тех, кто в ней сомневался и больше всех ей противодействовал. В пространной статье, опубликованной в Encyclopédie, Жан-Франсуа Мармонтель (протеже Вольтера и замечательный либреттист) говорит, что пантомима – морально опасная форма чистой страсти, которая соблазняет публику и ввергает ее в эмоциональное состояние, неподвластное разуму и критическому мышлению. Римляне, указывал он, пали жертвой пантомимы; грубые и невосприимчивые, они предпочли чувственные театральные формы тем, что воспитывали умеренность, разумность и мудрость. Из воспитанных, умеющих вести себя в обществе людей пантомима делала животных. Ее примитивные жесты, гневно утверждал другой наблюдатель, раздражают своей грубостью и оскорбляют сдержанные и элегантные манеры французской элиты.

Ballet d’action все прояснил и расставил по своим местам: он означал гораздо больше, чем новый вид театрального искусства. Сосредоточившись на пантомиме, Новерр проник в суть самой важной идеи французского Просвещения и связал с ней будущее балета. Это был смелый замысел: если пантомима сможет пробиться сквозь установленные и удушающие социальные условности, тянущие французское общество ко дну, то ballet d’action может стать выдающимся искусством нового современного человека.

Однако при всей одержимости Новерра пантомимой нельзя не заметить одного противоречия, от которого он старательно уходит: балет – искусство придворное, и его формы неразрывно связаны с этикетом, которого иначе Новерр избегал бы. Поразителен и тот факт, что в своих теоретических работах (а потом и балетах) Новерр страстно разоблачает фальшивые и бессмысленные каноны балета и в то же время неизменно им привержен. В своих постановках Новерр использовал балетные па и позы и упорно защищал досконально им изученный высокий благородный стиль. Пантомима стала «аварийным люком»: за счет жеста Новерр мог реформировать балет, не вникая в запутанный вопрос – как изъять «двор» из па и поз, созданных королевским воображением.

Это вполне объяснимо. В конце концов и сам Новерр был придворным – не мог им не быть. Его профессиональная жизнь (по меньшей мере за пределами Лондона) зависела от благорасположения и покровительства принцев, королей, королев и императриц, он жил среди париков, шелков и масок, хоть и выступал против них. И эта раздвоенность оставляла отпечаток буквально на всем, что он делал. Поэтому, как Дидро и Руссо, он отбросил лощеный этикет французской знати и был знаменит своими грубыми манерами и вспыльчивостью, но при этом мог быть приятным и очаровательным, и на портретах мы видим безукоризненно холеного придворного. В этом он вряд ли был одинок: Дидро был многословен, жадно ел, оскорблял высокое общество вспышками неуемного восторга, но при этом, когда художник Луи-Мишель ван Лоо написал его за столом со всклокоченными волосами, жаловался, что на портрете он не в парике. А Руссо, в начале 1750-х картинно отрекшись от парижского общества и отказавшись от украшений – часов, кружев, белых чулок, – до конца жизни мучительно переживал по поводу своей внешности.

Были и другие сложности. В Париже, где его «Письма» повсюду читались и вызывали восхищение, Новерр считался авангардистом балетного искусства, но зарубежные дворы приглашали его как французского балетмейстера, и там его положение нередко зависело от искусства постановки традиционного балетного великолепия. И когда Новерр выезжал в Штутгарт, Вену и Милан, он вез с собой французских танцовщиков и старался поддерживать их форму в серьезном стиле, даже когда ставил новые балеты-пантомимы. К тому же на протяжении всей творческой жизни он предпочитал работать с французским декоратором и художником по костюмам Луи-Рене Боке, а тот учился у Буше. Его шедевры в стиле рококо считались вершиной парижской моды и, казалось, были полной противоположностью всему, что отстаивал ballet d’action. Таким образом, в удобной последовательности (что было ему очень выгодно) Новерр то представлял аристократический французский стиль, то его критику в духе Просвещения.

В 1760 году, когда впервые были опубликованы его «Письма», Карл-Евгений, герцог Вюртембергский, пригласил Новерра руководить новой балетной труппой, только что созданной при его дворе в Штутгарте. Карл-Евгений был воспитанником Фридриха Великого и входил в когорту германских правителей, чьи дворы в Берлине, Мангейме и Дрездене в XVIII веке стали важнейшими центрами художественной жизни, куда приглашались музыканты и танцовщики со всей Европы. Миловидный, умный, с безупречными манерами, герцог строил пышные дворцы и держал великолепный двор, любил женщин и балет и питал особое пристрастие к французской и итальянской музыке и искусству. Роскошно обновленный им театр вмещал четыре тысячи зрителей, на сцене одновременно могли разместиться шестьсот артистов. Чтобы финансово поддерживать свою блистательную славу, Карл-Евгений безрассудно увеличивал налоги, запускал национальную лотерею, продавал должности, вырубал и продавал леса, в конце концов завладел казной и десять лет (с 1758 по 1768 год) правил без участия сословий, пока не был вынужден им подчиниться. Однако при всей необдуманной налоговой политике герцог собрал первоклассную оперную и балетную труппу.

Он приглашал лучших музыкантов и художников, и Новерр работал с композиторами со всей Европы: австрийцем Флорианом Иоганном Деллером, эльзасцем Жаном-Жозефом Родольфом и (самое поразительное) неаполитанским композитором Никколо Йомелли, которого переманили с престижной должности в римском соборе Св. Петра. Кроме того, к постановкам временно привлекались и хорошо оплачивались такие деятели, как декоратор и новатор Джованни Никколо Сервандони, художник по костюмам Боке (любимец Новерра), парижские танцовщики Гаэтано Вестрис и Жан Доберваль. Сам Новерр был окружен роскошью, ему предоставлялось все возможное: карета и пара лошадей, вино, еда, жилье, фураж для лошадей и целая (все разраставшаяся) балетная труппа (одновременно являвшаяся личным гаремом герцога). Новерр задержался там на семь лет и поставил около двадцати новых балетов. Среди них были бессмысленные придворные феерии, как, например, «Олимпиада», поставленная в 1761 году: портрет Карла-Евгения на сцене, украшенный фигурами муз, Аполлона, Марса и Терпсихоры, взмывал на Парнас в окружении богов. Однако было и несколько ballets d’action, поставленных согласно изложенным в «Письмах» мыслям, включая «Медею и Ясона»36.

Постановка «Медеи и Ясона» была приурочена ко дню рождения Карла-Евгения: празднества включали военный парад, банкеты, шествия, массовые гулянья, фейерверки, конные балеты, дворцовые фонтаны били красным игристым вином. По итальянской традиции балет представлял собой отдельный антракт, предназначенный для развлечения, чтобы оживить серьезное настроение, – он не был дивертисментом, вставленным в ткань оперы, как было принято во французской традиции. Хотя балет «Медея и Ясон» на музыку Родольфа исполнялся как 35-минутная интерлюдия между первым и вторым актами серьезной оперы «Оставленная Дидона», трудно сказать, что он внес оживление или стал легким развлечением. Наоборот, он был напряженным, кровавым и трагическим. Из свидетельств современников известно, что история любви, ревности и мести передавалась ритмичными, размеренными шагами, жестко отмерявшими темп, жесты, свойственные пантомиме, в моменты наивысшего напряжения прерывались танцем, подобным арии, а драматизм подчеркивала статика: например, замирали дети, стоявшие на коленях, умоляя мать сохранить им жизнь, когда она угрожала им поднятым в руке кинжалом. Ломаные линии, сжатые кулаки, сильно согнутые колени и острые углы в локтях добавляли экспрессии. В финальной кровавой сцене Медея появлялась в повозке, запряженной огнедышащими драконами, с умирающим ребенком на руках. Безразличная к его плачу, она вонзала кинжал в сердце второго сына и бросала окровавленное оружие к ногам мужа. Тот поднимал кинжал, закалывал себя и падал в объятия умирающей возлюбленной, и в этот момент темнело небо и рушился дворец.

Все было подчинено пантомиме. Переиначив принятый порядок работы, Новерр продумывал па и пантомиму, прежде чем начать работать с композитором, и тот в результате сталкивался с непростой задачей – переложить замысел балетмейстера на музыку. В музыке Родольфа есть традиционные танцевальные формы, но при этом она чрезвычайно программна: ее продолжительные оркестровые пассажи, изображающие событие, призваны поддержать развитие пантомимы. Учитывая пристрастие Карла-Евгения к пышным зрелищам, Новерр изобрел гибридную балетную форму, смысл которой был в невероятном смешении старых вкусов и современных тенденций: помпезное представление времен le grand siècle накладывалось на утрированную пантомиму в духе Гаррика, сознательно угловатую, ассиметричную композицию и статичные картины. Сегодняшнему зрителю балет Новерра может показаться тяжеловесным и чересчур нарочитым, но в свое время он нашел живой отклик у тех, кого впечатляло величественное зрелище и при этом привлекало глубоко эмоциональное театральное переживание.

Новерр поставил несколько балетов в этом ключе, но в 1767 году Карл-Евгений потерпел финансовый крах и был вынужден свернуть театральное дело. Новерр и половина балетной труппы были внезапно уволены, через два года та же участь постигла Йомелли. Золотая пора музыки и танца в Штутгарте закончилось, во всяком случае, на время. Однако слава «Медеи и Ясона» дошла до французской столицы, и, когда штутгартская труппа распалась и танцовщики Новерра разъехались по всей Европе, его балеты ставились повсюду, от Парижа до Неаполя, добравшись даже до Санкт-Петербурга. Обычно постановки претерпевали значительные изменения в угоду местным вкусам (в Париже были добавлены танцы) и нередко исполнялись на другую музыку, но они тем не менее способствовали распространению идей Новерра и росту его авторитета.

Сам факт, что ballet d’action нашел приют в Штутгарте, имел особое значение. Существовал шаблон: Париж – центр моды, и балет в Париже востребован, так что правители Германии и деятели культуры пытались привить французские вкусы и французский балет своим дворам и городам, используя власть и деньги. Впрочем, это не означало, что балет занял прочное положение в жизни Германии. Он всегда оставался приглашенным искусством, неловко плавал на поверхности, и несколько раз его смывало волной антифранцузских настроений немецкого национализма. Действительно, только в XX веке оперные театры Германии вновь начнут принимать европейских (а позднее и американских) танцовщиков, пустившихся на поиски щедрых театров и глотка свободы. При этом важную роль сыграло именно то, что в Штутгарте не было устоявшейся балетной традиции: Карл-Евгений позволил артистам и идеям проникать через заслоны условностей в большей степени, чем неизменно консервативная Парижская опера. Таким образом, реформа французского балета произошла за пределами Парижа. Расшатать его устои было проще извне, и в Вюртемберге была сделана одна из первых попыток.

К тому же Новерр, как большинство балетмейстеров в XVIII веке, вел кочевой образ жизни. Он постоянно боролся за очередное место работы и свои гонорары, занимался билетами, расходами, костюмами, транспортом, нанимал танцовщиков. Расставаясь с ним, Карл-Евгений написал польскому королю и в Лондон, но там ничего не вышло, и в итоге Новерр согласился на должность в Вене при дворе императрицы Марии-Терезии. Однако когда Новерр туда прибыл, оказалось, что там балет-пантомима уже завоевал признание: артисты сами, и из своих собственных соображений, выступили за реформирование балета и оперы. И сделали это более радикальным образом, чем Новерр мог ожидать.

Вена была стержнем театральной жизни Европы. Как столица монархии Габсбургов она являлась центром обширной империи, чьи владения простирались от Альпийских гор до Карпат и от Адриатики до границ Фландрии. Словно магнит, город привлекал артистов из Парижа, Венеции, Неаполя, Рима, Турина и Милана – и вновь выпускал их на просторы от германских земель до Санкт-Петербурга. Были города и богаче, и с более глубокими театральными традициями, но в середине XVIII века все дороги большинства танцовщиков и балетмейстеров вели в Вену.

Когда в 1768 году туда прибыл Новерр, Мария-Терезия была императрицей уже 28 лет, и Вена к тому времени превратилась в поистине космополитичный город, куда съезжались элиты германских и итальянских государств, Испании, Австро-Венгерских владений, включая Силезию, Богемию, Моравию и Лотарингию. Элиты говорили на французском (хотя многие владели немецким и итальянским), и Мария-Терезия с мужем, императором Францем I, обожали французскую культуру и искусство. Придворная жизнь была роскошной, но при этом более раскованной и открытой, чем во Франции. Действительно, сам факт, что правила Мария-Терезия, был против принятой традиции: ведь она была женщиной, а ее муж-император – поначалу лишь консортом. При всей привязанности к семье (она сама ухаживала за детьми, когда те болели) королева любила уединение и в равной степени ценила как блеск и великолепие, так и неформальные отношения. Франц был масоном и называл себя «отшельником в миру», предпочитал охоту и бильярд театру и светской жизни. Так что, хоть венцы и переняли правила французского двора, их жизнь никогда не была столь ограничена жесткими рамками^37.

Сообразно космополитичному характеру города, в Вене было два театра – французский Бургтеатр и немецкий Кернтнертор-театр, и в каждом была своя балетная труппа – в основном из итальянских танцовщиков, но и французское влияние было вполне ощутимо. Венский балетмейстер Франц Хильфердинг в 1730-х годах был отправлен (за королевский счет) в Парижскую оперу на обучение к племяннику и ученику личного балетмейстера Людовика XIV, Пьеру Бошану. Вернулся он оттуда с положенным комплектом париков и масок, вооруженный знанием французского серьезного стиля и в полной готовности к присущим французскому театру пасторалям и аллегорическим балетам. Однако вскоре Хильфердинг сменил курс. Как и Мари Салле, он просил своих актеров снять маски и играть серьезную драму в виде пантомимы – «истинной поэмы, подчиняющейся тем же правилам, что и трагедия, и комедия». Он поставил балеты по трагедии Расина «Британик» и по пьесе Вольтера «Альзира», но сегодня нам мало что о них известно^38.

Однако все это было лишь началом того, что оказалось главным стимулом к переменам. В 1754 году Мария-Терезия поставила графа Джакомо Дураццо (много путешествовавшего генуэзца, тесно связанного с Францией) управлять Бургтеатром. Дураццо был близок с канцлером императрицы, дальновидным и опытным венским аристократом Венцелем Антоном Кауницем, который жил и работал в Турине, Брюсселе и Париже и стал преданным поклонником и покровителем французского Бургтеатра. Дураццо задумал соединить французские и итальянские музыкальные и театральные традиции и таким образом выразить дипломатическую политику Габсбургов. С этой целью он привез богемского композитора Кристофа Виллибальда Глюка и установил связи с парижским продюсером Шарлем-Симоном Фаваром, который стал обеспечивать Дураццо потоком французских комических опер. То, что выбор пал на Глюка, казалось идеальным решением: прекрасно зная итальянские оперные традиции, он быстро схватывал новые музыкальные стили и искусно подгонял сочинения Фавара под местные вкусы. Хильфердинг отлично работал со своей командой, но когда в 1758 году он согласился принять должность в Санкт-Петербурге, Дураццо взял на его место его ученика, флорентийского танцовщика и балетмейстера Гаспаро Анджолини.

Анджолини был хорошо образован и серьезно интересовался литературой. Он был женат на танцовщице Марии-Терезе Фольяцци – чувственной красавице (Казанова тоже ее добивался) из знаменитой пармской семьи, и пара свободно вращалась в кругах интеллектуалов. Анджолини переписывался с Руссо и деятелями итальянского Просвещения Джузеппе Парини и Чезаре Бекариа, а позже принял участие в якобинском движении в Милане. В 1761 году Кауниц познакомил Анджолини с либреттистом Раньери де Кальцабиджи, который только что приехал в Вену после долгого пребывания в Париже. Кальцабиджи был убежденным приверженцем французского Просвещения и во всем, что касалось музыки и оперы, следовал идеям Дидро и авторов «Энциклопедии». Все сошлось, образовав исключительное единение художников и идей: Глюк, Кальцабиджи и Анджолини порвали с французской комической оперой и провели свою реформу в опере и балете, причем в то же время, когда Новерр отдельно от них работал над воплощением тех же идей в Лондоне и Штутгарте. Под влиянием мыслителей Просвещения они представляли напряженную, серьезную драму, в которой музыка и танцы подчинялись бы слову, а главное – действию. Балету как дивертисменту во французском стиле не было места в их содержательном и хорошо продуманном спектакле: как нетерпеливо отмечал Кальцабиджи, танцовщикам просто придется подождать финала трагедии, чтобы исполнить свои трюки. С пантомимой дело обстояло иначе. В 1761 году Глюк и Анджолини создали балет «Каменный гость, или Дон Жуан», в котором пантомимические сцены были тесно связаны с содержанием: фурии с пылающими факелами дразнили Дона Жуана, демоны эффектно жестикулировали у врат в геенну огненную, прежде чем столкнуть героя (и самим провалиться) в бездну.

В 1762 году Глюк, Кальцабиджи и Анджолини создали оперу «Орфей и Эвредика», а три года спустя в сотрудничестве с Анджолини Глюк закончил балет-пантомиму «Семирамида» по трагедии Вольтера. Свою «Семирамиду» Вольтер снабдил «Трактатом о древней и современной трагедии», Анджолини (без ложной скромности) последовал его примеру и писал «трактаты» к своим балетам-пантомимам, в которых пояснял (повторяя слова Новерра), что главное – отказаться от типичного для французской оперы сказочного «волшебства» и заставить публику ощутить ту «внутреннюю дрожь, на языке которой с нами говорят ужас, жалость и страх». И действительно, «Семирамида» представляла 20 напряженных минут кровопролития, мести, предательства и матереубийства^39.

Это был очевидный провал. Глюк и Анджолини недальновидно приурочили постановку своего зловещего балета к свадьбе сына Марии-Терезии, эрцгерцога Иосифа, и его сочли «слишком патетическим и печальным для свадебных торжеств». Двор и город, по словам одного критика, «содрогнулись» от ужасного действа, в котором танцы исполнялись «не ногами, а лицом». Анджолини, похоже, зашел слишком далеко. Ему не удалось подстроить французский балет под венские вкусы, и впредь он был вынужден вернуться к облегченным сочетаниям пантомимы и танца. Однако, несмотря на провал, «Семирамида» стала важной вехой. Это был, наконец, чистый танец-пантомима: никаких кружевных оборок, французских па, комических вставок. Это был принцип Новерра, доведенный до логического финала, и лишь немногие (меньше всех сам Новерр) смогли принять решительный отказ от балетных украшательств в пользу тяжелой, неприкрашенной пантомимы. Поэтому «Семирамида» стоит за гранью балетной реформы XVIII века. Ее бесконечная напряженность и реалистичная жестокость создали скорее манифест, чем балет – чистосердечный и страстный, но слишком серьезный и бескомпромиссный на вкус тех, кто привык к цветистому и развлекательному балетному стилю^40.

Когда Новерр прибыл в Вену, чтобы занять место Анджолини, путь к балету-действию был уже полностью вымощен, и балетмейстер без труда продолжил то, на чем остановились его предшественники. В 1768 году Новерр и Глюк работали над оперой «Альцеста», и композитор согласился спрятать певцов в кулисах, позволив танцовщикам выражать драматические моменты на сцене средствами пантомимы. В 1774-м было создано монументальное произведение – «Горации и Куриации» на музыку Йозефа Старцера (многолетнего соавтора Анджолини). В балете, растянутом на пять актов, с явно программной партитурой, история Корнеля излагалась в серии танцев, картин и пантомимических сцен. В отличие от Анджолини, Новерра в Вене ждал огромный успех, что, несомненно, объясняется тем, что свои балеты с трагическим действием он смягчал обилием французских танцев и пышных эффектов: «Я увеличил число эпизодов и театральных трюков, накопил картин и блеска… Я предпочел богатство строгой последовательности». Поэтому условия, сложившиеся в Вене, для Новерра были идеальны: сочетание придворных манерных французских вкусов и радикальных реформ, начатых Глюком и Анджолини, были как будто специально для него созданы. Он поставил в Вене как минимум 38 новых балетов – с таким успехом, что в результате императрица доверила ему завидную задачу по обучению танцам ее дочери. Так он стал личным балетмейстером будущей королевы Франции Марии-Антуанетты^41.

Несмотря на все достижения, жизнь Новерра в Вене была сложной и ненадежной; неудивительно, что, выполняя свои контрактные обязательства, он постоянно писал в Лондон и Штутгарт в надежде получить другое место. Так как Новерр приехал в Вену на волне французского господства в области культуры, он был как бы частью его эффектного последнего вздоха и прекрасно сознавал шаткость собственного положения. Дураццо покинул Вену в 1764 году, а годом позже, после смерти императора Франца I, сын Марии-Терезии Иосиф стал ее соправителем и занялся театральной жизнью столицы. Иосиф был прямолинеен и серьезен, даже суров, и презирал этикет и внешние атрибуты монархии и аристократии. Он пренебрегал официальными церемониями и светскими приемами двора своей матери, предпочитая им суровость воинской дисциплины и уют частной домашней жизни. Решив реформировать империю в интересах своего народа, он надеялся создать доступный немецкоязычный театр – народный театр, свободный от контроля аристократии. Поэтому он пусть немного, но все же презирал Новерра с его «французскими» балетами.

Кауниц горячо отстаивал необходимость королевской поддержки французского Бургтеатра, но Иосиф перестал его финансировать, объясняя это тем, что государство расценивает его постановки как «пустяки». Театр продолжил существование благодаря попечительству высокопоставленных вельмож, но так и не смог возродиться. Кауниц возмущался бессердечным отношением Иосифа к Новерру, но все было бесполезно, и в конце концов в 1774 году Новерр принял предложенное место в Милане. Протестуя против его отъезда, у театра собралась шумная толпа поклонников, и хотя два года спустя Новерр ненадолго вернулся с труппой танцовщиков, Иосиф остался непреклонен. В том же году он превратил Бургтеатр в национальный театр, предназначенный для представлений на родном (немецком) языке. Таким образом, Новерр был изгнан из Вены по той же причине, по которой был туда приглашен: он был французом. Как позже отметил один наблюдатель, Иосиф «наверняка не возьмет на работу ни единого француза, пока немецкие пьесы не начнут играть в Версале»42.

Прибыв в Милан, Новерр столкнулся с культурой города, гордившегося давними, устоявшимися традициями собственной оперы и балета. Милан тоже находился под властью Габсбургов, и этот факт местная элита с готовностью приняла (отчасти как защиту от соперника, независимого пьемонтского Турина), и многие аристократы были у австрийцев на службе. К тому же город отличался особой общностью, и, как и образованные элиты других итальянских городов, миланцы обладали обостренным чувством общеитальянского литературного и художественного наследия. Суть этого чувства была не в политических амбициях (пока), а в культурной идентичности, восходящей к античности и Ренессансу. Опера и балет были частью этого наследия, а здание театра Реджо Дукале (в 1776 году оно сгорело и на его месте появился театр Ла Скала) – главной достопримечательностью городского ландшафта.

Оперный театр был центром общественной жизни Милана, городская знать собиралась там чуть ли не еженощно. Зимой даже самые богатые дома плохо отапливались и слабо освещались, в то время как в здании оперного театра была большая дровяная печь и там было тепло (и смрадно) от множества собравшихся людей. Места в зрительном зале соответствовали занимаемому положению в городе, и самые завидные ложи арендовались или покупались местной знатью. Просторные и элегантно обставленные, они служили салонами и предназначались как для наблюдения за сценой, так и для развлечения гостей. В большинстве лож были вместительные прихожие с печкой и кухонными принадлежностями – со всем необходимым, чтобы приготовить еду, которую сервировала целая команда слуг. Портьеры отгораживали гостей ложи от зрительного зала, обеспечивая приватность, их открывали, если компания хотела послушать любимую арию или посмотреть танец. Для зрителей других сословий предусматривались вино, кофе и мороженое.

Было и другое развлечение – азартные игры. Оперный театр держал монополию на все казино в городе, и театральные постановки долгое время осуществлялись на доходы от игры. Мария-Терезия не одобряла азартные игры по моральным соображениям, но, хоть и неохотно, разрешила их, чтобы умиротворить городскую знать (низшим сословиям запрещалось играть). Игорные столы были расставлены по всему театру, один стоял даже в зрительном зале на четвертом ярусе, воодушевляя лавочников на игру, пока шло представление. При этом игра не отвлекала от зрелища, как могло показаться. Так как оперу давали по вечерам, публика быстро усваивала постановку и свободно выбирала любимые партии, обращая все внимание на сцену – между переменами блюд, играми и светскими визитами. При этом миланцы свободно выражали свое мнение, громко крича или скандируя в сторону сцены, и художественная сторона каждого спектакля активно обсуждалась и оценивалась.

Опера, разумеется, была итальянской. А вот в театральном танце в Милане (и в других городах Италии) была своеобразная классификация. Обычно оперные театры нанимали танцовщиков двух видов: «французских» ballerini, которые выступали в партиях серьезного стиля, и итальянских исполнителей grotteschi, специализировавшихся в пантомиме и акробатических номерах, или (по выражению одного критика-франкофила) «раздражающих кабриолях» и «невыносимых пробежках с подскоками». За несколько лет до приезда Новерра в Милан балет стал популярен, и театр постоянно увеличивал число танцовщиков grotteschi. Кроме того, итальянские танцовщики и балетмейстеры давно увлекались пантомимой: античность (не говоря уже о commedia dell’arte) вызывала необычайный интерес. Анджолини, который недолго работал в Милане и мечтал поднять уровень итальянского танца в целом, писал о своем «стремлении» к «великолепию древних» и о своем глубоко патриотичном воодушевлении: «Если бы Италия была единой и могла использовать это себе во благо… она могла бы выйти на передний край и потягаться с любой процветающей и эрудированной нацией за первое место на Парнасе»43.

Как французского балетмейстера, навязанного Веной, Новерра не жаловали в Милане еще до его приезда. Незадолго перед этим они с Анджолини успели обменяться горячими высказываниями в печати: прочитав, наконец, «Письма» Новерра, Анджолини набросился на озадаченного балетмейстера за утверждение, что тот якобы единолично создал балет-пантомиму. Разве Новерр не знал, что Хильфердинг и другие (и он сам, Анджолини, не в последнюю очередь) опередили его? Разве Новерр не знал, что у балета-пантомимы долгая история, восходящая к античности, – другими словами, что балет-пантомима не французского, а итальянского происхождения? Разве он не понял, что серьезная пантомима должна подчиняться законам трагедии (единству времени, места и действия) и что отказаться от них, как предлагает Новерр, – все равно что «свалить все в кучу»? Новерр вознегодовал («Что я ему сделал? Что мои “Письма” ему сделали?»), спор принял международные масштабы, и различные издания Флоренции, Рима, Неаполя и некоторых германских государств вставали на сторону одного или другого: немцы выступали за Новерра, итальянцы (за исключением Неаполя) – за Анджолини.

Несмотря на всю эту шумиху, идеи Анджолини и Новерра, как мы теперь знаем, были более близки, чем им хотелось бы признать. Анджолини (как Уивер и Новерр) мечтал возвести балет в святилище трагедии и тоже связывал балет с пантомимой. Однако у него были свои причины для желания реформировать танец. Несмотря на сочувствие Просвещению, интерес Анджолини к «естественному человеку» Новерра был минимальным, и он ничего не знал о добродетелях Уивера. Для него пантомима означала античность и выдающееся наследие итальянской культуры.

Новерру это ничем не могло помочь. К его приезду Милан был всецело на стороне Анджолини. Хуже того, Новерр, настояв на том, чтобы привезти с собой группу французских танцовщиков, высокомерно игнорировал миланских исполнителей grotteschi. Пьетро Верри – литературный критик, общественный деятель и выдающаяся фигура итальянского Просвещения – обвинил Новерра в «импульсивности и гордыне, доходящей до грубости». Он обрушился на новерровское «царственное представление из жалости к нашей итальянской неотесанности» и уверял, что успех Анджолини в Милане был куда больше, потому что тот был «воспитанным и скромным» и ставил балеты на итальянский вкус^44.

Балеты, поставленные Новерром в Милане, были амбициозны и включали ряд его венских «хитов». Но миланцы остались к ним равнодушны. Верри неохотно признал, что танцы Новерра были мастерски исполнены и выглядели «великолепно» в «технических аспектах», однако его пантомимы он нашел сырыми и неоправданно кровавыми. В «Агамемноне» пять человек были безжалостно убиты в жанре пантомимы, что возмутило публику. Привыкший к облегченному итальянскому стилю, Верри не мог оценить того, что так отличало Новерра, – сочетания элегантных французских танцев и ужасающих пантомим под тяжеловесную программную музыку. Шокированный пристрастием Новерра к «крови… мести, раскаянию, отчаянию», он писал брату в Рим о том, что, возможно, подобное нравится Штутгарту, но Милан вовсе не был впечатлен: «Встряски в виде такой бойни нужны лишь тупой нации; это как горчица для огрубевших рецепторов; мы еще способны воодушевляться, поэтому испытываем отвращение на таких грубых представлениях»45.

Несмотря на внешнюю самонадеянность, Новерр был глубоко уязвлен желчным тоном итальянских критиков. Неслучайно именно в Милане он стал сомневаться в идее реформы танца. Проблема была не в балете – вниз его тащила пантомима. Резко изменив свое мнение, он признавался, что пантомима уже представляется ему удручающе грубым средством выражения – «самым убогим, затруднительным и ограниченным» из подражательных искусств. Он устало подтверждал, что без пространной программы жест не способен держать сюжет, и, несмотря на все его намерения, как ни печально, пантомима застряла «в детстве». Подтверждением его поражения стала программка к балету «Горации и Куриации» на тринадцати страницах с изложением сюжета, которую он отпечатал для зрителей, не знакомых с пьесой Корнеля^46.

Миланцы вымотали Новерра и одновременно с тем разоблачили. Его высоко трагедийные балеты – с гримасами, утрированными и угловатыми позами и манерно ритмизированными движениями – возможно, и были эмоциональны, но не вызывали доверия и не получили всеобщего признания, как он надеялся.

У потерпевшего поражение в Милане Новерра оставалась последняя надежда – Парижская опера. В 1770 году дофин (ставший пять лет спустя королем Людовиком XVI) сочетался браком с Марией-Антуанеттой. Вскоре после прибытия в Париж австрийская принцесса решила вдохнуть в Оперу новую жизнь. Глюк последовал за ней из Вены в 1773 году и в течение последующих пяти лет выводил сдержанное музыкальное сообщество Парижа из спячки. В 1776 году юная королева беспечно нарушила традицию выдвигать на руководящие посты кого-либо из сотрудников Оперы и назначила главным балетмейстером Новерра, чем вызвала напряженную обстановку в театре и завышенные ожидания среди публики. Философ Жан-Франсуа де Лагарп взволнованно писал, что пора, наконец, Парижу заполучить «величайшего балетного постановщика со времен возрождения искусств и достойного соперника Пилада и Батилла». Говорили (не всегда лестно), что чтобы заставить Новерра приехать, пришлось построить «золотой мост»47.

Еще до приезда Новерра в балете Парижской оперы стали появляться признаки перемен. В 1775 году балетмейстер Максимильен Гардель предложил поставить ballet d’action в честь коронации Людовика XVI в Реймсе. Хотя король отменил представление при дворе, не желая казаться чересчур расточительным, и балет был заморожен в Опере, где вообще неохотно ставили балеты «в неизвестном в этой стране жанре», либретто Гарделя было опубликовано и сопровождалось мощно аргументированным манифестом. В этом манифесте Гардель построил полномасштабную защиту Новерра и ballet d’action. И получил поддержку прессы, где в публикациях с критикой позиции Оперы отмечалось, что работа Новерра вызывает ошибочное и упорное сопротивление тех, кто ненавидит свободу и преобразования^48.

Спустя несколько месяцев Гаэтано Вестрис, работавший с Новерром в Штутгарте, повторил постановку «Медеи и Ясона», которая прошла с оглушительным успехом – отчасти потому, что в угоду парижским вкусам Вестрис предусмотрительно напичкал напряженный балет легкими танцами и дивертисментами. В том же году Опера распространила подробный доклад, посвященный тому, как спасти ее от «неизбежного и тотального краха». В панегирике Глюку отмечалось, что музыка переживала «революционный» период, но балет, как ни прискорбно, безнадежно отстал. Он скучен, изобилует повторами, исчерпал себя и стал обузой для театра. Единственный выход – последовать примеру Новерра, который выдержал проверку временем и доказал, что балет тоже может стать жизнеспособным и серьезным искусством^49.

Вопреки такому явно оптимистичному началу, по приезде Новерр оказался в сложном положении, так как его зачислили в союзники Глюка: успех композитора у публики никак не располагал к нему танцовщиков Оперы. Им не нравились реформаторские постановки Новерра, из которых были безжалостно удалены их любимые танцы. Более того, его считали чужаком, который пользуется поддержкой королевы-иностранки, и многие танцовщики ополчились, сознательно срывая спектакли: возмутительно бойкотировали репетиции, намеренно играли безжизненно и без блеска, «теряли» свои костюмы. Впрочем, публика была более благосклонна, особенно когда речь шла об облегченных работах Новерра – с роскошными декорациями и продолжительными эпизодами с затейливыми танцами в благородном стиле, в обрамлении пантомим с простеньким сюжетом. Многие балеты Новерра основывались на темах комических опер или же в них действовали всем знакомые нимфы и фавны, купидоны, танцующие цветы, пастушки – привычные персонажи, обожаемые парижской публикой.

Предсказуемо спорными стали «Горации» и «Медея и Ясон». Одни осмеливались утверждать, что пантомимы Новерра слишком эффектны и возбуждают сильные страсти, другие беспокоились о том, что его балеты угрожают подрывом высокой французской культуры, перекладывая такие культовые тексты, как «Гораций» Корнеля, на унизительный язык жестикуляции или опуская изящные французские манеры до уровня грубого действия. Немецкий критик Иоганн Якоб Энгель, высказываясь по другому поводу, скептически отмечал, что Новерр попытался выразить фразу «Пусть земля поглотит Рим!», поставив на сцене женщину, которая решительно указывала на задник, предположительно обозначавший Рим. Затем, двигаясь чрезвычайно энергично, она «внезапно раскрыла – нет, не чудовищную пасть, а свой собственный ротик, и несколько раз подняла к нему сжатый кулак, как будто хотела проглотить его целиком». Другой критик многозначительно указывал: «Мне неприятно смотреть, как дети Ясона, которым во время танца их танцующая мать перерезает горло, умирают в такт музыки в ритме наносимых ею ударов»50.

Впрочем, даже подобные сомнения не смогли омрачить повального успеха Новерра у публики: его мастерство композиции, техника сочетания сценических эффектов с танцами, живыми картинами, быстро меняющимися эпизодами пантомимы и солидной порцией церемониальных проходов – всё было обращено непосредственно к французским традициям и пристрастиям, и его балеты восхваляли за пышность и блеск, разнообразие и искусно исполненный замысел. Самое главное, серьезные пантомимы Новерра, даже когда они вызывали резкую критику, превозносились за то, что они подняли балет на новый уровень; они были признаны подтверждением того, что балет способен иметь собственную художественную и изобразительную ценность. Как было отмечено, особое внимание Новерра к пантомиме наделило танец драматическим смыслом, которого прежде он был лишен.

И дело не в том, что французы приняли обычную для итальянцев отдельную балетную интерлюдию, – перемены были значительно глубже. За балетами-пантомимами Новерра стояли авторитет и престиж Просвещения, что придавало им значимости, даже если кому-то они казались грубыми или чересчур мелодраматичными. Идеи Новерра, высказанные в его «Письмах», десятки лет воплощавшиеся другими во Франции и по всей Европе, проникли в почву культуры и укоренились в ней. Развитие было настолько бурным, что публике и критикам оставалось только восхищаться переменами. В 1780-м стало ясно, что балет и опера больше не связаны: балет завоевал независимость. Как указал один критик, это был «отдельный труд». Невозможно переоценить значение этих изменений. Балет впервые получил признание важнейшего в мире театра как самодостаточное искусство, способное объясняться без слов – лучше, чем словами^51.

Вопреки своему триумфу, Новерр не долго продержался в Опере. Не желая иметь ничего общего с интригами, сплетнями и мощной кликой, засевшей в руководстве театра, он старался оставаться вне распрей, но его замыслы и предложения тонули в бюрократической машине или замалчивались противниками. Однако политика была последней из его проблем. Соперники Новерра выпускали балеты на невыносимо популистские темы (своего рода пантомимические версии комических опер), и балетмейстер понимал, что его серьезные постановки не выдерживают конкуренции с этими поделками, которые нравились публике. Ему не оставалось ничего другого, как презирать (возможно, с примесью ревности) уступки бульварным вкусам, на которые с готовностью шли его коллеги; в то время как его собственные четко выверенные пантомимы, где жесты исполнялись строго синхронно с музыкой, проигрывали в сравнении и казались жесткими и утомительными. И если барон Гримм сокрушался, что Новерр по крайней мере стремился к драматическому смыслу, то кассовые сборы неоднократно доказывали превосходящую популярность легких зрелищ. Озлобленный и подавленный, Новерр написал руководству театра гневное письмо на семнадцати страницах и в 1781 году покинул Оперу.

Это был конец эпохи. В 1780-х Парижская опера резко отвернулась от балетов Новерра. Французская революция 1789 года снизит влияние французской культуры на иностранные дворы, и хотя жизнь постановок Новерра продлится в других местах, со временем она везде сойдет на нет. В 1791 году он с надеждой писал королю Швеции Густаву III: «При Вашем дворе я мог бы вернуть свою юность и свои таланты». Но Густав был убит, прежде чем успел ответить. Дворы и города, ранее поддерживавшие Новерра, закрыли перед ним двери: после кончины Марии-Терезии в 1780 году Вена перешла к Иосифу, Штутгарт поблек, Милан стал враждебен. Оставался Лондон, и там Новерр работал от случая к случаю, привозя труппы разочаровавшихся французских танцовщиков в щедро платившие коммерческие театры. Но несмотря на это, он был сломлен. В своих записках он ворчит и обижается, в них сквозит уныние. Он жалуется, что искусство танца больше не внушает надежды: перед серьезной пантомимой стоят непреодолимые препятствия, а благородный стиль «обесчещен» в своем собственном парижском храме пустыми популярными формами. Даже его собственные «Письма», говорит он, – не более чем «мечта» идеализма юности^52.

Новерр, конечно, не мог знать, что его жизнь и творчество означали нечто гораздо большее, нечто, что протянулось от Уивера в Лондоне, Мари Салле и Дидро в Париже, Глюка и Анджолини в Вене и Милане и отозвалось в далеких городах, где ставились балеты-пантомимы. Необходимость реформировать танец привела к различным местным вариантам, но подобно Просвещению, стоявшему за этим стремлением, они вылились в мощное движение, чьи достижения пересекли границы государств. В итоге, несмотря ни на что, наибольший вклад внес Париж: французское Просвещение определило направление развития балета и оставило бессмертное наследие, хотя многие вдохновленные им преобразования осуществлялись на театральных сценах вдалеке от французской столицы. И хотя споры о пантомиме и средствах реформирования танца разворачивались, казалось бы, очень давно, нельзя забывать, насколько важными они представлялись вовлеченным в них художникам и писателям того времени. Они искренне верили, что выразительный язык жеста способен наделить отжившие балетные формы силой нового драматического искусства. Что пантомима может вознести балет над прошлым и открыть перед ним новый мир, где танец будет не королевской игрушкой, а средством познания человека.

Противоречия в творчестве Новерра были противоречиями его времени, и сложности в сочетании пантомимы с условностями балета были труднопреодолимы. Как справедливо заметил Глюк, они конфликтовали: в смысле стилистики и философии они принадлежали разным эстетическим мирам. Новерр неизбежно разрывался между обязанностями французского балетмейстера и стремлением направить танец в новое русло. И хотя сам он видел себя человеком будущего, необходимо понимать, как прочно он был связан с прошлым. Самые радикальные его установки отдавали XVII веком: он хотел сделать балет одухотворенным, благородным, устремленным к вершинам трагедии – и при этом всю жизнь защищал этикет и формальные принципы великосветского стиля в танце.

Впрочем, история шла дальше. В последующие десятилетия балет действительно будет радикально преобразован, но реформа не пойдет тем путем, какой представляли Новерр и другие танцовщики и балетмейстеры XVIII века, о которых мы говорили. Они создали сюжет в балете и – возможно, это главное – основание верить тому, что происходило на сцене. Но не обращали внимания на другую сторону. Балетные шаги, позы и светский лоск оставались без изменения, как того требовал французский благородный стиль. Чтобы противостоять этому, Новерр должен был родиться в другое время, но факт остается фактом: реально преобразовать балет можно было единственным способом – сломать его формальную основу и перестроить изнутри, изменив систему движения танцовщиков. Великосветские каноны движения тела было необходимо пересмотреть или – если быть более радикальным – вовсе отказаться от них. Это был достойный вызов, и примет его Французская революция.

Глава третья

Французская революция в балете

Ничто в литературе так не отражает современное состояние общества и не связано с ним так тесно, как театр. Театр одной эпохи никогда не подойдет следующей, особенно если между ними пролегла мощная революция, изменившая все нравы и законы.

Алексис де Токвиль

В наши дни тем, кому хоть немного довелось пожить на свете, случилось видеть не только смерть людей, но и смерть идей: принципы, обычаи, вкусы, удовольствия, боль, чувства – ничто уже не напоминает того, что он когда-то познал. Он будет сильно отличаться от других представителей человеческой расы, среди которых теперь заканчивает свой век.

Франсуа Рене де Шатобриан

В конце 1770-х годов Парижская опера оказалась в кризисе. Несмотря на королевские привилегии и регулярные финансовые вливания со стороны монархии и городской администрации Парижа, Опера (как и само государство) испытывала постоянные финансовые трудности. Большинству наблюдателей проблема (помимо обычного неэффективного управления) была ясна: театр-конкурент Комеди Итальен, где исполнялись миленькие комические оперы, стремительно уводил публику. Чтобы выправить ситуацию, город назначил бунтаря Анна-Пьера-Жака де Вима дю Вальге проверить слабеющий театр и восстановить положение дел в финансовом и творческом плане. Молодой, умный и самонадеянный, де Вим был человеком авторитарным и вместе с тем стремился к модернизации: на дверях своего кабинета он повесил табличку со словами «Порядок, справедливость, твердость» и принялся открывать двери в высокую французскую культуру. Он стал приглашать иностранных певцов и итальянскую оперу, более того, запланировал балеты-пантомимы на заурядные мелодраматические темы, достойные площадных представлений, но никак не королевского театра^1.

Реформы де Вима означали вакансии, и Максимильен Гардель, сначала помогавший Новерру, а потом обошедший его, не преминул воспользоваться случаем. Следующие десять лет (до своей смерти в 1787 году) он чрезвычайно успешно ставил «пантомимы-водевили» (как пренебрежительно называл их Новерр) и прочие легкие зрелища с шаблонными персонажами и известными сюжетами, как правило, заимствованными из либретто комических опер. Он ставил балеты о нежных сельских девах, честных деревенских парнях и разлученных возлюбленных, которые воссоединялись, преодолев все препятствия. Его постановки были трогательны и сентиментальны – никаких королей, богов или богинь, которых нужно молить о помощи. Например, в «Нинетт при дворе» (1778) деревенская девушка Нинетт влюблена в простого юношу Кола. Но король, проезжая через селение, поражается ее красоте. Девушку похищают и отвозят во дворец, где наряжают в кринолины и украшают алмазами. Верная своей природе, она насмехается над громоздкими платьями и требует заменить драгоценности букетом свежих цветов. Приходит учитель танцев преподать ей урок хороших манер, но она слишком непосредственна и неуклюжа и упрямо отказывается выполнять его упражнения. Однако она отправляется на бал и успешно восстанавливает социальную справедливость: ухитряется влюбить короля в графиню и затем падает в объятия возлюбленного Кола. Все танцуют^2.

Впрочем, балеты Гарделя о нежных девах не всегда были просто милыми, иногда они содержали политический подтекст. В 1783 году он поставил балет «Избранница», в котором речь шла о существовавшей в то время и вызывавшей всеобщий восторг традиции, когда жители деревни, отобрав трех девушек, представляли их владельцу поместья – тот выбирал одну из них, награждал приданым, и пейзане устраивали праздник в честь добродетельной красавицы. Однако в 1770-х годах этот оригинальный обычай стал предметом нашумевшего судебного процесса, широко освещавшегося в прессе. Одну такую «избранницу» из деревни Саланси владелец поместья похитил (она понравилась ему самому), поправ традиции и грубо проигнорировав протесты возмущенных жителей. Парижские юристы ухватились за это дело, горячо защищая девушку, с которой так дурно обошлись; ее целомудрие и невинность, заявляли они, олицетворяют чистоту французской нации; чистота девушки является противоположностью растленному хозяину имения, деспотично воспользовавшемуся своей властью. Многие оценили балет, в котором превозносились добродетели «избранницы», но по меньшей мере один критик осудил Гарделя за то, что тот позволил деревенскому обычаю проникнуть в высокую французскую культуру: «Деревенская девчушка в Опере?»3

Гардель снизил тон – и не только в том, что касалось выбора сюжета и персонажей: как правило, он работал с такими композиторами комической оперы, как Франсуа-Жозеф Госсек и Андре-Эрнест-Модест Гретри, которые мастерски вплетали популярные песни в полотно балетной партитуры. Тесно сотрудничая с этими композиторами, он ловко обходил сложные моменты (которые не давали покоя Новерру) в изложении истории с помощью движения. Публика обычно знала слова этих песен наизусть, и знакомые мелодии как бы составляли сюжет балета: пантомима ясна, когда у зрителя в голове звучат знакомые слова. Этот обычный прием, изначально свойственный парижским ярмаркам, – эффективный, но явно асоциальный.

Ведущей исполнительницей Гарделя была Мадлен Гимар (1743–1816) – миловидная танцовщица, обещавшая стать второй Мари Салле. Прошедшая школу серьезного жанра, она была элегантна, держалась уверенно и очень увлекалась пантомимой. Но Гимар не обладала ни телесной красотой, ни артистизмом Салле. Миниатюрная и худощавая («грациозный скелет»), она исполняла все па приблизительно, эскизно, словно это был набросок настоящих шагов. Ее талант проявлялся в поразительной способности придавать простым движениям подобие величия, а благородные жесты наделять простотой и непосредственностью. Современники не переставали поражаться тому, как Гимар, обладая великолепными манерами и осанкой, умудрялась «так достоверно изображать поступь, походку и манеры крестьянки, впервые покидающей свою деревню». Публика обожала ее за то, что она превращала королеву в пейзанку, а пейзанку – в королеву^4.

Ее любили еще и потому, что она заставила публику полюбить себя. Как проницательный рекламный агент, Гимар сознательно создавала свой имидж. Она не скрывала того, что была внебрачным ребенком низкого происхождения и пробилась благодаря своему таланту и внешности. Кроме того, как и многие танцовщицы до нее, она была куртизанкой: играла чувствами Жана-Франсуа де Лаборда – первого королевского камергера и коменданта Лувра, принца де Субиза – маршала Франции и (на радость сплетникам) Луи-Секстиуса Жаренте – епископа Орлеанского. В знак внимания своих богатых и высокопоставленных покровителей она получила в модном районе Парижа Шоссе д’Антен роскошный особняк, построенный по проекту модного архитектора Клода-Никола Леду, с причудливыми интерьерами Жана-Оноре Фрагонара (позднее дополненными Жаком-Луи Давидом). Кроме того, под Пантеном у нее был загородный дом с частным театром, где она давала эротические представления (чувственные крестьянские танцы) для приглашенных гостей, среди которых бывали высокопоставленные дамы и представители духовенства, сидевшие в ложах с решетчатой передней стенкой, призванной защищать их хрупкую репутацию. Тем не менее, словно чтобы уравновесить баланс своей репутации, она выставляла напоказ свои посещения бедняков, осыпая их серебром (взятым у любовников). Все это отражалось на сцене: вокруг нее сложился ореол состоятельной и влиятельной дамы и в то же время добросердечной девушки, чье сердце принадлежит простым людям, – образ, которой Гимар так искусно воплощала в балетах Гарделя.

Любимым сценическим партнером Гимар был юный и пламенный Огюст Вестрис (1760–1842). Почти на 20 лет моложе ее, он тоже был внебрачным ребенком – сыном «бога танца» Гаэтано Вестриса и танцовщицы Мари Аллар. Благородному стилю он учился у своего отца, а того учил выдающийся danseur noble Луи Дюпре – характерная преемственность, идущая непосредственно от эпохи Людовика XIV. В детстве Огюст послушно оставался в тени отца, но в 1780-х превратился в непокорного упрямца и стал развиваться в диаметрально противоположном направлении. Он был физически силен, хорошо сложен, с мускулистыми ногами, с беспечным выражением на довольно непримечательном лице. Он стал настоящим виртуозом танца – с потрясающим прыжком и пируэтами, в которых вращался легко и стремительно. Но его проворность и акробатическая пластичность настораживали: один современник отмечал, что его необыкновенная легкость безусловно «изумляла толпы», но в то же время «шокировала людей со вкусом»5.

Так и было. Однако Гардель, Гимар и Вестрис возникли не сами по себе. Размывание высокого благородного стиля и тяготение к популярным формам отражали глубокий кризис французского общества: абсолютная монархия неудержимо клонилась к закату. Это проступало во всем, но особенно в личности Людовика XVI (1754–1793), чье глубоко двойственное отношение к церемониалу и традициям, присущим королевской власти, мешало ему с самого начала. Его собственная коронация в 1775 году в Реймсе стала событием, не вызвавшим энтузиазма, и едва ли оправдала ожидания величия и блеска, которые отличали его предшественников. Не желая тратить деньги на столь расточительную демонстрацию собственной персоны, Людовик колебался и медлил, и хотя церемония прошла по всем установленным канонам, она выглядела фальшивой, как будто театрализованной постановкой, и послужила дурным предзнаменованием его будущего правления. Герцог де Круа сокрушался, что коронация «слишком напоминала оперу», и сетовал на «новый обычай аплодировать королю и королеве, как будто они на сцене»6.

Людовик был плохо подготовлен к своей роли короля Франции, будь то на сцене или в жизни. Он был замкнутым, чистосердечным человеком, который предпочитал домашнее уединение пышности двора и скрывался от своих королевских обязанностей на охоте, в погоне за бездомными кошками или за починкой замкóв. По слухам, публичным появлениям он предпочитал рассматривать прекрасные сады Версаля в телескоп, установленный в специально построенной подальше от суеты высокой беседке. Когда требовалось, он стоически подчинялся правилам придворного этикета и соблюдал внешние (но только внешние) приличия, но при первой же возможности переходил на удобную одежду и простоту в общении. Кроме того, укреплению образа короля и государства не способствовала и королева. Когда Мария-Антуанетта прибыла из Вены в Версаль, она была малообразованным застенчивым 15-летним подростком. Брошенная в водоворот политических страстей и интриг, измученная вниманием агонизирующего двора к ее интимным отношениям с супругом (она никак не могла подарить ему наследника), дочь Марии-Терезии стала взбалмошной и превратилась в эпицентр скандалов, злобных сплетен, непристойных спекуляций – всего, что подтачивало авторитет королевской власти.

Ее наряды тоже оставляли желать лучшего. О чрезмерных роскошествах королевы ходили легенды, но она по-прежнему беззаботно заставляла портных и парикмахеров каждый раз создавать все более невероятные платья и немыслимые прически – из ее волос с помощью толстого слоя помад и пудры сооружались целые батальные сцены. Однако в Трианоне (ее небольшом частном дворце в Версале) она сбрасывала фижмы и парики и надевала простое белое платье, ей нравилось ухаживать за животными и играть в пастушку. И что бы придворные дамы ни думали об этих буколических фантазиях, они послушно подражали королеве и тоже наряжались в скромные белые муслиновые платья.

При всей своей славе законодательницы моды Мария-Антуанетта ровным счетом ничего не решала, и ее на первый взгляд чудаковатые вкусы лишь отражали зарождение нового социального явления. В конце XVIII века строгий дресс-код, регламентировавший внешний вид сословий, был расшатан: аристократы стали одеваться проще, подражая стилю низших сословий, в то время как служанки принялись наряжаться, так что на рынке можно было встретить простых девушек в кринолинах. Впервые изменчивость и непостоянство моды начали связывать с характером королевы, хотя это можно было бы отнести к стремительному падению социальных различий.

Парижская опера не оставалась в стороне. Людовик XVI был равнодушен к опере и балету и стал первым королем Франции, кто пренебрег символическим значением королевского театра, – его касса зачастую пустовала. Людовик оставил Оперу королеве, но Марию-Антуанетту вряд ли можно было считать примером королевского величия, поэтому в 1780-х нравы и этикет, изначально господствовавшие в Опере, заметно поистрепались. В размещении зрителей воцарился хаос: состоятельные буржуа и недворянские сословия все чаще занимали некогда завидные ложи первого яруса, а король, вместо того чтобы заблаговременно позаботиться о рассадке своих гостей, просто передавал список имен администраторам театра, вынуждая высокопоставленных зрителей пробираться на место сквозь толпу в зале. Театральных завсегдатаев больше интересовало, откуда лучше видно сцену, а не социальная география зала, и даже сама королева сменила свою некогда почетную ложу первого яруса на ложу второго рядом с известной танцовщицей и куртизанкой Анн-Виктуар Дервье (злейшей закулисной соперницей Гимар).

Другие неписаные правила тоже теряли силу. По традиции, публика поворачивалась (в буквальном смысле) к королю и его вельможам, сверяясь с их реакцией на оперу или балет. О том, чтобы угождать «публике», речь не шла: был только король со свитой, и его мнение считалось абсолютом. До второй половины XVIII века само слово «публика» не относилось (как сегодня) к галерке и зрителям на стоячих местах, где возникали обсуждения и споры; оно выражало лишь общее или универсальное суждение (в отличие от частного или личного мнения), а его выносил король – второй после Бога. Он и был публикой. Даже когда его авторитет стал падать и общество бросилось представлять другие голоса, обычай смотреть на короля и свиту, как бы ища одобрения, сохранялся. Впрочем, к 1780 году и он стал исчезать.

В этой быстро меняющейся обстановке смотреть стало важнее, чем показывать себя. В 1781 году здание оперного театра сгорело, и архитекторы воспользовались случаем, чтобы в новом здании сместить центр зрительского внимания. В новом театре ложи уже не были обращены в зал: расположенные под небольшим уклоном, они были развернуты к сцене – ее видно лучше, а гости в ложе меньше заметны из зала. Снижались даже строгие требования к одежде, и в середине 1780-х годов маркиз де Конфлан явился в Оперу одетым по последней английской моде: вместо обязательных прежде шелковых чулок и напудренного парика – простой черный фрак и аккуратно подстриженные, без пудры, волосы.

Так что Гардель не упрощал балет, а старался идти в ногу со временем. Действительно, образ, созданный богатой и модной Мадлен Гимар, когда она резвилась на сцене в роли Нинетт или Rosière, полностью отвечал королевским вкусам – сама Мария-Антуанетта не смогла бы точнее выразить свое время (и себя). Вестрис тоже стал своеобразной пародией на своего знаменитого отца. Гаэтано демонстрировал на сцене безупречные манеры, его уроков и советов добивались дамы, которым предстояло дебютировать при дворе; Огюст же завоевал публику виртуозной техникой и дерзким нарушением правил хорошего вкуса.

Пожалуй, все это пошло на пользу. Ведь впервые после Мольера народные театральные формы и танцовщики-раскольники спасали балет от тенденции к пустой помпезности и претенциозности. Но Гардель не был Мольером, и эпоха Людовика XVI не обладала такими талантами или общим уровнем культуры, чтобы балет мог возродиться изнутри. Постановки Гарделя были милы и забавны, но в то же время схематичны и предсказуемы; состоявшие больше из пантомимы, чем танца, они уводили балет от его основополагающих принципов – не только потому, что (как опасались современники) многое заимствовали у бульварных театров, а потому, что в них проявилась поразительная утрата веры в аристократическую природу балета.

За кулисами дело обстояло еще хуже. Администраторы жаловались на то, что артисты выходят из-под контроля, в конце 1770-х и в течение 1780-х годов возросло число случаев дерзкого неподчинения. Вдобавок к этому танцовщики и певцы беззастенчиво (хоть и несколько комично) перенимали риторику своевольного парижского парламента[20], в котором возрастало противостояние монархическому «деспотизму». Как докладывал барон Гримм, артисты Оперы (мечтавшие уволить непопулярного директора) создали «конгресс», который собирался в доме Гимар, и однажды танцовщики наотрез отказались выходить на сцену. Руководство театра насмехалось над этой «пародией на парламент», но ему часто не хватало воли и убедительности, чтобы сопротивляться требованиям танцовщиков. В 1781 году артисты потребовали, чтобы у комитета исполнителей было решающее слово в управлении театром, и администрация уступила. Последовавшее правление артистов было предсказуемо разрушительным: всплыли тщеславие и мелкие взаимные обиды, артисты появлялись где и когда хотели, разговаривали грубо и неуместно и в целом срывали работу театра. Такая неразбериха быстро утратила свою привлекательность, и Огюст Вестрис (среди прочих) попросил освободить его от утомительных административных собраний, которые мешали его репетициям^7.

Порядок был восстановлен, но только на время. Все чаще танцовщики ссылались на нездоровье (и их заставали за кутежом в ресторанах), рвали костюмы, которые им не нравились, или выходили на сцену в нетрезвом виде. Администрация выписывала штрафы и отправляла мятежников в тюрьму. Главной целью было наказание, но задержанные танцовщики должны были так же вовремя появляться в театре, поэтому каждый вечер конвоиры официально сопровождали их в гримерные, а потом обратно в камеры. Вопиющий случай произошел в 1782 году, когда Мария-Антуанетта лично попросила Огюста Вестриса выступить в честь приезда важной особы. Он заявил, что травмирован, и отказался. Общественность восприняла поступок Вестриса как оскорбление достоинства королевы, что привело к волнениям в Париже и вызвало шквал карикатур и памфлетов. Отец умолял Огюста передумать, но вместо этого тот демонстративно отправился в тюрьму. Более того, прекрасно сознавая свое значение как талантливого исполнителя, он пригрозил навсегда уйти из театра. Королева, стараясь избежать еще одного скандала, смилостивилась и повелела освободить его. Когда Вестрис, предположительно излечившись, вернулся в театр, его поклонники и особенно критики дали волю чувствам: помидоры, оскорбления («на колени, на колени!»), а потом и камни полетели из партера; чтобы восстановить порядок, потребовалось вмешательство королевских гвардейцев^8.

В 1789 году, столкнувшись с ростом парализующего политического и финансового кризиса, Людовик XVI созвал Генеральные штаты, представлявшие три сословия французского общества: духовенство, дворянство и третье сословие (куда входило население, не относившееся к двум первым, – юристы, купцы, лавочники, буржуа и, конечно, крестьяне). Перед этим аббат Сийес опубликовал свой гневный и страстный памфлет «Что такое третье сословие?», в котором обличал «касту» паразитирующих на обществе бесполезных аристократов и сформулировал, по словам одного историка, «величайшую тайну Французской революции, которая составляет глубинную движущую силу, – ненависть к дворянству». По убеждению Сийеса, дворянство – жалкое и вызывающее презрение ничто, в то время как третье сословие – это всё^9.

Генеральные штаты собрались в мае 1789 года и в июне провозгласили себя Национальной ассамблеей. Обстановка в Париже накалялась: отчасти из-за неурожая подорожал хлеб, вырос уровень безработицы, голодные и готовые бунтовать крестьяне бежали из обнищавших провинций в столицу. Одиннадцатого июля Людовик XVI попробовал защитить свою власть и взять контроль над ухудшающейся ситуацией, сместив и выслав либерального министра Жака Неккера, ставшего козлом отпущения, и поставив на его место консерваторов. Но было уже поздно. На следующий день повстанцы вышли на улицы Парижа, а когда вызвали дворцовую охрану, та выступила против короля и присоединилась к народу. Королевские учреждения притягивали возмущенные толпы, и вечером того же дня около трех тысяч мужчин и женщин собрались у Оперы, выкрикивая оскорбления и угрожая сжечь театр. Они настаивали на том, чтобы спектакли отменили, а театр закрыли. Встревоженный директор поспешил вернуть деньги за билеты и призвал зрителей разойтись по домам, но толпа все равно заполнила театр и захватила все бутафорское оружие и похожий на него реквизит. В конце концов толпа схлынула, тем не менее на ночь руководство театра выставило в здании охрану из пожарных и солдат.

На следующий день толпы разграбили ружейные лавки и сорвали ненавистные ворота, где при въезде в Париж взимались акцизные сборы (акцизы означали более высокие цены на ввозимые товары); 14 июля в поисках оружия они ворвались в Дом инвалидов, а затем произошел знаменитый штурм Бастилии. Начались казни, и по всему городу восставшие демонстративно выставляли насаженные на пики головы своих жертв. Как если бы этого было мало, в конце июля всю страну охватил «великий страх»: раздраженные и разъяренные крестьяне бросились нападать на замки и аббатства, жечь документы о феодальных владениях, осквернять все подряд символы духовной и дворянской власти, попадавшие им в руки. Четвертого августа настроенные на реформы дворяне – члены Национальной ассамблеи решили предложить уступки, которые должны были усмирить беспорядки и насилие. Бурное экстренное совещание, затянувшееся до глубокой ночи, закончилось постановлением гораздо более значимым, чем компромисс: было принято решение о полном отказе от всех феодальных и дворянских привилегий.

Спектакли в Опере продолжались, но над театром был установлен строгий надзор. Анонимное письмо в адрес театра, озаглавленное «Пока ты спишь, Брут, Рим закован в кандалы», было первой ласточкой из целой серии нападок, и ведущие артисты театра составили на него ответ. После осторожного выражения почтения королю они предлагали освободить театр от «алчных» и некомпетентных директоров. Театральные постановки представляют «труд» исполнителей и поэтому должны принадлежать им и только им; театру следует вернуться, писали они, к самоуправлению, восстановив комитет старейших певцов и танцовщиков (то есть их самих). Кроме того, уступая голосу улиц, они писали, что Опера больше никогда не должна становиться прибежищем для знати: театр должен служить также «беднейшему классу достойных граждан» – людям «с плохой осанкой», по их выражению. В Национальной ассамблее развернулась дискуссия, члены ассамблеи горячо спорили о будущем театра, который многие считали форпостом дворянских привилегий. Дворяне, как в 1790 году отмечал пламенный критик, отказались от своих привилегий, а что же Опера?10

У брата Максимильена Гарделя, Пьера, был ответ. Пьер прекрасно знал проблемы, вставшие перед балетной труппой Оперы во время революции: он родился в 1758 году и вырос в Опере, стал замечательным танцовщиком, обучился искусству постановки у брата и занял пост главного балетмейстера после смерти Максимильена в 1787 году. В творческом отношении он был приверженцем старого стиля; высокий, худощавый, с элегантными пропорциями, он обладал (по словам Бурнонвиля) «холодной, будто флегматичной» внешностью и «жесткой подготовкой» danseur noble. Его исполнительская манера отличалась сдержанностью и торжественностью, а за счет хрупкого телосложения движения выглядели изящными и как бы намекали на томность и бесстрастность, характерные для благородного стиля в целом. У Гарделя сложилась многолетняя и безупречная карьера, что свидетельствует о его остром инстинкте самосохранения. Словно известный дипломат Талейран, Пьер Гардель проскользнул между королевской службой и радикальной революцией, поднялся к сверкающим вершинам при Наполеоне и сохранил свое положение даже при реставрации Бурбонов. Окончательно он ушел в отставку лишь в 1829 году, и то нехотя. Таким образом Гардель царствовал в балетной труппе Оперы в течение 42 лет, и его карьера охватывает самый бурный и политически нестабильный период в истории современной Франции^11.

В 1790 году Гардель заявил о себе, поставив два невероятно успешных балета, жизнь которых продлилась и в следующем веке, – «Телемах на острове Калипсо» и «Психея». В 1826 году представление «Телемаха» состоялось в 413-й раз, а когда тремя годами позже «Психея» сошла со сцены, это был 560-й спектакль, что лишний раз подтвердило невероятную популярность балета для своего времени.

Это были странные работы, в которых сочетались старые навыки и новые формы, что указывало на глубокую двойственность изменений, произошедших в столице под влиянием революции. С одной стороны, Гардель, казалось, создавал новое: он отбросил традиционное пышное убранство балета и воспользовался революционной модой на все античное и греческое. Фижмы, напудренные парики, туфли с пряжками, тугие чулки, жесткие ткани, которые оттягивали плечи назад и сковывали затянутый в корсет корпус, – на смену всему этому пришли простые греческие одеяния и сандалии на плоской подошве со шнурками, которые завязывались на лодыжке или на икре. Кроме того, в отличие от непритязательных и легких постановок Максимильена Гарделя, «Телемах» и «Психея» были (как говорил Пьер Гардель) возвышенным детищем спартанских времен – героическими балетами (ballets héroiques). Старорежимные кокетки и деревенские инженю, созданные Гимар (она мудро ушла из Оперы в мае 1789-го), остались в прошлом. Ведущей балериной Гарделя стала его жена Мари Гардель – ее незапятнанную репутацию праведной и любящей жены и матери постоянно подчеркивали те, кто приветствовал революционное морализаторство. Главные мужские партии в своих балетах Гардель исполнял сам, старательно смягчая при этом свою горделивую благородную осанку, например, сутулился, давая понять, что он – человек из народа, а не вельможа^12.

С другой стороны, при всей своей классической тональности балеты Гарделя, по большому счету, мало чем отличались от комических опер XVIII века. Публике не составляло труда следить за сюжетом: «Телемах» был поставлен по мотивам хорошо известного романа Франсуа Фенелона, а «Психея» – пересказ легенды о Купидоне и Психее. Партитуры обоих балетов, как обычно, включали мелодии из других опер и популярных песен, что помогало следить за действием. А чтобы постановки не воспринимались как облегченные, декорации и сценические эффекты создавали впечатление блеска, великолепия и величия, разворачивая на глазах у публики редкие зрелища: рушился дворец, горы и скалистые утесы рассыпались и внезапно падали в океан, загорался корабль, гремели громы, сверкали молнии, фурии и демоны парили над пылающей бездной.

Но главное, в балетах Гарделя было много красивых женщин. По его словам, он заметил: публика (которая «всегда справедлива») с бóльшим удовольствием приходит смотреть на женщин, чем на мужчин, и подбирал соответствующие сюжеты – в «Телемахе» были заняты 32 женщины и всего двое мужчины, причем эффектно наряженные танцовщицы буквально переполняли сцену. В одной сцене, например, Амура (мужчину) осаждали сладострастные полураздетые нимфы: они его обхаживали и ласкали, умоляя потанцевать с ними; в другой – нимфы сами танцевали в безумной вакханалии – «прыгали и вращались» в головокружительных хороводах^13. Такое обилие женщин в постановке позволило критику отметить, что это «балет без мужчин».

«Телемах» и «Психея» стали «моментальными снимками» своего времени. Гардель, работавший в период между отживающими идеалами старого режима и суровой спартанской эстетикой революции, предложил раздутую, искаженную форму, с помощью которой старался удержать расползающийся по швам старый балет. Его «героические балеты» скрывали условную водевильную пантомиму под покровом классической значимости, позволяя публике утолить жажду эротической красивости, воркующих нимф и комических трюков под маской высокого искусства. При масштабе и значимости, сопоставимыми с самыми отточенными пантомимами Новерра, эти балеты были вполне сентиментальны, что соотносилось с более легким, мелодраматическим стилем Максимильена Гарделя. И эту смесь из старых форм Пьер Гардель наполнил духом свободы, который революция выпустила на волю; здесь также помогла мода на античность и простоту костюма, позволившая Гарделю раздеть своих нимф, не опасаясь за их репутацию. Публика 1790 года была в восторге, но зрителя 1792-го уже нельзя было обмануть.

Весной и летом того года революция вошла в завершающую фазу. В апреле Франция объявила войну Австрии, 10 августа разъяренные толпы самопровозглашенных санкюлотов – обычных людей, которые носили простые штаны, а не вычурные бриджи ненавистных дворян, – штурмовали королевский дворец. Монархия пала. Радикалы захватили власть, эскалация войны угрожала слиться с задачей защиты революции и распространения революционных идей. Поднялась волна патриотизма, а вместе с ней обострилась риторика уравниловки и обличения внутреннего «вероломного врага». Оперный театр ненадолго закрылся в августе, когда король был арестован, а когда открылся вновь (благотворительным спектаклем для вдов и сирот), ставки полностью изменились: от существовавшей при жизни короля свободы действий не осталось и следа. Теперь театр обслуживал революционных солдат и офицеров, бесплатные представления для санкюлотов стали регулярными. В этих обстоятельствах Гардель благоразумно направил свой талант на политические постановки и революционные праздники.

В октябре 1792 года вместе с композитором Госсеком он создал «Дароприношение свободе» – «религиозную вещь» о революционном моменте, поставленную на музыку «Марсельезы» и других патриотических песен. Действие начиналось в деревне, где мужчины, женщины и дети занимались своими делами. Но вот звучит набат, созывая нацию на битву, и жители деревни начинают готовить боеприпасы, периодически застывая в живых картинах с поднятым вверх оружием. В финале хор пел вполголоса, как бы вознося молитву, и все как один опускались на колени, в то время как Свобода в исполнении мадемуазель Мэйяр (известной роялистки) поднималась на высокий алтарь. Танцовщики церемонно возлагали цветы к ее ногам и зажигали сакральные огни. В установившейся тишине и зрители, и те, кто находился на сцене, благоговейно взирали на Свободу. Затем вновь раздавался набат, «жители деревни» хватали топоры, вилы, факелы, и весь театр взрывался песней – Aux armes, citoyens! («К оружию, товарищи!»).

Зрелище было страстным и патриотичным, но и оно не убедило наиболее пуританских критиков Оперы. С наступлением в 1793 году Террора, самого жестокого периода Французской революции, возникло еще больше подозрений в том, что Опера – сборище роялистов и тайных аристократов. Дирекция была арестована, а управление театром передано комитету артистов, который просуществовал (то прекращая, то возобновляя работу) до 1798 года. За дверями театра расположились войска, ужесточилась цензура, тайные агенты карательных органов регулярно доносили на артистов этого «гнезда аристократов». Одна бывшая танцовщица (и куртизанка) была арестована за связи с «дворянской кастой», и Гарделю пришлось долго доказывать ее лояльность. (Существовал список из 22 певцов и танцовщиков, приговоренных к казни; его автор, кровожадный Жак Эбер, признался, что не дал ему хода, потому что любил развлечения.) Журнал «Революсьон де Пари» хвалил артистов театра в связи с успехом постановок «без танцев, без балетов, без любви, без сцен волшебства», и в 1794 году Гардель и группа артистов тщательно подготовили доклад, в котором клялись в «полном» отказе Оперы от порочного дворянского репертуара в пользу «достойных» и виртуозных республиканских постановок^14.

Границы между театральной и реальной жизнью практически полностью стерлись, и Парижская опера стала площадкой для постановки революционных праздников под открытым небом. Это были не спонтанные сборища ликующих толп, а продуманные и отрепетированные реконструкции драматических эпизодов революции, поставленные с размахом, с тысячами участников. Смысл был в том, чтобы не исполнять, а именно переживать реально произошедшие события (в пометках к постановке о взятии Бастилии указывалось, что действие «нужно не имитировать, а воспроизвести в точности, как это было»), с расчетом на то, что зрители не будут смотреть, развалившись в креслах, а примут непосредственное участие в действии.

Связь между открытыми площадками и сценой Оперы не прерывалась: сценарий Гарделя для «Дароприношения» был адаптирован для «Праздника в честь Разума» (10 ноября 1793 года), а затем был вновь переработан для исполнения на сцене.

Точно так же спектакль «Триумф республики, или Лагерь в Гран-Пре» состоял из различных сцен, взятых из праздничных программ, но группа актеров-волонтеров, отправившаяся в Южные Нидерланды, где в ноябре 1792 года у деревни Жемапп произошло кровопролитное сражение между французской революционной армией под командованием генерала Дюмурье и австрийскими войсками, просто сменила название на «Австрийский танец, или Мельница Жемаппа».

В 1794 году Гардель помог с постановкой празднества в честь «мучеников революции» Жана-Поля Марата и Луи-Мишеля Лепелетье (оба были убиты в 1793 году), чью бюсты временно появились на фасаде Оперы. Во время подобных мероприятий театральный реквизит обычно выносили на улицы, и актеры в костюмах танцевали вокруг бесчисленных «деревьев свободы»[21] и даже участвовали в робеспьеровском празднике в честь Верховного Существа, который в 1794 году состоялся в соборе Парижской Богоматери^15.

Такие революционные праздники часто уподоблялись королевским представлениям – с той лишь разницей, что роялистское и религиозное содержание в них заменили на идеи революции. Революция действительно унаследовала увлечение Бурбонов эпическими зрелищами, но королевские балеты и увеселения являлись статичным подтверждением иерархии и их положения, а революционные постановки, напротив, отличались миссионерской одержимостью: в них со страстью воспроизводились (и создавались) легендарные эпизоды революционных событий с целью привить населению новую идеологию, новые ритуалы (и новые властные структуры). И так как танцовщики и балетмейстеры были вовлечены в создание этих праздников, а балеты всегда были тесно связаны с церемониальной стороной жизни нации, то тематика празднеств не только не исчезла с окончанием революционного момента – она укоренилась и навсегда изменила балет.

Появились «женщины в белом». Мария-Антуанетта в образе пастушки задала тон, но в эпоху революции девушки в белых туниках (на античный манер) превратились в символ нации, избавившейся от коррупции и жадности. Они олицетворяли чистоту и добродетель, самопожертвование, свободу и разум – каждая была Rosière, Избранницей.

«Непорочные девы в белом» – а их можно было увидеть почти во всех «праздничных» постановках – грациозно двигались и никогда «не опошляли» свою красоту речью. Их появление часто означало драматическую кульминацию или развязку. Например, на празднике в честь Марата и Лепелетье они появились в момент снятия покрывал с бюстов с пальмовыми ветвями в руках. На фестивале Разума (он прошел по всем деревням страны) центральной фигурой была женщина в сопровождении множества девушек в белом, на фестивале 10 августа в храме Победы девушки в белом являлись в конце церемонии и возлагали цветы и фрукты к подножию статуи Свободы. Эта картина служила умиротворяющим финалом. Художник Жак-Луи Давид, помогавший с декорациями и постановками многих революционных зрелищ, сказал, что это «великолепные женщины… греческий дух во всей своей чистоте; прекрасные юные девы в хитонах бросают цветы, а затем повсюду звучат песни Меюля, Лебрёна и Руже де Лиля»16.

«Прекрасные юные девы в хитонах» стали первым прообразом кордебалета (corps de ballet) в современном понимании. До революции кордебалет был представлен часто статичными парами (вельмож, крестьян) или, возможно, группами фурий или демонов. Эти группы не несли особой нравственной или политической нагрузки, а были просто персонажами пантомимы. В «Телемахе» Гарделя женщины стали первым проблеском нового явления, но были чувственны и эротичны и еще не предполагали никакого символического значения.

«Непорочные девы в белом», возникшие в эпоху Французской революции, будут постоянно появляться в балетах Гарделя (они станут его «фирменным блюдом») в следующем веке; со временем их заметят и преобразуют в своем воображении поэты и писатели романтизма, и, наконец, благодаря им будет создана каноническая форма кордебалета, как в «Сильфиде» и «Жизели».

Таким образом, corps de ballet – порождение Французской революции. Группа женщин (никогда – мужчин) в белых одеяниях олицетворяла превосходство общественного (и национального) над личным; еще одна идея corps de ballet – показать женщину простого происхождения, наделенную высокими нравственными идеалами.

Однако в зрелищах 1790-х годов corps de ballet еще не танцевал. Женщины выглядели торжественно, многозначительно, картинно – как молчаливый хор. Зато истинно народные эмоции выражались в фольклорных танцах, особенно в карманьоле. Когда в 1794 году Гардель ставил «Республиканскую избранницу», он взял балет своего брата и превратил его в яркое антиклерикальное высказывание: жители деревни отправляются в церковь вместе с Rosière на традиционный праздник и обнаруживают, что в церкви нет ни алтаря, ни крестов, ни фигур святых, а приходской священник, одетый санкюлотом, возглавляет другой праздник – в честь Добродетели и Разума. Тут же все присоединяются к веселой карманьоле[22].

Земная, живая, искрящаяся карманьола, получившая название благодаря красной куртке марсельских повстанцев, была не просто танцем-песней. Призывая народ подняться против Людовика XVI и его королевы («месье и мадам Вето»), она стала символом Французской революции. Народ пел и танцевал вокруг «деревьев свободы» (самые глумливые – вокруг гильотины), празднуя победу над презренными аристократами. На гравюре, изображающей парижан, танцующих на улице после взятия Бастилии, поставлена окончательная точка: повстанцы держат плакат с надписью «Мы здесь танцуем». Конечно же имелся в виду не менуэт^17.

Когда вслед за падением Робеспьера в июле 1794 года Террор стих, Опера незамедлительно возобновила свой прежний репертуар. Сначала показалось, что революционное недовольство балетом как аристократическим искусством ушло в прошлое: самые сентиментальные балеты Гарделя вместе с «Телемахом» и «Психеей» вернулись на сцену и пользовались успехом как никогда. Однако на самом деле все было не как прежде. Многие завсегдатаи Оперы эмигрировали, Опера обветшала и была на грани развала. Костюмы и декорации были истрепаны и изношены, и в нестабильной политической и экономической атмосфере Директории (1795–1799) театр, балансируя на грани банкротства, был вынужден несколько раз закрываться на реорганизацию. Старый репертуар играли на автопилоте, как повторы телесериалов. После более десяти лет штамповки балетов и фестивалей Пьер Гардель (все еще главный балетмейстер театра) впал в тягостное безмолвие: не поставил ничего нового в течение нескольких лет, пока к власти не пришел Наполеон.

Жизнь кипела повсюду: на публичных балах и в ожесточенных баталиях модников, охвативших парижское общество. Подобные схватки для Парижа были не новы: как писал Бальзак, уже в начале революции шли споры «между шелком и холстом». С угасанием Террора противники республиканских идей ввели в моду дорогие экстравагантные костюмы и беззаботность, чем взяли реванш за спартанский дух черных тканей и простую одежду санкюлотов. Доморощенные модники и модницы – incroyables (мужчины) и merveilleuses (женщины) – наводнили улицы и публичные парки в почти карикатурных нарядах разной степени великолепия: мужчины надели облегающие панталоны, короткие пальто кричащих цветов, жесткие воротники и широкие галстуки, торчащие, как нос корабля, подпирая голову с длинными, нередко искусно взлохмаченными волосами. У них была жеманная походка, они носили лорнеты и длинные палки, которые провокационно называли своей «исполнительной властью»18.

Что касается женщин, то они потеряли стыд. Мадам Тальен, жена видного лидера противников якобинцев Жана-Ломбера Тальена и хозяйка шикарного салона в Париже (за излишества в нарядах недруги называли ее новой Марией-Антуанеттой), носила трико телесного цвета, расшитое золотыми блестками, которые мерцали, просвечивая сквозь прозрачное неглиже; однажды вечером она отправилась в Оперу абсолютно голой, небрежно обернувшись тигровой шкурой. У Жозефины де Богарне (которая в 1796 году вышла замуж за Наполеона) было платье из настоящих розовых лепестков (и ничего под ним), другое было только из перьев и жемчуга. Вошли в моду белые муслиновые платья, которые женщины мочили (даже зимой) или сбрызгивали ароматическими маслами, чтобы показать чувственные изгибы своего тела. Бальные залы были битком набиты женщинами, одетыми по минимуму: как писал современник, «с голыми руками, открытой грудью, в сандалиях и косами на голове, уложенными модными парикмахерами, изучавшими античные бюсты»19.

И они танцевали. Во времена Директории в Париже насчитывалось более шестисот бальных залов, которые были переполнены и днем, и ночью. Парижская опера, утратившая былую славу как театр, сполна воспользовалась моментом и начала устраивать роскошные балы и маскарады, которые привлекали толпы всех сословий, вплоть до проституток.

Фаворитом на этих балах стал новый танец – вальс; как тигровая шкура и мокрые муслиновые платья, он нарушал все правила. В прежних публичных (и театральных) танцах мужчина и женщина соприкасались лишь руками, и то в церемонных позах. В вальсе же пары танцевали в обнимку. И это была не формальная поддержка спины, ставшая знаменитой в модных бальных залах во время Венского конгресса 1815 года. В этом вальсе стойка была свободной, как в породивших его народных танцах, и его эротизм не вызывал сомнений: танцевать вальс разрешалось (теоретически) только замужним дамам, а в описаниях головокружительных вращений и крепких объятий возбуждение и восторг чередуются с негодованием и осуждением.

Балетмейстеры больше не могли игнорировать вальс (или моду на связанные с ним скудные одеяния). Они восприняли свойственную этому танцу пульсацию жизни и романтический характер его объятий и со временем преобразовали pas de deux[23], традиционно исполняемый стоящими рядом партнерами, в абсолютно парную форму, когда мужчина и женщина то расходятся, то соединяются в объятиях. Вальс действительно открывал новые возможности для композиции. И дело не столько в обольстительном ритме или позиции лицом друг другу (танцовщики отворачивались от короля), сколько в эротическом раскрепощении и освобождении от прежних ограничений.

На рисунках времен Директории видно, как изменились позы танцовщиков: пары танцуют лицом к лицу, руки лежат на плечах или обхватывают талию партнера, в свободных позах, даже с откинутой в экстазе головой или поднятыми бедрами.

Переход новых тенденций на сцену не заставил себя долго ждать. Например, в 1799 году хореограф Луи Милон поставил одноактный балет-пантомиму «Геро и Леандр», премьера которого состоялась в Парижской опере. Сюжет представлял собой обычное смешение богов и любви: влюбленный в Геро Леандр с помощью Амура умудряется добиться от нее ответного чувства. Она целомудренна и носит покрывало (в буквальном смысле слова) скромности, с которым, разумеется, не хочет расставаться. Однако в конце концов Леандр одерживает победу, и в нужный момент группа амуров срывает с нее покрывало, обнажая изящное тело. Смущена ли она? Напротив, она чувствует себя свободной, и влюбленная пара танцует страстное pas de deux. В последующие годы балетмейстеры оправдывали подобного рода интимные сцены, и хотя сами танцы утрачены, в эскизах, которые балетмейстеры рисовали при подготовке постановки, запечатлен чувственный и раскованный танец, в котором женское тело обвивается вокруг мужского так, что и сегодня танец выглядит современным^20.

В 1800 году, вскоре после того как Наполеон пришел к власти, Гардель наконец прервал затянувшуюся паузу и поставил балет о моде на танцы по либретто Этьена Меюля, назвав его «Танцемания». Балет сразу стал сенсацией и оставался в репертуаре Оперы до 1826 года. Однако сам Гардель заявлял, что это даже не балет. Это «забава», «пустяк», поставленный для развлечения. Он был прав: это был не балет, а фарс, который, как щеголи и модницы, высмеивал аристократические формы. Сюжет напоминает мольеровского «Мещанина во дворянстве»: богатый буржуа, нелепый и помешанный на танцах месье Дюлегер хочет выдать дочь замуж. К огорчению его жены, Дюлегер отказывает состоятельному и достойному поклоннику. Почему? Тот не умеет танцевать. Поэтому жена и дочь Дюлегера придумывают, как его провести и все исправить. Представление заканчивается имитацией «Балета наций», в данном случае с танцующими турками, басками и китайцами^21.

Гардель не собирался состязаться с Мольером, но различия между «Танцеманией» и «Мещанином во дворянстве» говорят сами за себя. Мольеровский Журден напрасно стремится получить дворянский статус, история о его неуклюжести одним точным выстрелом высмеивает претенциозность буржуа и высокомерие аристократии. У гарделевского Дюлегера, напротив, нет никаких социальных устремлений, он помешан на танцах просто потому, что обожает танцевать. Танец больше не связан с этикетом, это просто набор странных танцевальных шагов. И в то время как журденовский танцмейстер учит его кланяться маркизе, учитель танцев Дюлегера (некий месье Фликфлак) показывает ему движения вальса и сложные «двойные, тройные и четверные» шаги других новомодных танцев. И если Журден хочет выдать дочь за дворянина, то Дюлегеру все равно: его дочь выйдет за лучшего танцора^22.

При этом Гардель явно играл с публикой. Какому танцовщику Дюлегер хочет подражать? Эталонному исполнителю старого благородного стиля Гаэтано Вестрису. Какой танец он больше всего хочет выучить? Добрый хваленый «гавот Вестриса». Консервативный пророялистский «Журналь де дебат» обвинял Гарделя в высмеивании старых танцев, однако другие издания утверждали, что танцовщики исполнили старорежимные па, любимые аристократией, с тем же подъемом, что и популярный и завораживающий вальс. «Танцемания» «выстрелила» прежде всего потому, что это был роскошный набор танцев, но еще потому, что этот балет постоянно возвращался к установленным образцам изящества и социального этикета в сочетании с новыми стилями и новомодными танцами, которые, по сути, подрывали основы старого искусства. Зная, что у балета больше нет ореола и влияния королевского двора, Гардель использовал широкие мазки бурлеска, а не тонкие линии сатиры. Это был не комический балет, а именно «пустяк» – еще один признак того, что эпоха, начавшаяся во времена Людовика XIV, Мольера и Люлли, подходит к концу. Революция, которая так много сделала, чтобы изменить балет, толкнула Гарделя (и классический балет) в объятия фарса^23.

Когда Наполеон был коронован (точнее, сам себя короновал) наследственным императором Франции, время, казалось, повернулось вспять. Первым делом он восстановил двор и, играя на привлекательности статуса, иерархии и того, что Стендаль назвал «тщеславием» французской знати, возродил самые пышные культовые традиции, воскресив щегольство, достойное королей. В 1804 году он устроил коронацию, затмившую все предшествующие, а в 1810-м даже женился на принцессе из Габсбургов. Его вельможи ратовали за возрождение старых церемоний, таких как grand couvert, когда гости в молчаливой процессии должны обходить сидящего за обеденным столом короля. Для подобных случаев Наполеон часто надевал официальный костюм (habit à la française), принятый при дворе Людовика XVI: шелковые чулки, камзол с высоким воротником, туфли с пряжками, шпага. Требования к женскому платью были не менее формальны, и герцогиня Ангулемская даже попыталась вернуть неудобный и стесняющий движение кринолин, но встретила такой бурный протест, что отказалась от этой затеи.

Требования придворного этикета соблюдались неукоснительно, и через несколько лет безработицы танцмейстеры вдруг оказались чрезвычайно востребованы как учителя честолюбивых девиц, которые готовились к дебюту при дворе, и как постановщики танцев для официальных церемоний. Жан-Этьен Депрео, который учился благородному стилю у Гаэтано Вестриса и 16 лет работал в Опере при старом режиме, стал танцмейстером Жозефины и Наполеона (которого находил грубым и несведущим в вопросах этикета). Депрео ставил придворные зрелища в пышном королевском стиле, но с явно либеральной интонацией. Например, его постановка «Аллегорический балет на тему альянса Рима и Франции» включала формальные менуэты и кадрили, исполнявшиеся согласно статусу, но на такие популярные мелодии, как «Вооружайся благородной отвагой» и «Будь спокойна, прекрасная принцесса».

Наполеон также обратил пристальное внимание на Парижскую оперу и отдал ее в прямое подчинение министра полиции Жозефа Фуше (бывшего архитектора Террора), распорядившись, чтобы каждый балет получал его персональное одобрение. А если, как говорилось в официальном документе, революция дала артистам ложную иллюзию, будто они в какой-то мере могут сами управлять (как оно и было), то от подобных заблуждений их необходимо как можно скорее избавить. Опера должна управляться «сверху», что означает «единство руководства, силы, воли и управления: повиновение, повиновение и еще раз повиновение». Театр и артисты были вверены «бдительному оку» полиции, которая подробно докладывала об их проступках^24.

Однако наблюдение за артистами – ничто по сравнению с контролем, установленным над их искусством. Во время революции, когда ослабли рычаги управления, число театров в столице резко возросло. Наполеон, желавший возродить былое величие балета и оперы, их стремительно закрыл, оставив лишь восемь, четыре из которых субсидировались (в прошлом – королем). К 1811 году он восстановил традиционное для Оперы господство высоких жанров оперы и балета. Парижская опера стала единственным театром в городе, которому было дозволено ставить балеты в благородном стиле – с богами, королями и героями. Также можно было ставить танцы, представляющие «действия повседневной жизни», но эта привилегия имелась и у других театров, поэтому миссия Оперы была четко определена: как писал журнал «Меркюр де Франс», Опера – «конституционный театр», призванный отражать славу нации. Помпезность и великолепие стали его основным отличием, и цензоры регулярно отклоняли балеты на легкие темы, которым недоставало пышности и блеска^25.

Но несмотря на все величие и роскошество, двор Наполеона не был возвратом к прошлому и не стремился возвращать доверие прежним аристократическим формам. В его основе лежали новые социальные принципы: достоинство и благосостояние значили больше, чем происхождение и родословная, новый правящий класс составили герои и участники французских военных кампаний, а также семейства богатых буржуа. При таких изменениях социального ландшафта и при его собственном опыте и убеждениях политические и культурные предпочтения Наполеона значительно отличались от монархических и аристократических вкусов, которым, по всей видимости, он старался подражать. Действительно, желание построить общество на основе гражданского равенства, службы отечеству и уважения к таланту выделяет правление Наполеона из всех прежде существовавших во Франции режимов. Ставка на личные заслуги в сочетании с авторитаризмом и имперским размахом придала временам правления Наполеона особое звучание. По выражению княгини Долгоруковой, Наполеон – это «не двор, а власть»26.

Что это означало для танцовщиков? Во-первых, столкновения с произволом чиновников. Казалось бы, в этом не было ничего нового, так как артистов всегда и во всем старались контролировать, но теперь на карту были поставлены важные художественные вопросы. Раньше танцовщики свободно меняли шаги, чтобы лучше проявить свои таланты, брали любимые эпизоды из одного балета и вводили их в другой, меняли костюмы по своему (или своих покровителей) вкусу. Однако при Наполеоне требования, прежде казавшиеся лишь нелепыми, стали восприниматься как непозволительное проявление эгоизма – как непослушание детей, избалованных прежними королями, как раздражающие пережитки и капризы, отличавшие прежнюю власть.

Таким образом, готовность упорядочить художественную жизнь на основе заслуг получила мощный стимул. Чиновники начали снизу вверх: до этого в школе при Парижской опере царил хаос, а танцовщики Оперы брали частные уроки в гостиных множества появившихся в Париже учителей. Такая неразбериха не могла больше продолжаться, и школа была реорганизована с четкой установкой на прогресс. Был учрежден новый «класс совершенствования», где оттачивали технику самые одаренные ученики, затем пополнявшие труппу Оперы. Кроме того, учитывая любовь Наполеона к военному порядку, в школе была введена форма, главным образом для мальчиков: обтягивающие панталоны, жилеты и белые чулки^27.

Смысл был в том, чтобы взять под контроль производство артистов, получая на выходе податливый профессиональный материал. К тому же чиновники упрашивали и подмасливали, штрафовали и подписывали указы, требуя, чтобы роли и награды распределялись по таланту, а не по другим сомнительным критериям (связи, протекции, сексуальная благосклонность). Формировались жюри и комитеты, призванные защищать артистов от фаворитизма и обеспечивать определенный исполнительский уровень. Танцовщикам натянули поводья: нет, Вестрису и Луи-Антуану Дюпору нельзя самовольно вводить шаги в балет «Анакреон»; да, Луи-Антуан будет наказан (четыре дня под арестом) за то, что позволил себе перенести танец из оперы «Абенсераги» в балет «Свадьба Гамаша»28.

По иронии судьбы тем, кто поставил свой талант на службу революции, теперь приходилось отстаивать свои старые (королевские) привилегии и должности у прогрессивных наполеоновских чиновников. Два официальных балетмейстера Парижской оперы, Пьер Гардель и Луи Милон, написали Наполеону пространное письмо, в котором жаловались на то, что выскочки – молодые танцовщики – ставят собственные балеты, и с негодованием требовали, чтобы эта порочная для их репутации практика была немедленно прекращена («Разве не смешно и не опасно для солдата, выучившего несколько приемов, просить руководить армией?»). Дворцовый префект, по-видимому, занимавшийся этим вопросом, отклонил их запрос, настаивая на том, что Опера – как и общество – должна быть «открыта для талантов»29.

Перемены в балете наступили не сразу, административные и творческие баталии продолжались – нередко с противоречивым исходом. Однако идеи, вдохновлявшие наполеоновское начальство, направили балет в другое русло. Аристократические принципы, на которых столько лет основывалось балетное искусство, были разрушены, и именно в постреволюционный период проявились первые черты современного балета. Неслучайно до сего дня в балете действуют (в той или иной степени) принципы, которые Наполеон учредил во время своего правления: жесткий профессионализм и этика меритократии в сочетании с почти военной дисциплиной.

Последствия Французской революции самым драматичным образом сказались на мужском танце. В первые 30 лет XIX века исполнители мужского благородного стиля почти исчезли, из эталона балетного искусства они превратились в парий, изгнанных со сцены. Чтобы осознать масштабы этого явления, нужно вспомнить, что балеты (как и фигуры танцовщиков) обычно разделялись на три жанра: серьезный (или благородный), полухарактерный и комический. Они служили опорными точками танца (как колонны в архитектуре), и зрители, как и исполнители, считали, что всем танцовщикам – и все танцам – присущ особый характер, который определяется и классифицируется по физическим данным и стилю. Балет являлся выражением веры в иерархию и безусловность социальных различий. Благородный стиль был подтверждением старой социальной истины: короли и вельможи милостью Божией поставлены выше других, а их танцы – тому свидетельство.

Вызов благородному стилю, как известно, был брошен бунтарской виртуозностью Огюста Вестриса в 1780-х годах. В то время его непокорный нрав считался скорее пылкостью юности, чем признаком декаданса, но после революции этого объяснения уже было недостаточно, и то, что начиналось как шутливые нападки, привело к полному развалу. Старый Новерр был одним из первых, кто забил тревогу. В новой редакции «Писем», изданной в 1803-м, а затем в 1807 году, он обвинял Вестриса в том, что своим бешеным вращением и невероятными прыжками он искажает благородный стиль, и сетовал на то, что талантливый артист одержим созданием «нового жанра», в котором когда-то распределенные по стилям шаги теперь перемешиваются и путаются^30.

Он был прав. В последовавшие за революцией годы талантливые молодые танцовщики бросились копировать смелые вращения и прыжки Вестриса. В 1803 году Боне де Трейши, занимавший пост директора театра, написал подробный доклад о проблемах балета, в котором выражал обеспокоенность тем, что молодые танцовщики все больше пренебрегают благородным стилем в угоду посредственному полухарактерному жанру. Почему? Они «бесстыдно», говорил он, подыгрывают «толпе», которая жаждет зрелищных трюков и ловкости и которую не интересуют такие тонкости, как «точность, гибкость и грация». Но проблемой был не только партер. Как неодобрительно отмечал современник, революция все изменила. Уже недостаточно доставлять удовольствие – «сложности и крайности заменяют естественность, только ими и восхищаются». Действительно, исполнительская манера Вестриса была утрирована до предела и привлекала именно тем, что нарушала основное правило – аристократическую невозмутимость: он намеренно демонстрировал физические усилия и напряжение, присущие виртуозному танцу^31.

Даже самые одаренные в исполнении благородного стиля танцовщики, казалось, отвернулись от своего жанра. Луи Анри, например, в первые годы столетия учился у Гарделя и видного педагога Жана-Луи Кулона, его будущее казалось блестящим, а преданность стилю – неизменной. В 1806 году Анри сравнил благородный танец с историческим жанром в живописи, отметив, что, если он «первый», то заслуживает наивысшего признания. Критики поспешили объявить его спасителем притесняемого благородного стиля, человеком, чья физическая сила и элегантная легкость («грация в единстве с силой») составляли яркий контраст «обезьяньим» движениям современников. Даже разочарованный Новерр надеялся, что Анри «оживит» умирающий благородный жанр. Но у Анри были другие планы, и вскоре он перешел из Оперы в более популистский театр Порт-Сен-Мартен. Когда Наполеон его закрыл, Анри уехал в Милан. Позже он ненадолго (с 1816-го по 1818-й) вернулся в Париж, но вновь работал на бульварах^32.

Другие заняли его место, но и они отступили перед неизбежным. Танцовщик, известный как Альберт, дебютировавший в 1808 году, был (по выражению его коллеги) «совершенным джентльменом» и ориентировался непосредственно на стремительно сокращавшуюся группу зрителей, считавшихся знатоками. Но и он, к отчаянию пуристов, не мог не украшать свой танец многочисленными вращениями и высокими прыжками. Нетрудно понять, почему ролей в благородном стиле становилось все меньше, к тому же над балетмейстерами довлела необходимость пополнять кассу. В 1822 году Гардель поставил балет «Альфред Великий», где Альберт исполнял партию героя, но этот балет долгое время оставался единственным, где танцовщик был нужен для серьезной и яркой роли^33.

В том же году Гардель предложил удивительно путаную рукопись для нового балета (который так и не выпустил) под названием «Бал-маскарад». Согласно сценарию, артисты в масках танцовщиков эпохи Людовика XIV (включая Луи Дюпре и Салле) появлялись на балу, смешно ковыляя по сцене и спотыкаясь в своих тяжелых и нелепых старорежимных туфлях и нарядах: та эпоха была уже в прошлом. Однако в последовавшем эпизоде проявилось двойственное отношение Гарделя к этой прошедшей эпохе. Он поставил дикий эротический танец «негра», несуразно наряженного прелестной девушкой. Этот танец («самый сладострастный негритянский танец») включал прыжки, вращения и пируэты, характерные для новой виртуозности. В финале «негр» обнаруживал себя, и настоящая девушка восстанавливала свою репутацию, исполняя танец в хорошем вкусе – в надлежащем и естественном для нее сдержанном стиле. Для Гарделя, бессознательно изобразившего расистские предрассудки своего времени, новая техника была экзотикой и нарушением приличий^34.

Три года спустя Гардель поставил танцы в честь нового короля Карла X для оперы «Фарамонд» (1825). Это была (если была) единственная возможность вернуться к танцу в благородном стиле. Но виртуозный танцовщик Антуан Поль исполнял ведущую партию юного воина, поэтому благородные танцы были поручены женщине – мадам Монтесю. Гардель включил забавную сценку, в которой Монтесю напрасно старается научить Поля сдерживать движения, выполнять их изящно и величаво. Но его природная мужественность неудержима, и когда Монтесю в свою очередь пытается его имитировать, то терпит поражение и падает от усталости, а он прыжками пересекает всю сцену, празднуя победу.

Поль был моложе Вестриса, впитал его мастерство и довел физическую виртуозность до новых крайностей. У него было худощавое мускулистое тело с сильными бедрами и икрами, которые легко поднимали его в воздух; благодаря способности парить, как бы застывая в полете, он получил прозвище Воздушный. Его движения были резкими и сильными, он с такой легкостью и энергией кружился в пируэтах, прыгал и исполнял сложные па, что казалось, как раздраженно отмечал критик, сам «не мог уследить», когда касался сцены. Контраст с величавыми размеренными движениями старого благородного стиля вряд ли мог быть ярче, и многие критики не признавали виртуозные прыжки и «вечные невыносимые пируэты» Поля, считая их грубым оскорблением высокой культуры, и беспокоились о том, что «вывихнутые» позиции «новой школы» означают «полный крах истинного танца»35.

Гардель и Милон, сами немало сделавшие для размывания благородного жанра, бросились на его защиту. Прежнее, быстро устаревающее разделение танцев на три различных жанра стало отправной точкой для тех, кто оставался лоялен к принципам иерархии как в искусстве, так и в обществе, и в 1820-х годах в ряде официальных писем и докладов, направленных в Оперу, Гардель и Милон подчеркивали непреходящее значение жанров в балете, с негодованием настаивая на том, что без них хаос и упадок неизбежны. Их аргументы были восприняты властями с сочувствием, и хотя еще несколько лет в формальных целях жанры оставались целы и невредимы, было ясно, что они – не больше, чем проржавевший бюрократический инструмент. Гардель сам заметил, что молодые танцовщики, занимавшиеся серьезным жанром, физически не могут передавать изысканность и сдержанность – традиционные особенности стиля. Танцовщики нового поколения намеренно искажали позы ради эффекта и обладали своеобразной «конвульсивной» энергией, которая мешала выполнять даже самые простые жесты^36.

С разложением жанров вышла в тираж и нотация танцев. Система Рауля Фейё, сложившаяся при Людовике XIV, прослужила почти сто лет, но к концу XVIII века, когда Вестрис и другие подтолкнули балет к новым направлениям развития, шаги стали усложняться – они, как писал Новерр, «стали двойными и тройными, стали смешиваться, записывать их очень трудно, еще труднее расшифровать такую запись». Другой танцмейстер, говоря о нотации, отмечал: «Вот уже несколько лет мы наблюдаем корявую хореографию». Действительно, рукописные записи танцев того времени выглядят искаженными значками Фейё, которые теснятся рядом с контурограммами и быстрыми зарисовками на полях. Строгие социальные нормы и пространственные формы благородного стиля, так долго структурировавшие балет, рушились. К концу столетия быстрые зарисовки на полях приняли эстафету, система Фейё вышла из употребления^37.

Ставший после революции директором Оперы Боне де Трейши составил памятную записку, в которой настоятельно указывал: новая нотация танца должна быть изобретена немедленно. Иначе, настаивал он, балет никогда не удержится на позиции высокого искусства. Де Трейши предлагал встретиться группе экспертов, чтобы создать новую систему записи танца на основе (как было подчеркнуто) 24-х простейших шагов. Это краткое указание не привело к результату, но свидетельствовало о том, насколько срочно такая система была необходима балетмейстерам и танцовщикам, и в последующие годы многие пытались (и потерпели неудачу) придумать, как зафиксировать новые находки балетного искусства. Депрео попытался примерно в 1815 году, но в результате получился набор (он не был опубликован) слишком сложных диаграмм и повторов, указывающих на неустойчивость рисунка танца. Позднее Август Бурнонвиль и Артур Сен-Леон тоже предприняли попытку и тоже неудачно (Сен-Леон опубликовал свою систему в 1852 году, но ею редко пользовались), из их закорючек, пространных пояснений и поправок видно, что они столкнулись с почти неразрешимой задачей. Вестрис запустил цепную реакцию, и шаги менялись и трансформировались чуть ли не каждый день^38.

Хотя балетмейстеры потерпели неудачу в попытке найти способ нотации танца, оставив нам лишь несколько записей своих постановок, о том, как занимались танцовщики, кое-что известно. Ученик Вестриса Август Бурнонвиль писал отцу подробные письма, в которых пространно и детально описывал то, что называл «методом Вестриса» в танце; а в 1849 году в собственном балете «Консерватория» он поставил танец под названием «Школа танцев», основанный на уроках Вестриса (поразительно, но этот танец сохранился и все еще исполняется в наши дни). Ценно и то, что балетмейстер Мишель Сен-Леон (отец Артура), работавший в Парижской опере с 1803 по 1817 год, а затем с 1819-го по 1822-й и позднее преподававший в Штутгарте, вел рабочие записные книжки, в которых от руки тщательно записывал уроки и танцы (поясняя их контурограммами на полях), часто отмечая музыкальный аккомпанемент, – например, танец под названием «Антре, сочинение месье Альбера» был поставлен на популярный мотив «Боже, храни короля»39.

Письма и танцы Бурнонвиля вместе с па Сен-Леона, фрагментами и набросками других балетмейстеров того времени позволяют воссоздать классы и комбинации прошлого, иногда с музыкальным сопровождением. Сегодня можно станцевать эти старинные па, опробовать их на собственном теле – и ощутить, как они созданы и каково их исполнять. Собранные вместе, эти источники открывают принципы и подход к практическим занятиям новой возникающей школы^40.

Стиль danse noble ставил во главу угла сдержанность и грациозность, а новая школа Вестриса вывернула ступни на 180 градусов. При этом стопам придавалось особое значение (что стало возможным благодаря новым туфлям в греческом стиле – мягким, на плоской подошве, с завязками на лодыжке), и танцовщики теперь могли пружинить на мысках и высоко подпрыгивать с полностью вытянутыми ногами и ступнями. Корпус и руки разворачивались во множестве разнообразных новых позиций, придававших телу экспрессивность. Чтобы помочь танцовщикам добиться нового эффекта, Вестрис придумал уроки, разбивавшие старые танцы (которые по традиции репетировались целиком) на отдельные шаги – строительные блоки, – занимаясь ими в порядке возрастания физической сложности исполнения. Ключ был в повторении, и танцовщики начинали с движений адажио, переходя затем к пируэтам, малым и большим прыжкам. Шаги разучивались отдельно, а затем исполнялись в комбинациях – от простых ко все более сложным. Fouetté, например, исполняли сначала вперед, затем назад, потом с дополнительной позой в движении, в противоположную сторону, с поворотом, затем двойным и тройным оборотом. Бурнонвиль записал дюжины шагов в каждой категории – к примеру, к пируэту их было 37, досконально распределенных по сложности.

Обычно изнурительные уроки длились три часа; шаги и комбинации, разработанные в то время, требовали огромной выносливости: они выполнялись в плотной непрерывной последовательности, почти без переходов, не позволяя танцовщику передохнуть или перевести дыхание. От учеников обычно требовалось несколько минут стоять на одной ноге, как фламинго, ни на что не опираясь, в то время как свободная нога выписывала в воздухе сложные фигуры. Мало того, многие упражнения выполнялись на полупальцах, при том что танцовщик стоял на мяче высотой в фут – таков был испытательный тест на баланс для любого исполнителя. Вращения и многочисленные пируэты составляли основу каждого урока. Трудные и неудобные в исполнении, они редко заканчивались точной устойчивой стойкой на двух ногах (Вестрис запрещал любые «провинциальные переминания с ноги на ногу»), и танцовщику приходилось удерживаться на одной ноге, контролируя силу вращения чисто физическим усилием, грациозно вытягивая другую ногу вперед или в сторону, или возвращая тело в исходное положение (подобно автомобилю, тормозящему в обратном вращению направлении). Прыжки были не проще, с быстрыми заносками (по 6–8 скрещений ног в воздухе) и многократными поворотами высоко над полом, что и сегодня поразило бы самого пресыщенного зрителя^41.

Ученики издавна упражнялись в балансировке, опираясь на руку педагога, спинку стула или свисающий с потолка канат; в некоторых танцевальных классах для упора горизонтально к стене были прикреплены деревянные палки (как принято сегодня). Но в 1820-х палка использовалась и в более мучительных целях: танцовщики стали привязывать к ней стопы и ноги, чтобы растянуть бедренные мышцы и укрепить подъем стопы. Как и спорные приспособления для выворотности бедер и стоп, палка часто ассоциировалась с местом перенапряжения и боли. (Один балетмейстер весело советовал давать детям сладости и ставить их в устройство для выворотности, пока не будет достигнута нужная позиция.) Бурнонвиль сам использовал эти «адские устройства», когда учился в Париже у Вестриса, хотя позже жаловался, что они деформируют и уродуют тело, и предостерегал собственных учеников, которые, вместо того чтобы тяжким трудом укреплять тело и овладевать мышцами, предпочитали «приковывать» себя к палке, «как машины»42.

Однако большинство танцовщиков начинали заниматься с получасовых упражнений у палки (станка), повторяя их затем в центре зала без опоры – и зачастую на полупальцах. Альбер и другие начинали день с распорядка, от которого сегодняшние танцовщики упали бы в обморок: 48 pliés, 128 grands battements, 96 petits battements glissés, 128 ronds de jambes sur terre и 128 en l’air, а в конце – 128 petits battements sur le cou-de-pied. Одним из последствий такой запредельной нагрузки стало резкое увеличение числа травм. Новерр еще в 1760-х сетовал на возрастающую нагрузку в балете, однако описание Бурнонвилем мучений, связанных с необходимостью поддерживать форму, и способов восстановления сил после физического истощения служит наглядным примером тех крайностей, к которым стремились танцовщики (особенно мужчины).

Впрочем, хотя методы Вестриса и демонстрировали отход от сдержанности в преподавании, важно отметить, что он не просто разорвал все связи со старой школой. Его метод стал возможным и получил практическое воплощение благодаря тому, что в нем все па и характер движения всех трех жанров собраны и слиты в единый стиль, единую технику. Благородный стиль не исчез, а превратился в один из элементов большого целого – это был элемент adagio по системе Вестриса; полухарактерный жанр представлен в ней быстрыми шагами и замысловатыми прыжками, а комический стиль – более атлетическими прыжками. Объединив жанры и заявив, что воплотить их способен один танцовщик, Вестрис основательно раздвинул рамки выразительных средств. Мало того, новый танцовщик типа «все в одном» больше не был связан с идеей жанрового и сословного различия в балете. Он больше не воплощал социальное начало – он был чистым листом, а его тело стало бесконечно более послушным и гибким. И оно могло выразить все, что он хотел.

Было ли это прогрессом? Можно было бы подумать и так, ведь новая школа придала танцу мощный толчок в том направлении, которое мы сегодня видим. Но при этом важно помнить, что в то время мнения решительно разделились. «Чистый лист» многими был воспринят как утрата: ассоциации с социальной и политической принадлежностью в зависимости от того, благородный танцовщик или комический, ушли в прошлое, новые исполнители казались плоскими и пустыми, а их потрясающее техническое мастерство – лишенным драматизма и содержательности. Более того, такие танцовщики часто считались нелепыми, а их движения «мучительными», и хотя некоторые «перегибы», включенные в танец, были известны в бульварных театрах, они выглядели иначе и означали нечто иное на сцене Оперы в исполнении танцовщиков с натренированными телами. Чем виртуознее и атлетичнее были исполнители, тем больше казалось, что они оскверняют и извращают себя и свое искусство. Вестрис, Луи-Антуан Дюпор и Поль, возможно, и покорили зрителя, но, практически исказив и принизив благородный стиль, они сбросили и себя, и мужчину-танцовщика с трона, который тот так долго занимал.

Неслучайно в это время танцовщики стали подозрительно напоминать денди – элегантных и декадентских потомков incroyables времен Директории, ставших отличительной особенностью парижского общества в первые годы после поражения Наполеона при Ватерлоо. Денди застенчиво отказались от спокойных черных костюмов и панталон буржуазии и всячески украшали свои наряды безделушками прежней аристократии (включая «заимствованные икры» – мягкие накладки, в которые дети-проказники тыкали булавками). Однако в их одежде не было и намека на легкомыслие, наоборот, денди обожали порядок и тщательно следили за деталями внешности. В стремлении отличаться от безвкусных буржуа они считали одежду и манеры аристократов ключевым различительным признаком. Танцовщики, чьи костюмы всегда шились по последней моде, тоже отказались от вездесущих темных штанов и костюмов, которые теперь носили их зрители, и стали выступать в модных чулках и жилетах. Решение придерживаться моды прошлых времен отчасти было совершенно практическим (в брюках трудно прыгать), но в результате танцовщики стали выглядеть, как неблагонадежные аристократы. И для полноты картины парижские денди выражали свое презрение к буржуазной умеренности по отношению к балету.

Результат был как минимум предсказуем. К 1830-м годам мужчин-танцовщиков поносили как женоподобных бесстыдников, а в 1840-х прогнали с парижской сцены. Вестриса и других вспоминали как «смехотворных героев», а их подвиги в лучшем случае были забыты. И это было не мимолетное веяние: почти все следующее столетие танцовщик будет восприниматься во Франции как нечто неприличное, чему не место в публичных театрах, а мужские партии будут исполнять женщины en travesti. Mужской танец сошел на нет и не возродится вплоть до начала XX века. Новая школа Вестриса обошлась без danseur noble и заложила основы современной балетной техники, однако танцовщики, которые ее придумали, сами выкопали себе могилу: без danseur noble мужчинам просто не было места во французском балете^43.

Стоит остановиться и рассмотреть значение столь разительной перемены. Сегодня танцовщики воспринимают школу Вестриса как само собой разумеющееся: па этой школы, экзерсисы и формы составляют то, что мы, собственно, считаем классическим балетом. К тому же ее техника и стиль движения – сама классическая форма – возникли в момент явно (даже вызывающе) полярный классике. До сих пор в балете существует сильное напряжение между классической чистотой и вульгарным искажением, между невозмутимостью и преувеличением. Благодаря Вестрису и новой школе танцовщик ощущает сильное давление крайностей, заложенных в балетной технике: физическое тяготение к виртуозности борется с ограничениями прежнего благородного образа.

Действительно, это было время разрыва и перелома, впервые давшее балету ощущение собственной истории. Раньше было долгое, вневременное, изысканное в своем благородстве созидание. Теперь возникло нечто иное, и к старым балетам Новерра и Гарделя стали относиться как к «классике» содержания и формы, в то время как новая школа означала разрыв с прошлым – как на эстетическом, так и на физическом уровне. Можно даже сказать, что дискуссии XVII века между «старыми» и «новыми» прошли полный круг – не потому, что пришли к разрешению, а потому, что были усвоены и вошли составной частью в саму структуру искусства. Отныне борьба между прошлым и современным, отвечающим нынешним вкусам стилем уже будет не абстрактной дискуссией – она войдет в тела танцовщиков. Вестрис и танцовщики 1820-х, возможно, дискредитировали себя, но разработанная ими техника выжила и в конечном счете стала принадлежать нам.

Если вследствие Французской революции мужчины изменили балет, то женщины его сохранили. Они не были неистовыми или атлетичными, они были выразительны и очаровательны. Те из них, кто пытался попробовать свои силы в трюках и эффектных приемах, которые использовали мужчины, были отвергнуты как бесстыдницы, а самые талантливые и целеустремленные балерины устремили свои взоры к более мягкому и устойчивому искусству пантомимы. Эмилия Биготтини, идя по стопам Мари Салле, в 1813 году задала тон, с огромным успехом исполнив главную роль в новом балете Милона «Нина, или Сумасшедшая от любви». Во многом благодаря ее живой игре балет стал ведущим в репертуаре Оперы, и урок пантомимы (как следствие) стал постоянным в балетном классе при Опере, вдохновляя юных танцовщиц следовать ее примеру^44.

Какие струны задели «Нина» и Биготтини? Шаблонный сюжет был заимствован из старой комической оперы. Нина, дочь графа, влюблена в простого воздыхателя по имени Жерней, который ухаживает за ней в прелестной сельской сцене: дарит цветы, пододвигает свой стул к ней, берет за руку и тому подобное. Ее отец согласен на их союз, но когда приезжает губернатор и предлагает выдать Нину за своего сына, он не может отказать. Нина опечалена, Жерней негодует и в отчаянии бросается в море. Нина ненавидит отца и, уверенная в гибели возлюбленного, теряет рассудок. Без единого слова Биготтини сумела убедить в том, что девушка теряет связь с реальностью. В танце, ставшем предшественником сцены сумасшествия в «Жизели» (1841), она трогательно и нежно повторяет сцену ухаживания возлюбленного.

Исполнительское мастерство Биготтини, проявившееся в этом и в других балетах, несло в себе двоякий смысл. Во-первых, она, казалось, была чуть ли не единственной, кто сохранил традицию умирающего искусства. В отличие от своих партнеров-мужчин, она не увлекалась пустой акробатикой, а придерживалась естественной благородной манеры и пластикой умело передавала самые тонкие человеческие переживания. Как восторженно отмечал критик, Биготтини представляла великую традицию, созданную Новерром, который превратил балет, напоминавший «упражнения в танце», в «драматическое произведение». Еще важнее то, что Биготтини сумела подхватить начинания Мари Салле и еще раз доказала, что женщине подвластно настоящее искусство танца. Представленные ею образы означали гораздо больше, чем одномерные кокетки или Rosière, глубина и эмоциональная выразительность ее исполнения вновь стали подтверждением того, что балеринам доступны драматические возможности роли. В то время как мужчины-танцовщики увлекались захватывающим, но банальным трюкачеством, женщины открывали мир сокровенных тайн и переживаний^45.

Проблема, безусловно, заключалась в том, что Биготтини с трудом можно назвать танцовщицей. Она была актрисой пантомимы, и хотя продемонстрировала, что женщина может выдержать драматический характер спектакля, этого она добивалась с помощью мимики и жеста, а не за счет танцевальных па, балетных поз и движений. В этом смысле мастерство Биготтини представляло собой скорее финал, чем начало, и правы были ее поклонники, сожалевшие о том, что она стала олицетворением последнего вздоха старого балета-пантомимы, основой для которого служили сюжет и слово, а не движение или музыка.

Тем не менее мастерство Биготтини ознаменовало собой начало чего-то нового. Потому что идея того, что женщины могут заменить мужчин в главных ролях в балете, что в искусстве они могут занять завидные места, уготованные королям и героям, была настоящим прорывом. Революция сделала свое дело. Во Франции старый danse noble больше не существовал, и для современной балерины путь был открыт. Однако, чтобы полностью выразить все изменения, все то, что революционная эпоха привела в движение, одной актрисы пантомимы недостаточно. Потребуется та, что сумеет собрать осколки ушедшего искусства и наполнить их живым смыслом по-новому. Она должна будет найти новый идеал и новый стиль, не игнорируя прошлого, ей предстоит победить новую школу на ее же поле – овладеть мужской техникой Вестриса и Поля и вернуть балет в лоно высокого искусства с позиций чистой женственности. Пока такой женщины не было, но в 1832 году ее создало воображение романтизма: ею стала Мария Тальони – Сильфида.

Глава четвертая

Романтические иллюзии и возвышение балерины

Сама природа балета поэтична, он возник скорее из снов, чем из реальности. Наверное, единственная причина его возникновения – дать нам возможность остаться в мире фантазий и убежать от людей, с которыми мы ежедневно сталкиваемся на улице. Балеты – это мечты поэтов, принятые всерьез.

Теофиль Готье

Романтизм есть искусство современности, иначе говоря – настроение, одухотворенность, колорит, стремление к бесконечности.

Шарль Бодлер, «Что такое романтизм»

Я уверен, что стиль тоже является ответом на всеобщую потребность; но не столько на четко сформулированные трудности, сколько на затруднения эмоционального характера… Стиль – это главным образом поза, отношение, порой самообман, при помощи которых люди в любую эпоху разрешали конкретные проблемы своего времени.

Жак Барзен

Может показаться, что мы знаем Марию Тальони. Она знакома нам по гравюрам к «Сильфиде» – парижскому балету, который принес ей славу в 1832 году: тонкое, воздушное создание с крылышками, в белом тюле и розах грациозно стоит на пальчиках, слегка подавшись вперед, как будто слушает тихую песню. Она причудлива, похожа на птичку, почти приторно-сладкая, и если в ее головке и теплится какая-нибудь мысль, то и та растворилась в дымке воздушной эфирности. Она – балеринка в розовом трико и пуантах из грез каждой девочки и ночной кошмар феминисток. И в то же время Мария Тальони – одна из самых значительных и влиятельных балерин всех времен, которые когда-либо существовали на земле. Она вдохновила целое поколение, благодаря ей к танцу обратились светлейшие умы и лучшие литераторы Европы, ее имя было известно во всем мире, она стала образцом для Марго Фонтейн, Мелиссы Хейден, Галины Улановой и многих других. Более того, она кардинальным образом изменила танцевальное искусство: «Сильфида» открыла путь балету на пуантах и в пачках, который мы знаем сегодня.

Если на первый взгляд сладкий конфетный образ Тальони умаляет ее значение, то тому есть несколько причин. Прежде всего этот образ не дает представления о ее движении: статичный и фрагментарный, он не отражает ее таланта. А главное, он анахроничен: то, какой мы видим Тальони сегодня, – вовсе не та Тальони, которой восхищалась публика 1830-х годов. Тогда зрители видели нечто иное. Чтобы понять, почему она стала культовой фигурой в балете, нам предстоит заглянуть за картинку с балериной из страны грез и посмотреть на Тальони (и «Сильфиду») глазами тех, кто впервые ей аплодировал.

Мария Тальони родилась в 1804 году в семье из замечательной династии танцовщиков, работавших во времена разнообразных течений и огромных перемен в искусстве. Ее отец, Филиппо Тальони, был итальянским танцовщиком, продолжателем долгой линии исполнителей grotteschi. Но семья преуспела не только в акробатическом и комическом танце: у нее были прочные связи со старым французским благородным стилем. Отец Филиппо, Карло Тальони, был танцовщиком в Турине – в те времена городе франкофилов, где все говорили по-французски, и в 1799 году Филиппо отправился в столицу Франции учиться старому благородному стилю у Жана-Франсуа Кулона; его брат и сестра, тоже танцовщики, учились в Париже. Он был принят в Оперу и недолго работал там с Пьером Гарделем в «Танцемании». И хотя в 1802 году Филиппо уехал в Стокгольм, а затем в Вену, Германию и проехал по всему австро-итальянскому кругу, в Париже он оказался в переломный момент – сразу после революции, когда благородный стиль разрушался и видоизменялся, но еще более-менее сохранялся благодаря таким артистам старой гвардии, как Гардель и Кулон. Таким образом, Филиппо Тальони можно причислить к последнему поколению балетмейстеров, эстетически преданных старому режиму. Это важно, так как позднее он будет настаивать на определенной старомодно-сдержанной манере танца своей дочери.

Мария родилась в Стокгольме, где ее отец работал балетмейстером при шведском дворе (ее мать, София Эдвига Карстен, была дочерью знаменитого оперного певца). Однако балет в Стокгольме был уже не тот, что прежде, – еще один знак того, что изменчивые и неустойчивые политические обстоятельства влияли на развитие танца. У балета в Швеции долгая история, восходящая к XVII веку, когда монархи привезли ballet de cour в подражание абсолютистской Франции. Однако после убийства короля Густава III в 1792 году растущее чувство национальной гордости и поднимающийся класс купечества и буржуазии привели к лишению аристократии привилегий. На балет со всех сторон велись нападки, его обвиняли как расточительное и аморальное искусство, которое отвлекает общество от более важных религиозных и социальных обязанностей. Не видя никакой перспективы, Филиппо поехал дальше.

Жизнь была кочевая, и семья часто жила порознь. В 1813 году Филиппо выступал в Италии, а София с Марией и ее братом была в Касселе, когда там появились казаки в результате разгрома Наполеона русскими. Находчивая София выдала себя за жену отъезжающего французского генерала и бежала с детьми в Париж. Там они жили скромно, снимая простенькие квартиры, однажды им даже пришлось поселиться в комнатах над бакалейной лавкой. Когда Филиппо не мог прислать денег, мать Марии давала уроки игры на арфе или шила на заказ. Следуя семейной традиции, Мария занималась балетом у Кулона, но вряд ли подходила для танца: непропорциональная, сутулая, с худыми ногами, она славилась своей невзрачностью и вечно терпела бесконечные колкости товарищей по учебе, насмехавшихся над ее непривлекательностью. Критики позднее были не намного добрее. Один из них отмечал, что она «плохо сложена <…> чуть ли не деформирована, совершенно некрасива и без видимых внешних преимуществ, которые, как правило, ведут к успеху»1.

В 1821 году Филиппо был назначен балетмейстером придворной Венской оперы. В порыве энтузиазма он договорился о дебюте Марии в столице Габсбургов, но после ее приезда из Парижа запаниковал: несмотря на уроки у Кулона, ее техника оставляла желать лучшего, и он знал, что венская публика, как никакая другая привыкшая к мажорным танцам, ее никогда не примет. К тому же и Вена изменилась: она больше не была домом Марии-Терезии, и это был не тот франкофильский двор, который аплодировал таланту таких балетмейстеров, как Новерр. В первые годы XIX века город был дважды захвачен Наполеоном, венцы пережили унизительную оккупацию и разорительную инфляцию, империя была на грани распада. К власти пришел Меттерних, создавший из правления Габсбургов образец консерватизма; вплоть до революционных событий 1848 года он успешно сдерживал и подавлял возрастающее социальное и политическое напряжение, угрожавшее подорвать власть императора.

Однако за фасадом контролируемого и степенного общества скрывались подводные течения. Беспокойство и нервное возбуждение, отражавшиеся в культурной жизни, нашли открытое выражение в танце. В те годы венцы очень увлекались светскими танцами и хлынули в танцевальные залы дворцов и развлекательных комплексов («Аполло Палас» вмещал четыре тысячи человек), которые были созданы отчасти для «приобщения к культуре» и сдерживания бурной энергии публики. Как и парижане, венцы танцевали вальс – его происхождение связано с австрийскими и германскими народными формами, но теперь он превратился в символ живого и волнующего романтизма. Гётевский Вертер танцевал вальс со своей возлюбленной на балу и, лишившись ее любви, покончил с собой. Вебер возвел вальс в ранг концертного исполнительского искусства своим восхитительным «Приглашением к танцу» (1819)2. В Вене начала XIX века вальс еще сохранял изначальные грубовато-плясовые движения, но хотя они постепенно исчезали (прыжки заменило скольжение), танец сохранял психологический и сексуальный настрой – элегантные скользящие шаги позволяли увеличивать скорость до головокружения.

Точно так же при дворе танцевальная традиция перешла от Парижа к Милану. Итальянские исполнители grotteschi с их сенсационным, откровенно акробатическим стилем покорили балетных танцовщиков, и те стали им подражать. Женщины тоже не остались равнодушны к блестящему мастерству. В одном зрелищном трюке, который приписывают танцовщице Амалии Бруньоли, исполнители легко вскакивали на кончики пальцев и «зависали» в этом положении, чтобы все видели: они танцуют на пальцах. Новый трюк прижился среди итальянских танцовщиков в Германии и австро-итальянском регионе, и его стали повсюду исполнять. Таким образом, происхождение того, что сегодня мы называем «танцем на пуантах», связано не с поэтическим представлением о воздушности, как часто полагают, а с дерзким фортелем, который позднее Тальони и другие отточили до совершенства, превратив в нечто более изысканное и возвышенное. Не в первый и не в последний раз итальянская народная традиция будет прокладывать себе путь в балете, подталкивая его на новые неожиданные пути развития^3.

Все это изменило Марию Тальони. Столкнувшись с такими виртуозными исполнителями, как Бруньоли, и с тем, что ее собственные физические данные и слабая техника ограничивают возможности, она твердо решила стать другой. Последовал плодотворный полугодовой тренаж, который позже она описала в заметках для мемуаров (неизданных). На покатом полу, устроенном в их квартире на фешенебельной улице Грабен, Филиппо Тальони ежедневно занимался с дочерью: два часа утром посвящались тяжелым упражнениям с многочисленными повторами с обеих ног; два часа днем – движениям адажио «на античный манер»: Мария оттачивала балетные стойки и позы, соразмеряя их с линиями и пропорциями греческих статуй. Кроме того, она презирала кокетливые улыбки и надменность, отличавшие балерин того времени, настаивала на простых костюмах и сохраняла спокойное, невозмутимое выражение лица. В танце Тальони отрабатывала два, казалось бы, противоположных направления: простоту и виртуозность. Она отбросила сто лет аристократического притворства и оттачивала приемы, которые они с отцом подсмотрели у итальянских танцовщиков.

Но (и это важное «но») Тальони должна была работать и над своими физическими недостатками. Из-за сутулой спины она держалась с легким наклоном вперед (отец умолял ее выпрямлять спину), и на литографиях видно, как она ввела эту стойку в свою технику, ловко сместив центр тяжести и скоординировав бедра – подправив таким образом свои негармоничные пропорции и угловатость фигуры. Она никогда не выглядела полностью выпрямленной, что лишь способствовало ее очарованию: чуть искаженные пропорции и корректирующие их поправки придавали ее танцу характер сдерживаемой энергии, наподобие женщин на полотнах Энгра. К тому же в дальнейшем Тальони скрывала свои недостатки за счет увеличения диапазона движения, развив необычайную мышечную силу ног. В классе она удерживала каждую позу, считая до ста, – что мучительно даже для сильнейших нынешних танцовщиц. Встав в позу фронтально, она медленно поворачивалась (часто на полупальцах), как вращающаяся греческая статуя.

В конце дня, перед тем как лечь спать, она занималась еще два часа (в итоге шесть часов в день) только прыжками. Начинала с экзерсисов, глубоко приседая с прямой спиной в grand plié так, чтобы касаться пола руками, не наклоняясь вперед, затем выталкивала тело вверх, вставая на пальцы, – движение, требующее невероятной силы мышц спины и ног. В последующем повторе толчок превращался в прыжок. Но прыгала она (в отличие от сегодняшних исполнителей) с чуть согнутыми коленями, посылая вес тела вверх за счет икр, пальцев, бедер и ягодичных мышц. Она не признавала тех, кто в воздухе выпрямлял колени – «как жаба». Смысл был в том, чтобы прыгать как бы вовсе без усилий, мягко, округло и женственно – прыжок никогда не должен выглядеть жестко, натужно, с видимым напряжением. Она повторяла эти экзерсисы много-много раз, и они составили основу ее тренажа на годы вперед^4.

Эффект был потрясающий: даже на портретах и литографиях 1820-х и 1830-х годов видно, что тело Тальони было вовсе не гибким или воздушным, наоборот, оно впечатляло развитой мускулатурой – гарантом ее невероятной силы и выносливости. Как она сама отмечала позднее, позиции, которые другие танцовщицы считали изнурительными, для нее были лишь позами для отдыха. Беспрецедентной такая физическая подготовка не была: как известно, Вестрис и другие парижские мужчины-танцовщики в начале XIX века разработали жесткую программу тренажа, и их тела тоже были мускулистыми и сильными. Но на этом все сходство и заканчивается: новая школа Вестриса открыто выдвигала на первый план сложные технические приемы, особенно пируэты. Более того, они считались чисто мужской техникой. Тальони же много работала над тем, чтобы придать своей силе нежный ореол женственности и грации. Все внимание она сосредоточила на линии и форме, сами по себе пируэты ее не интересовали: многочисленных вращений не было ни в ее тренаже, ни в выступлениях. Она сочетала силу Вестриса или Поля со сдержанной грациозностью и женственностью.

Такая изысканность нигде так не требуется, как в танце на пуантах. Мария была непреклонна в том, что вскакивать на кончики пальцев в стиле Бруньоли – грубо, и этой манеры надо избегать. Она не пренебрегала этим новым движением, наоборот, часами работала над тем, чтобы вставать на пальцы грациозно, не поднимая рук, не гримасничая и никоим образом не показывая, каких усилий это стоит. Однако известно, что Тальони танцевала, неполностью выпрямляя стопу, как сегодняшние балерины. Ее сохранившиеся до наших дней туфли не сильно отличаются от модных уличных туфель, которые женщины носили в то время. Они сшиты из мягкого атласа, с кожаной подошвой, закругленным или квадратным носком, с мягкими завязками, закрепленными у свода стопы, которые завязывались вокруг щиколотки; носок не жесткий или проклеенный, как в балетных туфлях сегодня, а круглый и мягкий, за исключением слоя штопки под плюсной и пальцами.

Внутри эти туфельки характерно истерты и потрепаны на месте плюсны: Тальони стояла на высоких полупальцах и танцевала, как определили бы современные балерины, на средней или переходной части стопы – выше, чем на полупальцах, но ниже, чем на пальцах. Это крайне неудобно, и танцовщицы XIX века часто перетягивали пальцы, втискиваясь в маленькие туфли (крошечные ножки ценились, а туфли Марии как минимум на два размера меньше, чем сегодня в среднем у балерин), что сдавливало плюсну, благодаря чему было легче стоять – повреждая кости. На эти легкие, недолговечные, но крепко прошитые туфельки приходилась недюжинная нагрузка: обычно у Тальони уходило две-три пары за выступление^5.

Таким образом, танец Тальони представлял собой нечто удивительное и новое: прочный слепок с французского аристократического танца, искаженный итальянской виртуозностью и необычной позировкой, диктуемой ее негармоничными пропорциями. Именно в столице Габсбургов она впервые открыла, что общие границы между двумя противоречивыми способами движения не должны удивлять. Хотя многое изменилось со времен Новерра, Вена оставалась важным перекрестком культур как в географическом, так и в историческом плане. Именно здесь старое и новое из Италии, Германии и Франции сталкивалось – и совмещалось. И так как Вена была перекрестком, то Мария Тальони, как многие бродячие артисты, вскоре отправилась дальше. С ростом ее признания Тальони потянуло обратно в мир ее детства и столицу балета – Париж.

Если в Вене Тальони нашла свой стиль, то французам довелось заявить о ее величии. Когда Тальони дебютировала в Парижской опере в 1827 году, реакция публики была потрясающей, и в течение следующих трех лет критики осыпали ее похвалами, соревнуясь в титулах и превосходных степенях, ища слова, достойные определить ее танец: «эпохально», «кардинальная революция в классическом танце», «четыре поколения танцовщиц от мадемуазель Камарго до мадам Гардель повержены одним ударом». Из одной рецензии в другую критики с благодарностью провозглашали гибель безвкусного и «буйного» танца, в котором потные задыхающиеся танцовщики (окрыленные Вестрисом мужчины) бросаются в пируэты, мчатся через всю сцену и, безутешно сев на одну ногу, другой «вышивают» сложные па. Эта ужасающая школа, заявляли теперь критики, в конце концов наступила на свои же грабли. Тальони связала изысканность и утонченность утраченного аристократического прошлого с новой грациозной духовностью и стала, по словам одного ликующего наблюдателя, идеальной балериной Реставрации^6.

Но быть таковой было непросто. Возвращение Бурбонов на французский трон (1814–1830) было предпринято легитимистами, чтобы покончить с Французской революцией раз и навсегда и восстановить консервативную власть, основанную на христианском прошлом с готическим налетом. В танце Тальони, казалось, звучало более общее и настойчивое стремление к согласию, желание исцелить страну от острых социальных и политических разногласий. В этом смысле Тальони пригодился ее французский опыт: ее характер и манеры были полны старомодной, внушающей доверие сдержанности. Но было в ее облике и нечто большее. В литературе и живописи получил распространение дерзкий, пропитанный ностальгией, парадоксальный романтизм. Балет не спешил ему следовать: погрязший в собственных битвах с аристократическим прошлым, он, казалось, все больше отходил на второй план. Тальони явилась как откровение, потому что она вышла за пределы виртуозности и открыла балету новый диапазон движений и идей. Наконец появилась танцовщица, которая, как с восторгом отозвался критик, «применила романтизм в танце». Он был прав, но что это означало, стало ясно только в годы последовавших политических волнений^7.

В 1830 году революция вернулась в Париж: за «три славных дня» уличных волнений возмущенные толпы свергли жесткого и реакционного монарха из дома Бурбонов, Карла X, который в итоге отрекся от престола и бежал в изгнание, освободив путь своему более либерально мыслящему кузену герцогу Орлеанскому. Новый король принял титул и стал Луи-Филиппом I, первым представителем новой ветви. Похоже, он действительно отличался от своих предшественников. Его семья была известна тем, что была в оппозиции к абсолютизму Бурбонов, а сам он вырос на Руссо; его отец голосовал за смерть короля Людовика XVI (и тоже был казнен на гильотине), а он сам провел годы Террора в нужде, в изгнании.

Заняв престол, Луи-Филипп назвал себя не королем Франции, а королем французов. Он стал «королем-гражданином», вывесил трехцветный флаг, носил зонтик вместо скипетра и возглавил первую во Франции всенародно провозглашенную буржуазную монархию. Предполагалось, что его правление станет новым началом, точкой отсчета монархии, которая прервет цикл истощавших страну революций и следовавшей за ними реакционности, которые по-прежнему несли раздор во французскую политику и культуру. И хотя действительность оказалась намного сложнее, основная идея, вдохновлявшая его правление, оставалась однозначной: экономическое процветание и невозмутимо буржуазная этика тяжелого труда и умеренности смирят радикальных политиков. Принимая революцию без ее перегибов, Луи-Филипп надеялся стабилизировать положение в общественной и политической жизни Франции за счет золотой середины – культуры.

Воздействие нового режима на танец стало ощутимо незамедлительно. В 1831 году Парижская опера угодила под частное управление «директора-антрепренера», хотя театр продолжал получать королевскую дотацию в знак признания ее заслуг как символа высокой французской культуры, и в этом участвовала правительственная комиссия. Тем не менее было задумано перевести театр на рыночные условия работы и сделать его жизнеспособным коммерческим предприятием на основе конкуренции и ориентированности на вкусы публики. Контракт был вручен некоему Луи Верону (1798–1867). Выучившись на врача, Верон сколотил небольшое состояние, когда его друг-фармацевт завещал ему формулу популярной мази от кашля. В 1829 году, вложив немного денег, он основал журнал «Ревю де Пари», посвященный (как он хвастал) новой литературе и искусству. Два года спустя он принял Парижскую оперу. Этот шаг не был актом бескорыстного служения обществу: за пять недолгих лет Верон сделал неповоротливое ведомство прибыльным – и удалился, прихватив существенную часть выручки. Как неустанно напоминали своим читателям критики и сатирики, Верон был почти карикатурой на буржуа времен Луи-Филиппа – тщеславный и с раздутым самомнением, но в то же время трудолюбивый и дальновидный бизнесмен. Немецкий поэт Генрих Гейне терпеть не мог его «красное довольное лицо с маленькими моргающими глазками», скрытое модным высоким воротником рубашки, и называл его «богом чисто чувственного материализма, <…> глумящегося над любым проявлением духовности или души». Действительно, Верон говорил, что хочет превратить Оперу в Версаль буржуазии. С этой целью он снизил цены на билеты, но и только: его зрителями были в основном правительственные чиновники, врачи, адвокаты, коммерсанты. Чтобы им было комфортней, Верон сменил оформление театра. Интерьеры были очищены от орнаментальных украшений и золота, их заменили более уютные приглушенные цвета и темы, ложи сделали поменьше, температура регулировалась новейшей паровой установкой, скамейки в партере и на балконах снабдили спинками или заменили на удобные кресла^8.

К тому же Верон обладал чутьем маркетолога. Он вел расточительный образ жизни денди, что привлекало к нему прессу и обеспечивало известность. У него был экипаж с солидной упряжкой лошадей с развевающимися в гривах красными лентами, своим танцовщикам он любил раздавать ювелирные украшения и роскошные подарки; говорили, что однажды он пригласил актрис кордебалета на ужин и каждой подарил конфеты, обернутые тысячефранковой купюрой. Верон прекрасно понимал, насколько привлекательны красавицы-балерины, и, чтобы упростить «товарообмен» между ними и их богатыми поклонниками, открыл foyer de la danse – зал, где артисты разогревались перед спектаклем, – для любознательных джентльменов. В 1833 году группа этих джентльменов зашла так далеко, что узаконила свою страсть к балету: в здании по соседству с театром был основан жокейский клуб, где предположительно занимались верховой ездой на английский манер, хотя деятельность членов клуба сводилась скорее к светским сплетням и «протекции» балерин.

В конце концов Верон договорился с неким Огюстом Левассёром (и щедро ему платил), чтобы тот собрал и возглавил то, что сегодня мы называем клакой. Это была группа профессиональных хлопальщиков, нанятых, чтобы руководить реакцией зрителей. Левассёр советовался с Вероном, посещал репетиции, изучал партитуру порученного спектакля – и брал взятки у артистов и их поклонников. В день спектакля, чтобы его было заметно, он ярко одевался, а также расставлял своих людей (бесплатными билетами его снабжали Верон и артисты) в стратегических местах среди зрителей. У Левассёра была трость, которую он доставал в нужный момент, запуская серию аплодисментов, криков «браво» и топанья своих людей с тем, чтобы вдохновить публику. Это не вызывало негодования, наоборот, заявление Верона о том, что клака – сдерживающая сила, которая «положила конец всем ссорам» и удерживала «нечестные коалиции» поклонников от срыва спектаклей, похоже, получила широкое признание^9.

Однако ничто не могло сдержать ураган восторга, которым зрители встретили премьеру «Роберта-Дьявола», особенно «балет монахинь» в третьем акте, где Мария Тальони исполнила партию матери-настоятельницы. Эта опера больше известна как первая большая опера Джакомо Мейербера – фантастическая феерия в пяти актах продолжительностью больше четырех часов включала расширенный оркестр, большой хор, пышные сценические эффекты и балетные сцены в постановке Филиппо Тальони. Изначально задуманная как короткая комическая опера, она основана на мелодраматическом либретто ветерана бульварных сочинителей Эжена Скриба; потрясающие декорации создал Пьер Сисери, который тоже сделал карьеру, переходя из оперы в бульварные театры.

В постановке «Роберта-Дьявола», близкого по темам «Фаусту» Гёте и «Вольному стрелку» Карла Вебера, были использованы все возможные профессиональные приемы, чтобы втянуть зрителя в мрачный мир сверхъестественного. Во время балетных сцен, например, настроение создавал неясный и зловещий лунный свет газовых рожков, подвешенных в кожухах к колосникам. Газовое освещение, установленное в театре в 1822 году, было еще в новинку и производило впечатление. Мейербер пошел еще дальше, говоря, что в этой сцене он хочет эффект «диорамы», который создавался благодаря инновационной технологии Луи Дагера: огромного размера картины эффектно подсвечивались сзади и двигались по кругу вокруг зрителей (прообраз киноленты). Чтобы акцентировать внимание на сценическом свете, Верон и Сисери гасили подсвечники в зале и убирали огни рампы, погружая таким образом зрителей в темноту – и фокусируя внимание на сверкающей огнями сцене. Люки, громадные живописные полотна и искаженная визуальная перспектива были созвучны музыке и помогали передавать смятение Роберта^10.

Главный герой оперы, написанной по мотивам легенды XIV века, не знает, что является сыном смертной матери и черта. Роберт влюблен в сицилийскую принцессу Изабеллу, но его отец-черт (притворившийся верным спутником Бертрамом) препятствует его желанию добиться ее руки и помогает силам ада соблазнить Роберта. Он убеждает Роберта взять кипарисовую ветвь с могилы святой Розалии в старом заброшенном монастыре, говоря, что заключенная в ней черная магия поможет ему получить Изабеллу. Слабовольный и впечатлительный Роберт идет в монастырь и встречает там призраки монашек, восставших из мира мертвых и решивших его погубить.

Это не простые монашки: при жизни они нарушали церковные обеты и предавались пороку и разврату. А после смерти стали служить дьяволу. В зловещем мерцающем свете старого монастыря (Сисери создал декорации по руинам монастыря XVI века в Монфор-Ламаури) мать-настоятельница Элена (Мария Тальони) и группа самых чувственных женщин Оперы восстают из гробниц или из глубин ада (поднимаются через люки на сцене), другие выходят из-за кулис – все в церковном облачении, со сложенными на груди руками, как при положении в гроб. Однако пока они танцуют, благочестивые одежды слетают, и проявляется их истинная сущность: оказавшись в тонких белых туниках, они уговаривают Роберта выпить вина и исполняют похотливые танцы. Роберт пытается убежать, но они выстраиваются рядами, увлекают его в середину и угрожающе кружат вокруг него в такт музыки.

Художник того времени изобразил монахинь-распутниц в образе полураздетых вакханок – с распущенными волосами, босых, с поднятыми в экстазе ногами; на другой литографии, напротив, они представлены как благовоспитанные молодые дамы в локонах и белых платьях. Тальони была и той, и другой: убедившись, что Роберта не совратить, она прекращает оргию обольщения и вместо этого исполняет «грациозный и пристойный» танец, в то время как его ненароком ведут к заколдованной ветке святой Розалии. Настоятельница с мольбой опускается перед Робертом на колени, он уступает, целует ее в лоб и забирает ветвь. Но как только он берет ветвь в руки, раздаются раскаты грома, монашки оборачиваются призраками, «инфернальный хор» демонов заполняет сцену и неистовствует, пока не падает занавес. В последнем акте, вопреки обольщению Марии Тальони, Роберт спасается, и помогают ему не смелость или убежденность, а старания его сводной сестры, которая неожиданно узнает, что время дьявола истекло, – Бертрам проваливается обратно в ад (через люк), и Роберт наконец может воссоединиться с возлюбленной Изабеллой^11.

«Роберт-Дьявол» был одной из самых успешных опер XIX века: за три года она была исполнена сто раз, а к середине 1860-х годов число спектаклей достигло невероятных пятисот. Однако на премьере 21 ноября 1831 года восторженная реакция публики и критики была связана с политикой не меньше, чем с искусством: через два дня после премьеры рабочие Лионской шелкопрядильной фабрики подняли восстание. Некоторые группы левых попытались придать мятежу больший масштаб, но рабочие потребовали порядка и договорились; тем не менее инцидент стал напоминанием о том, что силы, выступавшие за радикальные перемены, не сдали позиций с восшествием на престол Луи-Филиппа. Наоборот, «социальный вопрос» стоял как никогда остро; мало того, он продолжал подтачивать режим вплоть до падения Луи-Филиппа во время революционных событий 1848 года. Критики, писавшие о «Роберте-Дьяволе» недели и месяцы спустя после Лионского восстания, ничего не могли поделать: они видели оперу через призму революционного прошлого и настоящего Франции – и в фокусе оказалась Мария Тальони.

По мнению критика реакционной «Газет де Франс», Роберт представлял собой Францию. Подобно ему, страна была рождена от священной монархии и демона революции, и у нее «два противоположных характера, два разнонаправленных стремления, два конкурирующих наставника». Тальони и ее «преступные женщины» (как назвал их другой критик) представляли отвратительные революционные силы в личине непорочности. В безгрешном образе Тальони и классической безупречности ее танца Роберт увидел «черты матери, но вскоре, одурманенный и околдованный одной из этих дочерей ада», он хватает пальмовую ветвь – и вручает свою судьбу черту. Франция столкнулась с той же дилеммой: «Два принципа борются за нашу душу и волю, один тянет нас вниз, окружая нас престижем и подыгрывая нашим страстям; другой указывает путь, проложенный нашей общей матерью, а значит, путь к безопасности, покою, счастью. Последуем ли мы за Бертрамом с его коварными советами?»12

Критик газеты «Глоб», которая публиковала поэтов и писателей-романтиков с самого своего основания в 1824 году и, как многие, приняла утопические и социалистические идеи после революции 1830 года, увидел прямую связь между третьим актом «Роберта-Дьявола» с его хриплыми стонами, стенаниями и танцами «каменных статуй» (монашек) и событиями в Лионе. Это не Роберт, заявил он, это французский народ проклят, и в порыве идеалистического воодушевления призвал женщин и артистов спасать рабочих от вечного хаоса революции. Возможно, это звучит надуманно, но Бальзак тоже услышал отчаяние в музыке Мейербера и написал об этом в романе «Гамбара». И Гектор Берлиоз, сочинивший зловещий балет по «Фаусту» Гёте (1829) и чья «Фантастическая симфония» (1830) включает тревожную часть под названием «Сон в ночь шабаша», также обратил на это внимание: «Рука смерти грозно занесена над этими печальными созданиями, и кажется, слышишь ее удар, хруст конечностей их обгорелых тел и видишь их отвратительные телодвижения. Ужасно! Ужасно! Невыразимо гротескно! Эти несколько страниц, на мой взгляд, являются самыми талантливыми и вдохновенными в современной драматической музыке»13.

Однако самому резкому анализу подверг оперу и ее спорный балет немецкий поэт и писатель Генрих Гейне. Роберт, настаивал он, – не Франция и не французский народ, а сам Луи-Филипп. Разрываясь между революционно настроенным отцом и приверженной старому режиму матерью, он изнывает в вечной нерешительности и мучении:

Тщетно пытаются адские голоса из волчьего дола вовлечь его в «Движение», тщетно манят его духи Конвента, восстающие из могил в виде революционных монахинь, тщетно Робеспьер в образе девицы Тальони заключает его в объятия, – он противостоит всем нападениям, всем искушениям; им руководит любовь к принцессе Обеих Сицилий, а она очень благочестива, и под конец мы видим его в лоне церкви, в облаках ладана и окруженного жужжанием попов[24].

Гейне, чьи политические симпатии были отданы народу и твердой руке Бонапарта, ненавидел Роберта (и Луи-Филиппа) за слабость и нерешительность и за его позицию антигероя: «король-буржуа», выдавая себя за либерала, «прятал скипетр абсолютизма в своем зонтике». Гейне не мог не посмеяться над тем, что в конце спектакля, на котором он присутствовал, Бертрам скрылся в «адовом» люке, но механик забыл его закрыть, и Роберт свалился в «ад» вслед за Бертрамом^14.

Тальони создала невероятный образ: в одном мятущемся призраке она сумела воплотить одновременно безгрешность и силы анархии и распада, Робеспьера и старый режим. Тема разоблачения и срывания одежд, откровенная сексуальность в движениях танцовщиц, разрушенная церковь и грешные монашки – все это напоминало о драме революционных празднеств, извечной метафоры развратной монахини и балерины-куртизанки. Некоторые сочли это грубым и оскорбительным: Мендельсон назвал танец вульгарным, а некий английский аристократ нашел зрелище монашек-вакханок «отталкивающим». Сама Тальони стеснялась этой роли: по сути «для взрослых», она шла вразрез с ее застенчиво-сдержанным стилем. Она была, по словам критика, «слишком ангельской, чтобы быть демонической». Тальони просила освободить ее от спектакля, но Мейербер и Верон удерживали ее контрактом и не отпустили – по крайней мере, в тот момент. Они понимали, что достоинство ее танца кроется именно в этом дискомфорте: «слишком ангельское» было частью ее очарования^15.

«Роберт-Дьявол» открыл мир балета авторам-романтикам. В последующие годы поколение поэтов, писателей и художников увлекались Тальони и балетом. Гейне, Стендаль, Бальзак, Теофиль Готье, Жюль Жанен – все писали о балете. Поэмы и повести сэра Вальтера Скотта и Э.-Т.-А. Гофмана, Виктора Гюго и Шарля Нодье вдохновляли балетмейстеров, а Гейне и Готье писали балетные либретто. Но, пожалуй, самое главное – что на примере Новерра эти поэты и писатели поняли: балет не просто грань оперы, он обладает собственным выразительным языком, – и стали первыми высокообразованными критиками балета. Их роль не была пассивной и заключалась не просто в чуткости: своими сочинениями они определили образ Тальони и внесли весомый вклад в продвижение ее карьеры. Тальони во многом была их творением. И прекрасно понимала, чем им обязана; не получив серьезного образования, она отличалась любознательностью и сразу узнавала себя в их опусах; ее записные книжки полны рецензий и точных цитат (аккуратно переписанных ею от руки) ведущих деятелей французского романтизма, включая Франсуа-Рене Шатобриана, Альфонса Ламартина, Альфреда де Мюссе, Жорж Санд, Бальзака и (естественно) самого Готье. Ее любимым писателем, как она признавалась, был сэр Вальтер Скотт.

И тут мы подходим к «Сильфиде». Либретто балета задумал и написал тенор Адольф Нури – исполнитель главной роли в «Роберте-Дьяволе». У «Сильфиды» были неплохая, но довольно невнятная партитура композитора Жана Шнейцхоффера и навевающие воспоминания декорации надежного Сисери. Однако сюжет «Сильфиды» Нури сочинил не сам: он был навеян волшебной сказкой «Трильби, или Аргальский домовой» поэта и писателя Шарля Нодье (1780–1844). Когда Нодье писал «Трильби», он только что вернулся из поездки по Шотландии и был поражен сочинениями Скотта. Действие «Трильби» развивается в горной шотландской деревне, и в сказке говорится о любви мятежного духа и юной замужней женщины. Дух приходит к ней во снах, и когда ее муж и местный монах пытаются его изгнать, она впадает в отчаяние и лишает себя жизни.

Нури переработал сказку для балета. Джеймс, шотландский фермер, обручен с Эффи – прелестной местной девушкой. Готовится свадьба, но Джеймсу является эфемерный и ускользающий дух воздуха – Сильфида. Невидимая для всех, кроме Джеймса, она пленительно порхает по сцене и в конце концов прерывает свадебную церемонию, резко выхватывая кольцо, прежде чем Джеймс успевает надеть его на пальчик Эффи. В полном замешательстве от противоречивых желаний он бросает невесту и гонится за Сильфидой. Но попадает в безвыходное положение: Сильфида любит его и погибнет, если он женится на другой, но при этом она сама в ловушке своей природы – она погибнет, если ее будут удерживать, обнимать или принуждать. Разумеется, Джеймс отчаянно стремится удержать ее и опрометчиво следует совету ведьмы, которая дает ему заколдованный шарф, с чьей помощью он сможет поймать неуловимое создание. Но когда он добивается своего, у Сильфиды вдруг отваливаются крылья (и звучит мелодия «Я потерял мою Эвридику» из «Орфея и Эвридики» Глюка). Ее сестры-духи кружатся вокруг нее, и она умирает у них на руках. Они накрывают ее лицо шарфом и поднимают, как ангела, к облакам. Сломленный и обессиленный, увидев безжизненную Сильфиду, Джеймс лишается чувств^16.

То, что «Сильфида» связана с Шарлем Нодье, имеет большое значение: он представлял особое направление французского романтизма. Его отец был пламенным якобинцем, и во время Террора четырнадцатилетний Нодье был очевидцем кровавых расправ, которые потом преследовали его, вызывая в нем ужас и отвращение. В юности он (как и Гейне) был почитателем харизматичного Наполеона, хотя презирал деспотизм в характере императора (и в 1802 году был заключен в тюрьму за антибонапартистское стихотворение). Он стал своего рода роялистом, хотя был покорен величием революции, и его захватила идея свобод, которые она сулила. Горько сожалея о своем времени, которое он воспринимал как эпоху упадка, страдая от нервного истощения и депрессии, Нодье погрузился в мир фантазий, мистицизма и оккультных искусств. Он писал о сне, суициде и сумасшествии, призраках, ночных кошмарах и экстатических состояниях под воздействием опиума. Вымысел был для него не просто художественным приемом: он прочил спасение, пусть призрачное и мимолетное, от глубоких разочарований в политике^17.

В 1820-х годах Нодье устроил литературный салон, где собирались художники, разделявшие его глухой пессимизм и чувство культурного опустошения – то, что Бальзак называл глубоким разочарованием в этом мире. Его посещали многие поэты и писатели, которые оказывали влияние на балет или интересовались им: Гюго и Ламартин, а также менее известный писатель и журналист Франсуа-Адольф Леве-Веймар (1801–1855/1856), разделявший живой интерес к немецкому романтизму.

Родившийся в Париже Леве-Веймар вырос в Гамбурге, еврей по национальности, он крестился и увлекся мистицизмом, духами и оккультизмом. В 1829 году в «Ревю де Пари» Верона он опубликовал первый перевод сказок Э.-Т.-А. Гофмана. Внимание Гофмана к «шестому чувству», ко всему иррациональному и магнетическому подпитывало растущее увлечение французской публики сверхъестественным, и как Готье, так и Гейне писали пространно и восторженно о его работе. На самом деле «балет монашек» был отчасти навеян гофманским «Эликсиром сатаны». Леве-Веймар хотел (безуспешно) руководить Парижской оперой и был страстным поклонником Тальони.

У критика Жюля Жанена (1804–1874) обстоятельства сложились несколько иначе. Ревностный легитимист, поначалу он выступал против Луи-Филиппа, но затем стал его активным приверженцем, был известен своим состоянием и щегольским буржуазным образом жизни – своего рода Вероном литературного мира. Квартира Жанена на фешенебельной улице Вожирар была битком набита картинами, скульптурами и антиквариатом, включая альков с пологом и большим распятием, множеством бисерных четок и белой лакированной кроватью, украшенной позолотой. Однако в какой-то момент и ему стало не по себе от бесстыдного материализма Июльской монархии, он с тоской писал об утраченной духовности и чувствительности «моего прекрасного восемнадцатого века» и видел в балете эстетическое противоядие от грубого материализма своего времени. Как и Готье, он стал страстным «тальонистом» и адептом ее искусства^18.

Даже певец Нури, стоит заметить, входил в эту группу разочарованных. Известный своей безудержной политической активностью и страстными ролями (он был героем-революционером в опере Обера «Немая из Портичи» и в «Вильгельме Телле» Россини), он боролся (и пел) на баррикадах в 1830 году, поднимал публику Парижской оперы, вдохновенно исполняя «Марсельезу», и со временем присоединился к социалистам-утопистам Сен-Симона[25]. Однако и он разочаровался в политике: «Буржуазия убивает нас, – писал он. – Она переняла все пороки старой одряхлевшей аристократии, не унаследовав ни одного из ее достоинств». Страдая от неуверенности в себе и навалившихся трудностей в карьере и искусстве, Нури покончил с собой в 1839 году. Композитор Ференц Лист, знавший Нури и восхищавшийся им, позднее отмечал, что «его меланхолическая страсть к Красоте уже подкосила его, и под давлением этого навязчивого чувства его чело, казалось, окаменело – это чувство всегда выражается в том, что безысходность прорывается, когда уже слишком поздно что-либо исправлять»19.

«Сильфида» напрямую вытекала из этого источника мрачных, но идеалистических, с оттенком ностальгии, чувств. Сегодня этот балет кажется нам причудливой реликвией туманного романтизма, пеаном невозможной любви и поэтическим грезам. Но в то время «Сильфида» не имела ничего общего с прилизанной многозначительностью нынешних постановок. Физически и эмоционально напряженный балет был настойчивым напоминанием о разочаровании, которое испытывало постреволюционное поколение. В нем было все: печаль, духовные идеалы, затаенный эротизм – и все было вписано в эскапистскую фантазию. Джеймс – слабый и нерешительный, ведомый своей страстью, как герой «Роберта-Дьявола», – легкая добыча обольстительной Сильфиды и коварной колдуньи. Сильфида же – стойкая и волевая героиня, сотканная из контрастов и противоречий: она сильная и хрупкая, сексуально привлекательная и целомудренная, влюбленная и отчаянно независимая. Неслучайно балет начинается с картины, где Джеймс, упав в кресло, спит, а рядом с ним приклонила колени Сильфида (Тальони): ему снится сон, а она бодра и насторожена – далека эмоционально, но полна желания. (Это она, как мы узнаем позже, является Джеймсу по ночам и оживляет его сон и любовные мечты.) Она порхает вокруг него, в то время как музыка ускоряется, нарушая его покой, и в конце картины прикасается губами к его лбу. Он просыпается и пытается поймать ее, но она исчезает в камине.

Действительно, Сильфида – легкая, воздушная, порхающая – абсолютно свободна. В первом акте Джеймса тянет к ней именно потому, что она неподвластна условностям светской жизни, из которых он отчаянно хочет вырваться. Эффи, наоборот, – олицетворение доброй буржуазной женщины, преданной семье и дому. С ней Джеймс мог бы остепениться. Этого он, естественно, не хочет и во втором акте появляется в диком лесу, где обитают сильфиды, – уединенном личном пространстве, воображаемом раю природы, полном порхающих сильфид, которые (с помощью проволоки) парят над сценой, опускаясь при желании на цветы и деревья. В сцене в лесу Тальони танцует с непредсказуемой спонтанностью и непосредственностью, ее стремительные пробежки и па – бунт против предписанных норм или твердо установленного музыкального рисунка. Верная своей природе до саморазрушения, она лелеет свою свободу и остерегается социального принуждения. Она вся такая же, как ее танец, – порхающая и недосягаемая: ее свобода – условие ее существования^20.

Порхая по сцене, Тальони казалась эфемерной и легкой, будто избавилась от суеты этого мира. Чтобы произвести этот возвышенный или фантастический эффект, она не пренебрегала силой притяжения или собственным физическим телом, наоборот, стоять (или порхать) на пальцах – значит, направить вес тела вниз, в пол, с еще большей силой, создавая иллюзию легкости. Кончики ее пальцев были сравнимы с сегодняшними туфлями на шпильках, доведенными до крайности: весь вес тела был сосредоточен на острие, создавая впечатление, будто тело парит или возносится вверх. Идея заключалась в том, чтобы не отрываться от пола, а скользить по нему, намекая на то, что танцовщица принадлежит как миру людей, так и неземному миру и может навечно зависнуть между ними. Таким образом, танец строился на парадоксе – весомой невесомости и мышечной одухотворенности, – что позволяло Тальони выглядеть земной и одновременно как бы пребывать в иных мирах.

Шотландская обстановка придавала постановке романтического пафоса: в воображении французов начала XIX века жители Страны гор представали гордым народом, восставшим против деспотии Англии, чтобы вернуть себе свою национальную самобытность. Древние кельтские сочинения Оссиана (предполагаемого шотландского Гомера) были переведены и вызывали восхищение. Лишь позже выяснится, что Оссиан и вся вызвавшая его к жизни кельтская культурная традиция Страны гор столь же эфемерны, как и духи, населявшие «Сильфиду»: традиция была выдумана шотландцами на пустом месте, как культурное оружие в борьбе против Англии. Однако в то время сэр Вальтер Скотт был фанатично предан идее, а когда Наполеон был разбит при Ватерлоо и Париж был оккупирован, солдаты шотландского полка (недолго участвовавших в войне) прошли маршем в килтах по городским бульварам. Их героизм и яркая форма покорили воображение парижан, романы Скотта были переведены, стали знамениты и читались запоем. Таким образом, Джеймс в «Сильфиде» представал фигурой в духе Оссиана: обычным человеком и поэтом, ищущим возвышенные идеалы в легендарных лесах Шотландии.

У образа Сильфиды другое происхождение. Ее придумали не Нури, Нодье или Тальони: сильфиды – давнее наследие оккультных суеверий и магии, часть волшебного мира, что вдохновлял балетмейстеров, начиная как минимум с XVI и XVII веков. Это была устная народная традиция, но в конце XVII века французский аббат (и оккультист) Монфокон де Виллар написал книгу, в которой подробно описал некоторые из широко распространенных верований. Весь мир, говорил он, делится на четыре основных элемента – воздух, земля, вода и огонь, – и каждому элементу соответствуют их «гении»: сильфы, гномы, ундины и саламандры. Сильфы и сильфиды, отмечал он, состоят из чистых атомов воздуха, и они смертны: составляющие их частицы могут разлагаться. Они ниже ангелов по рангу, но выше человека; враги дьявола, они служат Богу. Александр Поуп опирался на его работу, когда писал о сильфах в «Похищении локона» (1712), и позже эта поэма стала предлогом для балета в Париже.

Во Франции конца XVIII века оккультное мышление подобного рода было взято на вооружение писателями анти-Просвещения и иллюминатами – теми, кто действительно верил в ангелов, духов, чертов (и сильфов). Однако сильфы и сильфиды были не просто воздушными и ангелоподобными: по некоторым представлениям, это были сексуальные создания, являвшиеся, чтобы «подарить высшее наслаждение», при этом, как ни парадоксально, их также считали вполне целомудренными (вопрос, могла ли женщина от них забеременеть, остается открытым). После революции привлекательность сильфов и сильфид не ослабла. Наоборот, в начале XIX столетия Виктор Гюго и Александр Дюма-отец, среди прочих, писали о них поэмы, и популярный бард Пьер-Жан де Беранже написал песню «Сильфида» на мотив Je ne sais plus ce que je veux («Я сам не знаю, чего хочу»). Нодье, Готье, Гейне, Гофман и другие были увлечены этим «невидимым народом» волшебных существ^21.

Впрочем, самые показательные описания сильфид принадлежат перу Франсуа-Рене Шатобриана (1786–1848) – дуайена раннего французского романтизма и яркой фигуры в литературной и политической жизни Франции. Родившийся в обедневшей дворянской семье в Бретани, Шатобриан, как и Нодье, повзрослел во времена разрушения и насилия, принесенных революцией. Ему едва исполнился 21 год, когда разразилась революция, и он был глубоко потрясен как ее «гигантским замыслом», так и ее страшной жестокостью и террором. Опустошенный, пережив крах всего, что было ему близко, одно время Шатобриан служил в войсках за пределами Франции, а потом уехал в Лондон. Глубоко разочарованный в просвещенческом рационализме, «полный страсти» (как он отмечал) и встревоженный возрастающим чувством тоски, он с головой погрузился в идею того, что доабсолютистское христианство и средневековое прошлое могли бы вдохнуть новую жизнь в политику и открыть путь к безграничной духовности, к которой он так стремился.

Шатобриан обратился к мистерии готического искусства. Развалины, необъятная природа, мечты и «преувеличенная любовь к одиночеству» стали основными темами в его жизни и творчестве: «Воображение богато, всеохватно, полно чудес, а бытие бедно, сухо, лишено иллюзий. Мы, полные любви, живем в пустом мире». В надежде объединить свободы революции 1789 года и духовные силы легендарного прошлого, в годы реставрации Бурбонов Шатобриан служил монархии и был невероятно огорчен ее провалом и падением. После революции 1830 года он оставил общественную жизнь и писал в уединении, иногда уезжая за границу^22.

В 1832 году он вернулся к своим мемуарам, которые начал в первые годы столетия; его посещают отчаянные мысли о суициде, он пишет о близком к безумию смятении, о любви, своих потрясениях и восторгах. Его печальные раздумья несли отпечаток страстных встреч с воображаемой женщиной («фантомом любви») и сдерживаемого желания. Она появилась еще в первых вариантах мемуаров, но в 1832 году он писал о ней с вновь разгоревшейся страстью. В том же году Шатобриан был на премьере «Сильфиды» в Парижской опере и был глубоко тронут искусством Тальони. С тех пор его фантом получил имя – Сильфида^23.

Его Сильфида, как он уверял, впервые явилась в «безумные годы» его юности, когда он долгими часами бродил в одиночестве по семейному средневековому замку Комбург, в окружении темных лесов и захватывающих дух видов. Она постоянно присутствовала в его жизни, его существование было пронизано ее неизменным волнующим присутствием; она «состояла из черт всех женщин», которыми он восхищался, и он все время «ретушировал» ее облик на свой вкус, то добавляя ей глаза деревенской девушки, то придавая грации Пресвятой Девы или элегантности гранд-дам с картин былых времен монархического величия. Этот невидимый «шедевр женщины», столь схожий с утраченными мирами, о которых сожалел Шатобриан, сопровождал его на протяжении всей жизни. Однако образ Сильфиды не был утешительным, скорее она была «колдуньей» или «элегантным демоном», который вводил его в неистовство безудержной фантазии и желания^24.

Например, однажды вечером в Комбурге он вызвал ее и последовал за ней в заоблачные выси: «Закутанный в ее кудри и развевающиеся одежды, я по воле ураганов качал верхушки деревьев, колебал гребни гор или вихрем кружился над морями. Погружаясь в пространство, нисходя с трона Божьего к вратам бездны, я силою моей любви правил мирами»[26]. Выбравшись из этого близкого к трансу состояния, он впал в тоску: Сильфида не реальна, а он никогда не отринет свое «вульгарное» существование. Он вернулся домой к ужину – с всклокоченными волосами, в пропитанной потом рубашке, с мокрым от дождя лицом – и как чужой сел за общий стол в состоянии, близком к помешательству, не в силах выносить пропасть между восхитительной Сильфидой и бесстрастным, безэмоциональным, домашним миром замка. В других случаях влюбленные отправлялись в воображаемое путешествие к берегам Нила, в горы Индии или иные экзотические места. Выдуманная им Сильфида была одновременно язычницей и христианкой, любовницей и девственницей. «Ева невинная и Ева падшая, ведунья, вселявшая в меня безумие, она была средоточием тайн и страсти; я возводил ее на алтарь и поклонялся ей»[27].

Впрочем, она была (хотя бы отчасти) вполне реальной: Шатобриан скопировал ее черты с Жюли Рекамье (1777–1849), с которой у него в 1817 году начался всепоглощающий роман, длившийся вплоть до его смерти в 1848 году. Жюли родилась в буржуазной среде, воспитывалась в монастыре и во время Террора вышла замуж за любовника своей матери, богача Рекамье. Прекрасная и отчужденная, она всегда носила простое платье в греческом стиле и узкую ленту на голове – Сент-Бёв называл ее «белой загадкой». Ее, хозяйку блестящего литературного салона, уважали за эти шившиеся на заказ «античные» наряды, служившие выражением скромности и благочестия. Она была «женщиной в белом» и (вполне сознательно) произведением искусства; ее часто изображали художники, пытавшиеся «схватить» ее загадку в живописи или скульптуре^26.

Но Жюли вовсе не была статуей. Она была умной и начитанной, с четкими политическими взглядами, и в самые искренние моменты тоже предавалась меланхолии и волнам страсти. Ее добивались многие выдающиеся мужчины (включая либерального политика и теоретика Бенжамена Констана), но она оставалась бесстрастной и неприступной: ее эротическая привлекательность была обусловлена, подобно Сильфиде, недосягаемостью, независимостью и свободой. Хорошо знавшая ее мадам де Сталь, когда писала «Коринну», просила Жюли танцевать: в отличие от формальной элегантности французского светского танца, Коринна (Жюли) двигалась свободно и раскрепощенно, ее танец был полон «воображения» и «чувства»27.

Тревожные размышления Шатобриана о своей возлюбленной Сильфиде сегодня могут показаться нелепыми, однако в те времена его восхищение «фантомом» было частью широко распространенной едкой критики увлечения рационализмом и общества, основанного на материальном благосостоянии, лишенного нравственного и духовного содержания. Шатобриан стремился вернуть то, что он считал красотой, величием и честью рыцарственного и христианского прошлого, пусть и воображаемого. Это был совершенно полярный духу Просвещения порыв, подвергшийся позднее резкому осуждению: Карл Маркс упрекал Шатобриана в невыносимом «кокетстве» и «театральщине». Однако для многих французских романтиков, включая Нодье и Готье, Шатобриан стал пробным камнем. Как любил подчеркивать Готье, Мария Тальони запечатлелась в воображении Шатобриана: в ней он увидел прекрасное воплощение своих желаний^28.

Шатобриан был не единственным, кого потрясла «Сильфида» Тальони: реакция публики на балет была ошеломительной. Вновь и вновь критики представляли ее вечным «культовым символом», «христианской танцовщицей» (Готье), «ангелом небесным» девственной чистоты, осветившим, словно маяк, «скептическую» эпоху. В пространной поэме, опубликованной в журнале L’artiste, она предстает «белой девой», призванной спасти Францию от «отвратительной» эпохи, утратившей связь с пасторальными идеалами, поддавшейся урбанизации и ее порокам. Верон сразу оценил романтическую образность балета и отметил, что на порхающих по сцене балерин билетов продается больше, чем на пантомимы бытового содержания. Однако значение успеха Тальони заключалось не в горько-сладких панегириках или коммерческой выгоде. И она была не только олицетворением мечты романтического воображения: она стала, как верно подметил Готье, «воплощением женского танца»29.

Это означало несколько моментов. Зритель Тальони, отчасти благодаря Верону, был респектабельным буржуа с четким представлением о месте женщины в обществе. Правовые свободы и свобода в одежде, дарованные женщине во время Французской революции, были недолгими и иллюзорными, и к 1830 году новая буржуазная мораль прочно заняла свое место. Теперь стал общепризнанным факт, что у мужчин и женщин разные сферы деятельности: мужчина от природы наделен рациональным началом и призван заниматься бизнесом, управлением и государственными делами, в то время как женщина – это жена и мать, поддерживающая духовную и эмоциональную жизнь семьи. Его мир – публичность и реальность, ее – духовность и нравственность. Ее задача – усмирять детей, страсти, стремления и желания (ее собственные) и выглядеть скромно и достойно. Как писал журнал по этикету в 1834 году:

Неважно, чего она заслуживает, неважно, что она никогда не забывает, что могла бы быть мужчиной по уму и силе воли, внешне она должна оставаться женщиной! Она должна держаться как <…> существо, стоящее ниже мужчины и приближающееся к ангелам.

Однако для женщин того времени подобное «возвышение на пьедестал» не было сдерживающим – некоторым оно придало храбрости. Такие «новые женщины», как они часто себя называли, собирались группками и выходили в театр или на ужин без сопровождения мужчин, одни выпускали женские журналы, другие нашли свой путь к зарождавшемуся в обществе феминизму. Роли, возможно, и были закреплены, но у многих женщин были собственные стремления и цели: пусть по-своему, но они тоже принадлежали эпохе романтизма^30.

Тальони оказалась идеалом буржуазной женщины. Ее обожали за простоту и изысканность, в которых не было ничего от кокетства и игривости, отличавших других танцовщиц. Более того, она держалась «благопристойно» – это слово, как мантру, повторяли критики и беллетристы, старавшиеся описать безыскусность ее танца. Однако «благопристойность» относилась и к ее личной жизни, к которой пресса проявляла живой интерес, и была рада сообщить, что Тальони – примерная и любящая мать, которая умудряется выделять несколько часов своего загруженного распорядка дня, чтобы совершенствоваться в чисто женских занятиях живописью и рукоделием. Ее дом блистал чистотой и был скромно обставлен, она говорила, что предпочитает домашний покой публичности и свету прожекторов. Она носила привлекательные, но непритязательные платья и оставляла украшения в комоде. Ее костюм к «Сильфиде» – это отдельная история: простое платье колоколообразной формы из полупрозрачной ткани, длиной ниже колен, с осиной талией и короткими пышными рукавами. Она надевала венок из цветов, скромную нить жемчуга и соответствующие им браслеты. На самом деле ее костюм был настолько обычным для моды своего времени, что Тальони, как сказал Жанен, была скорее женщиной, чем балериной, – близкой родственницей, как выяснилось, буржуазных дам, которые повалили на ее спектакли.

И они действительно повалили. За исключением поэтов-романтиков, главным образом восхищались Тальони не мужчины, а женщины, что, судя по ее записям, было для нее предметом гордости. Эти женщины собирались стайками и, вооруженные букетами цветов, «захватывали» (по выражению пораженного журналиста) партер, который до сих пор занимали только мужчины. Графиня Даш, литературно одаренная дама, вдохновенно и пространно писала о своеобразном влиянии Тальони на женские фантазии, и Тальони старательно переписывала ее высказывания в свои записные книжки. Женщины, как считала Даш, восторгались Тальони не потому, что она совершенна и порядочна: ее танец выражал нестерпимую правду их собственной жизни. Приличные, добродетельные женщины вынуждены жить в зависимости и подчинении, но на самом деле они отчаянно хотят «оставить свое тихое и спокойное существование» ради «урагана страстей» и «опасных эмоций». Тальони жила так, как они могли только мечтать: ее жизнь была публичной, независимой и насыщенной, и тем не менее она придерживалась принципов добропорядочности и приличий. Графиня, как и многие другие, была потрясена танцем Тальони: в экстазе Даш «кинулась» вперед, потянувшись к своему идолу в чувственном порыве самоузнавания^31.

Знаменательно, что Жюли Рекамье (уже достаточно средних лет) была одной из первых, кто отметил привлекательность Тальони. Она и женщины, часто бывавшие в ее салоне, надевали шарфы, кружева и покрывала и причесывали волосы «в виде облака», чтобы создать легкий, воздушный, бестелесный образ. Модные дома поспешили предоставить соответствующие аксессуары – такие как «тюрбан сильфиды». Чтобы быть воздушной, похоже, нужно выглядеть худой и бледной, и «Сильфида» поторопила моду на анемичный одухотворенный вид: «Ничего нельзя было есть, выживали только за счет воды; самовлюбленные дамы уверяли, что питаются одними розовыми лепестками»32.

Стараясь не упустить случая и воспользоваться новой тенденцией, Жан-Ипполит Картье де Вильмесан, будущий издатель известной газеты «Ле Фигаро» и влиятельное лицо в журналистских кругах, обратился к Тальони с предложением запустить модный журнал с литературным уклоном и печатать его на тонкой ароматизированной бумаге. Она дала согласие, и он, разумеется, подарил недолго просуществовавшему журналу «элегантное название, воздушное и туманное» – «Сильфида», предназначив его состоятельным буржуазным женщинам, которые так пылко отождествляли себя с ее образом. Другие предприниматели последовали его примеру. После ее выступлений в Англии скорый дилижанс из Лондона в Виндзор был назван «Тальони». Бумажные куклы для маленьких девочек и литографии с портретом Тальони в «Сильфиде» распространили ее изображение невероятно быстро и эффективно^33.

По иронии судьбы и вопреки созданному прессой безупречному образу личная жизнь Тальони нередко была сложной и несчастливой. В 1832 году она вышла замуж за обедневшего дворянина по имени Жильбер де Вуазен. Неизвестно, был ли это брак по любви: позднее Тальони заявляла, что был, однако Бурнонвиль вспоминал, что по-настоящему она любила некоего итальянского музыканта и просто подчинилась воле родителей, мечтавших получить дворянский титул. Так или иначе, свидетельство Тальони о браке включает перепись значительного состояния и материальных ценностей, а также тщательно прописанные условия того, что они будут принадлежать ей в случае, если они разведутся. Спустя четыре года пара распалась и в итоге развелась: Вуазен был игрок и пьяница, он транжирил деньги Марии и прилюдно устраивал отвратительные сцены. Они развелись, но она продолжала его поддерживать.

Потом она влюбилась в одного из своих верных поклонников. Эжен Демар был ей абсолютно незнаком, когда сразился за ее честь на дуэли, после чего они стали неразлучны. В 1836 году у них родился (вне брака) ребенок, но три года спустя в результате несчастного случая на охоте Демар погиб. Тальони вновь родила в 1842 году, и хотя в свидетельстве о рождении указан отец – Жильбер де Вуазен, настоящий отец не известен (им мог быть русский князь). Сама Тальони высказывалась на этот счет предельно осторожно. В своих неизданных мемуарах она «опустила занавес» над темой своей личной жизни, оставив лишь светские комментарии о своем искусстве. Но в записных книжках она более откровенна, и переписанные ею пассажи свидетельствуют о страстной и пылкой натуре и непрерывной внутренней борьбе, желании примирить страсть с не менее сильным чувством буржуазной собственности. Например, там есть полные боли описания «мук» адюльтера и неразделенной любви и сентиментальные признания достоинств брака и материнства. Убедительно звучат развернутые, аккуратно переписанные Марией размышления писательницы-феминистки Фредерики Бремер об опасностях, которые подстерегают «страстных» женщин, вынужденных ради поставленных целей вырваться из предопределенного для них «удушающего круга»: они будут страдать. Судя по всему, это и произошло с Тальони, причем в стиле и духе романтизма^34.

В 1837 году Мария Тальони оставила Парижскую оперу и до завершения карьеры в 1847 году ездила с выступлениями по всему континенту – от Лондона до Санкт-Петербурга. Опера отпустила ее, потому что в труппу была принята ее главная соперница – Верон пригласил венскую балерину Фанни Эльслер. Ее стиль значительно отличался от стиля Тальони: она была земной и обольстительной, «язычницей» и вообще «тем, что нравилось мужчинам» (опять Готье), ее облик был откровенно чувственным и сексуальным, а не одухотворенным. Действительно, танец Эльслер был напрямую связан с одержимостью романтизма экзотическими культурами и дальними странами^35.

Она славилась ярким исполнением цыганских танцев, итальянских тарантелл, венгерских мазурок и особенно испанских болеро. Болеро в ее исполнении, по замечанию Готье, было далеко от аутентичного. Танец зародился в Испании XVIII века и был городским танцем низших сословий, включавшим цыганские танцевальные формы, элементы итальянской акробатики и некоторую утонченность французского благородного стиля. Главное, в болеро воплощался дух национальной гордости, отражалось противостояние Франции, иностранному влиянию и использованию местных традиций в политических целях. Эльслер в парижской версии этого танца стремилась передать «испанское чувство», но на самом деле это был балетный танец – классические па и средства выражения, только с кастаньетами и черной мантильей. Французы были очарованы, но Готье, посетив Испанию, огорчился: «Испанские танцы, – сетовал он, – есть только в Париже, как морские раковины, которые можно найти лишь в антикварных лавках и никогда – на морском берегу»36.

Как и Тальони, Фанни Эльслер стала звездой мирового уровня: ее изображение повсюду печаталось и красовалось на табакерках, декоративных веерах и сувенирах. Прекрасно зная, что знаменита, она так нигде и не обосновалась: вместе с сестрой (которая исполняла мужские партии и была ее любимым партнером) она периодически выступала на сцене Парижской оперы с 1834 по 1840 год, но также танцевала в Вене и Лондоне и в конце концов покинула столицу Франции и отправилась гастролировать, причем в дальние страны: она танцевала в Северной Америке, на Кубе (дважды) и в России. В Соединенных Штатах она выступала в театрах по всему Восточному побережью с огромным успехом, представив смешанную программу из классических балетов, испанских народных танцев и английских хорнпайпов. Восторженные зрители сами впрягались в ее карету и катали по улицам, магазины запасались ботинками, подвязками, корсетами, зонтиками, сигарами, ваксой, мылом для бритья и шампанским «как у Фанни Эльслер». Лодкам, лошадям и детям давали ее имя, в Вашингтоне Конгресс раньше заканчивал работу, чтобы успеть на ее выступления.

Между тем молодые танцовщицы, сменившие Тальони на сцене Парижской оперы, старались подражать ее стилю, но так и не смогли выйти из ее тени. Потому что Тальони была действительно уникальна: в ней была та природная харизма, что придавала ее танцу размах и глубину, которые невозможно повторить. Это было необыкновенное сочетание врожденного дарования и ее собственной невероятной способности впитывать и отображать эмоциональное состояние своего времени с помощью балетной техники и выразительных средств балета. Более того, как все харизматичные фигуры во всех сферах искусства и политики, Тальони оставила после себя ощутимый след и долгую память. В самом деле, пройдет немного времени, и «Сильфида» уже станет предметом ностальгии, а на свет появится новый балет – «Жизель».

Как «Сильфида», так и «Жизель» основаны на литературных источниках. С одной стороны, это Шатобриан, Нодье и ранний французский романтизм, с другой – Теофиль Готье (1811–1872), соавтор либретто «Жизели», который унаследовал разочарованность предыдущего поколения и вместе с тем определил направление «сплина» Бодлера.

Готье был моложе Шатобриана и Нодье, но и его постигло глубокое разочарование после революции 1830 года: ему представлялось, что правление Луи-Филиппа фатально катится к буржуазной посредственности. Более того, как и они, Готье был склонен к мечтательности, его одолевали фантазии (часто эротические), и тянуло ко всему сверхъестественному. Как вспоминала его дочь, «ему казалось, что он окружен мистическими силами и потоками энергий». Его порой скандальные выступления и вызывающие наряды, страстные порывы и увлечение призраками, привидениями и потусторонними явлениями свидетельствовали о бурной и стойкой malaise[28]. После его смерти Флобер сказал, что он «умер от отвращения к нынешней жизни»37.

Готье и Гейне дружили и сошлись на том, что искусство должно быть откровенно чувственным, женственным и роскошным. «Красота – это отсутствие обыденности, – писал Готье к Гейне в начале 1830-х годов. – Я мечтаю об изысканной, аристократичной, искрящейся литературе». Балет стал страстью всей его жизни, и Сильфида – Тальони казалась ему олицетворением поэтического чувства и его собственного фантастического миропонимания. А это, говорил он, – история художника в поисках недосягаемого идеала. Он ставил Тальони в один ряд с «величайшими поэтами нашего времени» – высочайшая оценка, так как, в понимании Готье, поэты – не просто сочинители, а путеводные звезды духовности и эмоциональности. «Жизель» (1841), на создание которой Готье вдохновили Гюго, Гейне и воспоминания о «Сильфиде», стала его данью романтизму^38.

На мысль о «Жизели» Готье натолкнуло стихотворение Гюго «Фантомы», в котором говорится о юной испанке, умершей от изнеможения на балу. Затем под влиянием Гейне у Готье появился образ славянской вилисы, или «ночной танцовщицы», – молодой женщины, которая умирает накануне свадьбы и восстает из могилы (подобно злобным монашкам святой Розалии) по ночам, чтобы затанцевать до смерти своих ничего не подозревающих жертв-мужчин. Гейне называл вилис «мертвыми вакханками» и представлял их «в подвенечных платьях <…> с блистающими перстнями на пальцах»; они напоминали ему о возбуждении «тоскующих по сладкому чувственному забвенью» парижанок, которых он видел на балах, когда они «яростно» и «безумно» бросались танцевать^39.

Готье взял эти образы за основу и вместе с автором Жюлем-Анри Вернуа де Сен-Жоржем написал либретто. Для балета композитор Адольф Адан написал сладостно-мелодичную программную музыку, декорации вновь создал Сисери. Что касается хореографии, то Опера обратилась к своему танцовщику Жану Коралли, итальянцу, который много работал в австро-итальянском регионе и в театрах на бульварах и которого в 1831 году выбрал Верон, чтобы тот воскресил хореографию в Опере. Довести танцы в «Жизели» до совершенства Коралли помогал танцовщик и балетмейстер Жюль Перро.

Перро тоже был бульварным танцовщиком. Сын лионских ткачей, он начинал свой путь как клоун и гимнаст. Атлетического телосложения, он был некрасив и неуклюж – «гномоподобный» «зефир с крыльями летучей мыши». Виртуозность в нем была врожденной, а балету он учился у Огюста Вестриса, который предупредил его: чтобы скрыть физические недостатки, нужно продолжать быстрое движение. Его дебют в Опере состоялся в 1830 году с оглушительным успехом, тем более, если учесть неприятие мужского танца публикой того времени, однако вскоре, как Тальони и Эльслер, он оставил театр и занялся карьерой за рубежом. В Италии он познакомился с молодой танцовщицей Ла Скала – Карлоттой Гризи. Простая девушка из истрийской деревушки, она была явно талантлива. В ней было что-то от звездности Тальони, и Перро сразу обратил на нее внимание и начал с ней работать. Его собственный откровенно атлетический стиль танца отразился в ее технике: как отмечали критики, ее танец был «не столь греческим», как у Тальони, и отличался более выраженной «мускульной грацией». Перро был ее учителем, а также сценическим партнером и любовником – они вместе жили, путешествовали и выступали. Когда они приехали в Париж, она стала звездой «Жизели» Готье^40.

В своей основе «Жизель» опирается на трех китов романтизма: безумие, вальс и идеализацию христианского и средневекового прошлого. Действие первого акта развивается в «сельской долине», в средневековой немецкой деревушке. Юная Жизель влюбляется в герцога Альберта, представителя знатного рода, который притворяется деревенским парнем, чтобы добиться ее внимания. Однако мать Жизели предчувствует беду: безудержный и стремительный вальс ее дочери напоминает ей о несчастных вилисах из давних легенд. Иларион, лесничий, влюбленный в Жизель, решает разоблачить Альберта, и в соответствующий момент хитрость герцога открывается: Жизель узнает, что Альберт помолвлен с Батильдой – знатной дамой его круга. Опустошенная, пораженная его бессердечием и предательством любовных клятв, Жизель медленно, мучительно, шаг за шагом, на глазах у всей деревни теряет рассудок. На пике безумства, в порыве отчаяния она хватает шпагу Альберта и лишает себя жизни^41.

Пока все выглядит совершенно реальным, хоть и в романтическом духе: любовь Жизели, предательство, гнев и мрачное самоубийство изображаются четкими чистыми красками. Но во втором акте вся четкость исчезает, и мы погружаемся в мистический мир напряженных воспоминаний и горьких сожалений. Действие развивается ночью, в лунном свете, в промозглом и влажном лесу, заросшем «камышом, осокой, купами диких цветов и водяных растений». В мелколесье видны белый мраморный крест и могильная плита с именем Жизели. Появляется Мирта («бледная прозрачная тень»), королева вилис, и касается цветов волшебной веткой розмарина – они открываются, из них вылетают вилисы и, как сильфиды, порхают между деревьями. Вилисы собираются вокруг своей королевы, и каждая исполняет танец, как если бы она опять была юной невестой на балу: тут и восточный, и индийский танец, и «причудливый» французский менуэт, и гипнотический немецкий вальс. Мирта прерывает фантастический бал и готовится к появлению Жизели^42.

Жизель поднимается из могилы, завернутая в саван. Когда Мирта прикасается к ней своей веткой, у Жизели на спине расправляются крылышки, и она взлетает над землей с вновь обретенной свободой. Альберт, взлохмаченный и обезумевший от горя, приходит в поисках могилы Жизели и видит свою возлюбленную. Он пытается поймать ее, но она – эфемерная и несбыточная – исчезает, выскользнув у него из рук. (В танце Карлотты Гризи классические па из «Сильфиды» сочетались со сценическими эффектами: с помощью особого приспособления на колесиках она проносилась над сценой с удивительной скоростью. Сначала этот фокус исполнял танцор-трюкач, чтобы испытать устройство.) Изможденный и расстроенный бессмысленной погоней за призраком, Альберт падает на могилу Жизели.

Появившийся Иларион становится первой жертвой вилис. Альберт видит, как «вальсирующие людоедки» (Готье) вовлекают испуганного юношу в исступленный головокружительный танец, передавая его от одной вилисы к другой, пока он не подступает к краю озера; все еще кружась, он пропадает в водной пучине. Альберт следующий, но Жизель верна ему и пытается спасти, ведя его к кресту на своей могиле: он защитит Альберта от дьявольской силы вилис. Однако Мирта безжалостна и вынуждает Жизель увести Альберта от креста, обольстив его чувственным танцем. Жизель уступает, они с Альбертом соединяются в «быстром, воздушном, неистовом» танце и останавливаются лишь для того, чтобы обнять друг друга. Однако в финале возлюбленного Жизели (в отличие от «Роберта-Дьявола») спасает не религия, не сверхъестественная сила и не его (слабая) воля: наступающий рассвет вынуждает вилис исчезнуть. Спускаясь в свою усыпанную цветами могилу, Жизель приносит последнюю жертву: она указывает на Батильду, подошедшую со своей свитой, и умоляет Альберта жениться на ней. Опечаленный Альберт смотрит, как Жизель исчезает, и прижимает к сердцу сорванные с ее могилы цветы. Затем он отворачивается и подходит к царственной, но всепрощающей Батильде^43.

История для сцены не нова. Она напоминает «Роберта-Дьявола» и, разумеется, «Сильфиду», а также вилис из балета «Дева воздуха» (1837), который шел в популярном парижском театре на бульварах. Несколькими годами ранее сама Тальони танцевала в балете «Дева Дуная», также основанном на немецкой легенде о девушке, которая бросилась в воды Дуная, чтобы не выходить замуж за нелюбимого. Возлюбленный девушки танцует с ее призраком и, чтобы воссоединиться с ней, кончает жизнь самоубийством, погружаясь в пучину в водном pas de deux.

В то время были и безумные дамы: «Лючия ди Ламмермур» (1835), героиня оперы Доницетти (по роману сэра Вальтера Скотта), Нина («Нина, или Сумасшедшая от любви») из балета-пантомимы на музыку Персюи, впервые поставленного в 1820-х и затем возобновленного в 1840 году, сюда же можно причислить и Амину из оперы «Сомнамбула» (1831) Беллини.

Безумие и вальс часто ассоциировались именно с женщинами. Сумасшествие в женщинах (мужчины, похоже, страдали по другим причинам) считалось почти сексуальным недугом, который приписывали менструальным и гормональным нарушениям, ослаблявшим женский организм, что грозило опасной восприимчивостью и чрезвычайной впечатлительностью. Считалось, что женщины вальсируют и кончают жизнь самоубийством по тем же причинам, что читают романы, и более мужчин склонны к вранью – и актерству. Однако для Готье и многих французских романтиков этот избыток эмоций, что бы его ни вызывало, не был изъяном. Наоборот, они полагали, что женщины особо расположены к поэзии, красоте и заветным тайнам воображения.

Как и у Шатобриана, у Готье была своя Сильфида: он влюбился в свою первую Жизель – Карлотту Гризи. И хотя она, расставшись с Перро, отказала Готье и вместо него вышла замуж за польского дворянина, Готье так и не смог ее забыть. Он до конца жизни писал ей сентиментальные и ностальгические письма и совершал длительные путешествия, только чтобы увидеть ее. Она была, по его признанию, «настоящей, единственной любовью моего сердца». После «Жизели» он написал для нее другой балет – «Пери», где она появлялась в образе восточной волшебницы из опиумного дурмана; кроме того, она вдохновила его на создание ряда стихотворений и фантастического романа «Спирит» (1866) о юноше, преследуемом духом девушки, умершей от неразделенной любви. Она повсюду следует за ним, он пытается поймать ее, но она ускользает. Когда он умирает, она поднимает его дух ввысь и улетает с ним, вместе они составляют образ ангела. Тем не менее в реальной жизни Готье стоял на более прагматичной позиции: он женился на сестре Карлотты, темпераментной, но совершенно буржуазной Эрнеcте Гризи, с которой у него было двое детей^44.

«Сильфида» и «Жизель» были первыми современными балетами; их все еще исполняют, хоть и в новых редакциях, однако дело в другом. Французские романтики придумали балет таким, каким мы знаем его сегодня: они разорвали связь танца со словом, пантомимой и драматургическим балетом и полностью сместили ось балетного искусства – отныне оно было не о человеке, власти и аристократических манерах, греческих богах и героических деяниях, и даже не о милых деревенских забавах или путешествиях. Балет стал искусством женщины, призванной отразить туманный внутренний мир грез и фантазий.

Пантомима не исчезла. Наоборот, она по-прежнему процветала: в «Сильфиде» и «Жизели» излагаются истории, и они были представлены рядом мимических эпизодов (которые впоследствии выпали или были вырезаны). Однако повествование и пантомима больше не были важнейшей задачей: казалось, никого не заботило то, что Тальони не обладала большим актерским даром. Главной стала необходимость использовать движение, жест, музыку, чтобы уловить мимолетный полет мысли – придать замыслу конкретную физическую и театральную форму. Впервые с XVII века балетные па, позы и движения обрели новое важное значение. Сам Готье прекрасно это сформулировал: «Реальной, единственной и вечной темой балета является сам танец»45.

Это никак не связано с выражением побуждений или внутренних проблем человека, поэтому «Сильфида» и «Жизель» никогда и не были трагедиями в прямом смысле слова: их характеры схематичны, нравственная проблематика не рассматривается. Эти балеты не следовали образцам классической литературы, они были визуальным поэтическим воплощением оживших грез. В «Сильфиде» в особенности удалось достичь удивительного эффекта. Шатобриан, Готье, Жанен и женщины, отождествлявшие себя с Тальони, видели ее танец через призму собственной неудовлетворенности. Он открывал «более настоящий» эмоциональный внутренний мир женщин, художественная форма была так пронизана хрупким идеализмом, что, казалось, воплощала плод тогдашней жизни, «болезнь века» – mal du siècle. Связь с Тальони воспринималась как нечто личное и близкое, но она была к тому же культурной и метафоричной. «Сильфида» стала выражением тоски по идеалу, духовности, однако само ее существование было иллюзорным и преходящим: балерина, как и сильфиды, – смертна. В этом был элемент утопизма: «Сильфида» и «Жизель» предлагали заманчивое «если бы», сулили блаженный балетный рай счастья и истинной любви. Но главный смысл был, конечно, в недостижимости всего этого. Важнейшим моментом для французских романтиков была эстетизация чувства утраты – напряженное ощущение томления.

Таким образом, с появлением «Сильфиды» и «Жизели» определилась форма современного балета: балерина стала бесспорно центральной фигурой балетного искусства, а танцовщики-мужчины – презренные и недостойные – были изгнаны с французской сцены или низведены до второстепенных ролей. Напряженность между главной героиней (и многочисленным сочувствующим corps de ballet) и ее возлюбленным, между требованиями сообщества и тайными желаниями индивида сформирует структуру балетного спектакля на столетие вперед. Впрочем, от этого балетное искусство не стало ни менее классическим, ни менее формальным; в любом случае Мария Тальони определила особое отношение балета к линии и симметрии, стремление к простоте и совершенству «на античный манер». Но она же расширила рамки выразительных средств, обогатив свой стиль прыжками, танцем на пуантах и крайне сложными позициями, открытыми Вестрисом и итальянскими танцовщиками, – па и движениями, которые сегодня считаются в балете базовыми. На самом деле не плавность (и не приторность на ее литографических изображениях) сделала танец Тальони столь эффектным. Скрытое напряжение, необычное соотношение веса, линии, пропорций придавало ее танцу устойчивость и уравновешенность и вместе с тем – некую зыбкость и несовместимость противоречий. Двойственность была неотъемлемой частью ее искусства: она одновременно утверждала «старый ложный стиль» (Виктор Гюго) и отрицала его^46.

Образ Тальони жив и сегодня, но ее влияние на современников было менее значимым. Когда в 1848 году в Париже разразилась революция, легкий и божественный романтический балет уже прекратил свое существование. Он был привязан к переживаниям своего поколения и исчез вместе с ними. Мария Тальони ушла со сцены в 1847 году, но она периодически давала уроки и репетировала с балеринами; Эльслер последовала ее примеру в 1851 году. Филиппо Тальони отправился в Санкт-Петербург и Варшаву, в 1849 году в Санкт-Петербург уехал Перро, Гризи на короткое время – тоже. Нодье умер в 1844 году, Шатобриан – в 1848-м, остальные поэты и писатели романтики их поколения постарели. Гюго отправился в изгнание. Готье и Гейне продолжали писать для балета, но их либретто тяготели или к серьезным литературным сюжетам («Фауст») или к легковесным восточным фантазиям. Даже «Пери», написанная для Гризи в 1843-м, заканчивается нелепой сценой, в которой пчела залетает в платье Гризи, и, чтобы от нее избавиться, Карлотта исполняет изящный стриптиз.

В результате переворота, совершенного Луи Наполеоном в декабре 1851 года, и установления во Франции годом позже Второй империи танец утратил свою поэтичность – и перенял у полусвета фривольность и соблазнительную эротичность. Мюзик-холл, головокружительная, с высокими прыжками, виртуозность и зрелищность пришли на смену возвышенному романтическому балету: «Сильфиду» Парижская опера убрала из репертуара после 1858 года, последнее представление «Жизели» состоялось десятью годами позже. «Корсар» (1856) мог бы задать тон: в нем была занята часть артистов, работавших в «Жизели», музыку написал Адольф Адан, либретто – Вернуа де Сен-Жорж по мотивам поэмы лорда Байрона. Однако балет оказался приключенческой историей с китчевой пантомимой, со сценами кораблекрушения и другими сценическими эффектами, с малоинтересной хореографией^47. Шестью годами позже французская балерина Эмма Ливри, последняя назначенная преемница Марии Тальони, получила тяжелые ожоги, когда от газовых светильников, создававших эффект волшебного света вокруг нее, загорелся костюм; она скончалась от ран, когда ей едва исполнилось 20 лет.

Если романтический балет увядал, то публичный коммерческий театр был крайне востребован. Вторая империя и последовавшая за ней Третья республика стали свидетелями сенсационного подъема доступных зрелищ (которым часто потакали чиновники, считавшие развлечения своеобразным способом контролировать общество): появились «Фоли-Бержер» и «Мулен Руж», концерты под открытым небом, возникли новые действа, во множестве давались пантомимы, магические шоу, кукольные представления и костюмированные балы[29]. Были даже любительские театрализованные праздники, где целые балеты исполнялись светскими дамами и джентльменами, одетыми нимфами и сильфами. Немолодую Марию Тальони однажды заметили на таком балу – она явно чувствовала себя не в своей тарелке и выглядела напряженной «с поджатыми губами и очень строгим видом». И хотя Парижская опера продолжала получать существенные государственные субсидии и поддерживала устоявшиеся традиции, благополучной в художественном плане она уже не была. Балетная труппа все больше казалась собственностью мужчин из жокейского клуба и слыла, как отметил современник, неудачно замаскированным «рынком девочек»48.

Более того, так как новое поколение литераторов, отвернувшись от романтизма, обратилось к реализму, ослабла их некогда живая связь с балетом. Увлеченные идеями естественных наук и позитивизма, писатели поставили свое перо на службу клинически точного описания характеров и общественной жизни. Наблюдение и изучение заменили воображение в подходе к искусству. «Я не могу написать ангела, – говорил Гюстав Кюрбе, – потому что ни одного не видел». «Реальный мир, что открывает нам наука, – настаивал писатель Эрнест Ренан, – гораздо лучше фантастического мира, созданного воображением». Балет не мог оставаться прежним: связанный с эстетикой идеализма, духовности и женственности, он утратил значение для писателей. Казалось, только братья Гонкуры еще заботились об искусстве, сосредоточившись на старинных, XVIII века, формах (и балеринах) в стиле рококо, рассматривая их сквозь призму собственных эксцентричных и эротичных задач^49.

Впрочем, искусство Тальони и романтический балет получили продолжение в Париже в конце столетия, но не на сцене, а в картинах, рисунках и скульптурах Эдгара Дега. Его увлеченность балетом (чуть ли не половину его работ составляют изображения танцовщиц) свидетельствовала о том, что искусство не утратило способности отражать свое время. Его картины в приглушенных, но сочных тонах, написанные в характерной импрессионистской манере, говорят об утраченных иллюзиях и суровой действительности, даже когда изображают вечные идеалы балетных форм. Танцовщицы Дега – не легкие воздушные создания, прославленные Тальони, это вполне упитанные представительницы рабочего класса; тяжело обвиснув в кресле, они бесстрастны, в то время как преследующие их мужчины порой наблюдают за ними из угла (или с переднего плана) картины. Дега показывает своих балерин за кулисами или в классе, на его картинах они завязывают туфли или некрасиво растягивают мышцы ног у палки, он никогда не изображает их в совершенной балетной позе. Но вопреки (или благодаря) тому, что они изображены на репетиции, в незавершенном движении (как бы на неоконченной фразе), балерины Дега обладают внутренним благородством – благородством труда: он старательно отображает их полную сосредоточенность. Дега воздал дань балеринам и танцу, и это удалось отчасти потому, что он воззвал к романтическому балету.

Стоит подробней рассмотреть, например, его восхищение балетмейстером Жюлем Перро. Дега неоднократно его писал и рисовал, изображая стариком, который проводит репетиции и классы танца или отдыхает в кресле. Перро к тому времени уже отошел от дел (работая над одной картиной, Дега писал его по старой фотографии), но само присутствие на холсте крепкой фигуры со всклокоченными волосами вызывало в памяти традиции, явно признаваемые Дега, пусть даже он отошел от них в своем творчестве. На картине «Танцевальный класс» Перро изображен старым и довольно дряхлым по сравнению с окружающими его юными цветущими танцовщицами. Его фигура наполовину в тени, в то время как они – все в белом тюле – ярко освещены. Его затененные ноги и стопы, сливающиеся с половицами, создают ощущение, что он врос в пол, это подчеркивает и его суковатая палка, которая служит своеобразным якорем. К тому же он единственный мужчина на картине, и цветное пятно его рубашки приковывает внимание зрителя – он словно старый дуб, его присутствие здесь важно, даже если танцовщицы суетятся вокруг, поправляя костюмы, и будто не подозревают о его авторитете и о непрерывности традиции, которую он олицетворяет.

Дега написал две картины с балетом монашек из «Роберта-Дьявола», и на обеих танцовщицы представлены как расплывчатые призрачные фигуры в дымке на сцене где-то вдалеке. Они показаны как бы под углом зрения джентльменов и музыкантов в черном, которые четко прописаны и занимают весь передний план полотна. Словно предмет изображения Дега – не сцена, а именно эти мужчины, почти не замечающие танец, который смотрят. Но размытые очертания танцовщиц вдалеке тоже привлекают внимание: монашки из романтического балета все еще здесь, хоть и едва различимы. Когда Дега сочинял сонет, посвященный тому типу танцовщиц, которых любил писать, он с нежностью оглядывался на Марию Тальони, моля эту «принцессу Аркадии»:

Пляшите, красотой не обольщая модной,

Пленяйте мордочкой своей простонародной,

Чаруйте грацией с бесстыдством пополам.

Но он также завидовал реальному, суровому подходу к жизни своих танцовщиц из городских предместий:

Вы принесли в балет бульваров обаянье,

Отвагу, новизну. Вы доказали нам,

Что создают цариц лишь грим да расстоянье^50.

Ироничное, но вполне подходящее завершение невероятного момента в развитии танца.

«Сильфида» создала новые балетные формы, но к тому времени, когда Дега писал свои «простонародные мордочки», романтический балет стал бледной тенью самого себя – скорее символом, чем искусством. И большое будущее ожидало «Сильфиду» и «Жизель» уже не во Франции, а в других странах. В 1842 году «Жизель» впервые была поставлена в России малоизвестным французским балетмейстером Жюлем Перро, а позже возобновлена в редакции самого Перро с помощью молодого французского танцовщика Мариуса Петипа. Став балетмейстером Императорских театров, Петипа вдохнул в постановку новую жизнь, введя свои поправки – например, механические полеты были наконец убраны, а танец вилис во втором акте расширен. Именно эта «Жизель» в конечном счете вернулась в Париж благодаря «Русским сезонам» в начале XX века.

Что касается «Сильфиды», то она тоже была экспортирована в Русские императорские театры, где в искаженном виде дожила до следующего столетия. Но никто так не хранил и не чтил память об этом старом французском балете, как датчане. В 1834 году датский танцовщик Август Бурнонвиль, который в 1820-х учился в Париже у Вестриса, приехал во французскую столицу и увидел Марию Тальони в «ее» балете. Потрясенный, он купил экземпляр либретто и увез его в Копенгаген. Там в 1836 году он поставил собственную версию балета на новую музыку, и «Сильфида» стала основой самостоятельной и узнаваемо датской балетной традиции – вечным памятником мимолетной памяти Марии Тальони и ее танцевального искусства.

Глава пятая

Скандинавская ортодоксальность: датский стиль

Мое призвание – романтизм <…> Вся моя поэтика – северная. Может быть, что-то французское есть в рисунке, но основа – совершенно датская.

Август Бурнонвиль

В нашем театре, слава богу, все совершенно иначе, и, несмотря на склонность к подражанию, у датчан слишком острый глаз на настоящее и естественное, чтобы позволить заблуждениям великих держав обманывать себя.

Август Бурнонвиль

Театральная жизнь казалась ему волшебной картиной счастья и совершенства.

Ганс Христиан Андерсен

Август Бурнонвиль (1805–1879) обязан своей славой ХХ веку. Его балеты, особенно его редакция «Сильфиды» (1836), теперь исполняются по всему миру, а его школа и танцевальный стиль пользуются куда большим вниманием, чем при его жизни: «Нью-Йорк Сити балле»[30], Американский театр балета, балет Парижской оперы и Королевский балет Великобритании в долгу у его артистизма. Однако в XIX веке балеты Бурнонвиля были мало известны за пределами родной Дании, а если где и исполнялись, то публика того времени, привыкшая к более зрелищным спектаклям, воспринимала их как нечто странное и старомодное – незатейливые танцы из далекой скандинавской действительности.

Но Бурнонвиль и был старомоден. Отчасти вследствие долголетия: он руководил Датским королевским балетом практически без перерыва с 1830 года до своей отставки в 1877-м, и в течение своего «царствования», не отступая от сути, он лишь углублял свою концепцию – одновременно французскую и романтическую[31]. Ему помогало то, что он датчанин: в течение XIX века Дания из некогда мощного балтийского государства превратилась в изолированную провинциальную страну, неприметную территорию на краю Европы. Для балета она стала анклавом, отдельным миром, где стиль Бурнонвиля мог оставаться целым и невредимым вплоть до XX века.

Кроме того, знаменитая политическая стабильность Дании сделала страну уголком спасения от революционных волнений и социальных переворотов, сокрушавших балет и вообще искусство во Франции и по всему континенту. Именно в Дании французский романтический балет, выраженный в датских танцевальных формах, и смог выжить. А когда Европа вышла наконец из столетия революций и войн, эта преемственность обернулась благом: в периферийной скандинавской столице художники и танцовщики нашли свое утраченное искусство, бережно сохраненное для них в мельчайших деталях.

Август Бурнонвиль не был похож на датчанина. Его отец, Антуан Бурнонвиль (родился в Лионе в 1760 году), был французским танцовщиком, который прошел по уже известному пути европейского балета: во времена Марии-Терезии он учился в Вене под руководством великого балетмейстера Жана-Жоржа Новерра и вслед за ним поступил в Парижскую оперу, а когда Новерра сместили, двинулся дальше к шведскому королевскому двору – со своим (по определению одного вельможи) «вымуштрованным балетом» и просветительской культурой. Он проработал в Стокгольме около десяти лет, но когда Густав III был убит, опять тронулся в путь, найдя должность – и жену – в Копенгагене, в более стабильном Королевском театре. После того как его жена умерла при родах, он жил (и в конце концов женился на ней) со своей шведской домоправительницей – она и родила Августа в Копенгагене в 1805 году^1.

Вопреки (а возможно, благодаря) тому, что Антуан долго жил за границей, он решительно оставался французом: восхищался Вольтером и Лафайетом, приветствовал революцию и был горячим поклонником Наполеона, героическая фигура которого взывала к его пониманию «доблести и чести». В своих мемуарах Август говорил о ревностном, но скептическом отношении отца к католической церкви, о его «пылкой, отважной, галантной» натуре, с восторгом отмечая, что он был «настоящим chevalier français[32] старой школы». Антуан действительно любил подчеркивать свое предположительно аристократическое происхождение и представлялся своего рода неудавшимся дворянином. Отец и сын были близки, и с возрастом Август, конечно, впитал отцовские идеалы – отчасти потому, что восхищался им, а также и потому, что они подтвердились в его собственной жизни: ранние воспоминания Августа относятся к обстрелу англичанами Копенгагена в 1807 году во время войны с Наполеоном, когда город был разрушен и сотни горожан погибли (семья Бурнонвиля укрылась в подвале местного лавочника). Как и его отец, Бурнонвиль всегда был тверд в своей преданности свободе, Наполеону и французскому балету^2.

Антуан усердно обучал сына в старом благородном стиле (называя его классическим), который был для него не просто ремеслом, а призванием: в нем выражалась его ностальгия по культуре и идеалам французского Просвещения. Таким образом, балет для Августа стал не профессией или семейной традицией, а возложенной на его плечи мантией, и он постоянно ощущал ее вес и свой высокий долг. Вероятно, по отцовскому настоянию первыми, что прочел Август, были сочинения Новерра, оставившие в нем глубокий след и позднее вдохновившие его на написание собственных писем и заметок о танце. В 1820 году отец взял Августа в паломничество к истокам: они отправились в Париж, где встречались с бывшими коллегами Антуана и ходили на спектакли Парижской оперы. Вместо того чтобы укрепить в Августе приверженность отцовскому художественному наследию, эта поездка пробила брешь: Антуан настаивал, что формы старой школы «правильные и с хорошим вкусом», но Август все чаще находил указания отца «статичными» и сдерживающими: он быстро подметил, что будущее связано с новым атлетизмом школы Вестриса и дерзкими танцовщиками нового поколения^3.

По возвращении в Копенгаген Август не находил себе места, его отношения с отцом и Королевским балетом, куда он был принят учеником, стали крайне натянутыми. Юноша был целеустремлен и мечтал о большем – в 1824 году он возвращается в Париж учиться у Вестриса и в конечном счете получает место в Парижской опере, где его карьера начинается по-настоящему. Вестрис давал ему очень тяжелую нагрузку, и Бурнонвиль стал искусным танцовщиком. Его парящие прыжки и пируэты вызывали восторг (он жаловался, что вращению мешают «качания головы», но при этом вращался семь раз и останавливался удивительно точно). Но Париж дал Бурнонвилю не только отточенную технику. В своих письмах отцу (полных сыновних заверений в том, что Вестрис не пренебрегает изяществом стиля) чувствуется неотступное и всепоглощающее воодушевление: его вызывают не впечатляющие эффекты Парижской оперы, роскошные постановки или фантастическое газовое освещение, а конкретные детали и сложности танцевальной техники, ощущение радости и свободы во время танца. Когда он впервые увидел на сцене Марию Тальони (они были практически ровесниками), его потрясла не ее воздушность, а стальные стопы и ноги^4.

Стоит подчеркнуть еще раз: Бурнонвиля привело в балет неподдельное восхищение балетными па и танцевальной техникой; анатомическая логика балетных движений вызывала в нем почти научный интерес. Работа с Вестрисом была созидательной, и своему учителю Бурнонвиль был так горячо предан, что даже сражался (что было нехарактерно для него) на дуэли, желая отомстить за нанесенное репутации Вестриса оскорбление. Нельзя сказать, что Бурнонвиль полностью отказался от отцовских наставлений, однако его сочинения и тщательные, почти протокольные, записи классов Вестриса говорят о необычайном внимании к тому, как придать движению или позе амплитуды и энергии изнутри, без утрирования и внешних усилий. Легкость и скорость, точность координации и правильный мышечный импульс могут создать ощущение безграничной свободы, не нарушая статики конкретного па, если делать это осознанно. Таким образом Бурнонвиль (как и Мария Тальони) пришел к тому, чем он будет заниматься всю жизнь: примирению и поиску сочетания между новой виртуозностью и старой классической школой, Вестрисом и отцом, Парижем и Данией.

Вопросов о величии Вестриса и французского романтического балета у Бурнонвиля не было и быть не могло. В мемуарах, написанных гораздо позже, он подробно останавливается на своем пребывании в Париже и с благоговением говорит о танцовщиках, с которыми там встречался. Это были «призраки» из прошлого, которые на всю жизнь предопределили для него значение балетного искусства. («Помни!») Прославленные и знакомые лица, среди них – Вестрис и Пьер Гардель, Альбер, Поль и Жюль Перро, Мария Тальони, Фанни Эльслер, Карлотта Гризи. В последующие годы Бурнонвиль будет называть па их именами, ставить балеты в их честь и учить танцовщиков на их примере^5.

Тогда почему же на пике своей танцевальной славы Бурнонвиль оставил престижную французскую столицу и удалился в Данию, на вполне уважаемый, но такой удаленный форпост культуры? Ответ прост – он осознал пределы своего таланта. А самое интересное в том, что на самом деле он был датчанином больше, чем предполагал в то время. Он интуитивно почувствовал, что жить (и творить) в датской столице будет безопаснее, и хотя он взял французский романтический балет за художественный образец, он видел его излишества и открестился от них. Он боялся раствориться в определенном танцевальном жанре и сомневался, что французские танцовщики (за исключением Тальони) готовы пожертвовать внешним блеском ради акробатических подвигов. Прежде всего он насмехался над идеей, что danseur может быть низведен до роли «переносчика» балерины. Как он ни восхищался Тальони, его приводили в отчаяние последствия влияния ее славы на профессию.

К тому же у Бурнонвиля было преимущество расстояния и молодости. Будучи датчанином, он не ассоциировал Вестриса и мужчин-танцовщиков 1820-х с униженной и оскорбленной аристократией. Для него люди поколения, пережившего тягостные последствия Французской революции, были только достойными восхищения виртуозами, которые иногда заходили слишком далеко. В любом случае он смотрел на танцовщиков глазами своего отца и полагал, что у мужчин должен быть тот же престиж и статус, что и во времена Новерра. Бурнонвиль не понимал, что французский danseur noble угасает и больше не вернется к жизни, но видел, что дома у него больше возможностей.

К тому же Бурнонвиль хотел вернуться в Копенгаген. И не только потому, что у него были обязательства перед королем Фредериком VI, который милостиво оплатил его уход из Королевского театра, чтобы он учился в Париже. Антуан Бурнонвиль, несмотря на то что был стойким франкофилом, привил сыну сильную эмоциональную привязанность к датской короне. Отчасти из корысти: отец был главным балетмейстером Королевского театра до 1823 года и как королевский назначенец сразу вошел в немногочисленную, но престижную общественную и культурную элиту Копенгагена. Он верно служил королю, и позже Фредерик наградил его за преданность, позволив бесплатно жить в замке Фреденсборг. К тому же патриотизм Антуана был делом принципа: датское государство казалось олицетворением свобод и стабильности, которых была лишена его родная Франция. Дания была абсолютной монархией, но ее короли славились тем, что руководствовались законом, порядком и справедливостью. Если Антуан и восхищался Французской революцией, то последовавшие за ней радикальные перемены его тревожили; а датчане хотя бы не казнили своих королей.

Лояльность матери Августа была еще сильней. Он отмечал ее «суровость» и набожность (она была лютеранкой), и действительно, ее моральные принципы и прямой характер соответствовали высоконравственным нормам датского буржуазного общества. Август ощущал ее влияние: в детстве она каждую неделю брала его в церковь, и после службы он должен был пересказывать ей основные идеи проповеди. Всем своим формальным обучением он был обязан серьезному студенту-богослову, хотя немало времени проводил с семейным зеленщиком и молочником на ферме на острове Амагер, пасторальные картины которого позже постарался воспроизвести на сцене. Его настоящими учителями стали книги из отцовской библиотеки французской и датской литературы, добавить сюда сценический опыт исполнения ролей детей в театральных постановках выдающихся датских авторов^6.

Это было время расцвета датского романтизма. В первые годы XIX столетия воодушевленные немецкими мыслителями и собственными авторами прошлого датские художники и писатели отошли от тем классицизма и заново открыли скандинавский фольклор, мифологию викингов и то, что они считали героикой средневековой Дании. В 1802 году Адам Эленшлегер (1779–1850) задал тон своей поэмой «Золотые рога», в которой воспевал «свет Севера, когда рай был на Земле». Три года спустя он опубликовал «Аладдина» по мотивам «Тысячи и одной ночи», а в 1819 году – поэму «Боги Севера», оказавшую значительное влияние на развитие национальной литературы. В это время работали и другие авторы: Бернхард Северин Ингеманн (1789–1862) писал эпические исторические романы, воспевая средневековых королей Дании; такие фольклористы, как Юст Матиас Тиле, вдохновленные братьями Гримм и Вальтером Скоттом, издавали тома народных сказок и легенд, а датские скульпторы, композиторы и художники брали их за основу, развивая тему Севера в своем творчестве. Это был тесный круг: они вместе обедали, собирались на частных читках, концертах и выставках и непременно посещали постановки (зачастую собственные) Королевского театра, где самые выдающиеся из них были удостоены особой милости короля – располагали бесплатными креслами^7.

Это мощное течение в культуре страны зародилось как реакция на унижение. Бомбардировка города англичанами была лишь первой из череды политических и территориальных неудач: мощный датский флот, предмет зависти всей Европы, был уничтожен, страна так и не вернула себе былого превосходства на море. В 1814 году Норвегия отошла к Швеции (Шведско-Норвежская уния), и Дания пришла в упадок. Кроме того, сам Копенгаген во многих отношениях пришел в запустение: хотя элита жила в комфортабельных домах и прекрасных поместьях, город (как и многие другие в то время) был разорен и грязен: сточные канавы по улицам, крысы, вдоль старых крепостных валов – трущобы, где ютилась нищета, погрязшая в болезнях, проституции и убожестве.

За исключением Королевского театра, публичная жизнь была незамысловатой. В ресторанах и кафе темно и неуютно, и хотя популярные театры предлагали кукольные представления, хотя были шоу бродячих артистов, карнавалы и тому подобное, буржуазия предпочитала частные развлечения в своих великолепных домах, вдали от уличной грязи. При всей своей героике и сказочности золотой век датской литературы подпитывался скрытой озабоченностью политиков и общества в целом, и сказки, воцарившиеся в искусстве Дании, отчасти объяснялись эскапизмом.

При этом искусство отражало страстное желание развивать добродетели и нравственное начало, свойственные (как утверждалось) датскому национальному характеру; именно они очень явственно отразились в балетах Бурнонвиля. Нигде это не проявилось с такой мощью, как в имевших невероятный авторитет трудах Николая Фредерика Северина Грундтвига (1783–1872) – культовой фигуры, лютеранского священника, прекрасного историка и поэта. Около десяти лет Грундтвиг изучал литературу северных стран и англосаксонскую литературу и мечтал возродить религию и образование на основе достоинств, которые он отметил в языческой мифологии викингов и (после поездки за границу) в английских образовательных учреждениях, поразивших его свободой и духом творчества, что было совершенно не свойственно суровым лютеранским «черным школам» в Дании. Основываясь на идеях немецкого пиетизма, который уже вдохновил датские общины на отход от церковности ради более личной эмоциональной связи с Богом, Грундтвиг в итоге создал сеть массовых сельских «школ для жизни», где учащихся побуждали к участию в дискуссиях и спорах, к личной ответственности и поиску совместного (на свой страх и риск) компромиссного решения. Смысл был в том, чтобы вернуть общинам веру в собственные возможности, отвратить от притупляющих религиозных текстов и высокопарных официальных указов. Грундтвиг хотел предоставить людям методы решения проблем и возможности самоуправления. Его идеи быстро распространились и, несмотря на то что они породили оппозиционные евангелические течения, результатом на долгое время стало создание живой религиозной и гражданской культуры неравнодушных образованных людей.

Все это имело прямое отношение к формированию Августа Бурнонвиля, и, вернувшись в Копенгаген в 1830 году, чтобы вступить в должность балетмейстера Королевского театра, он сразу окунулся в мир датского романтизма. Эленшлегер и Ингеманн были корифеями, и он поставил несколько балетов по их произведениям. Его вдохновили сочинения Грундтвига, Тиле и других собирателей скандинавских легенд. Более того, он стал примерным гражданином и уважаемым членом пусть немногочисленного, но процветающего городского сообщества: женился на шведке, имел шестерых детей (двое умерли в детстве) и в 1851 году усыновил бедного сироту, чьи родители умерли от холеры. Хотя Бурнонвиль славился взрывным темпераментом, он оказался преданным мужем и отцом: во время поездок он регулярно писал домой («моя нежно любимая жена»), и его письма говорят о том, насколько были важны для него финансовые и семейные обязательства. Он даже тайком посылал деньги дочери, рожденной вне брака в Париже еще до его женитьбы, всю жизнь выдавая себя за ее щедрого крестного отца^8.

В качестве балетмейстера Королевского театра Бурнонвиль начал смело: в 1835 году он поставил «Вальдемара» – эпический четырехактный балет на музыку современника, датского композитора Иоганнеса Фредерика Фрёлиха (1806–1860). В сюжете, основанном на исторических событиях и «мотивах» (по словам Бурнонвиля) от Ингеманна, говорится о датском герое XII века короле Вальдемаре. Балет начинается картиной Гражданской войны: три претендующих на трон соперника – Вальдемар, Кнуд и Свен – сражаются за датскую корону. В конце концов они соглашаются на мирный раздел и встречаются в Роскилле, чтобы отпраздновать компромиссное решение. Но Свен оказывается предателем и мошенником: он использует встречу для тайного нападения. Кнуд убит, а Вальдемару удается бежать: ударом меча он разбивает светильник, погружая пиршественный зал во тьму. Затем Вальдемар созывает армию своих отважных сторонников, и в грандиозной сцене, достойной шекспировского величия, Свен и Вальдемар встречаются при Грате-Хеде – их армии готовятся к сражению. Свен убит, Вальдемар приходит к власти и открывает золотой век (с которого романтики взяли пример) процветания и культурного возвышения Дании^9.

Это был патриотический балет, полный мелодраматизма и морализаторства: Свен силен, но Вальдемар побеждает, потому что он справедлив и добр, – король, который завоевывает преданность народа не оружием, а принципиальными действиями и героизмом. Чтобы повысить эмоциональный накал (и ввести женскую роль), Бурнонвиль вставляет в сюжет историю любви: дочь Свена, видя вероломство отца, приходит на помощь Вальдемару, но дочерние чувства берут верх, и в итоге Свен умирает у нее на руках. Балет включал пантомиму и сложные сценические эффекты, перемежавшиеся впечатляющими военными процессиями и сценами сражений, полными потрясающих прыжков и вращений главного героя (его партию в манере Вестриса исполнял сам Бурнонвиль). Зрители, воспитанные на более уравновешенной пантомиме в старом стиле, были восхищены: «Вальдемар» нес мощный эмоциональный заряд благодаря сочетанию давних воспоминаний и новых виртуозных форм, и национальная легенда воплотилась в полном театральном блеске.

При этом, несмотря на оглушительный успех, «Вальдемар» не стал ни лучшим, ни даже самым датским балетом Бурнонвиля. Постановка давным-давно утрачена, но представление о работе над балетом дает сценарий Бурнонвиля: тяжелый и неживой, обремененный сложными пантомимическими вставками. Возможно, эта трудоемкая серьезность придавала «Вальдемару» патриотического звучания, однако она также позволяет предположить, что к тому моменту Бурнонвиль еще не нашел своего плавного и естественного голоса: этот балет воспринимается как работа художника, который очень старается спрессовать все, что он знает, и втиснуть в одно произведение. Стоит напомнить, что Бурнонвиль был моложе корифеев золотого датского века: он был им многим обязан, но принадлежал второму поколению датских романтиков, и писатель, с которым он в основном имел дело, был не Эленшлегер и даже не Ингеманн, а его сверстник – Ганс Христиан Андерсен (1805–1875).

Андерсен больше известен как автор сказок для детей, но он также хорошо знал и понимал балет. Можно даже сказать, что балет был его первой любовью. Андерсен родился в обедневшей семье в провинциальном Оденсе и вырос в мире материальной нужды и сомнительных эмоциональных связей. Его мать всегда была уставшей от тяжелой работы, а отец – чрезвычайно начитанный и, как и Антуан Бурнонвиль, горячий поклонник Наполеона – умер, когда Ганс был еще ребенком.

Долговязый и неопрятный юноша уехал в Копенгаген, где надеялся поступить в театр или балетную труппу, что, как ему казалось, обещало «волшебную картину счастья и совершенства». Он пробился в Королевский театр как ученик по классу танца и даже «показался» Бурнонвилю у него дома, но тот нашел его неуклюжим и учтиво предложил сосредоточиться на драматическом театре. Это не остановило Андерсена, он продолжал брать уроки балета и в 1829 году дебютировал в балете «Нина» в роли танцующего музыканта, а позднее исполнил в «Армиде» роль тролля. Усердный ученик, он был известен тем, что мог исполнить любую пантомиму и танцевальную партию из постановки перед каждым, кто хотел на него смотреть, причем во все роли одинаково вкладывал все силы и энергию^10.

Танцовщиком Андерсен, конечно, не стал, но он никогда не терял интереса к балету. Для него балет ассоциировался с детской верой в чудо и волшебство, а с возрастом – с воображаемым образом идеальной женщины. Пожалуй, как Шатобриан, хотя без его высокой драматичности и с большей долей очарованности, он представлял женщин недосягаемыми и обольстительными созданиями, подобными сильфидам. Обычно он влюблялся отчаянно и издали – иногда в танцовщиц (он был безумно влюблен в балерину Люсиль Гран и испанскую диву танца Пепиту де Олива), но именно «шведский соловей», певица Женни Линд, завоевала его сердце. Он неуклюже ухаживал за ней и постоянно бывал в доме Бурнонвиля, где она останавливалась, когда выступала в Копенгагене. Но Андерсен никогда не женился и нигде толком не осел: его жизнь была беспокойной и богемной, с постоянными приглашениями на ужин в домах верных друзей (по одному на каждый вечер недели) и длительными путешествиями. В своем творчестве он выработал способ создавать «волшебный мир, странную сферу разума», что стало для него более ярким проявлением жизни, чем ее земные и сложные реалии. «Моя жизнь, – писал он в мемуарах, – это прелестная волшебная сказка – такая же богатая и счастливая»11.

Воображение Андерсена уносило его куда угодно, и в дополнение к своим историям он вырезал из бумаги нежные, почти детские фигурки: балерин в прихотливых позах, аккуратно и симметрично расставленных, – «артистов балета, которые одной ногой указывают на семь звезд». Однако эти грациозные фигурки не были связаны с таинственными оккультными мирами, о которых возвещал французский романтический балет. Они брали начало непосредственно в датском фольклоре, преобразованном и отточенном воображением Андерсена: привидения, феи, тролли, эльфы, нимфы, духи воды и другие создания северной природы постоянно присутствовали в сказках, которые рассказывали у камелька в его детстве. (Когда мальчик из полубиографического рассказа «Петька-Счастливец» впервые пошел на балет, он был потрясен «силой балетных танцовщиков», но в то же время они были ему знакомы – «это те самые сказочные люди, о которых ему рассказывала бабушка».) Более того, Андерсен чувствовал родственную душу в танцовщиках, которые, как и он, были (в основном) из бедных семей или отверженными и нашли отдушину в красоте и воображении. Он восхищенно писал о том, как одна датская балерина «танцевала, плыла, летела, переливаясь, как пташка в солнечном свете»12.

Ганс Христиан Андерсен – это ключ к творчеству Августа Бурнонвиля. Возьмем «Сильфиду» в постановке Бурнонвиля (1836). По всеобщему признанию, этот балет – вершина французской романтической традиции, и Бурнонвиль успешно переложил его, чтобы выразить именно его датскость. Это удалось благодаря тому, что он отошел от Нодье, Нури и той обреченности и трагичности, которыми был пронизан парижский оригинал, и повернулся к Андерсену и приукрашенной буржуазной тяге к уюту[33].

Поначалу обстоятельства не благоволили постановке «Сильфиды»: Бурнонвиль приобрел сценарий Нури, но не мог себе позволить парижскую партитуру. Однако и это сыграло ему на руку. Он заказал музыку норвежскому композитору Герману Северину фон Левенскольду (1815–1870) и вдохнул в балет новую жизнь^13.

В парижской редакции «Сильфиды», как известно, в фигуре Сильфиды заключено все: она – воплощение красоты и желания, неотразимое, но недосягаемое видение, источник вдохновения для поэзии и искусства. А ее жилище в шотландском лесу – это апофеоз романтической тоски, господства любви и свободы воображения. Очаг и дом, напротив, – лишь помеха, препятствие на пути Джеймса к его вожделенной цели. В финале он обречен, она умирает, но мечта, томление и страстное желание стоят того.

Бурнонвиль все видел иначе. Он сетовал на то, что в парижском оригинале Джеймс теряется за непомерно раздутой фигурой балерины-примадонны, и истинная мораль истории пропадает. В его представлении идея балета проще: мужчина никогда не должен пренебрегать своими домашними обязанностями в погоне за «воображаемым счастьем» и неуловимыми сильфидами. Поэтому Бурнонвиль укрупнил роль Джеймса (которую сам исполнял), сделав его здравомыслящим и многомерным – добрым крепким парнем, который нечаянно сбился с пути. Эмоциональный центр постановки больше не дикий лес, он переносится к семейному очагу, и Бурнонвиль позаботился о том, чтобы запечатлеть этот уютный мир теплыми живыми красками: он написал картину домашних забот с обычными людьми и их будничными занятиями. Их жесты искренни, а танцы возникают как разговор, как продолжение мысли или чувства: подскок в ритме биения сердца, грациозный разворот плеч на встрече влюбленных, более смелый прыжок в лес за домом.

Диапазон ограничен близким кругом, а трагедия, если таковая и была, заключена не в исчезновении Сильфиды (или идеала, который она олицетворяет), а в сожалении Джеймса о том, что он утратил самообладание^14.

Так как фигура Джеймса получает новое значение, роль Сильфиды становится скромнее – Люсиль Гран (1819–1907), датская балерина и одна из самых одаренных учениц Бурнонвиля, исполняла ее подчеркнуто сдержанно, в спокойной и неброской манере. В ней была грация и простота бумажных фигурок Андерсена – он и называл ее «северной Сильфидой». Даже сегодня балерины датского балета исполняют Сильфиду и ее сестер с прямодушной девичьей простотой и изображают наивное удивление собственной неуловимости. Своими мелкими и точными па и лишенной притворства непосредственностью они производят впечатление веселых лесных существ, эльфийских девушек с крылышками или фей, чей настоящий дом – вовсе не Шотландия и уж тем более не Париж^15.

Постановка «Сильфиды» представляла собой парижский оригинал в датском переосмыслении, но по-настоящему «датским» его балет стал после поездки в Италию в 1841 году.

Поехать его вынудили: однажды, выступая в Копенгагене, Бурнонвиль был оскорблен шумной клакой. Он непроизвольно повернулся к королевской ложе и спросил, продолжать ли ему. Король кивнул, но остался крайне недоволен: обращение к королю на публике – вопиющее нарушение этикета, и нанесшего оскорбление (и оскорбленного) балетмейстера попросили уехать из страны на полгода, пока страсти не остынут и инцидент не будет исчерпан. Бурнонвиль отправился в Неаполь, где нашел, казалось, все, чего не хватало Дании: тепло и сердечность людей, спонтанность, чувственность и жизнь, которая со всей своей безудержностью и энергией била ключом на улицах. Он был свободен от обязательств и рутины, от строгого этикета и нравственных норм, принятых в датском обществе, от близости Копенгагена – даже в его записях появилось расслабленное самодовольство. Вряд ли он был первым, кто ощутил в Неаполе внутреннюю свободу: художников-романтиков всей Европы притягивал красочный бедлам города, и среди них не в последнюю очередь – Андерсена («В глубине души я южанин, заточенный в северный монастырь с покрытыми мхом стенами»)16.

Вернувшись в Копенгаген, Бурнонвиль сразу поставил «Неаполь» – «просто Неаполь, каким я его увидел, и ничего больше». Сюжет незамысловат, речь в нем идет о горячем молодом (в исполнении Бурнонвиля) рыбаке Дженнаро, влюбленном в прелестную деревенскую девушку Терезину. В результате ряда событий – ссоры Терезины с матерью (которая, конечно, предпочитала поклонников побогаче), романтической морской прогулки при луне и внезапного шторма, смывшего Терезину за борт, – девушка оказывается в плену у колдуна, властителя Голубой лагуны на острове Капри. Колдун превращает ее в наяду, но Дженнаро находит любимую и покоряет языческие силы моря с помощью образа Мадонны. Влюбленные возвращаются домой и устраивают праздник^17.

Однако суть балета не имела ничего общего со злоключениями Дженнаро и Терезины. Замысел состоял в том, чтобы воссоздать фантастическую жизнь улиц, которую Бурнонвиль увидел в Неаполе: оживленный рынок и порт с его крепкими рыбаками и разносчиками, продавцами макарон и лимонада, снующими повсюду детьми и животными, внезапно вспыхивающими танцами (тарантеллой), страстными спорами и бурной жестикуляцией. Сценарий начинается простой сценической ремаркой: «Шум и суматоха». Это была жанровая живопись, романтизированная картина воображаемого Бурнонвилем веселого и счастливого Неаполя (разумеется, без реальной городской нищеты и грязи). В любом случае Бурнонвилю помешали стереотипы: он посвятил целый акт загадочному Голубому гроту («синему-синему, как свет лампы, стекла и сапфира»), но несмотря на мистический характер действия, зрители скучали и завели обыкновение выходить выпить кофе, чтобы вернуться к уличным танцам в последнем акте. Столь громким и длительным успехом «Неаполь» был обязан не сказочной истории, а зажигательным танцам. Балет стал демонстрацией набирающего силу авторского стиля Бурнонвиля^18.

Что это был за стиль? На первый взгляд в нем были все признаки школы Вестриса и французского балета 1820-х годов: прыжки, пируэты, блестящая техника мужского танца, вытянутые стопы и колени, «открытые» выворотные ноги, корпус и плечи épaulement – вполоборота к зрителю, голова повернута к плечу, выдвинутому вперед. При этом стиль Бурнонвиля во многом отличался – более сдержанной манерой, не столь зрелищными и растянутыми движениями. Он представлял благопристойность и корректность, чистые линии и свободные жесты. Это был полухарактерный стиль, за исключением того, что самые бурные и виртуозные комбинации исполнялись с вновь обретенным (и весьма буржуазным) достоинством и выдержкой. На танцовщиках Бурнонвиля не лежала печать царственного благородства: это были в основном коренастые, мускулистые мужчины с сильными ногами и массивным торсом. В его балетах не было богов и героев, вместо них действовали рыбаки, моряки и другие простые парни, даже Вальдемаром двигал боевой дух «человека из народа». Бурнонвиль был строг, если не суров, в вопросах стиля, он презирал аффект, кокетство, дергание и извивания. Le plus, – резко отмечал он, – c’est le mauvais goût»: «Чрезмерность – плохой вкус»19.

У танцовщиков Бурнонвиля были безупречные манеры. Руки они всегда держали внизу (никаких излишних жестов или роскошных porte de bras[34]), конечности не заваливались в сторону и не выходили за рамки естественной окружности тела, все па исполнялись строго в заданном радиусе. Никакой пышной статики или наигранных поз: движения были так проработаны и отточены, что не допускали эгоистичных излишеств. Главным ключом была фразировка – даже самые виртуозные па (особенно они) никогда не исполнялись как эффектный трюк, чтобы поразить публику, наоборот, они тщательно вписывались в продуманное целое. Смысл прыжка, например, не обязательно заключался в полете: и сегодня танцовщики школы Бурнонвиля редко прыгают ввысь и еще реже эффектно приукрашивают прыжок в высшей точке. Нет, они прыгают в определенном направлении и из определенной позиции, соразмерно музыкальной фразе. Горделивый возглас «Вот я где!» заменяется тихим вздохом в непрерывном движении. Толчок и цель прыжка четко подчинены замыслу, а его устремленность сдерживается понятием вкуса и музыкальности.

Более того, на старых литографиях и первых кинокадрах видно, что танцовщики Бурнонвиля исполняли прыжки на полупальцах, при этом пятки едва касались пола при переходе к следующему па или связке. Такой скользящий проскок, возможно, отчасти объясняется физической особенностью самого Бурнонвиля: у него было неглубокое и неэластичное plié — приседание, и он избегал остановок между прыжками, чтобы точно оттолкнуться в следующем прыжке. В то же время это говорит о значении инерции и плавности в его танцах. Ни одно па не выделялось за счет других, Бурнонвиль строго следил за тем, чтобы сгладить границы между па – смягчить переход, например, от малого прыжка к элегантной проходке. Любое па сдерживалось предыдущим и последующим, прыжок мог быть ровно настолько высоким, насколько это позволяло следующее па: прыгнешь выше – и переход будет пропущен (или смазан), и весь рисунок движения пропадет. В искусном исполнении эти связки неуловимы и незаметны, но они составляют этическую основу па – почему именно так, а не иначе. При том внимании, которое Бурнонвиль уделял оттачиванию и бесстрастности движений, его танцы могли казаться слишком ровными и размеренными, но это небольшая плата за их высочайшее изящество и гармонию.

С женщинами Бурнонвиль обходился так же, как с мужчинами. Его мало заботил французский культ балерины. От женщин он требовал исполнения тех же мужских па, иногда несколько скорректированных. На самом деле Бурнонвиля беспокоило не столько то, что его балерины танцуют, сколько то, как их воспринимают, – он хотел видеть достойных, порядочных дам, а не вертихвосток полусвета, и отметал любые намеки на сексуальность или обольщение в женском танце. В этом смысле Бурнонвиль шел по стопам Марии Тальони, но манеру Тальони отличала витиеватая отрешенность, которой не владели балерины Бурнонвиля. Даже в партиях фей и наяд они были нежны, искренни и по-детски наивны. Иностранцы сразу разглядели эту отличительную особенность, что балеринам не всегда было на руку: когда ученица Бурнонвиля Джульетта Прайс в 1850-х исполняла в Вене ту же партию, что и Мария Тальони, в «Роберте-Дьяволе», зрители приняли ее датскую сдержанность за ханжество и сочли балерину «старомодной»20.

Но балерины Бурнонвиля действительно были напоминанием о былых временах. Ноги не вытягивались полностью, пуанты использовались минимально: «Сильфида» в постановке Бурнонвиля исполнялась в основном на полупальцах, а когда в 1840-х он поехал в Париж, то был потрясен силой и передовой техникой Карлотты Гризи. Фрагменты фильма о племяннице Джульетты Прайс – Эллен (она родилась после смерти Бурнонвиля, но была выучена тетей) показывают необыкновенно легкие, игривые движения и ангельскую невозмутимость, но зачаточную работу на пуантах[35].

Кроме того, в постановках Бурнонвиля балерина редко танцевала с партнером. Она танцевала рядом с мужчиной, повторяя его па в зеркальном отражении или в унисон, подобно женщинам XVIII века. Современные критики иногда трактовали эту позицию бок о бок как «права женщин» avant la lettre[36]: в свободомыслящей Дании никаких волооких красавиц на пьедестале быть не может! Но на самом деле это было барокко с некоторым политическим оттенком, во всяком случае, до сегодняшнего дня.

Еще в одном отношении техника Бурнонвиля была и остается необыкновенно эгалитарной: как у мужчин, так и у женщин нет ни одного шанса сжульничать. С опущенными руками (ими нельзя взмахивать, даже чтобы помочь себе удержать тело в воздухе) и плотно увязанными компактными па, строго подчиняясь требованию épaulement и четко соразмеряясь с музыкальным счетом, танцовщику невозможно подворовать позицию или небрежно исполнить па: техника прозрачна, все неточности на виду. Мало того, Бурнонвиль устраивал контрольные проверки enchaînements – последовательности движений: мучительные паузы, когда танцовщику нужно на мгновение задержать plié в финале прыжка или тура (в пятой позиции или на одной ноге), обнаруживая мельчайшие неточности в балансировке.

Бурнонвиль гордился сценариями своих балетов, но на самом деле они ему были не нужны. Его танцы и воплощенная в них этика были гораздо убедительнее морали, которую ему так нравилось провозглашать в своих сюжетах. Его танцовщики выглядели искренними и скромными, потому что в танце они были обучены двигаться невероятно координированно и органично. Радость, выражаемую в танце, не надо было наигрывать: она сама возникала от чистого наслаждения исполнять его хореографию. И сегодня его танцы технически сложнее многих, но награда еще слаще – это если не катарсис, то чувство внутреннего очищения и подлинности. Это объясняет, почему Бурнонвиль считал, что танец – нечто гораздо большее, чем ремесло: танец, говорил он, представляет жизнь, свободную от наносных страстей и экзистенциального страха. Неслучайно Бурнонвиль любил прогуливаться и беседовать с философом Сереном Кьеркегором, вспоминая позже, как Кьеркегор объяснял ему, что «ирония – не синоним остроты, насмешки или горечи, напротив, она – важная составляющая нашей духовности <…> улыбка сквозь слезы, которая помогает нам не стать плаксивыми». Сам Бурнонвиль наставлял своих учеников: «Старайтесь одинаково внимательно следить за выбором экзерсисов, своим поведением, элегантным и простым toilette, за тем, что вы говорите и что читаете». До сего дня техника Бурнонвиля остается образцом точности и благоразумия – правоверным, семейным балетным стилем^21.

К 1840 году Бурнонвиль осел и остепенился. Его жизнь наполняли семейные заботы, друзья, коллеги и значительные обязательства перед Королевским балетом и королем. Он завоевал уважение и положение в обществе, публика ценила его работу, он прошел долгий путь создания национального датского балетного стиля. Но он не знал покоя. Прекрасно понимая, что Копенгаген – не Париж и даже не Берлин, Вена, Милан или Санкт-Петербург, он стремился к более широкому признанию и опыту. Ему не было нужды покидать Данию, но было крайне необходимо знать, что происходит в других местах и как его работа выглядит на большой европейской сцене.

Бурнонвиль много путешествовал и активно переписывался, поддерживая отношения с друзьями и коллегами (особенно в Париже) и интересуясь возможными перспективами на будущее. Однако его письма и размышления о поездках свидетельствуют о нарастающем чувстве тревоги. Он освоил школу Вестриса и продвигал ее по пути хорошего вкуса, сдержанности, укрощенной и управляемой виртуозности. Однако, к его огромному огорчению, Европа, казалось, двигалась в противоположном направлении – зрелищности, помпезности, показной технической декларативности. Бурнонвиль был не одинок. Другие мастера разделяли его подход к балету, многие из них были его друзьями по Парижу времен расцвета Вестриса. Это были danseurs, посвятившие жизнь виртуозному мужскому танцу, и они, как и Бурнонвиль, чувствовали, что у них земля уходит из-под ног, в то время как романтическая революция Марии Тальони набирала силу. Эти танцовщики разъехались по всему континенту в поисках работы, но сохраняли и старые связи. Они составляли своего рода диаспору состарившихся балетных артистов, и в их письмах и беседах слышен последний шепот исчезающего танцевального стиля.

Еще в феврале 1831 года танцовщик Альбер писал Бурнонвилю, жалуясь на падение нравов в Парижской опере накануне Июльской революции: «Нынешние артисты, – писал он (аккуратно обходя Марию Тальони, вызывавшую всеобщее восхищение), – не признают никаких законов, кроме собственных капризов и прихотей». Несколько лет спустя он с сожалением подвел итог: «Славные дни танца ушли в прошлое». В этих словах звучит не только ностальгия и зависть: танцовщик и балетмейстер более молодого поколения Артур Сен-Леон (1821–1870) тоже жаловался Бурнонвилю и поливал презрением Парижскую оперу, которую с горечью называл «руинами» театра. И дело не только в Париже: друг Бурнонвиля Дюпор писал ему в 1837-м из Берлина (своими зигзагообразными каракулями), что там почти все «забросили старую школу» ради новомодных веяний. Выдающийся педагог Карло Блазис, преподававший вместе с Вестрисом, писал из Милана, сетуя на то, что балет скатывается к «декадансу», и уверяя, что делает все возможное, чтобы держаться прежнего курса: «Я разделяю ваши взгляды»22.

Бурнонвиль не просто верил им на слово. Он ездил по европейским столицам и подробно писал о том, что в нем крепнет ощущение, будто балет повсюду или на грани, или уже пришел в упадок. Париж казался ему грубым и погрязшим в материализме. После поездки туда в 1841 году он с горечью отмечал, что публика подчинена клаке, а балерины постыдно порабощены богатыми покровителями и распутными стариками: «Они почти ничего не любят, кроме денег». (Чтобы воспрянуть духом, он посетил могилу Наполеона.) «Я бы никогда не поменялся местами, – признавался он жене, – с Альбером, Дюпором, Перро, Полем, Анатолем и др. Они не получают ни художественного удовольствия, ни величайшего наслаждения, как я, и выданная им печать знаменитости давно истерлась». Он вернулся в Париж лет тридцать спустя и потом рассказывал, что (несмотря на драматические изменения в политической и общественной жизни города) все стало хуже некуда. Балет в Опере скучен, и откуда ни возьмись появившийся «отвратительный канкан» одержал верх: «Бог знает, откуда взялись эти бедные девочки!»23

В Неаполе были другие проблемы. Вопреки заманчивой жизни его улиц и живой оперной традиции, Бурнонвиль нашел неаполитанский балет угнетающе отсталым и провинциальным. В хорошо оборудованном придворном театре Сан-Карло балетмейстер французской школы Сальваторе Тальони (брат Филиппо и дядя Марии) штамповал балеты с фантастической скоростью, но не вызывал уважения – даже лучшие его танцы, как отмечал Бурнонвиль, считались pièces d’occasion, устаревшими, и едва ли исполнялись на публике. Однако к 1840-м годам занавес католического ханжества опустился на неаполитанский театр: трико телесного цвета было признано слишком провокационным, как женщинам, так и мужчинам было предписано надевать под костюм нелепые ярко-зеленые («цвета кузнечика») мешковатые панталоны. Хуже того, танцовщики больше не занимались регулярно: классы были отменены как проявление аморального (слишком телесного) поведения. Цензура стала обычным делом: не дозволялось никаких ссылок на религию, революцию, королей, священнослужителей или принцев, любой намек на красный, белый и синий цвета мог привести к аресту. «Стоит гробовая тишина, – отмечал Бурнонвиль, – охранники и штыки в каждом углу, а на авансцене торчит телохранитель, уставившись прямо на королевскую семью»24.

Если Париж и Неаполь были, по всей видимости, потеряны, то Вена сулила больше надежды. Или Бурнонвилю так показалось, когда в 1855 году ему поступило предложение из Венской императорской оперы. Раздосадованный интригами и недальновидностью руководства, которые в то время царили в Королевском театре в Копенгагене, он согласился. Это была серьезная возможность представить и испытать свою работу в одной из ведущих европейских столиц. Но венцы были во власти мюзик-холлов и вальса, и зрители нашли балеты Бурнонвиля (не говоря о его балеринах) скучными и устаревшими. Разгневанный, разочарованный, столкнувшись с финансовыми затруднениями и проблемами с контрактом, Бурнонвиль жаловался на вкусы венцев, требовавших в балете обольстительных женщин и акробатики, и приходил в отчаяние от чрезмерно расточительных постановок имперского города. В своих воспоминаниях он писал, как у него упало сердце, когда его друг и бывший коллега Поль Тальони, известный балетмейстер и брат Марии, приехал из Берлина ставить балет и распорядился провести в театре земляные работы, чтобы установить на сцене фонтаны, – зрелищный (и дорогостоящий) эффект, не имевший ничего общего с танцами. Из-за всего этого Бурнонвиль чувствовал себя пережитком «ушедшего благородного времени». На следующий год он вернулся в Копенгаген и подписал пятилетний контракт с Королевским театром^25.

Поль Тальони был живой иллюстрацией проблемы. Он познакомился с Бурнонвилем в Париже в 1820-х, а позднее обосновался в Берлине, где с 1835 по 1883 год время от времени работал балетмейстером. В это время Берлин расцветал в составе Пруссии, и балет развивался, как и подобало в городе имперского размаха. Тальони сделал карьеру как постановщик раздутых развлекательных балетов (пользовавшихся популярностью у власть имущих), которым явно не доставало поэтичности или изысканности. Он пошел в противоположном направлении мужской виртуозности Вестриса: там, где Бурнонвиль рекомендовал сдержанность и вкус, Тальони выбрал броские эффекты с пиротехникой. В 1860-х Сен-Леон описывал чрезвычайно популярную постановку Тальони «Приключения Флика и Флока», как «своего рода волшебство с избитым трюком: старомодные группы в стиле рококо, ни одной остроумной идеи, и танец “покажи мне длинный нос»: захочешь – не забудешь!”»26.

Бурнонвиль несколько раз был в Берлине, но самой запомнившейся стала поездка в начале 1870-х годов, вскоре после победы Германии во Франко-прусской войне. Он увидел балет Тальони «Фантаска» и был поражен «огромным corps de ballet», включавшим около двухсот девушек, выстраивавшихся с военной точностью, причем каждая переодевалась по пять или шесть раз за спектакль. Финальная сцена была столь явным китчем, что Бурнонвиль сдался: волшебница Аквария, писал он, в финале «соединяет несчастных влюбленных в своем аквариуме, где над их головами плавают щука и окунь, а подружки невесты возлежат живописными группами в открытых устричных раковинах, в окружении кораллов, полипов и вареных омаров!»27

Россия была чем-то совершенно иным. Бурнонвиль давно знал о привлекательности Санкт-Петербурга для танцовщиков: многие из его парижских коллег занимали там должности, один из его учеников, швед Пер Христиан Иогансон, тоже уехал работать в Императорских театрах[37]. Но Бурнонвиль медлил, хотя его разбирало любопытство: Россия была «могущественным королевством», но, казалось, лежала «за пределами цивилизации». В 1840-х Бурнонвиль (который никогда там не был) презрительно писал: «Россия гроша ломаного не стоит, [люди] апатичны, без вкуса к жизни, платят там плохо». Это было не совсем так: в действительности царь был готов платить довольно много, если имя было звучным и достаточно французским. Иогансон, как должен был заметить Бурнонвиль, впервые отважился поехать туда как партнер Марии Тальони, под надежным прикрытием ее славы^28.

И дело не в том, что Бурнонвилю не хватало возможностей: у него были хорошие связи, в Копенгагене он давал уроки балета нескольким русским дипломатам. Он уверял, что получал (и отклонял) предложения поставить балеты в Санкт-Петербурге; одно из них в 1838 году сделал будущий император Александр II, который видел балет «Вальдемар» во время визита в столицу Дании и пришел в восторг. Но только в 1870-х, когда Бурнонвиль почувствовал, что Россия превращается в крупный центр развития искусств, он заставил себя туда поехать. Этому способствовало то, что датская принцесса Дагмар (Бурнонвиль преподавал ей балет) вышла замуж за сына Александра, будущего императора Александра III: связи на высочайшем уровне смягчили его беспокойство и облегчили путешествие.

Бурнонвиль был ошеломлен размахом театральной жизни в Санкт-Петербурге. Уровень и качество подготовки танцовщиков произвели на него необычайное впечатление, его потрясло финансирование школы, строгое расписание, «просторные и комфортабельные спальни <…> и даже небольшая часовня!» Он проникся уважением к балетмейстеру Мариусу Петипа, с которым его объединяло прошлое: Петипа был французом и тоже работал с Вестрисом в Париже. Однако встревожили увиденные в Санкт-Петербурге балеты: он счел их «похотливыми» и полными акробатики, искусство в них, как ему показалось, было низведено до «жалкой буффонады». Расстроенный, он все это высказал Петипа и Иогансону:

Они признали, что я прав, признались, что в глубине души не выносят и презирают все это, объяснили, пожимая плечами, что вынуждены следовать веянию времени, которое приписывают пресыщенности публики и особым пожеланиям власть предержащих.

Это не совсем справедливое описание проблем и давления, с которыми в то время сталкивался русский балет, но оно отражает то, что Бурнонвиль чувствовал себя одиноким островом: его балеты в Санкт-Петербурге все больше воспринимались как старомодные и устаревшие^29.

В действительности это ощущение одиночества не связано с отсутствием единомышленников в искусстве: многие из коллег и друзей Бурнонвиля разделяли как его эстетические идеалы, так и чувство растерянности. Дело в том, что с ходом времени почти никто из них, казалось, не желал оставаться на прежних позициях. При всей своей приземленности Бурнонвиль не увидел, что проблемы, с которыми они сталкивались, разительно отличались от его проблем, что история и обстоятельства жизни уводили этих художников все дальше от Парижа времен Огюста Вестриса и Марии Тальони. Тем не менее Бурнонвиль решительно не желал сдаваться. Постепенно карта европейского балета в его сознании менялась, чего он сам практически не замечал: он начал верить, что не Париж, Берлин, Милан или Санкт-Петербург, а Копенгаген – главная, и, может быть, последняя надежда балета.

Причины этого связаны как с политикой, так и с искусством. Как Бурнонвиль скоро убедился, в 1830 году произошли значительные политические потрясения в Париже, Брюсселе, Вене, Варшаве, в итальянских и германских государствах, а в 1848-м дело обстояло еще хуже. Но датчане оставались целы и невредимы. Безусловно, в марте 1848 года в Копенгагене около двух тысяч человек собрались у театра Казино, чтобы предъявить список требований королю Фредерику VII, но они могли не беспокоиться: король сам официально сообщил им, что кабинет министров уже подал в отставку. «Если вы, господа, – сказал он им, – так же поверите своему королю, как он верит своему народу, он поведет вас по пути чести и свободы». Толпа разошлась, и Дания совершила «бархатный» переход от абсолютизма к конституционной монархии^30.

Эти впечатляющие перемены, однако, вскоре были омрачены подъемом националистических (лингвистических и культурных) настроений в подконтрольных Дании, но населенных этническими немцами герцогствах Шлезвиг и Гольштейн. Весной 1848 года ситуация стала нестерпимой, датчане послали туда войска, и в конце концов восстание было подавлено, но только через два года ожесточенной борьбы и переговоров. Как и большинство убежденных либералов, Бурнонвиль оживился. Он вступил в ряды королевских волонтеров и предложил свои услуги Министерству иностранных дел в качестве переводчика, но самым ценным его вкладом стала новая постановка «Вальдемара». Уходившие на фронт были заняты в спектакле в массовке, и когда Свен проиграл битву при Грате-Хеде и Вальдемар был возведен на трон, в публике раздались крики: «Так будет со всеми предателями! Долой предателей!» В своих мемуарах Бурнонвиль с нежностью писал, что, когда Вальдемар наконец «разорвал цепи тирании и осчастливил все королевство», зрители и артисты запели патриотическую балладу «в один голос»31.

В последующие месяцы Бурнонвиль пошел дальше. Он направил весь свой театральный опыт на политические праздники и благотворительные акции, и когда датчане праздновали победу над восставшими провинциями, помогал в постановке пышных торжеств в Копенгагене, в садах замка Розенборг, и в том числе балета, исполненного на квартердеке военного корабля, построенного для этого случая, в котором приняли участие восторженные моряки, спонтанно выскочившие на сцену. Кроме того, ему поручили организацию банкета в городской ратуше в честь вернувшихся войск в 1851 году, и он взялся за дело со всей искренностью, позже с удовольствием вспоминая, что принес «пользу общественной жизни Дании»32.

Всплеск патриотизма 1848–1850 годов угас в 1864 году, когда шлезвиг-гольштейнская проблема возникла вновь и привела к открытому конфликту с Пруссией. Самонадеянная Дания аннулировала международный договор, Бисмарк направил войска, и датчане отступили. Это стало унижением нации: Дания отказалась от Шлезвига и Гольштейна в пользу Пруссии, и ее южные границы передвинулись на несколько сот километров к северу. Страна потеряла около 40 % своих территорий, стала еще меньше и еще более «датской», чем когда-либо. Во многих датчанах, включая Бурнонвиля, эти тяжелые события лишь углубили горячую преданность королю и стране: через два года после поражения 1864 года Бурновиль восстановил «Вальдемара» – на этот раз для тех, кто потерял крышу над головой.

На фоне этих событий Бурнонвиль все больше закрывался в себе и в Дании, направляя всю свою энергию на укрепление и сохранение идеалов датского балета, для создания которого он столько сделал. Это было стремление консервативного характера, углубление, возврат к истокам художественных принципов. Что не означало отказа от творчества: в сущности, с 1848 года до смерти в 1879 году Бурнонвиль и создал почти все, что стало самым весомым, дошедшим до наших дней, вкладом в развитие классического балета. В 1849 году появился беззаботный развлекательный спектакль из двух актов «Консерватория, или Брачное объявление в газете». Этот балет-водевиль можно было бы считать незначительным, если бы Бурнонвиль не отдал в нем дань годам, проведенным во Франции: балет включает хореографическую картину класса Огюста Вестриса под названием «Школа танцев». Маленькие дети начинают занятия с pliés, и урок усложняется по мере того, как вступают старшие ученики и профессионалы. «Школа танцев» – это развернутая картина традиции и одновременно программа на будущее. Бурнонвиль словно напоминает себе (и танцовщикам): вот что важно, вот на что нужно опираться и что необходимо развивать. Более того, хотя все па и экзерсисы напоминают о Вестрисе, они безусловно являются утверждением художественных взглядов и стиля самого Бурнонвиля.

Художественное чувство Бурнонвиля со временем, казалось, вело его обратно к темам датского романтизма. В 1854 году он поставил «Народное предание» – трехактный балет, на который его вдохновили сборник скандинавских саг Тиле и сказка Ганса Христиана Андерсена «Волшебный холм». Музыку написали Нильс Гаде и Й.-П.-Э. Хартманн, известные своим пристрастием к скандинавской теме: Хартманн положил на музыку «Золотые рога» Эленшлегера и стал ближайшим соавтором Бурнонвиля, а Гаде написал кантату «Дитя эльфов», также основанную на скандинавской мифологии.

К этому времени художественная и творческая атмосфера в Королевском театре изменилась. Драматург Йохан Людвиг Хейберг (1791–1860), взявший руководство театром в свои руки в 1849 году, скептически относился к балету. Он и его единомышленники ополчились на датский романтизм: им надоели его волшебные миры и полет фантазии, их привлекали пародия, сатира, водевиль; свободному потоку воображения они противопоставляли рассудочность и четкую структуру. Ганс Христиан Андерсен холодно отзывался о них, как о «гильдии закройщиков». К 1854 году Бурнонвиль чувствовал себя преданным и осажденным и дома, и в собственном театре; по его признанию, балет «Народное предание» был поставлен как страстная защита его художественной позиции и открытый вызов холодному цинизму этого «прагматичного и совершенно непоэтического времени»33.

В «Народном предании» Бурнонвиль вынес на передний план все, что знал. Балет стал ярким портретом скандинавского фольклора и еще одним идеальным переложением французского романтического балета в нордических формах – северной «Жизелью». Живописная немецкая деревня, где живет Жизель, стала датским хутором, вилисы превратились в девушек-эльфов и троллей. Особым достижением Бурнонвиля было то, что его скандинавские персонажи заговорили на языке классического балета как на родном. На сегодняшний взгляд, «Народное предание» может показаться глупым и надуманным, но в свое время этот балет звучал органично; Бурнонвиль считал его своей лучшей и самой датской постановкой, напоминающей о золотых днях «Вальдемара» и «Неаполя». Уже не говоря о том, что музыка финальной сцены празднования из «Народного предания» была настолько популярна среди датчан, что стала (и остается) неотъемлемой частью свадебных торжеств^34.

В балете рассказывается история красавицы Хильды – наследницы хутора, которую в младенчестве подменили на тролля – злую своенравную Бирте. Хильда выросла в грязном кургане троллей, устроенном троллихой, которая жаждет выдать ее замуж за одного из своих сыновей – Дидерика или Видерика (похоже, это обычные имена для троллей). Бирте же с детства окружена роскошью и обручена с дворянином, прекрасным юнкером Ове. Разумеется, по ходу действия ошибка выясняется, и в финале Хильда и Ове воссоединяются, а Бирте (за обещанные троллихой сокровища) остается с похожим на тролля алчным поклонником.

Если сюжет довольно слаб, то этого нельзя сказать о сценических эффектах. При звуках «подземной музыки» заросший травой холм «поднимается на четырех пылающих колоннах», открывая подземное царство троллей. Там гномы работают в кузнице, троллиха возится с блинами, а злобные Дидерик и Видерик борются, носятся друг за другом и таскают друг друга за вихры. Но в балете действуют не только тролли. Вскоре после того, как Ове встретил Хильду, его окружают девушки-эльфы, легкие и воздушные, которые изводят и соблазняют неженатых мужчин, кружа и ослепляя их в неясном волшебном танце. Там были, по определению Андерсена, порочные духи, танцующие «с длинными шалями, сотканными из тумана и лунного света». Однако, как и тролли (и вилисы), эти языческие создания исчезают при появлении христианских символов – в балете их волшебство разрушают святая вода (пролитая ангелоподобной Хильдой), образ святого Иоанна, золотой кубок и распятие. Праздник в финале происходит в день летнего солнцестояния: пышные процессии, флаги, гирлянды, жонглеры, цыгане и зажигательные танцы у майского дерева – скандинавский вариант «Неаполя»35.

Последовали и другие балеты на темы Севера: «Горная хижина» (1859), «Валькирия» (1861), «Песнь о Трюме» (1868) – на основе скандинавских саг и средневековых сказаний. Были патриотические танцы, вроде «Королевских волонтеров на острове Амагер» (таким образом Бурнонвиль в 1871 году отдал дань памяти горожанам, защищавшим Копенгаген во время Наполеоновских войн, что так потрясло его в юности), и танцевальные инсценировки коротких датских басен, самая заметная из которых – «Сказка в картинках» на сюжет Ганса Христиана Андерсена. Совершив полный круг, в 1875 году Бурнонвиль поставил «Аркону» – о крестовых походах времен Вальдемара. На самом деле ни в одном из этих балетов не было сказано ничего нового, но это и важно: Бурнонвиль поставил задачу не меняться. В этих балетах он стремился утвердить и защитить идеалы, как сказал Андерсен, «счастья и совершенства» в искусстве. Примечательно, что последней постановкой Бурнонвиля стал цикл из четырех сценических картин в честь Адама Эленшлегера (1877)36.

Все эти работы помогли датскому романтическому балету занять свое место и установить традицию для последующих поколений. Но Бурнонвиль пошел еще дальше: при постановке балетов он старался их записывать. В трех случаях (в 1848, 1855 и 1861 годах) он попытался разработать систему записи танцев, которую называл «хореографическими этюдами». Он много работал над созданием системы нотации, потому что был уверен: балет не будет признан равным театру или музыке, пока у него не появится собственный письменный язык; к тому же им двигало беспокойство – страстное желание систематизировать балетную технику и «увековечить» известную ему традицию, чтобы она со временем не исчезла. Нотация была неудобна и не получила широкого распространения при записи танцев, но аккуратнейшим образом выполненные заметки – волнующее свидетельство неукротимого желания сохранить свое искусство. Еще более показательны пометки в рукописях Бурнонвиля: в его перечеркиваниях, значках, а порой и в доходящем до суеверия стремлении ухватить магический смысл организационных принципов (в какой-то момент он сосредоточился на цифре пять – пять позиций, пять жанров и т. д.) чувствуется чрезвычайная озабоченность определением основных балетных правил и намерение вернуть балет к его самым классическим формам^37.

Бурнонвиль также писал письма, статьи, книги и, что немаловажно, мемуары. «Моя театральная жизнь» – многотомный труд, публиковавшийся частями в 1848 году, 1865-м и в 1877–1878 годах. В объемных томах заключена масса автобиографической информации, кроме того, они содержат эклектичную подборку перечней его балетов, наставлений, путевых заметок, впечатлений о знакомых ему выдающихся личностях, а также жесткие полемические суждения. Их тон может показаться резким, а рассуждения автора о своей жизни, к огорчению читателя, безликими, но и это неважно. Воспоминания Бурнонвиля – не рассказ о его жизни: они написаны в защиту его искусства.

Мемуары оставляют впечатление суровой, но добросердечной проповеди его веры для податливой публики, которая позволяет вводить себя в заблуждение. Бурнонвиль мягко бранит читателей за непризнание таких серьезных балетов, как его хореографическая ода (провалившаяся) художнику Рафаэлю, или его план (нереализованный) постановки «Орестеи». Он сетует на увлечение дешевыми сенсациями и неоправданную популярность таких мест, как сады Тиволи, – парк с разнообразными развлечениями для всей семьи, открывшийся в Копенгагене в 1843 году. Однако самое глубокое и неподдельное негодование в нем вызвало «безумие» в отношении красивой, харизматичной, но плохо выученной испанской танцовщицы Пепиты де Олива, выступления которой нашли восторженный прием в Копенгагене и во всей Европе. «Я оплакал, – писал он, – осквернение моей прекрасной музы»38.

Однако Бурнонвиль знал, что самых возвышенных слов и искусно исполненных балетов (даже развлекательных) недостаточно, чтобы сберечь балетное искусство. Он видел, что для этого необходимо обеспечить его организационную базу. Поэтому он энергично отстаивал интересы своих танцовщиков и неустанно работал над тем, чтобы улучшить условия их жизни, особенно тех, кто находился на нижней ступени служебной лестницы. В 1847 году он реорганизовал балетную школу при театре (в том или ином виде она существовала с 1771 года), учредив два класса – для детей и взрослых. Себя он представлял отцом-наставником или патриархом: на одном из поздних снимков он восседает с прямой спиной в окружении многочисленных прилежных и преданных учеников.

Более того, он понимал, что для исполнительского мастерства мало одного профессионального обучения танцу. Поэтому он начал кампанию по учреждению в танцевальной академии при театре образовательных школ «под руководством тех», как он однажды отметил, «кто доказал, что их религиозное и нравственное призвание состоит в служении высокой миссии театрального искусства». В 1856 году был сделан первый шаг, и ученики танцевальной академии стали получать общеобразовательные уроки на дому у своих наставников, а в 1876 году Королевский театр официально открыл школу в своих стенах. Это достижение стало отзвуком (или, возможно, следствием) новаторской образовательной реформы Грундтвига, которая в то время вызвала широкие обсуждения и восхищение в датском обществе, а также, возможно, подражанием примеру императорской России^39.

На школах Бурнонвиль не остановился: он многое сделал для того, чтобы танцовщикам была установлена фиксированная оплата (чего и добился в 1856 году), и боролся за учреждение пенсий для исполнителей (частный фонд был образован в 1874 году). Эти скромные, но важные результаты предвосхитили впечатляющие пожизненные пособия, которые датские танцовщики в итоге стали получать в XX веке. В более широком смысле Бурнонвиль вел долгую и тяжелую борьбу за поддержку национального театра и балета государством. После военного поражения 1864 года, например, он выступил перед политиками и экономистами датского парламента, решительно отвергнув любые доводы, что искусство-де может быть «слишком большой роскошью для нации, которая занимается сельским хозяйством и животноводством» или что «маленькая Дания» не может позволить себе балет. Устав от подобных отговорок, Бурнонвиль перешел на возвышенный тон: театр, объяснял он, – не просто бизнес или развлечение, это «школа с четко определенной миссией, одинаково важной для воспитания нравственности и вкуса»40.

К тому времени как Бурнонвиль ушел из жизни в 1879 году, в Дании была своя самобытная школа и стиль классического балета: он вписал датский характер в рамки французского романтического балета и создал национальное балетное искусство. Это была школа в самом широком афинском смысле – танцевальная манера, ставшая этикой танца. Временами сочинения Бурнонвиля и его хореография, возможно, кажутся слишком благочестивыми и правильными, на грани ханжества, однако это щедро окупается неизменной последовательностью и приверженностью классическим принципам. Бурнонвиль поставил около пятидесяти балетов, но отличительной чертой и примером его балетмейстерского искусства служат не тролли и девушки-эльфы, не храбрые датские герои и прекрасные рыбаки, а танцы в этих балетах: уличные сцены в «Неаполе», «Школа танцев» в «Консерватории», воздушные па в «Сильфиде». Именно эти компактные фрагменты чисто танцевальной изобретательности являются подлинной историей его творческой деятельности. История эта консервативна, даже ортодоксальна в своем стремлении привязать балет к его истокам. Но в этой ортодоксальности – сила Бурнонвиля: он сумел сохранить нечто очень важное от французской традиции. Благодаря ему уроки Огюста Вестриса прочно вошли в архитектонику датского балета. Мужской танец, подвергшийся нападкам в Париже, получил свою собственную школу.

Ученики Бурнонвиля подхватили дело, оставленное им балетмейстером. После его смерти датские танцовщики разработали программу подготовки, призванную сохранить завещанное Бурнонвилем: шесть твердо установленных классов (по одному на каждый день недели) на определенную музыку, включая па и танцы из таких балетов, как «Сильфида» и «Консерватория». (Класс в пятницу включает многие вариации из «Консерватории» в более-менее первозданном виде.) Смысл в том, чтобы танцовщики повторяли эти классы день за днем, до бесконечности, выучивая наизусть правила и манеру движения, и передавали их с той же скрупулезностью – на десятки лет вперед. Так поколения танцовщиков, следуя по проложенному Бурнонвилем пути, связывали свое будущее с его прошлым. Продуктивная дань памяти. Однако если Дания сумела превратить свою приверженность балетному прошлому в достоинство и искусство, то остальная Европа не имела подобного стремления. Они шли дальше.

Глава шестая

Итальянская ересь: пантомима, виртуозность и итальянский балет

Приятель, это не просто видно, а сразу видно и слышно: твои руки будто стали языками!

Лукиан Самосатский (цитата из киника Деметрия об исполнителе пантомимы)

Они пытаются превратить свои пальцы в губы.

Джон Раскин

Все неистовые движения, утрированные позы и дикие вращения берут свое начало в итальянском балете.

Август Бурнонвиль

На протяжении веков итальянские virtuosi славились своими оптическими иллюзиями, игрой воображения и обманами сердца. Они наводнили библиотеки восхитительными стихами о любви, вдохновленные не заурядной страстью, а высокоразвитой способностью составлять гармоничные и технически совершенные комбинации из слов. Они умеют писать безупречные сочинения, доказывая в них абсолютно обратное тому, что все остальные считают правдой.

Луиджи Барзини

Если по справедливости, то классический балет должен был бы быть итальянским. Все его истоки там: в пышных барочных придворных танцах времен Ренессанса, которые ставили итальянские князья и вельможи, в утонченных манерах, прекрасно описанных Бальдассаре Кастильоне в трактате с золотым обрезом «Книга о придворном» (1528) – одном из самых ранних и авторитетных изложений столь важных для начальных балетных форм правил поведения при дворе, в commedia dell’arte и выступлениях бродячих трупп, чьи акробатические номера предвосхитили появление многих балетных прыжков и комбинаций. Более древние корни можно найти в изящных статуях, хороводах, пантомимах времен античности, в склонности итальянцев к жестикуляции и природной (особенно у неаполитанцев) способности «превращать свои пальцы в губы».

Конечно, у итальянцев была и опера. Как известно, в эпоху Ренессанса флорентийские академии, где она возникла, во многом способствовали появлению французского ballet de cour. Иногда говорят, что позднее итальянцы пошли путем развития оперы, в то время как французы были более склонны к танцу и балету. Это не совсем так. У итальянцев были балеты, причем с ранних времен – отдельно от оперы, что в корне отличается от французов, сочетавших вокал с танцем. В действительности в XVII веке итальянские балеты ставились как самостоятельные спектакли между актами опер. Серьезная трехактная опера, например, как правило, перемежалась представлением двух автономных балетов с собственным содержанием, сюжетом и музыкой, которую писал отдельный композитор (его имя часто не указывалось), а в некоторых случаях – сам балетмейстер. Так как эти танцы большей частью утрачены, то мы нередко забываем или умаляем их значение, однако в то время они играли важную роль в театральной жизни. То есть, в то время как французы (в теории и на практике) заботились о том, где, когда и как вставлять оперу в балет (или балет в оперу), итальянцы их искусно разделили и пошли дальше.

При этом балет не был бедным родственником итальянской оперы: от Милана до Неаполя зрители обожали балетные спектакли и всерьез негодовали, если их сокращали или отменяли. Разумеется, балеты особенно ценились, если опера была затянута, но даже в любимых операх публика с нетерпением ждала перерыва в напряженном драматическом действии. Когда Чарльз Бёрни посетил Неаполь в 1770-х годах, он был разочарован тем, что королевский театр Сан-Карло (временно закрытый) захватил монополию на танцы, не оставив другим театрам другого выбора, кроме как давать только оперу: «За неимением танцев акты вынужденно тянутся так долго, что совершенно невозможно удерживать внимание, так что те, кто не беседует или не играет в карты, обычно засыпают». Время от времени раздавались нарекания в противоположном смысле, в основном от композиторов и либреттистов, которые были заинтересованы в усилении напряжения и драматизма. Раньери де Кальцабиджи, например, резко возражал, когда в 1778 году в Болонье местный балетмейстер намеревался, как обычно, поставить балеты в антрактах оперы «Альцест» (в конце концов было достигнуто соглашение, с той разницей, что балеты были показаны в финале оперы). Однако со временем балет не становился менее значимым и зрелищным, а, наоборот, развивался. В 1740 году балетные труппы крупнейших итальянских оперных театров насчитывали в среднем от четырех до двенадцати танцовщиков, к 1815 году большинство из них расширило штаты до 80–100 танцовщиков^1.

Кроме того, итальянские танцовщики обладали собственным убедительным стилем. Многие были превосходны в мимике и выразительной жестикуляции, сочетавшейся с прыжками, вращением и акробатикой, «подобной полету»; их стиль нередко называли «гротескным» за сознательное преувеличение физических усилий. (Неаполитанский танцовщик Дженнаро Магри упоминается в связи с тем, что однажды он вскинул ногу вверх с такой силой, что не удержался на опорной ноге и рухнул лицом вниз, разбив себе нос.) Как правило, итальянские танцовщики были низкого происхождения, как и в Париже, но, в отличие от своих французских коллег, не проходили школу придворного обхождения и не подражали этикету и манерам элиты – они их высмеивали. Танец в стиле grotteschi выражал свободу и энергию и резко контрастировал со сдержанностью и манией иерархичности, отличавшими французский балет. Это не только звучит привлекательно, но так и было на самом деле: как мы видели, итальянские танцовщики были нарасхват при европейских дворах и в театрах, где их присутствие оказало глубокое влияние и вызвало далеко идущие последствия. От Жана-Батиста Люлли до династий Вестрисов и Тальони (не забывая о менее известных и безвестных бродячих танцовщиках) балетное искусство многим обязано итальянцам^2.

Однако была в итальянском балете определенная неустойчивость и переменчивость – ему недоставало сфокусированности и престижа французской традиции. Балетное искусство не было сосредоточено в одной столице или при одном дворе, наоборот, оно развивалось в небольших и нередко враждовавших государствах. В этом были свои преимущества: танцовщики оставались мобильны и независимы, а естественное смешение стилей и вкусов придавало итальянскому танцу самобытной эластичности и изобретательности. Но по этой же причине было почти невозможно создать или поддерживать определенную традицию или школу. Еще более серьезным препятствием был постоянный отток талантов из Венеции, Милана, Рима и Неаполя в более состоятельные и могущественные дворы и театры Вены, Берлина, Штутгарта, Парижа, Лондона и Санкт-Петербурга. Оперу и балет в итальянских городах и государствах поддерживали не короли, а заботившиеся об интересах общества дворяне, влиятельные иностранцы и предприимчивые импресарио, стремившиеся получить выгоду и, как правило, спекулировавшие на искусстве. Более того, в 1860-х у «итальянского балета», как и у самой страны, не было четких границ, для него были характерны резко контрастные местные традиции. В Турине, например (где элита говорила на французском языке вплоть до XIX века), балет был однозначно французским; Неаполь, находившийся под властью испанских Бурбонов, тоже предпочитал французский балет, но с более выраженным упором на итальянский «гротескный» танец. В Риме, где церковная власть была особенно сильна, балеты исполнялись исключительно мужчинами en travesti: женщинам до 1797 года было запрещено выходить на сцену. Венеция и Милан, в отличие от них, находились под управлением Австрии, и там артисты постоянно испытывали давление императорского двора.

И ничего нельзя было поделать: итальянский балет считался (даже теми, кто им занимался) ниже благородного французского стиля. Театры ставили французских (или прошедших французскую школу) «серьезных» танцовщиков выше итальянских исполнителей grotteschi, а иностранцы, для которых более привычным был французский стиль, зачастую находили итальянских танцовщиков «неумеренными», «неестественными» и абсолютно лишенными того, что Магри называл «великолепным телом» и «скрытым контролем» танцовщиков Парижской оперы. «Удивительно, – писал Джон Мур в 1777 году, – что народ с таким вкусом и восприимчивостью, как итальянцы, предпочитает горстку коренастых прыгунов элегантным танцовщикам»3.

Насколько широкое распространение получило это предубеждение, стало очевидно в 1779 году, когда Дженнаро Магри опубликовал в Неаполе свой «Теоретический и практический курс танца». Как только книга вышла из печати, на Магри в злобном эссе на восьмидесяти страницах обрушился некий танцовщик, Франческо Сгаи. Он выступил защитником французского балета, но спорил с Магри о предмете чисто итальянском – об итальянском языке. Утверждая, что Флоренция пришла в упадок, он уверял, что итальянский язык Магри полон погрешностей и оскорбляет «истинный» язык Тосканы, который новое поколение итальянских писателей считает высоким литературным языком итальянского самосознания, противопоставляя его местным диалектам, на которых говорит большинство населения. Сгаи подкреплял свои заявления высокопарными рассуждениями об античных и классических истоках танца. Магри, намекал он, не танцовщик, а низкопробный шарлатан, который не смеет представлять итальянскую цивилизацию или искусство: танцевальный стиль grotteschi – не более чем провинциальный диалект^4.

Магри был оскорблен: «То, что танец мог быть изобретен корибантами во Фригии или древнейшими властителями Египта, мне безразлично так же, как и всем танцорам на свете <…> Плавт, Теренций, Федр, Цицерон и Марциал имеют к танцам такое же отношение, как крабы – к Луне». Однако другие балетмейстеры были не так в этом уверены. К концу XVIII века мнение о том, что итальянские танцовщики менее значимы и постоянно предлагают свои услуги «где-то в других местах», стало раздражать как никогда. В 1770 годах балетмейстер Гаспаро Анджолини, который прежде уничижительно называл танцовщиков grotteschi представителями самого низкого из жанров, развернулся на 180 градусов: по его словам, теперь он стремился поднять итальянский танец к вершинам балетного искусства – la danza parlante («говорящему танцу»). Обстоятельства и ограниченные способности помешали ему добиться желаемого успеха, однако перемена в его взглядах свидетельствовала о начале долгого пути переоценки, на котором ряд крупных балетмейстеров направили свой талант и энергию на создание исключительно итальянского балета^5.

Одним из первых стал Сальваторе Вигано (1769–1821). Это легендарная фигура в истории балета: его роскошные и невероятно успешные постановки на сцене миланского театра Ла Скала в период с 1811 по 1821 год вызвали волну интереса и энтузиазма в художественных и литературных кругах и подняли престиж итальянского балета за пределами страны. Стендаль, который сражался с наполеоновской армией на севере Италии, а позднее несколько лет прожил в Милане, прославлял «чистый гений» Вигано и ставил его в один ряд с Россини, чьи оперы в то время шли в Ла Скала. По мнению Стендаля, Вигано и Россини представляли благословенный отход от «скуки» и «мишурного блеска» парижских оперы и балета – и от циничного политиканства французской Реставрации. Однако миланский зритель был восхищен ничуть не меньше, и вскоре жизнь и творчество Вигано обрели ореол легенды. Благодаря Вигано итальянский балет, казалось, обрел свой статус и занял свое законное место на переднем плане европейского танца. Его внезапная смерть от сердечного приступа в 1821 году вызвала поток панегириков и излияний искреннего признания: на прощание с ним пришел весь Милан. Скорбели о художнике и о хрупкости его творений: Стендаль был не одинок, сетуя на то, что «Вигано унес свой секрет с собой в могилу»6.

Начало жизни и творческой деятельности Вигано были достаточно традиционны: он родился в Неаполе в семье из династии танцовщиков. Его отец, Онорато Вигано, танцовщик grotteschi, начинал как исполнитель женских ролей en travesti в римских театрах, затем учился в Вене, где с 1759 по 1765 год работал с Анджолини (как раз когда тот ставил свои «реформаторские» оперы с Глюком и Кальцабиджи), женился он на способной танцовщице – сестре композитора Луиджи Боккерини. У Онорато был властный и независимый характер: когда императрица Мария-Терезия предложила ему отправиться в Париж, чтобы завершить обучение у лучших французских педагогов, он решительно отказался, предпочтя ограничиться «плодами своего раннего обучения на родине». Он выступал в Риме, Неаполе, Венеции и поставил дюжины балетов, в том числе танцы для церемонии открытия в 1792 году нового оперного театра Ла Фениче в Венеции, где он недолго работал в качестве импресарио^7.

Пойдя по стопам отца, Сальваторе тоже начал свою творческую деятельность как исполнитель женских ролей в Риме. Но на этом преемственность закончилась: Сальваторе получил солидное музыкальное образование (частично у своего дяди Боккерини) и на протяжении всей жизни писал музыку; он был начитан и широко использовал для своих балетов литературные источники – от древнегреческих и римских мифов до Шекспира, Шиллера и итальянского драматурга Витторио Альфьери. Он учился танцу, но не в манере grotteschi: он был «серьезным» исполнителем во французском стиле. В 1788/1789 году его пригласили в Мадрид выступить на коронации Карла VI, где он познакомился с французским балетмейстером (и учеником Новерра) Жаном Добервалем и женился на блестящей испанской танцовщице Марии Медине. Супружеская пара хотела поехать в Париж, но когда разразилась Французская революция, они предпочли гастроли с Добервалем в Бордо и Лондоне. В 1790 году Вигано вернулся в Венецию, чтобы помогать отцу (который заболел), и следующие два года выступал там вместе с женой и ставил свои первые балеты.

Однако оказалось, что танец Вигано – нечто большее, чем привычные постановки во французском стиле. Они с женой шокировали венецианскую знать исполнением медленных танцев в греческом духе и в минималистичных костюмах: она – в прозрачном белом хитоне, он – в облегающем трико. Обуты они были в сандалии или туфли на плоской подошве и на рисунках запечатлены в скульптурных позах, со скрещенными ногами и элегантно сложенными руками. Их танцы были сексуальными, стильными, затейливыми и при этом классическими, причем они явно отличались от постановок с типичными для французского балета конца XVIII века прелестными пастушками и пейзанками. Однако на венецианские власти эти постановки не произвели впечатления, и в контракте Онорато на следующий год особо подчеркивалось, что балеты должны носить «серьезный характер», не допуская ничего «низкого или непристойного», а в 1794 году Совет десяти запретил постановки, в которых использовались «костюмы в нескромном стиле и в двусмысленных скандальных цветах»8.

Впрочем, Вигано был серьезным. Несомненно, он ценил (и использовал) красоту своей жены, но скорее в смысле танца, а не ее сексуальности. На самом деле Медина поражала сходством с Эммой Гамильтон, о выступлениях которой в салонах Неаполя говорила вся европейская элита в конце 1780-х и в 1790-х годах; она воплощала идеалы и образ, к которому стремился Вигано. Эмма (некогда Эми Лайон, она же Эмили Харт) была сладострастной дочерью кузнеца и неудавшейся актрисой, пока не встретила сэра Уильяма Гамильтона, дипломата, коллекционера древностей и британского посланника при неаполитанском дворе с 1764 по 1800 год. Гамильтон принимал активное участие в раскопках Геркуланума и Помпеев (его впечатляющая коллекция древностей в конце концов оказалась в Британском музее), открытие которых в начале XVIII века взбудоражило художников и писателей всей Европы, сделав Неаполь обязательной остановкой в образовательной программе Большого путешествия по Италии.

Однако не особенности и не количество предметов искусства и артефактов, найденных в руинах этих древних городов, будоражили европейские умы, а трагедия, которая привела к их появлению. Геркуланум и Помпеи были погребены под лавой и пеплом внезапно взорвавшегося в 79 году до н. э. вулкана Везувий и мгновенно окаменели, причем в том самом положении, как их застало извержение. С выходом в свет (на нескольких языках) книги Le antichità di Ercolano esposte (1757–1792)[38], включавшей множество гравюр с изображением артефактов, античность, казалось, оживала: театры, храмы, казармы, дома, кухонная утварь, лампы, монеты, бани, статуи, мозаика и настенная живопись были представлены во всех деталях и потрясающих цветах. Возникало чувство (как возникает и сегодня), что можно прикоснуться к древнему миру и увидеть древних людей.

В салоне лорда Гамильтона, как отмечал современник, Эмма «собственноручно создала живую галерею статуй и картин». Закутанная в греческие шали, с опущенной головой, стоя на пьедестале в натуральную величину, в золотой раме на фоне черного задника, подобно настенной живописи, обнаруженной в Помпеях, она «представляла» артефакты, поискам которых Уильям посвятил всю жизнь. Зрители должны были сравнивать ее позы с находками в Геркулануме и Помпеях («Браво, Медея!»), а Эмма изучала и воспроизводила эти образы, как могла старательно и точно: вот она изображает профиль с чеканной сицилийской монеты, вот принимает позы знаменитых «танцовщиков из Геркуланума» (неважно, что они из Помпей, и, возможно, не танцовщики), чьи образы позже воспроизводились на посуде, мебели и стенах загородных домов, особенно в Англии. Эмма старалась хранить молчание и не прерывать свое выступление, чтобы акцентом и манерами не выдать своего далеко не аристократического происхождения. Как и танцы Вигано, ее причудливые театрализованные выступления вызывали к жизни утраченный античный мир. Хорас Уолпол называл ее «возлюбленной пантомимой сэра Уильяма Гамильтона»9.

Некоторое представление о том, как, возможно, выглядели танцы Вигано, дают скульптуры и рисунки художника-классика Антонио Кановы (1757–1822). Он жил и работал в Риме, был завзятым театралом и обожал танец – не танцевальные трюки и позы, а свободную пластичность движения в духе классических образцов, что выражено в его скульптурах «Венера и Грации, танцующие в присутствии Марса» (он изваял ее для собственного дома) и «Танец Граций и Купидона» – она изображает женщин в тонких белых туниках на черном фоне, а-ля Помпеи. В его «Танцовщицах» (серия картин 1798–1799 годов) подмечены спонтанность и грация, схожие с изображениями танцующей Медины (о которых говорят и многочисленные отзывы о ее танце): кружащиеся женские фигуры, словно замершие на полушаге, но сохраняющие грациозные позы и симметричность композиции.

Семья Вигано много путешествовала, среди важнейших городов – Вена, Прага, Дрезден, Берлин, Падуя, Венеция, Милан. Сальваторе поставил дюжины балетов (многие во французском стиле) и по-прежнему выступал вместе с женой. В Вене «греческие» танцы Медины вызвали появление причесок, обуви, музыки и светских танцев «а-ля Вигано», но тамошние критики сетовали, что балеты Сальваторе слишком насыщенны французскими танцами. И только когда в 1811 году Вигано обосновался в Милане, его талант и творческие устремления проявились в полную силу. Его жизнь изменилась: они с Мединой расстались – ее частые измены и смерть детей (всех, кроме одного) в итоге разрушили их брак. И все сложилось таким невероятным образом, что Сальваторе получил в наследство солидную сумму денег, которая принесла ему творческую свободу. Его балеты в Ла Скала были тщательно продуманы и отрепетированы (он славился тем, что часами не отпускал артистов и полный состав оркестра, пока отрабатывал очередную идею), и их величие и тонко отшлифованные детали обязаны тому времени и вниманию, которые он им уделял.

Когда он приехал в Милан, город пребывал в переходном положении. В 1796 году Наполеон разбил австрийцев и оккупировал Ломбардию, положив конец почти вековому правлению Вены. Однако затем последовал период смуты и крайней политической нестабильности: французы и австрийцы соперничали друг с другом и с местным населением за власть над городом и регионом. К 1799 году австрийцы вернулись и восстановили свое господство в Милане, но сделали это с помощью удивительно жестоких мер и репрессий, вызвав крайнее недовольство даже тех, кто поддерживал возобновление австрийского правления. В следующем году французы опять захватили город. На этот раз они задержались до 1815 года, когда Наполеон был в итоге разгромлен союзническими европейскими войсками, а Ломбардия была возвращена Австрии по решению Венского конгресса. Реставрация (здесь и в большинстве регионов по всему итальянскому полуострову) продержалась до революционных переворотов 1848 года и войн, которые привели к объединению Италии.

Одним из результатов этих бурных событий стало то, что в Милане росло возмущение как французами, так и австрийцами. Город облагался налогами, чтобы наполнять казны Парижа и Вены, а мужчин направляли на фронты Наполеоновских войн, и это порождало горячие дискуссии и питало растущее национально-освободительное движение Рисорджименто («Возрождение»). В то же время публичная жизнь обретала новые формы, особенно при Наполеоне, пристрастие которого к военным оркестрам, республиканским обрядам («деревья свободы») и эффективному управлению подкосило старую иерархию и образ жизни аристократии: постоянные до тех пор развлечения, оперы, балеты, пышные банкеты и маскарады, казалось, вдруг вышли из моды. Но это не означает, что театральная жизнь угасла. Наоборот, Милан как столица наполеоновских владений в Италии надолго получил новую значимость, а Ла Скала стал ведущим центром культуры. К тому же и денег стало больше: французы не отличались особой щепетильностью в отношении азартных игр, и игорные столы в театрах обеспечивали постоянный приток доходов. Балет (как и опера) вступил в эпоху невероятного творческого расцвета, что было связано с ощущением напряженной политической жизни, а главное, с идеей романтизма и Рисорджименто о том, что музыка и танец некоторым образом могут выразить внутреннюю жизнь народа – итальянского народа.

В 1813 году Вигано создал «Прометея». Сначала (в 1801 году) в Вене он представил версию балета, музыку к которому написал Бетховен (тот был недоволен хореографией балетмейстера). Для миланской постановки он переработал и расширил изначальный сценарий и добавил музыку собственного сочинения и фрагменты (среди прочих) из Моцарта и Гайдна.

В серии роскошных сценических картин рассказана история титана Прометея, который, похитив у богов священный огонь, возвращает его людям, пытается привить культуру грубому человечеству, передав ему искусство и науки, и в итоге получает наказание от разгневанного Зевса: его приковывают к скале, где орлы клюют его печень.

«Прометей» стал грандиозным героическим зрелищем: в великолепной постановке было занято более сотни исполнителей и предусмотрена масса сценических эффектов, включая особое освещение (цветные фильтры и масляные лампы вместо свечей) и спускавшихся с небес богов в колесницах – четко выстроенные «живые картины» наплывали с кинематографической точностью. Все это преследовало определенную цель: «Прометей», по замечанию современника, был «нравственным спектаклем», и Вигано приложил все усилия, чтобы создать монументальное зрелище. Так, посланный богами плод переходил из рук в руки, пока его с жадностью не хватал сильнейший, а когда Прометей спускал огонь на землю, языки пламени освещали лес: духи с факелами (находившиеся на вершинах деревьев) старались разбудить в человечестве разум. Замысел состоял в том, чтобы создать яркие и эпичные образы – Прометея, Муз, Граций, Наук и Искусств, возглавлявших храм Добродетели, Циклопа, вонзавшего алмазный гвоздь в грудь Прометея, в то время как ястребы пикировали на него, чтобы вырвать его сердце. Когда в финале Геракл спасает Прометея и его коронует Бессмертие, Вигано ставит апофеоз в барочных масштабах – с советом богов, парящих высоко в облаках^10.

Словно чтобы превзойти самого себя, в 1819 году Вигано ставит балет «Титаны» (его любимая тема). Живописное зрелище в пяти актах представляло эпичное полотно падения человека: из эпохи невинности (гармонично организованные группы детей и юных дев на фоне весеннего пейзажа играют с животными, собирают фрукты и цветы) – в век золота, алчности, насилия и деспотизма; титаны выходят из недр земли, из темных пещер, чтобы сразиться в людьми и богами; Юпитер погребает титанов под «падающими горами» и устраивает величественную сцену торжества Олимпа.

Как правило, Вигано работал с театральным художником Алессандро Санкирико, который предпочитал освобождать сцену от громоздких декораций, заменяя их простыми красочными задниками на одну определенную тему, что открывало Вигано пространство для его впечатляющих кордебалетов и танцевальных сцен, не говоря уже о врывавшихся на сцену лошадях и (по определению Стендаля) «общего воздействия формы и цвета»11.

Однако не грандиозный размах и внушительные сценические эффекты больше всего поражали зрителя в этих постановках, а то, что они полностью состояли из пантомимы. Но это не была привычная пантомима итальянских исполнителей grotteschi; балеты Вигано не напоминали ни балет-действие Новерра с его сочетанием утрированной жестикуляции и величавых французских танцев, ни более строгую оперную и балетную реформу Анджолини. Современные описания танцев Вигано подчеркивают абсолютную оригинальность его пантомимы, которая позволяла охватить взглядом все многообразие деталей панорамной сцены и в то же время сосредоточиться на личных переживаниях и эмоциях его персонажей. Вскоре после смерти Вигано его биограф Карло Риторни ввел новый термин для описания изобретенного им жанра – хореодрама.

Решительно отказавшись от своего французского воспитания и образования, Вигано практически исключил традиционный танец (особенно дивертисмент) из своих балетов. Его танцовщики воздерживались от балетных па и поз или плавно вписывали их в свои пантомимы. Вигано сознательно избегал музыку в предсказуемых танцевальных формах и вместо нее выбирал более сложные инструментальные сочинения Гайдна, Моцарта, Бетховена, Чимарозы и Россини. Вместо того чтобы рассказывать историю с помощью мимики, Вигано создал особый вид танца, состоящего из жестов, в основе которого – пластический рисунок точно ритмизированного движения: один жест – один такт. При этом движения создавались так, чтобы выразить переживания персонажа – как танцевальные монологи или монологи с помощью мимики. Например, в pas de trois (для троих танцовщиков) каждому отводились свои жесты, и, исполненные вместе, они создавали потрясающее впечатление – визуальный аналог оперного трио. Эту технику можно было расширить и применить к целому ансамблю танцовщиков: она создавала многообразный, но точно просчитанный «выразительный беспорядок», калейдоскоп движений, основанный на сложном сочетании движения и визуального впечатления^12.

При этом танцовщики Вигано не были особенными, как предполагали критики того времени. Отзывы о его балетах напоминают (согласно термину хореодрама) описания ансамблевых танцев и пантомим Древней Греции и Рима; эти описания Вигано должен был знать: они широко обсуждались и вызывали восторг в артистических и литературных кругах того времени. Действительно, нарочитое, почти агрессивное отрицание Вигано классического французского балета и его сознательное обращение к пантомиме явно свидетельствуют о том, что он надеялся создать самобытную итальянскую танцевальную форму на основе античных образцов: его хореодраму стоит рассматривать как попытку воссоздать утраченное танцевальное искусство Греции и Рима.

В Древней Греции на фестивалях и религиозных праздниках хоры состязались в исполнении гимнов, танцев и песнопений под аккомпанемент духового инструмента наподобие флейты. При этом исполнители не были профессионалами: граждане выполняли свой общественный долг – их выступления были подношением богам и вменялись полисам в обязанность. Как эти танцы выглядели на самом деле, известно очень мало, за исключением того, что они были зачастую длинными, чрезвычайно ритмизированными и являлись важной частью церемониала и общественной жизни. Платон, обеспокоенный падением нравов после поражения Афин в Пелопоннесской войне, указывал на то, что хоровые танцоры должны придерживаться упорядоченных, управляемых движений и никогда не потакать «сомнительным танцам» или «хмельному подражанию нимфам, Пану, сиренам и сатирам <…> танцы этого рода не подходят нашим гражданам». Движения храбрецов и героев, настаивал он, от природы лучше, чем движения трусов, – «первые выражаются торжественными движениями красивых тел, вторые – низменными движениями безобразных тел»13.

Танец хора не следует путать с пантомимой: она – нечто иное, она близка греческой традиции и истокам, но широко не исполнялась до римского периода. А исполнителей пантомимы не следует принимать за мимов – босоногих имитаторов, которые с открытым лицом исполняли шутки, песни, танцы и (не всегда пристойные) акробатические номера. Согласно греческим текстам, исполнители пантомимы – совсем другое: это «актеры трагического ритмичного танца». (На востоке Греции их выступления упоминаются как «итальянский танец».) Пантомима была представлением одного актера в маске (закрывающей рот, поэтому он был нем), который исполнял греческие драмы и сюжеты из мифологии, играя все роли под аккомпанемент музыкантов или вокалистов. Его жесты были подражательны, но строго регламентированы и традиционны, с принятыми для изображения сложных понятий движениями. Насколько отработанным и точным был этот пластический язык, можно судить по тому, что один исполнитель пантомимы «сыграл» философию Пифагора из диалогов Платона. В древности актеры пантомимы выступали в ниспадающих шелковых платьях и несколько раз за выступление меняли маски и костюмы. Некоторые из них становились знамениты: они выступали на состязаниях (агоны), у них были преданные и даже фанатичные поклонники, которые буянили в поддержку своего любимца, – такие вспышки неизбежно сурово пресекались, и (обычно) порядок восстанавливался. Благодаря своей внешней привлекательности (и низкому происхождению) актеры пантомимы часто входили в свиту императоров и вельмож и рисковали оказаться втянутыми в скабрезные скандалы, которые заканчивались ссылкой и даже гибелью. (Нерон воображал себя актером пантомимы и для поддержки своих выступлений набрал клаку из более пяти тысяч человек, к тому же у него был конкурент, бывший его любовником и казненный за свой талант^14.)

Такие яркие детали не имеют прямого отношения к пантомиме, однако указывают, что она могла быть довольно серьезной. Лукиан Самосатский (Ок. 120 – после 180 гг. н. э.), писатель с классическим образованием, сочинения которого были широко известны в начале XIX века, говорит, что в действительности пантомима была в высшей степени развитым искусством. Она не носила развлекательный характер: ее сюжеты составлялись по сочинениям Гомера и Гесиода, мифам Древней Греции, Рима и Египта, и в ее основе лежало мастерство риторики, музыка, философия и гимнастика. В те времена, когда письменные тексты были редки и малодоступны, пантомима была живой энциклопедией культуры. Своим искусством актеры пантомимы обязаны Мнемозине (богине памяти) и ее дочери Полигимнии (музе пантомимы). «Как гомеровский Калхас, – писал Лукиан, – актер пантомимы должен знать, “что есть, что было, что будет”, и ничто не должно ускользать от его цепкой живой памяти». Кроме того, эта «живая память» всегда должна опираться на «вкус и мнение», и Лукиану жаль пантомимистов, которые ошибались в сюжетах, путали и подгоняли персонажей под себя или не соблюдали законов точности и благопристойности. В доказательство эффективности искусства пантомимы Лукиан приводит историю актера пантомимы, вызванного на поединок киником Деметрием, который заявлял, что пантомима – это только модные костюмы и впечатление от музыки. Пантомимист ответил тем, что повторил свое выступление без музыкального сопровождения. В благоговейном трепете Деметрий смягчился: «Приятель, это не просто видно, а сразу видно и слышно: твои руки будто стали языками!» Пантомима была популярна и широко исполнялась до наступления христианства, однако церковь, с подозрением относившаяся к театру и любой демонстрации тела на публике, постоянно пыталась ее запретить^15.

Балеты Вигано, разумеется, не были пантомимами или танцами хора в их строгом древнем понимании, но параллели между ними нельзя не заметить. Хотя балетмейстер использовал для своих постановок обширный ряд литературных источников, самые успешные его работы связаны с греческой и римской темой, а использование больших танцевальных ансамблей и отдельных солистов пантомимы в сочетании с его явным пристрастием к античным образам придавало его танцам убедительный классический вид, даже если их выразительность воплощалась в более открытых формах романтизма. Его балеты («нравственные спектакли») были своеобразными дворцами памяти, призванными напомнить и запечатлеть во всех деталях все, «что есть, что было, что будет» в данном мифе или истории, а также перенести в настоящее идеи и методы греческого и римского театра. Главная задача – не отступить в прошлое, а использовать античность для создания новой самобытной «итальянской» танцевальной формы.

При этом не стоит забывать об ироничности достижений Вигано: самобытный итальянский балет создавался неаполитанским балетмейстером французской школы, работавшим в Милане при Наполеоне и австрийцах. И хотя Вигано пользовался невероятным успехом благодаря тому, что придал итальянскому танцу особый характер и представил его в новом свете, он же его и ослабил: отказавшись от чистого (французского) танца, он сузил рамки балетного искусства, лишил его одной из самых привлекательных особенностей. Этим, возможно, объясняется то, что остальная Италия с такой неохотой перенимала его опыт. Пантомимический танец Вигано не очень приняли в Венеции, Неаполе или Риме, его не восприняли танцовщики и балетмейстеры во Франции, Австрии, германских государствах, Дании и России. Отчасти проблема заключалась в расстояниях: его пышные постановки было сложно перенести на другие сцены. Но главное, в них не было того, что повсюду публика больше всего ценила, – дивертисментов. Хореодрама Вигано отвечала местному вкусу – миланскому, а не итальянскому.

Но и в Милане хореодрама исчезла в считаные годы после смерти Вигано. Его преемникам-балетмейстерам не хватало его таланта, их постановки редко поднимались до установленной им художественной планки. Однако у проблемы, помимо художественной, были политические и экономические составляющие. Когда в 1815 году австрийцы вновь вернулись в Милан, они запретили азартные игры, и австрийское государство взяло на себя субсидирование театра Ла Скала, что означало более стабильное финансирование, но в меньшем объеме. Революционные перевороты 1820–1821 годов в Неаполе, на Сицилии и в соседнем Пьемонте, а в 1831-м по всей Центральной Италии не спасли положение и не отсрочили экономический спад. Под гнетом этих и других дестабилизирующих событий австрийские власти все неохотнее финансировали шикарные балеты. Но прежде всего было нарушено соотношение между оперой и балетом – опера стала перевешивать. Оглушительный успех Россини (и последовавших за ним Доницетти и Беллини) сместил балет на второй план. К тому же Стендаль был не совсем прав, говоря, что секрет искусства Вигано умер вместе с ним. На самом деле он ушел в подполье – в педагогику и обучение.

Карло Блазис (1797–1878) справедливо считается основателем итальянской балетной школы. Этим статусом он обязан многотомным сочинениям, включая солидный трактат о балетной технике, а также ряд бессвязных и квазифилософских исследований по вопросам пантомимы, танца и искусства. Однако его авторитет основан прежде всего на его испытанном временем мастерстве педагога: Блазис руководил балетной школой при Ла Скала с 1837 по 1850 год и воспитал поколение необычайно успешных танцовщиков, прославившихся своей потрясающей техникой и изящным классическим стилем.

С самого начала Блазис оказался в выигрышном положении: он родился в высоко образованной неаполитанской семье с дворянской родословной – редкий случай среди танцовщиков. Он утверждал, что его род тянется со времен Древнего Рима, и любил прихвастнуть тем, что Макиавелли был знаком с его предками, которые жили по всей территории от Сицилии до Неаполя и Испании (полным именем он представлялся как Карло Паскуале Франческо Рафаэле Бальтазар де Блазис). Это была семья служителей церкви и военных, но отец Блазиса нарушил традицию и стал музыкантом. Блазис родился в Неаполе, но вскоре семья переехала в Марсель – история (возможно, правдивая) гласит, что по пути в Лондон, куда его отец направился по ангажементу, он был схвачен пиратами (которые в то время были повсюду) и оказался на французском берегу, куда к нему и приехала семья. Во Франции Блазис учился музыке и гуманитарным наукам, включая математику, литературу, анатомию, рисование и искусство. Он много читал – от авторов классицизма и Возрождения до мыслителей Просвещения XVIII века – и позднее признавал, что на его собственную работу во многом повлияли Леонардо да Винчи, Вольтер и Новерр. Он всерьез заинтересовался искусством и среди прочего читал работы немецкого искусствоведа Иоганна Винкельмана, который отстаивал возвращение к принципам и эстетике Греции V века и многое сделал для возрождения классики в Европе. Отец Блазиса вращался в литературных кругах, и Блазис познакомился с Антонио Кановой, чьи картины и скульптуры воплощали то, чего он надеялся добиться преподаванием и танцем.

Балетная подготовка Блазиса была традиционной французской, причем старой школы. Он обучался в своем городе, а затем отправился в Бордо, где танцевал в балетах Новерра и Гарделя, а в 1817 году под руководством Гарделя дебютировал в Парижской опере. Попав туда, Блазис, как и Август Бурнонвиль, был поражен виртуозным и новаторским искусством Огюста Вестриса и взял его за образец. Однако его не удовлетворили условия контракта, предложенные Парижской оперой, и он уехал в Милан, где работал с Вигано с 1817 до 1823 года и танцевал во многих его постановках, включая «Титанов».

Позднее Блазис путешествовал, выступал и ставил балеты в Турине, Венеции, Милане, Кремоне, Реджо-нель-Эмилии, Флоренции, Мантуе и Лондоне. Попутно он женился на флорентийской танцовщице Анунциате Рамаччини, тоже прошедшей французскую школу (в Вене), и в 1883 году у них родился первенец. Если бы на том все и закончилось, карьера Блазиса была бы непримечательной: по всеобщему (кроме его собственного) мнению, его хореография была скучна и старомодна, а его исполнительство – грамотно, но посредственно. Критик из Турина отмечал: «Хороший рост, сносная фигура, танцует артистично, но слишком мясист и дороден. Был бы отличным педагогом балетной школы»16.

А он им и был. Даже когда Блазис только начинал выступать, он уже мыслил как учитель. И в 1820 году он опубликовал (на французском языке) свой общепризнанный «Элементарный учебник теории и практики танца» (Traité élémentaire, Théorique et Pratique de l’Art de la Danse), который появился в Милане, был успешно продан и сделал имя автору. Переработанное издание под другим названием было опубликовано в Лондоне (на английском языке) в 1828 и 1829 годах, а годом позже – в Париже (с дополнениями Пьера Гарделя). В течение столетия учебник был переведен на другие языки, выдержал несколько переизданий и в разных форматах увидел свет на французском, английском, итальянском и немецком языках. Долгое время считавшийся выдающейся работой в истории балета, на самом деле он раздражающе труден для чтения. В значительной степени состоящий из подборок других авторов (часто непризнанных), включая Лукиана, Леонардо да Винчи и балетмейстеров Пьера Рамо и Жан-Жоржа Новерра, текст читается как сборник канонических мыслей XVIII века, изложенных нарочито бессистемно.

Действительно, из «Учебника» мы узнаем, что Блазис – основатель и педагог современной итальянской школы – беспардонно увяз во Франции XVIII века. Он восхищался нововведениями Вестриса и всячески продвигал его технику, но в то же время оглядывался назад, на старую школу Гарделя и Новерра, никак не оправдывая свои консервативные пристрастия. Как и Бурнонвиль – хотя по другим причинам, – он пытался усидеть на двух стульях: многочисленные pirouettes и антраша были приемлемы, но только если они исполнялись изящно, пристойно и со вкусом. Как мы уже знаем, позже он писал Бурнонвилю: «Я разделяю ваши взгляды», с неодобрением говоря о моде на неуправляемую виртуозность^17.

Однако от Бурнонвиля и зарождавшегося во Франции романтического балета Блазиса отличала чисто итальянская одержимость античностью, и в этом смысле он, можно сказать, подхватил дело Вигано. На обложке его «Учебника» изображена статуя Кановы «Терпсихора» (1811), а на иллюстрациях к тексту представлена фигура полуголого, как модель или статуя, самого Блазиса в различных классических позициях; в более поздних изданиях он запечатлен одетым в греческую тунику, в танцевальных позах с гирляндами или лирой в руках, или с другими танцовщиками в позах, напоминающих античные arabesques: изящно выстроенные, как на фризах, фигуры на фоне гладкой поверхности. Это была не просто дань моде на все греческое. Блазис пристально следил за раскопками в Геркулануме и Помпеях, несколько раз был в Неаполе, изучал артефакты и даже стал в некотором роде коллекционером: в его апартаментах в Милане хранились античные и неоклассические скульптуры, рисунки, образцы резьбы, копии, камеи, драгоценные камни и инструменты^18.

Блазис написал биографии Рафаэля и художников-неоклассиков Генриха Фюссли и Кановы, композитора Джованни Баттисты Перголези и английского актера Дэвида Гаррика. Несмотря на широчайшие интересы, его увлеченность классикой была неразрывно (и все теснее) связана с Italianità – идеей Италии. Вскоре после 1848 года он начал работать над пространным эссе «История гения и влияния итальянского гения на мир» (Storia del Genio e della influenza del genio italiano sul monde), название которого само говорит за себя. Позднее Блазис начал редактировать и писать в театральных журналах, включая «Иль театро итальяно», созданном в надежде, что за политическим Рисорджименто последует, как результат изучения итальянской цивилизации и искусства, Рисорджименто в культуре. Это было не просто теоретическое предположение: в 1870 году он опубликовал обширную и значительную «Историю танца в Италии», а двумя годами позже выступил с исследованием творчества Леонардо да Винчи, в котором старался показать (не совсем деликатно), что гений Леонардо – еще и гений Италии^19.

Впрочем, все это, по мнению Блазиса, не имело никакого отношения к хореодраме: связь с Вигано проходила через античность, но Блазис был слишком французом, чтобы принести чистый танец в жертву пантомиме. Хотя формально Блазис отдал дань Вигано и произносил стандартные банальности о равнозначности пантомимы и танца, он резко критиковал тех (безымянных) итальянских балетмейстеров, кто считал, будто пантомима способна удержать весь спектакль. Механический способ отводить на каждую ноту отдельный жест, говорил он, производит «смехотворный» эффект: танцовщики бешено жестикулируют, пробираясь к душевному волнению на головокружительной скорости. Действительно, в их отношениях с Вигано не все шло гладко: еще когда Блазис танцевал на сцене Ла Скала, он выступил в местной газете с гневным письмом, в котором набросился на Вигано за то, что тот в последний момент убрал из балета его (во французском стиле) танцы, посчитав их чужеродными и отвлекающими^20.

Поэтому, когда Блазис вернулся в Ла Скала в 1837 году, и речи не было о том, чтобы восстановить наследие Вигано. Балетная школа при театре, открытая французами в 1813 году по образцу школы Парижской оперы, вскоре ее превзошла. Она работала по серьезной восьмилетней программе для мальчиков и девочек, которые после выпуска должны были пополнять ряды кордебалета (на ведущие роли приглашались иностранные звезды), и расписание было традиционным: технику преподавали профессиональные танцовщики-французы (предпочтительно из Парижа), параллельные курсы пантомимы – итальянцы. При австрийцах мало что изменилось, и Блазиса, учитывая его французский опыт, наверняка призвали на волне успеха «Учебника». Он вел «класс совершенствования» с девяти утра до обеда, его жена преподавала пантомиму, на которую ежедневно отводился один час.

Но Блазис не просто преподавал: он начал искать пути переоценки балетной техники и стиля. Он сосредоточился на изучении Леонардо (во всем взяв его за образец) в попытке открыть точную механику экспрессивности тела. В амбициозной, с далеко идущими выводами книге «Физический, интеллектуальный и моральный человек» (L’Uomo Fisico, Intellettuale e Morale), написанной в 1840-х, но опубликованной только в 1857 году, он изложил «теорию центра тяжести», проводя отвесные линии (как Леонардо) по рисунку обнаженного тела в балетных позициях, и даже позировал для этого, стоя на каменном постаменте. Он изучал (составляя таблицы и вычерчивая графики) соотношение веса и равновесия и рассматривал физику движения, сопоставляя баланс и линии. А главное, он анализировал взаимосвязи между позой и эмоцией: делал наброски, указывая контурными линиями выражение и геометрию «оцепенения», «воодушевления», «размышления». «Мы изобразим “легкость”, – с энтузиазмом писал он в другой книге, – с помощью фигуры перевернутой пирамиды и продемонстрируем, что для того, чтобы придать телу стремительности и воздушности, необходимо, насколько возможно, уменьшить его опору»21.

Таким образом, Блазис рассматривал балетную технику под всевозможными углами и тщательно изучал каждую связку, каждое участвующее в движении сочленение. Он не подражал – он анализировал. В результате его танцовщики поднялись на беспрецедентный уровень мастерства: им было подвластно все, причем с небывалой прежде свободой и точностью. И это мастерство не зависело от физических уловок или грубой силы «гротескных» танцовщиков, ни даже от преднамеренных искажений школы Вестриса: это было тяжким трудом нарабатываемое умение, которое древние называли tekhne – искусство. Смысл заключался в двух принципах: во-первых, нужно «смазать» физический механизм – сделать каждое движение максимально продуктивным и скоординированным, а во-вторых, передать (по словам одного ученика) «интеллектуальные» и классические идеалы, которые Блазис связывал с балетным искусством. Пируэт – не просто и не только навык, его исполнение – это еще вопрос правды и красоты. Неважно, насколько па или позы выразительны или блестящи, – они должны исполняться мягко и изящно, с округлыми руками и соблюдением симметрии, как в «Танцовщицах» Кановы, или, по Винкельману, с «благородной простотой и спокойным величием». К тому же Блазис просил своих учеников читать. В знак признания его воспитания и результата, на который он вдохновлял своих учеников, они были широко известны как «Плеяда»22.

Так в то время выглядела итальянская школа. Однако почти сразу возникли проблемы. Виртуозность, столь важная в балетном искусстве, зашла слишком далеко и превратилась в самоцель. Танцовщики приняли предложенный Блазисом нелегкий навык анализа, но постепенно забыли или стали игнорировать смягчающее его гуманистическое обоснование. Но в этом была не только их вина, поскольку в 1830-х и 1840-х годах в моде были балеты, напичканные акробатическими трюками и смелой демонстрацией блестящей техники, втиснутые в пантомиму с мелодраматическим сюжетом. (Теофиль Готье сетовал: «Такое впечатление, что сцена объята пламенем, и никто не может поставить ногу дольше, чем на секунду. Такая фальшивая живость утомительна».) Искусность, которая могла бы стать подлинно театральным смыслом, превратилась в развлечение или была низведена до демонстрации виртуозности. Еще печальней то, что именно благодаря своему великолепному мастерству ученики Блазиса могли убедительно представить даже самые бессмысленные трюки – выдать форму за содержание. От миланского зрителя не укрылась эта склонность к ложному и чисто механическому эффекту. В 1850-х театральный журнал «Иль Троваторе» разместил карикатуру на одну из лучших учениц Блазиса, Амини Боскетти: она твердо стоит на пальцах, исполняя потрясающее вращение, – а под сценой человек крутит заводную ручку^23.

В таком атлетическом художественном контексте у воздушного и нарочито возвышенного французского романтического балета не было ни единого шанса. Как мы видели, Мария Тальони и другие получили международное признание и добились невероятного успеха и звездного статуса во всей Европе, в Америке и России – но только не в Италии. Когда в 1841 году Тальони приехала в Милан с «Сильфидой», ее ожидал прохладный прием, и после третьего спектакля она уехала. Фанни Эльслер с ее земным и чувственным стилем могла рассчитывать на большее, но она была австрийкой; когда в 1848 году она появилась на сцене Ла Скала, ее освистали, и Фанни была вынуждена прервать контракт. Стоит ли этому удивляться? Неистовый идеализм Рисорджименто, вкус его лидеров к яркой театральности и почти осязаемое ощущение того, что в Италии разыгрывается захватывающая национальная драма, – все это не имело ничего общего с бестелесными парижскими сильфидами. Чтобы не отставать, итальянские балетмейстеры создали собственные версии «Сильфиды» и «Жизели» – более сладострастные, менее возвышенные и нашпигованные виртуозными танцами. Французский культ воздушной балерины не получил признания в Италии, а мужчины-танцовщики были избавлены от пережитых в Париже насмешек. Но в любом случае танцовщики обоих полов продвинулись еще дальше по пути яркой виртуозности.

В 1850 году Блазис покинул Ла Скала. Помимо преподавания, он должен был ставить балеты, и его промахи как хореографа в сочетании с потрясениями революционных событий 1848 года вынудили руководство театра расстаться с ним. На его место был выбран менее талантливый, но более предсказуемый бравурный танцовщик Август Юс. Результатом стало резкое прекращение программы Блазиса по формированию итальянского танца в классическом стиле: гимнастические методы Юса в преподавании, определенные одним из его учеников как «суровые и жесткие», отражали как атлетический подход к танцу самого Юса, так и господствовавшие вкусы. Блазис уехал за границу, где с переменным успехом открывал или реорганизовывал балетные школы при государственных театрах в Лиссабоне, Варшаве и Москве. Он продолжал защищать принципы классического балета от растущей волны увлечения жанрами мюзик-холла и сражался с неудержимым распространением виртуозности, для развития которой столько сделал помимо своей воли. В 1864 году он вернулся в Италию и занимался писательством до смерти в 1878 году^24.

Влияние Блазиса, как и Вигано, было в Италии недолговечным. Он выучил несколько поколений танцовщиков, они, в свою очередь, обучали других, но без него (а порой и при его жизни) придерживаться гуманистических и классических принципов, которые он отстаивал, было нелегко. Оглядываясь назад, мы теперь видим, что оба – Вигано и Блазис (каждый по-своему) – пытались создать предпосылки для нового итальянского классицизма, утонченного и одновременно новаторского. Они проложили путь, по которому мог пойти итальянский балет, но быстро с него сошел.

Революция 1848 года и войны за воссоединение Италии погубили итальянский балет. Размах и продолжительность беспорядков нанесли тяжкий урон театральной жизни. В 1848 году восстания и мятежи поднимались по всей Италии: в Милане были бунты и пять дней жестоких уличных сражений с австрийцами, соседнее независимое Сардинское королевство со столицей в Пьемонте безуспешно попыталось захватить Ломбардию, в Венеции гражданская гвардия выступила против вооруженных сил Австрии, и на короткое время была восстановлена республика. Бурбоны сбежали из Неаполя, и сицилийцы провозгласили независимость. Из Рима был изгнан папа, и когда австрийцы, французы, испанцы и неаполитанцы объединились, чтобы восстановить его правление, предводитель революционеров Джузеппе Мадзини, для которого объединение Италии было религиозным делом с благословения Господа, возглавил героическое сопротивление. Однако в итоге эти войны и революции раскололись, уступив давней вражде и противоречиям местных амбиций, что позволило старой власти относительно легко восстановить свое могущество. Это стало изнурительным и отрезвляющим напоминанием о гонениях, которые ждали всех, кто надеялся увидеть Италию единой.

Когда в 1859–1870 годах страна была объединена, даже самые романтически настроенные патриоты с болью понимали, что ценой объединения стали гражданские войны и унижение нации. Пьемонт изгнал австрийцев в 1859 году, но лишь при поддержке французских военных. По секретному соглашению с французским императором Луи Наполеоном пьемонтцы получали помощь Франции в обмен на присоединение к Франции Савойи и Ниццы. Центральная и Южная Италия вошли в новое Итальянское королевство в следующем году после того, как харизматичный республиканец и искатель приключений Джузеппе Гарибальди высадился на Сицилии со своей тысячей «красных рубашек». Однако, к глубокому разочарованию патриотов – участников Рисорджименто, это движение не стало общенациональным. Гарибальди, планировавший совершить поход через весь полуостров и объединить Италию «снизу», был вынужден признать власть недавно расширившегося на север Сардинского королевства – этот шаг развязал ужасную пятилетнюю Гражданскую войну на юге. К концу 1860 года Италия была объединена под властью Пьемонта, с чем мятежный юг так и не сможет примириться.

В 1866 году разгорелась третья война за независимость: семинедельный австро-прусско-итальянский конфликт за гегемонию в Германии и контроль над Венецианской областью. Венеция и внутренние районы страны только выиграли от присутствия австрийцев в 1866 году, потому что сами австрийцы были под защитой Пруссии. Согласно последовавшему международному договору, Венеция стала пешкой в руках канцлера Бисмарка: чтобы избавить австрийцев от унижения потерять больше территорий, чем их бывшие итальянские вассалы (и смягчить обеспокоенность Франции военными успехами Пруссии), он передал Венецию Луи Наполеону, который (из собственных соображений) преподнес ее новому итальянскому государству. Четыре года спустя, когда Франция сама пала жертвой непобедимой, как казалось, прусской армии, французский гарнизон в Риме (расквартированный двадцатью годами ранее для защиты папы) был отозван. Итальянцы вошли в незащищенный город и должным образом присоединили его к Италии, оставив осажденному понтифику лишь Ватикан.

Таким образом, не итальянцы завоевали Италию, а Австрия и Франция (часть за частью) ее потеряли. Действительно, Италию вряд ли можно было назвать страной в традиционном понимании: большинство итальянцев говорили на местных (непонятных другим) диалектах, их разделяла давняя вражда между регионами, веками укоренившиеся интересы и разительное несоответствие в культуре и материальном положении. Дороги между городами и регионами были в отвратительном состоянии (на юге их практически не было) и не вдохновляли итальянцев на более близкое знакомство: лишь некоторые смельчаки отваживались выезжать за пределы родных селений. Система мер и весов, деньги, формы правления и законодательство значительно различались, а вновь образованное национальное правительство, столкнувшееся с пугающей задачей привести все эти различия хоть в какое-нибудь соответствие, было потрясающе нестабильно: за 35 лет, с 1861-го по 1896-й, сменилось 33 кабинета министров. Бывший король Пьемонта, а теперь Италии, Виктор Эммануил II был удручающе неподходящей фигурой для объединения страны вокруг королевской особы или символов государства: педант и вояка, он редко надевал гражданское платье и окружал себя грубой армейской элитой. Его преемник Умберто I, взошедший на трон в 1878 году, был и того хуже: его увлечение охотой на лис и официальным этикетом, за которым также следила суровая и показательно аристократичная королева, вряд ли делали правителя народным любимцем.

Таким образом, даже после объединения Италию еще предстояло создавать. Были начаты и осуществлены амбициозные проекты присоединения новой страны к остальной Европе: чтобы связать Францию и Италию, в Альпах был пробит железнодорожный Мон-Сенисский тоннель, Сен-Готардская железная дорога соединила Италию и Центральную Европу, а Симплонский тоннель открыл прямой путь в Швейцарию. Хотя эти проекты в значительной степени финансировались и контролировались иностранными (главным образом французскими и австрийскими) компаниями, они указывали на упорное стремление Италии к модернизации и стойкое желание догнать более мощные и благополучные страны Европы.

Однако за безудержной модернизацией скрывалось острое ощущение неуверенности и царящее в культуре отчаяние. Несмотря на впечатляющие успехи, Италия (особенно на юге) все еще была крайне отсталой – измученной вечной бедностью и болезнями (холерой, малярией, недоеданием), лишенной природных ресурсов, изнуренной финансовыми затруднениями и относительно ослабленной армией. Действительно, как только страна воссоединилась, многие – достаточно громко – забеспокоились о ее международном статусе и репутации, отчаянно требуя, чтобы Италия («последняя из великих держав», как называл ее историк А. Д. П. Тейлор) была признана важным европейским игроком. Поколение, пережившее оптимизм и идеализм Рисорджименто, погрузилось в пессимизм и безысходность. К концу столетия политика и культура приобрели тревожный и воинственный характер. Безрассудные проекты колонизации и воинственный настрой нашли отражение в риторике разрушения, свойственной таким писателям, как Габриеле Д’Аннунцио, и в новой литературе реализма, которая стремилась показать (а в некоторых кругах воспевать) насилие и суеверия, присущие итальянской жизни.

Что все это означало для балета? Во-первых, постоянную напряженность. Театр Ла Скала внезапно закрылся (якобы на реставрацию) и не работал с 1848 по 1851 год; Ла Фениче закрыл двери на семь лет, с 1859-го по 1866-й, а его балетная школа приостановила работу на время в 1848 году и окончательно – в 1862-м. В неаполитанском Сан-Карло в 1848 году танцовщикам перестали платить, и они забастовали. Их балетмейстер Сальваторе Тальони был случайно подстрелен во время волнений, и хотя он выздоровел, балет так и не поднялся: неаполитанский двор, субсидировавший балет, сдал позиции, а в 1861 году прекратил свое существование – бедный Тальони умер в нищете и забвении. В 1868 году безденежный итальянский парламент урезал финансирование всех оперных театров и к тому же установил 10-процентный сбор с выручки. По всей стране театры перешли на содержание муниципалитетов. Это не было в тягость благополучному Милану, который разбогател после объединения страны за счет урбанизации и процветания торгового сословия, однако для других стало тяжким бременем.

Балеты – даже в Милане – стали уходить первыми. Историю отражают цифры: до 1848 года сезон Великого поста в Ла Скала включал в среднем шесть балетов, после 1848 года – три и даже два. Кроме того, привычные два балета в трехактной опере были сокращены до одного в финале – зрители на них не оставались, и балеты исполнялись в полупустых залах. Положение осложнялось тем, что большая французская опера и сочинения Вагнера вошли в итальянский репертуар, а сама итальянская опера поднялась на новую вершину. Балетные спектакли переносились на все более позднее время, а оперы, включавшие балетные сцены, использовали их как вставки во французской манере. Итальянский зритель (не говоря уже о композиторах) все больше воспринимал балет как нечто лишнее и отвлекающее – балет больше не был желанным антрактом.

Изменилось и экономическое положение оперы и балета. Начиная с 1840 годов (и особенно быстрыми темпами в 1860-х) оперные театры стали переходить на новую – репертуарную – систему. Чтобы в целом не зависеть от премьер, театры стали возобновлять постановки старых любимцев – от Россини до Верди. Таким образом гарантировалась определенная безопасность: билеты на Россини всегда хорошо продавались, и выручка в значительной степени компенсировала финансовые и художественные риски новых постановок. В связи с этим импресарио больше не руководили оперой: бразды правления перешли к издателям (в частности, к Рикорди). Они приобретали права напрямую у композиторов и затем продавали их театрам, нередко тщательно прописывая условия композитора по контролю над местными постановками. При этом, с ростом культа звездных певцов, итальянская опера широко распространилась по развивавшейся сети театров – от Италии и Европы до набиравшей силу итальянской диаспоры в Южной Америке. Однако репертуарная система зависела от записи партитуры, а у балетмейстеров ничего подобного не было. И так как опера превратилась в серьезный бизнес, то балет все больше выглядел неким анахронизмом.

Хореограф Луиджи Манцотти (1835–1905) все изменил – во всяком случае, так поначалу казалось. Провозглашенный в свое время спасителем итальянского балета, Манцотти преуспел не в устранении существовавших в балете проблем, а в их использовании; он стал символом того, насколько ужасно все может сложиться, когда все идет не так.

Жизнь Манцотти была частью легенды, вновь и вновь возносившей ему хвалы, которые воспевались на протяжении всей его невероятно успешной деятельности. Он родился в семье зеленщика, увлекся театром и поступил в Ла Скала, где обучался главным образом пантомиме, хотя был и неплохим певцом. Его кумирами были не танцовщики, а актеры Томмазо Сальвини и Эрнесто Росси. Генри Джеймс однажды съязвил по поводу Росси: «Он ужасен и одновременно прекрасен, ужасен во всем, где требуются вкус и благоразумие, но “все при нем”, особенно в неистовой страсти». То же можно сказать и о Манцотти, который прикрывал свои ограниченные танцевальные способности острым чутьем на мелодрамы и зрелища политического характера. Его первый балет и задал тон: «Смерть Мазаньелло» (1858) основан на героической истории неаполитанского рыбака, возглавившего восстание против испанцев. Это была завуалированная тема Рисорджименто со знаменитым революционным прошлым: пятиактная опера «Немая из Портичи» (1828) Обера на ту же тему, как известно, вызвала восстания в Бельгии в 1830 году^25.

Манцотти заставил звучать свое имя после балета «Пьетро Микка», премьера которого состоялась в Риме в 1871 году, а в 1875-м он был поставлен в Ла Скала. В сюжете говорится о герое итальянского народа, солдате, мужественно защищавшем Турин во время осады города французами в начале XVIII века; чтобы остановить вражеское наступление, он пожертвовал своей жизнью, взорвав динамит в тоннеле, где занимал позицию. Балет включал трогательную сцену прощания Микки (его роль исполнял сам Манцотти) с женой, но главный аттракцион был в финале, когда на сцене взрывался тоннель. Тема и сценические эффекты были настолько убедительны, что на первом представлении балета в Риме пришлось вызывать полицию.

Однако «Пьетро Микка» был пустяком по сравнению с феерией «Эксельсиор» (1881). Впервые представленный в Ла Скала после оперы «Рюи Блас», «Эксельсиор» был создан на музыку композитора Ромуальдо Маренко (1841–1907), сделавшего карьеру на том, что выражал в звуке бурные эмоции Рисорджименто: его первым сочинением стала музыка к балету «Высадка Гарибальди в Марсале», и вскоре он стал партнером Манцотти, написав музыку к «Пьетро Микке» и затем – ко всем его самым значительным постановкам. «Эксельсиор» – «историческое, аллегорическое, фантастическое, хореографическое действо» – был зрелищем дерзким и экстравагантным, «фантасмагорическим» или (как позже отметил американский критик) «чудовищным». В нем предстает история, если так это можно назвать, которую сам Манцотти описал как «титаническое сражение Прогресса с Регрессом»26.

Начинается балет сценой испанской инквизиции XVI века (символа тирании Испании над угнетенным итальянским народом), а заканчивается строительством почти современного Мон-Сенисского тоннеля, соединившего Италию с Францией. Главные персонажи – Свет, Тьма (ведущие роли пантомимы) и Цивилизация (в исполнении прима-балерины), другие действующие лица – Изобретательность, Гармония, Молва, Сила, Слава, Наука, Индустрия и др. Между сценами инквизиции и Мон-Сени изображаются (как указано в сценарии 1886 года) «гигантские достижения нашего века» – от изобретения первого парохода до открытия телеграфа и электричества. Свет, например, благословляет Изобретателя, «наделенного сверхчеловеческой мощью», который соединяет два провода и создает первую батарейку. Тьма пытается все разрушить, но Свет защищает отважного ученого, преданного «главному принципу: воля есть сила». В одной сцене предстает строительство Суэцкого канала, включая песчаную бурю и бандитов, скакавших по сцене верхом на лошадях, стреляя из ружей и пистолетов, – эта сцена своим появлением, по-видимому, отчасти обязана успеху роскошного семиактного балета в египетском стиле «Дочери Кеопы» (1871) a также успеху «Аиды» Верди, поставленной в Ла Скала в 1871 году^27.

В балете танцуют мавританки, арабские фокусники, китаец и турок («его неуклюжесть вызывает насмешливую реакцию Цивилизации»), а также американские телеграфистки и бойкий англичанин. В номере «Кадриль наций» прима-балерина появляется в портшезе (его несут четыре человека), размахивая итальянским флагом. В финале балета взрывом пробивается тоннель, и французские и итальянские «инженеры и рабочие устремляются друг другу в объятия». Завершая сцену, Свет изгоняет Тьму («для тебя это конец, для человеческого гения – Эксельсиор»), и по знаку Света земля разверзается и «поглощает» духа Тьмы. В грандиозном апофеозе Свет и Цивилизация стоят на высокой платформе, нежно обнявшись. Свет держит в руках факел, Цивилизация – флаг, внизу нации преклоняют колени перед их гением, затем поднимаются и «радостно машут флагами. Ура»28.

В «Эксельсиоре» было занято больше 500 исполнителей, в том числе 12 лошадей, две коровы и слон, не пожалели денег на сменные декорации и освещение, тем более что в 1883 году в театр Ла Скала было проведено электричество. Однако Манцотти не был хореографом, и танцевальные связки (а их было немало) состояли большей частью из обычных взаимозаменяемых бравурных шагов, при этом детали зачастую отдавались на откуп танцовщикам (которые, как правило, пользуясь случаем, демонстрировали свои лучшие трюки). Все остальное зависело от невероятной хореографической муштры и перестроений, выполняемых с военной дисциплиной массой танцовщиков и статистов: круги, треугольники, диагонали и сходящиеся линии сотен людей – марширующих, шагающих и жестикулирующих совершенно в унисон^29.

Чтобы добиться такого эффекта, Манцотти потребовались толпы статистов и дополнительных исполнителей, не в последнюю очередь – мускулистых мужчин из рабочего класса, известных как «траманьини» (по фамилии флорентийской семьи, впервые организовавшей их в клубы). Это были ремесленники и неквалифицированные рабочие, которые собирались после работы, чтобы заниматься гимнастикой, боем на мечах и практикой владения другими видами оружия. В 1870-х они составляли группы численностью больше ста человек, и театры часто нанимали их, чтобы «обогащать “действенный” элемент» в балетах или поднимать балерин. Что касается женщин, то Манцотти набирал дюжины третьеразрядных танцовщиц, работа которых заключалась в том, чтобы грациозно и одновременно двигать руками, стоя позади кордебалета. Были заняты и дети, причем отлично вымуштрованные. На самом деле «Эксельсиор» вовсе не был балетом: это было массовое представление, скорее политическое зрелище, а не искусство. Один критик назвал его «практическим применением идей Мадзини» в театре. Так оно и было^30.

Тем не менее «Эксельсиор» стал самым успешным итальянским балетом всех времен. В первый год его существования только в Ла Скала состоялось 100 спектаклей. Затем балет был поставлен по всей стране армией учеников Манцотти, которые при необходимости сокращали его под малые сцены: в Неаполе (ставил сам Манцотти), Турине, Флоренции, Триесте, Палермо, Болонье, Генуе, Падуе, Риме, Ливорно, Брешии, Катании, Равенне, Лечче.

Манцотти стал знаменит. В 1881 году он был награжден орденом Короны Италии, 1881 году и в 1894-м «Эксельсиор» был представлен на Миланской выставке, в 1885-м – на Антверпенской. Миниатюрные открытки с изображениями балета появились даже в упаковках бульонных кубиков Либиха – основного продукта питания семей среднего класса. Но самое главное, либретто балета издал Рикорди (в 1886 году издательство прозорливо приобрело авторские права на все будущие постановки Манцотти). Манцотти вступил во вновь образованное Авторское общество, и несколько хореографических партитур балета (три из них существуют и поныне) было создано танцовщиками, отвечавшими за его постановку. Такое стало возможно, потому как большая часть балета состояла из отдельных структурированных форм: в диаграммах и текстовых пояснениях партитуры точно указывалось, как танцовщики должны двигаться по сцене (один наблюдатель приравнял эти запутанные диаграммы к «графикам военных учений генерала Мерославского»[39]), и хотя их трудно назвать настоящей нотацией, они оказались неоценимым пособием^31.

«Эксельсиор» продавался и ставился (как итальянская опера или бродвейские хиты сегодня) в мюзик-холлах и театрах по всему миру: в Южной Америке, в Соединенных Штатах (где реклама с гордостью отмечала «новейшие электрические эффекты от компании Edison Electric Light»), в Берлине, Мадриде, Париже (300 спектаклей не в Парижской опере, а в специально для этого построенном театре Эдем), в Санкт-Петербурге и Вене. Чтобы польстить местным вкусам, вносились изменения: в «Балете наций», например, Цивилизация выходила с флагом страны, в которой исполнялся балет, а в Вене Мон-Сенисский тоннель был заменен на Арльбергский (построенный австрийцами в 1880–1884 годах). В Париже финальная сцена проходила на фоне задника с Эйфелевой башней^32.

По иронии судьбы феноменальный успех Манцотти и привел его к условному падению: «Эксельсиор» вытеснил все его другие балеты с рынка. В 1886 году он поставил «Любовь» (Amor, что означает «любовь», или Roma, если написать наоборот) – балет по мотивам Данте, афишировавшийся, как прославление силы любви. Он начинался с Адама и Евы, переходил к грекам и римлянам (оргии!), затем – к битвам Барбароссы под Понтидой и Леньяно, призванным показать, что настоящая любовь (самая важная любовь, как отметил услужливый критик) – это любовь к родине. Манцотти посвятил балет Милану – «второму Риму», и премьерный показ «Любви» прошел после «Отелло» Верди. Однако проблема с этим балетом заключалась в том, что он был еще более громоздким и тяжеловесным, чем «Эксельсиор»: в нем было занято более 600 исполнителей (включая 12 лошадей, двух быков и неизменного слона), использовалось 3100 костюмов, 8000 предметов реквизита, 1600 квадратных метров живописных декораций и 130 квадратных метров – простых, и его постановка оказалась возможной только в Ла Скала.

Балет «Спорт» (1897) был еще более неподъемным^33.

Это не означало, что влияние Манцотти ослабло. На самом деле у «Эксельсиора» была долгая жизнь: в Ла Скала его восстанавливали несколько раз в 1880-х и 1890-х. В 1907 году, когда театр в очередной раз столкнулся с финансовыми затруднениями и сократил число новых балетных постановок до одной в год, руководство не могло рисковать. В надежде на гарантированный успех оно вновь обратилось к «Эксельсиору» – на этот раз постановку осуществил балетмейстер Ачилле Коппини (Манцотти умер в 1905 году), включив в нее такие новые эффекты, как кадры киноленты, пролеты аэропланов через задник и сенсационное освещение (220 электрических лампочек были вшиты в костюмы танцовщиков). В 1913–1914 годах эта версия балета легла в основу фильма (снимавшегося на натуре в Египте, Мон-Сени и т. д.) кинорежиссера Луки Комерио, в котором хореографией занимался Энрико Бьянчифьори, один из давних исполнителей «Эксельсиора». В сопровождении оркестра из шестидесяти музыкантов фильм был показан в Генуе (а затем по всей стране) ликующим толпам зрителей, которые, согласно сообщению в газете, «бурно его приветствовали»34.

Казалось, ничто не могло отвлечь итальянскую публику от обожаемого Манцотти. Когда в 1917 году компания «Русский балет Сергея Дягилева» привезла в Неаполь ряд балетных спектаклей (дирижером был Игорь Стравинский), их встретил прохладный прием, в то время как восстановленный «Эксельсиор» имел стабильный оглушительный успех на протяжении восьмидесяти спектаклей. Когда русский хореограф Михаил Фокин посмотрел «Эксельсиор», он написал резкое письмо в прессу с критикой балетного дурновкусия. Оскорбленная директриса балетной школы при Ла Скала дала возмущенный ответ. «Подобные оценки, – с негодованием писала она, – впечатляют меня не больше, чем ребенок, который хочет соломинкой разрушить гранитного колосса». Кроме того, «Эксельсиор» оказался бесконечно вариативным. В постановке 1916 года сюжет был изменен: начинался с варваров и заканчивался вторжением Бельгии, а постановка 1931 года демонстрировала «прогресс» фашизма. Оказалось, что в годы между войнами Манцотти вызывал восторг тем, что один фашистский критик определил как «мозги, сердце, мускулы»35.

Правда об «Эксельсиоре», разумеется, была далеко не так лестна. Он чуть не погубил итальянский балет и воплотил собой печальную измену наследию Вигано и Блазиса. Однако непросто установить, что было тому виной. Манцотти был всего лишь нулем, вобравшим в себя и повторившим все худшие свойства не уверенной в себе нации. Его балеты задевали зрителей за живое, даже когда демонстрировали полное отсутствие критического суждения и художественного решения. Кроме того, ему практически не на что было опереться: постановки Вигано во многом были непосредственными предками его балетов, но к 1880 годам память о них почти угасла. Блазис был талантливым педагогом, но Манцотти был слишком юн, чтобы перенять его опыт и знания. К тому же большой урон балету был нанесен постоянными разладами и финансовой нестабильностью, которые разъедали театральную и политическую жизнь Италии. Верди держал у кровати карманные партитуры струнных квартетов Бетховена и Моцарта, а у Манцотти не было ничего. Он был обычным мимом – малообразованным и неподходящим для руководства искусством; его талант заключался в имитации: он поставил зеркало перед Италией, но и не подумал задаться вопросом, что же он сам в нем видит. На самом деле историю итальянского балета от Вигано до Манцотти лучше всего, наверное, подытоживает грустное размышление Мадзини под конец жизни о политической культуре в целом: «Я хотел разбудить душу Италии, но все, что я вижу – это лишь ее труп»36.

История балета в Италии вызывает вопрос: почему Италия создала так много истинно великих опер и так мало значимых балетов? Политические и экономические условия в конечном счете оставались прежними: балет и опера исполнялись в одних и тех же оперных театрах, и балет, и опера пережили опьяняющие и трудные годы Рисорджименто и объединения страны. То, что опера получила больший кусок пирога, было как следствием, так и причиной, и хотя триумф оперы со временем оказал деморализующее влияние на некоторых танцовщиков, никто не мог пожаловаться на то, что Манцотти не хватало уверенности или ресурсов. Благодаря Вигано и Блазису итальянский балет получил многообещающее начало, но когда он был на подъеме – в 1820-е и даже 1840-е годы, – кто мог предсказать его резкое падение впоследствии? Почему опера пошла дальше и возвысилась до Верди и Пуччини, в то время как балет получил Манцотти, а потом – ничего?

Один из ответов заключается в том, что годы Рисорджименто и воссоединения страны оказались суровыми и для оперы, Верди и Пуччини были исключением, а не правилом; опере повезло больше, чем балету, только потому, что она была удачливей в исключительных талантах. Россини, Доницетти и Беллини, если на то пошло, принадлежали старому миру с дворами Австрии и Бурбонов и развитой городской аристократией. Рисорджименто и рождение итальянского государства разрушили этот мир и повергли оперу (как и балет) в состояние упадка: шаткость и закрытие театров, сокращение финансирования, давление необходимости наполнять кассу и репертуарная система (позднее усугубившаяся конкуренцией со стороны радио и кино) – все это привело оперу к коммерциализации, популяризации и конечному спаду. Неслучайно, например, что после 1848 года Верди все больше времени стал проводить в Париже, а когда наконец в 1857 году обосновался в Италии, то обнаружил, что работать в итальянских оперных театрах становилось все тяжелее. Когда в 1858 году «Бал-маскарад» был подвергнут цензуре неаполитанскими властями, он изъял свое сочинение (вместо Неаполя премьера состоялась в Риме), и многие его последующие работы впервые были показаны за пределами Италии: «Сила судьбы» (1862) – в Санкт-Петербурге, «Дон Карлос» (1867) – в Парижской опере, «Аида» (1871) – в Каире (затем – в Ла Скала). И хотя итальянская опера сияла ярче и дольше, чем итальянский балет, в целом траектории их развития вполне сопоставимы.

Однако в любом случае это не объясняет глубокие художественные различия между «исключением Верди» и «правилом Манцотти». Ответ на вопрос, почему балет потерпел неудачу, в то время как опера процветала, вытекает из двух простых фактов: во-первых, балет по своей природе – более слабая и хрупкая форма искусства, чем опера; во-вторых, особенности политической и культурной жизни Италии усугубили эту слабость и подтолкнули балет к упадку. Рассмотрим, к примеру, вопрос нотации. Тот факт, что у балета не было приемлемой стандартизированной системы записи, являлся повсеместной проблемой, но в Милане и Неаполе ее последствия были более пагубны, чем в Париже или Вене, где роль импресарио в культуре выполняли имперские дворы, а традиции были более централизованы и финансировались сверху. Когда театры Ла Скала, Ла Фениче или Сан-Карло внезапно закрывались или меняли курс, местные танцевальные традиции (как в случае Блазиса) часто страдали от этого или вовсе прерывались, чего почти не случалось в Парижской опере. Оперное искусство было менее подвержено подобным срывам: партитуру, пусть неустойчивую и изменчивую, всегда можно было восстановить, с ней можно было свериться позднее. Таким образом, опера получала автономию и целостность во времени, которой у балета никогда не будет.

Кроме того, истоки балета связаны аристократией: без опоры на власть и примера двора или дворянства балетная подготовка могла легко свестись к ограниченному и бессмысленному набору гимнастических упражнений. Музыканты были менее уязвимы для подобных социальных и политических преобразований, так как их искусство требовало владения замкнутым на себе и утонченным музыкальным языком, диктовавшим и развивавшим аналитические навыки, которых у танцовщиков и балетмейстеров зачастую не было – или они в них не нуждались. Громадный разрыв в плане развития и интеллекта между Верди и Манцотти означал нечто гораздо большее, чем случайность или обстоятельства. Верди стоял в длинном ряду композиторов, с которыми он мог «общаться», минуя географические и исторические границы, в то время как Манцотти действовал в художественном вакууме, без глубоких культурных корней, а его художественная память (и это не его вина) была незначительной. Он потерял из виду ту широкую гуманистическую картину, которую так тщательно культивировал Блазис, и соответственно откатился к пышной зрелищности.

Проблема, казалось, повторялась на каждом новом витке. Например, итальянская опера подпитывалась из множества источников: когда во второй половине столетия настало время немецких и французских музыкальных стилей, они развивали и обогащали сочинения Верди, и некоторые критики того времени даже беспокоились об искажении чисто итальянских музыкальных форм. Танцу такая удача не выпала. Во времена Манцотти балет Западной Европы был искусством в осадном положении: неуверенным в собственной идентичности и быстро сливавшимся с народными формами и жанрами мюзик-холла, – в положении, которое, как мы видели, было многим обязано падению королевских дворов и дворянства вследствие революций и политических переворотов. Поэтому, когда итальянская опера обрела Вагнера, итальянский балет получил бессмысленную берлинскую мешанину, «Приключения Флика и Флока» Поля Тальони – балет, вызывавший восторг зрителей, но сделавший ничтожно мало для развития (а тем более возвышения) балетного искусства.

Кроме того, были и другие проблемы. Итальянские балетмейстеры упорно (и необъяснимо) настаивали на собственных балетных сценариях. Французский романтический балет невероятно выиграл, когда эту важную часть работы поэты и профессионалы забрали у балетмейстеров, которые никогда не отличались писательским воображением и литературными навыками. Однако итальянские балетмейстеры не обратили внимания на этот важный парижский результат и продолжали сочинять тяжеловесные нелепые либретто. А оперные композиторы всегда полагались на талантливых либреттистов. Верди был особенно непреклонен в этом вопросе и прилагал массу усилий, выискивая лучшие сюжеты: «Либретто, просто дайте мне либретто – и опера готова!» Как, наверное, отвратительны ему были претенциозные и помпезные сценарии Манцотти! То же можно сказать и о музыке. В свое время Вигано работал с интересными партитурами (Бетховена), но это было исключением. Большинство балетмейстеров придерживалось старых привычек и формул, которые ставили на поток способные, но непримечательные композиторы.

Результат был предсказуем: лишенный защиты королевского двора и смысла существования, без собственных внутренних важных ресурсов, способных его поддерживать, итальянский балет превратился в бездумное и чисто гимнастическое искусство. Это сделало его особенно чувствительным к моде и вкусам публики, не говоря уже о политических зрелищах. Поэтому, пока Верди и итальянская опера в целом впитывали и отражали Рисорджименто интересно и творчески, Манцотти и итальянский балет этого не делали. Впрочем, в этом Италия была не одинока. Неслучайно слабее всего балет был в Италии и Германии – странах, позже других достигших объединения, а самый сильный балет был во Франции, Австрии и России – странах с самыми устойчивыми королевскими и императорскими дворами. Пример Германии особенно показателен. В XVIII веке, как мы видели, германские дворы привозили балет из Парижа, но балетное искусство там не обосновалось и не укоренилось. С ростом национальной культуры, прусского милитаризма и нового среднего класса балет утратил даже то значение, что имел: ему, слишком утонченному и чересчур французскому, не нашлось места в поднимавшейся немецкой нации. Культура в Германии, как и в Италии, консолидировалась вокруг музыки и оперы. Лишенный цели и публики, балет становился посредственным или – в который раз – скатывался к зрелищности и акробатике.

Тем не менее последствия заключают в себе особую иронию. Революция, произведенная Манцотти, реально ускорила процесс радикального обновления балета – не в Италии, а в сотнях миль от нее, в России. Как мы уже говорили, Манцотти породил целое поколение итальянских исполнителей – исполнителей «Эксельсиора», – многие из которых ездили за границу, перенося постановки его балетов и распространяя свою впечатляющую виртуозность по столицам Европы. Среди них был Энрико Чеккетти (1850–1928), ставший одним из величайших педагогов классического балета XX века. Его детство служит наглядной иллюстрацией к Рисорджименто: он родился в Риме в семье танцовщиков и рос в гастрольных поездках, что обеспечило ему место в первом ряду во времена драматичного объединения страны. Когда ему было девять лет, семья была в Турине, и Чеккетти видел, как Гарибальди и король Виктор Эммануил проезжали через город с итальянскими полками (театральное зрелище, которое он не смог забыть), и именно отец Чеккетти в 1860 году поставил во Флоренции балет Маренко «Высадка Гарибальди в Марсале». В Риме Энрико восхищался элегантной формой французских офицеров и богатым облачением кардиналов и герцогов. Полный юношеских стремлений, он умолял родителей отпустить его сражаться вместе Гарибальди (в чем ему отказали) и в 1866 году сочинил сольный танец на музыку гимна гарибальдийцев. Руководство театра отказалось включить танец в программу, но публика, прослышав о нем, по-видимому, начала скандировать и свистеть – пока торжествующий Чеккетти не вышел на сцену^37.

Семья Чеккетти была хорошо знакома с Манцотти, и в 1883 году Энрико выступал в «Эксельсиоре» в Болонье. С 1885 по 1887 год он тесно работал с Манцотти в Ла Скала, исполняя основные партии в «Любви» и ряде других балетов. Он стал одним из избранных помощников Манцотти: одна из сохранившихся балетных партитур (зафиксированных шагов и хореографических связок) для «Эксельсиора» записана рукой Чеккетти, он был экспертом в постановке и исполнении этого балета. Невысокий и крепко сбитый, он был особенно талантлив в пантомиме (говорили, что у него необыкновенно выразительные руки) и виртуозном танце. В 1887 году Чеккетти отправился в Санкт-Петербург для постановки сокращенной версии «Эксельсиора» в популярном театре «Аркадия». Российские власти были настолько поражены, что он получил приглашение на место первого танцовщика и второго балетмейстера у Мариуса Петипа в Императорских театрах. Он согласился и большую часть своей творческой жизни танцевал с русскими и для русских: он проработал 15 лет, вплоть до 1902 года, в Императорских театрах, а с 1910 до 1918 года – в «Русском балете Дягилева». Он сопровождал Павлову в турне, а позднее основал школу (любимую русскими эмигрантами) в Лондоне, пока окончательно не вернулся в Ла Скала, где провел два последних года своей жизни.

Чеккетти был не один: «итальянское нашествие», как говорили в то время в России, включало Вирджинию Цукки (1849–1930), Пьерину Леньяни (1863–1923) и Карлотту Брианца (1867–1930) – все они были опытными танцовщицами из «Эксельсиора» и все провели значительную часть карьеры в Санкт-Петербурге. Брианца станет первой исполнительницей Авроры в «Спящей красавице», а Леньяни – королевой лебедей в «Лебедином озере». Итальянских танцовщиков (как и их французских и скандинавских коллег) влекло в Россию благосостояние и ресурсы русского двора. Но в 1880-х и 1890-х годах по причинам, которые мы еще рассмотрим, их влияние оказалось решающим. Действительно, русский балет родился отчасти благодаря умирающему итальянскому балетному искусству.

Невероятный парадокс заключался в том, что напыщенные и помпезные танцы Манцотти, которые отбросили балет от античности так далеко, как это мог сделать китч, станут важной составляющей в создании высокого русского классицизма. Вигано и Блазис пытались привести итальянский балет к «высотам» неоклассического искусства, но вместо этого их новаторство укрепило основу «гротеска». Итальянский балет вернулся к расширенной и более вызывающей версии того, каким он всегда и был – виртуозным и бродячим. Танцовщики «Эксельсиора» были любопытным поколением. Они владели высочайшим техническим мастерством и бравурным стилем, но при этом были совершенно невосприимчивы (или равнодушны) к вопросам вкуса и искусства. Они отказались от притязаний на классику, но отзвук Вигано и Блазиса остался: балет по праву должен был быть итальянским. По иронии судьбы, он им и был: ведь танец не всегда и не обязательно возрождался «сверху», а в итальянских танцовщиках была какая-то беззаботность и необузданная устремленность, выражавшая дух их поколения. Однако сам по себе итальянский балет был саморазрушительным. Потребовался русский двор с его жесткой, деспотичной дисциплиной, чтобы преобразить дерзкую итальянскую виртуозность в высокое, величественное искусство.

Часть вторая

Свет с востока: русские миры искусства

Глава седьмая

Цари танца: имперский русский классицизм

Восприимчивый характер славян, их женственность, недостаток самодеятельности и большая способность усвоения и приспособления делают их по преимуществу народом, нуждающимся в других народах, они не вполне довлеют себе. <…> нет народа, который глубже и полнее усваивал бы себе мысль других народов, оставаясь самим собою.

Александр Герцен

Русская школа – это французская школа, только французы об этом забыли.

Пер Кристиан Иогансон

До Петра Великого балета в России не было. В самом деле, стоит вспомнить, какой обособленной и убогой в смысле культуры была страна до того, как Петр пришел к власти в 1689 году. В течение столетий церковь и государственная власть были неразлучны: русский царь был православным правителем, а Москва считалась «третьим Римом». Западная Европа прошла через Реформацию, Ренессанс и революцию в науке, а Россия оставалась в изоляции и проводила время в нескончаемых православных богослужениях. В стране не было ни университетов, ни светской литературы, искусство и музыка почти целиком сводились к иконам и церковным песнопениям. Музыкальные инструменты считались греховными, а танец был присущ лишь жизни крестьян. Придворного балета не существовало.

В отличие от западноевропейской аристократии, жизнь русской элиты была простой, без прикрас: знать жила в деревянных домах, спала на скамьях (или на печах, на верхней полке), а грубой и непривлекательной одеждой и манерами мало чем отличалась от крестьян. Мужчины старались отрастить длинную окладистую черную бороду, которая считалась признаком благочестия и мужественности (Бог был бородат, а у женщин не может быть бороды). Только демоны изображались с гладкими лицами. Причудливая иностранная одежда была запрещена, в Москве иностранцы жили изолированно в своей Немецкой слободе – гетто европейской культуры, которая привлекала лишь некоторых. Московское общество ничем не напоминало то, что на Западе считалось обществом: оно было жестко разделено по половому признаку, мужчины и женщины редко собирались вместе, а в тех редких случаях, когда это было необходимо, женщины должны были держаться тихо и смиренно, опустив глаза. В середине XVII века тонкой струйкой стали просачиваться западный театр и мода (главным образом польская), однако ничто не могло отстоять дальше от тогдашней русской культуры, чем утонченность и этикет классического балета.

Все изменилось при Петре Великом. Петр презирал замкнутые обряды, царившие в жизни старой Москвы: он бывал в Немецкой слободе, выучил голландский и немецкий языки, брал уроки фехтования и танцев и носил европейские платья. Кроме того, он брился. И это было лишь начало: все, чего Петр хотел для самого себя, он желал для всей России. Поэтому в первые годы XVIII века у него зародился план грандиозного городского строительства в европейском стиле – Санкт-Петербурга. Построенный с нуля ценой человеческих жизней на болотистой бесплодной полоске земли у самой западной границы страны, город стал реальным воплощением петровского проекта европеизации. Замысел состоял не только в том, чтобы перенести центр тяжести страны из Москвы и «прорубить окно» в Западную Европу, – идея была создать русское общество по европейскому образцу, сделать русских европейцами.

С этой целью Петр подчинил церковь, включив православные организации в состав своего значительно расширенного бюрократического аппарата и поставив себя царем и императором (он первым принял этот титул) на вершине русского общества. Петр представлял себя русским Людовиком XIV: Петергофский дворец был построен по образцу Версаля, с садами и точно выверенными ландшафтными видами, согласно оригиналу. И хотя сам Петр так и не научился говорить по-французски, его придворные (свезенные к его новому двору в его новом городе) были вынуждены это сделать. Культурное преображение было колоссальным: к концу правления Петра русская элита загнала свой родной язык на самые задворки воображения. Декретами первых лет столетия те же принципы были перенесены и на другие сферы: было предписано носить европейское платье, бороды были запрещены всем мужчинам, независимо от сословия. Регулярно проводилась государственная инспекция, и не подчинившиеся облагались штрафами (включая налог на бороду).

Петр контролировал своих придворных посредством строгих правил и учрежденной иерархии. Указом под названием «Табель о рангах», принятом в 1722 году, учреждались 14 статских чинов (на основе немецких титулов); для каждого чина предписывалась своя форма одежды, и были тщательно прописаны правила этикета, за их исполнением велось строгое наблюдение. Чтобы овладеть соответствующими нормами поведения и манерами, дворянские дети с ранних лет обучались танцам у французских и итальянских балетмейстеров, от придворных требовалось умение исполнять модные танцы на балах и торжественных празднованиях. Правила поведения подробно изложены в книге «Юности честное зерцало» – компиляции западноевропейских изданий по этикету, написанных как руководство для придворных по многообразию требований хорошего тона, включая танцы. А так как инородность сулила власть, то Петр женил своих детей на представителях европейской знати и превратил собственную личную жизнь в метафору европеизации: свою первую жену, ненавидевшую идеи модернизации, он отправил в монастырь и женился на литовской крестьянке, которая успешно преобразилась в эталон элегантности и законодательницу моды и красоты. Петр короновал ее как императрицу России.

Таким образом, балет в России появился не как искусство, а как часть этикета. Это важно: балет изначально был не театральным зрелищем, а нормой поведения, которую следует усвоить и перенять – идеальной формой поведения на людях. Даже когда балет стал сценическим искусством, желание подражать и перенимать, овладевать грацией, элегантностью и культурными привычками французской аристократии продолжало быть главным устремлением. Так что с самого появления балета в России он был неразрывно связан с проектом европеизации, который будет направлять историю страны на поколения вперед. Он был частью «превращения русских в европейцев», а его престиж всем обязан иностранному, особенно парижскому, размаху.

Однако изящные манеры и язык при дворе нелегко давались русской знати. Поначалу русские дворяне сопротивлялись танцам с иностранцами и визитам к сановникам, им было трудно перебороть то, что один западный наблюдатель назвал «врожденной робостью и неловкостью», не говоря уже об их нескладных манерах. Француз, побывавший в России в первые годы правления Петра, отмечал, что, когда он при дворе поприветствовал даму по французскому обычаю, та опрокинула стопку водки за его здоровье. Европейский этикет и танец были глубоко чуждыми – это все был «иностранный язык», и русским было трудно воспроизводить, по словам одного историка, «убедительный культурный акцент»1.

В частной жизни даже самые опытные придворные нередко возвращались к русским привычкам. Во многих элегантных домах, построенных по западноевропейской моде, были отдельные комнаты с печью и иконами и теплые удобные ковры вместо холодных мраморных полов. Французские наблюдатели быстро заметили раздвоение в умах и телах российской знати в результате странной прививки Запада на Востоке. В начале XIX века Астольф де Кюстин отмечал «напряженность и скованность» в осанке и манерах русских придворных, которые показались ему и истинными парижанами, и в то же время совершенно неестественными, а когда Теофиль Готье несколькими годами позже побывал на балу в Зимнем дворце, он был потрясен, увидев, как знатная дама из «православного Петербурга» танцует изысканный полонез (старинный польский, а в то время уже и парижский танец) с мусульманским принцем: «Под белой перчаткой цивилизации, – гласит его знаменитая запись, – скрывалась маленькая азиатская рука». Но именно Толстому в «Войне и мире», пожалуй, лучше всего удалось изобразить двойственность жизни русского дворянства. В момент искренности Наташа, воспитанная француженкой, «графинечка» «в шелку и бархате», отбрасывает свои парижские манеры и неожиданно пускается в русский народный танец. Она никогда прежде этого танца не видела, но интуитивно знает «те самые, неподражаемые, неизучаемые русские приемы»: она встала, «подперши руки в боки, сделала движенье плечами» и инстинктивно сделала «все то, что было <…> во всяком русском человеке»2.

Помимо придворного этикета, было еще два пути, по которым балет проник в русскую культуру. Первый – военный. Государственная балетная школа в Санкт-Петербурге (ставшая позднее всемирно известным Императорским театральным училищем) была учреждена задолго до самих Императорских театров и своим появлением обязана не бальным залам, а Императорскому кадетскому корпусу, который, в свою очередь, был создан по образцу немецких и французских учебных заведений. В 1734 году французский балетмейстер Жан-Батист Ланде начал обучать юных кадетов танцам, и императрица Анна была настолько довольна результатами, что согласилась учредить официальную школу танцев. Четыре года спустя Ланде начал работать с двадцатью четырьмя учениками – детьми дворцовой прислуги. Он опирался на давнюю западноевропейскую традицию – связь балета с фехтованием, связь танца в целом с обучением военному делу, которая восходила по крайней мере к итальянскому Ренессансу. Однако нигде эта связь не была столь прочной и непрерывной, как в России. Обучение танцу (как и сегодня) отличалось почти военной дисциплиной и регламентацией, и на протяжении XVIII и XIX веков, спустя много времени после того, как Западная Европа отказалась от подобной практики, русские балеты представляли полномасштабные баталии, поставленные с помощью военных экспертов (и сотен статистов), с «армией» танцовщиков, выстраивавшихся в четкие линии в симметричном порядке.

Еще более удивительно, пожалуй, то, что западноевропейский балет нашел отклик в восточном православии. Русская церковь была и остается пышно-театральной: вера не так связана с догмой, как со зрелищем. В ней больше смотрят и слушают, чем читают и обсуждают. Действительно, те, кто был на православной службе, сразу отмечают параллели с театральным искусством: толпы прихожан с трепетом ожидают, когда распахнутся великолепно украшенные врата и двери, и во всем богатстве и блеске (золото, темно-синие тона, инкрустация) предстанут священные иконы; при этом величие музыки и увиденной красоты уводит «зрителей» в конкретную, но возвышенно-духовную жизнь. Отголоски ритуалов богослужения можно найти в придворных церемониях. К примеру, появление царя на балу или на официальном приеме было точно рассчитанным постановочным событием, когда масса услужливых придворных (с отведенными для каждого ролями) с благоговением ждала, пока откроются роскошные двери бального зала и в ослепительной роскоши явится православный правитель со свитой; затем под музыку следовала вся процессия. От подобных религиозных и придворных церемоний до пышных театральных постановок, которые украсят русскую балетную сцену, оставался лишь шаг.

В 1766 году императрица Екатерина Великая, правившая в России с 1762 года до своей кончины в 1796-м, учредила Дирекцию императорских театров, официально основав три государственных театра в столичном Санкт-Петербурге: русскую труппу (считавшуюся наименее важной по простой причине – в ней не было иностранцев), французскую драматическую и театр французской и итальянской оперы и балета (ставший позднее Мариинским, а в советское время – Кировским). Поначалу представления давались в разнообразных императорских дворцах и постройках, но к 1783 году для оперных и балетных спектаклей было выстроено здание Большого Каменного театра (не путать с Большим театром в Москве). Новое здание могло поспорить с театрами Парижа, Вены или Милана: оно вмещало около двух тысяч зрителей, и к началу XIX века места распределялись согласно строгой социальной иерархии. Высшие чиновники, офицеры и императорские гвардейцы занимали кресла партера, младшие офицеры располагались на ярусах, дамы и члены семей сидели в ложах, а мелкие чиновники, лакеи, горничные, камердинеры и ремесленники теснились на галерке. Безусловно, как король формировал вкусы публики во Франции, так и царь в России был высшим авторитетом для знати по части искусства, но исполнители выступали для всей обширной аудитории.

Почти все балетмейстеры были иностранцами: все те же, уже знакомые нам персонажи. В 1766 году Гаспаро Анджолини приехал из Вены и оставался в России (временами отъезжая) 15 лет. Ученик Новерра Шарль Ле Пик был приглашен для постановки балета своего учителя «Ясон и Медея» в 1789 году, а в XIX веке хлынул непрерывный поток балетмейстеров французской школы, включая Шарля-Луи Дидло, Жюля Перро, Артура Сен-Леона, Пера Кристиана Иогансона (ученика Бурнонвиля) и Мариуса Петипа. Как уже было сказано, приезжали и танцовщики: Луи Дюпор, Мария Тальони, Фанни Эльслер и множество других, менее известных французских, итальянских, немецких и скандинавских исполнителей. Они приезжали за деньгами: в Санкт-Петербурге было заведомо холодно и грязно, но, как пояснял один балетмейстер, «они действительно хорошо платят». Впрочем, помимо «презренного металла», Россия привлекала еще кое-чем: Императорские театры обладали огромными ресурсами, и просто потому, что балетмейстеры были иностранцами, они получали статус и такой уровень художественного авторитета, на который лишь немногие могли рассчитывать у себя на родине^3.

Таков был Санкт-Петербург. Москва – совсем другое дело. Она решительно смотрела на Восток: духовная колыбель «Святой Руси», она была населена купцами и торговцами, многие из которых придерживались старой веры и упорно сопротивляясь переменам. Элита, состоявшая из трудолюбивых коренных москвичей, не стремилась говорить на иностранных языках и не проявляла особого интереса к французскому этикету и танцам. Поэтому в Москве Императорские театры появились позже и были не так тесно связаны с царским двором. Действительно, истоки того, что со временем превратилось в великий балет Большого, связаны с бедным сиротским приютом и работой итальянского танцовщика Филиппо Беккари, который в 1773 году получил там место преподавателя. Позднее ловкий англичанин Майкл (Менкол) Медокс – фокусник, механик и декоратор – собрал из сирот, безработных актеров и крепостных своего друга разношерстную «московскую» театральную труппу. Его труппа существовала, с трудом оплачивая счета, пока в 1805 году не стала государственной и в конце концов не попала под крыло Императорских театров в Санкт-Петербурге. До конца XIX века у нее было меньше средств, она была менее формальной и больше основывалась на традициях русского народного танца. Успех придет к ней позже, в XX веке, когда Москва вновь займет свое место как политическая и культурная столица страны.

Итак, театры были созданы императрицей – они были пасынками Российского государства. Но были и другие, куда более скромные корни, – крепостные театры, которые богатые дворяне держали в своих сельских поместьях. И тут мы подходим к собственно русским корням имперского балета – этого в любом случае привозного городского и придворного искусства, французского и итальянского. Кажется маловероятным, но характер и развитие балета в России, несмотря на его парижский дух, неразрывно связаны с самым прочным сельским социальным институтом страны – крепостничеством. Императорские театры как Москвы, так и Санкт-Петербурга пополнялись крепостными артистами из крепостных театров, и этот удивительный социальный и политический феномен обеспечил проект развития балетного искусства.

Появлением крепостного театра можно условно считать 1762 год, когда Екатерина Великая отменила повинность, наложенную Петром на дворян, освободив их от обязательной службы государству. Многие дворяне воспользовались вновь обретенной свободой и вернулись в свои поместья. Мало того, Екатерина была щедрой: своих верных слуг она награждала большими наделами земли вместе с жившими на ней крестьянами; за время ее правления около 800 тысяч крестьян были переведены из государственных (их положение было немного легче) в крепостные, а ее сын и преемник Павел добавил к ним еще 600 тысяч.

Сельское поместье в России нередко представляло собой миниатюрную копию самодержавного государства: хозяин был в нем и царь и бог и имел абсолютную власть над своими людьми. Хотя такое репрессивное социальное устройство вовсе не оригинально (русские любят отмечать, что в Америке тоже были рабы), было что-то однозначно русское в театральности жизни этих поместий. Как и следовало ожидать, царившее при дворе представление о «жизни как в Европе» неизменно повторялось и в личных вотчинах по всей стране и сопровождалось огромными затратами: многие дворяне принялись обучать своих крестьян европейским языкам и литературе, манерам и танцам – с тем, чтобы те могли убедительно «играть роль» придворных перед своим барином (царем), причем женщин из прислуги особенно усердно обучали поведению на балах и церемониалу. При этом аристократы строили театры и набирали труппы в подражание придворным театрам – для собственного развлечения и увеселения соседей. Спектакли ставились по образцу французских и итальянских опер и балетов, исполняемых при дворе, и зачастую были отличного качества.

Расточительность владельцев подобных сельских поместий сегодня трудно себе представить. В конце 1780-х годов граф Николай Петрович Шереметев, один из богатейших людей России, имел ни много ни мало миллион крепостных. У него было восемь театров. В скромной усадьбе Фонтанного дома, например, он держал 340 слуг, и почти все в доме: еда, одежда, предметы искусства, мебель – было привезено из Западной Европы за огромные деньги. Картины Рафаэля, Ван Дейка, Корреджо, Веронезе, Рембрандта и других украшали галереи, в библиотеке насчитывалось около 20 тысяч книг, в основном на французском языке. В его усадьбе Кусково, обставленной таким же образом, было два театра (один под крышей, другой для развлечений на свежем воздухе) и большое озеро, на котором разыгрывались морские сражения для удовольствия гостей, число которых порой доходило до пяти тысяч. В Останкино Шереметев построил театр с изощренной сценической техникой по проекту французского архитектора. Его крепостные актеры были прекрасно выучены лучшими педагогами своего времени – многих привозили прямо из Европы, включая французского балетмейстера (и ученика Новерра) Шарля Ле Пика.

Для крепостных актеров жизнь была противоречивой и двойственной. Освобожденные от работ и нередко прекрасно образованные, многие из них стали настоящими артистами и известными личностями. При этом они не могли распоряжаться своей жизнью, и особенно тяжело приходилось женщинам, так как они часто становились наложницами или пополняли частные гаремы. Грань, отделявшая секс от танца, была заведомо тонкой: к примеру, князь Николай Юсупов, землевладелец и директор Императорских театров в 1790-х, любил раздевать своих крепостных актрис за сценой после спектакля, и хлыст и трость были его любимым реквизитом.

Крепостной театр не был чем-то исключительным: в конце XVIII и в начале XIX века крепостные театры были более чем в 170 поместьях, в них играли целые армии подготовленных крепостных. Как явление скорее обычное, чем чудачество, эти театры составляли центр жизни дворянства в России. Однако, хотя крепостничество продлилось еще какое-то время, век крепостных театров оказался недолгим. Экономический спад после войны 1812 года нанес первый удар, а к середине века большинство поместий пришло в запустение или было заброшено, театры распались. Многие актеры были проданы: в 1806–1807 годах А. Л. Нарышкин, обер-камергер, потомок старинного боярского рода, присоединил собственный театр к Императорским театрам, позднее Александр Столыпин продал государству свою труппу из 74 исполнителей, следовали их примеру и другие. Для крепостных продажа в государственные театры технически означала свободу, но в действительности большинство крепостных просто меняли одного хозяина на другого: аристократы, как, например, князь Юсупов, владевшие крепостными театрами, часто занимали важные посты при дворе, и их власть оставалась так или иначе непререкаемой. Юсупова на посту директора Императорских театров сменил Николай Петрович Шереметев[40].

Несмотря на свою относительно недолгую жизнь, крепостной театр оставил глубокий след в балетном искусстве. Несколько поколений танцовщиков набирались главным образом из крепостных, сирот и выходцев из неимущих сословий. Они становились «цивилизованными» и «европейцами» за государственный счет: в Императорской балетной школе в Санкт-Петербурге балетные классы шли по нескольку часов в день и перемежались академическими предметами и уроками Закона Божьего (в 1806 году при школе даже была построена небольшая часовня). Ученики распределялись и носили форму согласно их заслугам, от них требовалось полное подчинение: посещение друзей и родственников было строго регламентировано, администрация контролировала практически все стороны жизни. По окончании школы артисты должны были отслужить 10 лет государству, которое распоряжалось ими на свое усмотрение: даже самые успешные танцовщики могли быть назначены или переведены в другую профессию против их воли. Как и их крепостных предков, танцовщиков легко могли заключить в тюрьму, сексуальная эксплуатация по-прежнему оставалась общепринятым явлением. Чтобы выехать из города, нужно было получить особое разрешение, а для заключения брака требовалось одобрение начальства.

Сегодня легко говорить, что императорских танцовщиков угнетали, что они были лишены свободы – во многом так оно и было. Однако такой патернализм предусматривал и некоторое (пожалуй, не менее деспотичное) покровительство: танцовщиков-любимчиков одаривали коробками шоколада, драгоценностями и другими дорогими подарками, и хотя многие были отчаянно бедны, в определенных обстоятельствах власти давали ссуду и оказывали поддержку. Некоторые балерины удачно выходили замуж, другие становились богатыми содержанками, но большинство оставались нищими, голодали и умирали в безвестности. Однако, несмотря на то что балет пересекался с полусветом, большинство танцовщиков (как и большинство крестьян) безоговорочно принимали свое положение, а их преданность царю граничила с благоговением. Лишь немногие сомневались во власти, для большинства даже случайно брошенный взгляд Его Величества, как вспоминала одна балерина, «будто возносил тебя в рай». И поныне русский классический балет несет отпечаток своих корней: в подчинении руководству, чувстве долга, почтительности и покорности, которые русские танцовщики привносят в традицию, они намного превосходят французских или итальянских исполнителей^4.

В 1801 году балетмейстер французской школы Шарль-Луи Дидло (1767–1837) был назначен директором Императорского балета в Санкт-Петербурге. Энергичный и темпераментный человек с суровым взглядом и рябым лицом был известен своей железной дисциплиной и четкостью мысли. В Европе его успех был скромным, но он сразу стал сенсацией в России, где, за исключением кратковременного перерыва, оставался до конца жизни. Его успех отчасти объясняется конкретным временно́м отрезком. Французская революция 1789 года ужаснула и оттолкнула многих русских дворян, а Дидло был успокаивающе старомоден. Ученик Новерра, он обладал стойкой старорежимной художественной восприимчивостью и держал учеников на строгой диете menuet à la reine[41]. Избегая модных полек и вальсов, Дидло бранил танцовщиков, увлекавшихся вращениями и высокими прыжками (пренебрежительно называя их «стиплерами»), и танцовщиц, нарушавших приличия тем, что некрасиво вскидывали ноги над головой. Самый знаменитый его балет, «Психея и Амур» (1809), был поставлен в стиле рококо, с массой зрелищных эффектов, включая 50 живых белых голубей, на которых были надеты мини-корсеты, прикрепленные к проволоке: они помогали колеснице Венеры взмывать к облакам^5.

Однако, как выяснилось, Дидло был не просто приятным напоминанием о старом режиме. Он стал близким другом князя Александра Шаховского (1777–1846), писателя и драматурга, который работал на разных официальных должностях в Императорских театрах в первые десятилетия века, и Катерино Кавоса (1775–1840), родившегося в Венеции композитора и, что примечательно, сына итальянского балетмейстера, – Кавос проработал главным дирижером русской оперы более тридцати лет: с 1806 года до конца жизни. Все трое стояли в первых рядах зарождавшегося движения, призванного отделить русскую культуру от того, что Шаховской называл «пудрой, вышитым пальто и красными каблуками из Парижа», и создать новый тип «национального театра». «На чужой манер хлеб русский не родится», – говаривал Шаховской^6.

Это не означало полного неприятия Запада. Дидло никогда не отказывался от своего французского образования, и большинство его ранних постановок были привезены прямо из Парижа. Кавос получил образование в Венеции, а Шаховской переводил водевили и комические оперы с французского на русский (и писал свои). Однако они не пытались поместить европейское искусство в русские рамки – у них был другой, более широкий подход. Дидло вложил свой недюжинный талант в преобразование школы. Он замыслил не просто выпускать послушных артистов кордебалета, а готовить настоящих русских звезд. Учитывая затраты на приглашение иностранных знаменитостей, императорская администрация оценила это сулящее экономию начинание. Под руководством Дидло подготовка учеников (многие из которых были крепостными) стала проводиться по более напряженной программе – уроки танца теперь шли не два часа, а изнурительные четыре. Надежды возлагались на то, что правильно выученные танцовщики наполнят французский балет (а балет оставался французским) русским чувством.

За год до вторжения Наполеона в Россию Дидло покинул страну и уехал в Западную Европу. Однако в 1815 году императорская администрация уговорила его вернуться. Балет за это время пришел в упадок, и, чтобы заманить Дидло, ему вдвое увеличили оклад и выделили личную карету с кучером (для верности – запас дров на зиму). Однако страна, куда возвращался Дидло, уже не была прежней. Война с Наполеоном изменила общество: аристократия – традиционная военная элита России – ужасным образом раскололась и конфликтовала, в то время как армия крестьян сплотилась в готовности умереть, защищая Святую Русь. Для многих урок был ясен: народ, а не привилегированное военное дворянство, представлял настоящую Россию.

Даже Александр I, увлечение которого западным искусством всегда было очевидным, стал другим человеком. Насилие войны, разрушения, принесенные войной (сгоревшая Москва!), изменили его, и он все больше отстранялся от Запада, поворачиваясь лицом к ортодоксальному мистицизму. Это сказалось и на балете: когда уставший, но победоносный царь вернулся из Парижа, занятого русскими войсками, он стал устраивать пышные военизированные зрелища с мощным религиозным звучанием, празднуя победу православной армии над французами. Русский балетмейстер Иван Вальберх (1766–1819), во время войны взявший на себя многие обязанности Дидло, услужливо ставил такие спектакли, как «Русские в Париже» и «Гений России», где Франции отводилась одна роль – раскаяния.

При дворе, где мода всегда подчинялась политике, европеизированная аристократия поспешно принялась, по выражению великой княжны Екатерины Павловны, «русифицироваться». Свет после привычных шелков перешел на сарафаны, усердно надевал старомосковские головные уборы и, отказавшись от французских бальных танцев, неуклюже стал исполнять родные пляски. Мода на народные обычаи обернулась благом для танцовщиков: многие стали зарабатывать на своем низком происхождении, давая частные уроки дворянам – не классического балета, а традиционных танцев своих предков. Дворяне же таким образом получали ту аутентичность, которой были лишены по рождению. Добравшийся до Санкт-Петербурга в 1816 году Дидло немедленно стал умолять супругу Александра I: «Мне нужны русские крестьяне, вся Святая Русь. Позвольте им заниматься своими народными танцами. <…> Ваши гости стали достаточно парижанами, пусть они опять почувствуют, что они – русские»7.

В начале 1820-х годов Дидло поставил ряд балетов на русские темы, включая «Жар-птицу» (1822) по русской народной сказке и «Кавказского пленника» (1824) по мотивам поэмы Александра Пушкина – оба на музыку Кавоса. Однако Дидло не читал по-русски и в программе к «Кавказскому пленнику» принес зрителям извинения за то, что работал по «цитатам из перевода». Действительно, балет плохо вязался со знаменитым произведением Пушкина. Дидло перенес действие в дикий горный дославянский мир с романтизированным племенем, где точат оружие о скалы и качают детей в шакальих шкурах. К тому же он добавил счастливый финал. У Пушкина кавказская девушка тонет, а в балете Дидло принц (еще одно обязательное дополнение!) завоевывает ее любовь, и молодые женятся; ослабевший хан, как сказано в либретто, «по своей воле становится русским подданным и преклоняет колени перед своим повелителем» – несомненный отсыл к недавней военной экспансии России в регионе^8.

Если балет был ощутимо пропитан французским духом, то главные партии в нем все же танцевали русские. Роль главного героя исполнял Николай Гольц, ученик Дидло, ставший одним из первых великих русских танцовщиков, а партию кавказской девушки – Авдотья Истомина (1799–1848), также ученица Дидло и балерины Евгении Колосовой, прославленной исполнительницы народных танцев. Колдовская красота Истоминой и ее страстный танец, который, по словам одного поклонника, «дышал Востоком», вызывали всеобщий восторг и привлекали внимание выдающихся писателей и художников, включая драматурга Александра Грибоедова и самого Пушкина^9.

У Грибоедова и Пушкина было любопытное и показательное отношение к балету. Обоих привлекал блестящий петербургский свет, и оба некоторое время были завсегдатаями балетных спектаклей, но каждый при этом презирал растленную пышность света и его затянувшееся преклонение перед Западом. Комедия Грибоедова «Горе от ума», также появившаяся в 1824 году, нанесла ощутимый удар по «болезненной тяге» русских «к заграничному» и вылилась, как позднее сказал Виссарион Белинский, в «извержение желчного, грозного негодования против гнилого общества никчемных людей». И хотя события пьесы развиваются в Москве, ее мишенью стало все коррумпированное устройство самодержавия – пьеса считалась одним из первых примеров подлинно русского театра. Официально запрещенная, она тем не менее широко распространялась в рукописных списках. Пушкин восхищался этим сочинением и позднее выразил свои опасения по поводу царящего в русском обществе увлечения всем западным в «Евгении Онегине», где описал балет как восхитительное удовольствие, но одновременно и бездумное времяпрепровождение, ставшее символом обольстительного и поверхностного света, который превратил Онегина в беспутного щеголя^10.

Истомина была другой: Пушкин с нежностью описывал «душой исполненный полет» прекрасной «русской Терпсихоры» и делал зарисовки ее ноги на пальцах, обвитой лентами балетной туфли. Когда она танцевала в «Кавказском пленнике», он был в ссылке в Михайловском и с нетерпением писал брату, прося сообщить ему новости «об черкешенке Истоминой, за которой я когда-то волочился, подобно Кавказскому пленнику».

Грибоедов тоже был знаком с Истоминой и написал стихи во славу танца, хотя они были адресованы Екатерине Телешовой – другой воспитаннице Дидло. Дополнением к романтическому ореолу Истоминой послужила дуэль (еще одна парижская мода), которая лишила жизни одного из ее поклонников, а Грибоедов, участвовавший в дуэли, был ранен в кисть левой руки. Позднее Пушкин собирался написать об этих драматических событиях, но, прежде чем осуществить задуманное, сам погиб на дуэли^11.

Благодаря Дидло и Истоминой идея о том, что французский балет может «сделать русских европейцами», была перевернута с ног на голову. До конца столетия будет преобладать новая тема: «сделать балет русским». Это было непросто. Грибоедов и Пушкин занимают важное место среди основателей русской литературной традиции, но их достижения было трудно увязать с балетом: темы русской поэзии в исполнении русских танцовщиков под музыку Кавоса с хореографией Дидло еще не представляли собой русский балет. Балеты Дидло, хоть и приобрели экзотический налет, были бесспорно французскими. Слияния народных и балетных форм не произошло, и в его постановках русские танцы выглядели наподобие экзотической раскраски – что-то вроде национальных танцев, столь популярных в то время во французских и итальянских романтических балетах. Показательно, что при постановке русских народных танцев Дидло часто обращался за советом к признанному специалисту в этой области (и личному учителю цесаревича) – французскому балетмейстеру Огюсту Пуаро.

И все же не стоит недооценивать вклад Дидло в развитие русского балета. В то время танцовщики и балетмейстеры впервые стали частью интеллектуального сообщества, взбудораженного как войной 1812 года, так и их собственными обстоятельствами, и это способствовало поиску и созданию новых форм в искусстве. Имитации Запада стало уже недостаточно. Пересечение придворных и литературных кругов, которое вдохновляло Дидло и сделало Истомину музой эротической и отчасти националистической лирики, было новым явлением. Классический балет, как мы вновь убеждаемся, – искусство глубоко консервативное и обособленное, которое с трудом поддается переменам, а русские – более французы, чем сами французы, – сделали его еще более консервативным. Однако в начале XIX века Дидло ненадолго приоткрыл двери французского балета и впустил «чужих» – русских, славян, указав пути литературного и народного влияния на балетное искусство. Его собственное хореографическое наследие невелико, однако не стоит забывать, как далеко он зашел. И сам факт подготовки и продвижения русских танцовщиков является радикальным изменением направления и открытием новых возможностей в развитии балета.

Однако момент был упущен. В декабре 1825 года группа прогрессивно мыслящих дворян и интеллектуалов, многие из которых были офицерами и сражались на полях войны 1812 года и кто (как Грибоедов и Пушкин) ценил Запад, но презирал раболепие русских перед ним, подняли восстание в Санкт-Петербурге. Новый царь, Николай I, поспешно приказал направить на них оружие: одни были убиты, другие казнены или отправлены в пожизненную ссылку в Сибирь. Декабристы стали мучениками, символом утраченных возможностей и последовавших репрессий. После восстания Николай закрутил гайки – цензура, ограничения на выезд за границу, произвольные аресты и учреждение знаменитого Третьего отделения (тайной полиции) сделали Россию, как позднее отметил Александр Герцен, «отвратительным и еще более рабским» местом. Зарождавшаяся интеллигенция нашла отдушину в частных клубах и обществах и распространяла свои идеи в подпольных «толстых журналах». При повальном разгоне Императорских театров Шаховской был уволен, а Дидло непрестанно беспокоили мелкие деспотичные чиновники, пока в 1829 году он не был арестован по сфабрикованному обвинению и не отказался от должности^12.

В последовавшие годы жизнь при российском дворе стала изолированной и подчинялась ритуалам. Даже к придворным кадрилям Николай относился как к дисциплинарной муштре: жезл поднят – танцующие принимают соответствующие исходные позы, танец окончен – все возвращаются на свои места и стоят в боевой готовности. В контексте репрессий балет вернулся к бездумному подражанию французским образцам, контакты с литературными и художественными движениями прекратились. Иностранцы вновь обрели почет, и парижский романтический балет прибыл во всей красе: Мария Тальони провела в Санкт-Петербурге пять лет, с 1837 по 1842 год, и станцевала бесчисленное множество «Сильфид». «Жизель» тоже вошла в репертуар, а приехавший Жюль Перро поставил балет с музой Теофиля Готье – Карлоттой Гризи.

Однако многие наблюдатели находили подобный возврат к имитации французского танца застойным и унизительным: один критик сетовал, что «балет больше не наш», а Астольф де Кюстин, испытывавший неприязнь к николаевской репрессивной «империи страха», однажды увидел, как Тальони, бывшую не в лучше форме («Увы, мадемуазель Тальони! <…> Какой закат Сильфиды!»), возили по городу напоказ, как французского пуделя. Ему было отвратительно то, как русские раболепно следовали за ней с «лакеями в кокардах и золотой тесьме», осыпая ее «самыми абсурдными дифирамбами, какие я только встречал». «Это было, – скептически писал он, – как путешествие в давние времена: я будто очутился в Версале прошлого века»13.

В 1836 году писатель Петр Чаадаев, прошедший войну 1812 года и симпатизировавший декабристам, опубликовал свое первое «Философическое письмо», которое, по словам Герцена, произвело впечатление «выстрела, раздавшегося в темную ночь <…> Надобно было проснуться». В России, писал Чаадаев (вторя Грибоедову), нет жизнеспособной традиции или собственных идей, а есть только варварство, предрассудки и господство всего иноземного. Реакция не заставила себя ждать: Чаадаев был заключен под домашний арест, объявлен сумасшедшим и попал под наблюдение нанятых Николаем докторов. Однако тайно его работы широко распространялись и вызывали мучительные споры между славянофилами, настаивавшими на том, что страна должна вернуться «к народу», в идеализированное допетровское прошлое, и западниками, утверждавшими, что Россия должна перенять и развить культурное наследие Запада: по словам Герцена, «нам не к чему возвращаться. Политическая жизнь России до Петра была уродливой, жалкой и дикой»14.

Однако балет, как и двор, не «проснулся», а после 1848 года задремал еще крепче. Так как Западная Европа была охвачена революциями, а ее монархии ослабли до состояния коллапса, Николай, казалось, был оправдан. Запад, как представляли его сторонники, свернул с пути стабильности и абсолютизма, и лишь Россия обладает силой и волей, чтобы противостоять революции и защитить традиции аристократии и монархии, включая классический балет. В тот год директор Императорских театров писал генеральному консулу России в Париже: «Нынешнее положение в Европе означает, что артисты могут думать только о наших театрах <…> следовательно, их запросы должны быть менее завышенными, чем в прошлом». Он не ошибался. Стабильности в Париже не было: после волнений 1848 года публика предпочитала не выходить из дома, а эпидемия холеры только усугубила ситуацию. Парижская опера, как мы видели, приумолкла. Театр с трудом нашел место для Жюля Перро, одного из самых талантливых балетмейстеров своего поколения, но когда приглашение наконец пришло, Перро его отклонил и занял должность при дворе Николая. Он женился на русской и оставался в Санкт-Петербурге 11 лет, занимаясь постановками пышных и зрелищных балетов в мелодраматичном стиле французского романтизма^15.

Однако этот фасад стабильности был на грани падения. В 1856 году Россия потерпела унизительное поражение от Франции и Британии в Крымской войне, что выбило Николая I из колеи и подорвало доверие к нему страны. «Снаружи, – писал критик, – блеск, а под ним труха». Отчасти эта «труха», как все понимали, была обязана крепостничеству, которое разъедало страну изнутри. Когда через несколько лет Николай умер, трон занял более прогрессивный Александр II, и в 1861 году он пошел на важную уступку – освободил крепостных крестьян. На полное завершение реформ уйдут годы, многие крестьяне за это время обнищают, однако это была важнейшая перемена, пробудившая надежды и поднявшая волну дебатов, а когда реформы не оправдали ожиданий – горьких взаимных обвинений. Основы самодержавия пошатнулись, всколыхнулась оппозиция. Это была «эпоха прокламаций»: ослабев, цензура разрешила радикальным политическим организациям открыто выступать по крестьянскому вопросу, все почтовые ящики были забиты листовками, их вкладывали даже в театральные программы. В 1862 году по Санкт-Петербургу прокатилась волна загадочных пожаров, которые, как тогда говорили, устраивали группы поджигателей, пытавшихся свергнуть самодержавие, а четыре года спустя Александр чуть не погиб при первом из нескольких покушений на его жизнь^16.

В такой напряженной политической обстановке даже классический балет был вытеснен из своей золотой клетки. В 1863 году писатель М. Е. Салтыков-Щедрин (1826–1889) выступил с едкими нападками на искусство, которое считал примером того, что он называл (в другом контексте) «бычьим безразличием» русской знати:

Я люблю балет за его постоянство. Возникают новые государства, врываются на сцену новые люди, нарождаются новые факты, изменяется целый строй жизни, наука и искусство с тревожным вниманием следят за этими явлениями, дополняющими и отчасти изменяющими само их содержание, – один балет ничего не слышит и не знает. <…> Балет – консерватор по преимуществу, консерватор до самозабвения.

Щедрин сотрудничал с поэтом Николаем Некрасовым (1821–1878) (который тремя годами позже опубликовал свои стихи о недостойном состоянии балета) и с писателем Николаем Чернышевским (1828–1889), роман которого «Что делать?», написанный в тюрьме в 1863 году, стал основополагающим для радикально настроенных политических деятелей. Они были озлоблены и разочарованы ограниченностью александровских реформ и симпатизировали «новым людям» своего времени – тем, кого писатель Иван Тургенев назвал «нигилистами» за их мрачный цинизм и стремление резко порвать с прошлым. В поисках новых путей и новой нравственности они обратили свой политический пыл к народу – не к офранцуженным балетным пейзанам, а тем, кого считали настоящим, суровым русским крестьянством^17.

Художники, писатели, драматурги и музыканты разными путями «шли в народ» в попытке порвать с наследием Российской империи и русского дворянства. В 1862 году группа русских музыкантов, в которую вошли Мусоргский, Кюи, Бородин, Римский-Корсаков и Балакирев (друг и последователь Чернышевского) создали новую музыкальную школу, которую назвали «Могучая кучка». Отрицая требования и нормы европейской традиции, они открыто вводили (и создавали) русские национальные формы. Как сказал один из сторонников этого течения, «кринолинам и фракам» придется потесниться перед «длинными русскими кафтанами». В живописи так и произошло: студенты императорской Академии художеств проявляли все больше недовольства тяжеловесной, как они считали, европейской программой обучения с устаревшим упором на античность и старых мастеров. В 1870 году образовалась группа художников, назвавшихся «передвижниками», которые стали развивать новое, актуальное в общественном и политическом плане, реалистическое искусство. В тот год художник Илья Репин отправился в плавание по Волге и в результате написал картину «Бурлаки на Волге» – резкое и беспощадное изображение жизни тех, кого он встретил и с кем познакомился во время плавания. Это было важное время: в литературе творили Тургенев, Достоевский и Толстой, театр ожил благодаря Александру Островскому – москвичу, открывшему путь острой сатире и реализму в русской драматургии^18.

В нерешительной попытке признать новые направления в развитии политики и культуры французский балетмейстер Сен-Леон поставил балет «Конек-Горбунок» по мотивам русской народной сказки на музыку итальянца Чезаре Пуни, в котором блистала русская балерина Марфа Муравьева. В стилизованной, как писал критик Андре Левинсон, под русский народный костюм пачке, в атласных туфлях и кокошнике, Муравьева танцевала «камаринскую» на пальцах, а аккомпанировал ей бравурный скрипач Генрик Венявский с развевающейся черной с проседью шевелюрой. Увеличивая темп к крещендо, Муравьева заканчивала (как вспоминал поклонник) «широким взмахом руки и поклоном в пояс, по-русски». Чтобы завершить эту картину «хождения в народ», Сен-Леон включил ряд народных танцев с присядкой, а заканчивался балет красочным шествием с участием казаков, карелов, татар и самоедов. Публика была в восторге, и на волне успеха Сен-Леон поставил «Золотую рыбку» (1867) по сказке Пушкина^19.

Однако в восторг пришли не все. Русская балерина Екатерина Вазем назвала «Конька-Горбунка» «пропагандистским оружием», с сарказмом отмечая, что балет был создан французским хореографом на музыку итальянского композитора в исполнении польских и немецких музыкантов. Критик Сергей Николаевич Худеков критиковал русские танцы Сен-Леона, назвав их манипуляцией «ловкого иностранца». Последнее слово осталось за Салтыковым-Щедриным: он набросился на сен-леоновскую «Золотую рыбку» за сентиментальное изображение «сказочных поселян и поселянок». «Почему они пляшут? Они пляшут потому, что налаживают сети, они пляшут потому, что готовят лодку, они пляшут потому, что они поселяне и в этом качестве должны плясать»20.

Щедрин был прав лишь отчасти. Чего он не понял – как и Сен-Леон, а до него Дидло, – так это, что балет не «проснется» и не станет русским оттого, что «уйдет в народ» или подстроится под русские народные сказки или музыкальные формы. Именно консервативность и изысканность балета, его «иностранность» и в целом неспособность стать когда-либо «реальным» в конце концов сделает его преимущественно русским классическим искусством. Парадокс, но то, что Салтыкову-Щедрину казалось «самозабвением», обернулось величайшим достоинством балета: он действительно замер в своем развитии, но таков был исторический момент; при этом балет отчаянно держался за принцип аристократизма, ставший его движущей силой. Салтыков-Щедрин был готов сбросить балет со счетов, потому что он не вязался с его стремлением к социальной и политической справедливости, и чувства писателя можно понять, однако балет в России спасут от «самозабвения» не критики балетных постановок – или России. Напротив: тот, кто вывел балет из состояния самодовольства, был в балете своим человеком: танцовщик и балетмейстер, который досконально знал балетные па и находил в них красоту. Это был не русский, а француз – свой человек при дворе, всю жизнь проработавший в тесном кругу Императорских театров, блистательный художник, который изменил балет, сделав его не менее, а более имперским – Мариус Петипа.

Мариус Петипа приехал в Санкт-Петербург из Парижа в 1847 году. И приехал не как заморская звезда. В действительности начало его творческой деятельности на Западе было непримечательно. Он родился в 1818 году в Марселе, в семье бродячих артистов (его отец был балетмейстером), научился танцевать и играть на скрипке, его детство прошло в гастрольных поездках по Европе. Семья выступала в Бельгии, Бордо и Нанте, и в 1839 году Петипа с отцом предприняли многообещавщую, но обернувшуюся финансовой катастрофой гастрольную поездку в Америку. Впоследствии Петипа учился у Вестриса в Париже, танцевал в Комеди Франсез и несколько лет провел в Мадриде, где ставил балеты на испанские темы и оказался втянут в любовную интригу, из-за которой был вынужден бежать из страны. В 1847 году он вернулся в Париж, где его более удачливый брат, танцовщик Люсьен Петипа (он исполнил ведущую партию на премьере «Жизели»), помог ему и отцу устроиться в русские Императорские театры.

Так что приехал Петипа без особого шума, оклад его был значительно ниже, чем у большинства иностранных танцовщиков, и он сам должен был пробиваться через иерархические препоны Императорских театров. Он жил в тени Жюля Перро, своего старшего и более выдающегося соотечественника, бывшего в то время главным балетмейстером. В России Перро развил свое мастерство, расширил его масштабы и поднял романтический балет до уровня, достойного столицы империи. Балет «Эсмеральда» (по роману «Собор Парижской Богоматери» Виктора Гюго; впервые был показан в Лондоне) из пяти коротких сцен разросся до пятиактной, на весь вечер, грандиозной постановки; «Эолина, или Дриада» (1858), пятичасовая постановка в четырех актах, – о таком даже не слышали в Париже и Милане, где балеты включались в программу оперы и были намного скромнее и короче. Фантастические балеты Перро с великолепными сценическими эффектами (тонущие корабли, взрывающиеся фейерверки) и комическими сценами обеспечивались многочисленной труппой танцовщиков и серьезным финансированием. В докладе, представленном царю в 1850-х годах, отмечалось, что в труппе Санкт-Петербурга насчитывалось на 261 танцовщика больше, чем в Парижской опере, и что балет (не опера) составлял самую затратную статью расходов театра. Постановки Перро были выдержаны в стиле и эстетике сказки, принятых при императорском дворе, где также приветствовались комическая опера и водевиль, а балы представляли собой особое великолепие: мужчины являлись в расшитой золотом форме, а «византийские мадонны» (по отзывам Теофиля Готье) облачались в платья из золотой и серебряной парчи с открытыми плечами и сверкали драгоценностями. Залы освещались тысячами свечей – «созвездиями огней» – и среди этой роскоши придворные танцевали^21.

Нельзя не подметить иронии в этой ситуации: западноевропейский балет уже угасал, а за крепкими стенами русских Императорских театров Перро спокойно передавал Петипа французскую романтическую традицию, к тому же в приукрашенном и расширенном формате. Петипа унаследовал и датскую традицию – от выходца из Швеции, танцовщика и педагога Иогансона, который, как ранее упоминалось, был учеником Бурнонвиля. Иогансон был самым требовательным и опытным педагогом в России, который прославился затейливыми, сложными комбинациями (он клал скрипку на колени и играл пиццикато, чтобы подчеркнуть точность движений). У других тоже было чему поучиться, среди них был поляк Феликс Кшесинский, знаменитый исполнитель польских, венгерских и цыганских танцев. Таким образом, Россия была своего рода культурным инкубатором, а Императорские театры дали Петипа время и средства, чтобы перенять уроки этих педагогов и балетмейстеров. На протяжении более десяти лет до того, как самому создать нечто значимое, он старательно овладевал своим ремеслом: танцем, преподаванием, мастерством постановки, проведением репетиций – и учился пробираться по лабиринтам императорской бюрократии. Он будет долгие годы опираться, в частности, на работу Перро, восстанавливая танцы балетмейстера, бережно сохраняя и расширяя это очень французское наследие.

В России Петипа стал больше французом, чем был во Франции. Хотя он прожил в Санкт-Петербурге более пятидесяти лет (до смерти в 1910 году), дважды был женат и оба раза на русских танцовщицах (от них у него было 9 детей), он остался привязан к католической вере и так и не выучил язык. Его ломаный русский с возрастом стал источником конфузов, но большую часть своей жизни он провел затворником при дворе, где вел свои дела на французском. Далеко не глупый человек, Петипа понимал, что его нарочитая безграмотность была своего рода знаком престижа, и старательно поддерживал и развивал связи с французской столицей: при возможности проводил там лето и поддерживал близкие отношения с братом Люсьеном, который в 1860 году поднялся до должности балетмейстера Парижской оперы, посылал ему балетные сценарии и помогал Мариусу не отставать от моды.

Ранние балеты Петипа, поставленные в России, были совершенно французскими, за исключением того, что (следуя примеру Перро) были еще более продолжительными и помпезными. Первый громкий успех принес ему в 1862 году балет «Дочь фараона» на музыку штатного балетного композитора театра Чезаре Пуни. Либретто написал Вернуа де Сен-Жорж по роману Теофиля Готье «Роман мумии» – та же команда, что 21 год назад создала сценарий «Жизели». Это был растянутый на пять часов балет в стиле большой оперы, полный блеска и спецэффектов. В нем был танец восемнадцати пар, балансировавших с корзинами цветов на головах, а с финальным аккордом из цветов выскакивали 36 детей. Были в балете верблюды, обезьяны и лев, из фонтана на сцене лилась вода (в более поздних постановках был задействован водопад, сверху и с боков подсвеченный электрическим светом). Действие балета разворачивается в экзотической обстановке в Египте, на что, возможно, создателей вдохновило строительство Суэцкого канала, и включает целый набор романтических тем. Здесь и опиумный сон, и оживающие мумии, и самоубийство, и танцы в подводном царстве Нила, и множество стилизованных национальных танцев, и апофеоз с трехъярусным изображением египетских богов. Это была фантастически расточительная постановка: в ней было все, что Салтыков-Щедрин (выступивший с резкой критикой на следующий год) так ненавидел в балете. Петипа был повышен до заветной должности балетмейстера Императорских театров, которую разделял со своим соперником Сен-Леоном до 1869 года, после чего занимал ее единолично.

В последующие десятилетия Петипа обосновался и впитал в себя дух и размах Санкт-Петербурга. Он был завзятым царедворцем («1 декабря, – записано в уголке плана мизансцены, над которым он работал, – 50-летие князя. Надо оставить визитную карточку или подписаться в книге») и «бдительно следил», как неодобрительно отметила одна русская балерина, «за впечатлением, которое его балеты производили на императорскую свиту и придворных сановников». К делу он подходил в высшей степени практически: дома тщательно просчитывал хореографический рисунок, расставляя на большом столе фигурки, «похожие на пешки», и подробно записывал самые удачные конфигурации, обозначая крестиками, кружочками и другими значками соответствующие передвижения танцовщиков. Кроме того, Петипа часами выискивал картинки в книгах и журналах, которые могли бы помочь в создании нужного ему зрительного впечатления в балете, и педантично записывал указания к визуальным эффектам, которых стремился достичь. В одном балете, например, он выстроил четыре ряда из двенадцати танцовщиц в юбках и нижних юбках разных цветов, которые переворачивались и менялись, как в калейдоскопе, по мере того как танцовщицы продвигались вперед соответствующими рядами, меняясь местами с военной точностью^22.

Все это не великая хореография, и то, что мы знаем о ранних постановках Петипа, говорит о способном художнике, который ставил балеты по устоявшейся формуле. (Эти балеты и расстроили Бурнонвиля, когда он побывал в Санкт-Петербурге.) Однако со временем его работа стала меняться. Это заметно в «Баядерке» (1877) – типично экзотическом (на этот раз на темы Индии) балете о прекрасной индийской танцовщице, с громоздким сюжетом, заимствованным из парижских опер и балетов, на «удобную» музыку Людвига Минкуса[42]. Здесь налицо смешение французского и русского, и блистали в «Баядерке» русские танцовщики Екатерина Вазем, Лев Иванов и состарившийся Николай Гольц (из эпохи Дидло) в роли Великого брамина. Иогансон и Кшесинский исполняли второстепенные партии. Тяжеловесная романтическая феерия (на одном наброске Петипа обозначены 36 антре и более 200 танцовщиков) включала и чисто классический танец – «Царство теней» (позднее переработанный Петипа, он исполняется и сегодня), ставший с тех пор знаковым в развитии зрелого стиля Петипа.

Сцена «Царство теней» была навеяна иллюстрациями Гюстава Доре к «Раю» из «Божественной комедии» Данте, и даже сегодня воздушные ангелоподобные фигуры Доре угадываются в танце Петипа. Видение возникает в воображении воина Солора, влюбленного в прекрасную баядерку: когда она умирает, он ищет утешения в опиумном забытьи и находит возлюбленную в подземном мире, где обитают души умерших женщин. Видение начинается с появления одинокой тени в белом тюле, накрытой прозрачной вуалью, – она выходит на открытую ярко освещенную сцену из дальнего правого угла. Стоя в профиль, тень встает в элегантный арабеск с наклоном вперед, нога высоко поднята сзади, затем следуют прогиб в спине и два шага вперед. Она повторяет комбинацию, в то время как вторая тень появляется из-за кулис, и они двигаются синхронно, затем появляется еще одна тень, и еще, и еще. Одна за другой, нескончаемой длинной вереницей, тени (если точно, их было 64, позднее это число сократили до 32) по прямой, а затем «змейкой», монотонно пересекают сцену, освобождая место следующим. Визуальное крещендо нарастает с каждым повтором, пока вся сцена не заполняется танцовщицами и они не выстраиваются в идеальные ряды.

Это был потрясающий зрительный образ, и появиться он мог только в Санкт-Петербурге. Танцевальный рисунок Петипа вызывал ощущение хрупкости отдельной личности и напоминал об увлеченности Готье, Перро и других сновидениями (танцовщицы вступают в мир теней в одиночестве). При этом он переводил романтическую мимолетность вилис, духов и женщин в белом на гораздо более благородный и формальный язык русского танца, не добавляя роскошных декораций и костюмов (хотя Петипа делал и это), а раздвигая рамки хореографической изобразительности. Шаги были французские, но их организация – расширенная за счет повторов – была созвучна архитектурным пропорциям Эрмитажа и петергофских садов и напоминала балы при дворе. Вспоминается описанный Готье полонез в Зимнем дворце: в свете газовых рожков процессия во главе с царем, придворные ровными рядами проходят по парадным залам в повторяющихся движениях танца, который длился часами – «малейшая неловкость в жесте, незначительная ошибка в шаге, движение чуть невпопад… ничто не ускользало от внимания». И еще один момент: танец теней (как и полонез) напоминал простой линейный танец – народный обряд, возвышенный до принятого при дворе искусства^23.

«Баядерка» стала своеобразной вехой, но Петипа совершил настоящий прорыв, только когда ему было под семьдесят и за плечами у него было сорок лет опыта работы на русской сцене. Он мог бы никогда этого не сделать, если бы не определенные события и музыка Петра Чайковского. В 1881 году Александр II, последний из проводивших прозападные реформы русских царей, был убит. Его сын и преемник, Александр III, был совершенно из другого теста. Необразованный и сентиментальный, крупный, мускулистый и неуклюжий с виду, он ненавидел «бесконечный котильон» и придворный церемониал и предпочитал ему простую домашнюю жизнь в своих уединенных загородных резиденциях. Он был глубоко набожным и симпатизировал некоторым направлениям славянофильской мысли. Он считал себя «настоящим русским» – человеком от природы душевным и блаженно лишенным лживых манер и этикета петербургской элиты. Впервые за почти два столетия русский, а не французский, стал принятым при дворе языком, а царь отвернулся от Санкт-Петербурга и обратил свои взоры и симпатии к Москве^24.

Россия стала выглядеть иначе. Изменилась военная форма: не стало эполет и сабель, вместо них появились сюртуки и сапоги, а к флагштокам добавились православные кресты. Сам Александр отрастил длинную пышную бороду (и призывал к этому своих солдат) и оказывал щедрую поддержку церкви: дюжины новых, в стиле XVII века, храмов выросли в деревнях, именно Александру мы обязаны появлением впечатляющего и чересчур яркого, с расписными луковками, храма Спаса на Крови в Санкт-Петербурге – агрессивно московского дополнения к преимущественно европейскому архитектурному ландшафту города. Для своей коронации в Москве Александр приказал поставить балет, и Петипа (как всегда бывший в курсе событий) сочинил аллегорию под названием «Ночь и день» с национальными танцами, завершавшуюся общим русским хороводом танцовщиков, окружавших «самую статную красавицу – Русь»25.

В марте 1882 года Александр повелел провести радикальную реформу Императорских театров. Проблема, как ему представлялось, заключалась в их монополии: в течение десятилетий деятельность частных театров контролировалась Дирекцией императорских театров, которая требовали отчислять существенную часть выручки в пользу ИТ. Жалобы на несправедливость такой системы звучали и раньше, но в тот год особое впечатление на Александра произвела едкая критическая статья драматурга Александра Островского. Императорские театры, писал Островский, обслуживают царский двор и богатых купцов (в Москве) – «слишком европейцев по моде, привычкам и обычаям», лишая остальную публику «изящных представлений» и театра, которого она жаждет. Чашу весов, считал он, незаслуженно перевешивают западные формы, и призывал к созданию нового народного театра, «национального и всероссийского». Царь с энтузиазмом написал свое одобрение на полях текста и затем издал указ, которым отменял монополию^26.

Ближайшие советники Александра III встревожились. Контроль над театральной деятельностью был частью авторитарной системы, и они беспокоились о том, что новые свободы могут разжечь опасные страсти, способные привести к радикальным политическим целям. (Когда парижские театры обрели «свободу» в 1791 году, разве не стали они рассадниками революционных идей?) Но волнения оказались напрасны: реформы вовсе не были шагом к либерализации. Наоборот, они носили консервативный и националистический характер, их проведение было целенаправленной попыткой вывести культуру из-под влияния Европы и поставить ее на прочный и однозначно русский путь, воплощением которого являлась фигура царя и его власть. Реформы были призваны защитить самодержавие во имя народа. Это означало – и тут критики были правы, – что национальное самосознание обладало врожденным радикализмом: «народ» мог пойти против самодержавия, которое, по словам царя, он сам поддерживал во имя «народа».

Для балета александровские реформы имели далеко идущие последствия. В Мариинском театре жалованье русским артистам резко возросло (ликвидируя разницу с более высокими окладами, которые обычно выплачивались иностранцам), но цена на билеты увеличилась вдвое, и даже самые дешевые места стали недоступными для рабочего люда. Вместе с тем резко оживилась театральная деятельность в пригородах. В любом случае реформы подчеркнули разрыв между «высокой» имперской культурой и «низкой» народной ярмарочной традицией. Тем не менее было приложено немало усилий, чтобы выровнять явные отличия между восточными и западными влияниями на Императорские театры: был создан репертуарный комитет, и к участию в новых постановках стали привлекать больше русских композиторов (что особенно касалось Петра Чайковского). Самым главным было то, что директором Императорских театров Александр назначил Ивана Всеволожского (1835–1909).

На первый взгляд Всеволожский не подходил для этой должности. Образованный аристократ и страстный франкофил, интеллигент с тонким чувством юмора, он работал в русских посольствах в Гааге и Париже, и вкусы его были явно европейскими. Его небольшой кабинет в Зимнем дворце был забит картинами и скульптурами французских, итальянских, испанских и датских мастеров. «Все, что окружало Всеволожского, – вспоминал позднее художник «Русских сезонов» Александр Бенуа, – было отмечено тонким, идеальным вкусом – parfait goût», как во Франции XVIII века. Даже его поклоны «отличались изяществом и затейливостью», и танец для него «был не чем-то фривольным или абсурдным», а необходимым и в высшей степени развитым искусством^27.

В то же время Всеволожский был пылким заступником русского искусства. Это не означает, что он отправил Петипа «в народ» создавать народные танцы или ставить балеты по русским сказкам. Вместо этого он увел балетмейстера от произведений Минкуса и предсказуемых ритмов музыки для заказных балетов и подтолкнул его к гораздо более сложным мотивам Чайковского и позднее Александра Глазунова. Чайковский, чье значение в российской музыкальной жизни в то время было уже признано, разделял интерес Всеволожского к балету и хотел сотрудничать. Когда он был ребенком, мать водила его на «Жизель» с Карлоттой Гризи в главной роли, и, повзрослев, он продолжал бывать в театре. Его брат Модест впоследствии вспоминал, как Чайковский веселился, демонстрируя свою «балетную форму», и дразнил Модеста, сравнивая его с непримечательной русской балериной Савренской, а себя – с изящной Амалией Феррарис, «за пластику и академичность движений»28.

В 1888 году Всеволожский предложил новый балет – «Спящую красавицу». Он обратился к Чайковскому: «Я думаю написать либретто по La belle au bois dormant Шарля Перро. Хочу сделать mise-en-scène в стиле Людовика XIV», и далее предложил композитору подумать, не сочинить ли ему «мелодии в духе Люлли, Баха, Рамо…» В ответном письме (на французском) Чайковский с энтузиазмом согласился. Это был не первый его балет, но первый в содружестве с Петипа и Всеволожским. Это было неподдельное и всепоглощающее содружество: в приветливой и чрезвычайно тактичной переписке Всеволожского и Чайковского чувствуется уважение и теплота, с которыми они относились друг к другу, – и все трое часто встречались, чтобы обменяться мнениями (всегда на французском). Чайковский часто бывал у Петипа дома (дочь балетмейстера позднее вспоминала, какими волнующими были его визиты) и играл на пианино то, что написал, а Петипа переставлял свои фигурки из папье-маше на большом круглом столе^29.

Сегодня мы ценим «Спящую красавицу» как высокохудожественное и знаковое произведение, однако во времена премьеры в 1890 году многие критики и наблюдатели сочли балет уступкой низкому вкусу публики. И они не во всем ошибались. В результате театральных реформ Александра III и бурного роста городских и пригородных музыкальных театров на зрителей обрушился целый поток новых представлений – не только русских спектаклей, но и поставленных итальянцами пантомимических и танцевальных зрелищ с участием (как сетовал критик) «толп» исполнителей и фантастических эффектов. Это были танцовщики из «Эксельсиора» Манцотти; зрелища называли «балетами-феериями» за их сказочные сюжеты и упор на то, чтобы произвести впечатление. В 1885 году Вирджиния Цукки задала тон, выступив в парке Сан-Суси под Санкт-Петербургом в роскошной шестичасовой феерии под названием «Путешествие на Луну» (по Жюлю Верну), до этого с успехом прошедшей в мюзик-холлах Парижа, Лондона и Москвы. Вскоре после этого танцовщик и мим Энрико Чеккетти поставил свою сокращенную версию «Эксельсиора», которая два года исполнялась в столице России.

Это «итальянское нашествие» задело важный политический нерв. Пригородные театры обслуживали бурно развивавшееся городское население, что было связано с индустриализацией и переселением крестьян и рабочих, бежавших из обнищавших деревень в города и поселки. Островский с энтузиазмом приветствовал такие перемены и считал балеты-феерии «востребованным» народом искусством, которое могло бы «заменить» устаревшие придворные балеты более современными и доступными формами. Однако другие были огорчены и жаловались на то, что подобные феерии представляют угасающую и демократизирующую культуру Запада. Это не более чем «цирковой балет», а его исполнители двигались, как «механизмы» с «железными пальцами» и «резкими жестами». Их пластичность, – негодовал критик, – оскорбление «чистоты и красоты линии», и она неприемлема на «уважающей себя сцене»30.

Отчасти это было вопросом техники. Как мы знаем, итальянские танцовщики специально занимались такими впечатляющими трюками, как многократные вращения и баланс на носке одной ноги, в то время как Императорские театры все еще придерживались более мягких и плавных движений французской романтической школы. Позднее один русский танцовщик вспоминал, какой шок он испытал, впервые увидев новый итальянский стиль: русские, отмечал он, ограничивались скромными тремя или четырьмя пируэтами, а итальянцы стремительно прокручивались восемь или девять раз. Еще более непонятным было то, как безрассудно и энергично итальянцы бросались из одного па в другое. Их школа, печально резюмировал критик, представляет собой «бессмысленное отрицание хореографии». Чайковский, Всеволожский и Петипа твердо держались на стороне скептиков: Чайковский видел «Эксельсиор» в Неаполе и счел его сюжет «невыразимо глупым», Петипа и «старые титаны» (как их называли) Императорских театров, включая Всеволожского, тоже не были впечатлены. Один танцовщик вспоминал, что видел, как на феерии удрученный Петипа сидел в партере, печально свесив голову^31.

При этом «Спящая красавица» сама была балетом-феерией – не «уступкой», а художественной контратакой, созданной для того, чтобы победить итальянцев на их же поле и в то же время сохранить наследие аристократических традиций в русском балете. Она ознаменовала резкий отход от экзотических и романтических балетов прошлого, и в ней не было ни обаятельных деревенских парней, ни призрачных, неземных балерин, которых жаждали на балетной сцене Санкт-Петербурга. «Спящая красавица» также не была репризой сказки Перро, хоть он и написал оригинал в честь «современной» Франции Людовика XIV: сценическую версию grand siècle[43] представил Всеволожский.

Балет начинается в XVI веке рождением принцессы, которую злая колдунья проклинает и приговаривает к смерти по достижении совершеннолетия. Однако добрая волшебница (фея Сирени) смягчает приговор: когда принцесса уколет палец о веретено, весь французский двор заснет глубоким сном и проснется только через сто лет, когда наступит славное правление «короля-солнца». Как повествование балет был прост (недовольный критик сетовал: «Они танцуют, засыпают, снова танцуют»), но в этом и смысл: «Спящая красавица» вовсе не была пантомимическим балетом-повествованием в прежнем понимании. Это был балет о дворе и его церемониале: рождении и взрослении принцессы, свадьбе и праздновании. Это было благожелательное и ритуальное возрождение придворных принципов классического балета, а также имперской России^32.

Петипа серьезно подошел к сценическому воплощению XVII века: он изучал изображения «короля-солнца» и делал подробные записи об Аполлоне и «феях с длинными тренами, как нарисовано на потолках в Версале». Он читал о старинных придворных танцах и изучал сочинения Шарля Перро, аккуратно вырезая и сохраняя иллюстрации. Всеволожский не скупился на декорации и костюмы (на балет ушло более четверти бюджета 1890 года, отпущенного на новые постановки в Императорских театрах), и ярких шелков, бархата, золотого и серебряного шитья, парчи, мехов и перьев было в изобилии, что придавало постановке красочный облик. Эта пышность и великолепие не выглядели старомодными или высокопарными, к тому же в балет были включены забавные персонажи из других сказок Перро, такие как Красная Шапочка и Волк, Кот в сапогах, причудливые танцы которых украсили последний акт. Апофеоз, однако, звучал на высокой ноте: на фоне задника с изображением Версаля, его террас и фонтанов, зрителям являлся «Аполлон в костюме Людовика XIV, освещенный солнцем, в окружении фей». Завершался балет триумфально, под музыкальные цитаты из популярной французской мелодии в честь предыдущего короля «Vive Henri IV!»33

Так же, как в прологе феи приносили в дар маленькой принцессе красоту, ум, грацию, танец, песни и музыку, «Спящая красавица» облагораживала и рафинировала жанр балета-феерии, возвышая его до образцов классического искусства. Музыка Чайковского стала определяющей, ее сложная и изысканная академичность в сочетании с выразительностью русского размаха поставили Петипа перед необходимостью беспрецедентных хореографических решений. Многие критики находили музыку слишком оперной, а танцовщики жаловались на то, что под нее трудно двигаться. Привыкший к предсказуемым ритмам и простым программным конструкциям Пуни и Минкуса, Петипа – как и его танцовщики – приложил немало усилий, чтобы найти новые, соответствующие музыке движения. Как ни забавно, но в своих поисках он обратился именно к итальянской технике, о которой так сокрушался: главную роль исполняла миланская танцовщица Карлотта Брианца (давняя исполнительница «Эксельсиора»), а Энрико Чеккетти танцевал партию злой колдуньи Карабос (интерпретация Синей Бороды).

Однако Петипа сделал гораздо большее, чем повтор трюков, которым научился у итальянцев. У него был конкретный, технический склад ума: его интересовала механика шагов, и он с готовностью перенимал новшества итальянцев, особенно в работе на пуантах, но при этом ценил архитектонику и физику балета и знал (или научился), как отточить и держать в рамках их вычурность и энтузиазм, придавая глубины и объема, которых до тех пор у итальянцев не было. Например, в «Розовом адажио», где за принцессой ухаживают четыре принца в надежде завоевать ее руку и сердце, балерина должна стоять на носке одной ноги, пока каждый кавалер держит ее руку, уступая затем место следующему. Такой прием равновесия, когда балерина без поддержки опасно стоит на одном пуанте, – типично итальянский прием. А Петипа превратил его в поэтическую метафору. Благодаря лиризму музыки Чайковского устойчивость балерины знаменует независимость и силу ее характера – это был уже не трюк, а испытание свободной воли.

То же относится и к прелестным сольным танцам каждой из шести фей в прологе балета. Все они являются совершенными образцами классических принципов. Петипа и тут не отказался от виртуозности: танцы полны сложных прыжков на пуантах, многократных вращений и мелкой работы ногами, но он упорядочил эти бравурные па, усмирил их, привел в соответствие с изящными, конструктивными и музыкально размеренными фразами. Они кажутся искрометными афоризмами, эквивалентами остроумных изречений Лабрюйера или острот прециозников. Каждый танец многопланов: балерины симметрично пересекают сцену (напоминая Фейе) по четким линиям и по диагонали, и эти линии и диагонали отзываются, отражаются и воспроизводятся в геометрии самих па. Но наибольшее впечатление оставляла не композиция танца, а то, как балерины двигались под музыку Чайковского. Сегодня трудно представить, насколько непривычным должно было казаться исполнение этих танцев. Музыка Чайковского открыла совершенно новые возможности, диапазон и оттенки в выразительности человеческого тела, нюансы и тонкости, на которые никогда не вдохновили бы Пуни и Минкус.

Даже сегодня самые искусные исполнители считают вариации фей Петипа проверкой на классическую точность: малейший недочет или ловкачество в движении – отклонившаяся от центра нога или шаг, сделанный чуть в сторону от прямой линии, – моментально замечается и сбивает весь рисунок танца, как плохо прочитанное стихотворение или искривленная колонна греческого храма. Отличное исполнение этих танцев – задача технического характера и железной дисциплины, но еще и стиля: артисту не добиться правдоподобного исполнения без капельки шарма. Па и музыка, не говоря уже о роскошных костюмах, заставляют танцовщиков двигаться подобно придворным, с развернутыми плечами и высоким и легким центром тяжести.

Актерствовать было не обязательно: в «Спящей красавице» почти нет моментов типа «он сказал, она сказала», пантомимические и танцевальные связки не различались по музыке и специально не выделялись, как было принято. Жесты и танцевальные движения струились плавно и «без швов», таким образом Петипа и Чайковский вернули балет к одной из его изначальных предпосылок: мимика и танец были естественным продолжением благородной манеры держаться, присущей русским придворным на протяжении почти двух столетий. Они так замечательно сливались, потому что вытекали, как в эпоху grand siècle, из одного источника – придворного этикета.

Зрители, или по крайней мере критики, были сбиты с толку: «Спящая красавица» не вписывалась ни в одну из прежних жанровых категорий, и многие усмотрели в этом всего лишь бездумный парад «слишком роскошных» декораций и костюмов. «Балет, как мы его понимаем? – возмущался один из них. – Нет! Это полное падение хореографического искусства»! Если и была точка отсчета, то ее находили в декоративном, а не исполнительском искусстве. «Красавица» была поразительно схожа с искусно выделанными objets de luxe – предметами роскоши – от Фаберже. Этими предметами, включая знаменитые яйца, мечтали завладеть и царь, и русская знать того времени. Превосходной ручной работы, в высшей степени тонкие и изящные, словно заключавшие в себе особый мир, они манили элиту, все больше отдалявшуюся от социальных и политических проблем, с которыми сталкивалась страна. Фаберже воспроизводил двор в миниатюре, «Красавица» делала то же самое на сцене. Это сходство не было утрачено поколением молодых танцовщиков, включая тех, кто позже создаст «Русский балет Дягилева». Они верно поняли, что в «Спящей красавице» заключен целый уклад жизни и «мир искусства»34.

«Спящая красавица» стала первым подлинно русским балетом. Это был впечатляющий шаг культурного поглощения: уже не русская имитация французского искусства, а с абсолютным слухом подведенный итог правил и форм, выработанных русским двором со времен Петра Великого. В «Красавице» Петипа сумел убрать «швы» французского балета, расширить технику и выразительность и, как ни парадоксально, укрепить строгие принципы формы и пропорции. И хотя грандиозный масштаб балета казался некоторым капитуляцией перед феерией и зрелищем, его также можно было считать возвышением достоинства и благородных идей аристократического искусства. Кроме того, «Красавица» показала, что высокий придворный балет может соприкасаться с народным театром и освоить его, как и итальянскую технику, и переплавить их в новый русский танцевальный стиль. Неслучайно балет был создан воображением великого русского композитора в содружестве с петербуржцем-франкофилом и обрусевшим французом, и его исполнительский состав, в основном из русских танцовщиков, возглавляли итальянцы.

Однако ключом к долгой жизни «Спящей красавицы» несомненно был Чайковский. Это стоит подчеркнуть особо: Чайковский был первым из маститых композиторов, кто понял значение балета как искусства, и его музыка подняла танец на новый уровень. До Чайковского балетная музыка была привязана к танцевальным формам и ритмам, позднее – к программной музыке или водевильным мелодиям, написанным для того, чтобы проиллюстрировать или рассказать о действии, которое выражалось посредством пантомимы. Обо всем этом не надо было сожалеть: как мы видели, в XIX веке балетные композиторы по всей Европе писали милые и несложные балетные партитуры – от «Жизели» Адольфа Адана и «Сильвии» Лео Делиба (этим балетом восхищался сам Чайковский) в Париже до мелодичных танцев «большой тройки» в Санкт-Петербурге: Риккардо Дриго, Пуни (оба итальянцы) и Людвига Минкуса (австрийца). Однако эти композиторы скорее следовали, чем опережали, их музыка укрепляла и иллюстрировала движения танцовщиков, редко требуя от них новых средств выразительности.

С Чайковским все было по-другому. И дело не в том, что «Спящая красавица» – прекрасное симфоническое произведение, полное достоинств и без танцев Петипа. Важно то, как его музыка воздействовала на тело и душу. Даже сегодня музыка Чайковского вдохновляет танцовщиков на наполненные и утонченные движения: как тогда, так и позже на это были способны лишь избранные композиторы. Неслучайно поначалу музыка Чайковского воспринималась как слишком оперная, слишком мощная или слишком сложная для понимания публики и особенно для танцовщиков. Человеческое тело никогда прежде так не двигалось. И в то же время его новшества были совершенно естественны по меркам Санкт-Петербурга и их собственной жизни.

Петипа стал великим хореографом благодаря Чайковскому и знал это: в своих воспоминаниях он трогательно отдает должное композитору; при этом он понимал, какую замечательную возможность ему предоставил Всеволожский. Чайковский тоже был доволен, и Модест вспоминает, как композитор восхищался «чудесами элегантности, роскоши, оригинальности костюмов и декораций и неисчерпаемой грации и многообразности фантазии Петипа». И если Александр III не сумел оценить значение балета, сухо заметив, что он показался ему «очень милым», публика была очарована: за сезон 1890/1891 года «Спящая красавица» была исполнена больше двадцати раз, что составляло более половины балетных спектаклей. Модест писал композитору: «Твой балет стал своего рода наваждением <…> Теперь при встрече люди не говорят “здравствуйте!”, а “Вы были на ‘Спящей красавице’ ”?»35

В следующем году та же команда – Всеволожский, Петипа и Чайковский – начала работу над другим балетом-феерией, на этот раз по сказке Э.-Т-А. Гофмана «Щелкунчик». Созданный как развлекательный спектакль в дополнение к «Иоланте» Чайковского, он был коротким, из двух актов. Действие «Щелкунчика» перенесено во Францию во времена Директории (реакции консерваторов на Французскую революцию, с излишествами моды и аристократами-денди), но в то же время, как отмечал наблюдатель, это было теплое отображение Рождества à la Russe, «из русских детских воспоминаний». На сцене были воплощены знакомые всем традиции: сверкающая игрушками праздничная ель, отважные игрушечные солдатики и, как указано в сценарии, великолепный «волшебный дворец из страны сладостей». Там появлялся морозный Санкт-Петербург – в сцене снегопада, красиво подсвеченной электрическими лампами, – и вальс золоченых леденцов (сегодняшних цветов). Следуя примеру «Спящей красавицы», главную партию Феи Драже исполняла итальянская балерина Антониетта Дель-Эра, а состав участников превышал 200 человек, включая взвод учащихся школы Полка финских гвардейцев (они изображали мышей)36.

Однако вскоре после того, как начались репетиции, Петипа заболел и был вынужден передать свои обязанности второму балетмейстеру – Льву Иванову. Результатом стал пестрый набор танцев, большинство которых, вероятно, поставил Иванов, с некоторыми дополнениями танцовщика Александра Ширяева. После премьеры балета в 1892 году ведущие критики отвергли его как очередную феерию, назвав «оскорблением» Императорских театров и «смертью труппы». И действительно – что забавно, с учетом его культового статуса в наши дни, – балет был представлен публике лишь несколько раз и вскоре снят с репертуара.

Однако сцена снегопада получила высочайшую похвалу, и многочисленные наброски Иванова к этому танцу проливают свет на его талант, о котором часто забывают. Танцовщики соединялись вместе в сложной композиции, которая затем рассыпалась и распадалась на новые, не менее затейливые: звезды, русские хороводы, зигзаги, большой вращающийся православный крест, в центре которого небольшой круг, словно драгоценный узор, вращался в противоположном направлении. Постановка этого танца была совершенно не похожа на стиль Петипа: в нем была симметрия, но перестроения были изящней и воздушней, менее формальны и церемонны. В них присутствовал тот элемент импрессионистической случайности и спонтанности, которого никак не могло быть в упорядоченной палитре французских балетмейстеров – даже в изображении снега^37.

Лев Иванов действительно был другим – первым значительным русским хореографом, сформировавшимся в стенах Императорских театров. Как и множество русских танцовщиков, он был скромного происхождения и жил в приюте, пока мать (предположительно грузинка) не забрала его оттуда, и хотя его жизнь в семье улучшилась, в возрасте 11 лет его отдали в школу при Императорском театре. После ее окончания он был принят в балетную труппу и сразу попал под влияние (и в тень) Мариуса Петипа. Когда Петипа был повышен до должности балетмейстера, Иванов занял его место первого танцовщика в пантомиме и характерных танцах и был первым исполнителем во многих его балетах, включая главную мужскую партию в «Баядерке». Лет через двадцать Иванов стал режиссером и вторым балетмейстером (под началом Петипа), кем и оставался до конца жизни (1901).

Государственный служащий и в буквальном смысле продукт Императорских театров и их школы, Иванов был воспитан в повиновении и уважении к своим иностранным и аристократическим начальникам. Ему недоставало уверенности Петипа и его связей в свете, и он считал себя «хорошим солдатом»: ему нравилось носить штатную униформу, и в своей короткой автобиографии он с негодованием бранил тех танцовщиков, кто «грешил против службы, против искусства и даже против своего достоинства». К тому же Иванов был человеком мечтательным и рефлексирующим и мог казаться «неорганизованным и угрюмым», как позднее вспоминала балерина Тамара Карсавина. Невероятно музыкальный, в классе он нередко импровизировал на фортепьяно и настолько увлекался, что порой не замечал, что танцовщики с нетерпением ждут его указаний. При этом он был самоучкой: его определили в танцы, и он так и не получил музыкального образования. Он даже не умел читать по нотам, зато благодаря музыкальной памяти мог повторить целиком однажды услышанную композицию^38.

Товарищи Иванова, русские танцовщики, любили его: он был им ближе, чем когда-либо был Петипа; они говорили на одном языке, и в нем не было свойственных знати надменности и высокомерия. И если Петипа всегда был одной ногой в Париже, то очень важно, что Иванов никогда не покидал родной России, и его часто назначали ставить танцы в Москве или в военных лагерях в Красном Селе, где (на русифицированный вкус царя) царская ложа была устроена как крестьянская изба. Все это открывало перед ним уникальные, чисто русские возможности, и хотя Иванов досконально знал технику и стиль западноевропейского балета, в его танцах было, как заметил наблюдатель, «периодическое затаенное ощущение славянской меланхолии и рефлексии»39.

Нигде это так не проявилось, как в «Лебедином озере» – пожалуй, самом несовершенном, но и самом значительном русском балете. Известная сегодня редакция восходит к постановке в хореографии Петипа и Иванова на музыку Чайковского; премьера состоялась в Санкт-Петербурге в 1895 году. Но у «Лебединого озера» есть своя предыстория. Сначала в середине 1870-х в Москве Чайковский получил заказ написать музыку от некоего Владимира Бегичева, инспектора репертуара в московском Большом театре. Жена Бегичева основала литературный салон, завсегдатаем которого был Чайковский, который к тому же занимался музыкой с сыном Бегичевых. Дискуссии в их доме и в Артистическом кружке Островского (еще одном клубе писателей и художников, появившемся в 1860-х) раньше уже вдохновили на создание нового самобытного русского балета «Папоротник» по народной легенде, записанной Гоголем; этот балет, выдержанный в духе «хождения в народ», остался незамеченной московской версией сен-леоновского «Конька-Горбунка»40.

Неизвестно, кто написал либретто «Лебединого озера». Возможно, это был Бегичев. А может быть, основой послужили немецкие сказки и фольклорные источники – под влиянием «Лоэнгрина» Вагнера. Но так или иначе корни балета уходят в семейную жизнь Чайковского: несколькими годами ранее он сочинил музыку к детскому балету «Озеро лебедей», который он и его многочисленные родственники любили исполнять в «домашних спектаклях», о чем позднее тепло вспоминали его племянница и племянник, упоминая также большие деревянные качели в форме лебедя. Это был фон, на котором готовилось создание нового русского балета, пока что немного напоминавшего домашние и крестьянские балеты в загородных поместьях.

Первую постановку «Лебединого озера» осуществил Вацлав Юлиус Рейзингер, второстепенный балетмейстер из Европы, однако главную партию исполняла уже не зарубежная звезда (как было заведено в Санкт-Петербурге): первой Одетту станцевала балерина Полина (Пелагея) Карпакова, а затем – Анна Собещанская^41.

В общих чертах балет тот же, но московский оригинал был сложнее – мрачный, полный отчаяния, трагичный. Пропитанный романтизмом, он рассказывает историю прекрасной Одетты – девушки, заключенной в теле лебедя. Ее мучают и преследуют злобная мачеха в обличье филина и злой чародей, и со стаей таких же заколдованных девушек она живет на Озере слез. Днем они лебеди, а по ночам вольны танцевать среди соседних развалин. Только замужество может разрушить чары, наложенные на Одетту, но когда принц Зигфрид влюбляется в нее, ее мачеха одурачивает принца: самозваный Черный Лебедь соблазняет Зигфрида, и он клянется в верности обольстительной самозванке, тем самым предавая настоящую Одетту и приговаривая ее к вечной неволе. Осознав свою ошибку, Зигфрид умоляет Одетту о прощении, но – и в этом главное отличие от более поздних постановок – слишком поздно. Разразившаяся буря и ужасное наводнение символизируют заклятие: поднимаются огромные волны (холст), раздается «невообразимый грохот и шум», похожий на «взрыв порохового погреба» (в этом месте зал наполнял запах орудийного пороха). В отчаянии принц срывает корону с Одетты, служившую ей единственной защитой от злобного филина, и, снедаемые чувством обоюдной вины, влюбленные прыгают в пучину и тонут. Здесь нет искупляющего апофеоза, который появится позже, вместо него – картина жестокого и равнодушного рока: несчастная пара погибает, лунный свет пробивается сквозь тучи, и «на спокойной глади озера появляется стая лебедей»42.

Премьера московского балета состоялась в 1877 году в Большом театре. Музыка была хорошо принята (хотя некоторые ворчали, что она слишком драматична, оперного характера и потому не годится для балета), но хореография подверглась жестокой критике, претерпела ряд переделок и прошла через много рук, пока балет не был снят с репертуара в 1883 году, став жертвой радикального сокращения бюджета театра.

Балет исчез почти на 10 лет. Чайковский так и не увидел его вновь: он обсуждал с Всеволожским его восстановление, но в 1893 году, прежде чем балет был возрожден, композитор безвременно скончался.

В следующем году Лев Иванов полностью обновил хореографию второго акта на озере для концерта памяти П. И. Чайковского в Санкт-Петербурге, организованного Всеволожским. Планы возобновления всей постановки целиком продолжились, и Всеволожский писал Модесту с просьбой разработать новое либретто: «Надеюсь, вы счастливо избежите потопа в последнем акте. Он банален и плохо смотрелся бы на нашей сцене»43.

И началась череда масштабных доработок. Модест сохранил потоп, правда, изменив финал, – он ввел мелодраматическое двойное самоубийство: Одетта бросается в озеро, а Зигфрид закалывается кинжалом. В последовавших переделках все стало мягче и менее трагично. Всеволожский и Петипа вырезали бурю и потоп, и – на основе концовки Модеста – все завершалось тем, что возлюбленные вместе прыгают в озеро, а затем наступал знакомый сегодня апофеоз – «в облаках, сидя на огромных лебедях, появляются Зигфрид и Одетта». Партитура была отредактирована итальянским композитором Риккардо Дриго (он дирижировал на премьере «Спящей красавицы»), которого попросили внести в нее изменения и сокращения: как показал ученый Роланд Джон Уайли, он облегчил оркестровку, убрал одни фрагменты, добавил другие и (возможно, ненароком) нарушил тональный строй оригинала Чайковского, придав балету легкости и смягчив ощущение несогласованности. Музыку для сцены бури он просто убрал[44]. Хореография была подправлена не меньше: Петипа, слабое состояние здоровья которого усугубилось со смертью дочери и другими семейными проблемами, взял на себя дворцовые сцены, поручив лирические и «лебединые» картины у озера своему русскому коллеге Иванову. Такое разделение труда обернулось удачей: своим сценическим долголетием балет во многом обязан конфликту между контрастными хореографическими стилями Петипа и Иванова^44.

Рассмотрим хореографический рисунок Иванова в картине у озера при лунном свете, когда лебеди впервые появляются в образе девушек под предводительством Одетты, чей статус обозначен драгоценной короной. Зигфрид и Одетта встречаются, она рассказывает свою историю, и они сталкиваются с угрозами чародея Ротбарта. Затем на опустевшей сцене появляются лебеди. Напоминая теней из «Баядерки» Петипа, они одна за другой, вереницей выходят из дальней кулисы, выполняя простые повторяющиеся па, продвигаются «змейкой», пока не выстраиваются по всей сцене ровными симметричными рядами. С этого момента настроение меняется: Иванов ставит лебедей в скульптурные группы, разрезающие пространство, разбивает на композиции, перестраивает. Хореографический язык прост и ясен – лишь несколько изящных незамысловатых па, никаких трюков, никаких украшательств, которые могли бы привлечь внимание к отдельной балерине.

Хореография этой картины признана величайшим из шедевров кордебалета: при идеальном исполнении все танцовщицы двигаются как одна, и сегодня зрители все еще поражаются, как им удается двигаться так «согласованно». Нередко даже говорят, что это достигается тем, что каждая балерина специально обучена соразмерять свои движения с движениями танцующей рядом. На самом деле это не совсем так. Лебеди Иванова – не сборочный конвейер и не механизм из людей, это даже не тесно связанное сообщество: они – единое целое, созданное музыкой. Его па не столько соответствуют музыке, сколько позволяют балерине найти фразу и поддержать ее движением, проникнуть в глубь звука, а не скользить по его поверхности. Такое единение не означает быть «вне» того, кто рядом, а парадоксальным образом оставаться «внутри себя» и при этом отдельно; это единство основано на музыкальном и физическом самоуглублении, что прямо противоположно шоу или церемонии. Поэтому танец лебедей вызывает ощущение тихой погруженности в себя.

Дело не в том, что сцена выдержана в спокойном тоне или что хореография недостаточно насыщенна: к изначальным 24 лебедям вскоре присоединялись 12 лебедят (это были дети, обычно не включаемые в сегодняшние постановки) и солисты, так что в итоге на сцене было 40 исполнителей. Но танцовщики, несмотря на свою многочисленность и на нарастающую сложность хореографии, не нарушают порядок и строй, не расслабляются и не теряют внутренней сосредоточенности. Более того, они не теряют пространственной – или физической, или музыкальной – взаимосвязи с Одеттой, их королевой. Они – ее подобие, рисунок их движений отражает ее собственные движения: следуя за ней, они становятся внешним проявлением переживаний Одетты.

Это относится даже к pas de deux – па-де-де. Сегодня мы считаем этот танец историей любви, но в 1895 году он был скорее монологом главной героини – историей Одетты. В начале сцены, как известно, Одетта рассказывает свою печальную повесть посредством пантомимы, затем она повторяет ее в движении, в танце с принцем Зигфридом. Это па-де-де – не страстный дуэт в стиле Ромео и Джульетты; на самом деле это было даже не pas de deux, а ménage à trios – «любовь втроем»: первоначально партию Зигфрида исполнял Павел Гердт, которому в силу возраста было тяжело быть единственным партнером, поэтому друг Зигфрида Бенно тоже танцевал с Одеттой. Таким образом, любовный подтекст был затушеван: Зигфрид и Бенно были нужны, чтобы поддерживать и поднимать Одетту и помогать проявлению ее чувств. Разумеется, речь шла о любви, но более учтивой и романтической – идеализации женщины, а не чувства.

Танец начинается с того момента, когда Одетта изящно опускается на пол под аккомпанемент арпеджио (нежная каденция арфы), корпус в глубоком наклоне, лицо спрятано в длинных, крылоподобных руках. С первыми звуками солирующей скрипки партнер поднимает ее руку и буквально разгибает ее тело, в то время как она выпрямляется и поднимается на пуанты. Во время ее движения он как бы исчезает: все внимание на ней и на продолжительных фразах скрипичного легато. Если зрители воспринимают этот танец как любовный, то только благодаря гармонии между Одеттой и музыкой, а не отношениям с Зигфридом, пробуждающим это чувство. Поэтому логично, что танец заканчивается не объятием, а арабеском с поддержкой или позой склоненного тела со сложенными руками и опущенной головой; при этом кордебалет, выстроенный сзади, тоже опускает голову.

Даже когда танцевальная картина вновь развивается – появляются солистки, «четыре маленьких лебедя» со сплетенными руками, стремительная кода – погруженность Одетты в себя – усиливается. Неважно, насколько энергичны движения (а некоторые пассажи очень сложны): па поставлены так, что балерину невозможно заподозрить в щеголянии напоказ: мелкие и быстрые движения требуют железного контроля и сдержанности – это па, которые заставляют Одетту сосредоточиться на себе и на музыке, а не блистать перед публикой. Главную партию танцевала итальянка Пьерина Леньяни. Ее мускулистые ноги и мощная техника – не говоря уже о нитках жемчуга, которые она любила надевать поверх костюма, – делали ее маловероятной претенденткой на исполнение чистой и прозрачной хореографии Иванова. Но впечатляющий технический уровень Леньяни, гибкость и (как отмечали многие наблюдатели) «пластичность» ее танца стали решающими для успеха балета. По словам одного из критиков, «Леньяни словно на самом деле переживала эти моменты, полные поэтической грусти»45.

Контраст между «белыми» сценами у озера Иванова и собственными построениями Петипа, его немыслимо сложными дворцовыми танцами не мог быть острее (Черный Лебедь Петипа исполняет знаменитые 32 фуэте – еще один итальянский трюк). Это было различие не только стилей, но и идей. В понимании Петипа, благородную личность выдают тонкий вкус и красноречие, грация и манеры; пламенная черная Одиллия оказывается злодейкой, потому что нарушает классическую технику преувеличенной бравурностью и ложным красноречием. Ее движения слишком искусны и обольстительны, им недостает вкуса, они граничат с пошлостью. Хореография Петипа стремилась к иерархичности и порядку, утонченности и изяществу, и это не было набором насильственных или удушающих правил, а необходимым условием красоты и искусства. Иванов тоже следовал этой эстетике, но и нарушал ее: его танцы отличались стремлением сломать шаблоны и отказаться от орнаментальности в пользу упрощенного языка, что в концентрированной и лиричной форме передавало нечто более интимное и глубинное. Он предпочитал духовные прибежища – как уединенные русские покои – посреди величественной, словно облицованной мрамором эстетики Петипа.

У «Лебединого озера» не было преемника, он стоял в репертуаре особняком – не только из-за того, чем являлся этот балет, но и из-за его истоков. Он был детищем Москвы и Санкт-Петербурга 1870-х и 1890-х. Его непростая история и урезанный, переделанный текст, с хореографией Петипа и Иванова, урывками создаваемой после смерти Чайковского, созвучна периоду противоборства различных сил и невероятной изобретательности, присущей балету того времени. Кроме того, «Лебединое озеро» было не феерией, а полноценной романтической трагедией – даже в смягченной петербургской редакции. Балет не стал величайшим созданием Петипа – это определение прочно закрепилось за «Спящей красавицей». Но «Красавица» взывала к идеализированному классическому и дворцовому прошлому и сама по себе была достойным памятником имперского стиля, а «белые» танцы Иванова в «Лебедином озере» показывали возможность прекрасного будущего, где любовь существует вне времени, а танцовщики сливались в чистом искусстве пластики и музыки. Эти два балета – столпы, определяющие значение балета как русского имперского искусства.

Однако к концу столетия «русское» время в балете истекло. Поколение Петипа и Иванова резко сошло со сцены. В 1899 году Всеволожский оставил Дирекцию императорских театров, чтобы занять должность в Эрмитажном театре, и Петипа ушел вместе с ним. Таким образом, Петипа оказался еще ближе к великосветской знати, его балеты теперь исполнялись на небольших площадках для узкого круга высокопоставленных зрителей. Императорские театры, напротив, все чаще обращались к Москве: Всеволожского сменил вдумчивый, но неспособный как политик князь Волконский (внук декабриста): его попытки укротить эксцентричное поведение балерины Матильды Кшесинской, бывшей возлюбленной царя, стоили ему должности. После него был назначен В. А. Теляковский, москвич из военных, которого мало заботил Петипа: он стремился привлечь молодых самобытных русских художников. Петипа проработал в Эрмитаже несколько лет, но в 1903 году был отправлен на пенсию. Его балеты по-прежнему ставились в Мариинском театре, но сам он был грубо оттеснен на обочину, и начальство обращалось с ним с плохо скрытым презрением.

Сдавшийся и разочарованный, Петипа уединился в Крыму и там написал свою автобиографию, но она мало чем ему помогла. Он был слишком подавлен, чтобы здраво размышлять о своей жизни, и выплеснул на бумагу свой гнев – на обветшавший общественный строй и падение нравов, на пренебрежительное отношение молодежи к прошлому («Я еще не умер, г-н Теляковский!») и на переиначенные постановки его танцев. Книгу он посвятил Всеволожскому. Она была переведена с французского на русский и издана в Санкт-Петербурге в 1906 году, но ближайших соратников Петипа уже не было рядом: Иванов скончался в 1901 году, Иогансон – в 1903-м, Всеволожский уйдет из жизни в 1909-м, а балерины Леньяни и Брианца задолго до этого вернулись в Западную Европу. Петипа скончался в 1910 году, и чиновник Императорских театров оставил сухую запись: «Maître de ballet Петипа умер 1/13 июля 1910 года в Гурзуфе, поэтому я вычеркнул его имя из списка директоров»46.

Тем не менее наследие Петипа огромно. Его ранние балеты в значительной степени забыты, но в поздние годы его царствования в Императорских театрах были созданы почти все балеты, составившие основу классической традиции на столетие вперед. Это не только «Баядерка», «Спящая красавица» и – совместно с Ивановым – «Щелкунчик» и «Лебединое озеро», но и «Жизель» в редакции Петипа, поставленная в 1880-х (из этой версии исходят все современные постановки), «Пахита» и «Корсар» (оба на основе ранних французских балетов), «Дон Кихот» и, пожалуй, самый значимый балет – «Раймонда» (1898), на роскошную, с русскими интонациями, музыку Глазунова. Это настоящая сокровищница танцев-самоцветов, откуда хореографы немало почерпнут в XX веке. Ставшие легендой, эти балеты – а больше всего «Спящая красавица» – будут основой и истоком классического балета не только в России, но и во Франции, Италии и особенно в Америке и Великобритании.

Под руководством Петипа сама ось балета сдвинулась. На протяжении двух столетий эта форма искусства была типично французской. Но отныне классический балет будет русским. Часто говорят, причем довольно категорично, что русский балет – это сочетание французских, скандинавских (благодаря педагогу Иогансону) и итальянских источников, и что благодаря Петипа Россия их впитала и сделала своими. Это, безусловно, верно, но реально изменило балет то, как он слился с самой имперской Россией. Крепостничество и самодержавие, Санкт-Петербург и престиж иноземной культуры, иерархия, дисциплина, идеалы аристократии и постоянное тяготение к восточным фольклорным формам – все это отразилось в балете и сделало его типично русским искусством. Более того, благодаря тому, что классический балет оказался на пересечении России и Запада, он обрел беспрецедентное символическое значение, и сегодня значение балета в России выше, чем где-либо и когда-либо.

Мариус Петипа был в России последним иноземным балетмейстером, а Лев Иванов – первым русским, с собственным национальным голосом. Вслед за ними пришло новое, по-новому уверенное в себе поколение русских танцовщиков и балетмейстеров, в том числе Александр Горский и Агриппина Ваганова, Михаил Фокин, Анна Павлова, Тамара Карсавина и Вацлав Нижинский – все они окончили школу при Императорских театрах на рубеже столетия. Эти танцовщики не избегали и руководящих постов: Горский взял на себя балетную труппу Большого в Москве, а Фокин со временем примет на себя руководство санкт-петербургской труппой. Отныне величайшие звезды балета будут русскими.

Но это новое поколение столкнулось со страшными испытаниями: классический балет был в русских руках, но сама Россия оказалась на грани катастрофы. Все, что делало балет важным со времен Петра Великого, подходило к жестокому концу. Это поколение училось при старом строе: оно знало лишь императорскую Россию. Многие работали с Петипа и Ивановым, выступали в Мариинском театре и получали шоколад от царя. Но в ближайшие годы опираться на Петипа и Иванова станет трудно и неоднозначно. Их балеты – как и балет в целом – символизировали прошлое, отмирающие устои аристократии, жизненный уклад, который разрушался и изнутри, и извне. Балету нужно было меняться. Наступал новый, вызывающе русский век балета.

Глава восьмая

Восток идет на Запад: русский модернизм и «Русский балет Дягилева»

Дягилев придумал… как совместить превосходное мастерство с шиком, а революционное искусство – с духом прошлого.

Лидия Лопокова

Я люблю балет и заинтересован в нем больше, чем в чем бы то ни было другом… Потому что балет – это единственная форма сценического искусства, которая ставит в краеугольный камень задачи красоты и ничего более.

Игорь Стравинский

Передовая цивилизация и архаичное варварство… Грубый материализм и самая возвышенная духовность – разве это не история России, не полная эпопея российской нации и не вся внутренняя драма русской души?

Морис Палеолог

«Русский балет Дягилева» – пожалуй, самая именитая труппа в истории балета[45]. И это понятно. За 20 лет, с 1909-го по 1929 год, Дягилев и его танцовщики вобрали всю энергию и жизнестойкость русского балета и вернули классический танец на первый план европейской культуры. В то же время они вытеснили имперский балет из шаблона XIX века и вынудили его встать на острие современности. Все это произошло за границей, в основном в Париже: «Русский балет Дягилева» ни разу не выступали в России. Но хотя труппа добилась своего высочайшего успеха во французской столице и многое позаимствовала из художественных традиций и анархического шика города, вдохновением и источником нового балета Дягилева всегда оставалась Россия. Именно в России впервые начались радикальные перемены в танце, из которых потом вышли Les Ballets Russes de Diaghilev, и именно в Россию Дягилев постоянно возвращался за танцовщиками и хореографами, призванными повести балет новым курсом.

Самой прославленной балериной в Санкт-Петербурге на пороге XX века была Матильда Кшесинская (1872–1971). Она была чувственной и крепкой, с чрезвычайно мускулистыми ногами, довольно округлой фигурой и обворожительным шармом. Ее танец отличался особой бравурностью, она владела итальянской техникой, которую один критик охарактеризовал как «дикую, грубоватую и полную страсти». Однако не танец, а скандальная личная жизнь вознесла ее на вершину: в начале 1890-х годов она была возлюбленной будущего царя Николая II, Ники (домашнее прозвище будущего царя) предоставил ей небольшой особняк и обеспечивал светский образ жизни. За ней ухаживали великие князья, она ела с лиможского фарфора, одевалась по последней парижской моде, отдыхала в Биаррице, Париже и на Ривьере. Амурные эскапады поверхностной и своенравной Кшесинской олицетворяли замкнутость и терпимость, окружавшие российский императорский двор в первые годы XX века^1.

Однако в это время были и танцовщики нового поколения – поколения «Русского балета Дягилева», в том числе Анна Павлова (1881–1931), Тамара Карсавина (1885–1978), Михаил Фокин (1880–1942) и Вацлав Нижинский (предположительно 1889–1950). Особенно выделялись балерины – стройные и гибкие, с плавными линиями, равномерно развитой мускулатурой и мягкой чувственностью. Отчасти это было связано с тренингом. Под руководством переехавшего в Россию итальянского балетмейстера Энрико Чеккетти, который обучил в Санкт-Петербурге большинство танцовщиков будущей труппы Дягилева и который впоследствии будет сопровождать «Русский балет Дягилева» по всей Европе, балет стал более гибким и пластичным. Целесообразность его подхода не сразу стала очевидна: Чеккетти придерживался старой итальянской школы и делал упор на повторы и трюки (особенно многочисленные pirouettes), а также создавал длинные изнурительные связки для развития силы и выносливости. Выжимая семь потов из своих учеников, он тем самым предоставил им возможность для пересмотра классической техники – способ переиначить ее посредством приемов, которые он сам не всегда признавал или одобрял. Вместо того чтобы сосредоточиться на бравурных па и трюках, новое поколение танцовщиков использовало свои технические возможности для развития расслабленных и плавных движений, подчеркивающих гибкость и пластичность^2.

Анна Павлова, учившаяся у Чеккетти, стала (как и Тамара Карсавина) эталоном новой русской балерины. У Павловой не было ничего от силы и красоты пышных форм Кшесинской. Напротив, она была худой и внешне угловатой, с высоким подъемом, длинными руками и длинной стройной шеей (она называла себя «маленьким жирафом»). Худоба приводила Павлову в отчаяние, и, чтобы поправиться, она пила рыбий жир, но именно ее худощавость стала ее величайшим достоинством. Ее танец производил впечатление трогательной хрупкости: ее arabesques и стойки были, как позднее вспоминала Бронислава Нижинская, «неуверенными» и «трепетными <…> как аромат, бриз, мечта». У ее балетных туфель была крошечная жесткая коробочка, а линия ноги была тонкой и заостренной: она никогда не «рассиживалась» на носке, а словно проскальзывала из одной позы в другую. И хотя у нее были длинные мускулистые ноги («упругие, как у козы», по выражению критика Акима Волынского) и высокий прыжок, она выглядела легкой и эфемерной, без намека на мощь или бравурность. Танец в ее исполнении казался спонтанным и ускользающим, будто написанным с натуры – как его писали импрессионисты^3.

Кроме того, в Павловой не было ничего от игривости Кшесинской: к своей профессии она относилась абсолютно серьезно. Одноклассницы дали ей прозвище «метла» за ее долговязую фигуру и прямолинейность. И она была не одинока. Тамара Карсавина была образованной и обожала читать, Нижинский и его сестра Бронислава тоже глотали книги и страстно их обсуждали, особенно Достоевского и Толстого. Как позднее Карсавина отмечала в своих мемуарах, ее поклонниками были не блистательные князья и разодетые княгини, о которых старые балетоманы говорили как о «бриллиантовых рядах», а студенты и интеллектуалы, часами простаивавшие в очереди и толпившиеся на галерке, чтобы поддержать новое, свежее танцевальное направление^4.

Это новое поколение нашло своего хореографа в лице Михаила Фокина. Он был выпускником Театральной школы и работал с Петипа, но основной толчок для развития мастерства нашел не в балете, а в музыке, изобразительном искусстве и драматическом театре. Фокин брал уроки живописи и часами оставался в Эрмитаже, изучая технику и стили художников прошлого, – опыт, который привел его к анализу условностей и правил, отличавших балет столь долгое время. Почему, спрашивал он в предисловии программы к одному из своих первых балетов, танцовщики стоят так прямо, будто шомпол проглотили, и так смешно вывернув ноги? Где живые, изогнутые тела, столь выразительные в живописи и скульптуре? А кордебалет, выстроенный четкими геометрическими фигурами, – просто абсурд: с каких пор, спрашивал он, толпы крестьян строятся в линии и танцуют синхронно? Балет безнадежно «запутался»: Фокину казалось бессмысленным то, как балерины в розовых пачках бегают туда-сюда с крестьянами в египетском облачении и танцовщиками в русских сапогах. В балете, говорил он, должно быть «полное единство выразительных средств». Он должен быть исторически выдержанным и стилистически точным. Французская классическая лексика подходит только для французской классики или романтической тематики. Если балет связан с Древней Грецией, хореограф должен сочинить движения на основе живописи и скульптуры конкретного места и времени^5.

Но не только живопись заставила Фокина «сомневаться», как он однажды выразился, «в канонах и догмах старого балета». Его интересовала русская народная музыка, он научился играть на балалайке и даже ездил на гастроли с Великорусским оркестром, специализировавшимся на народных традициях. Вдохновленный восторженным приемом публикой таких популярных песен, как «Эй, ухнем», позже он заметил, что «эти русские песни привели меня, горожанина, к народу». К тому же он много путешествовал: в Москву и на Кавказ, в Крым и Киев, а также в Будапешт, Вену и по итальянским городам, где собирал открытки и записывал детали местных костюмов, танцев и народных песен. Его увлечение «народом» почти привело его в политику, когда в поездке к сестре в Швейцарию на рубеже веков он встретился с группой политических эмигрантов, и те, снабдив Фокина социалистической и революционной литературой, призывали его вывести балет из «узкого круга балетоманов» и сделать «доступным широким массам». По возвращении в Санкт-Петербург вместе с группой танцовщиков Мариинского театра он вошел в филантропическое общество, занимавшееся распространением книг среди рабочих; в близлежащей деревне это общество открыло школу для крестьян^6.

Но ничто так не подорвало доверие Фокина к старому балету, как бунтарское творчество Айседоры Дункан. Мятежная и харизматичная американская танцовщица из Калифорнии, Дункан презирала классический балет, называя его «выражением вырождения, смерти при жизни». Она придумала собственный босоногий, свободный «танец будущего», вдохновляясь природой, античностью и пьянящим смешением идей Ницше, Канта, Уолта Уитмена и других. Она стала сенсацией в Европе и в 1904 году выступила в Санкт-Петербурге на благотворительном вечере русского Общества предотвращения жестокого обращения с детьми, который спонсировала сестра императора. Дункан танцевала под музыку Шопена на фоне синего задника в обрамлении тополей и классических руин. Босая, с оголенными ногами, прикрытая тонкой греческой туникой и без бюстгальтера, она исполнила свой восторженный «свободный танец» – с грациозными проходками, скачками, изогнутыми движениями и экстатическими позами. Фокин был потрясен ее «примитивными, простыми, естественными движениями», а Нижинский позднее вспоминал (весьма театрально), что «Айседора распахнула двери тюремной камеры»7.

На поколении Фокина оставили след трагические события Кровавого воскресенья 9 января 1905 года, когда императорские войска расстреляли толпу крестьян, рабочих и священников, собравшихся, чтобы передать мирную петицию царю. Забастовки, митинги и протесты сочувствующих прокатились по Санкт-Петербургу. Римский-Корсаков, вставший на сторону бастующих, был уволен из престижной Музыкальной консерватории, его коллега Александр Глазунов ушел сам в знак протеста (хотя позднее оба вновь приступили к работе). Когда царь издал свой концессионный Октябрьский манифест, беспорядки начались в опере (под лозунгом «Долой самодержавие!»), и танцовщики тоже организовали свою забастовку. Фокин, Павлова и Карсавина проводили тайные собрания, а студенты, в том числе Нижинский, выступали с протестом. Лишенные такой возможности за годы бездарного императорского правления, они хотели сказать свое слово в создании балета будущего. Однако власти остались непреклонны, и когда царь вынудил артистов подписать заявление о своей лояльности, у танцовщика Сергея Легата (любимого педагога Нижинского) сдали нервы, и он поставил свою подпись. Истерзанный муками совести за свое, как он полагал, предательство Фокина и других, возможно, уже будучи в неуравновешенном состоянии, он покончил жизнь самоубийством. И хотя забастовка впоследствии мирно разрешилась, те, кто знал Легата и принимал участие в собраниях, уже не были прежними. Освященные временем узы, связывавшие их с царем, были разорваны. На похоронах Легата Павлова возложила на гроб венок с надписью: «Первой жертве на заре свободного искусства»8.

Вскоре после этого Фокин поставил «Умирающего лебедя» – короткий сольный танец для Анны Павловой, который в сжатой форме прекрасно выражал его зарождавшиеся художественные убеждения. Этот танец на музыку Сен-Санса напоминал «Лебединое озеро» Чайковского – Павлова была в кипельно-белой пачке, – но Фокин намеренно избежал демонстративной «показухи» и внешней «деревянности», которые ассоциировались у него с такими исполнительницами, как Кшесинская. Наоборот, танец Павловой был как бы импровизационным и потрясающе простым: ни единого бравурного па – она скользила по сцене на пуантах или вставала в arabesque, низко сгибалась или прогибала спину, руки-крылья при этом были плавными, но будто сломленными. На кинокадрах, записанных значительно позже, видна необыкновенная протяженность ее движений, вытянутые линии будто растягивают ее тело, внезапно прерываются и возникают вновь в тур-де-форсе по-балетному сдержанной и при этом свободной формы. Мощь и уникальность этого танца заключается в выразительности ее движений и в том, как она показывала угасание жизненных сил, затухание энергии и замирание духа в существе огромной силы и красоты. Это был не балет-повествование и даже не вариация, это было лирическое размышление о смерти, во многом в духе Айседоры Дункан. По мере того как Павлова слабела, сдавалась и складывалась в грациозной финальной позе, старый балет, казалось, умирал вместе с ней. Фокин и Павлова открыли путь более свободному, более напряженному и непосредственному стилю танца. Именно этот «новый танец» позволил создать «Русский балет Дягилева»9.

Сергей Дягилев (1872–1929) отстаивал модернизм в искусстве: «Удиви меня!» – любил повторять он. И хотя этот образ иконоборца справедлив, Дягилевский культ нового никогда не был просто отрицанием старого. Напротив, новаторство спродюсированных им балетов во многом обязано его связи с прошлым.

Он родился в XIX веке и вырос в образованной семье, принадлежавшей к старой имперской элите, его отец был армейским офицером; вся семья увлекалась литературой, музыкой и была политически прогрессивной: дед Дягилева, производитель водки, внес вклад в отмену крепостничества, а тетка была феминисткой, выдающейся фигурой в реформаторски настроенных артистических и интеллектуальных кругах. Годы становления Дягилева прошли в родовом доме в русской провинции, в городе Пермь, в тысяче миль от Санкт-Петербурга, лето он часто проводил в семейном загородном поместье. Он получил типичное для русских воспитание в европейском стиле: дом был обставлен мебелью в стиле французской Второй империи, здесь были подлинные работы Рембрандта и Рафаэля, бальный зал с паркетным полом и огромной люстрой. Дягилев говорил по-французски и по-немецки, играл на фортепьяно, в семье проводились литературные и музыкальные вечера. Местные жители называли дом Дягилевых «Пермскими Афинами»10.

О русской культуре, однако, никогда не забывали. Дягилев преклонялся перед Александром Пушкиным и каждый год посещал его могилу (а однажды, когда могилу реставрировали, он поклонился и поцеловал гроб) и дружил с сыном Пушкина. Он встречался с Чайковским, которого в детстве называл «дядей Петей», а позднее посещал концерты композитора в Санкт-Петербурге и был на премьере его Шестой симфонии в 1893 году. Одно время Дягилев даже хотел стать композитором и занимался композицией с Римским-Корсаковым (после его кончины он взялся за живопись). Позже он познакомился с Львом Толстым и бывал в его в имении Ясная Поляна («Увидев его, я понял, что человек путем самосовершенствования приобретает нравственную святость»). Будто намечая свое будущее, он часто ездил в Берлин, Париж, Венецию, Флоренцию и Вену. Встречался с Гуно, Сен-Сансом, Брамсом («маленький подвижный немец») и Верди («слишком стар, чтобы быть интересным»). Но, пожалуй, важнее всего было то, что Дягилев слышал полный цикл вагнеровского «Кольца» в Байрейте и загорелся идеей композитора о «едином произведении искусства» (Gesamtkunstwerk) – слияния поэзии, изобразительного искусства и музыки во имя создания на сцене синтетического и всеобъемлющего театрального мира^11.

Дягилев приехал в Санкт-Петербург под предлогом изучения права и вскоре организовал сплоченный кружок друзей, многие из которых будут играть ключевую роль в «Русских сезонах», в том числе художники Александр Бенуа и Лев Розенберг (позднее известный как Леон Бакст). Дерзких и увлеченных изобразительным искусством, музыкой и литературой членов кружка объединяли теплые чувства и идеи (они называли себя «невскими пиквикианцами»): друзья (многие из них были гомосексуалистами) часто встречались у самовара в квартире Дягилева, где строили планы, спорили, делились слухами, устраивали читки и музыкальные вечера. У них были широкие, но четко направленные вкусы. Они выступали против того, что считали грубым и упрощенным реализмом в искусстве (слишком много «ополченцев, полицейских, студентов в красных рубахах и остриженных девиц»), и преклонялись перед красотой и благородством, искусностью и канонами. Они были эстетами (или, как говорили некоторые, декадентами) и денди, и они восхищались аристократическим великолепием и Францией XVIII века^12.

Таким образом, в то время, когда среди интеллектуалов это не было модным, они боготворили классический балет. Бакст и Бенуа видели оригинальную постановку «Спящей красавицы» в 1890 году, а Дягилев всю жизнь восторгался ее музыкой. Бакст позднее восхищенно восклицал: «Незабываемый день! Три часа я жил в волшебном сне <…> в тот вечер, полагаю, определилось мое призвание». Бенуа, обожавший Версаль (на столе он держал статуэтку Людовика XIV), был покорен музыкой, представлявшейся ему «чем-то бесконечно близким, врожденным, чем-то, что я мог бы назвать своей музыкой». К 1899 году все – Бакст, Бенуа и Дягилев – работали в Императорских театрах. Бакст и Бенуа оформляли балеты, а Дягилев занимался сухим и скучным до тех пор ежегодником, который превратил в художественное издание с оригинальными иллюстрациями и статьями. В 1901 году Дягилев и Бенуа предложили к постановке «Сильвию» – французский балет XIX века на музыку Делиба. Это был проект мечты, закончившийся катастрофой. У Дягилева при дворе были влиятельные недоброжелатели, которых возмущал его растущий авторитет и высокомерие; склоки, угрозы и интриги продолжались, пока Дягилев, утратив возможность контролировать ситуацию, не был уволен^13.

Однако не все было сосредоточено в Санкт-Петербурге и при дворе императора. Дягилева привлекала Москва, русское изобразительное и прикладное искусство, которым покровительствовали Савва Мамонтов и княгиня Мария Тенишева.

Савва Иванович Мамонтов (1841–1918) был железнодорожным магнатом и певцом-любителем, его успех и состояние были связаны с бумом промышленности и урбанизации, железом и скоростью, и он, казалось, отстаивал новый век. Но, кроме того, он был старовером с величавыми московскими вкусами: в Москве у него в частном управлении была оперная труппа (Московская частная русская опера), развивавшая национальную музыку и выдвигавшая самобытные таланты; великий бас-баритон Федор Шаляпин впервые прославился именно там, у Мамонтова. Кроме того, Мамонтова волновали социальные волнения и угрожавшие русским традициям модернизация и его собственные промышленные проекты. Словно в виде компенсации и следуя желанию царя оторвать русскую культуру от Европы и развернуть ее к Москве и Востоку, Мамонтов вкладывал значительные средства в обширный проект по записи и сохранению фольклорных традиций. Поэтому он превратил свое подмосковное имение Абрамцево в оживленную художественную колонию, предназначенную для изучения крестьянского искусства и ремесел; она была общинной и неформальной, все работали сообща.

Мария Тенишева (1858–1928), чье состояние тоже было обязано промышленности, создала подобную колонию в своем имении Талашкино в 1893 году.

Размах этих начинаний был колоссальным: у Тенишевой только вышивкой занимались две тысячи крестьянок и около пятидесяти деревень. Однако работавшие в ее поместьях художники были далеко не консерваторами: они не слепо копировали расписные ткани, резьбу по дереву и церковные иконы, типичные для крестьян-ремесленников, а вдохновлялись ими для создания собственных оригинальных – и современных – русских фольклорных стилей. Более того, убедительное сочетание коммерции и искусства, которое вскоре повторят «Русские сезоны», нашло выход на рынок: изделия, произведенные в этих поместьях, продавались в Москве развивавшемуся среднему классу.

В 1898 году Дягилев с друзьями основал недолговечный, но влиятельный журнал «Мир искусства», который частично финансировали Мамонтов и Тенишева. Предназначенный для наведения мостов между культурами Европы и России, он публиковал работы Дега, Гогена и Матисса, а также Александра Головина и Константина Коровина – оба постоянно работали в Амбрамцеве и Талашкине и в будущем станут выдающимися оформителями балетов Императорских театров, а затем и у Дягилева.

Страстное увлечение Дягилева русским искусством и ремеслами объяснялось вкусом и воспитанием (как большинство русских его круга, он хранил нежные воспоминания о летнем времени, проведенном в деревне), но также было связано с острым ощущением того, что имперская Россия на грани краха. В то время на политическом небосклоне сгущались тучи, а царь находил убежище в оккультизме Распутина и связывал свою судьбу – и судьбу страны – с «черным блоком» фанатичных дворян и Тайной полицией, а Дягилев все больше стремился уловить и сохранить угасающую русскую культуру.

В 1905 году он представил потрясающую выставку в Таврическом дворце Санкт-Петербурга: более 3000 портретов русских аристократов со времен Петра Великого. Это, писал он Тенишевой, «грандиозное предприятие… Я надеюсь показать всю историю русского искусства и общества». Позднее Карсавина вспоминала, что эта выставка «дала мне критерий подлинного, навсегда излечив от простодушного увлечения подделками». Выставка открылась вскоре после событий Кровавого воскресенья, и в своей замечательной провидческой речи на московском банкете Дягилев объяснил, что объездил Россию в поисках представленных картин и предметов культуры и видел «глухие заколоченные майораты, страшные своим умершим великолепием дворцы, странно обитаемые сегодняшними милыми, средними, не выносящими тяжести прежних парадов людьми, где доживают не люди, а доживает быт»14.

Дягилев нашел свое призвание. Он поставил перед собой задачу показать Европе Россию – умиравшую Россию, как ему казалось. Мотивация была интеллектуального и художественного порядка, но им двигала и сложность собственного положения. Несмотря на свои связи в области культуры, Дягилев оставался провинциалом и чужаком. Бенуа и другие давно высказывались по поводу раболепного соблюдения их другом общественного этикета, а также его страстного желания занять положение при дворе, однако его интеллигентская надменность и бестактная независимость не способствовали расположению властей. Его связи с императорскими инстанциями терпели фиаско, как и с танцовщиками, которых он вскоре будет набирать. В 1901 году его не только унизительно уволили из Императорских театров в связи с провалом «Сильвии»: его отстранили от государственной службы, и он был вынужден согласиться на незначительную должность с мизерным жалованьем. Он продолжал получать поддержку важных лиц из высоких сфер и даже от самого царя, но его общественные и профессиональные перспективы сильно сузились. Поэтому он направился на Запад – в Париж.

В 1906 году Дягилев организовал масштабную выставку русской живописи и музыки в столице Франции – квазидипломатичное и смелое предприятие, финансировавшееся из государственных и частных средств как русских, так и французов. Это была типично инконоборческая и обширная экспозиция, охватывавшая историю русского искусства от древних икон до современных полотен Бакста и Головина (некоторые из оформления балетов). Картины были не просто выставлены, а размещены в роскошных декорациях Бенуа; усиливая эффект театральности, Дягилев к тому же провел концерты новой русской музыки.

В 1908 году он пошел еще дальше, организовав весьма успешный сезон русской оперы, в том числе дебют Шаляпина в Европе. Он надеялся повторить успех в следующем сезоне, но, столкнувшись с финансовыми проблемами, обратился к менее затратной форме – балету. «Везу блестящую балетную труппу из восьмидесяти лучших солистов, – телеграфировал он своему парижскому представителю, – начинай большую рекламу». Царь, жаждавший укрепить культурные связи с Францией, позволил Дягилеву заимствовать танцоров из Императорских театров для наскоро собранной труппы, и весной 1909 года Фокин, Павлова, Карсавина, Нижинский, Бенуа и Бакст отправились в Париж. К 1911 году многие из этих танцовщиков оборвали формальные связи с Мариинским театром и вверились Дягилеву. Официальное рождение компании «Русский балет Сергея Дягилева» состоялось^15.

Однако многие из постановок, привезенных «Русскими сезонами» в первые годы, не были русскими в экзотическом, ориентальном смысле, который привел бы парижан в восторг: они были явно французскими.

Действие «Павильона Армиды» перенесено в эпоху романтизма и явно восходило к Теофилю Готье. Оформление Бенуа было восхитительно дворцовым, его вдохновлял обожаемый им Версаль, а по сюжету даже появлялся Людовик XIV в полном римском облачении. «Сильфиды» Фокина на музыку Шопена в переоркестровке (среди прочих) Глазунова отчетливо напоминали великую «Сильфиду» 1832 года Марии Тальони. Балет с Павловой, Карсавиной и Нижинским в главных партиях – своеобразный этюд о поэте и сильфидах в их лесном пристанище – был пронизан романтизмом и полон стилизованных движений XIX века. Дополняя французскую тему, в 1910 году труппа исполняла «Жизель» в хореографической редакции Фокина и в пышных романтических декорациях Бенуа. Однако балеты на французские темы были созданы не для того, чтобы потворствовать вкусам парижан: как мы знаем, у русского балета были глубокие французские корни, и эти балеты явились фокинской интерпретацией того, что он унаследовал. На самом деле, «Павильон» и «Сильфиды» (прежнее название – «Шопениана») были поставлены в Санкт-Петербурге для Мариинского театра задолго до того, как возникли планы гастролей в Париже. Это был действительно русский балет – во всяком случае, такой, каким русские его знали^16.

«Русского» балета в том смысле, как понимали его французы – экзотического, восточного, примитивного и современного, – не существовало до тех пор, пока его не придумали Дягилев с его художниками[46]. В 1909 году Дягилев писал композитору Анатолию Лядову:

Мне нужен балет и русский – первый русский балет, ибо таковых не существует. Есть русская опера, русская симфония, русская песня, русский танец, русский ритм – но нет русского балета. <…> либретто его готово – оно у Фокина и изготовлено усилиями всех нас. Это – «Жар-птица»17.

«Жар-птица» стала первым самобытным русским балетом и была создана (как позднее писал Бенуа) «для экспорта на Запад». Как и предметы, изготовленные в поместье Мамонтова, балет представлял причудливый мир искусства, вдохновленный русской фольклорной традицией. Основой сюжета стали сказки, изданные фольклористом Александром Афанасьевым, приукрашенные и доработанные Дягилевым и его друзьями. Компиляция идей и стилей, он к тому же напоминал «Кощея Бессмертного» Римского-Корсакова (премьера состоялась в частном театре Мамонтова в 1902 году) и вторил темам балетов прошлого. Однако музыку написал не Лядов: он так долго тянул, что Дягилев в конце концов обратился к молодому и менее признанному композитору – Игорю Стравинскому (1882–1971). Стравинский был студентом Римского-Корсакова, и его «Жар-птица» многим обязана типично русскому мелодизму учителя. Сочиняя балет, Стравинский серьезно занимался этнографическими исследованиями народных песен, и фольклорные модуляции были его музыкальной данью традиции «хождения в народ» в музыке. Костюмы и декорации, созданные Бакстом и Головиным в ярком неонациональном стиле, были декоративны, насыщены восточными мотивами и также отсылали к крестьянскому искусству и ремеслам^18.

В «Жар-птице» рассказывается о Царевиче, который влюбляется в Царевну, плененную злым волшебником Кощеем. Царевича спасает прекрасная таинственная птица, затанцевавшая до смерти диких слуг Кощея. Последовав за птицей, Царевич, наконец, разбивает яйцо, в котором хранится душа Кощея, уничтожая злодея и его волшебство, – царевна освобождена, возлюбленные соединяются. Но если сюжет был узнаваем, то роль балерины – нет. Как мы говорили, до этого момента балерины изображали принцесс и деревенских красавиц, духов, лебедей и возлюбленных, олицетворяя красоту, истину, благородство. Однако Жар-птица в исполнении Тамары Карсавиной была совершенно другой. Она, конечно, была птицей, и ее связи с «Лебединым озером» четко прослеживались в хореографическом тексте, но она не была женщиной или возлюбленной – эта роль отводилась царевне. Напротив, она была отстраненной и абстрактной, скорее не личностью, а идеей или силой. Как сама судьба, она была таинственной, непреклонной и обладала волшебной силой – не «вечной женственности», а «вечной Руси». Главное, она была Россией, какой ее, по мнению Дягилева, представлял ее Запад.

Поэтому на Карсавиной не было обычной балетной пачки, она была облачена в восточные шаровары, наряд дополняли украшения из декоративных перьев и драгоценностей, на голове красовалась изысканная корона. Без привычной кисейной юбки, разделяющей тело четко по талии, ее танец обрел новый размах и чувственность. Даже самые академичные строгие па – а их было много – вытягивали линии ее тела, и на снимках видны плавные линии и изгибы, когда она обвивается вокруг Фокина (исполнявшего партию Царевича) и обхватывает себя руками. Ее исполнение представило совершенно преображенный танец. Если до этого Императорский балет черпал вдохновение главным образом во Франции и на Западе, то «Жар-птица» радикально изменила направление: отныне русский балет будет ориентироваться на свое славянское прошлое. Как отметил Бакст, говоря о живописи и дизайне, «аскетичные формы дикого искусства – новый путь вперед, отход от европейского искусства». Это было удивительно: «окно на Запад» Петра Великого неожиданно вышло на Восток^19.

В 1910 году Фокин создал «Шехеразаду» на музыку фрагментов дошедшей до нас партитуры симфонической сюиты Римского-Корсакова по сказкам «Тысячи и одной ночи» – с невероятно яркими декорациями и костюмами Бакста. В балете есть сцена оргии в гареме: Карсавина в соблазнительном ориентальном костюме (включая корону из белых перьев), полуголый Нижинский в роли раба – и (как весело отмечал Фокин) картина «массового кровопролития любовников и неверных жен».

В следующем году Фокин поставил «Видение розы» – pas de deux на музыку «Приглашения к танцу» Карла-Марии фон Вебера, опять с костюмами Бакста и по либретто, задуманному французским писателем Жаном-Луи Водуайе по стихотворению Готье. Однако настоящим притяжением был не Готье, а Нижинский, исполнявший партию Розы в открывавшем тело розовом трико из лепестков, с томными движениями рук, обвивающих тело. Этот дерзкий чувственный танец с нежными, полными желания движениями, передавал аромат розы и водоворот эротических воспоминаний, возникавших в воображении девушки (Карсавина), вернувшейся с бала. Нижинский казался погруженным в себя, отводил глаза, сжимал руки, сосредоточившись на внутренних переживаниях, а в финале в потрясающем парящем прыжке скрывался в окне (в кулисах его ловили рабочие сцены) – этот прыжок был не показным, а как бы продолжением полета его и ее воображения. Для французов, так долго высмеивавших саму идею мужского танца на сцене, Нижинский стал открытием. Воплощенное им тревожное сочетание классики и секса – не мачизма, а хрупкой андрогинности – заставило пересмотреть отношение к мужскому танцу и вновь поставило мужчину-танцовщика в центр балета^20.

Однако, пожалуй, самой русской из ранних постановок «Русских сезонов» стал «Петрушка» (1911) – хореография Фокина, музыка Стравинского, либретто и декорации Бенуа. Петрушка – кукла, любимец временных деревянных театров (балаганов), которые по традиции устанавливались на время праздников на центральной площади у Зимнего дворца. Стравинский, Бенуа, Фокин и Дягилев с ностальгией вспоминали эти ярмарки. Звучание струнных в музыке Стравинского включало мотивы русских народных песен и традиционных пасхальных песен крестьян. Бенуа позднее говорил, что его декорации были навеяны воспоминаниями о посещении этих дорогих его сердцу ярмарок и балаганов, которые «были восторгом моего детства, а до меня ими восторгался отец. Соорудить балаганам какой-то памятник было тем более соблазнительно, что самые эти балаганы уже с десяток лет как были упразднены»21.

Действие «Петрушки» происходит в 1830-х годах (эпоха отца Бенуа), балет начинается сценой оживленной многолюдной ярмарки. Фокин хотел воплотить «дикую импровизацию» и придумал дюжины персонажей: «один любуется самоваром, другой рассматривает часы-ходики, кто-то слушает бессмысленную болтовню старика, парень играет на гармони, мальчишки тянутся за кренделями, девушки грызут семечки и так далее». Посреди этой толпы старый Фокусник достает своих кукол: грациозную Балерину, красавца Арапа и завалящего понурого Петрушку. Бледный и морщинистый, с потускневшей за годы забытья краской, Петрушка заключен в тело из опилок с деревянными руками и ногами, его движения мучительно неуклюжи и неровны^22.

Тем не менее он отчаянно влюблен в хорошенькую Балерину. Она олицетворяет старые, нафталиновые условности классического балета, и ее застывшие кукольные черты и причудливые напряженные шаги на пуантах напоминают все то, против чего в балете выступал Фокин. Она задирает и зло передразнивает бедного Петрушку и одаривает вниманием статного, но глупого Арапа – еще одну карикатуру на балет прошлого. Петрушка тщетно старается произвести впечатление на Балерину и завоевать ее любовь: он прыгает, вращается и бросается показывать чудеса виртуозности, которые распадаются на изломанные судорожные жесты. В конце Арап сбивает его с ног, и Петрушка лежит бездыханный в сугробе, в то время как ярмарка закрывается и народ расходится. Но неожиданно труба играет тему любовных страданий, и подлинный Петрушка – душа Петрушки – появляется на крыше балагана. Он отчаянно устремляется в темноту и, собрав все силы, прежде чем умереть, посылает прощальный поцелуй своей возлюбленной.

Безусловно, «Петрушка» являлся очаровательным портретом старой русской традиции, однако именно потрясающее изображение жалкой заброшенной игрушки в исполнении Нижинского придало балету истинную значимость. Нижинский был бесспорной звездой русского балета, его блестящая техника была непревзойденной, но он нашел себя именно в образе нескладной и трогательной тряпичной куклы. Действительно, в исполнении Нижинского балет, возможно, стал более радикальным – более дробным, с физически смещенным танцевальным рисунком, чем было задумано Фокиным, который всегда стремился к лиризму и образности. «Петрушка» стал последним по-настоящему великим балетом Фокина и во многом его обогнал: музыку Стравинского он считал сбивающей с толку и «нетанцевабельной», настаивая, что она «переходит границы». Но Нижинский думал иначе: он понимал иронию и диссонанс в музыке, и его движения подчеркивали ее суть. В следующем году Стравинский писал матери: «Я считаю, что Фокин выдохся как художник. <…> Это все просто habileté[47], от которой нет спасения!» Реакция Дягилева, уже уставшего от надменности и «звездности» Фокина, не заставила себя ждать. В 1912 году Нижинский стал главным хореографом Дягилевских балетов^23.

Вацлав Нижинский родился в Киеве около 1889 года. Его родители были бродячими танцовщиками (Вацлав дебютировал в цирке, когда ему было семь лет), но когда отец оставил семью, мать перебралась в Санкт-Петербург и отдала Вацлава и его сестру Брониславу в Балетную школу. Талант Нижинского проявился сразу, и он взлетел, как метеор: по окончании школы в 1907 году он уже исполнял ведущие партии. Однако, несмотря на раннее признание и успех, Нижинскому было неспокойно, он чувствовал себя неустроенным, вечным чужаком. Замкнутый в себе из-за культурного и языкового барьера (дома все говорили по-польски), в школе он получил раздражавшее его прозвище «япончик» из-за разреза глаз. Он был своенравным, честолюбивым, обижался на начальство, но с радостью присоединился к Павловой на уроках с Чеккетти, уже видя себя одним из новаторов нового поколения танцовщиков.

Встреча с Дягилевым обернулась тем, что они стали любовниками. Страсть Дягилева к балету всегда была связана с сексом и любовью, и, как правило, это случалось со всеми фаворитами импресарио. Но к Нижинскому Дягилев особенно привязался, лично занимался образованием молодого танцовщика, водил его по музеям, храмам и историческим достопримечательностям и познакомил с широким кругом музыкантов, художников и писателей как в России, так и в Европе. Благодаря Дягилеву художественные горизонты Нижинского невероятно расширились, однако почти полная его зависимость от Дягилева – психологическая, сексуальная и финансовая (он не получал жалованья в «Русских сезонах», вместо этого Дягилев оплачивал все его счета) – лишь усилила его отчужденность и эксцентричность. Он не говорил ни по-французски, ни по-английски и, от природы склонный к крайностям и замкнутый, все больше погружался в свое искусство.

Как выяснилось, Нижинский был гетеросексуалом или, по крайней мере, бисексуалом, – несмотря на отношения с Дягилевым, он испытывал сильное, но часто тщетное и невнятное влечение к женщинам. Тем не менее гомосексуальность была ключевой составляющей развития как его искусства, так и «Русского балета Дягилева». Гомосексуальность Сергея Павловича была всем известна, он любил и продвигал многих своих звездных танцовщиков-мужчин – от Нижинского до (позднее) Леонида Мясина и Сергея Лифаря. Однако в то время гомосексуальность была не только личным выбором, но и культурной позицией, направленной против буржуазной морали с ее жестко установленным стилем и этикетом. Кроме того, она была претензией на свободу – свободу мужчины выглядеть «женственным» или (в случае Нижинского) двуполым, а главное, свободу экспериментировать и следовать своим инстинктам и желаниям, а не социальным нормам и условностям. Неслучайно столько артистов XX века, особенно тех, кто связан с танцем, были гомосексуалистами, а сексуальность считалась истинным источником художественного новаторства.

Кинопленок с танцующим Нижинским нет, но по фотографиям, картинам, скульптурам, литературным источникам и сделанным его сестрой записям о том, как он занимался, можно судить о характере его движений. У Нижинского было необычное тело: высотой всего пять футов и четыре дюйма (около 165 см), с высокой сильной шеей, узкими и женственно-покатыми плечами, мускулистыми руками (он поднимал тяжести) и изящным продолговатым торсом. Его ноги были короткими и мускулистыми, с массивными, как у кузнечика, бедрами – костюмы ему приходилось шить на заказ, чтобы сгладить нестандартные пропорции фигуры. Он очень много работал над техникой: после спектаклей, когда другие танцовщики, уставшие, уходили домой, он возвращался в класс и занимался, повторяя и тщательно отрабатывая каждое движение. Он любил работать в одиночестве и со временем развил собственный, на пределе возможностей, подход к танцу.

По свидетельству Брониславы, на своих уроках в одиночестве он, как правило, выполнял обычный экзерсис в быстром темпе и с утроенной энергией – позже она назвала это «мышечной радостью». Его не так волновали статичные позиции и изящные позы, как скорость и гибкость, упругость и сила. Когда Бронислава работала вместе с ним, а такое бывало нередко, он заставлял ее размягчать жесткий клей коробочки пуантов горячей водой, чтобы развить силу и способность удерживать собственный вес на носке и таким образом сделать ее движения менее резкими и более томными и плавными. Он сам танцевал на высоких полупальцах, иногда почти на носках, но не с тем, чтобы выразить романтическую легкость, а наоборот, подчеркнуть собственную тяжесть и приземленность. Он стремился к упругости и напряжению, чтобы сжатое и сдержанное движение могло бы вдруг взорваться. Его мощь таилась в молниеносности: как бы близко ни наблюдала за ним Бронислава (а глаз у нее был наметан), она не могла уловить момента подготовки к pirouette, даже когда он уже был собран, чтобы провернуть дюжину туров подряд^24.

Все это придавало манере исполнения Нижинского грации и эмоциональной силы. Его секрет заключался в переработанной им классической технике с тем, чтобы перенести внимание со статического образа – этих прелестных поз – на само движение. Это была не лирическая разворотность и плавность в духе Фокина, а непредсказуемый ряд внутренних взрывов, могучая энергия, намеренно подавляемая и затем прорывавшаяся цепной реакцией движения. Даже на статичных фотографиях Нижинский редко «схвачен» в неподвижной точке: складывается впечатление, что он постоянно к чему-то стремится, готовится: мы словно застаем его на выходе из одной позы и на полпути к другой, и будто виден шлейф движения перед тем, как щелкнул затвор камеры. На других снимках он предстает в классической позиции, так и не доведенной до конца. Однако если в исполнении Нижинского было нечто незавершенное и неустойчивое, то это никогда не делалось инстинктивно или неосознанно. Даже самые дикие и примитивные его движения были результатом глубокого анализа и переосмысления физических принципов балета.

В 1912 году Нижинский поставил «Послеполуденный отдых фавна» на музыку Дебюсси по стихотворению Малларме. Стихотворение датируется 1865 годом, музыка написана в 1894-м: оба сочинения представляли собой мечтательные, импрессионистические размышления. В балете описан фавн, который возбуждается, увидев, как нимфа раздевается перед купанием в ручье, нимфа убегает, уронив свое покрывало. Фавн поднимает его, расстилает на скале, ложится на него и в оргазме трясет бедрами. Балет был коротким – около 11 минут. И хотя он запомнился тем, что великий Нижинский мастурбировал на сцене, это была серьезная попытка создать новый хореографический язык.

Нижинский начал работу над балетом вместе с Брониславой в 1910 году, и они часами экспериментировали и разрабатывали шаги и движения. В то время Нижинский увлекался искусством Греции – не совершенством Аполлона и не Афинами Перикла, а примитивными античными рисунками и скульптурными изображениями. Привлекали его и плоские, в стиле примитивизма, работы Гогена: «Смотри, какая мощь», – восхищался он^25.

Репетиции балета проходили трудно: танцовщицы терпеть не могли его движений: угловатые, двухмерные, подобные рисункам на древних фризах, обрывочные и тягучие, они требовали огромного напряжения и силы мышц. Их возмущал строгий антибравурный стиль Нижинского, вынуждавший забыть о самых хваленых трюках ради прыжков, наклонов, коротких скованных шагов и вращений, которые сам Нижинский называл «козлиными». Мало того, чтобы акцентировать скупую строгость шагов, танцовщицы исполняли их в жестких сандалиях, а не в балетных туфлях. Что еще обиднее, Нижинский запретил любое актерство и выражение лица. «Все в хореографии», – отчитывал он одну танцовщицу, попытавшуюся передать драматический характер своего персонажа. Даже Дягилев нервничал, сомневался и беспокоился о том, что аскетичный рисунок хореографии Нижинского отпугнет парижскую публику, привыкшую к щедрой красочности русских балетов^26.

«Фавн» был танцевальным рассказом об интровертности, погруженности в себя и холодном физическом инстинкте. Он был не сексуальным, он был о сексе – отстраненное, клиническое описание влечения. Плюс это было решительное отрицание чувственности и экзотичности, которые создали Нижинскому славу как танцовщику, протестом против таких полных жизни балетов, как «Шехерезада» и прелестно-чувственных хореографических картин, как «Видение розы». Отбросив все это, Нижинский создал сжатый антибалет – суровый и изнуряющий, но лишенный «излишней приторности» (по выражению Нижинской), которую он стал презирать^27.

Затем появилась «Весна священная» (1913) – балет, созданный Дягилевым, Стравинским и русским художником Николаем Рерихом.

Художник и археолог, Рерих всю жизнь интересовался язычеством и крестьянской духовностью, а также скифскими – дикими, мятежными – и азиатскими корнями русской культуры. Он много работал в Талашкине и вместе со Стравинским создал сценарий балета, окруженный замечательной коллекцией предметов искусства и быта крестьян княгини Тенишевой. На основе работ фольклористов и музыковедов они задумали новый балет как воспроизведение воображаемого языческого ритуала жертвоприношения юной девы богу плодородия и солнца – обряд рождения весны. Рерих написал эскизы декораций по образцам крестьянских изделий и одежды, Стравинский изучал народные темы («Видение старухи в беличьей поддевке не выходит у меня из головы. Она стоит у меня перед глазами, пока я сочиняю», – написал он об одной сцене). Но это не был роскошный ориентализм «Жар-птицы»: декорации Рериха представляли устрашающе бесплодный пейзаж, с разбросанными по вершинам холмов рогатыми головами. Музыка Стравинского с пронзительными, шумовыми, диссонирующими аккордами, втаптываемыми синкопами (партитура потребовала расширенного состава оркестра и большой группы перкуссии) и навязчивыми мелодиями, доходящими до предельных регистров, была брутальной и дезориентирующей^28.

Нижинский безмерно восхищался Стравинским и Рерихом и писал Брониславе, которая изначально работала с Нижинским над ролью Избранной, о картине Рериха «Призыв солнца»: «Помнишь ее, Броня? <…> …фиолетовый и багровый цвета бесплодных просторов в предрассветной тьме, и луч рассветного солнца освещает одинокую группу собравшихся на вершине холма приветствовать приход весны. Рерих подробно говорил мне о картинах этой серии, которую он описывает как пробуждение духа весеннего человека. В “Священной” я хочу последовать этому духу доисторических славян». Стравинскому, который детально обсуждал музыку с молодым хореографом, он писал, что надеется, что «Весна священная» «откроет новые горизонты» и будет «другой, неожиданной и прекрасной»29.

Так и случилось. Балет был показан всего восемь раз, и затем хореография была забыта, но на фотографиях и в записях видно, какой она была обезоруживающе небалетной: сгорбленные фигуры суетились, топали, разворачивали стопы внутрь и принимали косолапые позы, переплетая руки и закидывая голову. Движения были отрывисты и угловаты, танцовщики собирались толпами, изгибались, дрожа, сбивались в кучу или бешено плясали в традиционных русских хороводах, а затем импульсивно вылетали из круга или пускались в дикие скачки. Нижинский придумал неудобные, некоординированные движения, когда руки двигались в одном ритме, а ноги в другом; один танцовщик вспоминал прыжки с нарочитым приземлением на плоскую стопу, от чего сотрясался «каждый орган внутри нас»30.

Музыка Стравинского ставила устрашающую задачу. Только два других балета Нижинского – «Фавн» и менее успешный «Игры» (о спорте и отдыхе, премьера которого состоялась в Париже за две недели до «Весны священной») – были поставлены на музыку Дебюсси. Но в «Весне священной» не было ничего общего с бесконечным покоем или несдержанностью «Фавна», и Нижинский старался изо всех сил, чтобы наполнить смыслом странное новое звучание, сложную ритмическую и тональную конструкцию. Даже концертмейстер на репетициях не мог сыграть ее правильно: однажды Стравинский нетерпеливо оттолкнул его и принялся играть сам – вдвое быстрее, прикрикивая, подпевая, отбивая ритм ногой и пристукивая рукой, передавая четкую ударную силу и объем музыки (танцовщики не услышат ее в исполнении оркестра вплоть до последних репетиций на сцене). В стремлении помочь Дягилев пригласил молодую польскую танцовщицу Мари Рамбер (настоящее имя Сивия Рамбам) – специалиста по методу Далькроза и эвритмике, чтобы она ассистировала Нижинскому и занималась с исполнителями[48]. Между собой они с Нижинским говорили по-польски, и она поддерживала его радикальный подход к движению. Но, похоже, все было напрасно: танцовщики находили партитуру удивительно непонятной и почти не поддающейся счету и ненавидели вычурные шаги и стилизованные движения Нижинского. Однако в итоге их сопротивление, пожалуй, сослужило балету хорошую службу: принудительное подчинение музыкальной логике и движению было как раз то что нужно.

«Весна священная» не была балетом ни в одном из традиционных смыслов слова. В ней не было развития повествования или пространства для самовыражения, не было поворотных моментов, по которым можно было бы оценивать действие. Вместо этого были повторы, нарастание и почти кинематографический монтаж: статичные сцены и образы накладывались друг на друга и продвигались вперед за счет ритуала и музыки, а не строгой логики повествования. В ней были племенные пляски и стилизованные игры, ритуальное похищение избранной девушки и торжественное шествие во главе с белобородым старцем, которое завершалось предсмертным танцем девушки. В финале, когда девушка падала замертво и шесть мужчин поднимали ее обмякшее тело высоко над головами, не было очищающего проявления отчаяния, горя или гнева – одно лишь холодное смирение.

Сегодня трудно передать, насколько радикальна была постановка в то время. Дистанция, отделявшая Нижинского от Петипа и Фокина, была огромна; по сравнению с «Весной священной» даже «Фавн» был смиренным. Потому что если «Фавн» был намеренным уходом в нарциссизм, то «Весна священная» означала гибель индивидуума. Она была суровым и мощным торжеством коллективной воли. Все обнажено: не было ни красоты, ни отточенной техники; хореография Нижинского заставляла танцовщиков смириться, укротить поток посредине, отступить, перенаправить или сменить курс, прервав движение и движущую силу, будто высвобождая сдерживаемую энергию. Однако контроль, мастерство, порядок, смысл и церемониальность никто не отменял. Этот балет никогда не был диким или непоследовательным: он был холодным, рассчитанным изображением примитивного иррационального мира.

И он стал поворотным моментом в истории балета. Даже в самые мятежные периоды прошлого балет отличался основополагающим благородством: он оставался верен анатомической ясности и высоким идеалам. С «Весной священной» все было иначе. Нижинский осовременил балет, сделав его уродливым и мрачным: «Меня обвиняют, – говорил он, – в преступлении против грации». Но Стравинский им восхищался: он писал другу, что хореография была «точно как я хотел», хотя при этом добавлял, что «придется долго ждать, пока публика привыкнет к нашему языку». И в этом все дело: «Весна священная» была как сложной, так и по-настоящему новой. Всю мощь своего таланта Нижинский направил на то, чтобы порвать с прошлым, и то, как лихорадочно он (как и Стравинский) работал, доказывало неудержимое желание изобрести полноценный новый язык танца. Это стремление им двигало, и оно сделало «Весну священную» первым действительно современным балетом^31.

Что французы думали о «Русском балете Дягилева» – другая история. И Франция занимала в этой истории особое место, потому что, несмотря на то что Дягилевская труппа гастролировала по всему европейскому континенту и Британии (а со временем по обеим Америкам), ни один город не был так важен для ее успеха, как Париж. Именно Париж принял труппу и поднял балет – русский балет – на вершину модернизма в искусстве. Путь был проложен. Новое сближение между Россией и Францией, завершившееся созданием франко-русского союза 1891 года и Тройственным (с Британией) согласием 1907 года вызвало новую волну интереса к русской культуре и искусству. Парижане скупали бумажники с изображениями Невы, царей и цариц и спичечные коробки с картинками из русской жизни, зачитывались Толстым и Достоевским и широко обсуждали их книги. В 1900 году Париж принимал выставку русских искусств и художественных промыслов, которая включала модель русской деревни по эскизам Коровина, построенную в стиле Талашкина русскими крестьянами. При этом, как мы уже говорили, продолжалась собственная выставка искусств Дягилева, продолжались и спектакли русской оперы.

Однако не только русские представляли Восток в новом свете. Блестящая исполнительница экзотических танцев и куртизанка Мата Хари (голландка) дебютировала в Париже в 1905 году, в следующем году американская танцовщица Рут Сен-Дени приехала туда со своими псевдоиндийскими и восточными танцами. В другом, но родственном ключе Айседора Дункан выступала в столице Франции в 1900 году, и ее танцы в свободной форме стали вершиной парижского шика. Сцена была готова к приему «Русского балета Дягилева».

Кто оплачивал гастроли труппы? Поначалу существенную поддержку оказывало Российское государство: костюмы, декорации, танцы и музыку любезно предоставляли Императорские театры. Но это соглашение действовало недолго, и Дягилев с небольшими собственными средствами и тающими субсидиями русского двора все больше вытеснялся на рынок. Возможно, балет обходился не так дорого, как опера, но начинание было грандиозным, и без государственного обеспечения шансы сохранить столь дорогостоящее предприятие были невелики. Несмотря на успех «Русского балета Дягилева» у критики, ранние постановки разорили импресарио: в какой-то момент даже декорации и костюмы были проданы конкуренту, чтобы расплатиться с долгами. Поэтому Дягилев очень много и тяжело работал, чтобы заручиться поддержкой местной французской (и европейской) знати: он очаровывал, умасливал, потворствовал, заламывал руки и устраивал одну встречу за другой, рассылая телеграммы и собирая разбросанные финансы для своего предприятия.

Дягилев обхаживал выдающихся дипломатов, государственных чиновников и банкиров и плотно сотрудничал с частным антрепренером Габриэлем Астрюком, который построил театр на Елисейских полях (где состоялась премьера «Фавна») и которому, среди прочих, покровительствовали Ротшильды, Вандербильты и Морганы. А главное, он пересекался с французскими аристократами, его принимали знаменитые salonnières: элегантная графиня Греффюль (прототип прустовской герцогини Германт) и принцесса Эдмон де Полиньяк (американка, наследница предприятия швейных машин, вышла замуж за французского аристократа) дарили ему свою дружбу и поддержку, как и Мися Эдвардс – полька, которая родилась в России, воспитывалась в Париже и вышла замуж сначала за газетного магната, а потом за испанского художника Хосе-Марию Серта. Законодательницы вкусов и моды, эти женщины и другие, им подобные, обеспечили «Русским сезонам» вожделенный налет великосветскости, к которому так стремился Дягилев. Модельеры быстро последовали их примеру: кутюрье Поль Пуаре перенял стиль труппы, создав моду на экзотические ниспадающие платья, которые шли вразрез с корсетной модой прошлого, а юная Габриэль (Коко) Шанель стала близким другом Дягилева и в будущем тоже придумывала балетные костюмы.

Однако по-настоящему становлению «Русского балета Дягилева» способствовали не связи в обществе и не коммерческие интересы, а художественная атмосфера, царившая в столице Франции. На протяжении предшествующих тридцати лет Париж сотрясала череда печальных событий, начиная с поражения от Пруссии в 1870–1871 годах и последовавшими за этим кровопролитиями во время революционной Коммуны. Военный психоз, бомбы анархистов и ожесточенные распри, вызванные «делом Дрейфуса», усиливали всеобщее беспокойство. Снижение рождаемости и периодически возникавший экономический спад многим казались признаками упадка. В культуре и искусстве стойкий позитивизм середины XIX века сменился увлечением декадансом и всем иррациональным.

Ни в чем внешнее проявление больше не казалось гарантией реальности. Даже наука утверждала это: общепринятое до тех пор положение об истине и непреложных законах природы пошатнулось с открытием рентгеновских лучей и радиоактивности, доказавших существование скрытых сил, прежде приписываемых воображению. Ранние открытия Эйнштейна, связанные с возможным существованием новых величин в пространстве и времени, и мира атомов, устроенного по своим физическим законам, возымели потрясающий эффект, который, казалось, отбросил ньютоновские утверждения в прошлое. Также обескураживали и четкие описания Фрейдом тайной иррациональной работы подсознания: сновидений, секса и мрачной психологической действительности – все это подрывало традиционное понимание человеческого поведения и мотивации.

Французские художники отмечали подобные явления, происходившие в культуре, и создавали собственные. В литературе Марсель Пруст (поклонник «Русских сезонов») нашел способ записывать то, что однажды он назвал «восхитительной и всеозаряющей вспышкой памяти». В музыке ему соответствовали Дебюсси с импрессионистским звучанием и новыми постоянно смещающимися тональностями и последовавшее вскоре новаторство таких композиторов, как Равель, Пуленк и Сати; все они будут работать с Дягилевым. Музыкальные связи с Россией были давними: Дебюсси был в России в 1881 году и пришел в восторг от Глинки и Мусоргского; он и Равель стали последователями Римского-Корсакова и многое у него почерпнули. Зарождавшееся искусство кино тоже отметило скрытые тенденции и в итоге стало олицетворением эпохи: оно представляло «магию» века машин, сулило показать мечты и пролить свет на тайны и невидимые аспекты человеческих переживаний. Параллель с «Русскими сезонами» была неоспоримой, что позволило критику окрестить труппу «кинематографом для богатых»32.

Однако наибольшее значение для танца имели живопись и изобразительное искусство. За годы, предшествующие появлению «Русских сезонов», возрос интерес к «примитивному» африканскому искусству и маскам, которые, казалось, воплощали в себе простые истины, давно забытые «цивилизованным» Западом. В 1907 году «Авиньонские девицы» Пабло Пикассо задали моду на кубизм. Вульгарная тема, выбранная художником (ему позировали проститутки), раздробленная и множественная перспектива и грубая жизненная энергия шокировали практически всех. (Жорж Брак говорил, что его затошнило, будто бензина проглотил.) В следующем году Анри Матисс выставил написанную в другом ключе картину «Гармония в красном»: плоская и декоративная, она «пела – нет, кричала цветом и сиянием света» и многим критикам показалась «безжалостной в своей необузданной свободе». Два года спустя художник представил «Танец» и «Музыку» – дионисические работы огромных размеров, восемь на двенадцать футов. И он был не одинок в своей одержимости танцовщиками: Пикассо и Андре Дерен, среди прочих, тоже попытаются изобразить ритм и пластику танцовщиков в движении. Однако ранние танцовщики и музыканты Матисса вызвали шок в Париже: на открытии публика его освистала, а критики назвали картины животными и гротескными – «искусством пещерных людей»33.

Русские считали иначе. В знак подтверждения сближения вкусов французского и русского искусства все три картины Матисса приобрел московский купец и коллекционер Сергей Щукин, у которого в столовой уже висело более дюжины полотен Гогена и который будет покровительствовать Пикассо. Щукин сделал состояние на импорте восточных тканей, его глаз был наметан на рисунках и ярких цветах Востока. Приехав в Москву, Матисс был поражен народным искусством и иконами. «Русские не понимают, какими сокровищами обладают, – отмечал он, – везде та же яркость и сила чувства <…> такое богатство и чистота цвета, такая непосредственная экспрессивность – никогда прежде нигде не видел ничего подобного». Группе русских художников (включая Наталию Гончарову, которая вскоре присоединится к «Русским сезонам» в Париже), он сказал: «Не вам нужно приезжать учиться у нас, а нам стоит учиться у вас»34.

И французы учились. «Русские сезоны», казалось, сплавили все подводные течения модернизма в единый возбуждающий заряд. Это было искусство живое и красочное (Бакст говорил о «красных тонах, которые убивают»), мечтательное и отражающее внутренний мир, а еще примитивное и эротичное («безжалостное в своей необузданной свободе»). Оно было наглядным, музыкальным, а главное, физическим: непосредственным и нутряным штурмом всех чувств – живопись и литература могли лишь стремиться к такому. Если движение, разбитое на ритмы стаккато, и динамичное наложение элементов были основными принципами модернизма, то в «Русском балете Дягилева» все они присутствовали вживую. Пронзительная хрупкость Павловой, животная мужественность Нижинского («извивающийся и блестящий, как рептилия») и возвышенное, но чувственное очарование Карсавиной, казалось, воплощали жизненную энергию, которой так не хватало «старой, уставшей» Европе. Критики бросились провозглашать «соблазнительное исполнение, одновременно варварское и утонченное, чувственное и изысканное», снова и снова удивляясь и восхищаясь настойчивостью, напором и страстностью русских танцовщиков. В сравнении с ними, жаловался критик, французы выглядят «слишком цивилизованными <…> слишком вялыми: мы утратили навык выражения себя всем телом. <…> Мы все у себя в голове». «Русский балет Дягилева» не только воскресил танцевальное искусство (которому французы, к сожалению, позволили зачахнуть) – он сулил новую жизнь самой цивилизации^35.

Так принимали Фокина и ранние «русские» постановки труппы. Однако после 1912 года все кардинально изменилось. Сначала был шок от «Фавна». По свидетельству Фокина (который ненавидел этот балет), предпремьерный показ для критиков, спонсоров и прочих знатных персон был настолько непонятен, что пришлось танцевать второй раз. Пресса неистовствовала: передовица «Ле Фигаро», против обыкновения написанная самим издателем газеты, вышла с кричащим заголовком «Неверный шаг» и называла «развратного» Фавна «грязным животным». На второе представление (все билеты были распроданы) пришлось вызывать полицию. Однако у Нижинского были влиятельные заступники: Огюст Роден написал письмо (Дягилев немедленно его распространил), в котором расхваливал танцовщика и его постановку. В том же году скульптор отлил бронзовую статуэтку Нижинского. Фигура танцовщика скрючена, он присел на одной ноге, колено другой подтянуто к груди, торс с пульсирующими мускулами развернут, лицо с раздутыми ноздрями и высокими рельефными скулами похоже на маску – идеальное изображение попытки Нижинского оживить увядшую классику^36.

Однако шум, поднятый «Фавном», был пустяком по сравнению со скандалом, разгоревшимся после премьерного показа «Весны священной» 29 мая 1913 года. И хотя свидетельства очевидцев крайне разнятся, а события того вечера чуть ли не сразу затуманились и обросли легендами, известно, что Дягилев (умевший извлечь коммерческую выгоду из любых сложных ситуаций) намеренно заполнил зал сторонниками конкурентов и враждебных артистических групп, которые наверняка могли поднять бучу. Кроме того, импресарио искусно подогревал ожидания: пригласительные билеты на репетиции повысили интерес публики, а заблаговременная реклама во весь голос объявила балет новым «настоящим» и «правильным» искусством. Благодаря спорной репутации Нижинского цены на билеты были подняты вдвое. Однако какими бы ни были противоречия и предчувствия, царившие в тот вечер в театре, бесчинства вызвали музыка Стравинского и хореография Нижинского.

Крики, вопли, разбросанные стулья и полиция: возмущение было громким и настоящим. Те, кто был в театре в первый вечер (или, как Гертруда Стайн, только думал, что был), не смогли этого забыть. Шоу, разразившееся в зале, было не менее впечатляющим и возбуждающим, чем на сцене: говорили, что театр «шатало, как при землетрясении», и казалось, он «содрогался». Когда лица танцовщиков замирали в странном выражении, из зала выкрикивали – «Доктора! Дантиста! Двух дантистов!», а один зритель был настолько поглощен музыкой Стравинского, что безотчетно отбивал ритм по голове стоящего перед ним критика. В настойчивом отождествлении себя с тем, что происходило на сцене, зрители – и протестующие, и поклонники – будто исполняли свой собственный обряд. Они тут же канонизировали и мифологизировали балет, вознеся его (и себя) в ранг иконы современного искусства^37.

Почему? Лучший ответ на этот вопрос дает критик и издатель Жак Ривьер. Он был поклонником Гогена, издателем Пруста и Андре Жида и серьезно интересовался интуицией и подсознанием. Хореография Нижинского привлекла его своей грубой, без прикрас, эстетикой; этот балет, говорил он, совершенно «без соуса». Холодный и клинически объективный, он тем не менее «глупый» и представляет «биологический» танец «колоний» и «клеток в состоянии митоза». «Это камень в дырках, откуда неизвестные существа выползают, сосредоточившись на работе, которая неразборчива и томительна, поскольку бессмысленна». Танцы не вызывали (по крайней мере, у Ривьера) желания действовать и наполняли тоской: «О, как далек я был от человечества!» При этом, даже если балет изображал «глупый» и шокирующе индифферентный социальный организм, он был в высшей степени упорядочен и четко исполнен. «Весна священная», делает вывод Ривьер, провозгласила новый классицизм: основанный на четких правилах и дисциплине, он сосредоточен не на здравомыслии и благородных идеалах прошлого, а на их заклании^38.

То, на что указал Ривьер и что многие тогда чувствовали, было не просто неприятием созданных Нижинским образов и имело мало общего с древнерусскими обертонами, столь важными для Нижинского, Рериха и Стравинского. Для зрителей в Париже 1913 года постановка была в первую очередь предательством. Она раз и навсегда отказывалась от жизнеутверждающего, в высшей степени человечного и чувственного танца, которого зрители ожидали от «Русских сезонов» (любимец публики Нижинский не появился на сцене: он стоял за кулисами и во весь голос отсчитывал ритм танцовщикам). Русские, как казалось, уже не вдохнут новую жизнь в европейскую цивилизацию, вместо этого они будут изображать и продвигать ее сознательное саморазрушение. Критики назвали балет massacre du printemps – «убийство весны», усмотрев в нем устрашающее изображение ослабевшего человечества. И действительно, по мере того как развивавшиеся события подталкивали континент к войне, «Весна священная» все больше представлялась зловещей прелюдией. Вскоре после убийства австрийского эрцгерцога французский критик объявил этот балет «дионисийской оргией, о которой мечтал Ницше и которую он вызвал своей пророческой мечтой стать маяком для мира, мчащегося к смерти». Для парижан «Весна священная» не была торжеством «духа доисторических славян» – она была уличающим доказательством упадка западной мысли и цивилизации^39.

И такое прочтение балета закрепилось за ним. Более того, оно пустило глубокие корни, которые тогда переплелись с судьбой самого Нижинского и его последующим психическим заболеванием. После «Весны священной» жизнь танцовщика пошла под откос. Он неожиданно женился на венгерке, с которой был едва знаком, и в порыве ревности Дягилев его выгнал. Нижинскому был запрещен въезд в Россию (он не подал заявления об отсрочке военной службы), он попытался начать жить самостоятельно, но был катастрофически не способен вести свои дела. Сезон в лондонском мюзик-холле практически добил его: его отвращала перспектива и дальше торговать собой (как он это понимал) перед публикой, жадной до экзотических русских танцев. Во время войны он скрывался на родине жены, в Венгрии, фактически оказавшись в ловушке: в зависимости от злобной тещи, в отрыве от источника своего искусства. Короткие гастроли в Америку (устроенные Дягилевым, который его не простил, но нуждался в его славе) не помогли: расстроенное здоровье, разочарование в искусстве, ожесточенные споры с Дягилевым и возрастающая увлеченность толстовством – Нижинский любил носить крестьянские рубахи и мечтал вернуться в Россию и пахать землю – в конце концов привели к физическому и финансовому краху.

В 1919 году, на первых стадиях безумия, которое его поглотит, он исполнил сольный танец в Сен-Морице. Это был его последний танец: позже Нижинский был заключен в лечебницу и умер в 1950 году. В простых широких штанах, рубашке и сандалиях, он поставил стул в центре сцены и сел, стоически уставившись на разодетых зрителей, в то время как смущенная пианистка продолжала играть. В конце выступления он молча взял два рулона ткани и расстелил большой черно-белый крест. Затем встал внутрь, раскинул руки, как Христос, и заговорил об ужасах войны: «Сейчас я станцую войну… войну, которую вы не остановили и поэтому тоже несете за нее ответственность». Последняя «Весна священная» Нижинского^40.

Когда в 1914 году разразилась война, «Русский балет Дягилева» был распущен. Некоторые танцовщики, в том числе Карсавина и Фокин (который ненадолго вернулся в труппу после ухода Нижинского), с большим трудом вернулись домой. Фокин поставил несколько вещей в Санкт-Петербурге, но вскоре уехал по контракту в Скандинавию (он был там, когда грянула революция) и в итоге оказался в Америке, где обосновался в 1919 году. Карсавина возобновила карьеру в Императорских театрах (со временем она тоже окажется на Западе). Несмотря на тяжелые условия, война парадоксальным образом вернула императорскому балету его прежнее величие. Как отметил в своих мемуарах Морис Палеолог, бывший в то время послом Франции в России, героизм и «напор» царских военных нашел свой гражданский аналог в парадной формальности балета. Действительно, в то время как множились военные потери и положение страны становилось все ужаснее, классический балет служил ностальгическим напоминанием о прошлом великолепии. Личные вкусы Палеолога были современны (он обожал Карсавину), и его удивлял затаенный восторг, который вызывала в высших кругах «архаичная» исполнительская манера Кшесинской с ее «механической точностью» и «головокружительной легкостью». Старый адъютант посла пояснял:

Наше восхищение кажется Вам несколько преувеличенным, господин посол, но искусство Кшесинской означает для нас <…> недавнюю картину того, чем было и должно быть русское общество. Порядок, выдержка, симметрия, законченность, и в результате, – тонкое удовольствие… В то время как эти ужасные современные балеты – «Русские балеты», как вы их называете в Париже – распутное и развратное искусство. Ведь это революция, это анархия!41

Однако на более скептический взгляд Палеолога Кшесинская была болезненным напоминанием о начинавшемся упадке России: когда французскому посольству в 1916 году было отказано в поставках угля, он мрачно наблюдал, как с военных грузовиков разгружали крупную партию драгоценного топлива у дома балерины. В октябре следующего года разразилась большевистская революция с ее многотысячными забастовками, хлебными бунтами и призывами к отречению царя, и особняк Кшесинской стал одним из первых разграбленных и оккупированных: Ленин устроил в нем свой штаб.

Революция должна была бы означать конец императорского балета. И действительно, после первого восстания в феврале 1917 года бывший Мариинский театр изменился: императорские гербы и золотые орлы, которые прежде красовались над ложами, были сорваны (на их месте зияли уродливые дыры), элегантная форма капельдинеров с золотыми галунами была отменена, и новые капельдинеры носили скучные серые куртки. Недовольный иностранец отмечал перемены, сожалея о том, что «бриллиантовые ряды» уступили место «солдатам в заляпанных грязью хаки», которые «везде сидели, развалившись, куря зловонные папиросы, оплевывая все вокруг и поедая неизменные семена подсолнечника из бумажных пакетов». Еще хуже были спекулянты и нувориши: «сверх меры разодетые, сверх меры надушенные, сверх меры усыпанные драгоценностями». В 1918 году автор петроградской газеты описывал положение в более неприятных тонах: «Ложи напоминают еврейские кареты в базарный день. Галерка чернеет, как недоеденный кусок арбуза, обсиженный мухами». И все же балет продолжал свое существование: более того, когда большевики пришли к власти, они сделали его важным культурным ведомством зарождавшегося социалистического государства^42.

Одной из причин тому был Анатолий Луначарский (1875–1933), назначенный Лениным комиссаром просвещения, отвечавшим за вопросы культуры. Луначарский был литератором, и он считал себя «поэтом революции». Прекрасный оратор с большим опытом участия в социалистической и революционной деятельности, он сидел в царской тюрьме за подстрекательство и много времени провел в изгнании на Западе (знакомство с Лениным произошло в Париже). Луначарский олицетворял, так сказать, мягкую сторону революции, он заботился о духовном и художественном будущем социалистического государства – был «богостроителем», верившим в то, что революции необходима «безграничная высшая сила» и «всемирное совершенствование человеческого духа, стремление к универсальной душе». Было бы неправильно, считал он, отбросить Бетховена, Шуберта и Чайковского и заменить их «Интернационалом», что в то время настоятельно рекомендовали многие. Вместо этого, настаивал Луначарский, пролетариат должен «экспроприировать» аристократическую и буржуазную культуру, которая теперь принадлежит ему по революционному и историческому праву, и сделать ее точкой отсчета. Ленин относился к этому скептически: он питал глубокое недоверие к «чисто помещичьей культуре» и «помпезному придворному стилю» Императорских театров. Однако под натиском Луначарского он сдался: в 1919 году Ленин издал декрет «Об объединении театрального дела», признав бывшие Императорские театры «полезными и художественными»43.

Таким образом, революция стала спасительницей и заступницей старорежимной имперской классики, а Петипа вместе с Пушкиным и Толстым – оплотом нарождавшегося социалистического государства. Бывший Мариинский продолжал давать «Спящую красавицу», «Раймонду», «Эсмеральду» и другие балеты Петипа, но балеты Фокина были объявлены безнравственными и вредными. Однако даже классическое наследие Петипа часто подвергалось ревизии по идеологической линии и наполнялось новым революционным пафосом. Танцовщик Федор Лопухов, который до войны сопровождал Анну Павлову в турне по Америке, а с 1922 по 1930 год руководивший балетом бывшего Мариинского театра, восстановил несколько обветшавших балетов Петипа. Судя по собственным отчетам Лопухова, эти обновления были предлогом и возможностью «подправить» то, что он считал музыкальными «ошибками» Петипа, и привести танец и музыку в более тесное соответствие. Вырезая якобы аристократические мимические связки и сокращая изящный этикет Петипа до чистой абстрактной формы, он надеялся обнажить истинную природу балета как «интернационального, бесклассового искусства». В этих целях Лопухов без колебаний вносил в балеты Петипа изменения, какие считал нужными, даже вставлял музыку, которую сам Петипа убрал. Для Лопухова такое откорректированное искусство было более правильным (и радикальным) и лучше раскрывавшим Петипа. Как он любил говорить, «Вперед к Петипа!»44

Однако идеологическая база Лопухова имела бледный вид по сравнению с деятельностью таких организаций, как Пролеткульт, который при поддержке Луначарского был сформирован в 1917 году для создания с нуля новой революционной культуры самого пролетариата[49]. В этом направлении Луначарский тесно работал с поэтами Владимиром Маяковским и Александром Блоком, кинорежиссером Сергеем Эйзенштейном и театральным режиссером Всеволодом Мейерхольдом, которые были страстно увлечены идеей принесения революции в искусство – и искусства в революцию. Мейерхольд делал упор на физическую подготовку актеров и пытался внедрить так называемую биомеханику – жесткую систему упражнений, вдохновленную ритмами работы на поточных линиях и военными темпами. Он стремился развить в актерах мышечную пластику, чтобы стереть границы между сценой и улицей. Для этого использовались пантомима, балаган, акробатика и цирк. Эйзенштейн преследовал те же цели, воплотив их в таких фильмах, как «Броненосец Потемкин», которым он почтил память событий Кровавого воскресенья, и «Октябрь» – интуитивном, снятом на местах событий, портрете большевистского переворота. На первый взгляд такое искусство, казалось, было взято непосредственно из жизни: в Петрограде (как стал называться после 1914 года Санкт-Петербург) снимались революционные сцены с войсками и актерами в масках и костюмах из commedia dell’arte, изображавших «Свержение самодержавия» или «Взятие Зимнего дворца», при этом было задействовано не меньше восьми тысяч человек. Однако отойдя от подобных официозных событий, Мейерхольд, а также Эйзенштейн (в большей мере) ввели в свое искусство отстраненность и иронию, предлагая исполнителям играть роль и одновременно ее комментировать. Все это имело значение для танца, и работа Мейерхольда особенно повлияла на балетмейстеров в последующие годы.

Хореограф Николай Фореггер, например, ставил танцы промышленных процессов и машин – с сиренами, свистками, грохотом, где танцовщики двигались как транспортная лента и изображали (на полном серьезе) пилы и гвозди. Лопухов включился в революционную борьбу с собственной постановкой танца-симфонии «Величие мироздания» (1923) на музыку Четвертой симфонии Бетховена (Бетховен стал официальным фаворитом благодаря его сочувствию Французской революции). Лопухов отказался от литературного сюжета в пользу абстрактного и движимого музыкой «танца-симфонии». Балет начинался мощно: одна цепь танцовщиков-мужчин (ни балерины, ни женского кордебалета в поле зрения) проходила по авансцене, закрыв глаза ладонью поднятой руки, другая ощупью пробиралась в темноте. Следовавшие за этим танцы носили такие названия, как «Рождение Солнца» и «Теплоэнергия», и Лопухов говорил, что надеялся использовать то, что он называл «космическими силами», в пульсирующем, ритмичном спектакле.

Одним из исполнителей «танца-симфонии» Лопухова был молодой начинающий хореограф Георгий Баланчивадзе (Джордж Баланчин)[50]. Он родился в 1904 году и был тринадцатилетним учеником Танцевальной школы в Петрограде, когда разразилась революция. Он был достаточно взрослым, чтобы усвоить пышность и великолепие императорской России, но слишком юным, чтобы прочувствовать революцию на собственном опыте. Его отец был композитором, учился у Римского-Корсакова и серьезно интересовался фольклорными формами. После революции семья переехала во вновь образованную Республику Грузию в составе союза других республик и поселилась в родном Тбилиси. Однако Баланчин остался, чтобы закончить обучение. Жизнь его была трудной и одинокой: бедность, голод – позднее он вспоминал хищные полчища крыс и тощих бездомных кошек, – пронизывающий до костей зимний холод и скверное отопление делали учебу нелегким делом. Тем не менее он продолжал танцевать, выступал перед рабочими на мероприятиях коммунистической партии (годы спустя он все еще пародировал Троцкого). И продолжал музицировать: чтобы заработать, он был тапером на показах немых кинофильмов, а в 1919 году поступил в консерваторию, где изучал композицию и игру на фортепьяно.

В 1920 году Баланчин познакомился (и позднее вступил в брак) с молодой танцовщицей Тамарой Жевержеевой (Жевой) и с головой ушел в революционное авангардное искусство. Отец Жевы был тонким и образованным человеком, владельцем фабрики по производству церковной утвари. У него была громадная библиотека, он собирал современную живопись и балетные афиши, был поклонником ранних театральных начинаний Мейерхольда и довоенных «Русских сезонов». За религиозные и великосветские связи он был арестован большевиками, но вскоре освобожден, когда за него поручились выдающиеся художники и интеллектуалы, и хотя его коллекция книг и предметов искусства отошла государству, ее превратили в музей, директором которого он же и стал. Его дом продолжал привлекать знаменитостей: Владимир Маяковский, Казимир Малевич и другие приходили, принося с собой горячий энтузиазм и особый интерес к революционному искусству, иконам, мистике и народным легендам.

Баланчин взрослел в этой высокооктановой художественной атмосфере и мечтал перенести классический балет (который многие отвергали как старомодный пережиток «аристократического» прошлого) в мир «прогрессивных» идей и искусств. Он жадно читал, отличался мрачным и скорбным видом в байроновском стиле (выпрямленные напомаженные волосы, печальный взгляд) и боготворил Маяковского, чьи бурные страсти и анархические порывы, казалось, выражали настроение времени.

В начале 1920-х Баланчин недолго сотрудничал с ФЭКС (Фабрика эксцентрического актера) – группой исполнителей, стремившихся перенести ритмы будней на сцену и экран (на короткое время к ним присоединился Эйзенштейн). Как и они, Баланчин восторгался Чаплиным, цирком, джазом и кино. Он видел «танцы машин» Лопухова и решительно выступил в защиту его «Танца-симфонии», встретившего холодный прием. Позднее он вспоминал: «Все стояли вокруг и критиковали Лопухова, но не я. <…> Я у него учился»46.

Особенно привлекали Баланчина постановки московского хореографа Касьяна Голейзовского. Голейзовский прошел классическую школу и танцевал в Большом с 1909 по 1918 год. Разочарованный консервативным художественным руководством театра, он отправился в самостоятельное плавание: работая на малых площадках и в московских кабаре, ставил мрачные, сексуальные и предельно гимнастические танцы. Он считал себя «балетмейстером левого толка», стремившимся обличить «стариков», царствовавших в Большом, выступал у Мейерхольда и в конце концов открыл школу и создал собственную авангардную труппу. Голейзовский восхищался Фокиным и Нижинским (иронично отмечая, что эти новаторы были с распростертыми объятиями приняты на Западе, но отвергнуты на своей революционной родине) и ставил чувственные балеты о любви и смерти на музыку таких композиторов, как Скрябин и Дебюсси, со скверно одетыми (как выразился осуждающий критик) танцовщиками, «скрученными позами» и «вечно переплетенными ногами». Именно работы Голейзовского вдохновили Баланчина на создание собственной труппы в 1922 году – он назвал ее «Молодой балет»47.

Хореография петроградского периода Баланчина отличалась драматизмом, эротичностью и загадочностью. Танцовщики растягивали ноги, сгибались в немыслимых «мостиках» и распахивали рты в немом крике, как на картине Мунка; Тамара Жева вспоминает, как с высоко поднятой в арабеске ногой она держалась «на поцелуе его губ». В его постановках также звучала тема религии и мистики. Например, в «Траурном марше» (1923) на музыку Шопена участвовало двенадцать танцовщиков в льняных туниках с плотно прилегающими капюшонами, и Жева вспоминала, как они «из плакальщиков превращались в мертвецов <…> наши тела прогибались в арки и кресты». В том же духе в 1923 году Баланчин поставил хореографический номер по апокалиптической поэме Александра Блока «Двенадцать», написанной в 1918 году под (как позднее сказал поэт) «шум от крушения старого мира», стоявший у него в ушах. Поэма заканчивается образом «голодного пса» старого режима, который хромает вслед за жестокими и торжествующими патрульными, несущими кроваво-красный флаг под предводительством Иисуса Христа. Чтобы ощутить этот шум, почти дикую энергетику сочинения, Баланчин создал пульсирующий и ритмичный пантомимический танец под аккомпанемент песнопений пятидесяти хористов. В том же году он обратился к советским властям с просьбой разрешить поставить «Весну священную» Стравинского^48.

Но ему было отказано. К этому времени политическая обстановка осложнилась, и руководство бывшего Мариинского театра не одобряло смелое хореографическое новаторство Баланчина: танцовщикам, участвовавшим в постановках «Молодого балета», угрожали увольнением. Измученный, разочарованный и, возможно, ощущавший, как натягиваются вожжи тоталитаризма (один из ближайших друзей хореографа, танцовщик со связями в высоких правительственных кругах, таинственным образом утонул), Баланчин воспользовался первой же возможностью: когда его знакомый занялся организацией гастрольной кампании наподобие «Русских сезонов» с официальной целью показать советское искусство за рубежом, он сам и несколько танцовщиков немедленно туда вступили. Это было важное решение, хотя в то время они не могли знать, что это навсегда. Ранним утром летом 1924 года небольшая группа артистов отплыла на пароходе в Щецин и вскоре присоединилась к Дягилеву в Париже.

Как оказалось, они уехали вовремя. После смерти Ленина в 1924 году Луначарского постепенно отстранили, и бывшие Императорские театры стали превращаться в идеологическую твердыню и бастион безжизненной классики. Сложилась ироничная ситуация. Революция дала выход водовороту художественной деятельности, который сам революционный режим не смог удержать, а в конечном счете – терпеть. Некогда новаторы, такие балетмейстеры, как Голейзовский и Лопухов, направили свое мастерство и талант на поверхностные агитационные постановки и в конце концов отступили: Лопухов стал преподавать и ставить в других театрах, Голейзовский ушел в спортивные фестивали и народные танцы. По схеме, которая станет трагически привычной, революция обернулась против себя, подавляя (если не хуже) деятельность артистов, которые считали себя ее авангардом. Будущее балета вновь легло, как уже было в случае Фокина и Нижинского, на плечи Дягилева и Запада.

Однако в тот момент ничто не предвещало такого развития событий. Начало войны повергло «Русские сезоны» в смятение. Дягилев быстро распустил балетную труппу, постаравшись сохранить костяк работающих артистов. Трудности, связанные с оформлением бумаг и пересечением границ, обеспечением контрактов, увеличением выплат танцовщикам и попытками остаться на плаву, сделали положение Дягилева в лучшем случае нестабильным[51]. Перемены были неизбежны. Одни танцовщики уходили, другие появлялись; к 1918 году во вновь собранной труппе русских было меньше половины: ее состав пополнили поляки, итальянцы и англичане (с очаровательно русифицированными именами). Политическое положение самих русских было неопределенным, к началу 1920-х годов большинство из них стали эмигрантами без гражданства. Географическая ось тоже сместилась: труппа была уже не так связана с Парижем, она становилась международной, базируясь время от времени в Лондоне, Риме, Мадриде и Монте-Карло. А главное, Дягилев все больше отрывался от России: последний раз он был там в 1914 году. Во время и после Первой мировой войны он все больше обращался к западным художникам и музыкантам: Пикассо, Матиссу, Дерену, Пуленку, Сати и Равелю^49.

Однако с хореографией было не так. Значение и коммерческая привлекательность «Русского балета Дягилева» все еще зависела от показа русского танцевального мастерства, и Дягилев никогда не работал с западными балетмейстерами. С уходом Фокина и Нижинского он обратился к другому русскому новичку – Леониду Мясину (1896–1979). Однако Мясин был другого склада: он был харизматичным исполнителем народных и характерных танцев, но ему недоставало жесткой подготовки, на которой до сих пор держалось дело Дягилева. Сначала импресарио нанял Мясина как танцовщика на партии Нижинского, но тот вскоре занял место Нижинского в более близком смысле: он стал любовником Дягилева и главным его балетмейстером. По своему обыкновению, Дягилев вводил нового руководителя в мир искусства, музыки и литературы и посвящал его во все детали планирования, производства и художественного оформления^50.

Одним из результатов стал «Парад» (1917) по либретто Жана Кокто, на музыку Эрика Сати, с декорациями и костюмами Пикассо. На создание балета вдохновили итальянский водевиль и сценки марионеток, которые Пикассо и Кокто смотрели вместе с Дягилевым и Мясиным в Неаполе, к тому же Кокто взял на вооружение «Весну священную» Нижинского. Зрители, говорил он, напрасно почувствовали себя обманутыми – это помешало им по-настоящему увидеть и проникнуть в суть великого балета Нижинского. Возможно, более важно то, что, используя саморекламу, Кокто стремился к собственному скандальному успеху и много работал над тем, чтобы сделать «Парад» достаточно шокирующим. Сюжет, однако, оставлял желать лучшего. Он состоял из коммерчески привлекательных скетчей и интермедий, которые исполнялись перед входом в театр: китайский фокусник, американская девочка, акробаты и разные зазывалы приглашают зрителей войти – не обращать внимания на демонстрировавшееся снаружи и выяснить, что же там внутри. Кокто нравилась музыка Сати за ироничные вставки звуков из обыденной жизни – пишущих машинок, выстрелов, – хотя сам Сати пренебрежительно относился к тому, что называл «шумами Жана». Хореография Мясина (с вмешательством Кокто) была скудной имитацией шагов из повседневной жизни и народной культуры, с чаплинскими гримасами, простыми ходами и движениями, навеянными Мэри Пикфорд^51.

Проблема «Парада» – и это показательно в связи с художественными затруднениями, с которыми «Русский балет Дягилева» столкнулся во время войны и в послевоенные годы – заключалась в том, что никакого «внутри» не было. «Парад» представлял собой поверхностную иронию и мудреные фантазии, что, вероятно, намеренно подчеркивало кубистское оформление Пикассо. Хореография не поддавалась описанию, а танцовщиков сковывали похожие на короба громоздкие костюмы Пикассо, причем некоторые были до семи футов высотой, и именно они, а не танцовщики были зрелищем. Премьера состоялась 18 мая 1917 года в парижском театре Шатле, на благотворительном вечере для французского Красного Креста и других благотворительных организаций. Зрительный зал был полон раненых солдат Альянса и знаменитых авангардистов, но спектакль был принят холодно. В то время как Франция несла тяжелые потери и изнемогала от бунтов на Западном фронте, беспечный шик Кокто показался безвкусицей.

«Парад» стал хореографическим дном «Русского балета Дягилева». В будущем балеты Мясина станут лучше, но ни один не будет сопоставим с постановками Фокина или Нижинского: его работу отличали мастерство и развлекательный характер, но в его замыслах или поисках не было стремления расширить – или изменить – границы хореографического искусства. Он мыслил скорее как танцовщик, а не хореограф, и его лучшими постановками были те, где он сам танцевал, – такие как «Треуголка», где все основано на доскональном изучении танцевальной (из первых рук) традиции коренного населения Испании. Кроме того, изменились интересы Дягилева: так как он все больше склонялся к изобразительному искусству и декорациям, танец отошел на второй план и превратился в дополнение к живописи. Как Пикассо, так и Матисс любили рисовать на танцовщиках, накладывая мазки непосредственно на тело: «Это как живопись, – сказал однажды Матисс, – только с подвижными красками». Мясин старался равняться на них, но их таланты были несопоставимы, и его постановки играли второстепенную роль.

Айседора Дункан, заметив произошедшие перемены в конце 1920-х годов, сказала саркастично, но с долей правды: «Русский балет бешено прыгает вокруг картин Пикассо… своего рода припадочная гимнастика без силы или стержня… Если это искусство, то я предпочитаю авиацию»52.

Были и другие проблемы. Культурный ландшафт менялся, и Дягилева стали теснить. «Русский балет Дягилева» больше не был единственной модной труппой. Появилось несколько отколовшихся от нее и созданных по ее образцу броских компаний, а экспериментальная труппа «Шведские балеты» (Ballets Suédois), созданная на средства богатого коллекционера произведений искусства, обосновалась в Париже с 1920 по 1924 год и угрожала отобрать у Дягилева положение лидера авангардизма. Кроме того, война перенесла на европейскую почву всю мощь американского джаза.

В 1925 году дерзкое «Черное ревю» Жозефины Бейкер (чернокожей и практически обнаженной), с его первозданной синкопированной энергией джаза, смело все на своем пути. «Эти шоу, – писал граф Гарри Кесслер, – представляют собой смесь джунглей и небоскребов… они ультрамодные и ультрапримитивные. Крайности, до которых в них доходят, придают их стилю импульсивности, как и у русских». К тому же публика 1920-х годов была вымотанной и разочаровавшейся, и это вынуждало Дягилева еще отчаяннее искать способы развлечь пресыщенную элиту. Не имея новых и звучных имен среди русских танцовщиков (Мясин – не Нижинский), стало невероятно трудно сочетать требования искусства и коммерции. Как позже сказал английский композитор Констант Ламберт, Дягилев «сам становился частью Западной Европы – немного déraciné (утративший почву под ногами) и немного постаревший»53.

Но это была лишь одна сторона истории. Другая заключалась в продолжавшемся и никогда не прекращавшемся давлении России на сознание и искусство Дягилева. Дягилев внимательно следил за происходящим в России и, как многие русские за границей, поддерживал революцию. В начале 1917 года, еще до того, как большевики пришли к власти, его звали на должность министра культуры, и какое-то время он серьезно размышлял над этим предложением. Стравинский тоже был увлечен идеей и с воодушевлением оркестровал популярную народную песню «Эй, ухнем!» как новый национальный гимн; Дягилев исполнял эту песню перед началом всех своих спектаклей и даже велел развернуть красный флаг на представлении «Жар-птицы» в мае. Но когда большевики взяли власть и в стране разразилась кровавая Гражданская война, и Дягилевым, и Стравинским овладели скептицизм и разочарование. Революция, как позднее отмечал Стравинский, оказалась мрачным свидетельством того, что страна не смогла поддерживать культурную или политическую традицию: «Россия увидела лишь консерватизм без обновления или революцию без традиции». Как и Дягилев, в Россию он не вернулся^54.

Но оба постоянно обращались к ней в воспоминаниях и в искусстве. В начале 1920-х годов Дягилев начал собирать русские книги и рукописи, копаясь в книжных лавках в поисках реликвий добольшевистского прошлого. Это было признаком все углубляющегося чувства растерянности и изгнания, и в 1921 году он ностальгически возвращается к балету, который, казалось, сохранил картину утраченного имперского мира, – к «Спящей красавице». Знаком изменившегося времени стало то, что Дягилев поставил этот давний балет Петипа не в Париже: премьера состоялась в Лондоне, в «Альгамбре» – мюзик-холле с давними традициями развлекательных водевилей и балетных постановок. Театр «Альгамбра» взял «Красавицу» на замену традиционной в Англии рождественской пантомимы и назвал балет «Спящей принцессой».

Несмотря на мюзик-холльную площадку, Дягилев считал, что «Спящая принцесса» – это шанс представить Европе русский императорский балет в его наивысшей, строго классической форме. Он ни перед чем не останавливался, чтобы собрать воедино составляющие прежней «Красавицы»: разыскал первую Аврору, Карлотту Брианци (к тому времени в возрасте и жившую в Париже), и пригласил ее на роль Карабос. Поехал к Риккардо Дриго – итальянскому композитору, который работал в Императорских театрах и дирижировал на премьере балета в 1890 году. (Композитор вернулся в Италию, но был слишком стар, чтобы участвовать в новой постановке.) Чтобы помочь восстановить хореографический рисунок, он привез Николая Сергеева – бывшего балетмейстера Мариинского театра, который сделал черновые записи нескольких балетов Петипа по (несуществующей ныне) системе нотации; после революции Сергеев упаковал драгоценные документы в чемоданы и вывез их на Запад. В поисках балерины Дягилев пригласил Ольгу Спесивцеву – классическую балерину Мариинского театра. Когда она приехала, танцовщики Дягилевской труппы, многие из которых не имели подготовки Императорских театров или потеряли форму, исполняя менее требовательные к технике современные балеты, были поражены классической выразительностью и чистотой ее исполнительской манеры. Дягилев на этом не остановился. Вновь обратившись к своему старому петербургскому «художественному комитету», он упросил Бакста создать новые декорации и костюмы в стиле барокко и рококо, в то время как Стравинский помогал с музыкой и стал главным адвокатом и глашатаем этого балета. Подготовка шла лихорадочно, почти головокружительно: русские собирались воссоздать их собственное утраченное прошлое в послевоенном Лондоне.

Однако англичане этого не поняли. «Санди таймс» объявила «Спящую принцессу» «самоубийством» «Русского балета Дягилева», другие издания увидели в роскошных костюмах лишь «одежду для выходных дней». Этот балет, язвительно заметил один критик, «привел в восторг тех, кто ненавидит “Весну священную”». Впрочем, были и те, кому «Спящая принцесса» понравилась; высокие идеалы и благородный стиль этой постановки сыграют важнейшую роль в будущем становлении классического балета в Британии. Однако в тот момент ничто не могло спасти спектакль: он стал коммерческим провалом, и вскоре его закрыли. Дягилев был потрясен и эмоционально опустошен; он был на грани финансового краха. Для осуществления дорогостоящей постановки он использовал всю мощь своего авторитета, к тому же от напряжения пошатнулось его здоровье (он страдал диабетом), и труппа быстро распалась^55.

Спустя два года Дягилев выпустил свой последний «русский» балет – «Свадебку» на музыку Стравинского в оформлении Наталии Гончаровой с хореографией Брониславы Нижинской. Идея этой музыки впервые возникла у Стравинского, когда он писал «Весну священную», и партитура, которая создавалась с перерывами в годы войны, была закончена в 1923 году. Она напоминает о русских народных песнях и православных литургиях. Ее отличал свойственный «Весне священной» четкий, ударный ритм – среди инструментов было четыре рояля, – но она была менее деструктивной, более лиричной и поразительно религиозной по характеру, особенно в хоровых партиях. Эти различия, возможно, частично объяснялись возрастающим интересом композитора к евразийству – эмигрантскому славянофильскому течению, набиравшему силу в 1920-е годы среди русских белоэмигрантов. Будущее, считали они, не за большевиками и не за Западом: оно принадлежит «евразийской» цивилизации, основанной на допетровском христианском и византийском прошлом. Это был вариант тех идей, которыми давно увлекался Стравинский, только с упором на власть и православие. Один русский критик из эмигрантов назвал эту музыку «мистерией православного быта… Динамичная в музыкальном смысле, на эмоциональном уровне она пронизана спокойствием и умиротворением иконы»56.

Бронислава Нижинская пришла к «Свадебке», вдохновленная русской революционной культурой и искусством. Она вернулась в Россию прямо перед войной. Решительно настроенная продолжить дело, которым занималась вместе с братом, Бронислава, пробыв некоторое время в Москве, обосновалась в Киеве, где открыла школу для подготовки танцовщиков для труппы, которой, как она надеялась, они будут руководить вместе с Вацлавом. Это было тяжелое, но пьянящее время, ее ученики расплачивались продуктами и топливом и задерживались допоздна, споря о будущем искусства. Когда разразилась революция, Нижинская отправилась в Москву и оказалась в эпицентре городского авангардизма: она работала в кабаре и ее увлекли конструктивистский дизайн, индустриальное искусство и радикальные театральные постановки. В последующие годы Нижинская много работала над тем, чтобы перенести этот опыт на технику, в которой она и Вацлав выступили первопроходцами: тренинг в ее школе был основан на классике, но она также стремилась сформировать более плотную и растянутую мускулатуру и современную эстетику. Как она однажды заметила, ее целью был «динамичный ритм автомобиля или аэроплана… скорость, замедление и неожиданное, нервное торможение». Она никогда не переставала думать о брате и, узнав в 1921 году о его помешательстве, взяла двух своих маленьких детей и престарелую мать и с большим риском (ее прошения о путешествии официально были отклонены) вернулась на Запад^57.

«Свадебка» была ответом Нижинской на «Весну священную». Балет воспроизводил русскую крестьянскую свадьбу, но не радостный праздник, а скорее общественный ритуал, где все чувства сдержанны и ограничены церемонией. В балете представлен традиционный уход невесты и жениха из семьи, расставание с друзьями и заранее подготовленное единение в браке. Статичный и приземленный, это был мощный отсыл к суровому, вневременному миру крестьянства.

Оформление балета было очень важно, и Нижинская тесно работала над декорациями с Гончаровой: перед войной она сама была ведущей фигурой в московских художественных кругах и серьезно занималась народным искусством, религиозной символикой и Востоком. А Гончарова была одной из главных опор Дягилева: она присоединилась к нему в Париже в 1914 году и создавала яркие неопримитивистские декорации в стиле ранних русских балетов. Поэтому для «Свадебки» она сначала предложила красочные, насыщенных цветов эскизы в старой манере «Русских сезонов». Однако Нижинская их не приняла. Вместо них хореограф предложила темный однородный фон и оттенки блеклой сине-серой гаммы – цвет, который тогда ассоциировался с пролетариатом. Гончарова тут же подхватила идею и предложила эскизы костюмов: коричневый земельный оттенок и белый, незатейливые крестьянские линии, суровые в своей простоте и унылости. Декорации были такими же лаконично-конструктивистскими: плоские сине-стальные геометрические формы – конусы, арки, прямоугольники, – жесткие скамьи и платформы, организованные в напряженном, формальном, статичном рисунке.

Хореографическое решение Нижинской было не менее аскетичным. Женщины танцевали на пуантах, но не с тем, чтобы создать ощущение легкости: Нижинская надеялась удлинить тела «наподобие святых в византийских мозаиках». Классические па были твердыми и архаичными, лишенными малейшей орнаментальности и грации, танцовщики двигались с холодным отчуждением в точно выверенном порядке, вколачивая носки в пол, как отбойные молотки; у невесты были длинные, в три фута, косы, которые ее подруги то заплетали, то расплетали, тем самым указывая на ее связь с ними, при этом толкали и перемещали девушку, будто у нее не было собственной воли. Эмигрантский критик Андрей Левинсон, чей вкус был прочно связан с прошлым и Петипа, писал о пугающих «автоматизированных движениях» в балете, которые были «схожи с машинерией: механические, утилитарные, индустриальные». Как будто целая «дивизия красноармейцев», писал он, «была привлечена к шоу, как и толпы людей из рабочего класса». Он назвал «Свадебку» «марксистским» балетом за изображение жестоких жертв, которых коллектив требовал от индивидуума^58.

И тем не менее, несмотря на весь аскетизм, в основе «Свадебки» лежал глубокий лиризм. Хореографический рисунок Нижинской был скоординирован и целен, нигде не дробился, не распадался и не членился на отдельные шаги. Это были не «клетки в митозе», а люди, лишенные свободной воли, и даже сегодня (балет все еще исполняется) мы ощущаем их подчиненность и растерянность, их подавленность и затаенные чувства. В одном из самых острых и говорящих эпизодов женщины смиренно «кладут» свои лица, словно кирпичи, одно поверх другого, формируя абстрактную пирамидальную структуру (образ, напоминающий упражнение Мейерхольда «строительство пирамиды», когда актеры взбираются друг на друга, сооружая живую архитектурную группу). Невеста «кладет» свое лицо на вершину и уныло охватывает голову руками. Мы видим отдельных людей (их лица) и одновременно – подчинение власти и коллективу: если убрать одно лицо, пирамида рассыплется. В финале балета женщины вновь принимают эту позу пирамиды – на этот раз уже без невесты, а мужчины выстраиваются рядами по краям сцены, уронив голову на руки в позе покорности. Позади пирамиды стоит мужская фигура, с последними звуками гонгов танцовщик вздымает руки вверх, как священник, и занавес падает.

Следуя за Стравинским, Нижинская находит выход из нигилизма своего брата в красоте формы и упорядоченности православной службы – в византийских святых. При этом «Свадебка» вовсе не была религиозным балетом, напротив, это была современная трагедия, сложная и очень русская драма, прославлявшая власть, православие и общинное прошлое, в то же время изображая жестокость их влияния на жизнь личности.

Замечательным достижением Нижинской стало то, что она смогла показать одновременно внешние формы и внутренние переживания. Потому что в «Свадебке» при всей ее холодности и будто под микроскопом изучаемой объективности, при ее плоской, непроницаемой «внешности» можно было увидеть проблески горя и боли, которые будто сквозь щели с мучительной настойчивостью пробивались наружу. Идея, как мы могли бы подумать сегодня, заключалась не в том, чтобы лучше выпустить эти чувства из сдерживающих их ритуальных форм и дать им свободу выражения; напротив, в ритуализации эти чувства обретали мощь. «Свадебка» была памятником России, жестоким, но величественным «обрядом бракосочетания».

После «Свадебки» Нижинская надолго отошла от русской темы и в 1925 году оставила «Русский балет Дягилева», чтобы создать собственную труппу.

Дягилев, однако, не уставал искать таланты с Востока. В 1925 году он связался с Прокофьевым, и композитор писал другу, что Дягилев предложил ему создать новый балет «на тему из современной жизни… большевистский балет». Дягилев безуспешно пытался привлечь к работе над проектом советских режиссеров Мейерхольда и Александра Таирова и балетмейстера Голейзовского, но в итоге дело взял в руки Мясин. В 1927 году в Париже состоялась премьера «Стального скока» – балета в духе Фореггера, в котором действовали колеса и поршни, балерина в роли фабричной работницы и танцовщики с молотами, шкивами и конвейерными ремнями; спектакль шел в ослепительном свете промышленных фонарей^59.

Узнав, что Джордж Баланчин в Европе, Дягилев тут же разыскал молодого хореографа и забросал вопросами (как делал со всеми, кто приезжал из Страны Советов) о развитии искусства в стране. В гостиной Миси Серт Баланчин показал ему отрывок из своей постановки, и вскоре после этого Дягилев принял его на работу. Они никогда не были эмоционально или сексуально привязаны друг к другу, однако Дягилев взялся за образование Баланчина и заставил молодого хореографа изучать европейскую живопись и изобразительное искусство. Позже Баланчин вспоминал, как был вынужден часами сидеть в церкви, рассматривая росписи художника эпохи Возрождения Перуджино (в то время как сам импресарио удалялся на обед); сначала такое принуждение его возмущало, но впоследствии он был за него глубоко признателен.

Баланчин создал множество постановок для «Русского балета Дягилева», используя хореографическую манеру, выработанную им в Петрограде: задрапированные тела, эротичные позы, акробатические и угловатые движения. Но в конце 1920-х годов он пришел к тому, что позже назвал «раскрытием», и практически полностью изменил направление. Это был балет «Аполлон Мусагет», в котором источником «раскрытия» стал Стравинский.

После «Свадебки» композитор все больше отходил от фольклорной традиции и все чаще обращался к русскому наследию, испытавшему западное влияние: к Чайковскому и «Спящей красавице». В «Аполлоне Мусагете» он обратился к эпохе Людовика XIV и французскому поэту Никола Буало, который в 1674 году выступил в защиту классицизма в своей поэме «Поэтическое искусство». Вдохновленный поэзией Буало, он написал строгую и сдержанную партитуру «александрийским стихом в музыке», в основу которой легли правила рифмы и метра стихосложения XVII века; аккомпанемент пиццикато в одной из вариаций также навеян, говорил он, «русским александрийским стихом, подсказанным двустишием из Пушкина». Ушли пульсирующие, ударные ритмы «Весны священной» и «Свадебки»: в партитуре «Аполлона Мусагета» их заменили струнные. Когда в 1928 году композитор сыграл эту музыку Баланчину, хореограф был потрясен. Позже он говорил, что музыка Стравинского показала ему, что он «может осмелиться не использовать все», что он тоже мог выбирать. Однажды, наблюдая за репетицией, Дягилев в изумлении обратился к Дерену: «То, что он делает, великолепно. Это чистый классицизм, какого мы не видели со времен Петипа»60.

«Аполлон Мусагет» представлял собой короткий танец-эссе, изложенный в ряде картин: рождение Аполлона, его обучение музами поэзии, пантомиме и танцу, его восхождение на Парнас. Аполлон родился несведущим и невоспитанным, его движения были неловки и бесформенны. Подчеркивая этот момент, позднее Баланчин пояснял, что его Аполлон – не олимпийский колосс: он хотел создать «маленького Аполлона, мальчика с длинными волосами» и, сочиняя па, думал о футболистах. Музы во главе с Терпсихорой оттачивают и облагораживают ребячливые дикарские повадки Аполлона и обучают его поведению, достойному бога – и танцовщика. Аполлон учится двигаться грациозно – не как аристократ, а как тот, кого возвеличивают знания и поддерживает красота, ведь музы – женщины. Костюмы, первоначально созданные по эскизам Андре Бошана, в 1929 году были заменены на костюмы Шанель. Первым исполнителем партии Аполлона был Серж Лифарь – молодой неопытный танцовщик, которого Нижинская привезла из Киева. У Лифаря было совершенное по пропорциям телосложение, но неразвитая техника классического танца, его природные данные и усилия, которые он предпринимал для точного исполнения придуманных Баланчиным движений, стали частью хореографического рисунка. Он действительно учился танцевать.

Таким образом, в «Аполлоне Мусагете» Баланчин и Стравинский воспели как Францию XVII века, так и русские императорские традиции. Но это был и решительный отход от них. Как и музыка Стравинского, хореография Баланчина была классической и в то же время бесспорно современной: изогнутые, лишенные равновесия движения с согнутыми ногами, «заваленными» бедрами и выгнутыми, словно сведенными, спинами (позднее Баланчин говорил одному из Аполлонов: «У тебя спина без костей. Скользи, как каучук»). Нет ничего бравурного, наоборот, Аполлон и музы двигаются легко и лирично, будто прогуливаясь. Структуру танца создают не позиции или позы, а выпады, стремительные изящные проходки на пуантах, тела, изогнутые для следующей танцевальной фразы. Создается впечатление строгости и задумчивости – «белизны»; как однажды Баланчин отозвался о музыке балета – «местами белое на белом»61.

Баланчин, казалось, «уничтожил» жесткие рамки советского модернизма с его эротичными и гимнастическими движениями, мистическими древними оттенками, но оставил его предельную пластичность и вкус к спонтанности и свободе. Он отшлифовал и упростил движения своих танцовщиков, соразмерив их с пропорциями человеческого тела. В одном эпизоде, например, танцовщики исполняют композицию, напоминающую конструктивистское нагромождение лиц, как у Нижинской, однако здесь не создается статичная и массивная пирамида – вместо этого Аполлон берет голову каждой из муз, одну за другой, в ладони, и они нежно склоняют голову на плечо – в знак преданности. Хореография балета во многом, как заметил Дягилев, была обязана тому, как Баланчин воплотил школу Мариинского театра, которую он прошел, в новых, современных балетных формах. Это касалось па, которые оставались воздушными и благородными, даже когда танцовщики, словно акробаты, изгибались дугой или расслабляли спины, а также образной выразительности и отдельных балетных поз: руки, переплетенные трилистником, ноги в веере arabesques, напоминавшие Петипа (и греческие фризы), за исключением того, что у Баланчина они абстрактны и скульптурны, а не милы или декоративны. Лопухов был первым, кто сказал, а Баланчин нашел, как воплотить его слова в танце: вперед к Петипа!

Но не только к Петипа. Баланчин пошел «вперед» и к искусству Греции и Ренессанса, используя визуальные метафоры, чтобы отточить темы балета и вновь связать их с традициями прошлого в живописи и скульптуре. В определенный момент музы становятся тройкой, которая увлекает Аполлона вперед, но в финале именно он ведет их, восходя на Парнас. В другом эпизоде Аполлон застывает на полу в позе и тянется к Терпсихоре, пока их указательные пальцы не соприкасаются, что представляется сценическим воплощением картины сотворения Богом Адама в росписи Сикстинской капеллы Микеланджело.

Публике и критикам потребуются годы, чтобы в полной мере оценить значение «Аполлона Мусагета» (в последующие годы балет претерпит множество доработок и изменений), но Дягилев знал это с самого начала. Он был прав: «Аполлон» стал переломным балетом как для Баланчина, так и для будущего танцевального искусства. Несмотря на свое русское наследие и благодаря ему Баланчин и Стравинский решительно отвернулись от Востока – от «Жар-птицы», «Весны священной» и «Свадебки» – и повернули обратно к гуманистическим корням западной цивилизации.

В следующем году Дягилев скончался в Венеции. Шок от его кончины прокатился по всей Европе, а те, кто его знал, были растеряны и выбиты из колеи. «Часть моего мира умерла вместе с ним», – написал граф Гарри Кесслер. «Русский балет Дягилева» опять распался, на этот раз навсегда. Однако их наследие окажется глубоким и непреходящим. «Русские сезоны» поставили танец в центр европейской культуры – впервые после времен Людовика XIV. Дягилев с успехом перенес художественную традицию из России обратно на Запад. И ему удалось не только это: он высвободил взрывную энергию русского танцевального авангарда, открыв новые пути и возможности развития для множества самых выдающихся его представителей. Радикальные изменения, привнесенные Фокиным, Нижинским и Баланчиным, начались в Санкт-Петербурге и подпитывались и имперской, и революционной культурой, но полное свое выражение они нашли в Париже благодаря «Русскому балету Дягилева». Более того, именно Дягилев (вслед за Петипа и Чайковским) раз и навсегда связал хореографов с настоящей музыкой и современными композиторами, избавив танец от обязательной, написанной на заказ балетной музыки. То же с декорациями и костюмами: мода и искусство слились с театром и дизайном. За всем этим стояли новые требования XX века. Стало недостаточно придумывать новинки для развлечения – на повестку дня вышла необходимость создавать новые «миры искусств»62.

Но если Дягилев вернул балет Западной Европе, то удержали его там война и революция. Изгнанные русские танцовщики, которые не могли или не хотели возвращаться домой, разъехались по континенту и последовали дальше – в Британию, Соединенные Штаты, Канаду и Южную Америку, воспитывая танцовщиков и публику повсюду. Павлова, Карсавина, Фокин, Нижинский, Нижинская, Мясин, Лифарь и Баланчин – все осели на Западе. К ним присоединилось множество танцовщиков, артистов и музыкантов – слишком много, чтобы всех называть здесь поименно: это была «утечка культурных мозгов» эпических масштабов. К тому же Дягилевым было сформировано новое поколение западноевропейских танцовщиков, которые тоже разъехались и – вместе с русскими – создавали новые национальные танцевальные традиции по образу «Русского балета Дягилева». Лишь один пример: Фредерик Аштон, Нинетт де Валуа, а также Джон Мейнард Кейнс, заложившие основы Королевского балета Великобритании, равнялись на «Русский балет Дягилева» – и на «Спящую принцессу». Значение этого факта невозможно переоценить: французский, британский и американский балет XX века обязан своим существованием Дягилеву и революционным потрясениям его времени.

Однако в самой России все выглядело совершенно по-другому. К концу 1920-х Сталин упрочил свою власть, и искусство все больше было вынуждено следовать репрессивным указам социалистического государства. Поток идей и достижений искусства между Востоком и Западом, ставший живительным источником для «Русских сезонов», развитию которого Дягилев отдал столько сил, был резко перекрыт. В Советском Союзе имя Дягилева и «Русских сезонов» демонизировалось, и со временем все достижения компании были вычеркнуты из истории: большинство постановок труппы не исполнялось в СССР до окончания холодной войны. Таким образом традиция русского балета была расколота. На Западе «Аполлон Мусагет» обозначил новое многообещающее начало, однако в Советском Союзе классический балет пойдет по ограниченному идеологическими рамками пути. Это не значит, что от него ничего не осталось: остался глубинный запас талантов, и страна по-прежнему создавала великолепно выученных танцовщиков, выступавших страстно и самозабвенно. И Сталин отведет и им, и классическому балету почетное место. На радость и на горе классический балет станет сталинским балетом.

Глава девятая

Отставшие? Коммунистический балет от Сталина до Брежнева

А теперь я хочу спросить вас, где балет лучше? У вас? У вас даже постоянного оперного театра нет. У вас театр живет на то, что ему богачи дают. А у нас деньги дает государство. И лучший балет в Советском Союзе. Он – наша гордость. <…> Вы сами видите, где искусство на подъеме, а где идет на спад.

Никита Хрущев

Власти любили сказки, которые отвлекали людей от действительности. <…> В балете действительности не было, так что он был их искусством. Но он был и нашим искусством. Мы тоже не хотели сталкиваться с жизнью. <…> Мы тонули в словах. Мы любили балет, потому что там не говорили. Никаких пустых церемоний.

Вадим Гаевский

Но, к сожалению, соцреализм – это не только дело вкуса. Это также и философия, и краеугольный камень официальной доктрины, которую изобрели во времена Сталина. Соцреализм несет непосредственную ответственность за смерти миллионов мужчин и женщин, потому что он основан на прославлении государства писателем или художником, чья задача – изображать власть государства как величайшее добро и обличать страдания индивидуума. Так что это очень эффективное болеутоляющее… Поэтому борьба против соцреализма – это борьба в защиту правды и, следовательно, в защиту самого человека.

Чеслав Милош

У Иосифа Сталина была личная ложа в Большом театре. Он не пользовался старой, царской, с позолотой, а смотрел оперу и балет из бронированной ложи, скрытой в углу, слева от сцены. У ложи был отдельный вход с улицы и смежная комната с запасами водки и телефоном. Это отражало скрытный и параноидальный характер правления Сталина: на резком контрасте с публичностью и зрелищностью появления царя на балетах, зрители и танцовщики никогда не знали, в какой момент может появиться Вождь, или кто из его окружения смотрит спектакль из ложи.

А они смотрели. Великий Вождь особенно интересовался балетом, за постановками пристально следила Коммунистическая партия. Это было заботой местных властей (москвичи валом валили на балет) и вопросом международного престижа. Иностранные дипломаты и высокие гости всегда могли рассчитывать на вечер в Большом театре, а танцовщики выступали за рубежом как посланцы культуры, став особенно знаменитыми в годы после Второй мировой войны, когда невероятно успешные гастроли Большого на Западе создали труппе образ иконы советской власти и достижений культуры. Преемник Сталина Никита Хрущев как-то посетовал на то, что столько раз видел «Лебединое озеро», что ему снятся «белые пачки вперемешку с танками». Классический балет на деле стал официальным искусством Советского государства^1.

Почему балет? Почему это изящное придворное искусство XIX века стало в XX веке главным украшением культуры тоталитарного государства? Простого ответа на этот вопрос нет, но он связан главным образом с идеологией. Последствия переключения балета с аристократии и царя на революционных «рабочих» и «народ» были глубоки и продолжительны. При коммунистах изменилось само предназначение балета. Недостаточно было развлекать или отражать придворные иерархии и стили, балет был призван воспитывать и выражать «народ» и отчасти был возвеличен благодаря тому, что идеально подходил для этой задачи. В отличие от драматического театра, оперы или кино, балет обладал особым достоинством: чтобы понять или оценить его как русское сценическое искусство, русский язык не нужен. Несмотря на его имперские корни, это был универсальный язык, доступный всем, от безграмотных рабочих до искушенных иностранных послов, и особенно (во времена «холодной войны») – американцев.

Музыка, разумеется, тоже обладает этим достоинством, но ее сложнее интерпретировать с точки зрения идеологии: никогда не известно, что именно означает череда нот, и власти постоянно подозревали композиторов в том, что они зашифровывали в своей музыке «загадки» (Сталин) и фокусы, чтобы одурачить аппаратчиков и подорвать режим. Балет тоже мог столкнуться с этой проблемой: в конце концов, па абстрактны. Однако неоднозначность балета можно было ослабить, вписывая каждое движение и позу в сюжет: советские балеты, как мы увидим, были описательными и поучительными, драмами без слов (пантомимами), которые создавались, чтобы изобразить или проиллюстрировать жизнь в социалистическом раю. Действительно, грань, отделявшая танец от пропаганды, зачастую была опасно (и преднамеренно) тонкой^2.

Из всех сценических искусств балет, пожалуй, было проще всего контролировать. В самые тяжелые годы правления Сталина, когда поэтическая строка могла привести к аресту или казни, писатели, композиторы и даже драматурги могли уйти во внутреннее изгнание и работать для себя, могли тайно писать в стол, чтобы обнародовать написанное в более безопасные времена. Но у балета не было стола: стандартизированной системы нотации не существовало, его нельзя было письменно зафиксировать, тем более записать и отложить. Таким образом, у танцовщиков и хореографов почти не было выхода. Их работа по своей сути публична и коллективна, и в 1930-х, когда Сталин упрочил свою власть, широкие сети партийных организаций вмешивались в творческий процесс на каждом этапе: сценарий, музыка, декорации, костюмы и хореография подвергались пересмотру партийными ячейками, ответственными чиновниками и комитетами сотрудников и коллег (нередко враждовавших и мстительных). Идеологическим обоснованием такого вмешательства служило то, что рабочие и «их» партия – лучшие ценители искусства, однако последствия нередко были абсурдны. Вот лишь один из примеров: перед премьерой балета «Светлый ручей» (1935) члены кружка театральной критики шарикоподшипникового завода им. Когановича побывали на генеральной репетиции и предложили ввести поправки, которые следовало должным образом учесть.

Для артистов такой контроль означал компромисс. У балетов, созданных при советской власти, не могло быть одного автора, они не представляли собой свободно выраженного художественного взгляда, как само собой разумеется у нас на Западе. Большинство советских балетов являлось результатом сложнейших переговоров между художниками и государством, между догматическим и художественным мировоззрением. Если принималось решение, что постановка (и таких было немало) противоречила часто менявшейся линии партии, за исполнением замечаний – изменить па, пересмотреть музыку или сюжет или сменить костюмы (партия, как известно, придерживалась ханжеских взглядов) – пристально следили. Каждый артист знал, что месяцы работы могут закончиться бедой: постановки, карьеры и даже жизни могли рухнуть. Поэтому самоцензура была укоренившимся умственным навыком. Советский балет никогда не был просто балетом: он был в буквальном смысле слова государственным делом.

При этом танцовщики были чрезвычайно лояльны. Они были государственными служащими и были связаны с «отцом народов» (как прежде с царем) узами признательности и личной выгоды. Многие были выходцами из бедных слоев населения, и государство о них заботилось: танцовщики были сыты, у них была крыша над головой, они получали образование и наслаждались привилегиями и престижем, о которых простые советские граждане могли только мечтать. У самых знаменитых были дачи, машины, доступ к дефицитным продуктам питания и медицине и (после войны строго ограниченные) зарубежные поездки. Они считались советской элитой, даже если были ее марионетками, и жили в сверкающем параллельном мире. К тому же танцовщики, воспитанные в духе военной дисциплины, были не склонны сомневаться в действиях властей; в любом случае сомневаться в системе означало потерять в ней свое место. Поэтому, когда британский философ Исайя Берлин занял в Москве официальную должность сразу после Второй мировой войны[52], он встречался с группой тщательно проверенных писателей, актеров, а также танцовщиков, которые, как ему сказали, были «самыми простодушными, безобидными и наименее интеллектуальными среди людей искусства» и на них в целом можно положиться.

Действительно, балет не взрастил политических диссидентов. Те немногие, кто считал систему слишком удушающей, не оставались в стране, чтобы бороться с ней, – они просто сбегали на Запад. В танце очень мало компромисса. Кроме того, большинство танцовщиков гордились своим участием в достижениях государства. При советской власти классический балет из ограниченного узкими рамками городского и придворного искусства вырос в широчайшую, на весь континент, сеть школ, трупп и любительских коллективов, и все они управлялись из Москвы. Хореографические академии (балетные училища) при Кировском (бывшем Мариинском) и Большом театрах оттачивали систему: талантливых детей находили во всех уголках страны и отправляли в центр, а подготовленные артисты отправлялись обратно в советские республики – распространять и повышать качество танцевального искусства.

Балетные труппы формировались во всех столицах союзных республик и крупнейших городах, а уже существующие подчинялись центральному государственному аппарату. Занятия танцами были доступны, танцевальные классы организовывались во дворцах культуры и на фабриках, в хореографических кружках начали танцевать Рудольф Нуреев и множество других артистов. Любительские коллективы много работали на местах, способствуя распространению знаний о балете и укрепляя престиж танца. К середине 1960-х в Советском Союзе по всей стране успешно работали 17 балетных школ, предлагавших серьезную программу обучения, рассчитанную на девять лет, и полное государственное обеспечение. Никто не мог сказать, что Советы не принимали балет всерьез.

И тут мы сталкиваемся, казалось бы, с парадоксом: балет и его исполнители процветали в репрессивном, основанном на идеологии полицейском государстве. Более того, как мы увидим, в это тяжелейшее время создавались лучшие и наиболее долговечные образцы балетного искусства. Нетрудно признать, что искусству нужна свобода, что творчество и духовность человека расцветают, только если личность может открыто выразить себя, не сталкиваясь с препятствиями со стороны власти и деспотичного государства. Но пример Советов доказывает обратное: балет в СССР преуспевал благодаря, а не вопреки государству. И если советский балет в итоге впал в художественную кому, парализованный политическим давлением и вечными лозунгами, мы не можем не признать, что даже тогда, в своей низшей точке, советская система продолжала готовить величайших в мире танцовщиков и ставить самые значительные балеты. Откуда они брались? Что подпитывало их искусство?3

Советский балет, можно сказать, начался в 1934 году. В тот год Сталин спланировал убийство Сергея Кирова, первого секретаря Ленинградского губернского комитета обкома и горкома партии (и своего личного друга), а потом воспользовался его смертью, чтобы оправдать начало Большого террора. В течение следующих четырех лет около двух миллионов человек – художников, интеллигентов и (среди прочих) выдающихся партийных деятелей, занимавших высокие посты, – были арестованы и приговорены к смерти или отправлены в трудовые лагеря. Ленинград – культурная столица страны и личная вотчина Кирова – был ослаблен, и с этого момента власть все больше сосредоточивалась в Москве. Однако последний удар – циничный и высоко символичный – был нанесен Ленинградскому государственному академическому театру оперы и балета (бывший Мариинский): он был удостоен сомнительной чести увековечить имя Кирова. Так родился Кировский балет^4.

Большевики всегда с подозрением относились к Ленинграду, и в 1918 году под предлогом угрозы нападения немцев (Первая мировая война еще не закончилась) столицу перенесли в Москву, намеренно переместив центр власти в старомосковскую Россию. Большой театр, расположенный рядом с Кремлем, в географическом центре советской политической жизни, обошел ленинградского собрата, став важнейшей балетной труппой СССР. Это не означает, что Кировский театр оказался забытым. Напротив, труппа Кировского театра всегда была бесспорным лидером балетного искусства и продолжала гордиться лучшей школой, более тщательной подготовкой и более изящным и изысканным стилем. А с понижением политического статуса Ленинграда она получила определенное художественное послабление, которого у Большого никогда не будет: в Ленинграде, утратившем статус столицы, идеологический узел был затянут не так туго. Результатом стали напряженные, но любопытным образом плодотворные отношения: на протяжении большей части советского периода Кировский театр готовил величайших танцовщиков, но всему миру их представлял Большой. Поток артистов из Ленинграда в Москву шел беспрерывно: Кировский театр обеспечивал таланты и идеи, сделавшие балет Большого важнейшим культурным ведомством СССР.

За несколько месяцев до убийства Кирова Андрей Жданов, один из фаворитов Сталина, недавно выдвинутый в Центральный комитет, выступил на Первом Всесоюзном съезде советских писателей. В своем выступлении он провозгласил метод социалистического реализма в искусстве: «Социалистический реализм <…> требует от художника правдивого, исторически конкретного изображения действительности в ее революционном развитии. При этом правдивость и историческая конкретность художественного изображения должны сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания трудящихся людей в духе социализма». При всей примитивности выражений в них содержался простой и обезоруживающе противоречивый императив: искусство должно изображать острые темы социалистической «действительности» (из жизни рабочих или колхозов), но придавать им романтический блеск. Или, говоря словами популярной песни, «сказку сделать былью», а быль – сказкой. И делать без «формализма» – это было чрезвычайно важным кодовым определением для всего сложного, ироничного или утонченного в каждом виде искусства, которое скрывало (или считалось, что скрывало) в своих формах подрывной смысл. Искусство, пояснял Жданов, должно быть конкретным и буквальным, оно должно показывать, что жизнь в СССР действительно идеальна. И это утверждение не было просто эстетическим. На художников было возложено тяжкое бремя: они должны изменить «сознательность» рабочих и народа. Они, по знаменитому определению самого Сталина, были «инженерами человеческих душ»5.

Речь Жданова была обращена к писателям, но люди всех творческих профессий знали, что это относится и к ним, и вскоре указания затронули все виды искусства – с известными и сокрушительными последствиями. В танцевальном искусстве социалистический реализм вылился в драмбалет – новый жанр, который вышел на передний план в 1930-х годах и будет доминировать на советской балетной сцене следующие два десятилетия. Идея, сформулированная Ждановым и витавшая в балетных кругах в 1920-х, была проста: балет должен излагать прямолинейную воодушевляющую историю героических рабочих, простых женщин и отважных мужчин. Абстрактные танцы или сложные символичные балеты, допускавшие неоднозначную трактовку, решительно запрещались. Каждое па, каждый жест должен выражать ясный драматургический смысл. Старинная пантомима Петипа стала неприемлема: ее признали слишком искусственной и красивой – ненавистным пережитком императорской придворной аристократии.

Социалистический реализм вызвал к жизни течение «балетов о тракторах», в которых действовали советские рабочие и вдохновенные партийцы с блестящими в свете прожекторов инструментами в руках; они строили заводы, трудились в колхозах и радостно исполняли народные танцы. Но это еще не все. Драмбалет не всегда был пустым и идеологически прямолинейным, как «балеты о тракторах»: лучшие постановки привлекали воплощением стойких убеждений и утопических идеалов, несмотря на компромиссы и искажения, которым они подвергались по мере укрепления власти Сталина. И хотя официальные отчеты любили представлять драмбалет как результат резкого разрыва с прошлым – рассвет нового советского искусства, – на самом деле его лучшие образцы (как и сам соцреализм) имели глубокие корни в дореволюционном русском модернизме. Происхождение драмбалета связано (по крайней мере частично) с экспериментальными танцами (на рубеже веков) хореографа Александра Горского (1871–1924) и его сотрудничеством с театральным режиссером Константином Станиславским (1863–1938).

Горского создал имперский Санкт-Петербург. В 1890-х годах он танцевал в Мариинском и был пропитан классикой Петипа. В начале века он переехал в Москву и занялся возобновлением постановок старого балетмейстера в Большом, но в провокационно-модернистском решении. Пожалуй, как и Фокин, Горский стремился очистить классику от глянца сказочности и придать ей резкий натуралистический колорит. Фокин, как мы знаем, делал это с помощью стилистики; решение Горского было психологическим, к чему и подключился Станиславский: он дал Горскому ключ к развитию драмбалета. Станиславский тоже принадлежал миру императорской России и обладал прекрасным вкусом в балете. Сын богатого московского предпринимателя, занимавшегося производством золотой и серебряной канители, он получил классическое образование, включавшее уроки танцев у балерины Анны Собещанской (она была первой исполнительницей неудачной постановки «Лебединого озера» Чайковского в 1877 году).

В 1898 году Станиславский стал соучредителем Московского Художественного театра. Его подход к актерскому мастерству был сознательно радикален: он был «против театральности, и против ложного пафоса, декламации, и против актерского наигрыша <…>, против обычных декораций и против премьерства, которое портило ансамбль, и против всего строя спектаклей, и против ничтожного репертуара тогдашних театров». Станиславский добивался от своих актеров проникновения в глубины эмоциональной памяти с тем, чтобы воспроизводить на сцене реальные чувства и ощущения. Его актеры часами занимались исследованием внутреннего мира, погружались в биографию и психологию персонажей, в которых надеялись перевоплотиться. Театр получил широкое признание и вызывал дискуссии в связи с ранними постановками пьес Чехова^6.

Горский привлек Станиславского, чтобы перенести его идеи в балет – балет Петипа. Избегая внешне декоративных па и парадного рисунка старого балетмейстера, он сделал основной упор на мимические сцены и жест (он любил называть свои балеты «мимодрамами») и уделил особое внимание развитию сюжета и его изложению. В 1919 году Московский Художественный театр ненадолго слился с балетной труппой Большого, и сотрудничество двух художников привело к созданию ряда новаторских постановок. Например, в новой редакции «Жизели» Горский превратил ранее милых пейзан в обычных, земных крестьян и каждого наделил индивидуальным характером. Более того, его вилисы были не эфемерными духами, а мертвыми невестами в лохмотьях, с пепельными лицами и черными кругами под глазами; они не танцевали ровными рядами, а нелепо косолапили и хаотично бегали по сцене. Даже Жизель Горский спустил с романтических высот и давал наставления балерине «быть темпераментной девкой»: «Не танцуй на носках (слишком сахарно). Прыгай, как козлик, и действительно сходи с ума. Умирай с ногами врозь, не складывая одну на другую»7.

Эксперименты Горского вызвали насмешки у влиятельных артистов и театральных чиновников, которые возмущались его успехом и не терпели пренебрежительного отношения к классической традиции. Более того, они натравили на него государственный аппарат. Измученный и деморализованный официальными комиссиями, которые придирались к его балетам и чинили всяческие препятствия, Горский впал в депрессию. Он перестал ставить, и можно было видеть, как он потерянно бродил по театру; в 1923 году он был заключен в психиатрическую клинику, где умер год спустя. Бразды правления перешли к его самому жестокому критику и сопернику – танцовщику Василию Тихомирову.

Талант Тихомирова проявлялся скорее в политическом, чем хореографическом смысле. В 1927 году он поставил «Красный мак» – бледный агитпропный балет, в котором «хорошие» китайцы, которых поддерживают советские моряки, сталкиваются с «плохими» китайцами, танцующими чарльстон и фокстрот, готовыми служить империалистам; балет включал сцену опиумного сна с громадным драконом и статуями Будды, которые вместе с бабочками и птицами указывали путь в «лучший мир».

Рабочие повалили на спектакль (музыка Рейнгольда Глиэра включала «Интернационал»), который понравился также нэпманам и аппаратчикам. На волне популярности спектакля появились духи, мыло и конфеты «Красный мак». Однако левых критиков все это раздражало: «Капитану советского корабля нельзя возводить памятник из взбитых сливок». Особенно язвительно выступал поэт и писатель Владимир Маяковский. В его пьесе «Баня» один из персонажей ехидно отмечает: «Ах, я был на “Красном маке”. Удивительно интересно! Везде с цветами порхают, поют, танцуют разные эльфы и… сильфиды». Однако этот китч стал ценнейшим активом и настоящим хитом; под давлением профсоюзов, прессы, партии и комсомола в 1929 году «Красный мак» (в измененной редакции) был поставлен в Кировском театре. Балет оставался в репертуаре Большого театра до 1960 года (под названием «Красный цветок») и был принят к постановке региональными труппами Советского Союза^8[53].

Инновационные постановки Горского были утрачены или забыты. Впрочем, позднее его идеи были подхвачены создателями драмбалета, и Станиславский, проживший до 1938 года, продолжал оказывать влияние на балет. Так, в сентябре 1934 года, вскоре после речи Жданова, в Ленинграде состоялась премьера «Бахчисарайского фонтана». Это была ключевая постановка в духе соцреализма и один из наиболее успешных и долговечных драмбалетов: его и сегодня исполняют в Мариинском театре. Либретто на основе поэмы Пушкина принадлежит перу Николая Волкова, партитура была тщательно разработана начинающим советским композитором Борисом Асафьевым^9. Режиссером постановки стал Сергей Радлов, тесно сотрудничавший со своим учеником и протеже, хореографом Ростиславом Захаровым.

Радлов был театральным режиссером. Один из первых учеников Мейерхольда, он также работал с Маяковским и Александром Блоком и был ключевым постановщиком официальных зрелищ на открытом воздухе и фестивалей, в которых были задействованы тысячи людей. Незадолго перед тем Радлов взял на вооружение технику актерского мастерства Станиславского, и Захаров последовал его примеру. В этом увлечении они были не одиноки: Станиславский, к своему смущению, стал одним из любимцев Сталина, и его режиссерский «метод» (он терпеть не мог этого слова) был официально признан основой нового реалистического искусства. Поэтому, ориентируясь на реализм, при подготовке «Бахчисарайского фонтана» Захаров несколько месяцев работал с танцовщиками, обсуждая поэму Пушкина, придумывая фрагменты биографии и анализируя каждое движение, вплоть до походки или взгляда, – все было тщательно отработано и несло драматургическую нагрузку.

«Бахчисарайский фонтан» рассказывает историю Марии, прекрасной дочери польского вельможи. Крымский хан, пленивший ее, был сражен красотой девушки. Однако Зарема, прежняя возлюбленная хана, преисполнена ревности, она строит козни и в итоге убивает Марию. Разгневанный хан приговаривает Зарему к смерти и воздвигает «фонтан слез» в память о Марии. У этих персонажей вряд ли были прототипы в духе соцреализма: рабочие-передовики и партийные работники, фигурировавшие в то время в литературе, фильмах и других балетах, тут отсутствовали. Но зато был Пушкин, чьи сочинения пользовались всеобщим уважением, в том числе в партийных кругах. Спасением от удушающих политических предписаний, разрушивших множество балетов, казалось, была литература, и лучшие драмбалеты брали за основу произведения Пушкина, Бальзака и Шекспира, среди прочих официально одобренных классиков.

«Бахчисарайский фонтан» Захарова представляет собой высокую мелодраму, не лишенную зрелищности. Здесь были яркие батальные сцены, задымление и вспышки света, тела «погибших», разбросанные по всей сцене. Ханские воины в живописных куртках исполняли дикие танцы, гарем был полон извивающихся женщин – на контрасте с изящной «белой» простотой Марии. Когда темпераментная Зарема умоляет, угрожает и в конце концов в порыве гнева наносит Марии удар кинжалом, Мария – жертва собственной невинности и чистоты – умирая, медленно опускается на землю, держась за колонну.

При всей «театральности» постановки движения танцовщиков были лишены нарочитой балетной манерности. Действительно, Захарова мало интересовал танец как таковой, он стремился создать бессловесный драматический язык, натуралистическую пантомиму. (Неслучайно «Бахчисарайский фонтан» напоминает немое кино и ленты Сесиля Б. ДеМилля.) В итоге получился балет, намеренно избегавший балета, «мимодрама» в традициях Горского, но значительно менее новаторская. В начале 1920-х годов Горский ставил своих танцоров в угловатые и экспрессионистические позы и разбивал симметрию классического балета безумными «незаконченными» движениями. Захаровские танцовщики, напротив, исполняли условные, безликие па и сознательно избегали «легкомысленных» дивертисментов (официально получивших клеймо «формализма»). Важно было не танцевать, а играть роль.

Таким образом, успех «Бахчисарайского фонтана» мало связан с хореографией, напротив, благодаря упору на систему Станиславского балет почти целиком зависел от драматического таланта исполнителей. И это был не единичный случай: с драмбалетом возник культ не танца, а танцовщиков-исполнителей, до такой степени обожаемых публикой, что их имена знали в каждой семье. И хотя еще несколько десятилетий Захаров будет заявлять о себе как о блюстителе драмбалета, его самым действенным представителем и апологетом стала юная танцовщица, первая исполнительница роли Марии – Галина Уланова.

Мария Улановой была идеальной «социалистической» героиней. Хотя Уланова представала в образе польской княжны, на самом деле ее героиня – целомудренная и скромная, эмоционально открытая и бесхитростная – жила вне времени. В знаменитом стиле Улановой, представление о котором дают позже отснятые фильмы, прекрасно сочетались романтический пафос и обычная простота. Линия ее танца была ясной и понятной, па исполнялись без всякого усилия. Она никогда не выставляла себя напоказ, ее движения были настолько естественны, что зрители забывали, что она танцует.

С «Бахчисарайского фонтана» началась карьера Улановой, и она будет главной балериной СССР, широко известной и обожаемой, вплоть до ухода со сцены в 1960 году. Ее изображения появлялись в журналах и на почтовых открытках, фильмы-балеты с ее участием смотрели по всему СССР, позднее их стали транслировать по телевидению. Зрители знали ее как танцовщицу и как образец советского гражданина: она одевалась в скромные костюмы неярких цветов, ее отличала прямолинейная и деловая манера. Удостоенная многочисленных официальных наград и званий, она была членом Ленинградского Совета рабочих депутатов, а затем – Московского городского Совета. В годы Второй мировой войны у многих была ее официально выпущенная открытка-фотокарточка: она стоит с прямой спиной в платье военного покроя, с мягко убранными назад волосами. Уланова была привилегированным послом культуры: Сталин отправил ее выступать на Запад в 1948–1949 годах, задолго до того, как труппа Большого (с Улановой в качестве звезды) поехала в Британию в 1956 году. Всегда преданная долгу, она выпустила массу книг и статей, превознося достоинства советской системы и ее вклад в развитие искусства. Официальная литература, в свою очередь, выделяла Уланову как прекрасного работника (потому что балет – форма физического труда), достигшего благодаря дисциплине и самопожертвованию высоких идеалов и чувств^10.

Все наносное и ходульное, что было в этом официальном фасаде, пропадало, когда она танцевала. Непосредственность и человечность в танце Улановой наделяли любой плоский и дидактичный драмбалет глубиной и смыслом. Ее движения были спокойны, интимны и настолько искренни, что, казалось, вырывались из высокопарной риторики советской общественной жизни. Глубокие переживания ее героинь прорывались спонтанно, как будто она сама только что открыла в себе эти чувства. Если внешне Уланова представляла примерного советского гражданина, то в танце она выражала честное и вдумчивое: стиль и эстетику, в любом ином случае закрытую для публичного дискурса. Сознательно или нет, она выступала одновременно за и против: за социалистическое государство и его свершения, но против его пустых, заранее заготовленных воззваний, против его обмана и лжи.

Значение Улановой в истории советского балета нельзя переоценить. Она вывела русскую классическую традицию из рамок акробатического модернизма 1920-х (ее никогда бы не уличили в утрированных или сексуально вызывающих позах) и бравурности в духе Петипа, которую, казалось бы, советский балет должен был естественным образом унаследовать. Признание Улановой связано со Станиславским – драмой и раскрытием внутренней жизни персонажей посредством танца. Это было ново.

Но Уланову также привлекало наследие начала XIX века, и это важно. Она дебютировала в 1928 году в «Шопениане» в постановке Фокина, которой он отдавал дань Марии Тальони: неслучайно саму Уланову часто сравнивали с Тальони. Ее самыми знаменитыми ролями стали заглавная партия в «Жизели» (в постановке 1941 года), нежный и загадочный Белый Лебедь в «Лебедином озере» и, разумеется, робкая и целомудренная Мария в «Бахчисарайском фонтане». Парадоксальным образом и, возможно, не осознавая этого, Уланова открыла новые возможности для романтического прошлого. Она не расширяла рамок балетного искусства и не создавала новаторских способов движения – она просто обозначила и возвысила конкретную грань этого искусства.

Если драмбалет предпочитал женщин, особенно Уланову, то он создавал и мужские героические образы. Вахтанг Чабукиани – грузин, принятый в балетную труппу Государственного академического театра оперы и балета (бывшей Мариинки) в 1929 году (через год после дебюта Улановой), – был одним из звездных танцовщиков Кировского 1930-х годов. Он танцевал в ранних постановках «Бахчисарайского фонтана» вместе с Улановой и позднее сам поставил ряд значительных драмбалетов. Чабукиани быстро расстался со старорежимными «благородными» манерами и движениями в мужском исполнительстве. Фильмы с его участием представляют нам танцовщика невероятного обаяния, который разрезал пространство широкими дерзкими движениями. Он мог исполнить любое число трюков и туров, но именно его чувственность и мужественность, его экспрессивность и то, как он демонстрировал работу мускулов при исполнении па, отличали его от более сдержанных (в рамках «благородства») предшественников. Советская пресса того времени отмечала это различие, с гордостью подчеркивая, что мужчины-танцовщики больше не будут выглядеть приукрашенными «стрекозами» или птичками, а станут «мощными многомоторными летательными аппаратами», больше похожими на атлетов, чем на танцовщиков^11.

За Улановой, Чабукиани и новым поколением исполнителей драмбалета стояла группа выдающихся педагогов, и прежде всего – Агриппина Ваганова. Именно Ваганова систематизировала и сформулировала принципы танца, вдохнув жизнь в исполнительское мастерство Улановой и Чабукиани, и ее следует считать одним из создателей драмбалета и характерного для него экспрессивного стиля исполнения. Она родилась в 1879 году, выросла в атмосфере Императорского балета царских времен и работала непосредственно с Петипа и Ивановым. Убежденная сторонница старой академической школы, Ваганова выступила против Михаила Фокина, Тамары Карсавиной и модернистов-авангардистов Мариинского в 1905 году, также она никогда не участвовала в «Русских сезонах». Революция принесла ей личную трагедию: после того как большевики пришли к власти, в ночь перед Рождеством ее возлюбленный, отставной полковник, преданный сверженному царю, застрелился у них дома перед наряженной елкой; у них был ребенок, вместе они прожили около десяти лет. Ваганова боролась: преподавала, танцевала в кинотеатрах и мюзик-холлах и в конце концов приняла предложение работать в Петроградском театральном училище, которое позже станет Академией русского балета им. А. Я. Вагановой. Свой первый выпуск она подготовит в 1922 году.

Стойко придерживаясь старой школы, Ваганова решительно противостояла хореографическим экспериментам Федора Лопухова и в конце 1920-х годов дала решительный отпор революционным попыткам заменить или дополнить класс балета в театре уроками физкультуры или гимнастики. Когда Лопухов попал под огонь партии и был уволен, Ваганова заменила его. Ее природный консерватизм совпадал с суровыми и непритязательными вкусами Сталина, и она много работала над тем, чтобы воплотить идеи соцреализма в танце. Например, в 1933 году она поставила версию «Лебединого озера», сохранив многое из Петипа/Иванова, но придав истории «реализма»: кровь брызгала на белые крылья Лебедя, и весь балет был решен как декадентский сон богатого и развращенного графа.

В 1934 году – в этом же году был убит Киров, а Уланова впервые появилась в «Бахчисарайском фонтане» – Ваганова в сотрудничестве с Любовью Блок (вдовой Александра Блока) опубликовала «Основы классического танца» – книгу, в которой систематизировала и классифицировала основы зарождавшейся ленинградской балетной школы и стиля^12.

Что это был за стиль? Прежде всего это наука и (по словам одного танцовщика) «технология» балета. У Вагановой был острый аналитический склад ума. Она была танцующей балериной, и ее изложение основ опиралось на знание балетной механики. В педагогической системе Вагановой каждая грань каждого па выделялась отдельно, изучалась, а затем подробно описывалась. Ключом была координация, и Ваганова была первой, кто предложил тренинг, в котором голова, кисти, руки и глаза – все двигалось синхронно с ногами и стопами. Бесполезно отрабатывать у станка замысловатые движения стопами, когда руки безучастно опущены по бокам, как было принято до тех пор: без рук (кистей, глаз) движения все равно будут неполными. Каждая часть тела должна двигаться одновременно и в полной гармонии, плавно, за счет позвоночника. Станок Вагановой никогда не был набором отдельных гамм и экзерсисов, он сам по себе был полноценным танцем – не витиеватым или декоративным, а ясным и четким. Идея создания связок от простого к сложному осталась в прошлом. Ваганова учила своих студентов совершенствовать па во время исполнения танца, стирая таким образом давнишнюю грань между техникой и артистичностью^13.

Результат был потрясающий: Ваганова настраивала координационный аппарат таким образом, что даже самые неуклюжие па выглядели легкими, изящными, а главное – естественными, не оторванными от жизни, а вплетенными в нее. Ее ученицы были сильными и независимыми балеринами. Ваганова сама была солисткой и не любила балерин, повисавших на партнере, как на подпорке. Прыжки, туры и длинные «итальянские» комбинации адажио (наследие Чеккетти), выполняемые без поддержки, были обычной составляющей ее классов.

Ваганова настаивала на том, что у каждого движения должен быть свой смысл. Для танцовщиков, подготовленных по ее системе, движений без эмоционального повода просто не существует. Суть не в том, чтобы придать движению некое значение: это было бы слишком грубо и декоративно. Наоборот, как и Станиславский в драматическом театре, она просила танцовщиков находить глубокую и убедительную связь между движением и эмоцией. Нейтральных па не существует: каждое движение должно быть наполнено чувством. Преподавание Вагановой отлично сочеталось с драмбалетом: это были две стороны одной эстетической медали. Таким образом, вместе с Улановой и другими Ваганова сумела вписать русский балет в 1930-е годы, создав гуманистическую школу из шаблонных категорий соцреализма. Это великое достижение надолго стало отличительным знаком советского балета[54].

В 1934 году в Ленинграде состоялась премьера оперы Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда». Невероятно успешная, она прошла по театрам всей России и была высоко оценена критиками Европы и Америки. Однако 26 января 1936 года оперу в Большом театре посетили Сталин, Молотов, Жданов и другие высокие партийные руководители; к ужасу Шостаковича (присутствие композитора было обязательно), во время третьего акта они вышли. Два дня спустя по прямому указанию Сталина «Правда» опубликовала убийственную статью «Сумбур вместо музыки», направленную против оперы и ее композитора. Шестого февраля «Правда» продолжила атаку, наведя на мушку комический балет «Светлый ручей», также на музыку Шостаковича, в постановке (уже преследовавшегося) Федора Лопухова[55]. Либретто принадлежало перу Лопухова и писателя Адриана Пиотровского – давнего коллеги Радлова, также принимавшего участие в работе над «Леди Макбет». Как и «Леди Макбет», «Светлый ручей» был прекрасно принят в Ленинграде (в Малом театре оперы и балета), его успех привел к тому, что было решено повторить постановку в Большом. Однако Сталин опять был недоволен. И «Правда» вновь разразилась бранью, опубликовав статью «Балетная фальшь»14.

На первый взгляд «Светлый ручей» был совершенно безвреден. В нем говорится о беззаботном празднике жизни в колхозе – выбор главной темы, по-видимому, был продиктован планом Сталина вовлечь казаков Северного Кавказа (где происходит действие балета) в советскую систему. Однако сатирический тон и водевильное решение постановки заставили партийных журналистов взяться за перо, и «Правда» накинулась на балет за издевательство над советскими людьми, которые изображаются балетными «куклами» и «сусальными крестьянами» из «дореволюционной конфетной коробки». Это не народные танцы, настаивали власти, а «ничем между собой не связанные номера», балетное опошление жизненного народного искусства. В вихре последовавших собраний, обсуждений и унизительных самобичеваний Асафьев заклеймил партитуру балета Шостаковича как «музыку для люмпенов», а Ваганова покорно осудила «Светлый ручей» за то, что он сбился с «верного пути» искусства. Шостакович отступил, Лопухов так больше и не поставил ничего значительного^15.

«Балетная фальшь» вызвала панику. Танцовщики и балетмейстеры бросились интерпретировать официальные высказывания, создавать и пересматривать свои постановки, чтобы угодить непостижимым вкусам Сталина. По мере того как усиливался террор, драмбалеты приобретали все более идеологически жесткое звучание и соответствующие темы. Ставки были высоки. Хотя танцовщики были избавлены от самых жутких сталинских ужасов, ощущение угрозы было острым и всепроникающим – и не только для Лопухова, чьи проблемы в прошлом сделали его легкой мишенью. Однажды утром 1937 года Ваганова пришла в театр и обнаружила на двери записку, в которой было сказано, что она уволена с должности руководителя балетной труппы Кировского; что же, она спокойно ушла на преподавательскую работу. Муж балерины Марины Семеновой (высокопоставленный дипломат) был арестован и убит, Семенову заключили под домашний арест, но в итоге освободили (она была любимой балериной Сталина). В 1938 году театр Мейерхольда был закрыт, а когда режиссер осмелился вмешаться, его арестовали, пытали и расстреляли; его жена была найдена зарезанной у них дома. Пелена страха окутала балетное искусство, но на танце это сказывалось не прямо или не явно. О чем бы они ни думали в это время – а это действительно неизвестно, – Уланова, Чабукиани и многие другие продолжали танцевать от всего сердца. Артисты того времени скажут, что, вопреки террору, это был золотой век балета.

Этот золотой век достиг пика в 1940 году, когда появился балет «Ромео и Джульетта» – возможно, самый значимый после «Спящей красавицы», поставленной полвека назад. Первоначально показанный в Ленинграде с оглушительным успехом, он будет перенесен в Москву в 1946 году по личному указанию Сталина, позже по нему будет снят полнометражный фильм, который выйдет в 1954 году и получит приз на Каннском кинофестивале (режиссер Лео Арнштам совместно с Леонидом Лавровским). Более того, «Ромео и Джульетта» приведет в полный восторг британских и американских зрителей в 1956 и 1959 году соответственно. Двадцать лет спустя, в 1976 году, во время празднования 200-летия Большого, тот же эффект произведет новая редакция балета, сделанная Леонидом Лавровским, в которой был занят его сын Михаил Лавровский.

Создание балета берет начало в далеком 1934 году. Уже тогда Радлов обратился к Прокофьеву с идеей постановки. Они были близкими друзьями: оба работали в студии Мейерхольда, Радлов, среди прочих совместных работ, занимался постановкой оперы Прокофьева «Любовь к трем апельсинам» в Ленинграде в 1926 году. Они часто играли в шахматы. Радлов задумал драмбалет – новую постановку «Бахчисарайского фонтана» – с хореографией Захарова, по либретто, которое хотел написать вместе с Пиотровским и Прокофьевым. Но в ходе перетряски кадров, последовавшей после убийства Кирова, Радлов потерял работу в театре. В итоге за постановку взялся Большой театр, но Радлову и Пиотровскому удалось остаться участниками этого проекта. Тогда же, в 1935 году, Радлов увлеченно писал о своем видении «по-комсомольски» поучительной сказки о «молодых, сильных, прогрессивных людях, сражающихся с феодальными традициями». По-видимому, в попытке задобрить власти – Сталин предпочитал счастливые финалы, – а также, возможно (что странно), учитывая увлечение Прокофьева Христианской наукой, к которой он примкнул во время длительного пребывания в Соединенных Штатах, авторы действительно придумали балету счастливую сказочную концовку. В нарушение сюжета несчастные влюбленные не умирали, а чудесным образом воссоединялись в окружении всеобщего веселья и ликования^16.

Однако, как оказалось, никакие изменения не пришлись властям по душе. Концертное исполнение музыки в 1936 году подверглось суровой критике: музыка была признана сложной, а счастливый финал – ненужным отходом от классического текста Шекспира. Большой театр послушно отменил постановку.

Впоследствии балет был переработан: Прокофьев вычеркнул счастливый финал и заменил его соответствующей скорбной музыкой. Опасаясь, что его балет никогда не выберется из политических и бюрократических ловушек, в которые он попал, композитор договорился о постановке в Брно (Чехословакия) в декабре 1938 года, с хореографией (давно утраченной) балетмейстера местного театра.

Когда балет, казалось, был обречен затеряться в провинции, Кировский опять взялся за него. На этот раз постановка была поручена не Захарову, а хореографу Леониду Лавровскому (1905–1967). Лавровский был не новичок. Пройдя классическую петербургскую школу, в 1922 году он был принят в Государственный академический театр оперы и балета Ленинграда, работал с Лопуховым и Баланчиным (как участник Молодого балета), Вагановой и Радловым – в то время, когда там шла работа над «Красным маком» («кировская» версия), «Бахчисарайским фонтаном» и «Светлым ручьем». Всю жизнь он горячо отстаивал драмбалет. «Одно время, – писал он позже, – мы изображали принцев и принцесс, бабочек и эльфов – что угодно, но человек как таковой никогда не появлялся в балете». Несмотря на энтузиазм, охвативший Лавровского в начале работы над «Ромео и Джульеттой», хореография давалась нелегко. Он считал музыку Прокофьева слишком сложной и диссонирующей, а танцовщики ее ненавидели: Галина Уланова ее упрямо отвергала и называла «нетанцевабельной»17.

К ужасу Прокофьева, Лавровский вносил изменения в партитуру, удаляя целые фрагменты и упрощая другие (позже композитор безуспешно подал официальную жалобу), одновременно он настаивал на том, чтобы Прокофьев добавил героические бравурные вариации и зажигательные групповые танцы в духе «Бахчисарайского фонтана». Окончательная партитура была искаженным вариантом оригинала Прокофьева; композитор, хореограф и танцовщики с горечью сознавали, что балет кое-как склеен из кусков. Однако, когда наконец 11 января 1940 года в Ленинграде состоялась премьера, «Ромео и Джульетту» ждал оглушительный успех, и даже сегодня ясно – почему (балет исполняется и по сей день). Хотя хореография Лавровского высоко мелодраматична, а временами почти карикатурна в изображении конфликта между «молодыми, сильными, прогрессивными людьми» (влюбленными) и по-клоунски грозными силами «феодальной традиции», она прекрасна в своей ясности и страстности. Драмбалет обрел своего защитника и мастера.

Лавровский создал обманчиво простое хореографическое решение, сочетавшее естественный, почти бытовой жест и классический балет. Оно не имело ничего общего с условной балетной пантомимой, с ее стилистическими символами и пышными жестами. Танцевальные па сливались с актерской игрой: бег Джульетты к Ромео прерывается arabesques и pirouettes настолько естественно, что мы с трудом замечаем переход «бега» в «танец». Точно так же бравурные прыжки Ромео заканчиваются драматической позой на одном колене, грудь раскрыта, голова откинута – он обезоруживающе покорен, и нам важна именно эта покорность, а не танцевальные па. Хореографический язык Лавровского не был новым или новаторским – наоборот, он был намеренно старомодным, – но он виртуозно вплетал танцевальные движения в развитие сюжета.

Уланова танцевала главную партию, и ее чистосердечное исполнение искренней страсти Джульетты стало переломным в карьере. Однако именно музыка Прокофьева сделала балет подлинным шедевром. Ее эпичная масштабность и металлическое звучание, напряженный ритмический диссонанс и внезапные переходы к щемящему лиризму передавали сдержанную страсть и романтическое томление, свойственные драме Шекспира и (несмотря на ее первоначальный скепсис) танцу Улановой. Со времен Чайковского у русского балета не было столь «правильного» композитора (Стравинский жил на Западе) – музыка Прокофьева придала «Ромео и Джульетте» той глубины и мощи, которых «Бахчисарайскому фонтану» с поверхностной партитурой Асафьева явно недоставало. «Ромео и Джульетта» – прекрасный образец программной музыки; неслучайно постановка воспринималась скорее как фильм, а не балет, и со временем успешно превратилась в киноленту: за годы, что потребовались балету для выхода на сцену, Прокофьев успел поработать с Эйзенштейном над «Александром Невским» (1938) – одним из фильмов, к которому он написал музыку.

Достоинства «Ромео и Джульетты» ценны сами по себе, однако история добавляет остроты. В балете скрыто сочетание старых имперских и модернистских мотивов, задействованных соцреализмом и омраченных террором. Эпилог был печален: Адриан Пиотровский в 1937 году был обвинен в шпионаже и расстрелян. Радлов во время Второй мировой войны попал к немцам и был репатриирован, когда военные действия прекратились; как и тысячи других побывавших в плену у немцев, он был обвинен в коллаборационизме и государственной измене и выслан в лагеря. Он оставался в заключении до смерти Сталина и вскоре умер в Латвии. Прокофьев, как мы увидим, продолжал работать, но власти все больше его травили; окончательно сломленный, он умер в 1953 году. Контраст с танцовщиками не мог быть острее: Лавровского всячески выдвигали, и в 1944 году вместе с Захаровым он стал главным балетмейстером Большого театра. Уланова ушла с ним.

Когда Германия напала на СССР в июне 1941 года, казалось, что страна вот-вот сдастся. Потери были чудовищны: за первые полгода войны Красная армия потеряла четыре миллиона человек и семнадцать тысяч танков. Когда нацистские войска подошли к Ленинграду и Москве, Сталин объявил массовую эвакуацию: правительственные органы, самолетостроительные заводы и производственные предприятия, а также целые театры, оркестры и киностудии были собраны и отправлены в более безопасные места на Урале, в Центральной Азии и Сибири. Трудно представить, чтобы в таких условиях балет был признан жизненно важным национальным достоянием наравне с оружием, боевой техникой и государственным аппаратом, но это так. С самого начала было понятно, что нацисты всерьез угрожают не только территории России: в опасности было огромное культурное достояние страны, и остро стоял вопрос о сохранении ее традиций.

Балет Большого театра был эвакуирован в Куйбышев (хотя часть труппы осталась в Москве), хореографическое училище – в Васильсурск, небольшой городок на Волге. Кировский балет вместе с училищем был отправлен на восток, в Ташкент, но в итоге оказался в Молотове (Перми), где и сегодня работает прекрасная балетная труппа, созданная отчасти благодаря жившим там в годы войны танцовщикам.

Артисты балета занимались у станка и репетировали с особой целеустремленностью, ведь их ждали выступления перед военными, в госпиталях и на заводах. Некоторые присоединились к Ансамблю песни и пляски Красной армии (помимо прочего, он был известен пантомимическими карикатурами на фашистов) и выезжали с концертами на передовую, где исполняли фрагменты из «Лебединого озера» и других любимых балетов – русских балетов. Позднее Уланова с радостью вспоминала солдат, писавших ей, чтобы поблагодарить и сообщить, что ее Белый Лебедь придавал им сил.

Многим танцовщикам война, как бы тяжела она ни была, принесла некоторое облегчение. Условия были ужасающими, но артисты были свободнее, чем прежде. Жесткость идеологической программы 1930-х ослабла: шли настоящие бои за выживание, Великая Отечественная сплотила русских и снизила градус подозрительности и паранойи, так долго царившей в общественной жизни. Сталин не прекратил свою убийственную кампанию (в 1941 и 1942 году около 157 тысяч военнослужащих были расстреляны за дезертирство и другие, менее значительные преступления), но сделал передышку на идеологическом фронте, и долго сдерживаемые мысли, чувства и даже религиозные идеи, хоть и неуверенно, но стали возвращаться в советскую жизнь. Как позднее говорил Борис Пастернак: «Трагическое и тяжелое военное время было живым временем, и в этом смысле свободно и радостно возвращалось чувство общности с другими». После войны Уланова отмечала: «Я видела, как самоотверженно жил советский народ, как много он сделал для победы. Годы войны помогли мне по-новому увидеть мою послевоенную Джульетту, придать ей мужества и решимости, которые не так очевидно проявлялись в предыдущей постановке»18.

Как мы увидим, война сделала и еще кое-что: она выковала поколение молодых танцовщиков, которые никогда не забудут чувство долга, самоотдачу и волнение, сопутствовавшие выступлениям в те годы. В то время они были детьми, но позже они пополнят балетные труппы Большого и Кировского, и многие станут звездами. Юрий Григорович (род. 1927), который много позднее возглавит балет Большого театра, подростком бросил балетную школу, чтобы отправиться на фронт, но в результате был направлен в Пермь, где возобновил обучение; в 1946 году, после окончания училища, он был принят в труппу Кировского театра. Майя Плисецкая родилась в 1925 году, и ее смелый, героический стиль, горячая преданность Большому театру и Советскому государству во многом связаны с переживаниями военных лет. Ирина Колпакова, родившаяся в 1933 году, ребенком начала танцевать в Перми и всегда будет тепло вспоминать самоотверженность и чувство товарищества тех лет; танцовщик Николай Фадеечев, также родившийся в 1933-м, всю жизнь чувствовал, что обязан Большому театру, который принял его, накормил и дал профессию. Список можно продолжать; «Какое другое государство, – говорила балерина Нинель (Ленин наоборот) Кургапкина, – столько сделало бы для своих артистов?»19

Окончание войны Сталин отметил (в ряду других торжеств) в 1945 году «Золушкой» в Большом театре. Музыка к балету была написана Прокофьевым в Перми в 1943 году, сценарий создан Волковым, хореография – Захарова. В этой постановке обычная история «из грязи в князи» была приукрашена: она стала слегка завуалированной притчей о победе добродетельной, но измученной Золушки (СССР) над злобной мачехой. Балет был эффектным полувоенным смотром мощи и блеска, поставленным роскошно и с размахом, и он произвел глубокое эмоциональное впечатление на всех, кто видел его и тогда, и в последующие годы. Было ясно: Красная армия и балет – русский балет – вышли из испытаний победителями. Место балета в центре официальной советской культуры стало прочно как никогда. «Золушка» с ее пышным великолепием и проникновенной музыкой принесла Прокофьеву Сталинскую премию первой степени.

Но если в мыслях и творчестве советского народа Великая Отечественная война оставалась на переднем плане десятки лет, то рожденные ею свободы и послабления в культуре были не столь продолжительны. В феврале 1946 года в своей речи на заседании Центрального комитета Сталин выдвинул политическую доктрину, в которой, с тревогой ссылаясь на врагов и капиталистическую угрозу, призывал к особой бдительности в защите дела социализма. Позже в том же году Жданов, в то время бывший фактически заместителем Сталина, обнародовал первое из целого ряда постановлений, в котором выдающиеся художники подвергались нападкам за «формализм», «мистицизм» и удручающе знакомый набор художественных преступлений. «Как бы закончилась Великая Отечественная война, – писал Сталин Жданову, оправдывая ужесточение репрессий, – если бы наша молодежь читала Ахматову (официально осужденную поэтессу)? К счастью, советские молодые люди получили образование в более веселом духе и смогли победить Германию и Японию». Таким образом, Шостакович, Хачатурян и даже Прокофьев были обречены на публичное поругание, а современная музыка – на суровую критику за «формализм» и «натуралистические звуки», которые (как заявил Жданов в 1948 году) напоминали зрителям о «музыке газовых камер». Музыкальные, театральные и балетные спектакли отменялись, постановки снимались, рабочие места были под угрозой^20.

Для балета последствия были предсказуемы: больше драмбалетов, и все более консервативных. Война стала замечательной темой: победа над Гитлером танцевалась и перетанцовывалась на балетной сцене, закрепившись (как и в других областях искусства) как оправдание советской системы. Например, в 1947 году в Кировском состоялась премьера трехактного балета «Татьяна, или Дочь народа» о влюбленной паре, проникшей в расположение нацистов, чтобы взорвать их лагерь. Героев хватают и пытают: «Нацисты скручивали, ломали, бросали на землю и поднимали танцовщика в символическом распятии». Татьяну спасает Красная армия, но ее возлюбленный погибает. Однако после войны он чудесным образом возвращается к жизни и к своей Татьяне. Влюбленные посещают место своего подвига: на пепелище нацистского лагеря отстроено советское морское училище, пару торжественно встречают и приветствуют воспитанники. Если сегодня это необычное сочетание пыток, чудесного воскресения и патриотического духа представляется надуманным, то тогда оно прекрасно вписывалось в контекст времени. Как писал один из критиков, героини, действовавшие в подобных балетах на военную тему, напоминали о Зое – юной партизанке, которую немцы схватили, пытали и повесили. В 1944 году невероятно популярный фильм о Зое был снят тем же режиссером, что позднее снял фильм-балет «Ромео и Джульетта» (Лео Арнштам)21.

В том же духе в 1948 году Лавровский поставил в Большом театре «Жизнь» на музыку грузинского композитора Андрея Баланчивадзе (брата Джорджа Баланчина). Балет повествует о сильной, самоотверженной женщине – ее партию танцевала Уланова, – которая в колхозе взяла на себя все обязанности ушедшего на войну мужа и стойко продолжает работать, даже получив повестку о его гибели в бою. (По жестокому стечению обстоятельств жена Лавровского, немка по происхождению, во время войны была арестована и сослана в лагеря.) В 1959 году Большой показал постановку о великом сражении «Мы – сталинградцы», а в 1960-м Кировский театр представил хореографическую миниатюру «Сильнее смерти», действие которой развивается в нацистской камере пыток. Три советских узника ждут казни, но когда раздаются выстрелы, мужчины не погибают. Они поддерживают друг друга и оказываются сильнее вражеского огня.

Но, пожалуй, самой поразительной стала представленная Кировским театром в 1961 году «Ленинградская симфония» хореографа Игоря Бельского (1925–1999) на музыку Шостаковича. Балет был глубоко символичен: партитура была написана во время войны, и Сталин переправил ее с грузовым самолетом в осажденный город; музыка в исполнении наспех сколоченного оркестра звучала из репродукторов на улицах голодного Ленинграда. Работа над балетом шла напряженно и затрагивала за живое: как минимум один (возможно, больше) исполнитель, танцевавший в 1961 году, пережил блокаду.

Впрочем, военная тема не обязательно гарантировала успех. Например, в 1950 году в Большом – вероятно, чтобы повторить успех «Жизни», – Лавровский поставил «Рубиновые звезды», историю любви и войны, вновь на музыку Баланчивадзе. В балете, действие которого разворачивалось на Кавказе, фигурировали два влюбленных соперника – грузин и русский, и, как вспоминала Майя Плисецкая (исполнительница главной роли), Лавровский колебался и тревожился, пытаясь предугадать официальную реакцию на каждое его решение. Кто должен умереть первым – русский или грузин? Как в танце изобразить войну, чтобы это было приемлемо для властей? На генеральной репетиции группа угрюмых представителей Центрального комитета (которые сами нервничали и волновались) высказалась категорически против балета. Почему, спрашивали они, действие перенесено в Грузию? Разве Лавровский не знает, что Россия, а не Грузия, первой подверглась бомбардировке? До премьеры «Рубиновые звезды» так и не дошли^22.

Ждановские указы и последовавшие идеологические гонения вынуждали вновь обратиться к классике. По крайней мере классические танцовщики были в безопасности, и в послевоенные годы «Лебединое озеро» стало практически вторым национальным гимном. В Кировском театре танцовщик Константин Сергеев (1910–1992), бывший партнер Улановой и ветеран драмбалетов 1930-х, надолго воцарился как руководитель балетной труппы: главным балетмейстером театра он был (с перерывом) с 1946 года до 1970-го. Сергеев сделал карьеру, перерабатывая балеты Петипа по лекалам соцреализма. Это означало удаление старых мимических связок (пережитков прошлого) и вставку высоких поддержек и бравурных вариаций; к тому же он добавлял счастливые концовки – слегка завуалированный намек на социалистический рай. В 1950 году Сергеев представил новую редакцию «Лебединого озера». Под давлением цензуры, которая, скорее всего, возражала бы против религиозного подтекста, традиционная история влюбленных, которые погибают из-за злого волшебника и воссоединяются в загробной жизни, была пересмотрена. По версии Сергеева, колдун умирал мучительной смертью, а влюбленные благополучно воссоединялись не на небесах, а здесь, на земле.

Когда 5 марта 1953 года умер Сталин, все стало постепенно меняться. По мере того как известие о его смерти проникало в сознание, артисты, которых он третировал или не замечал – особенно те, кто ассоциировался с модернистскими экспериментами 1920-х годов, – выбирались из культурных убежищ, где все это время скрывались. Федор Лопухов, ненадолго вернувшийся в Кировский во время войны, вновь стал значимой фигурой в театре – но не как хореограф, а как репетитор. Его квартирка на улице Росси превратилась в неформальное место встреч, и в поисках нового понимания танца молодое поколение обращалось к нему за советом и вдохновением. Перемены коснулись не только Лопухова. Леонид Якобсон (1904–1975) тоже вышел на передний план. Он танцевал в бывшей Мариинке с 1926 до 1933 года, работал с Лопуховым, обожал Маяковского и Блока. Как и они, он придерживался радикального направления революции в искусстве и стремился встряхнуть балет с его самодовольной, классической, буржуазной основательностью посредством сатиры и юмора.

Увлеченный акробатикой и пантомимой и под впечатлением от балетов Фокина, свои первые танцы Якобсон поставил в 1930 году – в балете «Золотой век» на музыку Шостаковича. Но, как и Лопухову, ему было непросто вписывать свои постановки в сталинскую программу соцреализма, его возмущала и упорная привязанность драмбалета к старым классическим формам. Лучшие годы Якобсона проходили или в напряженном противостоянии режиму, или в гордом уединении. Однако в 1956 году его положение улучшилось. Через несколько месяцев после выступления Хрущева на ХХ съезда КПСС с обличением Сталина и начала «оттепели» в Кировском состоялась премьера «Спартака» в постановке Якобсона – дерзко сексуального, полномасштабного, на весь вечер, балета на оригинальную музыку Арама Хачатуряна. Это была грандиозная, подобная «Бахчисарайскому фонтану» феерия с участием более 200 танцовщиков, исполнявших откровенно эротические, в духе Айседоры Дункан, свободные танцы. При Сталине такой балет никогда бы не увидел свет. А теперь он не только исполнялся, но и был принят за образец. В 1958 году «Спартак» был поставлен в Большом Игорем Моисеевым, в 1968 году появилась постановка Юрия Григоровича (там же, в Большом)[56].

Якобсон работал не в вакууме. Это были годы, когда увидели свет «Наследники Сталина» (1951) Евгения Евтушенко и «Один день Ивана Денисовича» (1962) Александра Солженицына, когда состоялась премьера Тринадцатой симфонии (1962) Шостаковича по мотивам поэмы Евтушенко «Бабий Яр», открыто критиковавшей советскую систему. Даже имя и идеи Мейерхольда вернулись в контекст общественной жизни. Постановки Михаила Фокина, чьи работы в «Русском балет Дягилева» получили клеймо предательского эмигрантского искусства, стали выходить на советскую сцену, зачастую впервые: в 1961 году «Петрушка», премьера которого состоялась в Париже в 1911 году, был удостоен русской премьеры в Ленинградском Малом театре оперы и балета (Михайловском). Хрущевская «оттепель», конечно, была не безгранична: Пастернак был вынужден опубликовать «Доктора Живаго» в Италии, и хотя за эту книгу писатель получил Нобелевскую премию, он был изгнан из Союза писателей и подвергнут официальному остракизму. Тринадцатая симфония Шостаковича была исполнена два раза, а затем запрещена.

Все же перемены были реальны и опьяняли, и казалось, что отношение к танцу тоже изменится. В 1962 году Якобсон поставил «Клопа» по пьесе Маяковского. Это был грубоватый и дерзкий балет, с изображением психологических нарушений и самоубийства, и заканчивался он образом огромной кровати, по которой ползали гротескные кроваво-красные клопы. Два года спустя Якобсон взялся за балет «Двенадцать» по Блоку (из-за которого, как он наверняка знал, 40 лет назад у Баланчина были проблемы). Он решил его в ярком, плакатном стиле. Однако к тому времени власти дали задний ход: в конце 1962 года и в 1963-м Хрущев накинулся на абстракционизм («ослиное искусство»), джаз («колики в животе»), популярные танцы («это же вертят определенным местом… это же неприлично») и официально угрожал некоторым художникам и их работам. «Двенадцать» Якобсона не прошли незамеченными. Балерина Наталия Макарова позднее вспоминала: «Высокопоставленные партийные функционеры были вне себя, главным образом по поводу того, как двенадцать красноармейцев шли в будущее – не чеканили шаг, как подобает солдатам революции, а, как красные клопы, взбирались на пандус, за которым разливалось ослепительное алое сияние, бушевало зарево мирового пожара. Спиной к зрителям, они покорно всматривались в это будущее»23.

Якобсон, говорила она, пытался оправдать свою концовку тем, что будущее никому не известно, на что начальство ему отвечало: «А, так вам все еще неизвестно будущее нашей революции? Зато нам оно известно». В итоге Якобсон предложил переделать финал: Иисус Христос пройдет за двенадцатью солдатами с красным флагом и скроется в кулисах. Начальство упиралось: «Это вы к чему? Вы издеваетесь над нами, Леонид Вениаминович?» Балет был отложен в долгий ящик. В 1969 году, благодаря высокопоставленному другу, Якобсону выделили место в старом сыром здании и разрешили создать свою небольшую труппу. Балетмейстер стал ставить «хореографические миниатюры», как он говорил, с группой преданных танцовщиков, включая недовольных артистов театра Кирова, но нападки официальных лиц не утихали. «Нужно выторговывать каждую поддержку, нашивать цветные полоски на трико телесного цвета, – сетовал Якобсон, – они боятся обнаженного тела и секса, как огня». Разочарованный и подавленный, в 1975 году Якобсон скончался от рака желудка^24[57].

Балеты Якобсона были смелы: даже во время «оттепели» цена за подозрение в искажении партийной линии была высока. После традиционного драмбалета его пластичный, свободный стиль воспринимался как шокирующе непредсказуемый и неуправляемый, а дерзкое сопротивление давлению сверху сделало его символом мужества и художественной честности. Постановки Якобсона были ближе всего к диссидентству среди всего, что было создано в балете, и понятно, почему его танцы волнуют даже сегодня. Однако, судя по фильмам и восстановленным постановкам, хореография Якобсона начинала себя изживать: его танцевальный язык был небогатым и трафаретным, «Клоп» и «Двенадцать» легко читаются как форма противостояния – это в равной степени и искусство, и месть. Даже в «Спартаке» есть признаки увядания его таланта. Хореография балета – это размытый Фокин, главная идея – секс. Это был эпический, но, к сожалению, одномерный антидрамбалет. Якобсон заменил пуанты босыми ногами, классику – свободным танцем, скучную корректность – чувственностью. Каждое па, каждая поза, казалось, были рассчитаны на то, чтобы проверить реакцию партии: восхитительные сами по себе, они говорили об отчаянии и отречении.

Настоящий прорыв совершили не выжившие художники старшего поколения 1920-х и 1930-х, а новое поколение «оттепели». И не потому, что они были более радикальны; наоборот, это было первое поколение, рожденное и воспитанное при Сталине, и оно было изолировано как от собственного прошлого, так и от внешнего мира. Драмбалет и соцреализм – всё, что они знали. Вместе с тем они пережили стихийную десталинизацию военных лет: они жаждали свободы и художественного накала того времени, впитали национальную гордость и любовь к Родине, которые пробудила война. Это было особое поколение, отделенное от предыдущего и последовавшего за ним двойным трагическим опытом – Сталиным и войной. Это были конформисты, безоговорочно преданные СССР, но в то же время чрезвычайно целеустремленными и жаждавшими художественного обновления. Поэтому, когда «отец народов» умер и Хрущев распахнул двери перед культурой, они сразу последовали вперед. Но как и сам режим, они не стремились окончательно порвать с прошлым. Они хотели реформировать советский балет, модернизировать его и совершенствовать изнутри. Это не был безудержный рывок к свободе – или к западным стандартам и вкусам в искусстве, – а скорее неровная череда ожесточенных тактических баталий внутри соцреализма и одновременно против него.

Самым выдающимся представителем таких художников был Юрий Григорович. Как мы видели, Григорович взрослел во время войны. Пройдя школу Кировского театра, он был полухарактерным танцовщиком, преуспел в народных танцах и испытал сильное влияние Лопухова, который стал его наставником и учителем. В 1957 году Григорович поставил в Кировском театре балет «Каменный цветок». Это стало заметным событием, но не из-за того, что балет вышел выдающимся, а из-за того, какие цели он преследовал и что именно у него не получилось.

«Каменный цветок» был задуман как драмбалет Прокофьевым и Лавровским десятью годами ранее, в 1948 году, после ждановских указов. Сценарий был намеренно основан на «безопасных» и официально одобренных сказках советского писателя Павла Бажова, либретто написано Лавровским и второй женой Прокофьева Мирой Мендельсон-Прокофьевой. Но Лавровский вновь показал себя сложным и нервным соавтором: он требовал внести в партитуру изменения и дополнения, что расстраивало Прокофьева и давало политическую пищу критикам композитора. Концертное исполнение фрагментов партитуры для партийного и театрального руководства в 1949 году не увенчалось успехом: музыку резко раскритиковали, и Прокофьев впал в депрессию. К моменту премьеры в 1954 году с Галиной Улановой в главной роли балет уже не представлял такого музыкального или хореографического интереса, как прежде. Прокофьева не было на премьере: он скончался годом ранее (в один день со Сталиным), до последнего внося изменения в партитуру.

Новая постановка Григоровича была не просто балетом. Его переработка и переделка оригинала Лавровского была воспринята как дерзкий вызов драмбалету. Идя по стопам Лавровского и других, Григорович решил вернуть в балет чистый абстрактный танец. Идея была не нова, но сам факт, что подобный «формалистический» подход может дать идеологическое преимущество, воодушевлял Григоровича и его исполнителей и открывал перед ними новые пути. Смысл был в том, чтобы не отказываться от драмбалета, а наполнить его новыми выразительными средствами и сделать актуальным. Действительно, все в балете казалось свежим: Григорович намеренно не задействовал признанных прим-балерин труппы, а выбрал таких молодых исполнительниц, как Колпакова и Алла Осипенко (р. 1932), – у обеих была потрясающая техника. Репетиции «Каменного цветка» проходили бурно и почти конспиративно, и после репетиций участники (танцовщики, оформители, писатели) нередко собирались у кого-нибудь дома, чтобы продолжить работу.

Вопреки духу реформаторства и придерживаясь основ балета эпохи Жданова, сюжет полностью соответствовал установкам соцреализма. Речь в нем идет о «хорошем» работнике – уральском резчике по камню Даниле, влюбленном в невинную девушку. Их счастью угрожает «плохой» – сгорбленный и топающий ногами в черных сапогах – помещик, но в финале, после череды испытаний, любовь торжествует. Причем вместо того чтобы рассказывать историю в старой манере 1930-х, Григорович выстроил хореографию как танцевальную сюиту: он намеренно избегал традиционных для драмбалета мимики и жестов, заменив их серией танцевальных номеров, которые накладывались один на другой, как при монтаже.

Результат, однако, был маловразумителен: сквозь танцы все равно робко проглядывал драмбалет. Григорович нагромоздил балетные номера друг на друга и привязал их к сюжетной линии, но ему не удалось выстроить танцевальную архитектуру и создать общий целостный рисунок. Было придумано множество па, но и только: получился ряд ровно исполненных, но механических экзерсисов, прикрепленных к предсказуемому, идеологически обусловленному сюжету. Более того, хотя множество его па были классическими, на деле они выглядели странным образом плоскими и невыразительными. В них не было промедлений, передышек, и мелкие, внешне незначительные переходы, которые соединяют более длинные па и дают танцовщику время подумать – и показать свою мысль – были практически утрачены. Отсюда глянцевый блеск и внешняя жесткость: все поверхностно, без смыслового пласта, внутреннего мира. И музыка не спасала. В «Каменном цветке» не было остроты и драматического шика «Ромео и Джульетты» или даже «Золушки»: здесь постоянно ревут трубы, музыка напыщенна, как будто Прокофьев отказался от идеи наполнить официально приемлемый стиль истинным или утонченным звучанием.

Таким образом, «Каменный цветок» стал далеко не новым словом в балете. Вместо этого он со всей очевидностью показал, как ослабло танцевальное искусство после двух десятилетий драмбалета и соцреализма. Григорович и его танцовщики хотели вернуть на сцену чистый танец, и его па (на деле пустые), казалось, сулили путь вперед и отход от выдохшихся и, по их мнению, старомодных форм драмбалета. Это можно понять, но, похоже, танцовщики слишком плохо представляли, что эти па могут означать. Балет «Ромео и Джульетта» Лавровского и Прокофьева вырос на куда более питательной культурной почве. Его корни уходили вглубь – к Горскому, Станиславскому, в досталинский мир культуры, а исполнительскую манеру Улановой питали подводные течения подлинного идеализма. Григорович же сломя голову набросился на идеологические категории, которым надеялся дать отпор, а на самом деле невольно воспроизвел средствами искусства. «Каменный цветок» стал балетным эквивалентом догмы – окостеневшим, ходульным формализмом. Социалистический реализм одержал верх: Григорович работал в его категориях и не видел ничего дальше его границ. Возможно, «Каменный цветок» был воспринят как отход от балета эпохи Сталина, но на самом деле он стал самым наглядным его примером.

Впрочем, в свое время это было расценено иначе. Премьеру «Каменного цветка» в Кировском году ждал громкий успех. Контекст решал все. Зрители и партийное руководство жаждали признаков реформы в балете, и танцы Григоровича, подобные белому стиху, многим показались долгожданным новым направлением. Действительно, «Каменный цветок» принес его создателю завидное признание: в 1959 году балет был поставлен на сцене Большого театра в Москве, а Григорович начал работать над другим, получившим высокую оценку балетом – «Легендой о любви». В 1964 году Григорович был назначен главным балетмейстером Большого, сменив на этом посту Лавровского.

Творческий раскол, который вывел на передний план Якобсона, Григоровича и других, взбудоражил, но не имел существенного значения. «Оттепель» открыла пути для развития культуры, но не смогла ее создать. То, что еще недавно казалось многообещающим новым началом, быстро угасло, и Кировский театр вернулся к старым шаблонам. Вот лишь один из примеров: в 1963 году Сергеев поставил «Далекую планету» – драмбалет о советской космической программе, в котором действовал похожий на Юрия Гагарина персонаж, прыгавший по сцене, будто в невесомости, в громоздком космическом скафандре. Вскоре, как мы увидим, в Кировском театре начнется длительный период упадка.

Классический балет оказался на перепутье: впервые в истории русского балета источник творческой энергии и центр художественного процесса перемещался из Ленинграда в Москву, в Большой театр. Однако этот сдвиг был связан не только с внутренними факторами или продолжавшейся «утечкой мозгов» на Восток. В равной степени он был обязан другому фактору «оттепели», который также формировал постсталинистский культурный ландшафт, – Западу.

В конце 1956 года частью программы по укреплению дружеских связей между Великобританией и СССР стали гастроли Большого театра в Лондоне. (В том же году предусматривались ответные гастроли Королевского балета Великобритании, но они были отменены в связи с советским вторжением в Венгрию и Суэцким кризисом.)

Приезд Большого в Лондон стал знаменательным событием: впервые за свою почти 200-летнюю историю этого театра артисты выступали на Западе. Подготовка шла напряженно: очереди за билетами в Ковент-Гарден выстроились за три дня до начала продаж и растянулись на полмили. Журналисты с ног сбивались, освещая подготовку к этому событию: на одной карикатуре выпрашивавшему билетик поклоннику кассир весело сообщал: «А еще в знак англо-советской солидарности они привозят Гая Бёрджесса, он будет танцевать Фею Сирени». Речь шла о знаменитом британском шпионе и гомосексуалисте, сбежавшем на Восток, и о «Спящей красавице» – русском балете, которым (в исполнении британских танцовщиков) Ковент-Гарден вновь открылся в конце Второй мировой войны. Когда в день открытия гастролей труппа Большого приехала наконец в театр, Марго Фонтейн – царствовавшая прима-балерина Великобритании, учившаяся у русских эмигрантов, – подбежала к Галине Улановой и от переполнявших эмоций бросилась обнимать смущенную и изумленную балерину^25.

Как только 3 октября 1956 года перед «Ромео и Джульеттой» поднялся занавес, вражда холодной войны тут же была забыта. Британцы были потрясены уровнем и размахом постановки и эмоциональной глубиной исполнительского мастерства Улановой. Ей было 46 лет, но это не помешало передать юность и трагедию Джульетты. Британская танцовщица Антуанетт Сибли, видевшая Уланову на репетиции на сцене, позже писала о своем изумлении: «Она выглядела ужасно. Просто столетняя старуха. <…> А потом вдруг начала мечтать. И прямо у нас на глазах – без грима, без костюма – ей стало четырнадцать <…> А что было с нашими сердцами! Мы даже дышать не могли. А потом была эта пробежка через всю сцену после эпизода с отравлением – мы все кричали и вопили, как на футбольном матче». То же было и на открытии: под не прекращавшиеся овации Уланова выходила 13 раз. Она получила восторженные отзывы критиков. Некоторые из них, правда, брюзжали, что хореография Лавровского старомодна и тяжела («неуклюжее карнавальное шествие», полное «бурных, наигранных сцен»). Но зрителям было все равно: они обожали Уланову (трансляция «Лебединого озера» с Улановой на канале Би-би-си в том году выдержала четырнадцать миллионов просмотров), а потрясающее искусство Большого останется в памяти на десятилетия^26.

То же самое повторилось через три года в Нью-Йорке. Очередь за билетами на стоячие места выстроилась перед старым зданием Метрополитен-опера за 39 часов до первого выступления, и когда 16 апреля 1959 года поднялся занавес, театр был переполнен: более двухсот человек толпились по бокам и в проходах. Американские и советские флаги свешивались с лож, как баннеры, перед началом спектакля оркестр исполнил национальные гимны обеих стран. Как и в Лондоне, публика не сдерживала восторга, и Уланова вновь блистала. Джон Мартин, писавший о «Ромео и Джульетте» в «Нью-Йорк таймс», подвел итог: «Наигранно? Безусловно! Шикарно? Еще как! Мужчины с телосложением ломовой лошади? Определенно! Старомодно? Да – и нет (смотря что считать “старомодным”). Разве это важно в постановке такого уровня?»27

Хрущев был доволен. «А теперь я хочу спросить вас, – откровенничал он с американскими репортерами во время визита в 1959 году, – где балет лучше? У вас? У вас даже постоянного оперного театра нет. У вас театр живет на то, что ему богачи дают. А у нас деньги дает государство. И лучший балет в Советском Союзе. <…> Вы сами видите, где искусство на подъеме, а где идет на спад». Однако уже тогда можно было заметить признаки того, что обстановка не была столь безоблачной. Для начала, не все отзывы о Большом были восторженными. Это Уланова и «Ромео и Джульетта» создали Большому театру репутацию на Западе: новая волна балетов Якобсона и Григоровича была плохо принята. Нью-йоркские критики не оценили «Каменный цветок» («броскость и мельтешение»), а когда в 1962 году труппа привезла «Спартака» Якобсона, балет разгромили: «Он огромен, он безвкусен, он мрачен. <…> Балет пользуется успехом у зрителя дома; но то, что Москва видит в его абстрактном провозглашении “свободы”, в его чувственности, парализованном воображении при полном отсутствии содержания, – многое говорит о Москве». Балеты эпохи «оттепели» плохо «переводились» на другие языки, только драмбалет – старый боевой конь – наводил мосты над пропастью, разделявшую культуры^28.

Потом американцы приехали в СССР. В 1960 году Американский театр балета стал первой американской труппой, танцевавшей на русской земле. Артисты исполнили ряд программ с отрывками из классики Петипа – показать, что американцы тоже это умеют, – и тщательно отобранный репертуар «родных» постановок, в том числе «Веселые и беззаботные» Джерома Роббинса и «Родео» Агнес де Милль. Советская сторона запретила «Малыша Билли» по идеологическим соображениям (аморально делать героя из преступника), а также отклонила «Легенду Фолл-Ривер» о Лиззи Борден, обвиненной в убийстве, – этот балет сочли «слишком жестким и мрачным на русский вкус»29.

Однако если с репертуаром возникло напряжение, то ведущий танцовщик труппы Эрик Брун, как писал известный советский критик американскому коллеге, привел зрителей в полный восторг. Обучавшийся в Дании и ставший знатоком стиля Бурнонвиля, Брун также тесно работал с ученицей Вагановой Верой Волковой, которая эмигрировала на Запад и обосновалась в Копенгагене. Поэтому в исполнительском мастерстве Бруна прослеживалась родословная от Вагановой до Петипа и Иогансона. У него была выразительная техника, но его танец никогда не был, по советским меркам, откровенно бравурным или героическим. Прежде всего он был danseur noble и славился своей сдержанностью и изысканностью.

В Советском Союзе, где было сделано все, чтобы стереть из памяти аристократическое происхождение балета (если кто и считал себя хранителями русской классики, так это у артисты Кировского), Брун был захватывающим и обескураживавшим зрелищем: взглядом на собственное утраченное прошлое и свидетельством того, что на Западе есть классические танцовщики, как минимум не хуже, а может, и лучше, чем свои^30.

Но ничто не могло расстроить советских людей – и Кировский театр – больше, чем драматичный побег Рудольфа Нуреева 16 июня 1961 года во время гастролей в Париже.

Нуреев был детищем советской системы. Он родился в 1938 году, его родители были крестьянами, мусульманами татарского происхождения (его мать говорила на татарском языке и читала на арабском), в молодости они вступили в партию и стали убежденными коммунистами. Отец Нуреева был на фронте, и будущая звезда рос в бедности, пока мать билась за то, чтобы обеспечить своих детей кровом и едой. Он танцевал в детском фольклорном ансамбле в Уфе, и там его заметила бывшая балерина из Мариинки Анна Удальцова (в Уфе она находилась в ссылке); Удальцова стала давать ему уроки, и в 1955 году, в возрасте 17 (!) лет, Нуреев был принят в Ленинградское хореографическое училище, по окончании которого он был принят в Кировский театр.

Его педагогом был Александр Пушкин (1907–1970). В 1930-х и 1940-х годах Пушкин работал с Вагановой и был суровым «классиком», он заставлял Нуреева шлифовать и оттачивать тяготевший к фольклору стиль. Однако вне занятий Нуреев постоянно конфликтовал с начальством. От природы любознательный бунтарь, он изучал книги зарубежных авторов и пиратские записи балетов (анализировал технику Бруна задолго до того, как увидел и влюбился в него на Западе), брал уроки английского языка и отказался вступать в комсомол. Нуреев мечтал увидеть выступление Бруна в 1960 году, но в качестве наказания его отправили в продолжительный автобусный тур в Восточную Германию. Когда Кировский был приглашен на гастроли в Париж, Нуреева точно так же планировали оставить дома. Однако французские импресарио настаивали: они видели его выступление в Ленинграде и знали, что он станет сенсацией.

Так и случилось. Провозглашенный новым Нижинским, Нуреев был бесспорной звездой Кировского театра в парижском сезоне. Но он плохо себя вел. За советскими танцовщиками в поездках на Запад обычно следил КГБ, их передвижения строго ограничивались. Артистов перевозили на заказных автобусах, им не разрешалось общаться с иностранцами или покидать включенные в программу мероприятия; шпионы и информаторы помогали обеспечивать следование правилам, и последствия отклонения от маршрута могли быть суровыми. Нуреев не обращал на это внимания: он скрывался от своих сопровождающих из КГБ, отставал от официальной группы, заводил дружбу с французскими танцовщиками и художниками и, как правило, пропадал по ночам. Жадно впитывавший все новые впечатления, он полагался на свой невероятный успех у публики: его отстранение подняло бы нежелательный международный шум. Они не посмеют.

Но они посмели. Когда артисты прибыли в парижский аэропорт, чтобы отправиться дальше в Лондон, Нуреева задержали и отвели в сторону. Как ему сказали, Хрущев лично распорядился вернуть его в Москву для «особого выступления». Кроме того, заболела его мать. В этот момент Нуреев понял, что проиграл: по возвращении в Советский Союз его, скорее всего, ожидала (в лучшем случае) ссылка в какую-нибудь глухую провинцию, запрет на выезд, жизнь в бедности, художественная несостоятельность и постоянная травля от КГБ. Тому был прецедент: танцовщика Валерия Панова, его современника, сняли с заграничных гастролей под тем же предлогом и жестоко наказали. Нуреев был безутешен, бился головой о стену, плакал и отказался расставаться со своими французскими друзьями. По счастливой случайности в Париже он подружился с Кларой Сент, богатой чилийской наследницей и невестой сына Андре Мальро, министра культуры в правительстве де Голля. Друзья позвонили ей, она примчалась в аэропорт и обратилась за помощью к французским полицейским (один из них, как выяснилось позже, был русским белогвардейским эмигрантом). Потрясенный и отчаявшийся, Нуреев вырвался из рук представителей КГБ и сдался французским полицейским: он попросил политического убежища, и полиция взяла его под защиту.

Новость о побеге Нуреева появилась на первых страницах газет и облетела весь мир, нанеся серьезный ущерб престижу Советов. Кировский театр так до конца и не оправился. Его танцовщики были потрясены и деморализованы, многие из тех, кто был связан с Нуреевым, были наказаны. Его партнерша Алла Осипенко была снята с гастролей и отправлена обратно в Ленинград, директор театра Константин Сергеев получил выговор. Один танцовщик отмечал: «Нас шокировало не то, что он сбежал, а как вообще он мог это сделать. Как можно было так поступить – при нашей подготовке, с нашим воспитанием? Этого мы не могли понять». Образ обожаемого публикой Нуреева был тщательно вымаран из жизни общества. Вот пример: на обложке небольшой книжечки о Якобсоне имя Нуреева было едва различимо и терялось в коллаже среди имен других танцовщиков. Но перед поступлением в продажу (было отпечатано несколько тысяч экземпляров) обложку заменили. В 1962 году Нуреев был заочно осужден, официально его не реабилитировали вплоть до 1997 года. Но это не значило, что его забыли – наоборот, он стал легендой и занял особое место в коллективной памяти города^31.

Как если бы побега Нуреева было мало, в октябре 1962 года на гастроли в Москву, с остановками в Ленинграде, Тбилиси, Киеве и Баку, на восемь недель приехала труппа «Нью-Йорк Сити балле» Джорджа Баланчина. Это стало волнующим событием – и еще одной трещиной на самодовольном фасаде советской культуры. В конце концов, Баланчин был «своим»: он танцевал в Мариинском и работал с Лопуховым и Голейзовским, перед тем как эмигрировать на Запад и осесть в Нью-Йорке, где в 1934 году организовал Школу американского балета, а в 1948-м – «Нью-Йорк Сити балле». Более того, он отказался от истории балета в пользу радикально модернистского и (по советскому определению) «формалистического» неоклассического стиля. Многие его балеты обходились вообще без сюжета: просто музыка и танец. И не просто какая-нибудь музыка: самые радикальные постановки Баланчина созданы в сотрудничестве с эмигрировавшим композитором Игорем Стравинским, имя и произведения которого были запрещены в СССР с 1930-х годов и лишь незадолго до этого были реабилитированы. Как и Стравинский, Баланчин был ярым антисоветчиком и согласился на гастроли только под сильным давлением Госдепартамента, но поездка вызывала у него глубокое беспокойство.

Однако приезд «Нью-Йорк Сити балле» стал сенсацией. На открытие гастролей в Большом театре 9 октября 1962 года все билеты были раскуплены (еще за несколько недель до начала), партийные деятели и сотрудники Министерства культуры, разумеется, занимали первые ряды. Труппа выступала также и в огромном Кремлевском дворце съездов, рассчитанном на шесть тысяч зрителей – там билеты тоже были распроданы. Программу открывала «Серенада» Баланчина (1935) – пышный романтический балет на музыку Чайковского, одна из ранних американских постановок хореографа; кроме того, танцовщики исполняли «Игры» – джазовую композицию американского (русско-еврейского происхождения) хореографа Джерома Роббинса, и «Западную симфонию» – ироничную дань Баланчина ковбоям и американскому Западу на музыку Херши Кэя. Однако больше всего поразил русских «Агон» (1957). Созданный вместе со Стравинским, этот балет поставлен на атональную музыку, а танцовщики выступали в черно-белых репетиционных костюмах на фоне простого синего задника. «Агон» был однозначно абстрактным: Баланчин называл его «механизмом, но мыслящим механизмом». В исполнении Аллегры Кент (русские называли ее «американской Улановой») и Артура Митчелла он надолго оставил сильное впечатление, возможно, благодаря тому, что танцовщиков отличала выразительность и самоотдача: Кент однажды заметила, что в ее танце было «немного Айседоры и горного козла», а у Митчелла, по словам балерины Мелиссы Хейден, – «по жилам бежит огонь»32.

Невозможно описать, как горячо советская публика принимала «Нью-Йорк Сити балле». Каждый вечер зрители стоя устраивали овацию, скандируя – Ба-лан-чин! – и часто не расходились до тех пор, пока в театре не начинали гасить свет. Те, кто не достал билетов, собирались у театра и дежурили часами, многие сопровождали труппу в Ленинград и даже в далекий Баку, где люди окружали танцовщиков на улице и порой стремились дотронуться до них – настолько экзотическими они казались. Советское руководство не всегда понимало постановки Баланчина: оно смотрело на них сквозь призму драмбалета и выискивало сюжет. Кто-то сказал Линкольну Кирстейну, что «Агон», в котором танцевали Кент (белая) и Митчелл (темнокожий), – это балет «о покорности черного раба перед тиранией страстной белой хозяйки»33.

Гастроли «Нью-Йорк Сити балле» были внезапно прерваны в связи с Карибским кризисом на Кубе. Когда президент Кеннеди выступил со своим теперь уже знаменитым ультиматумом, труппа была в Москве: ей предстояло вновь выступить в Кремлевском дворце съездов. Танцовщики переживали, нервы были на пределе от сообщений о демонстрациях у американского посольства и о вероятности немедленной войны и возможном ядерном столкновении. На театральную сцену из зала вела лестница, и они опасались, что зрители могут ворваться и начать бесчинствовать. Вместо этого, когда занавес поднялся перед «Серенадой» (на музыку великого русского композитора) и corps de ballet в романтических пачках (созданных эмигрировавшей из России художницей по костюмам Каринской) встал в основную балетную позицию, зрители поднялись и принялись неистово аплодировать^34.

Когда «Нью-Йорк Сити балле» вернулся домой, Ханс Тух, назначенный Госдепартаментом сопровождать танцовщиков, представил пространный отчет. «Никто, – писал он, – не подвергал сомнению советское превосходство в балетной подготовке, музыкальности и хореографии. Но вот приехал “Нью-Йорк Сити балле” и показал, что именно в этих трех важнейших областях балета его режиссер и танцовщики лучше во многих отношениях. Это глубокое впечатление <…> приведет их [советских людей] к индивидуальной экспрессии и либерализации мысли». Действительно, советские люди прекрасно понимали, что впервые с конца XIX века русский балет оказался не единственным в своих достижениях. Французы, британцы и особенно американцы теперь обладали собственным потенциалом. Утверждение Хрущева, что «лучший балет в Советском Союзе», больше не представлялось очевидным. Когда советские журналисты приветствовали Баланчина в Москве, говоря, что Россия – «дом классического балета», он резко возразил: «Прошу прощения, Россия – дом романтического балета. Дом классического балета теперь в Америке». Советы тяжело это восприняли. В 1963 году на партийном пленуме высокопоставленные чиновники выразили тревогу в связи с тем, что американцы – особенно «Нью-Йорк Сити балле» – могут превзойти русских в этом важнейшем искусстве, составлявшем национальную гордость^35.

Однако контакты с Западом не обязательно открывали путь к переменам или либерализации. Считалось, что как только дверь на Запад приоткроется, русские танцовщики бросятся копировать своих западных коллег – подхватывать то, что они упустили. А упустили они немало: Баланчина и Роббинса, джаз и атональную музыку, абстрактный экспрессионизм, Марту Грэхем, Мерса Каннингема и многое другое. Но из Москвы все виделось не совсем так. Огромный успех Большого балета за рубежом, казалось, служил подтверждением превосходства, а если Эрик Брун, побег Нуреева и особенно «Нью-Йорк Сити балле» сеяли сомнения, то этого было недостаточно, чтобы резко менять идеологию советского представления о балете. В любом случае Большой держал оборону, убежденный в своем превосходстве и особом пути. На следующих гастролях в Нью-Йорк Лавровский воспользовался случаем, чтобы прочесть Баланчину лекцию о его «заумном» подходе и ошибочности отказа от сюжета в балете. Кроме того, «оттепель» пошла неровно: в результате ракетного кризиса на Кубе Хрущев затянул политические гайки в культуре, и последовавшие многочисленные идеологические прения о драмбалете и формализме пошли прежним курсом36.

В Ленинграде последствия открытия Запада были более серьезными и скорее пагубными. Кировский театр оказался далеко не так успешен за рубежом: его танцевальный стиль был слишком схож, слишком близок по происхождению к европейскому и американскому, чтобы произвести сильное впечатление. У танцовщиков Кировского не было той экзотичности и экстравагантности, которыми славился Большой и которые принесли ему признание иностранцев. И самым большим пятном Кировского был побег Нуреева. Все это плюс понимание того, что на Западе – особенно в Америке – балеты как минимум так же хороши, как и их собственные, подрывало престиж и моральную атмосферу Кировского театра. В конце концов, именно этот театр, а не Большой, был связан с Западом историей и традициями, и его уникальность всегда зависела от способности соответствовать достижениям Европы в балете. При Сталине танцовщики Кировского были изолированы, погружены в себя или нацелены на Восток и Москву. Теперь, когда в центре внимания оказались художественные завоевания Парижа, Лондона и Нью-Йорка, вера Кировского в свои силы пошатнулась. Со времен Петипа танцовщики Кировского опережали Запад, а теперь оказались в его тени.

Ослабевший Кировский, при скудных ресурсах на его содержание, стал выдыхаться. И Нуреев был не последним из сбежавших танцовщиков. Новое поколение было слишком сообразительным (и циничным), чтобы активно участвовать в «строительстве социалистического рая», и слишком молодым, чтобы испытывать патриотизм и чувство общей цели, рожденные Великой Отечественной войной. Более независимая и скептически настроенная, молодежь считала принципиальность и пиетет старших старомодными. Балерина Наталия Макарова (род. 1940), например, позднее вспоминала, как ей не нравился «замшелый стиль» таких балетов, как «Ромео и Джульетта» и «Бахчисарайский фонтан», и свою неловкость от того, как Сергеев, все еще танцевавший главную романтическую партию в «Жизели», «по Станиславскому», рыдал на сцене. Даже Уланова, которую она видела только на кинопленке, казалась ей «волшебной», но «немного наигранной». Она боготворила Якобсона, а его проблемы с партийным руководством лишь углубляли в ней цинизм и разочарованность. В 1970 году, во время гастролей Кировского в Лондоне, она сбежала. Константин Сергеев потерял работу^37.

Четыре года спустя за Макаровой последовал Михаил Барышников. Он родился в Риге (Латвия) в 1948 году и своим увлечением балетом обязан матери. Она была малообразованной, но обожала балет, брала его с собой на спектакли и отдала в престижное Рижское хореографическое училище – государственную академию, где он получил прекрасное образование. Когда ему было 12 лет, произошла трагедия: однажды днем мать оставила его у бабушки и покончила жизнь самоубийством. Отец Барышникова, офицер и убежденный коммунист, был холодным и сухим человеком и, похоже, мало чем помогал сыну. В 1964 году, когда Барышникову было 16 лет, он поехал в Ленинград с Национальным театром оперы и балета Латвии и успешно прошел отбор в Вагановское училище. Его принял Александр Пушкин – тот же педагог, что учил и воспитывал Нуреева (одежда танцовщика все еще висела в шкафу, когда Барышников попал к педагогу домой). Пушкин стал его наставником и заменил отца. Барышников быстро поднялся: в 1967 году он был принят в Кировский театр («когда он разваливался», вспоминал он позднее) и в 1970-м стал звездой на гастролях на Западе^38.

Во время гастролей Барышников увидел Американский театр балета, был на спектаклях Королевского балета и тайно встречался с Нуреевым. Советское начальство было настороже: предчувствуя опасность, оно не скупилось на привилегии молодому танцовщику. В 1973 году ему было присвоено звание заслуженного артиста Советского Союза, он получил большую квартиру (с уборщицей) и машину. Последовало приглашение в Большой театр, на которое Барышников ответил вежливым отказом: он слишком много знал, чтобы соблазниться на «приманки». Когда в 1970 году умер Пушкин, танцовщик начал впадать в депрессию – он чувствовал себя изолированным в художественном плане. Ему предоставляли возможность исполнять новые партии, но ничто не давалось легко. Например, в 1974 году у него был творческий вечер в маленьком театре, но и тут вмешалось начальство: оно утверждало, что костюмы слишком откровенны, а хореография посредственна. В том же году Барышников сбежал, находясь в Канаде.

Были и другие. Александр Филиппов стал перебежчиком в 1970 году, Александр Минц – в 1973-м. Танцовщики Валерий и Галина Пановы эмигрировали в Израиль в 1974 году после нескольких лет преследований и голодовки, что сделало их положение предметом большого международного скандала. Кроме того, в 1977 году танцовщик Юрий Соловьев, один из самых талантливых премьеров Кировского, был найден дома мертвым предположительно в результате самоубийства, что стало еще одним темным пятном на репутации театра.

Большой театр тоже не был застрахован от подобных проблем: в 1973 году три ведущих танцовщика театра сбежали во время гастролей в Соединенных Штатах, в следующем году за ними последовали педагог Суламифь Мессерер с сыном (родственники Плисецкой). Впрочем, в Москве тяга на Запад, пожалуй, ощущалась не так сильно: стиль столичных танцовщиков был слишком своеобразным, чтобы легко прижиться на Западе, к тому же они слишком ценили свой престиж и влияние, чтобы даже представить, что покидают Советский Союз.

В 1977 году художественным руководителем Кировского балета стал хореограф Олег Виноградов и оставался им до 1997 года (при нем в 1992 году театр снова стал Мариинским). Виноградов расширил репертуар, и теперь танцовщики разучивали постановки Баланчина, Бурнонвиля и Фокина. Но если это и придавало столь необходимого оптимизма, то никак не влияло на ощущение потерянности и морального разложения, охватившее труппу. Время правления Виноградова было также отмечено финансовым скандалом и снижением художественного уровня.

Так как Кировский приходил в упадок, танцовщики находили утешение в повышении мастерства. Именно это Нуреев, и особенно Макарова и Барышников, принесли на Запад, именно это будет поддерживать танцовщиков еще двух поколений дома, в Кировском. В художественном смысле оставленные на произвол судьбы, они держались за старые хореографические тексты, кропотливо копировали, повторяли и репетировали перешедшие к ним уроки и па, заучивая их собственным телом. Это было важно: сосредоточиваясь на правилах и уроках, преподанных им Вагановой и другими, в Ленинграде танцовщики сумели сохранить стержень своей традиции.

Закат Кировского театра совпал со взлетом Большого. Триумф Большого театра в Лондоне и Нью-Йорке в 1956-м и 1959-м годах открыл сцену для нового периода развития танцевального искусства в СССР. Словно в ознаменование этого момента в 1960 году Уланова покинула сцену, а через четыре года из театра ушел Лавровский. Старое поколение Большого, прошедшее школу Кировского театра с его классической элегантностью и сдержанностью, уходило. Впредь в поисках талантов и идей Большой не будет зависеть от Кировского. Действительно, собственные традиции, вкус к экспрессии, менее отшлифованные и более народные и фольклорные манеры стали его величайшим достоянием. Однако взлет Большого определило не только возрождение старых обычаев и навыков. Никаким прошлым не объяснить масштаба и размаха его постановок и танцовщиков, которые теперь вышли на его сцену. Это было нечто новое: большой и смелый стиль Большого.

Каков был этот новый стиль? Он не был классическим или утонченным, он не имел ничего общего с высоким романтическим лиризмом Кировского, с элегантной простотой и остротой драмбалета. Он был дерзким и физически вызывающим, монументальным, замешанным на подспудном неповиновении и даже гневе. Он был отрешением от «цивилизации» и Запада и нес в себе все черты истинного славянофильства. Мы думаем, что хорошо знаем этот стиль. В конце концов, Большой постоянно выступал на Западе во времена холодной войны, его артистов знали и обсуждали, и те, кто видел их на сцене, никогда не забудут их дикую энергию и страстность. Но были и огромные пробелы. Можно говорить о том, как выглядели танцовщики Большого, описывать характер и эксцентричность их движений, но до недавнего времени на Западе очень мало знали о том, откуда взялся этот стиль, как жизнь танцовщиков была связана с их искусством. Это относится и к танцовщикам Кировского, хотя тут по крайней мере известна система и подход к тренингу – мы знаем это из первых рук от эмигрантов и перебежчиков, и даже от собственных танцовщиков, многие из которых взросли непосредственно на почве еще старого Мариинского. Большой же был темной лошадкой: более восточным, не столько зависимым от правил, сколько от страстей – и от политики.

К счастью, нам достаточно известно об одной из величайших балерин Большого театра – Майе Плисецкой, потому что она опубликовала свою автобиографию. Как балерина Плисецкая была образцом послевоенного стиля Большого, и в своей книге она кое-что рассказала о сложных политических, личных и художественных обстоятельствах, благодаря которым стала балериной, какой мы ее знаем. Не стоит верить всему, что она говорит, но ее жизнь и искусство – это конкретный пример и одно из лучших пособий, повествующих о первопричинах и внутренних механизмах становления особого танцевального стиля Большого театра в те годы.

Если Уланова представляла Ленинград и чистый стиль Кировского театра, то Плисецкая была ее противоположностью: москвичка без «настоящей школы» (то есть не прошедшая тренинг Вагановой), без традиций и «взглядов», детство которой было отмечено кровопролитиями XX века. Ее жизнь в танце началась в 1934 году, когда в возрасте девяти лет ее приняли в балетную школу Большого театра. Отец Плисецкой был убежденным коммунистом, за вклад в развитие советской угольной промышленности (он руководил советской угольной концессией на острове Шпицберген) Михаил Плисецкий получил награду из рук самого Молотова – один из первых автомобилей советского производства. Но он был евреем. В 1937 году, в разгар чисток, отец Плисецкой был арестован (и казнен), а ее мать сослана в лагеря в Казахстан. В результате еще подростком Майе довелось столкнуться с террором, войной и переездами, и она нашла свое убежище в балете и Большом театре: как и множеству танцовщиков, Большой заменил ей дом – в 1943 году, после окончания Московского хореографического училища, она была принята в балетную труппу. Девочка, отца которой убил Сталин, вскоре станет самой знаменитой балериной Советского Союза. Но ее невосполнимые личные потери и глубокие (и весьма двойственные) отношения с Советским государством остались при ней. Они стали основой ее искусства^39.

Как балерине Плисецкой не было равных в ролях, требовавших превосходной техники, – тех, что избегала Уланова: Раймонда в одноименном балете, Одетта-Одилия (особенно хорош был ее Черный Лебедь) из «Лебединого озера», Китри в «Дон Кихоте». Она никогда не танцевала Жизель («что-то во мне противилось, сопротивлялось, спорило»), зато исполняла партию непреклонной повелительницы вилис. В «Бахчисарайском фонтане» она танцевала ревнивую Зарему, а не «хорошую» Марию. В этом был свой физический смысл: Плисецкая была мускулистой и крепкой, с плотными ногами и сильной спиной. В стилистическом плане ее движения отличались размахом и величием, а не элегантностью или изысканностью. Ее техника была шероховатой, но мощной: ей не – доставало рафинированности Ленинградской школы, зато она могла удерживать позу или прогибаться, сохраняя центровку в опасной позиции вне баланса, исключительно за счет силы. В фильмах, запечатлевших выступления Плисецкой, видно, как неистово она бросается в танец – на это отваживалась далеко не каждая балерина, и в ее ярком свете сдержанная чистота Улановой может показаться пресной добродетелью. Она была дерзкой, и ее движения нередко отличались спорным вкусом. «Что-то я знала, кое-что подсмотрела, что-то придумала сама, спрашивала совета, шла наугад. Все было случайно, по наитию». Но в ее броскости было нечто притягательное: она была простой, свежей, прямолинейной. И говорила то, что думала^40.

Однако ее безудержность была основана на годах борьбы и неповиновения. В 1948 году, сразу после выхода печально известных указов Жданова, ее карьера – только-только начавшись – со скандалом прервалась. История ее семьи делала Плисецкую естественной мишенью: ее подвергли резкой критике за неявку на политические собрания, роли отобрали, привилегии отменили. В конце концов, что было хуже всего, ее объявили невыездной и позволили выступать только в странах советского блока или в таких восточных странах, как Индия. После ухода Сталина и во время «оттепели» для художника это было равнозначно смерти. Гастроли на Западе, как мы видели, сулили престиж, влияние и славу (не говоря о чемоданах, полных западных товаров). Кроме того, Плисецкая знала, что без одобрительных отзывов западной прессы в Москве ее не примут всерьез. Она станет провинциальной артисткой, которую будут отправлять в плохо оплачиваемые поездки в грязных автобусах – исключительно «для внутреннего потребления».

Неудивительно, что Плисецкая была одержима зарубежными гастролями. Она осаждала чиновников, писала «покаянные» письма, громко жаловалась в присутствии поклонников из числа зарубежных знаменитостей, неподобающе одевалась на общественные мероприятия – все что угодно, лишь бы привлечь внимание официальных лиц. (И добилась своего – к ней приставили персональных наблюдателей из КГБ.) Ее борьба отражалась в танце: каждый балет, выступление, роль представлялись ей полем политической битвы – «Кто кого!» Наверное, величайшей ее «победой» стало то, что в 1956 году по настоянию КГБ ее не взяли в лондонское турне Большого.

«Местью» Плисецкой было ее выступление в «Лебедином озере» в Москве – одно из лучших, как она уверяла, за всю ее карьеру. На нее пришла вся Москва, включая «бесцветное, вошное лицо скопца Серова [главы КГБ]. <…> И насолить властям хочется. Пускай Серов с женушкой желчный пузырь надорвут. Сволочи!» Даже в описании событий чувствуется презрение и вызов, которыми было проникнуто ее исполнение. Когда занавес опустился после первого акта, зал взорвался. Кагэбешники хватали аплодировавших за руки и чуть ли не вытаскивали брыкавшихся, визжавших и пинавшихся зрителей из зала. Но спектакль продолжился, и к концу вечера правительственные молодчики удалились – они не могли (или не хотели) сдерживать восторг публики. Плисецкая победила^41.

В 1959 году Хрущев лично дал разрешение на гастроли Большого в Нью-Йорке. В своих мемуарах он с гордостью вспоминает о решении сделать из Плисецкой «показательное дело»: ведь советники в один голос предупреждали, что она может создать проблемы или даже сбежать. Но Хрущев настаивал, что «открытые» границы – важное доказательство успеха коммунизма. Если Плисецкая вернется, она станет живым примером того, что артисты работают в Советском Союзе потому, что понимают: на Западе их коллеги – рабы и марионетки в руках богачей. А если сбежит, так тому и быть: стране легче без людей, «недостойных называться даже отбросами». К огромному удовольствию Хрущева, Плисецкая держалась безупречно, великолепно танцевала и послушно вернулась домой. Он обнял ее при встрече: «Молодчина, что вернулась. Что меня в дураках не оставила. Не подвела, значит»42.

Впоследствии Плисецкая стала суперзвездой мирового масштаба. Любимым эмиссаром культуры (а не сбежавшей танцовщицей), светской львицей (к ней «неровно дышал» Бобби Кеннеди) и благословением для театральных касс всего мира. Ее фотографировал Ричард Аведон, она работала с Роем Хальстоном и Пьером Карденом. Вернувшись домой, она окунулась в роскошную жизнь: у нее было две «заграничные» машины, шофер, прекрасная квартира, дача в фешенебельном районе Подмосковья, меха, дизайнерские наряды и все прочие атрибуты успеха. Но битва продолжалась, ей не давали забыть, что ее художественные и материальные привилегии в любой момент могут быть отменены. Плисецкая гастролировала, но несвободно. Каждый зарубежный контракт должен был получить одобрение, каждая бумажка заполнена – унижение не прекращалось. Ей позволяли танцевать, но область экспериментов и новых работ была строго ограничена, ее проекты сопровождались беспрестанными и упорными сражениями с цензорами. Систематическое вмешательство политики в искусство происходило исподтишка: балерина не переставала думать о них ни на минуту. Степень риска художественного вызова измерялась силой официального сопротивления: «Разрешат ли они?»

В Плисецкой переплелись противоборствующие эмоции и привязанности: она была против Сталина, но рыдала на его похоронах, не уважала Хрущева, но была куклой в его руках, гордилась тем, что она из России, и демонстрировала принадлежность Советам, считалась привилегированной элитой, но всегда оставалась под башмаком КГБ.

Исполнительский стиль Плисецкой свидетельствовал о ее приверженности литературе и актерской системе Станиславского, а ее танец отражал непробиваемую и откровенную уверенность в себе. Однако ее самооценка и мотивация, по ее собственному признанию, были делом гораздо более туманным и проблематичным. Она превратила свой талант в оружие, направленное на аппаратчиков: сила и злость ее танца, сокрушительная бравурность, ее эгоизм и гордыня – все указывало на ее отвержение власти. Ее танец не имел ничего общего с красотой и гармонией – это была битва.

Неслучайно «Умирающий лебедь» Михаила Фокина стал ее коронным номером. Как мы помним, Фокин поставил этот короткий сольный номер в 1905 году для изысканно изящной Анны Павловой как «поэтический образ, символ бесконечной жажды жизни всех смертных». Плисецкую не назовешь слабой или тоскующей: ее «Умирающий лебедь» был не хрупким созданием со сломанными крыльями, а взволнованной, ассиметричной, подобной орлу птицей. Она не ослабевала, не сдавалась и не складывалась в нежный комочек, как Павлова или Уланова, а упорствовала до конца, настаивая на несправедливости физического угасания жизненных сил. Ее движения были форсированы и настойчивы: она не следовала традиции, а шла своим собственным путем. «Хочу снова повториться, – заявляла она позже, – я была независимой»43.

Особые нюансы в стиле Плисецкой, казалось, происходили от ее проблем: например, отличительной чертой были ее большие, мужеподобные кисти рук. Ее ладони всегда были широко открыты, пальцы никогда не складывались в «цветочек», чему обучено большинство танцовщиков. Ее руки хватали, удерживали, сжимали, тащили и хлестали. Казалось, они несли и уравновешивали все тело. Как-то она сказала, что ее по-особому интересовали руки, писала о своем восхищении красивыми руками отца и представляла, как его пытали, ломая костяшки пальцев. Но эта боль редко выставлялась напоказ: она была загнана глубоко внутрь, превращена в осязаемый и самонадеянный вызов «А вам слабо?» – в неистового и неувядающего Лебедя.

Однако при всей своей дерзости Плисецкая представляла «мягкую» составляющую коллектива Большого театра. Его противоположной крайностью и ядром было творчество Григоровича. Как уже говорилось, он начинал в Ленинграде с «Каменного цветка», но это был лишь намек на те балеты, что он создаст за годы работы в Большом. Григорович царствовал там 30 лет, с 1964-го по 1995-й год, и за эти годы стал самым значимым и влиятельным хореографом СССР. Он поставил десятки балетов, включая несколько реконструкций классики Петипа, но самым репрезентативным его детищем стал «Спартак», премьера которого состоялась в Большом театре в апреле 1968 года. «Спартак» Григоровича кардинально отличался от постановок Якобсона (его «Спартак» был снят с репертуара после холодного приема в Нью-Йорке) и Игоря Моисеева (поставленный в 1958-м он тоже был снят, хотя Плисецкая считала «Спартака» Моисеева, где она исполняла роль наложницы Красса, ярким и роскошным, «практически Голливуд»).

Григорович использовал партитуру Арама Хачатуряна, но в остальном полностью переделал балет. Он не был причудливым экспериментом в области чувственной пластики: он создал эпическую революционную аллегорию. «Спартак» на десятилетия вперед станет визитной карточкой Большого и самым символическим балетом^44.

Сюжет представляет собой каноническое революционное полотно: герой, раб и гладиатор Спартак, поднимает своих людей на восстание против жестокого и ненавистного римского тирана Красса. В первой же сцене Григорович задает хореографический тон – балет открывает мужской кордебалет: мускулистые красавцы в доспехах исполняют мощный воинственный танец – ритмически заданное утверждение силы и мужественности. Сольные номера Спартака полны страдания, его торс обнажен, скованные цепями руки распахнуты, как у распятого Христа; рабы, его сподвижники, тоже с обнаженными торсами и скованными руками. Множество мужчин заполняет сцену. Женщины – возлюбленные и наложницы, изящные и соблазнительные – так же суровы, как и мужчины, которым они служат. Движения чеканны и бравурны: прыжки и туры перемежаются эффектными поддержками – на музыкальных крещендо мужчины поднимают женщин высоко вверх.

Основная метафора балета – насилие, тематика войны, столкновения и самопожертвования. Кульминация наступает в сцене поединка Спартака и Красса: мужчины сражаются за превосходство в яростном воинственном танце. Григорович преуспел в постановке резких, воспламеняющих, близких к фольклорному стилю ансамблевых танцах, когда множество мужчин в прыжке пересекают сцену, приземляясь на колени; акробатические вставки и эффектные скульптурные позы производили большое впечатление. Когда Спартак погибает, его пронзенное тело с безвольно свешенной головой воины Красса поднимают вверх на сложенных крест-накрест мечах. Возлюбленная Спартака оплакивает его, бросается на безжизненное тело. Его вновь поднимают, она кладет щит ему на грудь и страдальчески воздевает руки к небесам. Занавес опускается.

«Спартак» был безвкусным и напыщенным, но при этом он был потрясающим зрелищем. В нем были все недостатки «Каменного цветка», причем в преувеличенном виде: плоские невыразительные па, бессодержательная карикатурная драма и форсированная энергетика этой ранней постановки Григоровича сохранены и в «Спартаке». Однако Григорович пошел дальше. Он многократно увеличил масштаб постановки, соединив свой хореографический текст с дерзким лозунгом Большого «А вам слабо?» Он словно открыл звучание мускулов: па были по-прежнему классическими, но танцовщики будто выкрикивали свои движения, напрягая тела до немыслимой до тех пор степени. Это не имело никакого отношения к женщинам и балеринам – «Спартак» был в основном мужским балетом. Женщины оставались почти незаметными: главное – воинственные, вдохновленные народными танцами движения (тяжелые, на согнутых коленях, чеканные или парящие над сценой) в исполнении больших групп мужчин (в основном с голым торсом, и от них исходит мощная сексуальная энергия) или солистов.

В одном эпизоде Владимир Васильев, первый и самый знаменитый исполнитель партии Спартака, совершал серию фантастических прыжков по диагонали с разомкнутыми согнутыми ногами, выбрасывая тело высоко вверх невероятным физическим усилием. Он не парил, грациозно пересекая пространство, вместо этого всем были видны его труд и пот. Но это был эффект не тяжелой работы, а беспримерной отваги: в каждом па он превосходил собственные возможности. Чабукиани и другие в 1930-х стали первопроходцами в этом виде балетного атлетизма, но их мастерство отличалось особым вниманием к форме. Васильева ничто подобное не интересовало: он олицетворял собой бунтаря, подчиненного железной дисциплине и охваченного почти религиозным рвением. Его исполнение было физически совершенным и харизматичным.

«Спартак» стал верхней планкой советского балета. Невероятно успешный, он был поставлен в театрах по всему СССР, в Европе и Америке, со временем был снят на кинопленку и до сих пор остается фирменным знаком Большого. Нетрудно понять почему. «Спартак» не отличался ни изысканностью, ни тонким вкусом, но от его утрированного напряжения и беззастенчивой грандиозности захватывало дух, он был, повторюсь, потрясающе зрелищным. При этом он не стал исключением: по образцу «Спартака» создано большинство балетов Григоровича. Они тоже монументальны и маскулинны, они – выражение коллективного триумфа и национальной гордости. Однако это не означает, что Григорович не вел свою борьбу с властями. В 1969 году он поставил собственную редакцию «Лебединого озера» – историю (по его словам) психологической схватки между добром и злом, рассказанную с мужской точки зрения. Главными героями были Зигфрид и Ротбарт, а не Королева лебедей. Однако на генеральной репетиции чиновники Министерства культуры запретили постановку, заявив, что наделять «Лебединое озеро» «философией идеализма» и символическим замыслом (что бы это ни значило) – это жалкая пародия.

В 1975 году под впечатлением от одноименного фильма Эйзенштейна Григорович поставил новый эпический балет – «Иван Грозный». Однако он был воспринят как еще одно высокопарное полотно – как возвращение «Спартака».

Постановки Григоровича стали окончательным утверждением «особого» пути развития советского балета. В течение почти двухсот лет русский балет оглядывался на Запад: в самом начале сосредоточенный при царском дворе в Санкт-Петербурге, а затем в Ленинграде, в Кировском театре, он перенимал идеи и стили у Европы, а потом, перевоплотив их в русских образах, возвращал Европе. Даже драмбалет – при всей его нацеленности на соцреализм – оставался обдуманно и традиционно классическим. «Спартак» от всего этого отрекся: это была стена, преграда, полный отказ от внешнего влияния – как Запада, так и Кировского театра. Он выглядел классическим – все основные па были на месте, – но это было не так. Григорович разрушил тонкую внутреннюю балетную филигрань и на ее месте воздвиг взрывной атлетизм. Именно эта затаенная неистовость и невероятная отдача танцовщиков, которую критик назвал «исполнительской яростью», стали характерным отличием Большого балета, и примеры тому – Плисецкая и «Спартак».

Однако даже на пике танцевальная манера Большого была тупиковой. Внешне уверенная позиция танцовщиков не имела внутреннего наполнения. Более сложный и неоднозначный стиль Плисецкой был слишком непрочным и резким, чтобы поддерживать традицию в балетном искусстве, а Григорович придерживался еще больших крайностей. У Плисецкой хотя бы был собственный голос (хоть и конфликтный), и в ее исполнении всегда звучал живой человек. Балеты Григоровича не допускали проявления подобной душевности: его блестящая физическая экспрессия отражала официальные, а не человеческие чувства. Что еще важнее, у Большого не было «школы», правил или формальных требований: он стал чуть не полностью зависим от личности – ее бравады и дерзости. Результат, даже когда он вдохновлял, нацеливал на самодовольство в ущерб утонченности. Неслучайно Плисецкая и Григорович «выгорели» и резко сдали: Плисецкая ожесточилась и завидовала Западу, Григорович стал высокомерным и несговорчивым. Большой удержался на плаву, но после «Спартака» работал на старых оборотах, перерабатывая триумфы прошлого, заново проживая былые идеологические битвы.

Насколько хорош был балет в СССР? Ответ зависит от того, кому он задан, – тем, кто видел его на Западе, или бывшим советским зрителям. Потому что даже если Большой и Кировский прекрасно принимались за рубежом, не стоит забывать, что многие советские балеты, пользовавшиеся успехом в Москве и Ленинграде, не смотрелись бы на зарубежной сцене. На самом деле большинство советских балетов никогда не пересекало «железный занавес»: они были исключительно для внутреннего пользования. Лишь реконструкции классики Петипа (особенно «Лебединое озеро») и несколько таких драмбалетов, как «Ромео и Джульетта», объединяли советское и западное балетное искусство. В отношении других разрыв в понимании и оценке был огромен – и остается таким по сей день.

Во время «холодной войны» на Западе (особенно в Америке) о танцевальном искусстве СССР появилась поговорка, с тех пор ставшая афоризмом: «Советский Союз делает великих танцовщиков и ужасные балеты». Однако для многих из тех, кто жил в СССР и видел эти балеты своими глазами, это – наивное, некомпетентное суждение и ошибочная интерпретация истории. Западные критики, считают такие зрители, просто не понимают, насколько балет был важен и что означал для советских людей в то время, а также не учитывают идеологических ограничений, которые формировали советское мировоззрение и искусство. Это важный момент. При советской власти изменилась сама суть и восприятие искусства; в этом смысле пути Востока и Запада решительно разошлись, что не всегда было очевидно даже для жителей страны.

Рассмотрим два балета – «Спартак» и «Ромео и Джульетту». С «Ромео и Джульеттой» все просто. Как мы видели, зрители приняли этот балет и на Востоке, и на Западе, и даже британские и американские критики, находившие его ходульным и перегруженным, оценили и признали его достоинства. Но это не должно нас обманывать. На Западе люди полюбили этот балет исходя из собственных взглядов, и хотя в чем-то эти взгляды пересекались, они не могли увидеть «Ромео и Джульетту» или Уланову глазами русских. В СССР «Ромео и Джульетта» был не просто замечательно исполненным красивым балетом: это был новый и очень советский вид искусства, который черпал свою эстетику в коммунизме. Как мы видели, создатели подогнали балет под каноны соцреализма, но это было лишь начальной причиной его магнетизма. Многие советские люди жили, по словам эксперта, «в двойном измерении»: их реальная жизнь была тяжелой, но при этом в определенном смысле они были уверены, что семимильными шагами идут к светлому будущему – раю на земле, гармонии и социальному согласию. Уланова была воплощением этого будущего, а драмбалет был новым социалистическим искусством сказки. «Ромео и Джульетта» – прекрасный балет (бегство от безотрадной действительности), и в то же время, вероятно, он был утверждением того, что курс выбран верно и сказка действительно может стать былью^45.

И в этом не было цинизма. Танцовщики и хореографы 1930-х и 1940-х годов были во власти героического романтизма, который всегда присутствовал в марксизме и революционном мировоззрении, несмотря на перегибание палки партийными идеологами. Такие балерины, как Уланова, несмотря на личные опасения (если таковые были), выражали безграничную веру в себя, свою социалистическую миссию и традиции, и эта вера воплощалась в постановках невообразимой убедительности и размаха. После войны и благодаря ей эта вера и чувство приумножились. Поэтому, даже если лучшие драмбалеты могут показаться западному зрителю слабыми и перегруженными, было бы неверно недооценивать их власть над воображением советского человека, их серьезный идеологический резонанс. Драмбалет был самым убедительным эстетическим завоеванием сталинизма, а для тех, кто видел его прославленных исполнителей, – неподдельно волнующим видом искусства. Мало сказать, что Уланова была великой балериной, – прежде всего она была великой советской балериной.

«Спартак» – другой. Его сложнее оценить, и на Западе многие (особенно те, чей вкус был воспитан Баланчиным) терпеть его не могли за «убийственную» эстетику и напыщенность, хотя и восхищались исполнительским мастерством танцовщиков. На Западе даже доброжелатели (были и такие) склонялись к робкому осуждению Григоровича, отмечая, что балет напоминает цирковое представление. Никогда еще вкусы Советов и Запада не были столь различны. В случае «Ромео и Джульетты» еще можно было поверить, что прорубленное Петром Великим «окно в Европу» все еще чуть приоткрыто. Со «Спартаком» оно захлопнулось: это было искусство Большого, Востока, решительно славянофильское. Ничего общего не осталось. Это, конечно, вызывало интерес, но выносило за рамки критики. По сравнению с изысканными постановками Баланчина, Аштона, Роббинса и других западных хореографов «Спартак» выглядел удручающе жалко: при всем великолепии Васильева он стал демонстрацией деградирующего вида искусства^46.

Но в Москве все выглядело иначе. Там многие лучшие критики и танцовщики страны выступили за Григоровича. По их мнению, он был свежим голосом, создателем «нового классицизма», который стремился спасти балет от удушающего драмбалета и соцреализма. Даже теперь им трудно понять, почему мы не воспринимаем его постановки как стремление восстановить самое ценное и вневременное, что есть в балете, – танец. Григорович, напоминают нам они, пытался открыть балет новому, спасти его от Сталина, а с учетом сложных обстоятельств, в которых он работал, его постановки стали важным достижением, прорывом. Идеологическая борьба, говорят они, была единственным способом двигаться вперед – таков был их мир, и они были вынуждены работать на определенных условиях. Действительно, работавшие с Григоровичем танцовщики вспоминают, насколько мотивирующими и серьезными были его ранние постановки и насколько они сами были увлечены его идеями, его хореографией. В их глазах Григорович (как и Якобсон) – гений, и они уверены, что были в авангарде нового направления в балетном искусстве.

Что это – просто самооправдание? Зеленый виноград? Не совсем. Это часть более объемной картины. Например, бывшие советские танцовщики любят подчеркивать, что, в отличие от своих коллег на Западе, работали «коллективно» с оформителями, дизайнерами и драматургами, а не подчинялись «диктату» одного режиссера. Кроме того, их балеты всегда были пышны и роскошно оформлены, поклонники простаивали в очередях часами, чтобы попасть на важную премьеру. Как у танцовщиков у них было высокое общественное положение, и они пользовались щедрой государственной поддержкой, которая не снилась большинству танцовщиков на Западе. Как выразилась одна балерина, говоря о начале 1950-х: «Конечно, это было тяжелое время сталинизма, и некоторые сидели в тюрьме или ГУЛАГе, но мы были по-настоящему счастливы. <…> Для нас это было совершенно невероятное время»47.

Даже те, кто принял трудное решение сбежать, не обязательно стремились именно на Запад, как часто полагают наблюдатели. Они хотели свободы, но свободы заниматься своим русским искусством. Макарова и Нуреев особенно четко определили свою позицию (Барышников был другим). Оба считали балет в Европе и Америке холодным и плоским, «чисто рациональным подходом к движению» (Макарова), им не хватало драматизма и духовности, отличавших их собственное исполнение, оба старались привить свое советское искусство на западной почве^48.

Поэтому не стоит отделять танцовщиков от танца или балеты от государства, которое их создавало. Если танцовщики были великими, то отчасти потому, что верили в то, чем занимались, – в балеты и все остальное. Очень заманчиво отодвинуть в сторону каркас соцреализма (с его ужасными балетами) и превозносить танцовщиков как героев, сумевших вырваться за его рамки. Но хотя в поговорке «великие танцовщики, ужасные балеты» и есть доля истины, в ней не учтен важный момент: балет в СССР создавался народом для своего же народа, в условиях тоталитарного полицейского государства. «Они» действительно отличались от «нас».

Когда СССР распался, ущерб, нанесенный классической традиции за долгие годы советской власти, стал очевиден: без поддержки всемогущего государства Большой стал практически пустым звуком. Все, что осталось в Ленинграде (снова Санкт-Петербурге), – это основа тренинга Вагановой и русская школа, несколько драмбалетов да переработанные классические постановки Петипа. Советская «революция» в балете подняла его на вершину, но в то же время медленно и систематически уничтожала изнутри. Тактика твердой руки партии и Министерства культуры была проблемой, но настоящий урон был нанесен идеологией и социалистическим реализмом. В Кировском театре Ваганова и Уланова возвысили танец до драмы и вывели балет-повествование на другой уровень. Но в Москве, с приходом Плисецкой и Григоровича, жесткие идеологические требования режима и измельчавший менталитет взяли верх: они проникли в образ мыслей артистов и стали определять (и в конце концов, разрушили) их искусство. Плисецкая, Григорович и танцовщики Большого сделали балет монументальным, соразмерным масштабу войны и государства, оставивших такой глубокий след в их жизни. Однако результат был печален: возвышение Большого означало резкое снижение уровня танцевального искусства.

При всем этом Запад оставался постоянной причиной для беспокойства. Россия всегда ориентировалась на Запад, и балет считался одним из самых репрезентативных ее искусств. Советы положили этому конец. Они гордо и однозначно присвоили балет. Но Запад не отступил. Впервые с начала XIX века у него тоже появились устойчивые и впечатляющие классические традиции в танце, его балет тоже занял важное место в центре культурной жизни. И в этом была определенная поэтическая логика: если русские на протяжении большей части XIX века впитывали французский и итальянский балет и делали его русским, то у европейцев XX век ушел на то, чтобы вобрать русский балет и сделать его своим. В балете XX век не принадлежал Советам, зато принадлежал русским – не дома, не в своей стране, а в изгнании, на Западе.

Любопытно, что русский балет нелегко восстанавливался во Франции или Италии, где у него были глубокие корни и давние традиции. Он расцвел в двух местах, где почва для него была наименее плодородна, – в Великобритании и Америке. Отчасти это связано с модернизмом – движущей силой изобразительного искусства и танца в XX веке на Западе. Балет было проще «создать заново» там, где против него было меньше предубеждений, где над ним не довлело прошлое. Действительно, как и советские танцовщики, но по другим причинам, британцы и американцы стремились вновь изобрести балет, создать совершенно новое искусство. В Британии этот процесс получил особое национальное значение. Государство поддерживало и вдохновляло зарождавшееся искусство, и под его эгидой британские артисты взяли за основу русскую традицию и наполнили ее собственными стремлениями и идеалами. Там искусство тоже станет официальным, и Королевский балет (как сама королева) будет представлять страну – как у себя, так и во всем мире. Классический балет станет вершиной культурных достижений Британии.

Глава десятая

Единственный в Европе. Британский момент

Из саги русского балета соткана моя жизнь.

Нинетт де Валуа

С ним мы росли, взрослели и старились.

П. У. Манчестер о Фредерике Аштоне

XX век перекроил карту балету. В течение более двух веков, как мы видели, балет был французским, итальянским, датским и русским, но никогда не был родным для Англии искусством. Он был слишком вычурным и слишком французским для гордого королевского двора Англии. В начале XVIII века на короткий период он был выдвинут реформаторами, которые пытались увязать его с городской культурой и манерами, но у них ничего не получилось. С тех пор он был низведен до положения «приглашенного искусства», в котором блистали исполнители, приезжавшие с континента, среди них – французские и итальянские звезды. Однако к середине XX века английский балет – во главе с царствующей примой Марго Фонтейн – станет самым почитаемым и репрезентативным национальным искусством, а труппа Королевского балета – мировым лидером танца. Словно с этого момента англичане приняли классический балет и сделали его своим. Между тем во Франции, Италии и Дании балет увядал и постепенно исчезал из поля зрения. Перемена была разительной. Никто из тех, кто интересовался культурой в Европе в начале века, не мог предвидеть подобного. Поэтому на этом моменте стоит остановиться отдельно, чтобы понять, почему в культуре произошла столь резкая метаморфоза и почему именно в Британии артисты единственными в Западной Европе ухватились за балет и развили его до уровня достойного подражания национального и современного искусства.

Почему не во Франции? В конце концов, Париж был центром классического балета со времен своего расцвета при дворе Людовика XIV вплоть до середины XIX века, и хотя с тех пор танец перешел там в бурлеск, французы обладали солидной школой и давними традициями, способными поддержать балетное искусство; балет оставался их patrimoine – вотчиной. Неслучайно Дягилев, как мы видели, вывозя русский балет в Европу, выбрал своим художественным домом именно Париж, и именно в столице Франции «Русский балет Дягилева» достиг наивысшего успеха. Парижская опера, воспользовавшись триумфом Дягилева, к 1920-м годам возобновила «Жизель» (премьера которой, напомним, состоялась в Париже в 1841 году), начала ставить собственные вечера русского танца и нанимать русских танцовщиков, чтобы оживить зачахшую французскую традицию. В свое время Нижинский был приглашен как хореограф труппы, а в 1929 году поставить новый балет попросили Джорджа Баланчина. Но он заболел туберкулезом и отошел в сторону, его заменил украинский танцовщик и протеже Дягилева Серж Лифарь, назначенный в 1931 году балетмейстером Парижской оперы.

Лифарь привнес в труппу особый блеск и дисциплину, но в других отношениях он не оправдал надежд. Как мы видели, у него была слабая подготовка и техника (он не был петербуржцем), а его репутация основывалась на сильном, с красивыми пропорциями теле и внешнем обаянии. Его танцевальное мастерство, как и искусство постановки, было статичным и тяжеловатым, балет буксовал из-за того, что один танцовщик позднее назовет «позерством и неподвижным драматизмом».

Самая знаменитая работа Лифаря, «Икар» (1935), была поставлена в тишине (чтобы раскрыть всю экспрессию естественных ритмов тела); со временем на движения будет написана партитура для перкуссии. Лифарь считал это решение невероятно оригинальным и подкрепил балет помпезным теоретическим трактатом, в котором описал свое решение. Однако танцы были вторичны: это была смесь подражания Баланчину (Лифарь исполнял главные партии в «Аполлоне» и «Блудном сыне») и ритмической гимнастики. В центральном сольном номере Лифарь позировал, изгибался и вращался, прыгал и делал выпады, извивал тело, демонстрируя свою физическую красоту и рельефную мускулатуру со всех возможных точек. Но если балет не обладал особыми достоинствами, то сам Лифарь был танцовщиком невероятной притягательности. «Икар» – и Лифарь – стали успешными. Парижане валом повалили на этот балет^1.

Были и другие признаки того, что семена французского балета, брошенные русскими эмигрантами, могли дать пышные всходы. Две выдающиеся балерины, танцевавшие в Мариинском, в 1920-х открыли школы в Париже, и танцовщики со всей Европы и Америки отправились к ним учиться. Ольга Преображенская, энергичная, требовательная и вспыльчивая «техничка», покинула Россию в 1921 году: зимой пешком перешла финскую границу. Ее тесная студия с витой чугунной лестницей на площади Клиши на Монмартре стала маленькой Россией и местом встреч эмигрировавших и зарубежных танцовщиков. Любовь Егорова, знаменитая своими душевными русскими адажио, открыла студию на площади Св. Троицы, и Марго Фонтейн (среди многих других) позднее станет ее прилежной ученицей и поклонницей. Матильда Кшесинская (бывшая возлюбленная Николая II) тоже обосновалась в Париже: она вышла замуж за великого князя Андрея Владимировича и жила в элегантном пригороде, где давала уроки в затканных цветами шифоновых платьях и шалях в тон.

Интерес к балету значительно возрос не только среди танцовщиков, но и среди французской интеллектуальной и политической элиты. К примеру, в 1931 году Рене Блюм, выдающаяся фигура в парижских театральных кругах и брат Леона Блюма (который станет премьер-министром Франции в 1936 году), подхватил то, что оставил Дягилев, и создал труппу в Монте-Карло. Все это вселяло оптимизм: налицо были все предпосылки для того, чтобы поверить: балет вновь займет свое место как замечательное французское национальное искусство.

Однако в 1940 году, когда Франция капитулировала перед Германией, все пошло прахом. Блюм был отправлен в Аушвиц, и деятельность его труппы переместилась в Соединенные Штаты. Лифарь остался в Париже, и это ему французский балет обязан своим статусом в годы войны, а также послевоенным опустошением и кризисом. Оппортунист, не чуждый саморекламы, Лифарь не терял времени, чтобы снискать расположение германских властей. Он встречался с Геббельсом (который любил балет и был на репетиции «Жизели» в 1940 году), посещал пышные приемы в германском посольстве и стал близким другом семьи одного из нацистских руководителей Парижа, Отто Абеца. В этом он был не одинок. Культурная жизнь в Париже расцвела при оккупантах (у немцев были деньги, и они хотели, чтобы их развлекали), и в списках приглашенных гостей у немцев, помимо Лифаря, постоянно мелькали имена писателя Анри де Монтерлана, театрального режиссера Саша́ Гитри, актрисы Арлетти и даже старика Кокто (который восхищался «чувством театральности» Гитлера, в отличие от «сантиментов капельдинера» Петена, главы режима Виши)2.

Балет Парижской оперы расцвел. Для немцев, плохо знавших французский язык, он был идеальным увеселением, и Лифарь шел от одного триумфа к другому, создавая поток таких ярких, изысканно-театральных балетов, как «Жоан из Цариссы» на тему Средневековья и рыцарства. Трудно сказать, как связь с оккупантами повлияла на его искусство, но его роскошный образ жизни и тесные связи с немецкими властями стали неприятной проблемой для балета после окончания войны. В конце концов, Парижская опера была не просто оперной и балетной труппой, а важным государственным учреждением, и Лифарь попал под прицел во время чисток и судов, которые лихорадили французскую культуру после войны. Ему было пожизненно запрещено работать в Парижской опере и других государственных театрах, хотя впоследствии срок был уменьшен до года и в итоге смягчен под давлением танцовщиков и почитателей, которые утверждали (и утверждают по сей день), что он сохранил жизнь французскому балету в тяжелейшие для страны годы. Лифарь вернулся в Париж в 1947 году, но дебаты по поводу его деятельности во время войны не утихли. Одно время театральные механики и электрики отказывались с ним работать, и хотя его обязанности балетмейстера были полностью восстановлены, поначалу ему было запрещено появляться на сцене перед публикой – ни танцевать, ни выходить на поклоны. В итоге он вернул себе и это право и оставался у руля Парижской оперы до самой отставки в 1958 году.

Но труппа так и не вернула себе довоенный авторитет. Особо показательный случай: в 1947 году (перед самым возвращением Лифаря) Джордж Баланчин, ранее обосновавшийся в Нью-Йорке, был приглашен для постановки «Хрустального дворца» (позднее получивший название «Симфония до мажор») в Парижской опере. После нескольких спектаклей, с восторгом принятых публикой, Жорж Хирш, администратор труппы (и участник французского Сопротивления во время войны) произнес за кулисами страстную речь, позднее опубликованную в прессе. Он призывал Баланчина «сказать американцам», что французский балет жив и прекрасно себя чувствует, и умолял опровергнуть отвратительные слухи об обратном. Но это не помогло: в следующем году на гастролях в Нью-Йорке Лифарь и балетная труппа Парижской оперы были освистаны и пикетированы разгневанными протестующими. Несмотря на то что у Лифаря были почитатели, его постановки не поднимались выше среднего уровня (позднее один танцовщик иронично заметит, что он «использует corps de ballet – кордебалет – в качестве салата вокруг лобстера»). Не помогало и то, что Лифарь, старея, становился менее привлекательным внешне. Когда он наконец ушел в отставку, опустошенная в творческом плане труппа осталась без руководства; его балеты надолго вышли из репертуара, а труппа Парижской оперы бесцельно меняла направление, в зависимости от балетмейстеров, пытаясь следовать последней танцевальной моде, невзирая на то, кто ее представлял^3.

Наибольшего успеха французский балет достиг за пределами Парижской оперы. После войны несколько танцовщиков Оперы, разочарованных господством Лифаря и отсутствием возможности экспериментировать, покинули труппу, чтобы самостоятельно заняться своей карьерой. Среди них выделялся импульсивный и честолюбивый молодой хореограф Ролан Пети (1924–2011). Его вдохновлял кинематограф (обладавший, как он считал, той жизненной силой и способностью вызывать интерес, которых крайне не хватало балету). Особенно его восхищали кинорежиссер Марсель Карне и поэт и кинодраматург Жак Превер, чей совместный фильм «Дети райка» был снят во время войны, вышел на экраны в 1945 году и встретил горячий прием у зрителей. Один из первых балетов Пети (Les Rendez-Vous, 1945) был создан в сотрудничестве с Превером. Он также подружился с бескомпромиссной и проницательной актрисой Арлетти, блиставшей в этом и в других фильмах.

В 1946 году Пети поставил «Юношу и Смерть» для Балета Елисейских полей – небольшой труппы, в которой он начал работать с бывшими артистами Дягилева – при участии многогранного Кокто. В балете по сценарию Кокто на музыку Баха танцевал исполнитель-бунтарь Жан Бабиле (настоящая фамилия Гутман, для псевдонима он взял девичью фамилию матери). Мужественный атлетизм Бабиле и харизматичная пролетарская внешность создали ему славу балетного Жана Габена; действительно, содержание постановки и его направленность напоминали другой фильма Марселя Карне – «День начинается» (1938) с Габеном. Действие балета развивается на заброшенной мансарде. Художник – с голым торсом и в перепачканных штанах, покуривая сигареты (настоящие), – переживает бурные и страстные отношения со своей возлюбленной. Отверженный ею, он вешается в центре сцены. В духе сюрреализма появляется Смерть в женском обличье и уводит покойника с собой.

Два года спустя Пети поставил «Кармен», где блистала бывшая танцовщица Парижской оперы Рене Марсель (Зизи) Жанмер, чье страстное исполнение и сексуальный стиль уличного мальчишки (короткая стрижка и множество сигарет) произвели настоящую сенсацию. Балет запустил обоих – Зизи и Пети (позднее они поженились) – на международную орбиту кинематографа, театра и танца.

Пети обладал чувством стиля и безошибочным чутьем на коммерческие вкусы и моду, но строгость формы и традиции классического балета не особенно его интересовали. Он точно уловил, что в послевоенные годы жизнь французской культуры кипела в области театра, бурлеска и кино, а не в священных (и несколько заплесневелых) залах Парижской оперы. И если он и вдохнул жизнь в танец, то тем, что столкнул его в оживленную культуру улиц, отчасти порожденную войной: классическая подготовка Зизи Жанмер дала толчок развитию кабаре и бурлеска, а не наоборот, и там, среди костюмов в перьях и сексуальных номеров, она и Пети оставили свой след. Более того, хотя они оба были в высшей степени французами, их творчество развивалось за границей, и в послевоенные годы они не преуспели в возрождении парижского балета: премьера «Кармен» состоялась в Лондоне.

А что же Италия? Проблема итальянского балета лежала в исторической плоскости. Как мы видели, в конце XIX века итальянский балет был узурпирован «Эксельсиором» и необарочной напыщенностью Луиджи Манцотти, которая, в свою очередь, легла в основу фашистской эстетики Муссолини – массовых зрелищ марширующих девушек, канкана, тщательно костюмированных парадов. Однако в 1925 году появился робкий проблеск надежды. В тот год Артуро Тосканини, главный дирижер Ла Скала, попросил Энрико Чеккетти вернуться из Лондона в родную Италию, чтобы реформировать угасавшую балетную школу Ла Скала. Чеккетти приехал и сделал все что мог, но положение, как он считал, было безрадостным, да и в любом случае он был слишком стар и болен, чтобы исправить ситуацию. В 1928 году (год его смерти) он жаловался Чиа Форнароли (его протеже и будущей невестке Тосканини) на то, что управляющий Ла Скала протестовал против художественных ценностей, которые Чеккетти с таким трудом пытался привить своим ученикам: «Он говорит – какое вам дело, умеют ли они танцевать, мне не нужны балерины, я хочу получить дисциплинированных исполнителей, которые умеют держать строй». Форнароли заняла место Чеккетти, но преуспела не больше, чем ее учитель, и в 1932 году ее неожиданно сменила экзотическая, «свободная» танцовщица с псевдонимом Я Русская, тесно связанная с фашистскими кругами Румынии. Форнароли с мужем Вальтером Тосканини уехали из Италии в Нью-Йорк. Артуро Тосканини, ранее подвергшийся нападкам фашистских хулиганов, уже был там^4.

Развитие балета в Италии пошло совершенно в другом направлении: прочь от классики – навстречу Германии и центральноевропейскому экспрессионистскому танцу. В 1938 году венгерский танцовщик и хореограф Аурел Миллош (1906–1988) получил должность главного балетмейстера в Риме. После Второй мировой войны он станет самой значимой фигурой в итальянском балете, работая в столице, а также в Милане, Неаполе, Вене и Германии (на территории бывшей Австро-Венгрии). Миллош был хорошо образован и начитан, прошел прекрасную школу классического танца у старых итальянских балетмейстеров, работавших в Будапеште. Но его жизнь была искалечена войной и изгнанием: во время Первой мировой войны его семья была выслана и вела непростую жизнь между Бухарестом и Белградом, где Миллош все же умудрялся заниматься танцем. После войны он учился в Париже и Милане (у Чеккетти), жил и работал в Веймаре, в нацистской Германии и фашистской Венгрии, пока в конце концов не обосновался в относительно безопасном Риме при Муссолини.

Однако одного балета Миллошу было недостаточно. Его увлекали идеи зарождавшегося в Германии экспрессивного движения в танце, особенно хореографа Рудольфа Лабана. Лабан (1879–1958) был апологетом Körperkultur (физической культуры) и летние сезоны до и во время Первой мировой войны проводил в Монте Верита – кооперативной колонии в Швейцарии, где ставил такие танцы, как «Песня Солнца» – двухдневный общинный ритуал под открытым небом. В 1920-х, вновь работая в Германии и наблюдая изнуренное, разоренное войной общество, он занялся организацией «движущихся хоров» (множество синхронно движущихся людей) и обучением frei tanz (свободному танцу) с тем, чтобы оживить процесс духовного обновления и спонтанного выражения эмоций в движении. Его идеи задели живые струны: танцевальные школы по его системе преподавания появились по всей стране. Миллош работал с Лабаном и принимал участие в дискуссиях среди немецких танцовщиков, стремившихся создать новые танцевальные формы.

Однако, прибыв в Италию, Миллош совершил нечто неожиданное: он вернулся к классическому балету и предпринял невероятные усилия, чтобы восстановить основы итальянского танца XIX века. Он изучал жизнь и творчество танцовщика и хореографа Сальваторе Вигано и перерывал библиотеки в поисках сведений о его давно утраченных постановках; он несколько раз восстанавливал характерные особенности балета Вигано «Творения Прометея». Но это новое увлечение балетом было лишь слабой искрой надежды на красоту (при том, что воображение рисовало картины насилия) и потребностью средствами искусства преодолеть войны, разруху и потрясения, выпавшие на его долю. Постановки Миллоша были в основном мрачными, полными страданий, их отличали физически искаженные формы и гротеск: он создавал балеты о зле и дьяволе, о смерти и страхе – с согнутыми конечностями, изломанными линиями, сгорбленными и съежившимися телами. Например, его «Хор Смерти» (1942) на проникновенную мелодию мадригала Гоффредо Петрасси исполняли 15 танцовщиков в масках, охваченных бредом ночного кошмара.

Самый известный его балет, «Чудесный мандарин» (1935), был поставлен в Будапеште вместе с Белой Бартоком. Фашистское правительство адмирала Хорти запретило спектакль, но он занял важное место в репертуаре итальянских театров. Сложную и тревожную постановку, в которой танцевал сам Миллош, описал художник Тито Скалойя, оформлявший этот балет:

Миллош – крошечный жалкий китаец – выскакивает на сцену, похожий на помойную крысу. В самом центре сцены – зловещий неподвижный паук. Дрожь пробегает по его телу, когда он начинает вытягивать паутину из своих внутренностей. Все быстрее и быстрее он обматывается ею, и вот он уже в западне собственной скользкой сети… вокруг него – только щупальца и нити. Паутина гниет, ее клочья похожи на растения, зараженные тлетворными микробами. Круг сужается все больше и больше, но паук наощупь связывает и разрывает его. И в итоге повисает на промокших веревках – безумные телодвижения в судорожном напряжении. Чтобы умереть, он тащится в тайный, темный угол, где наконец обретает покой^5.

Несмотря на то что в Италии Миллош поставил десятки балетов, почти все они исчезли, и его работа в итальянском балете – столь яркая и актуальная во время войны и в послевоенные годы – пропала практически бесследно. Он был эмигрантом и космополитом, слишком неугомонным, чтобы оставить собственную школу или наследие, – изгоем, который перенес в Италию танец Центральной Европы. В последние годы жизни Миллош все чаще возвращался в Германию и Австрию – туда, откуда тянулись глубокие корни его жизни и творчества. Итальянцы радушно его приняли, но не сумели воспользоваться его мастерством, чтобы оживить собственные увядающие традиции. Тренинг и театры по-прежнему существовали, но хаос и разруха, принесенные фашизмом и войной, дали свои горькие плоды: как никогда популярные постановки «Эксельсиора» периодически воспроизводились. Плодородный слой художественной почвы был слишком тонок, чтобы поддерживать или питать даже немногие всходы талантов. Балерина Карла Фраччи, например, не сумела в 1950-х сделать себе имя в Ла Скала, пока не начала международную карьеру. Таким образом, Милан, Рим и Неаполь оставались завидными точками для международных гастролей, но не более чем точками. Из первоисточника классического балета Италия превратилась во временную остановку.

Контраст с Данией не мог быть более разительным. Долгое царствование Бурнонвиля в балете составляло центр общественной жизни, и после его кончины в 1879 году датские танцовщики упорно работали над сохранением его наследия. В 1890-х, как мы видели, ученики Бурнонвиля записали некоторые его па и экзерсисы, которые в измененном виде послужили основой для шести классов (по одному на каждый день недели), которые проводились под мелодичную музыку в стиле комической оперы. Известные как «школа Бурнонвиля», эти классы составляли тренинг школы при труппе Датского королевского балета вплоть до начала 1950-х, когда к ним были добавлены более современные экзерсисы. Впрочем, преемственность сохранилась: классы никогда не теряли своего значения, они остаются составной частью учебного расписания и сегодня. Они – первоисточник знаменитого датского стиля с его выверенной сдержанностью и веселыми свободными движениями.

Если па Бурнонвиля превратились в тренинг танцовщиков, то его балеты, чтобы стать частью культуры, прошли нелегкий путь. Действительно, XX век открыл балеты Бурнонвиля (как и сказки Ганса Христиана Андерсена), они вознеслись до уровня легенды и стали опорой идеализированного золотого века в истории Дании, а их простые моральные устои и добродетельные, открытые герои – воплощением «датскости». Танцовщики, в стремлении сохранить это наследие и обеспокоенные возникшим со временем упадком в хореографии, начали записывать его балеты. В 1930-х годах, например, балерина Вальборг Борксениус кое-как начеркала на клочке бумаги все, что знала, и, как мадам Дефарж, спрятала записи в своей корзинке для рукоделия. В конце концов все эти крохи и отрывки были перенесены в тетради, сотни страниц были тщательно переписаны от руки – с зарисовками и схемами, отмеченными на полях. Классы также были задокументированы и оформлены.

Так как «традиция Бурнонвиля» принимала все более определенную форму, балеты старого мастера были уточнены и сформулированы – как никогда при его жизни. Его наследие стало более защищенным, но при этом менее гибким и, как все ортодоксальное, чересчур устойчивым против любых перемен. Например, когда Харальд Ландер, руководивший труппой с 1932 по 1951 год, возобновил постановку «Валькирий» Бурнонвиля, критик горько сожалел о том, что танцы более нельзя назвать скандинавскими: «Они собраны со всего света». Кроме того, датчане никогда особо не приветствовали художественные инновации других народов. Фокина ждал вялый прием, когда он посетил Данию в 1925 году, а в начале 1930-х, когда приехал Баланчин, он пришел в отчаяние из-за нежелания труппы ставить что-то новое. Во время Второй мировой войны датский балет (театр продолжал работать и при оккупации) стал еще более изолированным и консервативным, а его танцовщики – по понятным причинам – держались за мельчайшие детали своего искусства^6.

После войны изоляция труппы закончилась: датские танцовщики стали выезжать в зарубежные турне, критики Европы и Америки тоже посещали Данию. Впрочем, эти новые возможности не слишком расширяли горизонты датского мировоззрения. Когда в 1950-х годах танцовщик Эрик Брун вернулся в Копенгаген после выступлений в Европе и Америке, один выдающийся балетмейстер выскочил из театра в негодовании оттого, насколько опошлился чистый датский стиль Бруна под иностранным влиянием. Однако для остальной Европы и Америки, впервые увидевших труппу, Бурнонвиль стал откровением: вот где, казалось, жила подлинная, неискаженная балетная традиция, напрямую связанная с эпохой романтизма. Джером Роббинс, побывавший в Дании в 1956 году, был потрясен, обнаружив стародавний тренинг в школе: «Сами дети, заполнившие комнату, казались троллями и эльфами. Все были в форме: в темно-синих шерстяных свитерах и трико, немного растянутых на коленках. Они прекрасно воспитаны и уже довольно прилично танцуют»7.

Так что имя Бурнонвиля стало для датчан источником международного престижа, и усилия по сохранению его наследия умножились. Особенно в 1960-х и 1970-х годах, когда молодые артисты, взбунтовавшись, противопоставили традиции такие неубедительные, но модные балеты, как «Триумф смерти», где были задействованы рок-музыка, обнаженное тело и краски из баллончика. В 1979 году Датский королевский балет поднял планку еще выше: в честь 100-летия со дня смерти Бурнонвиля труппа организовала в Копенгагене фестиваль, для которого были отшлифованы и поставлены все его известные работы. Фестиваль стал грандиозным событием и привлек внимание мировой прессы. Он повторно состоялся в 1992 году, а затем в 2005-м; в будущем планируется проводить его каждые 10 лет.

Таким образом, датчане столкнулись с парадоксом. За пределами Советской России они были единственными в Европе, кому удалось сохранить живую классическую традицию XIX века, но эта традиция жила в застывшей во времени культуре. У них был свой тренинг и своя школа, но самые замечательные датские танцовщики считали художественный климат Копенгагена ограниченным и выхолощенным. Дошло до того, что в труппе возникло разделение между теми, кто оставался, и теми, кто «выбирался». Действительно, многие величайшие танцовщики Дании, как Брун, уезжали и строили карьеру в Англии и особенно в Америке.

Как отметил однажды сочувствующий критик, «Бурнонвиль – могучий и несколько громоздкий монумент, и чем дальше, тем больше. <…> Самое ужасное в Бурнонвиле – это то, что он <…> действительно был и остается до крайности безупречным. Но терпеть его становится невыносимо». И это было правдой: танцовщики были отличные, и многие divertissements из балетов Бурнонвиля были как минимум не менее искусны и технически сложны, чем новые, где-либо поставленные в XX веке, однако сами его балеты были безнадежно избиты и нравоучительны – отголоски других времен. В конечном счете даже датчане удалили большинство старых балетов Бурнонвиля из текущего репертуара, и теперь они составляют «наследие» – скорее приманку для туристов, чем искусство. Впрочем, и это было частью датской традиции. Сам Бурнонвиль возвел в уровень искусства прославление французского романтизма спустя много лет после того, как французы забыли о нем; теперь же последователи Бурнонвиля сосредоточили свое искусство на сохранении созданного им и давно исчезнувшего датского мира. Чтобы заглянуть в прошлое, было достаточно сходить в Датский королевский театр (как и по сей день). А будущее скрывалось в других местах^8.

На пороге XX века классический балет в Великобритании был достоянием мюзик-холлов. Он был популярным развлечением наряду со зрелищными видами спорта, курортами, азартными играми и бегами – настоящий бум в активном времяпрепровождении, возникший в конце века.

Мюзик-холлы берут свое начало из местных пабов, владельцы которых устраивали совместные «распевания песен» и нанимали затейников забавлять клиентов, чтобы те веселились – и продолжали выпивать. В начале 1890-х годов это стало общепринятым, коммерчески организованным видом массового развлечения, в котором по вечерам участвовали десятки тысяч людей. Только в Лондоне было больше 35 мюзик-холлов, и многие были огромны: например, «Альгамбра» на Лестер-сквер был рассчитан на три тысячи мест, «Колизеум» – на две с половиной тысячи и даже имел вращающуюся сцену.

Мюзик-холл фактически не контролировался: его постановки и танцы выпадали из сферы деятельности Лорда-гофмейстера, формально отвечавшего за цензуру работы серьезных театров с начала XVIII века. При такой вседозволенности мюзик-холлы заигрывали с политической сатирой и темой секса, на что не отваживались другие театры. Балет был одним из номеров вечерней программы развлечений: танцовщики выступали вперемежку с комиками, певцами и трюкачами. Танцевальные миниатюры были в основном китчем: полуобнаженные «эксцентричные танцовщики», новомодные номера вроде мужского канкана, воздушные балеты с голубями, выдрессированными садиться на руки танцовщиков. Однако, хотя мюзик-холлы были более свободны в выборе развлекательных программ, это не означает, что за ними не следили. Активисты «общественной чистоты», шокированные обилием проституток «в боевой готовности» на гуляниях и непристойными шутками, которые сыпались на представлениях, называли их «мюзик-притонами» и тратили немало сил на попытки реформирования. В результате большинство мюзик-холлов стали придерживаться приличий: стремясь расширить аудиторию, они постепенно пересмотрели свои номера и к началу XX века предлагали семейные развлечения для солидных рабочих и среднего класса. Многие работали для смешанных социальных групп и даже обслуживали аристократов: король Эдуард VII был завсегдатаем мюзик-холлов^9.

«Нашествие» русских танцовщиков, начавшееся в 1909 году, коснулось и мюзик-холлов. Балерина Мариинского театра Тамара Карсавина выступала в «Колизеуме», ее коллега Ольга Преображенская поставила (и сама танцевала) сокращенную версию «Лебединого озера» в «Ипподроме», Анна Павлова танцевала в «Палас-театре», где в то же время «крутили» фильм о скачках в Панчестауне и выступали такие звезды мюзик-холла, как Гарри Лаудер. Другое дело – «Русский балет Дягилева». В июне 1911 года труппа провела первый лондонский сезон с Карсавиной, Нижинским и Фокиным, представив сенсационные русские балеты, о которых уже говорил le tout Paris – «весь Париж». Они выступали не в мюзик-холлах, во всяком случае, поначалу, а в Королевском оперном театре Ковент-Гарден накануне церемонии коронации Георга V, а пять дней спустя труппа танцевала на торжестве в честь коронации – для короля и королевы, в театре, украшенном розами, перед публикой в парадных одеяниях, сверкающей золотом и бриллиантами.

Такие различия объясняются не только тем, что Дягилев сумел получить выгодный ангажемент. Для него балет всегда был родственным опере искусством, и в Лондоне (как и в Париже) он постарался преподнести публике русский балет через оперу: в 1911-м балетные спектакли чередовались в Ковент-Гардене с «Кольцом» Вагнера. Дягилев предусмотрительно связал свой проект с начинанием английского импресарио сэра Томаса Бичема, у которого были свои честолюбивые планы по продвижению оперы в Британии, и следующие сезоны включали как русские балеты, так и оперы. Для Бичема «Русский балет Дягилева» представлял прекрасную возможность: шикарная и модная труппа была к тому же солидной – ее выступления действительно отличались от предлагаемых лондонскими мюзик-холлами «конфетных» танцев, а дисциплина в труппе и стоявшая за ней глубокая русская традиция не вызывали сомнений.

Но настоящий ключ к успеху «Русского балета Дягилева» заключался в потрясающем впечатлении, которое труппа произвела на лондонскую элиту, особенно на художников и интеллектуалов, связанных с Блумсберийским кружком. Один из его учредителей, Леонард Вулф, позднее вспоминал: «Я не видел на сцене ничего более совершенного, ни более волнующего», а Хью Уолпол написал о своем изумлении в дневнике: «“Русский балет Дягилева” взволновали меня больше всего, что я когда-либо видел в жизни». Поэт Руперт Брук восторженно писал другу: «Если до того дойдет, они могут спасти нашу цивилизацию». «Таймс» подытожила восторг от «Русского балета Дягилева»: «Лето 1911 года преподнесло более чем эстетическую революцию: приглашение “Русского балета Дягилева” в Ковент-Гарден принесло решительно новое искусство, расширило для нас сферу прекрасного, открыло новый континент»10.

Однако, пожалуй, никто из поклонников «Русского балета Дягилева» не стоял ближе к будущему британского балета, чем Джон Мейнард Кейнс. О Кейнсе обычно вспоминают как о выдающемся экономисте XX века, но он также был тесно связан с классическим танцем и был ключевой фигурой среди тех, кто способствовал расцвету британского балета.

Кейнс родился в 1883 году и никогда не забывал идиллической добропорядочной жизни своих ранних лет. Это был период перехода викторианской Англии к эпохе короля Эдуарда, когда все подчинялось стремлению к знаниям и искусству. Получив образование в Итоне, он продолжил блестящую карьеру в Королевском колледже в Кембридже, где был посвящен в знаменитое Апостольство – сплоченное мужское тайное общество интеллектуалов, многие из которых, как и Кейнс, стали видными деятелями Блумсберийского кружка. Это были лучшие и светлейшие умы Англии (однажды Кейнс написал Литтону Стрэчи: «Это мономания – то колоссальное нравственное превосходство, которое мы ощущаем? У меня такое чувство, что большинство остальных людей никогда ничего не видят: слишком глупы и порочны»); они серьезно относились к познанию, а также к собственной одаренности. Встречи «апостолов», задававшие тон Блумберийскому кружку, представляли собой коктейль из острот, только им понятных шуток, сексуальных намеков и строго регламентированных дискуссий о философии и искусстве – Кейнс представлял доклады на такие темы, как «красота»11.

Как и Вирджиния Вулф, Литтон Стрэчи и другие члены кружка, Кейнс был бунтарем. Бунтарем против викторианской этики, которая требовала от личности принесения своих чувств и желаний на алтарь общественного долга или посвящения себя тому, что Кейнс определял как «любовь к деньгам». Он указал путь, сформулировав серьезную философскую доктрину в защиту «праведных» внутренних состояний, которые достигаются умственным трудом и стремлением к красоте, любви и гомосексуальности, которую «апостолы» нежно называли «высшей содомией». (У Кейнса были страстные и серьезные отношения с писателем Стрэчи и с художником Дунканом Грантом.) Речь шла не о простой терпимости, а о подлинной эмоциональной реакции, связанной с желанием создать новую образованную аристократию, свободную от ханжества и «респектабельности» прошлого. Отсюда пристрастие членов кружка к вечеринкам, переодеваниям мужчин и женщин, непристойным шуткам (в них Кейнс всех перещеголял) и не менее страстное увлечение культурой, искусством и личной жизнью^12.

Эти интеллектуальные и личные симпатии частично сближали «блумсберийцев» с Дягилевской труппой – учитывая ее яркую сексуальность (Нижинский), художественную смелость и аристократические традиции. «Дягилев умел искусно сочетать, – отметила однажды балерина Лидия Лопокова (Лопухова), – прекрасное с шикарным, а революционное искусство – с атмосферой старого мира». Но если балет привлек внимание Кейнса, то именно Первая мировая война выдвинула для него балет на первый план. Война, как сказал Клайв Белл, «разрушила наш уголок цивилизации так основательно, как это могла бы сделать революция». Кейнс, получивший в 1915 году высокий пост в Министерстве финансов, был вырван из своей мирной жизни Кембриджа и Блумсберийского кружка и перенесен в мир подлинного отчаяния. Письма к друзьям и современникам возвращались с пометкой «Погиб на фронте», а так как потери множились, он выступил с протестом против продолжения военных действий. Он подал заявление с отказом от призыва на военную службу на основании сознательного несогласия (протест символический, так как он уже был освобожден в связи с занимаемым постом в правительстве) и думал подать в отставку: «Я работаю на правительство, которое презираю, для достижения целей, которые считаю преступными». Как и Э. М. Форстер (также бывший студент Королевского колледжа и «апостол»), Кейнс видел, что его обожаемый мир «рушится <…> Попытка постичь универсум посредством чувств и интеллекта – роскошь, которую следующее поколение не сможет себе позволить»13.

После войны ничто не было прежним. Жестокость окопной жизни и огромные потери, понесенные Великобританией, истощили и озлобили страну. Для Кейнса, остро воспринимавшего перемены, классический балет все больше становился важным символом утраченной цивилизации его юности. В 1921 году он был покорен «Спящей принцессой» – лондонской постановкой Дягилева. Она напоминала ему о детских походах с отцом на утренники и в театр и упрочила любовь к Лидии Лопоковой, с которой он познакомился во время войны, – она танцевала (помимо других ролей) партию феи Сирени. Они поженились в 1925 году. Это был страстный союз двух близких людей, отмеченный уважением, привязанностью и, несмотря на его гомосексуальные отношения в юности, глубоким сексуальным влечением (он называл ее «Лидочка, пупсикочка», она его – «Мейнарочка, миленький», и игриво подписывала свои письма: «Твой песик – так и съела бы тебя»). Благодаря Лидии Кейнс посвятил свою одержимость – как и немалые средства – службе театру, живописи и балету, хотя более выдающуюся роль он играл на международной арене – в политической и экономической сфере^14.

Дом Кейнсов в Блумсбери стал местом встреч балетных знаменитостей (друзей Лидии) и тесного круга художников и интеллектуалов, считавших балет жизненно важным искусством и все больше включавшихся – эмоционально и даже нравственно – в его будущее[58]. Когда в 1929 году Дягилева не стало, многие из них помогали Кейнсу учредить Общество Камарго – влиятельную, хоть и недолговечную организацию, посвященную продвижению наследия Дягилева и развитию английского балета. Лидия была одним из его учредителей и танцевала во многих постановках Общества; будущие основатели Королевского балета – Фредерик Аштон и Нинетт де Валуа – участвовали в его работе. Кейнс был его почетным казначеем.

В середине 1930-х годов Кейнс основал Художественный театр в Кембридже, профинансировав большую часть строительства из своего кармана. Все делалось для его обожаемой Лидии, но, как обычно у Кейнса, личные и этические мотивации смешивались, и он активно вникал в детали программы и дизайна. В памятной записке, составленной в 1934 году, Кейнс писал:

Я считаю, что хороший маленький театр, оснащенный всеми приспособлениями современного постановочного мастерства, так же необходим нам для понимания драматических искусств с их сложной зависимостью от литературы, музыки и художественного оформления, как лаборатория для экспериментальной науки. Замечательная особенность нашего поколения в том, что мы далеко продвинулись в возвращении театру <…> его места в ряду серьезных интересов университета, какое он занимал в начале семнадцатого столетия^15.

По мере того как Британия погружалась в депрессию, интересы Кейнса в искусстве все больше обретали политическую остроту: «С тем, что мы потратили на пособия по безработице после войны, – писал он в 1933 году, – мы могли бы сделать наши города величайшими творениями человека в мире».

В торжественном открытии театра в 1936 году участвовала новая танцевальная труппа – «Вик-Уэллс балле», основателем и руководителем которой была Нинетт де Валуа^16.

Де Валуа (настоящее имя – Идрис Станнус) родилась в Ирландии в 1898 году и разделяла ностальгию Кейнса по окрашенной в розовые тона эпохе короля Эдуарда VII – в ее случае по счастливым, блаженным дням детства, проведенного в родительском поместье в сельской Ирландии. Однако, когда ей исполнилось семь лет, из-за финансовых затруднений семья была вынуждена переехать в «незнакомую и чопорную Англию», где Идрис жила с бабушкой, а позднее перебралась к матери в Лондон.

Она обучалась «модным танцам» в Эдвардианской школе хороших манер у некой миссис Уордсуорт, которая вела уроки в черном шелковом платье и белых лайковых перчатках. Потом занималась балетом в детской Академии Лилы Филд и вошла в состав «Чудо-детей». Как сотни танцовщиков ее поколения, она восхищалась «Умирающим лебедем» Павловой и позже танцевала его по памяти «в каждом портовом театре Англии». В 1914 году, когда ей едва исполнилось 16 лет, состоялся ее профессиональный дебют на мюзик-холльной сцене, и там она приобрела первый опыт эстрадных номеров – бок о бок с клоунами, танцовщиками, имитаторами животных и веселыми травести, зачастую выступая в двух или трех представлениях в день^17.

В годы Первой мировой войны де Валуа, чей отец погиб на Западном фронте в битве на Мессинской гряде, работала волонтером в военном госпитале и в солдатской столовой на вокзале Виктория; при этом она продолжала выступать в мюзик-холлах, но находила их вечно сверкающие шоу все более утомительными и плохо оплачиваемыми. Война закалила ее и без того сильный характер, а ее интерес к балету только преумножился.

По окончании войны де Валуа работала с эмигрировавшими русскими артистами, которые приехали в Лондон с Дягилевым (в том числе с Лопоковой, Николаем Легатом, Леонидом Мясиным), и неутомимым Энрико Чеккетти. Как и Кейнс, она видела «Спящую принцессу» в 1921 году, а два года спустя сама была принята в труппу Дягилева в Париже.

Это был решающий шаг. Для де Валуа Дягилев означал прежде всего «ум огромной культуры, с дисциплинирующим православным прошлым». Сумбурная мюзик-холльная эстетика отошла на задний план: «Впервые в жизни я ощутила, что такое мировой театр. К тому же вся Европа была у меня перед глазами: ее города, музеи, художественные галереи, ее обычаи и театры. Все сложилось в одно целое». С тех пор она станет неустанным поборником предельной строгости и высоких идеалов в классическом балете. Сама того не подозревая, выйдя из абсолютно другой среды, она приходила к убеждениям, совпадавшим со взглядами Кейнса^18.

Но не только балет интересовал де Валуа. В конце 1920-х годов она как хореограф увлеклась репертуарным течением в театре: в Кембридже она работала на театральном фестивале, который избегал предсказуемых салонных пьес и коммерциализации, характерных для Уэст-Энда, и стремилась к созданию «продюсерского театра» с использованием идей Мейерхольда и экспрессионизма Центральной Европы. Театральный режиссер (и кузен де Валуа) Теренс Грей называл свои спектакли «танцдрамами» и придавал особое значение жесту, маскам и ритуалам. Портала сцены не существовало, и де Валуа стирала границу между исполнителями и зрителями: в одном балете она запускала танцовщиков на сцену потоком через публику. Де Валуа также много работала с Йейтсом в его Театре Аббатства в Дублине: он пригласил ее для постановки и исполнения его «Игр для танцовщиков» (помимо прочих проектов), и она была впечатлена его идеализмом и усилиями по созданию национального театра, а также его старорежимными аристократическими манерами. Позднее она с теплотой вспоминала его пенсне, прикрепленное к складкам накидки длинной черной лентой.

Под влиянием увиденного в Европе, особенно ритмики и немецкого модерна, собственная хореография де Валуа тяготела к тяжелому экспрессионистскому языку: босые ноги, ломаные линии рук, конструктивистские группы. Например, «Бунт» (1927) начинался с того, что танцовщик читал стихотворение немецкого поэта и политического деятеля Эрнста Толлера о революционной юности, а продолжали (иллюстрировали) его женщины в темных туниках и мягких туфлях: изогнутые тела, сжатые кулаки, некрасиво завернутые внутрь ноги. В том же духе в 1931 году она поставила балет «Иов» на музыку Ральфа Вона Уильямса, вдохновившись гравюрами Блейка к «Книге Иова». Там не было ни пуантов, ни балетных па – только маски, тяжеловесные шаги в фольклорном духе и группы, стоящие в ассиметричных позах. Сам Иов хватался за воздух, скрючивал пальцы, вращал руками и кулаками.

Несмотря на «Иова» и подобные ему балеты, именно Дягилев и русские с их дисциплиной и «обычной любовью к ритуалу и традиции» больше всего впечатляли и направляли де Валуа. Сведя воедино весь свой разнородный театральный опыт, она приняла твердое решение создать национальный репертуарный балет на основе русской имперской классики. «Я хотела традицию, – писала она позднее со свойственной ей прямолинейностью, – и принялась ее устанавливать». Как и Кейнс, она представляла балет маяком со стандартами, «высокими до идеализма», и не собиралась идти на уступки «огромной армии “кочующих” театралов» с их сентиментальной «эстетикой безделушек». При этом английский балет, настаивала она, должен быть демократичным искусством: не навязанным сверху всезнающим государством, как в России, а созданным снизу «практичными идеалистами» (ею!) и «детьми народа»19.

Требовательная, с твердым характером (танцовщики окрестят ее «Мадам»), де Валуа не теряла времени зря: в 1926 году она открыла Академию хореографического искусства. В том же году она обратилась к Лилиан Бейлис из театра Олд Вик, расположенного за лондонским вокзалом Ватерлоо. Бейлис была скроена по лекалам викторианской социальной реформы: искренняя, практичная и с миссионерским упорством преданная задаче донести серьезный театр до простых людей. Ощущая родственную душу, де Валуа предложила Бейлис создать при театре Олд Вик национальную балетную труппу. В 1931 году труппа «Вик-Уэллс опера балле» (названная так, потому что ее спектакли шли в театре Сэдлерс-Уэллс) представила первый вечерний балетный спектакль. Несколько лет спустя труппа была переименована в Сэдлерс-Уэллс, а с 1956 года стала называться Королевским балетом.

Ничто не говорило о грядущей славе Вик-Уэллс: в 1931 году это была одна из ряда подобных трупп, работавших вместе и состязавшихся в создании английского балета, включая Общество Камарго и Балетный клуб, которым руководила польская эмигрантка Мари Рамбер (поработав с Нижинским, она в итоге обосновалась в Лондоне). Рамбер вышла замуж за писателя Эшли Дюкса, их театр в элегантном лондонском районе Ноттинг-Хилл Гейт привлекал состоятельную публику и представлял балеты наряду с произведениями Т. С. Элиота, У. Х. Одена и Кристофера Ишервуда. Труппа де Валуа в конечном счете вырвалась вперед отчасти благодаря невероятному честолюбию и организационным способностям Мадам, но в не меньшей степени благодаря тому, что в 1935 году она прозорливо наняла Фредерика Аштона (ставившего балеты для всех) как постоянного хореографа труппы Вик-Уэллс.

Де Валуа была практичным и организационным мозгом английского балета, а Фредерик Аштон был его творческой движущей силой. По темпераменту они были абсолютно разными: он был сложным и импульсивным, честолюбивым, но при этом ленивым и ироничным и воспринимал командирскую прямолинейность Мадам со смешанным чувством восхищения и пренебрежения. Однако при всем различии – а они часто ссорились – их объединяло то, чего оба были лишены: оба приехали в Англию и пришли в балет со стороны, с неважным академическим образованием и без особых социальных преимуществ.

Аштон родился в 1904 году в британской диаспоре в Эквадоре и вырос главным образом в Перу. Как и де Валуа, он воспитывался в эдвардианской строгости, правда, смягченной перуанской жарой и долгими летними месяцами на пляже. Его отец, холодный и тяжелый человек, сын плотника, пробившись в средний класс, стал британским дипломатическим сотрудником и предпринимателем. Мать, стремившаяся стать светской львицей, была увлечена приемами и развлечениями, присущими (как ей казалось) жизни настоящей эдвардианской леди. А Аштон тем временем наблюдал.

Он видел короля Эдуарда VII и королеву Александру в карете, когда семья ездила в Лондон, и вспоминал гостей на родительских обедах: «…в огромных шляпах и туфлях для танго <…> усыпанных драгоценностями мужчин с затянутой талией и бывших любовниц кайзера в кружевах, вернувшихся из Европы с осветленными волосами, удивительными жестами и фотогеничными позами». Он видел выступление Анны Павловой в Лиме в 1917 году и был очарован ее старомодными манерами (тем, как она укутывалась в соболиный палантин, ее осанкой и походкой). Он вновь испытает это уже взрослым, рассматривая ее руки, когда она будет угощать его чаем, осторожно размешивая ложечкой варенье, беря его из «сотни» маленьких «русских баночек». Большое впечатление на Аштона произвела Айседора Дункан с ее «грандиозной грацией», «невероятной позировкой» и, главное, «чудесным умением бегать так <…> что она сама от себя отставала». Все это оставило глубокий след в воображении Аштона, и его, как Кейнса и де Валуа, тоже будет притягивать умирающий мир его юности; ностальгия по элегантности и аромату этого мира рельефно проявляется в его балетах^20.

Из-за слабой академической подготовки Аштон не попал в правильную закрытую школу, поэтому был отправлен в Довер Колледж в графстве Кент, куда прибыл в 1919 году, сразу после войны, чтобы унаследовать, по словам Эзры Паунда, «подпорченную цивилизацию». Там он изнывал, презирая царивший в частных школах культ спорта и тиски условностей, но нашел отдушину в литературе, пикантных свиданиях гомосексуального характера и походах в лондонские театры. Окончив школу, Аштон переехал в Лондон и работал в конторе, но когда в 1924 году его отец покончил жизнь самоубийством, повергнув семью в глубокое горе, нашел спасение в балете. И в богемной жизни Лондона^21.

В Лондоне он учился у русского хореографа Леонида Мясина и выступал по мюзик-холлам – упражнялся, как де Валуа, в увеселении других. Как и многие из его поколения, он с головой ушел в круговорот изысканных вечеринок «блестящих молодых людей», описанных Ивлином Во в «Мерзкой плоти»: «Маскарадные вечеринки, дикие вечеринки, викторианские вечеринки, греческие вечеринки, вечеринки в духе Дикого Запада, русские вечеринки, цирковые вечеринки, вечеринки с переодеваниями». На них Аштон был завсегдатаем и всеобщим любимцем. Тонкий наблюдатель и искусный имитатор, он потчевал артистическую элиту лондонского общества забавными и непочтительными пародиями на Сару Бернар, Анну Павлову и английских королев. В миниатюре, которую он называл «50 лет на троне», он изображал королеву Викторию, закутанную в черное кимоно, с пуховкой вместо шляпы. Это был шутовской мир легкого секса (гомосексуального, бисексуального, какого угодно) и высокой моды, экстравагантных отношений и легкомысленного веселья. Если в этом и был привкус тоски и отчаяния, то Аштон лишь неясно его ощущал. Он был в своей среде и прекрасно проводил время^22.

Многие художники, с которыми он познакомился в то время, станут его соавторами. Они были интеллектуалами и насмешниками, которых Ноэль Аннан однажды назвал «нашим веком», многие были выходцами из сословия британских чиновников. Во многом пересекаясь с Блумсберийским кружком, они шли своим путем и в вопросах стиля еще больше тяготели к сатире и аффектации, вечеринкам, розыгрышам, пародиям на косные взгляды истеблишмента. Среди них были такие яркие личности, как композитор Констан Ламберт (1905–1951) – дирижер Общества Камарго и музыкальный директор балетной труппы Вик-Уэллс и театра Сэдлерс-Уэллс, блестящий ум, оказавший значительное влияние на де Валуа, Аштона и позднее Фонтейн, и при этом законченный пьяница. Или лорд Бернерс (1883–1950) – композитор, художник и писатель, у которого на эксцентричных и расточительных сборищах в его поместье в Уилтшире появлялись раскрашенные голуби и подавалась еда, полностью выкрашенная в розовый или голубой цвет. Аштон поставил несколько балетов вместе с Сесилом Битоном (1904–1980), известность которому со временем принесли фотографии королевы и костюмы и декорации к «Моей прекрасной леди», а еще позже прославили портреты «Роллинг Стоунс» для глянцевых журналов. Битон восхищался пародиями Аштона и попросил его позировать в качестве «великой княгини Мари-Петрушки» для его сатирического альбома «Мое королевское прошлое» (на что Аштон согласился). Осберт и Эдит Ситуэлл тоже принадлежали к этой компании, и шуточное стихотворение Эдит «Фасад» вдохновило хореографа на создание одной из самых успешных его постановок^23.

Аштон жил между двух миров: постоянные вечеринки и удовольствия уравновешивались дисциплиной и строгостью его ежедневных утренних балетных классов (он редко их пропускал) и регламентированной этикой русского балета. Хотя он поздно, только в 20 лет, начал заниматься балетом, в Лондоне и Париже он работал со многими русскими эмигрантами – артистами Императорского балета, обучавшими де Валуа, в том числе с Николаем Легатом и Брониславой Нижинской. Как де Валуа и Кейнс, он тоже преклонялся перед «сверхчеловеческой» дисциплиной русских (Нижинская обычно занималась со своими учениками с 10 утра до полуночи) и усердно работал, чтобы овладеть их танцевальным языком и обычаями. К тому же его отношение к классическому балету было более сложным, чем у них, что было обусловлено неуверенностью, связанной с поздним началом и фрагментарностью его занятий, а также его характером, поколением и биографией. Его становление происходило на рубеже – среднего класса, эдвардианской эпохи, окружения из Итона-Оксбриджа, балета и самой Англии. Унаследованные им традиции были прерывистыми и неполными, если не «подпорченными». Ему недоставало уверенности Кейнса и стержня де Валуа, он разделял вкус «потерянного поколения» к сатире и тосковал по миру, разрушенному британскими «стариками». Более того, при всем своем пленительном шарме и беззаботной светской жизни Аштон был замкнут – сторонний наблюдатель – и так никогда нигде и не осел, не пустил корней, ни к чему не привязался, за исключением, пожалуй, его любимого дома в Саффолке да английской сельской местности^24.

Такая двойственность сформировала роль Аштона как хореографа. Например, его никогда не интересовало создание школы или систематизация техники (это хотела делать де Валуа), и больше всего он считал себя обязанным Анне Павловой и Айседоре Дункан, что неустанно повторял. Но Павлова и Дункан были бунтарками, их успех больше зависел от личного обаяния, чем от техники (классической или любой другой). Аштон тоже был бунтарем: он начал ставить в конце 1920-х, оставаясь при этом танцовщиком и учеником, и его ранние постановки, заснятые на пленку, уже демонстрируют смелый, порывистый стиль. Например, на кадрах «Прогулки» (1933) видны молниеносные па, быстрые арпеджио шагов, скользящих по освещенному полу, мимолетные движения. Даже в самых лирических эпизодах танцовщики едва касались пола, приходя в позицию, и тут же переходили к другой, будто старались пробежать по всей азбуке классического танца, ничего не договаривая до конца.

Сам танец стремился к протяженным, без передышки, фразам, полным завитушек и уловок (как у Айседоры Дункан), словно не подчиненных традиционной грамматике. Аштон прославился тем, что показывал стремительное, драматически наполненное, летящее движение с посылом через весь класс, а затем поворачивался к танцовщикам с вопросом: «Что я сделал?»25

За этой кажущейся беспечностью скрывалось непринужденное интуитивное понимание механизма классического балета. Аштон особенно восхищался быстрыми филигранными па Чеккетти, он переносил целые enchaînements[59] из класса в балеты, вставляя их, как драгоценные украшения. «Прогулка», например, полна затейливых па, требующих тонко отшлифованной классической техники: танцовщики движутся легко, словно ртуть, в переходах от расслабленности к напряжению, от «разговорных» жестов к идеальным классическим позам. Они нарушают правила так же быстро, как создают их, стремительно переходят от традиционно медленных па, позволяющих встать в совершенный arabesque, к роскошному наклону назад. Иногда па повторяются «обратным ходом», затейливо меняя направление, отмеченное наклоном корпуса, создавая впечатление одновременно стремительности и замедленности. (Когда Марго Фонтейн впервые учила балетный текст, она жаловалась на то, что его невозможно танцевать – слишком много «обратного хода».) Аштон изучил балетную грамматику, но, как и многие его современники, скрывал свои знания за всплесками веселья и остроумия, за искусным перевоплощением и мимолетными стильными позами^26.

Действительно, многие ранние балеты Аштона – сплошь озорство и стиль: забавные пародии и сатирические портреты, которые демонстрировали умение его танцовщиков воспроизводить искусным жестом и на первый взгляд небрежной комбинацией манеры и дух эпохи. «Фасад» (1931) по либретто Уильяма Уолтона был пародией на популярные и театральные танцы: танго, мюзик-холльную мягкую чечетку, вальсы и польки; «Рио-Гранде» (1931) на музыку Ламберта по стихотворению Сашеврела Ситуэлла (брата Эдит) изображал бедноту в тропическом морском порту с проститутками в откровенных нарядах и «оргией» матросов; «Маски» (1933) был джазовым номером на тему маскарада. Когда Аштона попросили восстановить эти балеты, он благоразумно отказался: «Не сработает <…> тогда мы просто изображали самих себя»27.

Из постановок этого периода дольше всех, пожалуй, на сцене продержался балет «Свадебный букет» (1937). Поставленный на музыку Лорда Бернерса по либретто Гертруды Стайн, он представлял собой шуточную зарисовку деревенской свадьбы, куда приглашены, среди прочих гостей, бывшие возлюбленные жениха. Среди ярких, характерных персонажей были жених – лощеный дамский угодник (его партию танцевал Роберт Хелпмен), Джулия – темноволосая, слегка одержимая девушка, которая постоянно теребила всклокоченные волосы (Марго Фонтейн), Жозефина – скандальная светская дама, которая, пьянея, закатывала истерики (Джун Брэ), Уэбстер – строгая английская горничная, которая всех ругает (Нинетт де Валуа), и Пепе – неугомонный пес, который в финальной сцене принимал позу наподобие Сильфиды. По ходу спектакля хор (позднее – рассказчик) читал бессвязный, почти бессмысленный текст Стайн. Зрители балет обожали. Но не все ранние балеты Аштона были столь успешны: «Купидон и Психея» (1939) – бурлеск на классический сюжет, сочиненный вместе с Лордом Бернерсом после пирушки в его загородном доме, был провальным (Джордж Бернард Шоу сказал Аштону: «Вы совершили ту же ошибку, что и я допустил однажды: слишком легкомысленно отнеслись к серьезным людям»), а также балет «Сирены» (1939), созданный с Бернерсом и Сесилом Битоном, настолько изобиловал шутками для «своих», что никто ничего не понял^28.

Все же талант Аштона был очевиден, и когда в 1935 году он поддержал де Валуа, ее новое предприятие сложилось в нечто цельное. Балеты Аштона (вместе с ее постановками) станут одной из опор британского балета. Другой опорой (де Валуа тщательно взвешивала свои планы) должна была стать русская имперская классика Мариуса Петипа. Сегодня эта стратегия кажется очевидной, но не стоит забывать, насколько неправдоподобно это звучало в то время. Большинство эмигрировавших русских танцовщиков знали только фрагменты или сцены из балетов (свои партии), некоторые старались запомнить произведения целиком и в лучшем случае ставили их вслепую. Однако в 1932 году де Валуа нашла бывшего балетмейстера Мариинского театра Николая Сергеева и предложила ему 10-летний контракт для постановки «Жизели», «Лебединого озера», «Щелкунчика», а позднее «Спящей красавицы» в труппе Вик-Уэллс. Сергеев, как мы знаем, владел большой редкостью – записями балетов. На рубеже веков, в последние годы жизни Петипа, он работал в Мариинском театре и вместе с другими записал примерно 24 его балета. Записи, впрочем, были фрагментарны. Их вели несколько человек, они никогда не издавались, и сам Петипа от них отмежевался. Однако это были записи, притом единственные, и когда Сергеев эмигрировал на Запад, он предусмотрительно захватил их с собой.

Но даже с записями восстановление старой классики было сопряжено с большими трудностями. Сергеев был суров, вспыльчив и плохо говорил по-английски (у него была ротанговая трость, которой он тыкал в танцовщиков), ему часто требовалась помощь свиты русских коллег, в том числе Лидии Лопоковой, которая хлопотала на репетициях, успокаивая Сергеева, наставляя танцовщиков и в целом стараясь всех примирить. Де Валуа считала Сергеева удручающе немузыкальным и с ужасом наблюдала, как он брал свой большой синий карандаш и вычеркивал целые пассажи из партитуры «Лебединого озера» Чайковского – пассажи, которые потом она с Ламбертом спокойно восстанавливала. Сергеева, как нередко казалось де Валуа, больше интересовали декорации и костюмы, чем танцевальные па, и она тайком проводила свои репетиции, чтобы сгладить проблемы в хореографии.

Несмотря ни на что, Вик-Уэлс освоил классику и «записал» ее в тела и память поколения британских танцовщиков. Поначалу де Валуа очень зависела от английской балерины с русифицированным именем Алисия Маркова (Лилиан Алисия Маркс из лондонского предместья Масвелл Хилл) – та исполняла технически сложные ведущие партии. Но Маркову уже знали во всем мире, а де Валуа хотела создавать танцовщиков в новом, «чисто британском» стиле. Инициативу взяла на себя балерина южноафриканского происхождения Пёрл Аргайл, которая благоразумно не стала русифицировать свое имя. «Я британка и очень горжусь этим, – заявила она таблоиду “Дейли Миррор”, – Почему я должна менять свое имя на что-то, отдающее гетто или бульварами, чтобы добиться успеха? Я думаю, что времена “ински” и “офски” прошли, и несмотря на то, что говорят некоторые критики, я чувствую, что моя публика любит меня как британку»29.

Убедительная национальная гордость Аргайл говорила о возрастающем желании танцовщиков вырваться из-под влияния русских (и Лилиан Маркс) и одновременно освободиться от всего вычурного и заумного. Британский балет по-прежнему был в долгу перед мюзик-холлом, и напряженность между классикой и более популярными театральными традициями станет одной из самых характерных его особенностей. У Аргайл была слабая техника, но на сцене она держалась блестяще, и ее стремление превзойти русских (своих педагогов) «местной» простотой и невзрачностью (хотя в ней было что угодно, только не это) станет для британского балета определяющим на десятилетия вперед.

В 1934 году в труппу Вик-Уэллс была принята Маргарет Эвелин Хукем, одаренная 15-летняя девочка, но с очень слабой подготовкой, – «чистая британка», если таковые существуют. Взяв новое имя, она быстро стала ведущей балериной труппы – Марго Фонтейн.

Марго Фонтейн родилась в Англии в семье из среднего класса в 1919 году. Когда ей было девять лет, ее отец, инженер, был направлен в Шанхай – через Луисвилл (штат Кентукки) и Сиэтл (штат Вашингтон). Ее брата отправили обратно в Англию в закрытую школу, а она как девочка осталась с семьей и все больше привязывалась к матери – достаточно образованной, но эксцентричной женщине ирландско-бразильского происхождения. Образование Фонтейн было в лучшем случае разношерстным, но она всегда занималась танцами – бальными, чечеткой, ритмикой, греческим танцем и балетом – и мечтала когда-нибудь выступать в музыкальном театре. В Шанхае ее мать нашла русских: Веру Волкову, ученицу Агриппины Вагановой (она потом будет преподавать в Лондоне и Датском королевском балете) и Джорджа (Георгия) Гончарова, бывшего танцовщика Большого театра. Оба покинули Россию сразу после революции и в Шанхае выступали в кабаре. Именно от них Фонтейн получила первые серьезные навыки. В 1933 году мать увезла ее в Лондон, где она начала заниматься у другого русского педагога, эмигрантки Серафимы Астафьевой (она курила сигареты Balkan Sobranies в длинном мундштуке и приходила на уроки в шарфе, замотанном наподобие чалмы, белых чулках и плиссированной юбке поверх черных шелковых шаровар). Однако в Лондоне все дороги вели к де Валуа, которая сразу разглядела талант Фонтейн и взяла ее под свое крыло.

Это произошло как нельзя вовремя: Фонтейн появилась именно в том момент, когда труппа де Валуа начала разворачиваться. Она ринулась в классику и балеты Аштона и с головой окунулась в жизнь лондонской богемы. Она познакомилась с Карсавиной, Лопоковой и Кейнсом, влюбилась в Ламберта, с которым у нее был долгий, страстный роман (он был женат и вдвое старше ее), несмотря на его пьяные выходки и суровое осуждение матери. Зрители любили Марго: она была темноволосой, с экзотичной внешностью (танцовщики называли ее «китаянкой»), сексуальной, но с девчачьим характером и совершенно не похожей по духу на старых русских балерин (или на Маркову, которая к тому времени покинула труппу, чтобы основать свою). В 1939 году она танцевала ведущую партию в сокращенной и низкобюджетной, зато абсолютно британской версии «Спящей принцессы»[60] в постановке де Валуа.

Однако настоящий взлет Фонтейн состоялся во время Второй мировой войны. Когда в сентябре 1939 года была объявлена война, лондонские театры вскоре закрылись, балет был распущен. Но труппа в урезанном составе выступала в Лондоне и гастролировала по провинциям. Фонтейн танцевала перед военными и гражданской публикой, в театрах и парках, во время Блица – под бомбежками и налетами самолетов-снарядов. Время выступлений было привязано к комендантскому часу: балеты давались в перерывах на обед, на чай и шерри, и Фонтейн выступала иногда до шести раз в день. Она танцевала как «Жизель», «Сильфиду» и «Лебединое озеро», так и современные постановки. В 1940 году в балете Аштона «Данте-Соната» на музыку Листа Фонтейн (ее партнером был Майкл Соумс) представляла силы добра в схватке со злом (Роберт Хелпмен и Джун Брэ). Сентиментальная тема и драматичная манера движения в свободном стиле – босые танцовщики с развевающимися волосами, парящие в высоких поддержках, и мрачные образы зла, приколоченные к кресту, – сделали «Данте-Сонату» одной из самых успешных постановок труппы военного времени.

Слава Фонтейн росла. Она вызывала всеобщее восхищение красотой своего танца, стойкостью и мужеством. Условия порой были ужасающими: только в Лондоне война унесла жизни более 30 тысяч мирных жителей, с первых дней Блица – налетов люфтваффе – перед рампой ставились таблички: «Воздушная тревога» и «Отбой». А когда появились устрашающие непилотируемые самолеты-снаряды – никогда не известно, где упадут эти «бомбы в тапочках», – большинство театров закрылось, больше миллиона горожан были эвакуированы. Но танцовщики оставались на месте, даже когда бомбили ежечасно. Как и будущая королева, Фонтейн не дрогнула и не сбежала из столицы, она была вожаком и «одной из нас», «Балерина Марго» была символом стойкости, ее фотографии висели в офицерских кают-компаниях. Но дело было не только в Марго: во время войны сам балет переживал настоящий бум. В 1943 году балетные спектакли в Лондоне были настолько востребованы, что билеты на них нормировались, как почти все остальное: очереди выстраивались за 10 часов до начала распределения вожделенных мест.

Выступать было непросто. Балерины столкнулись с дефицитом пуантов (не было клея), трико (не было шелка) и ткани для костюмов, а главное – танцовщиков-мужчин, большинство которых призвали на военную службу. Кейнс, занимавший высокий пост в правительстве, не переставал поддерживать балет и пытался добиться для танцовщиков освобождения от призыва, мотивируя тем, что Россия и Германия освободили своих артистов от военной службы во время Первой мировой войны, и «нам нельзя быть менее цивилизованными, чем они». Но министр труда Эрнест Браун был непреклонен, и в конце концов Кейнс сдался: «Боюсь, он – дикарь». Поэтому с 1941 до 1945 года (с небольшими перерывами) Аштона не было (во время войны он работал за конторским столом в Лондоне), как и большей части мужского состава труппы. Остаться позволили только танцовщику и хореографу Роберту Хелпмену – он был австралийцем. Находчивая Нинетт де Валуа, которая после войны станет кавалером ордена Британской империи, а пресса провозгласит ее «Монтгомери в балете»[61], занялась дисциплиной и подготовкой новых танцовщиков. Театр Сэдлерс-Уэллс стал в тяжелые времена убежищем для бездомных (труппа выступала в других театрах), но на верхних этажах здания де Валуа и ее педагоги делали все возможное, чтобы вырастить пополнение молодых танцовщиков. Это была неравная битва: как только юноши привыкали тянуть носок или осваивали поддержку, как их отправляли на войну. Поэтому, пока Фонтейн и другие балерины труппы повышали мастерство и становились сильнее, уровень мужского исполнительства стремительно падал. Чтобы восстановить его, потребовалось целое поколение^31.

Восьмого мая 1945 года Уинстон Черчилль объявил о капитуляции Германии. Несколько недель спустя к власти пришло лейбористское правительство и в последующие годы занялось тем, чему положила начало война: социальной политикой. Отныне правительство будет играть ключевую роль в здравоохранении, страховании, трудовой занятости, жилищном строительстве – и искусстве. Народ одержал победу, и теперь правительство должно гарантировать ему заслуженный и честный мир. Хоть и ненадолго, но это был момент национального согласия, и Джон Мейнард Кейнс был решительно настроен обеспечить искусству центральное место. С 1942 года Кейнс был председателем Совета содействия музыке и искусству, который превратился в Совет искусств Великобритании в 1946 году – вскоре после внезапной и безвременной кончины Кейнса. Бескомпромиссный ученый, отвергавший призывы к государственному финансированию любительского искусства, Кейнс настаивал на поддержке исключительно профессионалов, строгие стандарты которых будут обеспечивать возрастающий спрос на «серьезное и утонченное развлечение». В этом проявилась характерная для него дальновидность: он хотел сделать Лондон ни много ни мало культурной столицей Европы^32.

Балет был важной частью плана Кейнса. В 1946 году он все сделал для того, чтобы «Сэдлерс-Уэллс балле» стала постоянной труппой Королевского оперного театра Ковент-Гарден[62]. Во время войны театр был превращен в мюзик-холл, но после ряда переговоров, проведенных Кейнсом, к нему вернулось прежнее величие. На торжественном открытии в феврале того же года труппа представила «Спящую красавицу» в постановке де Валуа и Аштона (версия Николая Сергеева по редакции Петипа) с шикарными декорациями и костюмами Оливера Мессела (сшитыми из парашютов, портьер и всего, что удалось разыскать); ведущую партию танцевала Марго Фонтейн. Кейнс говорил: «Мы завершим период перехода к мирной жизни восстановлением этого, так сказать, фрагмента цивилизации». Действительно, спектакль, на который пришла вся королевская семья, премьер-министр Клемент Эттли и кабинет министров в полном составе, был воспринят как метафора пробуждения Британии от ужасов двух мировых войн. Сам Кейнс позднее отмечал в письме к матери: «Многие в глубине души опасались <…> что все изящество и элегантность старого мира навсегда остались в прошлом, и он [спектакль] вызвал необычайное чувство духовного подъема, когда вдруг стало понятно, что, возможно, не все окончательно исчезло»33.

Положение Аштона укрепилось после состоявшейся также в 1946 году премьеры «Симфонических вариаций» на музыку Сезара Франка в оформлении польской эмигрантки, художницы (и одной из ближайших друзей Аштона) Софи Федорович. В отличие от предыдущих работ Аштона, в «Симфонических вариациях» (которые исполняются и сегодня) не было истории, масок, забавных пародий или смешных находок. Балет был абстрактным и часто воспринимался как утверждение могущества неоклассического танца. Но «Симфонические вариации» означают гораздо больше, чем танец ради танца, и его замысел прекрасно прочитывается и сегодня. В балете действуют шесть танцовщиков (трое мужчин и три женщины) в простых белых трико и коротких юбочках в античном стиле. Никаких звездных номеров, трюков или технических ухищрений: танцовщики двигаются чувственно и синхронно, они разбиваются на пары, соло и дуэты, но всегда вновь переплетаются – па и комбинации точно скоординированы и сплетены. Движения сдержанны и скульптурны: ладони с вытянутыми пальцами, скользящие поддержки, arabesques с низким наклоном. При этом мелкие стежки шагов перерезают пространство, создавая ощущение свободы и открытости (ранние постановки Аштона были рассчитаны на очень маленькие театры, и он теперь роскошествовал на большой сцене Ковент-Гардена). Кроме того, танцовщики постоянно были на сцене: они составляют сообщество индивидуальностей, связанных дисциплиной и общим стремлением. «Симфонические вариации» были практически социал-демократическим балетом.

В балете звучало и другое. Позднее Аштон вспоминал, что во время войны был охвачен идеей мистицизма, преданности и божественной любви. Важнее, пожалуй, то, что в 1944 году он много занимался с русским педагогом Верой Волковой, открывшей в Лондоне свою студию, и потом прорабатывал с ней замысел балета. Она приходила на репетиции, и они вместе оттачивали и шлифовали все па. Кроме того, во время работы над балетом вместе с Федорович он часто катался на велосипеде по сельской местности в Норфолке, и из этих прогулок возникла своя тема: его записные книжки полны идей о темноте и свете, солнце, земле, плодородии, и абстрактные залитые светом зарисовки художницы в чем-то соотносятся с их разговорами и спорами. Все это вошло в балет.

Балет «Симфонические вариации» стал ярким эстетическим высказыванием в защиту гармоничного и неприукрашенного классицизма, насыщенного природными формами, – и решительно против мелодраматичной театральности, которую представляли де Валуа и Хелпмен. Действительно, сдержанный лиризм «Симфонических вариаций» резко контрастировал с другим балетом, поставленным в том же году, – безумно экспрессионистским «Адамом Зеро» Хелпмена, в котором появлялись бомбовые удары, охваченный огнем город, концентрационный лагерь. Постановка Хелпмена была слишком связана с еще свежей памятью о войне, и его попытка воспроизвести ее ужасы на сцене многими была воспринята как дурной вкус: как можно было ожидать, восклицал скептически настроенный критик, что в балете будет изображаться то, как «корчится и горит человек в Бельзене?» «Адам Зеро» был снят с репертуара, а «Симфонические вариации» получили широкое признание^34.

«Симфонические вариации» отличались чистотой и лиризмом, но это не значит, что Аштону отказало его чувство юмора. В 1948 году он поставил «Золушку». Напомним, что балет на музыку Прокофьева был создан в СССР и впервые исполнен 21 ноября 1945 года на сцене Большого театра. Друг Аштона, видевший этот балет в Москве, с восторгом рассказывал о нем, и Аштон поставил свою, чисто английскую, версию со смешными сводными сестрами, одну из которых танцевал он сам, а другую – Роберт Хелпмен, тоже известный своими яркими пародиями. Это была не только трогательная история любви, но и – тем более в исполнении Фонтейн – рассказ о классовых различиях, исчезавших благодаря подлинной доброте и годам упорного труда и самопожертвования. Причем все это не звучало, как сказка: вследствие войны и послевоенного законодательства неравенство в материальном положении действительно сгладилось. С безошибочным чутьем Фонтейн отказалась от созданного художником костюма – безвкусного, но приличного платья с повязанным под подбородком шарфом – и заменила его запачканным сажей платьем и головным платком, завязанным сзади на балканский манер: этот облик живо напоминал о лондонских рабочих, все еще испытывавших последствия карточек на продукты, дефицита, замораживания заработной платы. Принцессы Елизавета и Маргарет так же повязывали платки в знак солидарности^35.

К этому времени балет – балет Аштона и Фонтейн, классический балет, за который выступал Кейнс, – занимал центральное место в общественной жизни Великобритании. «Ходить на балет, – сообщалось в одном журнале, – стало после войны новой национальной привычкой, как и (обычно связанное с этим) стояние в очередях или прессованная ветчина». В 1947 году, воспользовавшись моментом и подтверждая репутацию труппы Сэдлерс-Уэллс, де Валуа возглавила открытие фундаментальной балетной школы в районе Колет-Гарден – у британцев, как и у русских, появилась своя полномасштабная академия, официально признанная государством. Подтверждая популярность балета, в 1948 году Майкл Пауэлл и Эмерик Прессбургер сняли первый коммерчески успешный художественный фильм о балете «Красные башмачки», попавший в десятку лучших британских фильмов года. С Мойрой Ширер (коллегой и соперницей Фонтейн) в главной роли, фильм рассказывает о юной английской красавице-балерине, которая ради балета пожертвовала любовью и жизнью. Как позднее писал Пауэлл, «во время войны нас всех призывали пойти и умереть за свободу и демократию. После войны “Красные башмачки” призывали умереть за искусство»36.

В октябре 1949 года труппа Сэдлерс-Уэллс с огромным успехом представила «Спящую красавицу» в Нью-Йорке. В то время как дома многие чувствовали себя приниженными и испытывали давление со стороны своего более мощного американского союзника, этот успех был воспринят как символический: чисто британская труппа взяла Америку штурмом с помощью русского балета. Перед премьерой лондонский критик Ричард Бакл размышлял о позе Фонтейн – когда она балансирует на одной ноге в Розовом адажио, говорил он, «она держит честь и славу нашей нации и империи на кончике одной прекрасной ножки!» Танцовщиков вызывали 20 раз, и, когда овация начала стихать, на сцену вышла де Валуа. В самые страшные моменты Блица, сказала она зрителям, она утешала себя мыслью, что «пока есть Америка (если она вступит в войну), то всегда будет и Англия. То же самое я говорю сегодня. Пока есть Америка, будет и Англия». Зрители вновь поднялись с мест и зааплодировали^37.

Успех Сэдлерс-Уэллс стал национальной сенсацией в Великобритании и прокатился по всей Америке. На открытии толпы были такие, что полиции пришлось выстроить коридор, чтобы артисты могли выйти из театра, а их автобусы сопровождали полицейские на мотоциклах и машинах с включенной сиреной. Фонтейн была приглашена в Белый дом на встречу с президентом Трумэном, а в ноябре она появилась на обложке журнала «Тайм», который подвел итоги гастролей: «За четыре недели Марго Фонтейн и труппа Сэдлерс-Уэллс вернула блеск потускневшей британской короне, что не удавалось ни одной миссии, посланной англичанами за границу после войны. В Лондоне карикатуристы нарядили премьер-министра Клемента Эттли, Эрни Бевина и сэра Ричарда Стаффорда Криппса в пачки и намекнули, что со следующим визитом в США им, возможно, стоит прибыть на цыпочках»38.

Подобные истории не сразу стираются из коллективной памяти. В послевоенной Британии балет был признан национальным искусством, жемчужиной в (усыхающей) британской короне, а де Валуа, Аштон и Фонтейн – его выдающимися деятелями. Для нескольких поколений британских зрителей балет был не просто прекрасным и доставляющим удовольствие зрелищем, на что надеялся Кейнс, а страстью, укоренившейся в самосознании народа. На кинопленке и ранних фотографиях танцующей Фонтейн, особенно в балетах Аштона, видно почему. Внешне Фонтейн была хрупкой, с прекрасными пропорциями, вовсе не наделенной природной силой или мускулатурой. Но когда она танцевала, ее крепкая, как бастион, идеально прямая спина была опорой, а стойка на носке – неподвижной точкой, которая ни разу не дрогнула. Ее линии были чисты и естественны; например, она не собирала пальцы в то, что русская балерина Александра Данилова называла «цветком, а не цветной капустой», а вытягивала их в длинную суживающуюся линию – скорее ионическую, чем коринфскую. Она будто сняла украшения с русской аристократической традиции: без всякого притворства сделала себя танцовщицей простых людей.

В 1950-х годах Марго Фонтейн была британским балетом. Она была на пике: ее техника стала более отточенной и разнообразной, а Аштон ставил балет за балетом, демонстрируя и развивая ее мастерство. Ее блеску не было равных: она носила наряды от Диора, билеты на ее выступления в величайших театрах мира распродавались заранее. В 1955 году она вышла замуж за панамского плейбоя и якобы революционера Тито де Ариаса и воцарилась в самом сердце лондонского светского общества. В 1953 году танцевала на коронации королевы, в 1956-м была удостоена звания Дамы-командора Британской империи. Она была общепризнанным талисманом страны, лицом «новых елизаветинцев», живым подтверждением внутренних ресурсов и выздоровления страны – как дома, так и за границей.

Аштону пришлось труднее. Первый признак неприятностей появился в 1951 году, когда он поставил «Тиресия» для Фестиваля Британии – праздника достижений страны в искусстве, промышленности, науке и технике. Фестиваль был заявлен как «автобиография нации», «семейный портрет» – Британия при полном параде, – с сотнями концертов, выставок, спектаклей и заказов, размещенных по всей стране. Нового балета Аштона ожидали с нетерпением, и он был показан на торжестве в присутствии королевской семьи. Но это была полная катастрофа. Аштон, работавший вместе с Констаном Ламбертом, который написал либретто и партитуру, поставил балет об оргазме и бисексуальности, прикрытый мифологией, с совокуплением змей и вибрирующим в содроганиях па-де-де. Королева-мать была не слишком довольна, а критики – жестоки: балет, заключили они, «омерзителен и безвкусен». Один наблюдатель неодобрительно отметил, что «шествия и танцы солдат-варваров с бамбуковыми копьями и щитами и акробатки в декорациях под Египет напоминают мюзик-холльные спектакли конца 20-х годов»39.

«Тиресий» действительно был отрыжкой прошлого. Но он, вероятно, был также показателем глубоко двойственного отношения Аштона к его новому статусу. Он всегда держался в стороне от власти и авторитетов: он был одиночкой и чужаком, неподходящим для представления ничего другого, кроме собственных идей и чувств, тем более Британии или «британского балета». Самодовольство нации, которое Фестиваль олицетворял, плохо сочеталось с тем, что мы знаем о творческой натуре Аштона, поэтому (не говоря уже о недальновидности Ламберта) невозможно было не заметить подсознательную издевку, стрелу, выпущенную из беспечного дерзкого прошлого. Впрочем, в последующие годы Аштон постарался приспособиться: он втиснулся – нескладно, помпезно – в обличие grand maître XIX века. Он ставил такую полномасштабную, на весь вечер, «классику», как «Сильвия» (1952), – несуразное смешение богов, богинь, лесных духов, дриад и наяд. Танцы представляли нечто среднее между мюзик-холлом и стандартными классическими комбинациями, с восхитительными проблесками «ртутного» стиля Аштона. Сам он считал постановку крайне несовершенной и несколько раз дорабатывал ее, пока она не сошла со сцены.

Он переживал и трудности личного порядка. Ламберт умер в 1951 году, и Аштон остался без верного друга и соавтора, а в 1953 году Софи Федорович была найдена мертвой у себя дома – причиной смерти стала утечка газа. Его отношения с танцовщиком Майклом Соумсом, в которого он был влюблен, сошли на нет. «Майкл был идеалом Фреда, – отмечал Линкольн Кирстейн, – олицетворением молодого англичанина – утонченного, с невероятным обаянием, в духе “Брайдсхеда”, если хотите». Аштон был неисправимым романтиком и погружался в тоску и печаль, когда лишался объекта любви – «идеала» (по словам самого Аштона), – который служил бы ему источником вдохновения. Профессиональные стрессы и необходимость поддерживать международный статус Королевского балета, наверное, тоже оказывали давление, особенно когда после войны закончилась изоляция Великобритании. В 1951 году в Лондоне гастролировал недавно созданный Джорджем Баланчиным «Нью-Йорк Сити балле», а пять лет спустя произошло еще более важное событие – балет Большого театра привез «Ромео и Джульетту», и критики, и наблюдатели призадумались, обладает ли британский балет достаточной уверенностью и авторитетом, чтобы соперничать с русскими^40.

В 1958 году Аштон создал «Ундину» – претенциозный и перегруженный балет по одноименному французскому роману Фридриха де ла Мотт Фуке, написанному в начале XIX века о русалке, влюбленной в человека, и по мотивам двух давних романтических балетов на ту же тему. Балет был поставлен на специально заказанную и очень современную музыку композитора Ханса Вернера Хенце. Однако «Ундина» стала еще одним «кособоким» балетом, смесью пантомимы и шествий, но с прекрасными танцами, поставленными для Фонтейн, – свидетельство глубокого понимания Аштоном ее личности и танцевального стиля.

Фонтейн обожала воду и море и всю жизнь хранила теплые воспоминания о летних месяцах, проведенных в детстве на пляже; на ее фотографиях 1950-х годов, когда она работала в Греции, видно, что там она чувствовала себя свободно и непринужденно – в отличие от ее обычного шикарного облика. Бремя славы и полуофициального статуса представителя Великобритании в балете было ощутимо, и она воспринимала воду и море как освобождение, как место, где могла проявиться более бурная и богемная сторона ее натуры. Кинолента с «танцем тени» Фонтейн в «Ундине» свидетельствует о ее обезоруживающей спонтанности и чувственности: абсолютно раскованная, она танцует настолько плавно и легко, будто вокруг никого нет, и она погружена в веселую мечтательность. Эта интимность и звучание от первого лица делали танец поразительно оригинальным – и большой заслугой Аштона. Однако несмотря на успех Фонтейн в главной роли, балет натолкнулся на волну неприятия: один критик насмешливо подчеркивал его схожесть с советским драмбалетом (слишком много пантомимы), другой назвал его «эстетической таксидермией», предсказав, что «балет совсем потонет, если не избавится от груза викторианских клише». Этот груз был сброшен, но не Аштоном^41.

К 1958 году Аштон постоянно испытывал нападки нового «сердитого поколения» во главе с хореографом и танцовщиком шотландского происхождения Кеннетом Макмилланом (1929–1992). Как и Джон Осборн, чья пьеса «Оглянись во гневе» потрясла британский театр в 1956 году, Макмиллан вырос в семье, пострадавшей от Депрессии и войны. Его отец был шахтером, во время Первой мировой войны он попал в газовую атаку и потом изо всех сил старался содержать семью; в конце концов в 1935 году он перевез ее в Грейт-Ярмут, где стал работать поваром. Во время Второй мировой войны Макмиллан подростком ненадолго оказался в эвакуации, где чувствовал себя одиноким и потерянным. Потом умерла его мать.

Танец стал для него выходом. Под впечатлением фильмов Фреда Астера и Джинджер Роджерс, которые открывали яркий мир, такой отличный от его собственного, он начал заниматься чечеткой и балетом, вымаливая бесплатные уроки у отзывчивого учителя, который в итоге отправил его в Лондон – и к де Валуа. Макмиллан сознательно держался как бунтарь, «сердитый молодой человек», который хотел разрушить то, что считал изящным старомодным фасадом балета, и создать новый, более реальный вид искусства. Он восхищался Гарольдом Пинтером, Осборном и Теннеси Уильямсом. «Хорошо бы пойти в балет, – однажды заметил он, – и посмотреть что-нибудь такое же зрелое и стимулирующее, как “Кошка на раскаленной крыше”». Он и его танцовщики выступали против истеблишмента и считали Аштона и Фонтейн «членами королевской семьи». Они взрослели рядом с водородной бомбой. Как сказал критик Кеннет Тайнен, «как они могли преклоняться перед цивилизацией, какой мы ее знаем, если она в любой момент могла превратиться в цивилизацию, какой мы ее знали раньше?» Эта разрушительная неуверенность лишь обострилась унизительным Суэцким кризисом 1956 года, покончившим с послевоенными британскими иллюзиями^42.

В 1958 году Макмиллан поставил «Нору» для гастрольной труппы Королевского балета (небольшой экспериментальной компании Королевского балета), об ужасе полицейского государства. Балет отличал острый дух клаустрофобии: «Как будто мы живем на изолированном острове, который перерос свое назначение, – объяснял Макмиллан танцовщикам, раскрывая тему балета. – Как если бы мы попали в ловушку, понимаете?» В 1959 году Макмиллан работал с Осборном над сатирическим мюзиклом, а в 1960-м представил «Приглашение» (вновь с гастрольной труппой Королевского балета), с отвратительной сценой изнасилования. Критики назвали «Приглашение» «порно-балетом категории Х», согласно недавно введенной в киноиндустрии сертификации, и действительно, сама идея изображения полового акта на сцене в то время многих шокировала. (Де Валуа спрашивала, можно ли «это» вынести за сцену, но Макмиллан отказался^43.)

Это было не просто ханжество. Государство все еще проводило широкомасштабную политику морализации: цензура в кино, театре и печатном деле была общепринятой частью жизни, и секс наряду с проявлением малейшего неуважения к королевской семье или церкви был под строгим запретом. Развестись было непросто, а гомосексуальные связи и аборты считались нарушением закона и карались серьезными сроками тюремного заключения. По иронии судьбы балет (как прежде мюзик-холлы) технически не входил в компетенцию цензуры, что отчасти объясняет дерзость Макмиллана[63]. Однако моральные устои тоже начинали расшатываться, и премьера балета состоялась благодаря тому, что после получившего широкую огласку судебного процесса, на котором обсуждались вопросы секса и цензуры, запрет на роман «Любовник леди Чаттерлей» Д. Г. Лоуренса был снят^44.

И в «Норе», и в «Приглашении» танцевала Линн Сеймур – молодая танцовщица канадского происхождения, которая впоследствии станет ближайшим соратником Макмиллана и известнейшей исполнительницей. Более разительного отличия ее танцевальной стилистики от манеры Фонтейн и быть не могло. У нее была классическая подготовка и прекрасная техника, но ее тело не обладало отточенной мускулатурой, она не владела чистотой движений и центрированной позировкой Фонтейн. Однако она была чувственной и гибкой, ее не так интересовали сдержанность и искусность, как надрывные движения, способные выразить сложные эмоциональные и психологические состояния. В ее автобиографии показана женщина, измученная разрушительными депрессиями и неконтролируемыми переменами настроения, и постоянная драма ее внутренней жизни и впрямь служила первоисточником и темой ее искусства. (Присутствовавшая при очередной истерике Сеймур подруга всплеснула руками: «Это же чертова сцена из пьесы Пинтера!») В танце Сеймур классические па уступали место напряженным движениям, полным страдания: изогнутая спина, раскрытые ноги, изломанная линия рук, откинутая назад голова. Там, где Фонтейн демонстрировала строгость и эластичность классических форм, Сеймур показывала их распад на откровенное выражение сексуального влечения и отчаяния. Ее смелое и эмоционально захватывающее исполнение в мрачных и агрессивных постановках Макмиллана, казалось, открывало новый путь развития балета^45.

Казалось, даже Марго Фонтейн пошла дальше. После «Ундины» ее тесное сотрудничество с Аштоном завершилось: за следующие 20 лет он поставил для нее только один значительный балет. В 1959 году в Королевском балете она стала «приглашенной звездой», чередуя обязанности знаменитости на международной арене с выступлениями в Ковент-Гардене. Два года спустя в ее карьере произошел новый, вскоре ставший легендарным, перелом: ее партнером стал недавно сбежавший из СССР Рудольф Нуреев. На первый взгляд они не подходили друг другу: ему было 24 года, и он танцевал в стремительном советском стиле, в то время как ей было 43, и она была эталоном английской сдержанности. Тем не менее они создали мощное сочетание секса и звездности, что сделало пару иконой шестидесятых в условиях вседозволенности «свингующего Лондона». Это не имело ничего общего ни с серьезным, мрачным новаторством Макмиллана и Сеймур, ни с увядающим стилем пятидесятых. Это был чистый популизм, балет для молодого поколения и возраста массового потребления: совершив одно из самых невероятных преобразований в культуре за целое десятилетие, Фонтейн и Нуреев превратились в балетных рок-суперзвезд.

Как они это сделали? Сценическую химию между ними часто объясняли сексом: что он у них был или они его хотели, но сдерживались (сами они никогда об этом не говорили). Однако их партнерство означало нечто гораздо большее. В их исполнительской манере Восток встретился с Западом: манерная сексуальность и экзотичность (тяжелый грим, залитые лаком волосы) Нуреева подчеркивали и компенсировали безупречный буржуазный вкус Фонтейн. Нуреев играл свою роль идеально: даже в самых классических па он флиртовал с образом мужественного властелина-азиата, его необузданная чувственность и тигриные движения напоминали растиражированный русский ориентализм (впервые использованный в балете Дягилевым), связанный также с эскапистскими фантазиями молодежи среднего класса шестидесятых – восточным мистицизмом, революцией, сексом и наркотиками.

Восток – это была одна сторона вопроса, а возраст – другая. У Нуреева было великолепное юношеское телосложение, а Фонтейн по возрасту годилась ему в матери. И несмотря на все еще впечатляющую технику, она выглядела на свои годы. Но это не играло против нее. Как только Фонтейн, как настоящая женщина 1950-х годов, попадала на сцене в объятия молодого Нуреева, разница в возрасте, казалось, моментально исчезла. Классовая принадлежность тоже имела значение: в «Корсаре» царственная Фонтейн (по словам одного критика) опустилась с Нуреевым «до прекрасной мусульманской наложницы». Далеко не все были довольны результатом: известный американский критик Джон Мартин сетовал на то, что Фонтейн будто «явилась на бал с жиголо». Однако все это не означало, что Нуреев был непочтителен. Напротив, танцуя с Фонтейн, он был в высшей степени уважительным партнером с идеальными манерами XIX века. Для британцев это было важно: Фонтейн оставалась «почти королевой», и когда после первого исполнения «Жизели» они вышли на поклон, Нуреев, приняв розу от Фонтейн, инстинктивно встал перед ней на колено и покрыл ее руку поцелуями. Публика взорвалась^46.

Несмотря на то что Аштон одобрял далеко не все, он лучше других понимал харизматичную притягательность пары. В 1963 году он создал свой последний балет для Фонтейн и Нуреева – «Маргарита и Арман» на музыку Листа, по мотивам романа XIX века «Дама с камелиями» Александра Дюма, вдохновившись также чувственным исполнением главной роли Гретой Гарбо в фильме, снятом по тому же сюжету в 1936 году. Роскошная, сексуально окрашенная балетная мелодрама (по выражению одного критика, «оргия культа звезд»), великолепно оформленная Сесилом Битоном, вопреки незначительным достоинствам хореографии (и ворчанию критиков), была принята с восторгом – как Аштон и предсказывал^47.

И это было еще не все. Фонтейн, возможно, оттеняла Нуреева, дикого ребенка шестидесятых, но и сама не была застенчивой. Как мы видели, она была смелой танцовщицей и сильной соперницей, и даже Нуреев был потрясен ее самоотверженностью: «Марго бросается бог знает во что, и я должен бороться». При всем своем дерзком и зверином магнетизме Нуреев был довольно консервативен. Современным постановкам он предпочитал классику XIX века, а Фонтейн на ней выросла. Поэтому нельзя сказать, что благодаря Нурееву Фонтейн помолодела – они оба пребывали в «почтенном возрасте». В то время как Макмиллан и хореографы на континенте развивали экспериментальные направления, Фонтейн и Нуреев продолжали танцевать классику в Европе и Америке. На самом деле Фонтейн занималась тем же, чем и всегда: делала балет новым поп-массовым искусством. Только с Нуреевым она делала это парадоксальным образом – живя в прошлом^48.

В то время как Фонтейн растворялась в мировой славе и драме личной жизни (ее панамский муж стал инвалидом после того, как в него стреляли во время одного из его политических приключений, и Фонтейн беззаветно за ним ухаживала), а Макмиллан рвался к более «насущному» искусству, Аштон твердо стоял на своем: он принялся отстаивать классический балет, каким его знал. «С каких пор, – сетовал он по поводу успеха Макмиллана, – “темы” стали вечными вопросами искусства? Точно так же можно сказать, что Шарден был плохим художником, потому что рисовал капусту. <…> А мне почему нельзя остаться с моими “темами”?»49

И в 1960 году он поставил «Тщетную предосторожность» – короткий двухактный балет на музыку Фердинанда Герольда в обработке Джона Ланчбери. «Меня охватила тоска по Англии конца XVIII и начала XIX века, – писал он позднее, – по сравнению с ней сегодняшняя страна кажется убогой и шумной». Сесил Битон позднее вспоминал, как Аштон работал над балетом в своем загородном доме в Саффолке, в окружении реликвий ушедшего века, «роз в викторианских вазах, на фарфоре, на ситце. Его дом похож на дом старой тетушки». Опираясь на сценарий французского комического балета 1789 года, который он переписал от руки в Британском музее, Аштон написал собственную версию истории молодой крестьянки Лизы и ее овдовевшей матери, которая обещает выдать дочь замуж за сына богача. Естественно, Лиза любит Кола, местного деревенского парня, и после череды злоключений умудряется убедить мать благословить их любовь^50.

Постановка могла бы быть оригинальным милым пустячком, что было бы на руку Макмиллану. Но она стала значительной работой в комическом жанре. Голос Аштона звучит в беззастенчивом утверждении чистой любви и пасторальных идеалов. Ведущие партии исполняли Надя Нерина и Дэвид Блэр, хорошие исполнители, не обремененные мировой славой. Блэр (настоящее имя Дэвид Баттерфилд) родился в Йоркшире и принадлежал поколению танцовщиков, стремившихся усовершенствовать мужскую технику. Он владел бравурным стилем, но его небрежные движения и осанка выдавали простое происхождение; де Валуа возмущало отсутствие у него манер, но Аштон видел дальше. Ему не нужен был принц, а Блэр был воплощением обычного парня. Неслучайно художником декораций Аштон выбрал Осберта Ланкастера. Известный своими сатирическими «карманными карикатурами», в которых он подтрунивал над слабостями правящего класса, Ланкастер разделял ностальгию Аштона по ушедшей эдвардианской эпохе и придумал декорации залитой солнцем фермы, полной цыплят, с серьезным видом исполняющих глупый, но симпатичный танец. Повсюду были ленты: на кошачьей корзинке, в танцах с шестом, в упряжках пони.

Танцы были легкими и скользящими, и Аштон был на высоте. Он не старался создать танцевальный язык в стиле фольклора или кантри, наоборот, предложил танцовщикам широкий диапазон чисто классических па, полных выдумки. Это был язык, на котором они говорили так свободно, что вся необычность и искусственность парадоксальным образом исчезли: прыжки и туры в исполнении йоркширского парня казались самым естественным на свете делом. К тому же душой балета были характерные роли. Сын богача Ален был добродушным дурачком с нелепой косолапой походкой, стеком для пони и ярко-красным зонтиком. Вдова Симона, которую Стэнли Холден играл в лучших традициях пантомимы, была взбалмошной комической старухой. К тому же Холден был искусным чечеточником, и вдова, пустившись в ланкаширский народный танец в деревянных башмаках, виртуозно спотыкалась и запутывалась в собственных ногах, опрокидывая все вокруг себя. «Тщетная предосторожность» была очень английским балетом.

Это был грандиозный успех не только в Лондоне, но и за границей. Когда в 1961 году Королевский балет поехал на гастроли в СССР, «Тщетная предосторожность» была тепло принята, и советское руководство надеялось включить ее в репертуар Большого. В следующем году «Тщетная предосторожность» «стала национальным достоянием» и вошла во все гостиные Англии благодаря телетрансляции Би-би-си.

Аштон, казалось, взял новую высоту. В 1963 году, после ухода де Валуа, он стал единственным руководителем Королевского балета и в последующие годы четко установил направление труппы согласно своей концепции, поставив череду великолепных балетов, резко отличавшихся от искусства Макмиллана – «сердитого молодого человека». В 1964 году он поставил «Сон» (по пьесе Шекспира «Сон в летнюю ночь») – короткий, по-домашнему милый балет с изящно вычерченными характерами и очаровательно комичными деталями, в котором танцевали Энтони Дауэлл и Антуанетта Сибли – эталонные исполнители английского стиля Аштона. Он не старался охватить все пространство шекспировской пьесы, как через несколько лет это сделает Баланчин, – его интересовало другое. Вместо этого он сосредоточился на сути каждой сцены и характера, пока не создал трогательно нежный и прозрачный балет, эфемерный и веселый, как сон.

Четыре года спустя он поставил балет «Энигма-вариации» на музыку Эдуарда Элгара (1857–1934) – живое музыкальное изображение его собственных друзей и их общества на рубеже веков. Предвосхищая волну ностальгии по Элгару (и ушедшей пасторальной эпохе), балет стал портретом сельской жизни прошлого – с танцами, нарисованными, словно воспоминания, прозрачными красками из жестов и мимолетных мыслей. Хореографически сдержанные па Аштона так переплетались с запоминающимися музыкальными фразами Элгара и декорациями Джулии Тревельян Оман, взывая к викторианскому прошлому, что глаза наполнялись слезами. Дочь Элгара, в то время уже пожилая женщина, видела балет и была потрясена: «Не понимаю, как вы это сделали, потому что они точно такие же»51.

«Тщетная предосторожность», «Сон» и «Энигма-вариации» настолько прозрачны, что с точки зрения хореографии могут показаться незначительными и неглубокими, но это не так. В этих балетах посредством движения (а не мимики) и абсолютно точно схваченных деталей Аштон воссоздал мир эдвардианского общества, который он сам ребенком видел лишь мельком, но который занимал особое место в его воображении и в культуре Великобритании. Это было необыкновенное сочетание реализма и ностальгии в розовых тонах, созданное благодаря постоянному наблюдению и впитыванию: мюзик-холлов и манер, литературы, кинофильмов и музыки – переложенных на язык классического балета. Аштон умел взять самый незначительный жест – поворот головы или поднятую руку – и наполнить его балетной выразительностью так, что в свете рампы он читался как театральная характеристика, подсмотренная одновременно и изнутри, и на расстоянии. На его балетах возникает ощущение плетения тончайшей шелковой паутины (хрупкой и даже эфемерной) и при этом реальных, осязаемых, взятых из жизни поддержек и поз. Причем все движения в его постановках были точнейшим образом выверены: одна ошибка, одна неаккуратная поза – и вся иллюзия могла исчезнуть.

По иронии судьбы в противостоянии Макмиллану и без Фонтейн Аштон обрел свой истинный голос, голос, который всегда у него был, но зазвучал в полную силу только в бурлящей культурной обстановке 1960-х годов. Аштон работал против течения: «Сон» появился практически сразу после выхода первой пластинки «Битлз», «Энигма» – вслед за мюзиклом «Волосы». Он не ошибся, чувствуя, что участвует (по его словам) в «битве». Столкнувшись с растущей волной требований более демократичного, доступного и актуального искусства для всех, Аштон не уступил и твердо придерживался классики: высоких балетов Кейнса, Фонтейн и русских – живших и продолжавших работать. Неслучайно в эти годы Аштон поставил новое «Лебединое озеро», пригласил Брониславу Нижинскую, которая в то время преподавала в Калифорнии, восстановить «Ланей» и «Свадебку» (оба балета 1920 годов) и привез балеты Джорджа Баланчина, который создавал собственные неоклассические постановки в Нью-Йорке.

То, что тогда начиналось как оборонительное движение, вылилось в золотой век. Итог был горьким: самые оригинальные свои балеты Аштон ткал из пряжи ушедшей эпохи. Его постановки были неоклассическими в том смысле, что они твердо придерживались классических принципов, но прежде всего были очень и очень английскими – тщательным изучением социального стиля. И хотя Аштон порой казался допотопным и старомодным, у него была масса поклонников. В конце концов, мужчины и женщины «нашего возраста» были в самом расцвете, они превозносили балет и разделяли как идеалы Аштона, так и его ностальгию по прошлому. Например, в 1969-м историк искусства Кеннет Кларк, старый друг, знавший Кейнса и поддерживавший балет с 1830-х, создал и провел 13 выпусков невероятно успешной телепрограммы «Цивилизация», разъясняя значение элитарного высокого искусства. «Поп-массовый вкус, – обращался он к своей аудитории, – это плохой вкус»52.

Между тем Кеннет Макмиллан неустанно двигался вперед. В 1962 году он поставил собственную версию «Весны священной» – в плотно облегающих и забрызганных краской костюмах унисекс и с неясным апокалиптическим подтекстом. Затем, в 1965-м, он поставил новую редакцию «Ромео и Джульетты» для Линн Сеймур. И он, и Сеймур видели и восторгались театральной постановкой «Ромео и Джульетты» Франко Дзеффирелли с Джуди Денч и Джоном Страйдом и твердо решили не сводить драму Шекспира к романтической мелодраме (как это сделали в Большом). Вместо этого Макмиллан сосредоточился на идее непростой и волевой девочки, которая переживает сексуальное и физиологическое пробуждение. В сцене в спальне он посадил Сеймур на кровать лицом к публике – несколько минут абсолютно неподвижно смотреть на зрителей, думать и испытывать эмоции, в то время как ее омывали волны музыки; в сцене смерти Макмиллан наставлял ее: «Не бойся выглядеть некрасиво. Ты просто кусок мертвечины». Однако в последний момент правление Королевского балета занервничало: нужен был коммерческий успех, и (при поддержке Аштона) премьеру получили Фонтейн и Нуреев. Они предсказуемо превратили балет в новый виток своего развивающегося сценического романа. К неудовольствию Макмиллана, они спрятали грубую текстуру его танцев в роскошных изгибах своего явно старого стиля: Фонтейн умирала красиво, вытянув носки^53.

Макмиллан и Сеймур покинули труппу – и страну. Они переехали в Западную Германию, где Макмиллан возглавил балетную труппу Немецкой оперы в Берлине. Германия располагала сетью государственных, поддерживаемых местными властями, оперных театров, во многих из которых были свои балетные труппы; условия для работы были прекрасные, она щедро оплачивалась, что после войны сделало страну предпочтительным местом для английских и особенно американских хореографов, искавших безопасный оазис и площадку для экспериментов. Немцы были счастливы заполучить их: состоятельные и стремившиеся перестроить свою культурную жизнь после долгих лет фашизма и войны, они предлагали немалые субсидии при незначительных эстетических ограничениях. Балет был особенно востребован. У балета в Германии была история, восходящая к королевским дворам и княжествам XVIII века, но не было своего устойчивого стиля или собственной традиции. Артисты, приезжавшие из Великобритании и Америки, сулили возвращение страны на карту культуры.

В прошлом Макмиллан уже работал в Штутгарте, где его друг и коллега Джон Кранко (Крэнко) возглавлял Штутгартский балет.

Джон Кранко был танцовщиком и хореографом южноафриканского происхождения, он учился и работал в Королевском балете. Его ранние постановки не нашли отклика в Лондоне, и в 1961 году он перебрался в Штутгарт, превратив тамошний балет из провинциального аутсайдера в процветающий международный центр танца[64]. Как и Макмиллан, Кранко был серьезно настроен на то, чтобы сделать танец важным искусством для нового поколения, и создал в Штутгарте несколько успешных современных полнометражных балетов по литературным сюжетам. Кранко поставил собственную версию «Ромео и Джульетты» в Ла Скала в 1958 году (задолго до того, как за балет взялся Макмиллан) и четыре года спустя перенес постановку в Штутгарт; в 1965 году он создал прекрасный и захватывающий балет «Евгений Онегин». Макмиллан был его близким другом и часто к нему приезжал, в 1963 году он даже поставил «Сестер» по пьесе Федерико Гарсиа Лорки «Дом Бернарды Альбы» для Штутгартского балета, после того как Королевский балет отклонил сюжет как неуместный.

Были и другие причины, по которым Макмиллану и Сеймур, вероятно, было легче на континенте. Германия, как мы видели, была плавильным котлом для экспериментов с выразительными средствами танцевальных форм еще в 1920-х, и с тех пор танцовщики и хореографы всей Европы (и Соединенных Штатов), отчасти вдохновленные немецкими новаторами, развивали балет в новых направлениях, продвигая его к более сложным темам. Теперь, в 1960-х, появилась новая волна танцовщиков и хореографов, нацеленных на новые свершения, придававших балету еще больше значимости и в то же время делая его более популярным и как никогда сенсационным. С другой стороны Ла-Манша Аштон казался столпом классики: в континентальной Европе балет быстро вливался в мутные воды секса и насилия, идя по пути, когда-то проложенному Макмилланом.

В первую очередь на этой новой волне поднялся Морис Бежар (1927–2007).

Недолго поработав у Ролана Пети, Бежар стал создавать собственный немыслимо популярный танцевальный бренд молодежного направления. Его имя прогремело, когда в 1959 году он поставил переиначенную, полную сексуальной энергии, атавистическую версию «Весны священной» (за три года до эротической попытки Макмиллана), а в 1964 году создал «Девятую симфонию» на музыку Бетховена. В постановке были задействованы 250 музыкантов и вокалистов и 80 танцовщиков, она включала чтение текстов Ницше и движения, навеянные гимнастикой, балетом, индийскими и африканскими танцами. Но основными составляющими были секс и масса полуголых танцовщиков, исполнявших непристойные движения и потогонные атлетические упражнения.

Бежар обосновался в Брюсселе, где с 1960 по 1987 год в щедро финансируемом Театре де ла Монне размещалась его труппа – он назвал ее «Балет XX века». Бежар привлекал зрителей быстро растущего поколения беби-бумеров Европы смесью восточных религий, революции (его «Жар-птица» была решена в духе сжатых кулаков Вьетконга), философии (от Будды до Жана-Поля Сартра) и главным образом проявлениями гомоэротизма. В его труппе было 80 танцовщиков, половина из них – мужчины, и они выступали перед огромными толпами на стадионах и открытых площадках (поклонники носили значки «Бежар сексуальней»). Это был балетный аналог выражения «плевать на все», и если многие видели в этом свежесть и раскрепощение, то другие были настроены скептически. По словам одного отчаявшегося критика, Бежар представлял «бегство с заглавной буквы Б – будь то в Индию, в революцию или в art nouveau. Чтобы довести до предела нашу злость на мир и на самих себя, он предлагает искренность неискренности»54.

Бежар был не один. В Нидерландах – стране, где, как в Бельгии и Германии, не было давних традиций классического танца, – развивалось подобное, если не более серьезное, направление. Нидерландские хореографы Ханс ван Манен и Руди ван Данциг стремились создать гибридную форму танца, скрещивая классический балет с американским и центральноевропейским танцем-модерном. Однако в результате зачастую получалась разбавленная версия каждой школы, подстегнутая насущными социальными или политическими темами. Например, «Памятник умершему мальчику» (1965) ван Динцига на электронную музыку Яна Бурмана – почти автобиографический номер о мужчине на грани суицида, который борется за приятие своей гомосексуальности, и о воспоминаниях детства, искалеченного насилием и войной. В «Мутации» (1970) ван Манена на музыку Карлхайнца Штокхаузена были задействованы кинокадры и море красной краски; танцовщики исполняли роли противоположного пола; финальное pas de deux танцевали полностью обнаженные артисты.

Можно представить, что Макмиллан чувствовал себя в своей стихии, но этого не случилось. Ему было сложнее, он был более скептически настроен, чем его коллеги, к тому же более привержен классическим ценностям – во многом благодаря безупречной выучке Королевского балета; он восхищался Аштоном и боготворил «Спящую красавицу», даже когда конфликтовал с ними. Вслед за Кранко, в стремлении заложить классические основы он поставил в Берлине переработанные и полные психологизма версии «Лебединого озера», «Спящей красавицы» и (среди прочих) «Анастасию» – мрачное исследование безумия: действие развивается в психиатрической лечебнице. В Берлине ему приходилось нелегко: ощущая разрыв между своими корнями и отчаянным стремлением их разрушить, он как художник был растерян и подавлен, стал алкоголиком и в результате впал в физическое и умственное расстройство. И в разгар этих злоключений правление Королевского балета при поддержке де Валуа (все еще действовавшей за сценой) приняло экстраординарное решение вернуть сына домой – и сместить отца.

В 1970 году Фредерик Аштон был официально отстранен от Королевского балета и заменен Кеннетом Макмилланом. Это был критический момент. Почти принудительная отставка Аштона обозначила конец эпохи, и неслучайно это произошло в момент, когда достигнутое Кейнсом полное согласие, формировавшее Великобританию в послевоенные годы, подошло к концу, и страна стала погружаться в неразбериху и неверие в свои силы. Решение Королевского балета избавиться от Аштона продемонстрировало крайнюю недальновидность, которая подпитывалась непродуманным, но сильным желанием идти в ногу со временем и не позволить британскому балету – одному из флагманов национальной культуры – остаться позади. Учитывая, что правление открыто вмешивалось в вопросы творчества, а стиль руководства был неэффективен, это не предвещало Королевскому балету ничего хорошего в будущем и стало печальным свидетельством того, что культурную жизнь Британии охватило болезненное состояние. В преддверии «революции» Маргарет Тэтчер 1980-х годов характер и качество общественного диалога дали трещину, и балет не был исключением. Пребывание Макмиллана в Королевском балете в качестве руководителя труппы с 1970 по 1977 год, а затем как главного балетмейстера вплоть до внезапной смерти от сердечного приступа в 1992 году возвестило о резком падении эстетического и технического уровня, и что еще важнее – о закате неизменной приверженности высокому искусству, служившей основой Королевского балета с момента его зарождения^55.

Для Макмиллана был только один путь вперед – в глубины собственной разрушенной личности и навязчивых состояний. «Анастасия» (1971) с Линн Сеймур (которая тоже вернулась домой) была расширенной и доработанной версией балета, поставленного им в Берлине. «Майерлинг» (1978), посвященный гибели австрийского кронпринца Рудольфа, затрагивал темы двойного суицида, наркомании и проституции. «Айседора» (1981) была пантомимой, изображавшей жизнь Айседоры Дункан, – танцев практически не было, зато преобладали претенциозный текст и наскоки на высокую культуру в виде софт-порно – например, па-де-де лесбиянок, которое скатывалось к изнасилованию, и сцена сексуального пробуждения, заканчивавшаяся половым актом в танце с расставленными ногами.

В 1980-х Макмиллан поставил «Долину теней» (1983) (под влиянием культового фильма «Сад Финци-Контини» Витторио Де Сика 1970 года), где романтические любовные танцы в мягкой классической лексике (на музыку Чайковского) переносились в обстановку концлагеря (на музыку Богуслава Мартину), где эсэсовцы в ботфортах и заключенные делали судорожные жесты и скрючивались от непереносимой боли. «Другой барабанщик» (1984) по мотивам пьесы Георга Бюхнера «Войцек» на музыку Шёнберга и Веберна стал еще одной попыткой изобразить бесчеловечность войны: мужчины с ружьями выполняли балетные прыжки, приземляясь в грязь или сворачиваясь в позу эмбриона, солдат расстреливали, танцовщики изображали инцест и хладнокровную резню.

В 1992 году, за год до смерти, Макмиллан выпустил «Иудино дерево» о предательстве и групповом изнасиловании. Балет был поставлен на заказанную Брайану Элиасу музыку в декорациях шотландского художника Джока МакФадиена, чьи смелые портреты рабочих произвели на Макмиллана сильное впечатление. Действие балета развивается на стройплощадке Канари-Уорф в лондонском Ист-Энде, где по спорному проекту городской реконструкции недавно были разрушены старые доки, освободив место для возведения банковского бизнес-центра; мужчины в балете – строительные рабочие, женщина – провокационно одетая девка из Ист-Энда. Однако политический подтекст постановки никак не оправдывал (или объяснял) хореографию. Макмиллан достиг дна: в балете не было па как таковых, он состоял из горячих поцелуев, захватов, пинков, почесываний причинных мест, лапаний, жестоких избиений и завершался чудовищным изнасилованием и повешением. По словам критика «Таймс», это был «мерзкий ужастик»56.

Не все балеты Макмиллана были столь несостоятельны. «Реквием» (1976) на музыку Форэ в память о Кранко был плавным сочетанием простых земных движений, сплетавшихся в лирический ритуал; в одной сцене исполняется па-де-де, в котором балерина – ангелоподобная фигура – скручивается в спираль, летит в пространство, почти не касаясь пола, а в финале партнер нежно опускает на пол ее свернутое дугой тело и укачивает. «Песнь о земле» (1965) на цикл песен Малера (написанных после смерти дочери, когда сам композитор боролся со смертельной болезнью) стал глубоким размышлением о смерти, одиночестве и потере. Отдельные танцы Макмиллана, в которых современные и восточные танцевальные формы смешивались с изысканными балетными линиями, были одними из лучших его творений и свидетельствовали о подлинном таланте. Многие из танцев в «Ромео и Джульетте» и «Манон» так же подтверждали его мастерство и проникновенность. Кроме того, Макмиллан знал толк в танцовщиках: в 1980-х Линн Сеймур сменили Алессандра Ферри и Дарси Басселл – обе прекрасные балерины.

Однако главным в карьере Макмиллана остается тот факт, что он постоянно жертвовал своим талантом ради навязчивого стремления превратить балет в то, чем он не был. Он хотел сделать балет жестоким и реалистичным – видом театрального искусства, которое могло бы передать разочарование его поколения и обозначить глубину его собственных тревожных эмоций. Это можно было понять, но Макмиллан совершенно неверно истолковал унаследованную им традицию – или, возможно, слишком сильно в нее верил. Вместо того чтобы развивать балет в новых направлениях, он обнажил его основные ограничения, а затем не сумел их признать. Классический балет – искусство формальных принципов, без них он становится грубой пантомимой. Это не означает, что балет не способен передавать внутренние переживания или отчаяние общества, но это возможно лишь в рамках его собственных выразительных средств. Балеты Макмиллана продемонстрировали слишком много упущений в понимании и вкусе. В конце творческого пути он свел выразительный язык балета к невнятному ворчанию.

Технический уровень труппы стремительно падал: балеты Макмиллана просто не требовали классической точности, которая необходима, чтобы поддерживать некогда знаменитый стиль Королевского балета. Другие новые постановки труппы 1970-х и 1980-х годах, о которых чем меньше говорить, тем лучше, не спасали положения. В начале 1970-х Аштон отказался восстанавливать «Симфонические вариации», сказав, что труппе недостает мастерства, чтобы их танцевать. Де Валуа, видя резкое падение труппы, начала проводить «уроки выживания» с молодыми танцовщиками и в 1976 году поставила новую версию старой «Спящей красавицы», по-видимому, в надежде скорректировать взятый труппой курс и вернуть ее к классическим истокам.

Однако ничто не могло ни возродить эпоху, ни восстановить былую исполнительскую безукоризненность труппы. Ожесточившийся, но не выдохшийся в творческом смысле Аштон удалился в расслаблявшую и истощавшую творческие силы ностальгию, которая была целиком направлена на его любимый загородный дом (похожий на дом в «Тщетной предосторожности»), и на общение с королевской семьей: вместе с королевой-матерью он открывал танцы на королевских приемах: опускался перед ней на колени – «ваше величество!»; ей это очень нравилось. В 1976 году он создал «Пять вальсов Брамса в манере Айседоры» – ностальгическое воспоминание о великой танцовщице, сыгравшей важную роль в его собственном творчестве. В том же году он поставил «Месяц в деревне» по пьесе Тургенева. В нем своеобразно пересекались «Энигма-вариации» и «Маргарита и Арман», этот балет стал еще одним, но не столь эффективным портретом общества.

В 1979 году Фонтейн вернулась для последнего – прощального – выступления. Аштон отдал ей дань уважения, поставив «Любовное приветствие Марго Фонтейн» на музыку Элгара. Это был короткий сольный номер, в котором 60-летняя Фонтейн сплетала движения своих героинь из балетов Аштона в цельный танец. В конце Аштон галантно вышел на сцену и подал ей руку. Они удалились за кулисы танцуя, выписывая знаменитые «шаги Фреда», которые, как известно, он включал в свои танцы. Зрители были в таком восторге, что Фонтейн пришлось повторить номер еще раз. В 1984 году труппа поставила собственную программу в честь дня рождения сэра Фреда, а в 1986 году Аштон создал свой последний балет – «Детская». Это был еще один (и последний) семейный портрет: балет рассказывал о счастливом детстве принцессы Маргарет и королевы Елизаветы – «в ленточках и бантиках».

К моменту своей кончины в 1988 году Аштон уже был живой легендой. На гражданской панихиде в Вестминстерском аббатстве, где присутствовали члены королевской семьи, собралась огромная толпа скорбящих, которая потом выплеснулась на улицу к дверям церкви Святой Маргариты. Они оплакивали уход человека и его искусства, и завершение эпохи – «нашей эпохи». Как сказал преданный Аштону критик и друг, «он был нашей юностью, нашим взрослением и нашим старением». Марго Фонтейн скончалась три года спустя после тяжелой борьбы с раком, и толпы вновь заполнили Вестминстерское аббатство. Де Валуа, как всегда стойкая, оставалась в строю до 2001 года и скончалась в возрасте 102 лет, но труппа, которую она создала 70 лет назад, находилась в состоянии художественного и финансового свободного падения^57.

Однако было бы неверно закончить на грустной ноте, потому что создано очень многое. Де Валуа, Аштон и Фонтейн, работая с Кейнсом и несколькими поколениями британских танцовщиков, создали национальную балетную труппу буквально с нуля. Более того, они сделали классический балет английским, при этом Аштон создал ряд самых возвышающих, прекрасных балетов XX века. И если его лучшие работы странным образом напоминают семейные портреты, то в некоторой степени именно это и делает их трогательными и долговечными. Потому что балет, возможно, более чем любой другой вид искусства того времени, отождествлялся с историей и характером современной ему Британии: он был истинно национальным искусством. Его становление пришлось на эпоху двух мировых войн, Депрессии и формирования демократического государства социального благосостояния. Балеты Аштона и артистизм Фонтейн отражали, как в зеркале, лучшие качества сложившегося в те годы национального британского характера.

Если британский балет пал жертвой мрачного и жесткого искусства Макмиллана – если он породил бунтаря, а не создал истинного наследника, – то и это было частью истории. Мягкие, пронизанные светом миры в балетах Аштона в реальности всегда сосуществовали с глубокими социальными и политическими противоречиями, а когда те в итоге ворвались в искусство, то подняли волну безыдейности и нигилизма. Некоторые художники, работавшие в театре и кино, сумели превратить свою злость в нечто конструктивное, но у балета не было шанса – он просто не мог сделать того, чего хотел добиться Макмиллан. Поэтому он бушевал в балете, как злая колдунья Карабос в «Спящей красавице», стремясь испортить бал (к которому отчаянно хотел присоединиться) и покончить с эпохой.

Неслучайно лучшие балеты Макмиллана в то же время были элегиями – о Кранко, о солдатах Первой мировой войны, о любви, о собственно балете. И неудивительно, что самые показательные и мрачные его постановки – протестовавшие против нашего времени – поблекли и сегодня выглядят безнадежно устаревшими и банальными. В отличие от них, балеты Аштона по-прежнему прекрасны и радостны. Их немного, и некоторые из его постановок слишком хрупки и привязаны к моменту, чтобы выдержать проверку временем. Но те, что уцелели и дошли до наших дней, продолжают нас восхищать. Они являются как раз тем, чем Кейнс и надеялся увидеть британский балет – «серьезным и утонченным развлечением».

Глава одиннадцатая

Американский век 1: Российские корни

Религия, простая по своим обрядам, строгая и почти свирепая в своих принципах, враждебная по отношению ко всем внешним проявлениям и ритуальной помпезности, по определению не может служить поддержкой изящным искусствам.

Алексис де Токвиль

Не может быть дилетантства в том, что делает профессиональный спортсмен, пианист или скрипач… Элита – вот слово, к которому надо стремиться.

Линкольн Кирстейн

В классическом балете было все, чего не принимала Америка. Он был пышным, придворным, иерархическим, искусством аристократов, высшей элиты – без какого-либо намека на эгалитаризм. Он развивался в общественных структурах, которые верили в знатность и благородство, и не только по происхождению, но и в поведении и характере; в таком обществе приветствовались притворство и утонченность манер – столь далекие от американской прямолинейности. Что еще хуже, балет был католическим по происхождению и православным по духу: его великолепие и роскошность резко претили более простой и суровой пуританской этике Америки. То же самое относится и к его чувственности, а порой и открытой эротичности. Когда «Русские сезоны» в 1917 году привезли в Бостон балет «Шехеразада», местные власти настояли, чтобы гаремные ложа были заменены на кресла-качалки.

Но, вероятно, главное – это то, что классический балет всегда был искусством, пользовавшимся поддержкой государства: с самого его зарождения в Париже и Версале и до более поздних периодов развития в Вене, Милане, Копенгагене и Санкт-Петербурге одной из немаловажных задач балета было прославление королей и царей. А американское государство, напротив, было создано, чтобы освободить своих граждан от довлеющей централизованной власти и избавить их от помпезных церемоний и ритуалов, которые (по мнению «отцов-основателей») коррумпировали политическую жизнь Европы. Все, что хоть отдаленно напоминало государственное финансирование искусства, повсеместно считалось или аморальной роскошью (Джон Адамс побывал в Версале и не одобрил увиденного), или подозрительным «ограничением свобод» со стороны государства – то есть пропагандой. Таким образом, искусства в Америке традиционно считались делом частным и коммерческим, а государство держалось от них в стороне.

Поэтому неудивительно, что в Америке балет в целом считался искусством зарубежным, что не переставало изумлять приезжих европейцев, для которых этот вид искусства был как вторая – культурная – кожа. Например, когда в 1839 году Поль Тальони (брат Марии) приехал со своей женой из Берлина для исполнения «Сильфиды», он с удивлением обнаружил, что corps de ballet – местные девушки, которых набрали для этого спектакля, – имели очень слабую подготовку и считали допустимым просто бездельничать на сцене между выходами. Сорока годами позже мало что изменилось: один критик описывал танцовщиц в виденной им постановке, как «роту нескладных переросших девиц с ногами, задрапированными тюлем, и в растрепанных белокурых париках». «В Старом Свете, – сетовал один итальянский балетмейстер, – балет – это все; а здесь это ничто»1.

Не совсем «ничто», конечно, а просто часть разношерстной массовой культуры. Балет попал в Америку через водевили, мюзиклы, варьете, позднее – через кино, канкан, гимнастические композиции и парады «королев красоты». В этом не было ничего необычного: до конца XIX века в театральных и оперных представлениях вперемежку исполнялись Моцарт и местные популярные песенки, Шекспир, акробатические номера и интерлюдии. Балет не был исключением. Один из ранних примеров – братья Киральфи (или Кирайфи; Имре и Болошши, из Пешта, Венгрия), которые поставили раздутое, но чрезвычайно популярное театральное представление, полное зрелищных танцев: «Черный мошенник» в нью-йоркском театре «Ниблос Гарден» в 1866 году. В нем участвовали более семидесяти балетных танцовщиков из Европы; шоу продержалось так долго – около тридцати лет, с перерывами, что многие из участников так никогда и не вернулись домой. Звезда этого представления – балерина, прошедшая подготовку в Милане, – позже открыла балетную школу в Нью-Йорке; другие его участники стали выступать в театре и водевилях.

К концу XIX века появился особый спрос на итальянских танцовщиков. Пройдя школу откровенно популистских постановок Манцотти, они владели бравурной техникой и сенсационными приемами и были с энтузиазмом приняты американской публикой, для которой балет был чуть больше, чем забавное времяпрепровождение. После «Черного мошенника» братья Киральфи поставили «Эксельсиор» – экстраванзу все того же Манцотти, ставшую предшественницей «Безумств Зигфелда», группы «Рокетс» и Басби Беркли.

Ситуация изменилась в начале ХХ века с появлением в Америке русских – танцовщиков Императорского балета. Некоторые приехали с Дягилевым, другие позже, по следам Первой мировой войны и русской революции. Дягилеву удалось получить для своей труппы контракт в Метрополитен-опера, но большинство из них, в том числе знаменитая Анна Павлова, оказались в водевилях. К тому времени водевиль (мюзикл) стал четко организованным синдикатом, состоявшим из театров и гастрольных агентств, который управлялся из Нью-Йорка, Филадельфии и Бостона. Как и ее французские и итальянские предшественницы, «Несравненная Павлова» выступала в очередь с исполнителями песенок, слонами, играющими в бейсбол, и прочими популярными номерами. Однако сама Павлова и ее зрители нисколько не сомневались в серьезности ее искусства, даже когда театры сулили легкие развлечения. Природное обаяние и страстная преданность танцу Павловой оставили сильное впечатление на целом поколении американских и европейских танцовщиков. «Она практически гипнотизировала своих зрителей, словно проникала в природу божественного, – вспоминала позже хореограф Агнес де Милль. – Она полностью изменила мою жизнь». Де Милль была не одинока: когда в 1931 году Павловой не стало (в возрасте 49 лет), множество мечтательных девушек по всей Америке неожиданно впали в состояние истерии^2.

Павлова была самой знаменитой, но были десятки других русских танцовщиков, подобных ей: в период между двумя войнами они колесили по всей Америке в составе различных трупп, отпочковавшихся от «Русского балета Дягилева»; некоторые продержались до 1960-х годов. Они впервые показали классический танец и привили любовь к нему нескольким поколениям зрителей. Это была изматывающая работа. Например, в 1934–1935 годах «Русский балет Монте-Карло» выступили в девяноста городах США всего за шесть месяцев: артисты проехали около двадцати тысяч миль, с бессчетным количеством остановок на одну ночь и перекусов в супермаркетах «Вулворт», где они могли заказать яйца с ветчиной и пополнить запасы туалетных принадлежностей и бижутерии, – и снова в путь. Несмотря на все тяготы, эти балерины, как и Павлова, продолжали считать себя подданными императора и хранительницами стандартов аристократического искусства: пусть они обедали в «Вулвортах», но носили меха и шелковые чулки и никогда не забывали о незыблемости идеалов балета. «Они держатся вместе, как жертвы бомбежек, – отмечала впоследствии де Милль. – Их объединяет общая потребность в балете, их школа, общее наследие. Их объединяет, наконец, гордость… бедные, зачарованные дурочки! Они свято верят, что выполняют самую трудную и самую интересную работу в театре»3.

Когда балерины старели или просто слишком выдыхались, чтобы продолжать выступления, многие из них открывали школы; они разбрелись и осели в больших и малых городах по всей стране. (Одна из балерин основала бизнес типа «товары почтой»: за небольшую плату клиенты получали тунику для экзерсисов, ноты, балетный станок и один урок в неделю; как гласила реклама, «если вы будете заниматься достаточно усердно, вы сможете поступить в русскую балетную труппу и заработать миллионы».) Именно эти русские посеяли первые семена классического балета в Америке, так же как и в Англии, и это они воспитали несколько поколений американских танцовщиков, многие из которых, как де Милль, сами станут со временем выдающимися артистами. Выступление за выступлением, класс за классом, в течение многих лет эти странствующие русские передавали свои традиции. Не только па и технику: они привнесли в свои уроки все имперское православие русского балета, и именно на этих занятиях они, такие же усталые и вспотевшие, как и их ученики, начали процесс «пересадки» классического балета в американские умы и тела^4.

Русские заложили фундамент. Но даже их присутствия и кипучей энергии было бы недостаточно, чтобы объяснить взрывную волну классического балета, прошедшую по Америке после Второй мировой войны. За эти годы балет стал в США выдающимся искусством и иконой высокого модернизма. Произошла настоящая культурная трансформация: после десятилетий провинциальных «девочек из кордебалета» и экзотических русских классический балет неожиданно стал чем-то совершенно необходимым и типично американским – как постановки, так и исполнители. Он был важен для самых разных сфер жизни страны, такого не наблюдалось никогда прежде – или впоследствии. Одним объяснением мог быть головокружительный взлет целой плеяды талантов. Самые знаменитые ее представители – Джордж Баланчин, Джером Роббинс и Энтони Тюдор – были выдающимися, талантливыми хореографами, и танцовщики, с которыми они работали, не уступали им по степени одаренности. Но одного этого недостаточно, чтобы объяснить всю масштабность перемен. Второй причиной стал менявшийся облик как Америки, так и танца, и благодаря этим переменам классический балет выдвинулся на передний край современной жизни.

Но сначала была война. К 1945 году Европа выдохлась и лежала в руинах. Даже держав-победителей ожидала неподъемная задача восстановления практически с нуля, при наличии очень скудных ресурсов и населения, измотанного личными потерями и разрушениями. Европейская культура и искусство, казалось, исчерпали себя. Потери США, напротив, были относительно невелики. Можно сказать, война пошла во благо – для экономики, для общественного самосознания и в целом для репутации страны в мире. К этому можно добавить поток беженцев, часто высокообразованных, спасавшихся от нацистов и от советского режима, – критическая масса, способствовавшая развитию искусств, естественных и гуманитарных наук. Кроме того, война воспитала поколение деятелей с активной гражданской позицией, чувствовавших прочную связь с европейской культурой. И они стремились возродить здесь то, что было утрачено там. Таким образом, Соединенные Штаты вступили в золотой век расцвета искусства и идей, по иронии судьбы генерированных крахом европейской цивилизации.

И кроме того, холодной войной. После того как между Россией и Западом опустился «железный занавес», искусство стало мощным дипломатическим орудием, и спонсировавшиеся государством организации, призванные пропагандировать образ и искусство США по всему миру, стали появляться с головокружительной скоростью. Одной из них, к примеру, был Конгресс за свободу в культуре, созданный в 1950 году; его задачей было противостояние советским культурным организациям и демонстрация превосходства литературы и искусства Запада. Как потом выяснилось, он финансировался ЦРУ. Среди прочих мероприятий Конгресс спонсировал фестиваль искусств в Берлине, на котором играл Бостонский симфонический оркестр, была проведена выставка современной живописи и выступил только что сформированный «Нью-Йорк Сити балле» (один из танцовщиков вспоминал, как они летели в Берлин на военных грузовых самолетах). Точно так же на государственные средства в 1950 году была создана радиостанция «Свободная Европа», а в 1953–1954 годах Эйзенхауэр учредил Информационное агентство США и Президентский фонд чрезвычайной помощи в международных вопросах. Обе организации существовали частично на государственные деньги и имели своей задачей пропаганду интересов американской зарубежной политики путем культурного обмена^5.

Чтобы выиграть холодную войну в культуре за рубежом, казалось совершенно необходимым выдержать соперничество с Советами и финансировать культуру у себя дома. Как государственный, так и частный сектора, подгоняемые достижениями коммунистического блока, инвестировали огромные суммы в образование и искусство. Это была не только защитная мера, но и часть более общей картины: после участия государства в жизни людей в годы войны возникло понимание, что оно может и должно играть не последнюю роль в строительстве сплоченного общества. В 1958 году Конгресс принял закон, утверждавший создание Национального культурного центра (впоследствии переименованного в Центр исполнительских искусств имени Джона Кеннеди). Закон гласил:

Это особенно необходимо в настоящий момент, когда Советский Союз и другие тоталитарные государства тратят немалые средства на искусство в попытке заставить народы мира поверить, что в области изящных искусств они добиваются самых высоких достижений за всю цивилизацию. Совершенно очевидно, что войны начинаются в умах людей, и именно в этих умах нужно возводить сооружения для защиты мира^6.

Годом позже началось строительство Центра исполнительских искусств имени Линкольна (Линкольн-центра) в Нью-Йорке. Линкольн-центр был детищем богатых ньюйоркцев, которые хотели новый оперный театр (взамен старого Метрополитен-опера), и государственных чиновников, заинтересованных в городском строительстве. Центр частично финансировался из федерального бюджета согласно «Закону о жилье и сносе трущоб» и в результате был построен на месте бывшего гетто, кишевшего крысами (обитателей гетто коллективно переселили). Президент Эйзенхауэр вбросил первую лопату земли, а Леонард Бернстайн дирижировал Нью-Йоркским филармоническим оркестром, исполнявшим «Фанфары» Аарона Копленда. На концерте в честь открытия Центра в 1962 году Нельсон Рокфеллер, губернатор штата Нью-Йорк и видный участник строительства, написал в программке вечера: «Линкольн-центр значит многое, но прежде всего – это живой памятник воле свободных людей, действующих сообща и движимых собственной инициативой и идеализмом»7.

Джон Ф. Кеннеди тоже сделал искусство приоритетным направлением. Его жена Джеки была выдающейся фигурой в проведении культурных мероприятий, и пример пестрящего знаменитостями Белого дома вскоре распространился повсюду, придав блеска и гламурности исполнительскому искусству в целом. Известно, что Джеки послала самолет, чтобы привезти Рудольфа Нуреева (недавно оставшегося на Западе) и Марго Фонтейн в Белый дом на чай. Но это все было не пустое пускание пыли в глаза: именно Кеннеди претворил в жизнь планы по созданию Национального культурного центра. После его убийства Центр исполнительских искусств имени Джона Кеннеди открылся в Вашингтоне, а в 1965 году Конгресс принял закон о создании Национальных фондов искусств и гуманитарных наук (NEA и NEH). Они начали скромно, но быстро разрослись: между 1970-м и 1975-м годами бюджет NEA вырос в десять раз, с 8,3 миллиона долларов до 80 миллионов. К 1979 году он достиг невероятной суммы в 149 миллионов долларов^8.

Безусловно, ничто из этого не было бы возможно без огромных состояний, нажитых за годы войны, без послевоенного бума и сопутствующего расширения границ общественной жизни: бум в экономике, «беби-бум», разрастание «одноэтажной Америки», медийный бум, потребительский бум: автомобили, телевизоры, стиральные машины, а потом и компьютеры, – от размаха и скорости перемен в том, как люди жили и как проводили время, захватывало дух! Множились виды проведения досуга. В период с 1945-й по 1960 год количество оркестров в стране удвоилось, объем продаж книг вырос на 250 процентов, и в большинстве крупных городов открылись художественные музеи. Балет не отставал: между 1958-м и 1969-м годами количество балетных трупп в стране, насчитывающих свыше 20 участников, почти утроилось. По мере того как средние классы становились более состоятельными, их дети потоком хлынули в школы танца, и новые аудитории заполнили театры. Телевидение, конечно, забрало себе часть зрителей, но в то же время привлекло очень многих: такие программы, как «Шоу Эда Салливана», приглашали танцоров и музыкантов и прививали интерес к сценическим искусствам^9.

Культурный бум охватил всю нацию, и его творческим двигателем был Нью-Йорк. Для искусства, как и для многого другого, в Нью-Йорке было много преимуществ: он привлекал эмигрантов, художников и интеллектуалов – и манил, как магнит, американцев со всех концов страны: всех, кого интересовали культура и искусство. Даже короткий перечень того, что происходило в культурной жизни города до и сразу после Второй мировой войны, дает представление о его энергетике: Музей современного искусства был основан в 1929-м, Музей Уитни в 1931-м и Гуггенхайм в 1937 году. А после войны Нью-Йоркская школа абстрактного экспрессионизма под влиянием художников-эмигрантов задала тон для нескольких поколений европейских и американских живописцев. В музыке Нью-Йоркский филармонический оркестр, до того бывший незаметным, малочисленным коллективом, вырос до полномасштабного оркестра мирового класса. Леонард Бернстайн, который сам учился у русского дирижера-эмигранта Сержа Кусевицкого и находился под его сильным влиянием, в 1943 году стал там вторым дирижером.

В театре были Артур Миллер и Теннесси Уильямс, а ставил их произведения на Бродвее, а позже и в кино, режиссер Элиа Казан, турецко-греческого происхождения. В музыкальном театре были Роджерс и Харт (последний – из семьи евреев-эмигрантов), а затем Роджерс и Хаммерстайн (то же самое). Американский танец модерн вырос из творческого взаимодействия народных танцевальных форм и немецкого экспрессионизма. Марта Грэм (1894–1991), выросшая в Калифорнии, находилась под влиянием «свободных танцев» Айседоры Дункан и культур Мексики и американских индейцев, она открыла собственную школу танца и труппу в Нью-Йорке в 1926 году. Немецкая танцовщица Ханья Хольм (1893–1992), протеже новатора-экспрессиониста Мэри Вигман, приехала в США в 1931 году и оказала немалое влияние и на Грэм, и на несколько поколений американских исполнителей балета модерн. Классический балет тоже не выпадал из общей картины. Два его самых значительных оплота были основаны в Нью-Йорке русскими эмигрантами, работавшими с американцами: это были Театр балета (позже переименованный в Американский театр балета), в 1939 году, и «Нью-Йорк Сити балле», в 1948 году.

Истоки Театра балета ведут к американской наследнице Люсии Чейз (1897–1986) и ее русскому учителю танца, иммигрировавшему танцовщику и хореографу Михаилу Мордкину (1880–1944). Его история любопытна. Мордкин, в прошлом танцовщик московского Большого театра, когда-то работал с Александром Горским в его радикальных балетных постановках, навеянных системой Станиславского, и таким образом был связан с русским модернизмом начала века. Перед Первой мировой войной он уехал в Париж с Дягилевым, и хотя потом ненадолго возвращался в Россию, после революции он вновь эмигрировал. Без денег и без статуса, Мордкин в итоге оказался в Соединенных Штатах; там он сформировал несколько гастролировавших трупп, в которых сам танцевал, а также зарабатывал преподаванием.

Люсия Чейз происходила из «хорошей» семьи из Новой Англии (некоторые называли ее «американской Нинетт де Валуа»), была хорошо образованной (колледж Брин Мор) и очень состоятельной. Она всегда занималась танцем, но после неожиданной смерти мужа, долго не в силах справиться с огромным горем, находила особое утешение в балете. Как она позднее вспоминала, «Мордкин помог мне вновь подняться на ноги». В 1937 году она примкнула к труппе Мордкина, финансировала ее деятельность – и постепенно приняла на себя руководство. И хотя самого Мордкина оттуда постепенно выжили (он был довольно посредственным хореографом), дух Большого остался: вновь созданный Театр балета всегда делал ставку на виртуозность и балеты-повествования (хотя потребуется революция в финансировании, случившаяся в 1960-х, чтобы театр смог позволить себе полномасштабную постановку «Лебединого озера»)10.

К Чейз присоединился Ричард Плезант, молодой архитектор, выпускник Принстона, который попал в балет случайно, а в итоге взял на себя управление труппой: пораженный растущим интересом к этому виду искусства, он первым задумал создать американскую балетную компанию, которая показала бы публике – американской публике – полный репертуар настоящего балета, от доромантического до модернистского периода, с особым акцентом на модернизме. До войны это, возможно, не получилось бы: к чему известным европейским и русским хореографам было подписываться на начинающую американскую труппу? Но шел 1939 год, и Энтони Тюдор (англичанин), Бронислава Нижинская и Михаил Фокин с готовностью согласились. Агнес де Милль тоже, как и Джордж Баланчин, который совсем незадолго до этого приехал в США из России через Париж и Лондон и впоследствии поделился с труппой несколькими своими постановками. Молодой Джером Роббинс присоединился к ним годом позже в качестве танцовщика.

В 1940 году, в свой первый сезон в Нью-Йорке, Театр балета показал ряд впечатляющих работ, однако вскоре ему пришлось вернуться к старой доброй русской модели и водевилю. В связи с финансовыми затруднениями труппа оказалась в руках практичного украинского импресарио по имени Сол Юрок (Соломон Гурков; 1888–1974). Он нанял еще больше русских и ангажировал коллектив на традиционные гастроли под названием «Высочайшие достижения русского балета». К тому моменту Тюдор, Роббинс и де Милль уже ставили собственные новаторские, ошеломительные работы и очень возмущались русскими, которых считали высокомерными, необщительными и навеки преданными затхлому, отмирающему имперскому искусству. А сами они мечтали, чтобы балет соответствовал Нью-Йорку 1940 года, его ритму и людям – чтобы он был здесь и сейчас. Чейз (чья чековая книжка по-прежнему имела большое значение) приняла их сторону, и началась борьба. В 1945 году Чейз объединилась с американским дизайнером Оливером Смитом, который до этого, в 1943 году, работал с де Милль на Бродвее над мюзиклом «Оклахома!», а спустя год с Роббинсом и Леонардом Бернстайном над «Увольнением в город»; все вместе они взяли на себя руководство Театром балета – Ballet Theatre (впоследствии, повторю, Американский театр балета). Во главе его они оставались вплоть до 1980 года.

Как и в случае Театра балета, «Нью-Йорк Сити балле» начался с неправдоподобной встречи русского и американца. У его основателей Джорджа Баланчина и Линкольна Кирстейна (1907–1996) были очень разные предыстории. Баланчин, как мы знаем, имел за плечами опыт императорского православного Санкт-Петербурга и русской революции. А Кирстейн был родовитым евреем из Бостона. Как и Чейз, он привнес свое богатство, связи и невероятное упорство, и так же, как она, пришел в балет через русских и Дягилева: ребенком он видел выступления Павловой в Бостоне, а в начале 1920-х годов ходил на «Русский балет Дягилева» в Европе. На этом сходство с Чейз заканчивается. Кирстейн был намного более сложной личностью, и причины, по которым он связал себя с балетом и с Баланчиным, могут дать ответ на вопрос: «Почему балет, наконец, прижился в Америке?» – и принял ту форму, в которой мы его увидели в «Нью-Йорк Сити балле». Почему такой человек, как Кирстейн, – с гарвардским дипломом, состоятельный, с блистательным литературным умом и карт-бланш в любой профессии, – страстно привязался именно к классическому балету?

У Кирстейна не было никакого театрального опыта. Его дед, немецкий еврей, был шлифовщиком оптических линз из Йены, эмигрировавшим после революций 1848 года, а отец сумел добиться положения, равно как и состояния, став партнером модного универсального магазина Filene’s в Бостоне. Семья интересовалась культурой и активно участвовала в благотворительных акциях города. Отец Кирстейна был президентом и попечителем Бостонской общественной библиотеки, вместе с женой много читал и посещал балет, оперу и концерты. Кроме того, они были англофилами, и в молодости Кирстейн проводил много времени в Лондоне, где общался с членами Блумсберийского кружка (именно Кейнс познакомил его с работами Гогена и Сезанна) и ходил смотреть балет. Позднее, учась в Гарварде, Кирстейн стал еще больше участвовать в культурной жизни: он выступил учредителем и редактором известного литературного журнала The Hound and Horn и был активнейшим членом Гарвардского общества современного искусства – предвестником нью-йоркского Музея современного искусства.

Несмотря на все свои впечатляющие достижения, Кирстейн был натурой беспокойной и неуравновешенной. Будучи огромного роста – выше 190 см, он был физически неловким, даже неуклюжим, и очень застенчивым: на фотографиях видно, с каким трудом ему давалось позирование; с возрастом он стал горбиться, глядеть исподлобья и вообще превратился в замкнутого человека. По своему происхождению и образованию Кирстейн принадлежал к общественной элите и держался в этих кругах как абсолютно «свой»; но он был слишком евреем и слишком интровертом, чтобы по-настоящему сблизиться с гарвардскими выпускниками или с нью-йоркским высшим обществом БАСП («Белые англосаксонские протестанты»), – но в то же время недостаточно евреем, чтобы вписаться в старомодное, граждански активное окружение его отца. Ко всему прочему он был гомосексуалистом (хотя любил и женщин и даже женился на одной из них) и был подвержен депрессиям и психическим расстройствам.

Все перечисленное выше в сочетании с сильными, но не сформулированными амбициями мешало Кирстейну где-то осесть. Он путешествовал, разыскал армянского мистика Г. И. Гурджиева, чьи сакральные танцы и сексуально-окрашенные ритуалы «пробуждения» привлекали не только Кирстейна, но и других в литературных кругах, а Кирстейну давали возможность вырваться из выхолощенных традиций его собственного прошлого. В начале 1930-х годов, все еще не уверенный, что предпринять или куда податься, он переехал в Нью-Йорк и окунулся в богемную жизнь тамошних литературных и художественных кругов: вечеринки на всю ночь, блуждания по Гарлему и гомосексуальным притонам в беднейших районах, страстные, но недолговечные романы. Он хотел стать художником – какое-то время брал уроки живописи – и одновременно подумывал посвятить себя балету, но у него был жесткий, аналитический склад ума, больше подходивший для критика, и он с горечью сознавал, что совершенно не годится для занятий, которыми восхищался больше всего на свете.

Но если по собственным словам Кирстейна его жизнь казалась нестабильной и неопределенной, то это нельзя сказать о его интеллектуальном вкусе. Его литературными привязанностями были Т. С. Элиот, Эзра Паунд, У. Х. Оден и Стивен Спендер, среди прочих. В Гарварде он буквально «жил» «Бесплодной землей» Элиота и всю жизнь восторгался его работой «Традиция и индивидуальный талант» (1919). Кирстейн переписывался с Паундом, который какое-то время присылал свои колкие очерки в Hound and Horn, а в Нью-Йорке подружился с Оденом. Подпитываясь творчеством этих писателей, как и многих других, и с головой погрузившись в жизнь театра, искусства и музыки Парижа, Лондона и Нью-Йорка, Кирстейн стал пожизненным поборником нового классицизма в искусстве, «свободного от эмоциональной рыхлости», как однажды выразился Эзра Паунд по другому поводу^11.

В балете он не любил то, что ему казалось приторным избытком романтизма – как, например, еженощные «ритуальные самоубийства» прима-балерин в «Жизели». В равной степени беспощадным он был и к современному американскому балету модерн, который как искусство казался ему очевидным проявлением самовыпячивания; как он однажды заметил, танцы Марты Грэм были «смесью испражнения с рыганием». Точно так же Кирстейн морщился от абстрактного экспрессионизма в живописи, поскольку видел в нем сознательный уход от мастерства и традиций, которые для него были необходимым условием художественных устремлений. Изображение реальных предметов и человеческих фигур, по его убеждению, было нулевой отметкой в западном искусстве^12.

Казалось, классический балет вобрал в себя все, что было важно для Кирстейна. Наконец он нашел вид искусства, идеализировавший человеческое тело, но не через чувство или самовыражение. Напротив, танцоры подвергали себя суровому, основанному на науке тренингу, который превращал их тела из «я и мои чувства» в нечто более возвышенное и универсальное. Тренинг был формальным и отстраненным, с почти военной дисциплиной и, как любил подчеркивать Кирстейн, монашеской самоотдачей; при этом балет парадоксально оставался в высшей степени чувственным и сексуально наполненным искусством. Это не имело ничего общего с принцами или сильфидами: вместо них Кирстейн ратовал за суровый и эротичный модернизм Вацлава Нижинского и «возрожденный, более чистый, более строгий классицизм» Баланчина. Кирстейн никогда не видел Нижинского на сцене, но тем не менее всю жизнь не переставал интересоваться танцовщиком (и любить его), чья физическая энергия и суровый, угрюмый интеллект словно отражали его собственный. Что касается Баланчина, то Кирстейн видел «Аполлона Мусагета» в Лондоне в 1928 году и два года спустя в восхищении писал (вслед за Дягилевым) о поразительной «экономности» и «отсутствии красивости» этого балета. Никакой «эмоциональной рыхлости»13.

Что было еще лучше, балет был непаханой целиной, европейской традицией, которой еще предстояло найти свой американский голос. Это тоже перекликалось с биографией Кирстейна: его прочные американские корни, европейское наследие и неоднократные вылазки в молодости в Лондон и Париж – эмигрантский Париж 1920-х – словно давали ему «двойное гражданство», и он, естественно, надеялся сблизить обе стороны Атлантики. Балет стал тем самым проектом, в котором он отчаянно нуждался, чтобы его собственная жизнь обрела какую-то цель и форму, и он начал видеть себя новым Дягилевым. Если русский импресарио вернул классический балет Европе и по ходу дела радикально его изменил, то почему бы Кирстейну не пронести балет по всей Америке и сделать балет Нового Света следующим авангардным искусством?

Когда Кирстейн и Баланчин наконец встретились в Лондоне в 1933 году, все кусочки головоломки начали складываться. Кирстейну в Америке срочно требовался хореограф, уговорить Леонида Мясина не удалось, а Баланчин был открыт новым предложениям: в Европе ему не везло, и он чувствовал себя одиноким и подавленным. Все это объясняет приподнятый тон письма на шестнадцати страницах, которое написал в тот год Кирстейн своему другу Чику Остину, с просьбой помочь привезти Баланчина в Америку: «Это самое важное письмо, которое я когда-либо тебе писал… ручка плавится у меня в руках по мере того, как я пишу… У нас появился реальный шанс получить американский балет через три года. И когда я говорю “балет”, я имею в виду подготовленную труппу из молодых танцовщиков – не русских, а американцев, с русскими звездами для начала. Будущее в наших руках. Ради всего святого, давай будем его достойны»14.

Баланчин приехал, но через три года у них с Кирстейном не было американского балета. В действительности они боролись больше десяти лет, вместе и по отдельности, чтобы заложить основы современного балета США. Хотя в 1934 году они сумели успешно организовать школу в Нью-Йорке – Школу американского балета. Персонал и педагоги были в основном русскими, но с самого начала Школа американского балета отличалась от других школ эмигрантов, разбросанных по всей стране. Баланчин рисовал в своем воображении студенческий состав, в котором будут и «белые», и «черные»: он был очарован чернокожими танцовщиками (в Париже ему довелось работать с Жозефиной Бейкер) и восхищался их гибкостью и «ощущением времени… в них столько самозабвения – и дисциплины». И хотя ему не удалось создать такого расового единства – школа, за малыми исключениями, была «белой как снег», – его интерес к афроамериканской культуре был искренним и неизменным^15.

Программа обучения в школе была необычно обширной. К началу 1940-х уже были введены занятия по народному танцу и современной технике, знакомившие студентов (невзирая на взгляды Кирстейна) с идеями Марты Грэм и Мэри Вигман. Английская балерина Мюриэл Стюарт, некогда выступавшая с Павловой и немецкими хореографами-экспрессионистами, преподавала plastique и непосредственно балет, а темнокожая танцовщица Джанет Коллинз впоследствии давала уроки современного танца. Помимо танца были также занятия историей балета, музыкой и анализом движения.

Создать труппу оказалось сложнее. Они начали с «Американского балета» в 1935 году, но обеспечить финансирование было крайне трудно. Кирстейн вкладывал собственные деньги и неустанно работал, чтобы собрать необходимые средства: использовал личные контакты, задабривал друзей и родственников, экономил, влезал в долги, но убытки все равно оставались колоссальными. На какое-то время труппу приютила Метрополитен-опера, но и там ничего не получалось. Постановки Баланчина были слишком радикальными на вкус консервативных членов правления оперного театра: в его «Орфее и Эвридике» (1936) ад изображался в виде исправительно-трудовой колонии, а рай – упорядоченно выстроенных планет; декорации Павла Челищева, состоявшие из запутанной проволочной сетки, мертвых веток и марли, были отталкивающими и клаустрофобными. Ни критикам, ни зрителям постановка не понравилась, и хотя Баланчина продержали в театре еще какое-то время, в итоге он был уволен.

Кроме того, существовали проблемы практического характера. У Баланчина был так называемый «нансеновский паспорт», который выдавался Лигой Наций людям без гражданства, и постоянно оставаться в Соединенных Штатах он не имел права. В 1934 году ему грозила депортация в Европу, но Кирстейн, опасаясь краха всего проекта, бросился в Вашингтон и использовал контакты своей семьи, чтобы выправить документы для Баланчина, который в итоге стал гражданином США в 1940 году. Другим источником вечного беспокойства было слабое здоровье хореографа. Вследствие туберкулеза он уже потерял одно легкое, а вскоре после приезда в Америку у него начались приступы слабости и лихорадки. Как-то раз с ним случилась неконтролируемая истерика, и когда врачи стали подозревать менингит, эпилепсию или туберкулез мозга, Кирстейн в панике стал возить своего друга по специалистам, заставил пройти обследование и нашел место для уединенного отдыха за городом.

В творческом отношении дела тоже обстояли неважно. Кирстейн был одним из нескольких американских мечтателей, которые старались создать американский балет, донеся до зрителя произведения американских хореографов, писателей и композиторов на американские темы. Он пытался уговорить Баланчина придумать балеты на тему спорта (но Баланчин отказался); и тогда в 1936 году Кирстейн ненадолго пустился в одиночное плавание и организовал небольшую гастролирующую труппу «Балет Караван», в которую вложил тысячи долларов. Он набрал танцовщиков из Школы американского балета и молодых талантливых хореографов, таких как Лью Кристенсен (мормон из штата Юта) и Юджин Лоринг (сын владельца «салуна» из Висконсина), и стал работать с такими авторами, как Аарон Копленд и Элиот Картер, среди других. Кирстейн заказал балетные сценарии Джеймсу Эйджи и Э. Э. Каммингсу («Я чувствовал, что нам был нужен собственный Кокто») и даже сам написал несколько сюжетов, в том числе о Покахонтас. В результате получилось несколько свежих и занимательных, но хореографически слабых балетов: например, «Парень Билли», «Янки Клиппер» и «Заправочная станция» в стиле комиксов. Это был балет под американский фольклор^16.

Тем временем Баланчин отправился на Бродвей, где, как ни иронично, он создал больше чисто американских танцев, чем когда-либо удалось труппе Кирстейна. Он сделал хореографию для дюжины бродвейских хитов, среди которых «Безумства Зигфилда 1936», «На цыпочках», «Дети в доспехах», «Хижина на небесах» и «Где Чарли?». В 1938 году Баланчин переехал в Голливуд и там поставил танцы к таким фильмам (среди многих других), как «Безумства Голдвина», «На цыпочках», «Я была искательницей приключений», а специально для увеселения войск – «Звездно-полосатый ритм» и «Следуя за парнями». За эти годы ему довелось поработать с огромным количеством артистов, многие из которые были, как и он, европейцами-эмигрантами; среди них и Ирвинг Берлин, и Роджерс и Харт, и Фрэнк Лессер, и Джордж и Айра Гершвины. Он ставил танцы для Жозефины Бейкер, Рэя Болджера и для братьев Николас (чечеточников из Гарлема; Баланчин был абсолютно уверен, что у них за плечами балетный тренинг, но они заверили его, что он ошибался). Он также подружился и работал вместе с Кэтрин Данэм – антропологом и исполнительницей танца модерн. Но, вероятно, больше всех Баланчин восхищался Фредом Астером: аристократическая непринужденность уникально уживалась в Астере с чисто американской прямотой, и это выглядело очень подкупающе. Баланчин копил деньги и идеи для более серьезной работы, но мечта создать дееспособную балетную компанию все еще казалась весьма отдаленной. Коммерческая поп-культура поглощала все его время и талант.

Вторая мировая война открыла новые горизонты. В 1941 году президент Рузвельт попросил Нельсона Рокфеллера возглавить работу по налаживанию связей с Южной Америкой – это было одним из направлений международной политики президента. Рокфеллер обратился за помощью к своему близкому другу – Кирстейну, и после этого, при поддержке Госдепартамента, Кирстейн и Баланчин собрали воедино свои ресурсы: танцовщиков, репертуар, идеи – и организовали гастролирующую труппу для представления Соединенных Штатов за рубежом. Они назвали ее «Американ балле Караван». Во время гастролей в Рио-де-Жанейро Баланчин создал один из своих величайших балетов – «Концерт Барокко», на музыку Концерта для двух скрипок с оркестром ре минор И.-С. Баха. Труппа просуществовала недолго, но важнейший поворот был уже преодолен. На какое-то время балет перестал представлять лишь частные или коммерческие интересы: он стал делом государственной важности.

В 1943 году Кирстейн пошел на военную службу. Он был водителем и переводчиком в Третьей армии генерала Паттона, а позже участвовал в поисках и возвращении картин и других художественных ценностей, похищенных и спрятанных нацистами. Разгребая обломки зданий, он собственными глазами увидел колоссальные потери и разруху, причиненные войной. Эти картины надолго отложились в памяти, равно как и четкость и дисциплина военной жизни: они напоминали ему о балете (он потом любил называть Школу американского балета «танцевальным Вест-Пойнтом», по названию военной академии). Когда Кирстейн вернулся на родину, балет казался ему важнее, чем когда бы то ни было, но идея втиснуть его в национальные рамки – как в довоенных балетах о Покахонтас – неожиданно показалась ему неактуальной. Ведь балет был великой европейской традицией и центральной частью цивилизации, разрушенной войной: балет необходимо было спасать, как те картины и произведения искусства, которые он сам возвращал из-под руин. Они с Баланчиным вновь объединились и создали еще одну компанию: «Балетное общество». На этот раз надолго.

Не забывал о Европе и мэр Нью-Йорка Фиорелло Ла Гуардиа. Его родители были итальянскими иммигрантами, и в молодости он сам жил и работал в Будапеште, Триесте и Фиуме. Он говорил на нескольких языках, в том числе итальянском, немецком, французском и идише (его мать была еврейкой); кроме того, он всю жизнь интересовался музыкой. Ла Гуардиа хотел, чтобы в Нью-Йорке были театры, музыка и балет не хуже, чем в великих европейских городах, и чтобы они были доступны по цене для всех. С этой целью в 1943 году зал собраний Братьев Храма на 55-й улице был превращен в центр сценических искусств, который спонсировался состоятельными ньюйоркцами и профсоюзами. Его назвали «Городским центром музыки и драмы» (City Center for Music and Drama).

Финансовый комитет Центра возглавлял Мортон Баум, юрист с гарвардским образованием, сын еврейских иммигрантов. Баум разделял взгляды Ла Гуардиа и вместе с мэром и другими превратил Центр в место, куда могли прийти иммигранты, увлекавшиеся культурой Старого Света, и насладиться искусством: билеты были недорогими, а представления начинались не слишком поздно, что было удобно для работающих людей. В 1948 году Кирстейн снял это помещение под несколько постановок «Балетного общества». Баум был среди зрителей и сразу узнал почерк Баланчина. И по его инициативе «Балетное общество» стало постоянной танцевальной труппой Центра: тем самым «Нью-Йорк Сити балле» (New York City Ballet, NYCB).

NYCB родился не только благодаря гению Баланчина как хореографа – в течение целого десятилетия одного этого было недостаточно. Потребовалось целое поколение политических деятелей с прочными европейскими корнями и стремлением создавать культуру и искусство в Америке; потребовалась Вторая мировая война, благодаря которой правительство повернулось лицом к культуре; и, возможно, самое главное – война принесла новое чувство идеализма и острой потребности в искусстве, которыми вдохновились люди вроде Кирстейна и Баума. Но даже всего этого не хватало, чтобы содержать труппу. Финансирование было ненадежным, и хотя теперь официально NYCB постоянно обитал в Центре, это не гарантировало ему выживания: на формирование аудитории требовалось время, и Кирстейн продолжал тратить свое наследство – ему даже пришлось заложить свой городской дом, чтобы поправить финансовые дела. В те годы Баланчин не получал зарплаты – он жил на доходы от его бродвейских постановок, а в 1952 году даже подумывал начать продавать мотороллеры «Веспа», чтобы сводить концы с концами.

Не только у «Нью-Йорк Сити балле» были проблемы – то же происходило и с Театром балета. В 1940-х годах его спектакли тоже проходили при полупустых залах, и он тоже нес серьезные убытки; несколько раз театр даже приходилось ненадолго закрывать. И хотя обе труппы зависели от частных пожертвований, их настоящим ангелом-хранителем, который в итоге помог им выбраться из вечной угрозы банкротства, было правительство США. Театр балета выступал в Лондоне в 1946-м, гастролировал по Европе в 1950-м и потом вновь в 1953 году благодаря поддержке Госдепартамента. Танцовщики перемещались в военных автобусах и на грузовых самолетах, жили в казармах Воздушных сил. И это было только начало: в течение 1950-х и 1960-х годов театр гастролировал в сорока двух странах четырех континентов, в том числе и в СССР в 1960 году. Артисты редко бывали на родине – а когда бывали, то не в Нью-Йорке, а в больших и маленьких городах, выступая по всей стране. На Манхэттене Театр балета успевал дать в среднем не более двенадцати спектаклей в год.

У «Нью-Йорк Сити балле» домашние сезоны были продолжительнее – к середине 1950-х они достигали трех месяцев в году, но это тоже зависело от европейских гастролей, спонсированных правительством. Работы Баланчина хорошо знали за границей, взятое им – и Кирстейном – направление и их европейские контакты начали окупаться. Но Баланчин презирал Советский Союз и видел себя посланцем страны, которая его приютила. В 1947 году он с воодушевлением писал Кирстейну из Парижа (в то время он был приглашенным хореографом в Парижской опере) о том, что высокопоставленный работник ЮНЕСКО побывал на «Серенаде» и «Аполлоне» и потом интересовался, нет ли американской балетной труппы, которая могла бы «представлять Америку» за рубежом. «Я мог бы представлять Америку, – продолжал с иронией Баланчин, – и сделал бы это с большим артистизмом, чем холодильники и электрические ванны»17.

Так и вышло. В течение 1950-х NYCB проводил в Европе по нескольку месяцев в году и даже побывал в таких отдаленных уголках мира, как Япония, Австралия и Ближний Восток. То были гастроли в условиях «холодной войны». Например, в 1952 году Госдепартамент и Верховное командование армии США в Германии помогли финансировать выступления театра на Берлинском фестивале. Баланчин потом отчитался президенту Эйзенхауэру, что он «только что вернулся с балетом из длительных европейских гастролей, которые завершились в Берлине, где мы были по просьбе Госдепартамента… Европа только еще начинает осознавать, что Америка может творить великое искусство». (Здесь же он касается другой темы: «Вы – тот человек, который должен повести страну за собой в борьбе с коммунизмом».) Кроме того, в этих гастролях ясно прослеживалась связь Баланчина со Старым Светом; Мортон Баум записал в дневнике: «Баланчин обожал Европу». И действительно, его постановки пользовались там таким спросом, что в 1959 году он даже предложил распространять их через программу вроде ленд-лиза, которую контролировало бы Бюро Госдепартамента по международным культурным вопросам^18.

Сформировать аудитории дома было сложнее. Требовались благотворительные мероприятия по сбору средств, но помимо того зрителей нужно было учить смотреть балет – а главное, убеждать их, что это важно. Кирстейн опубликовал десятки книг и статей о танце и заложил основы для критической и исторической оценки балета, но больше всех делал Баланчин. Вопреки расхожему мнению, что он был сфинксоподобной личностью и ненавидел говорить о своем искусстве, Баланчин сделал очень многое для того, чтобы привлечь к балету внимание широких зрительских масс. Особенно на раннем этапе он давал пространные интервью, писал статьи, проводил лекции с демонстрацией танцев, пил чай с Джеки в Белом доме (правда, он пил виски) и позировал для бесконечного количества рекламных фотографий (в 1960-х он был запечатлен в окружении прелестных балерин в мини-юбках, годившихся ему в дочери). Он позиционировал себя (и на самом деле считал) обычным человеком – ремесленником, циркачом, садовником или столяром, но отнюдь не заумным интеллектуалом и далеким от жизни художником. Он восхищался Стравинским и Пушкиным, но в равной степени любил телевизионные вестерны, комика Джека Бенни и гоночные машины. Намеренно или нет, но Баланчин стал частью давней антиинтеллектуальной традиции в американской культуре – он спустил балет до уровня простого народа, хотя одновременно с этим воспитывал своих зрителей и поднимал до уровня его радикальных и более сложных для понимания работ.

На руку Баланчину и его танцорам пришелся и расцвет в медийном секторе – глянцевых журналах, телевидении, кино – для распространения их искусства: телеканал CBS транслировал «Вальс» в 1951 году, а семь лет спустя – «Щелкунчика» с самим Баланчиным в роли Дроссельмейера. Балет был очень русским, но перед показом всеми любимая Джун Локхарт, киноактриса, объявила, что «спонсор программы – компания “Кимберли-Кларк”»[65], и балет неожиданно вписался в тогдашний перечень семейных идеалов, там даже Фея Драже со скромно зачесанными назад волосами, которую исполняла Диана Адамс, выглядела как образцовая мать семейства 1950-х. Цикл музыкальных телепередач The Bell Telephone Hour («Час телефона Белла») тоже транслировал постановки Баланчина, а исполнители из «Нью-Йорк Сити балле» были гостями в популярнейшем «Шоу Эда Салливана». В одном из шоу Салливан спросил танцовщиков Эдварда Виллелла и Патрисию МакБрайд, откуда они родом. Они ответили: из Бэйсайд в Квинсе и Тинек, Нью-Джерси, и их ответы были встречены бурными аплодисментами аудитории.

Однако за всем этим популизмом лежала серьезная задача. Баланчин хотел построить в Америке новую гражданскую культуру, ни больше ни меньше. В 1952 году он писал Кирстейну, объясняя, насколько жизненно важно давать бесплатные представления балета, оперы и драмы для детей: «Новое поколение, которое будет приходить на спектакли, – это будущие граждане Соединенных Штатов… Мы должны что-то сделать для их душ и умов». Как он позже выразился в интервью, в котором сетовал на бурно разраставшуюся коммерциализацию страны, «никто не рекламирует душу; никто никогда даже не упоминает о ней, а именно ее нам недостает». «Понимаете, – продолжал он, – способность чем-то восхищаться утрачивается, потому что каждый восхищается в одиночку, просто так. Раз в кои веки люди в чем-то соглашаются. Мы встречаемся и говорим: “Видишь вон тот цветок? Какой красивый, правда?” – “Да, вижу”. Так давайте начнем смотреть на цветы вместе. Пусть у нас будет миллион человек, которые заговорят о том, как прекрасен оттенок одной розы. Нужна организация и согласие между всеми из нас, кто любит прекрасное. И когда пятьдесят миллионов станет говорить вслух о чем-то красивом “как мне нравится”, тогда мы обретем эту способность».

Баланчин раздавал свои балеты бесплатно, как цветы, региональным театрам и разрабатывал программы для распространения танца; по его инициативе, например, появились лекции с демонстрациями в городских школах Нью-Йорка. Но настоящий прорыв состоялся в 1954 году с постановкой «Щелкунчика», ставшего огромным кассовым успехом. После этого, в 1963 году, Фонд Форда пожертвовал огромную сумму в 7 756 000 долларов «Нью-Йорк Сити балле», Школе американского балета и пяти небольшим труппам в разных концах страны – для поднятия профессионального уровня в классическом балете. Директор Фонда, отвечавший за гуманитарные науки и искусство, В. МакНил Лаури, как и Кирстейн, Баум и Ла Гуардиа, был преданным общественным деятелем, мечтавшим сделать элитарное искусство с его высочайшими стандартами доступным народу. В преддверии гранта Лаури попросил Баланчина проехать по стране и оценить состояние балета в разных штатах, и потом они тесно сотрудничали, составляя национальную программу, которая позволила бы привязать работу Школу американского балета и «Нью-Йорк Сити балле» к местным школам и общинам. Программа включала в себя подготовку учителей, работу со скаутами для выявления молодых талантов и стипендии для обучения в Нью-Йорке. Это был чрезвычайно честолюбивый проект, вдохновленный Баланчиным, – но не в последнюю очередь примером русских и соперничеством с ними в период «холодной войны». Неслучайно грант был выдан всего через четыре года после первых гастролей балета Большого театра в Нью-Йорке, в разгар широкой дискуссии о «советском превосходстве» в вопросах государственного финансирования исполнительских видов искусства.

В 1964 году, в немалой степени благодаря дружбе Кирстейна с Нельсоном Рокфеллером, «Нью-Йорк Сити балле» переехал из Городского центра музыки и драмы в только что построенный Центр Линкольна. И Кирстейн, и Баланчин тесно сотрудничали с архитектором Филиппом Джонсоном, разрабатывая планы своего будущего «дома» – Нью-Йоркского государственного театра. Баланчин хотел чего-то практичного, но элегантного, с простыми, чистыми линиями и гостеприимными помещениями для зрителей. По замыслу, театр должен был быть живым и праздничным, возвышенным по духу, но без какой-либо старорежимной иерархии (как, например, ложи) и претенциозной позолоты, типичной для стольких европейских оперных театров. В том же ключе Мортон Баум, продолжавший участвовать в проекте, очень старался сохранить полный контроль над театром: он хотел, чтобы цены на билеты были небольшими, а художественный уровень высоким, и яростно сопротивлялся тем, кто видел в государственном театре чисто коммерческое предприятие. Этот театр посвятит себя тому, чтобы, по словам Баланчина, «делать что-то для [человеческих] душ».

Таким образом, к середине 1960-х классический балет прочно стоял на ногах. За тридцать лет это когда-то преимущественно русское искусство переместилось с театральных задворок страны на передний план культурной жизни Америки. В последующие два десятилетия балет станет популярным и процветающим исполнительским видом искусства, сосредоточенным в Нью-Йорке, но также распространившимся по всей стране. В 1960-е и 1970-е американская молодежная культура, сфокусированная на сексе и свободе самовыражения, естественным путем потянулась к танцу, и общественный интерес к балету усилился еще больше. Он стал одновременно и фокусом новаторства, и объектом для критики, вокруг которого разворачивались все дебаты о будущих путях развития американской культуры. Кроме того, по мере ужесточения соперничества, навязанного «холодной войной», и на фоне регулярных гастролей Большого и Кировского театров в США балет казался важнее, чем когда бы то ни было. Широко освещавшийся и глубоко символичный побег Нуреева на Запад, примеру которого последовали Макарова в 1970 и Барышников еще четыре года спустя, равно как и выступления таких артистов, как Майя Плисецкая, подпитывали балетное искусство.

«Танцевальный бум», как его тогда называли, действительно был бумом, и не только для Театра балета и «Нью-Йорк Сити балле». Например, Роберт Джоффри, танцовщик с афганскими и итальянскими корнями, бунтарскими взглядами и разносторонними вкусами, создал собственную молодую и оригинальную труппу – «Балет Джоффри». Джоффри восстановил постановки Дягилевских балетов и даже перенял излюбленную фразу знаменитого импресарио: «Удиви меня!» Он не боялся смешивать балет с рок-н-роллом, кино и поп-культурой – это был «плохой парень», и его труппа с серьезными творческими планами, выросшая в 1956 году из молодежного движения, – еще один признак жизнеспособности и всеобщей привлекательности балета.

Барышников тоже заслуживает внимания. Его приняли в Театр балета, и он сразу покорил аудитории своим безукоризненным классическим стилем. Как и Нуреев, он стал американской звездой, на его выступления приходили толпы, билеты мгновенно распродавались, публика, как правило, аплодировала стоя. В 1977 году Барышников снялся в фильме «Поворотный момент» – мелодраме о мире балета; его партнершей была молодая американская балерина Лесли Браун. Фильм стал так же популярен, как в свое время «Красные башмачки» (1948). (В 1985 году появился также детектив о временах «холодной войны» «Белые ночи» с Барышниковым и американским чечеточником Грегори Хайнсом.) В 1976 году телеканал PBS запустил новый цикл передач – «Танец в Америке»; в него входили трансляции балетов, в том числе выступления Барышникова и постановки Баланчина (который лично работал над съемками).

Подъем ощущался не только в балете. В те годы американский танец модерн тоже процветал. В Нью-Йорке Марта Грэм, Мерс Каннингем и Пол Тейлор, среди прочих, ставили оригинальные работы. Само разнообразие танцевальных форм – от балета до модерна, от джаза до фламенко – и экспериментаторство постановщиков и исполнителей сделали город плодотворнейшим местом для талантов и идей. К 1970-му году появилось новое поколение хореографов, спешивших интегрировать классические и современные формы танца. Не то чтобы классический балет и танец модерн сливались в единое целое; эстетически и интеллектуально они как никогда противостояли друг другу. За потрясающим динамизмом в танце тех лет стояли контраст и столкновение идей и техник, жаркие дебаты среди танцовщиков того времени.

Очень наглядным примером опять может служить Барышников: он был одним из талантливейших представителей классического стиля, но он с радостью принимал и американские авангардные направления. В 1976 году в Театре балета он вместе с хореографом Твайлой Тарп работал над созданием балета «От слова к делу» на музыку Джозефа Лэмба (регтайм) и Франца Йозефа Гайдна. В этом балете Барышников и Тарп свободно и весело оттеняют балетные па современными танцевальными формами и новаторскими постмодернистскими техниками самой Тарп. Однако дело было не в том, что динамичные популярные или авангардные формы вдыхали энергию в возвышенные классические традиции; балет и так был более чем экспериментальным искусством. Ведь неслучайно танцоры модерна начинали все серьезнее заниматься балетом, они видели в нем не только базу для оттачивания техники, но и источник для новаторства.

Но если исторические обстоятельства создали условия для расцвета американского балетного искусства, то сами балеты играли еще более важную роль. Ведь, в конце концов, именно на балеты приходили зрители каждый вечер, и именно балеты были визитной карточкой Соединенных Штатов за рубежом. И мужчины (потому что в балете это были почти исключительно мужчины), создававшие эти балеты, – в первую очередь Энтони Тюдор, Джером Роббинс и Джордж Баланчин, – возглавили одну из самых захватывающих художественных революций столетия.

Глава двенадцатая

Американский век 2: Нью-йоркская сцена

Родина не есть условность территории, а непреложность памяти и крови. Не быть в России, забыть ее – может бояться лишь тот, кто Россию мыслит вне себя. В ком она внутри – тот потеряет ее вместе с жизнью.

Марина Цветаева

Поверхностные европейцы привыкли считать, что у американских артистов «нет души». Это неверно. У Америки свой дух – холодный, прозрачный, светящийся, жесткий, как сам свет… Хорошие американские танцовщики умеют выражать чистую эмоцию так, что их можно назвать почти ангелоподобными. Под «ангелоподобными» я подразумеваю способность ангелов самим не страдать, когда они рассказывают трагическую историю.

Джордж Баланчин

Никогда не нужно танцевать для зрителей. Это только все испортит. Надо танцевать друг для друга. Как будто зрителей нет. Это очень трудно.

Джером Роббинс о «Танцах на вечеринке»

Энтони Тюдор пришел в балет робко, извне. Он родился в семье мясника в 1908 году и был назван Уильям Джон Кук; его детство прошло в районе Финсбери на севере Лондона. Воспитание он получил типичное для менее обеспеченного среднего класса эдвардианской эпохи: мать настаивала на подобающих манерах и занятиях фортепиано, а отец каждый субботний вечер водил его в мюзик-холл в Финсбери Парк Эмпайр или в соседний Ислингтон, где мальчик видел популярного певца Гарри Лаудера и эффектные номера с шарфом Лои Фуллер. Во время Первой мировой войны семья уехала в эвакуацию, и это надолго оставило тягостные воспоминания, которые впоследствии повлияли на искусство Тюдора.

После войны ему было сложно где-либо осесть. Он получил стипендию в школе Элис Оуэнс для мальчиков, но бросил ее в шестнадцать лет и устроился клерком на мясном рынке Смитфилд. Там он тоже надолго не прижился: работа была скучной и утомительной, и он нашел прибежище в теологии (даже подумывал стать священником) – и в театре. Выступления Анны Павловой и Дягилевских «Русских сезонов» подтолкнули Тюдора к занятиям танцем, и в 1928 году он открыл для себя Мари Рамбер. Он работал и играл для нее на фортепиано в обмен на комнату, еду и уроки балета.

Рамбер принадлежала к совершенно иному миру. Театр, которым она управляла вместе с мужем, драматургом Эшли Дюксом, привлекал литературную, артистическую элиту и сливки среднего класса, спектакли превращались в шикарные суаре, куда публика приходила в вечерних туалетах. Тюдору нравилось там находиться, и он очень старался вписаться. Он был от природы любопытным и много читал, пользуясь обширной библиотекой Рамбер; она отправила его к модному логопеду на Уимпол-стрит, чтобы он избавился от своего «кокни» – акцента лондонских окраин, – впрочем, у него так и не прижилось произношение, как у дикторов Би-би-си, на которое она (еврейка из Польши), очевидно, рассчитывала.

Тюдор относился к своему акценту с юмором и иронией, как и ко всему остальному: он не бросился с ходу в окружение Рамбер, а вместо этого (как позднее выразилась де Милль) наблюдал «запоминающими глазами и пил чай, окутанный своими амбициозными мечтами. Он был как хищник, погруженный в спячку». Застряв где-то на полпути между аристократическим окружением Рамбер и миром лавочников своей юности, он не принадлежал ни к тому, ни к другому и предпочитал оставаться снаружи и периодически заглядывать в них. Он даже сменил имя с Уильяма Кука на Энтони Тюдора: новое имя звучало достаточно величественно и очень по-английски, пусть «с чуточкой Уэльса», но зато это было название телефонной подстанции его дяди^1.

Тюдор занимался с Рамбер балетом, ведь центральноевропейское происхождение Мим (как ее называли) и ее работа с Эмилем Далькрозом и Нижинским тоже многого стоили. Они вместе ходили на выступления немецкого хореографа Курта Йосса, чей балет «Зеленый стол» (1932) по праву считался последним словом в европейском балете. Это было сильно стилизованное, но тем не менее балетное отображение самодовольных жестикулирующих «стариков», приведших Европу к Первой мировой войне; балет отражал интерес Йосса к созданию нового, современного танца – он не отвергал балет, а использовал его классический фундамент[66]. Впоследствии Тюдор пошел по тому же пути. Его интересовали многие танцевальные формы, он изучал немецкий Ausdruckstanz (свободный пластический танец) и даже немного побаловался яванскими танцами, но больше всего его притягивал классический балет. Однако его подготовка была отрывочной, он прозанимался с Рамбер всего год и сразу начал выступать в британских труппах, работал с Фредериком Аштоном и Нинетт де Валуа, среди прочих. Два года спустя Тюдор создал свой первый балет.

Вскоре Тюдор и Аштон стали соперниками. Они разительно отличались друг от друга и по стилю, и по темпераменту. Если Аштон добился творческого успеха, с головой погрузившись в мир лондонского высшего общества и художественной богемы, то Тюдор оставался намеренно отчужденным. Отчасти это объяснялось классовой принадлежностью: у него не было ни соответствующего происхождения, ни образования, чтобы чувствовать себя комфортно в лондонском свете, и, кроме того, судя по всему, он не очень к этому стремился. Он был замкнутым человеком и немного странным, чересчур серьезным и циничным, чтобы целиком подстроиться под общественные устои, и хотя, как и Аштон, он был гомосексуалистом, он предпочитал не распространяться о себе и не интересовался повседневными делами других или вечеринками, которые оказались таким важным источником вдохновения для Аштона. Тюдор предпочитал свой узкий и безоговорочно преданный круг танцоров, которые работали, ели и порой даже жили вместе. И хотя многие из ранних танцев Тюдора, как у Аштона, были сатирическими и с сексуальным подтекстом – некоторые находили их похотливыми, – разница между ними была очевидна. Если Аштон умел великолепно улавливать английские нравы и обычаи и искусно передавал их в легком, цветистом стиле 1920-х годов, то Тюдор больше тяготел к тревожным 1930-м годам. Аштон использовал музыку Ференца Листа и Лорда Бернерса, а Тюдор любил Прокофьева и Курта Вайля.

В 1936 году в Лондоне Тюдор создал свой первый значительный балет – «Сиреневый сад», на волнующую лирическую «Поэму для скрипки с оркестром» Эрнеста Шоссона. Действие балета происходит на празднике по случаю бракосочетания в буржуазной эдвардианской семье и рассказывает историю Кэролайн, которая должна выйти замуж за нувориша – по расчету, а не по любви. Что еще хуже, и человек, которого она действительно любит, и бывшая любовница ее нового жениха также присутствуют на празднике. Все персонажи жестко условны, почти аллегоричны: «Мужчина, за которого она должна выйти замуж», «Женщина из его прошлого», «Любовник», – и в итоге праздник дробится на ряд скоротечных эпизодов и полных драматизма встреч между Кэролайн и ее давней, истинной любовью – и «между Мужчиной, за которого она должна выйти замуж» и «Женщиной из его прошлого». Танцы формальны и элегантны, выдержаны в стиле бальных, но танцовщики по-настоящему погружены в сокровенный мир воспоминаний и ностальгии а-ля Пруст. (Для усиления эффекта Тюдор разбрызгал в день премьеры аромат сирени по всему театру Рамбер.) В конце обе пары вынуждены покинуть мир затуманенных воспоминаний и вернуться к реальности: Кэролайн и «Мужчина, за которого она должна выйти замуж» уходят за кулисы вместе, хотя каждый из них мыслями все еще в прошлом. Возлюбленный Кэролайн остается стоять один на сцене, спиной к зрителям.

Таким образом, истинный сюжет «Сиреневого сада» – это не то, что происходит на сцене; Тюдора интересует как раз то, что не происходит и что не высказано: бурные подводные течения памяти и страсти, которые развиваются под отполированной поверхностью общественных условностей и этикета. «Это балет о том, – как однажды сформулировал сам Тюдор, – как эмоции тщательно скрываются от внешнего проявления». Однако идея была не в том, чтобы передать эти глубоко запрятанные эмоции через актерство или мелодраму. Тюдор терпеть не мог «переигрывание» и хотел, чтобы недосказанная в балете история проявилась только через движение. По словам одного из исполнителей, его цель была парадоксальна: «Передать, что ты испытываешь эмоцию, не показывая этого… Потому что можно почувствовать, как у людей на сцене напрягаются мышцы, даже когда это невозможно увидеть глазами». И хотя па в «Сиреневом саду» чисто классические, тело, как подчеркивал Тюдор, должно было быть то напряженным и контролируемым, то мягким и податливым; это был и бальный танец, и что-то скрытое под его поверхностью в одно и то же время^2.

Годом позже в совершенно ином ключе Тюдор поставил «Темные элегии» на музыку Малера «Песни об умерших детях» (Kindertotenlieder) для небольшой группы его собственных танцовщиков. Этот балет повествовал о горе и скорби в крестьянской общине где-то в Центральной Европе. Здесь вновь эмоциональная сила танцев заключалась в недосказанности и сдержанности. Тюдор просил исполнителей не пользоваться гримом и не выражать никаких эмоций лицом: «Сядьте очень просто, положите руки на колени. И никакого лака на ногтях». Когда занавес поднимается, на сцене полукругом стоят женщины в невзрачных платьях и платках на голове. К ним на пуантах выходит еще одна женщина, делая мелкие, жесткие, отрывистые шажки, с вяло свисающими по бокам руками: ее движения не выражают непосредственно страдания, но указывают на его самые болезненные аспекты. В балете есть соло и дуэты, и танцы, которые словно возникают стихийно, как «свидетельства» на собраниях квакеров, и потом вновь тают в групповом движении. Они чисты и традиционны и никогда ничем не приукрашены: ладони плоски, руки остаются довольно низко, вид в целом непримечательный^3.

В «Темных элегиях» горе присутствует, но не выражено явно; вместо этого мы видим его ритуальные формы и прежде всего физический (и, следовательно, эмоциональный) контроль – то есть репрессию, которая необходима, чтобы с этим горем совладать. Ничего броского, ничего показного, и в целом балет развивается так, будто аудитории не существует. История не рассказывается нам: она просто случается, а мы оказываемся там, будто просто проходили мимо или заглянули через окно.

«Темные элегии» заканчиваются тем, что танцовщики уходят со сцены вместе, парами, держась за руки, в то время как одна женщина – навсегда травмированная горем – повторяет свои отрывистые, вымученные шаги по мере того, как она удаляется вслед за остальными. Процессия движется еле заметно, пока не исчезает из зрительского поля зрения, и затем переходит на экран, где шествие продолжается. Это была оригинальная и очень мощная работа. Однако лондонские критики были не совсем в этом уверены: один из них нашел балет чересчур серьезным и жаловался, что он словно наблюдал за «утренней зарядкой в исправительной колонии». Вторя ему, Фредерик Аштон язвительно заметил, что балеты Тюдора были напичканы «подводными минами»4.

Но если почти пуританская суровость Тюдора казалась некоторым неуместной в Британии, то в Соединенных Штатах она нашла своих почитателей. В 1939 году, всего через два дня после того, как Великобритания объявила войну Германии, Тюдор принял приглашение Люсии Чейз представлять «английский балет» на торжественном открытии Театра балета – и остался в Нью-Йорке до конца своих дней. Его балеты стали основополагающими для всей американской балетной традиции.

Тюдор привез с собой «Сиреневый сад» и «Темные элегии». А также Хью Лэнга – своего самого надежного исполнителя, любовника и верного друга. Тело Лэнга было сильным, мускулистым и начисто лишенным аристократизма, присущего балетным принцам: у него было очень мало классической школы, и зарождавшемуся стилю Тюдору прекрасно подходил его сексуальный, но грубоватый облик. В Нью-Йорке хореограф нашел идеальную партнершу для Лэнга – Нору Кэй, ставшую одной из его ближайших соратниц.

Кэй была дочерью еврейских эмигрантов из России. Она родилась в Нью-Йорке под именем Нора Корефф в 1920 году; ее назвали в честь ибсеновской Норы из «Кукольного дома». Ее отец был актером и до эмиграции работал со Станиславским в Московском Художественном театре, а самой Кэй довелось учиться балету у русских эмигрантов и танцевать с Фокиным. Она была одной из основателей Театра балета в 1939 году, но в свете усложнявшейся обстановки не хотела, чтобы ее считали русской балериной, поэтому она пошла против распространенной тогда моды и американизировала свою фамилию, поменяв Корефф на Кэй (Кауе).

Как и Лэнг, Кэй была дерзкой исполнительницей. Она не смотрелась элегантно или шикарно: у нее были жилистые ноги, мускулистый торс, короткие черные волосы (никакого принятого у балерин строгого пучка), и держалась она с раскованностью и проницательностью, выдававшими в ней жительницу большого города. Резкое остроумие и прямота характера не давали ей впадать в чрезмерную сентиментальность и мелодраматичность, которые так ненавидел в балете Тюдор.

В 1942 году хореограф поставил балет «Огненный столп» на музыку Арнольда Шёнберга «Просветленная ночь» (Verklärte Nacht) с Кэй и Лэнгом в главных партиях. Название балета взято из книги Исхода: после исхода евреев из Египта «Бог шествовал пред ними в виде столпа облачного, а ночью в виде столпа огненного, чтобы указывать им путь днем и ночью». Однако сама история родилась из другого библейского сюжета – легенды об Агари, служанке жены Авраама Сары, которую попросили родить Аврааму ребенка, а затем вместе с сыном изгнали из дома, когда Сара сама родила ему сына. Музыка Шёнберга имела свою предысторию об отверженных: его вдохновила поэма немецкого поэта Рихарда Демеля о женщине, которая идет ночью через лес со своим возлюбленным и признается, что в ее чреве ребенок от другого мужчины. Ее любовь и его прощение полностью преображают и их, и ночь.

В балете Тюдора отверженная Агарь – женщина из уважаемой семьи, которая сбивается с праведного пути. Убитая горем после того, как ее ветреная сестра («Красотка в розовом») уводит мужчину, на которого Агарь имела виды («Господина с очень прямой спиной в костюме и галстуке» исполнял сам Тюдор), она оказывается в компании повесы с сомнительной репутацией – «Мужчины из дома напротив» (его партию исполнял Лэнг). У них завязывается роман, и они танцуют интенсивное pas de deux с очевидными сексуальными намеками и переплетающимися телами и ногами. Теперь она падшая женщина, снедаемая чувством вины. Тем не менее у балета счастливый конец: ее истинный возлюбленный спасает ее, и они уходят вместе, рука об руку, преображенные.

Но как и в «Сиреневом саду», история в балете – лишь повод для эмоций, и Тюдор, ведомый музыкой Шёнберга, рисует внутренний портрет Агари. Здесь нет ничего романтического или эмоционального: лишь клиническое, отстраненное повествование. Мы следим за Агарью со стороны, и хотя мы чувствуем ее смятение и неверие в себя, мы не испытываем сочувствия или сопереживания; вместо этого мы словно рассматриваем ее внутреннюю агонию под микроскопом. Но нам видно не все: балет выстроен отчасти как кинофильм, и хореограф притягивает внимание зрителей к обрубленным углам сцены и ради эффекта словно дает крупным планом самые незаметные движения. Например, когда занавес поднимается, центр сцены пуст, зато мы видим «крупный план» Агари, сидящей на неудобном деревянном стуле перед своим домом в дальнем углу сцены. Она напряжена и погружена в себя, ноги тесно сведены, руки прижаты к бокам. Ничего не происходит, пока она медленно и нарочито не поднимает ладонь – лишь ладонь (нам дают крупный план) – и не доносит ее с огромным усилием до лба, будто уловив мрачное предчувствие. И такой простой жест сразу передает зрителю ее волнение и тревоги.

В то время критики называли балеты Тюдора «психологическими» и «фрейдистскими». Очевидно, что они имели в виду его интерес к сексу – он не показывал его (как это делал позже Кеннет Макмиллан), а выражал подавляемое желание. Действительно, многое в творчестве Тюдора и его танцовщиков крылось в том, что они «запирали» свои тела, и тела начинали казаться темной ареной, полной секретов; поэтому потом, когда танцовщики начинали двигаться, это читалось как признания. У Кэй было как раз такое тело, от природы матовое, без свечения или грации. Работая с Тюдором, она научилась разным способам минимизировать и прятать эмоции, что гораздо труднее, чем кажется на первый взгляд: физическая и умственная дисциплина, которая требовалась, чтобы «зарядить» то или иное движение и наполнить его эмоциональным смыслом, ничуть не уступала по сложности, пусть по-своему, мощным прыжкам и пируэтам, свойственным бравуре. «Огненный столп» получился, потому что Кэй и умом, и телом понимала, чего добивался Тюдор, и эффект был завораживающим: публика вызывала ее на поклон тридцать раз.

Балеты Тюдора действительно были фрейдистскими – в том, как в них делался акцент на разум и контроль, как использовались логика и знание (а точнее – техника и расчет) для раскрытия потаенных, подсознательных чувств. Можно сказать, что его подход был научным, он был сторонником объективности и бесстрастности. «Лучшие представления моего “Огненного столпа” были те, что исполнялись хладнокровно», – говорил он. Вместо купания в своих эмоциях Тюдор предлагал танцовщикам забыть о собственных проблемах и сфокусироваться исключительно на ясном и точном выполнении движений. И за всем этим стояло отчаянное стремление к цели – в стиле Станиславского. Например, когда он создавал «Огненный столп», он начал не с шагов. Прежде всего он поговорил с танцовщиками об общественной и материальной среде, в которой эти шаги будут делаться. Артисты знали, что и когда их персонажи ели, где они спали, какого цвета были обои и какая была мебель в их доме. Именно эти знания придавали движениям качество и делали их «подводными минами»5.

С годами Тюдор разработал экзерсисы, помогавшие выработать у танцовщиков именно те навыки, которые были ему нужны. Например, он предлагал им сесть в круг, посмотреть на кого-то и начать взаимодействовать, не совершая видимых движений. Или в другом упражнении он говорил: «Некто возвращается домой после долгого отсутствия. Вы слышите дверь. Вы просто стоите и не знаете, чего ожидать. Покажите, что произойдет, не поднимая рук и не двигая ногами. Покажите все одним только дыханием и шеей». Или вот еще более трудное задание: сесть, скрестив ноги, закрыть глаза и, не двигаясь, изобразить, что вы – зонт, который открывается и закрывается, – пока все вокруг, наконец, не увидят зонт^6.

И это было еще не все. В целях создания «самоотрешенных» постановок и исполнения «на холодную голову» Тюдор неоднократно буквально ломал своих танцовщиков эмоционально. Главным образом это делалось через унижение, через резкие личные комментарии, в том числе на сексуальные темы, пока артисты не взвинчивались до такой степени, что начинали чувствовать себя опустошенными и безликими. Со стороны Тюдора это были не просто приступы дурного настроения деспотичного режиссера; нет, это была продуманная стратегия. Как рассказывала Нора Кэй, Тюдор заставлял их «влезать под кожу танца… и какое-то время нас там было двое, считая его»; потом Тюдор «вылезал оттуда», но если «балерина тоже вылезала, то было ясно, что выступление будет неудачным. Было необходимо полностью отстранить себя от своего эго». В итоге, несмотря на то что процесс бывал эмоционально мучительным, впоследствии большинство танцовщиков благодарили Тюдора за то, что он «раздевал» их донага и загонял в почти первобытное состояние, в котором они потом могли выстраивать свои роли. Другие говорили, что благодаря его своеобразной «экстремальной» любви наружу выходили истинные чувства – замешательство, неуверенность, сомнения в себе, которые они могли использовать на сцене. Как сказал однажды сам Тюдор, «необходимо избавиться от личных привычек и характерных жестов, чтобы вжиться в роль в балете, но танцовщики не любят этого делать. Сломать личность нетрудно. Но нельзя никого ломать, если вы не готовы сразу собрать пепел и обратить его в птицу Феникс. Это самое сложное. Потому что есть огромный соблазн растоптать их и пройтись по ним катком».

Отчасти в нем говорила его чрезмерная самоуверенность, но это работало: интенсивность и вовлеченность танцовщиков были неоспоримы, и это делало их выступления завораживающими^7.

Не все балеты Тюдора были так успешны или так хороши, как «Огненный столп». В 1945 году он создал «Подводное течение» на специально написанную музыку американского композитора Уильяма Шумана, с мрачными, похожими на ночной кошмар декорациями русского художника-эмигранта Рэймонда Брайнина. Заявленный как «психологический триллер», балет был претенциозным и полным клише, неуклюжего символизма и неживых персонажей, втиснутых в драматическую фрейдистскую модель. Там был ребенок, травмированный с самого момента рождения, потому что его силой вырвали из рук матери, детство, искалеченное сексуальными домогательствами, и мужчина, который задушил свою давнюю возлюбленную в момент оргазма (естественно, ее партию исполняет та же балерина, что и партию матери). Движения очень резки и нарочито сексуальны, в них много выпадов бедрами и искусно выстроенной пантомимы; мужчины щупают женщин под платьями, а сестра из Армии спасения утешает мальчика, которого потом принуждает к сексу. Даже для нью-йоркской публики, падкой до моды на Фрейда и психоанализ, «Подводное течение» оказалось малосодержательным. Как саркастически выразился один разочарованный критик, «балет Тюдора обошел самого Фрейда на два корпуса… Только для взрослых!»8.

«Подводное течение» служит напоминанием о том, насколько узка творческая тропа, проложенная Тюдором. Он нашел способ выражения внутренних противоречий и чувств, овладев искусством умолчания и недосказанности, глубоко запрятанных чувств и общественных приличий. Но в этом балете он повернул вспять и пошел к своему сюжету слишком напролом. Вместо физически и эмоционально утонченного этюда он создал пантомиму во всей красе; он просто взял и рассказал историю вместо того, чтобы обнажить чувства, лежавшие в ее основе. Так что «Подводное течение» продемонстрировало, что у Тюдора тоже были свои ограничения. Его психологические балеты были определенно социальными и очень эдвардианскими: по мере того как он отходил от тщательно очерченных ситуаций и техник, к которым прибег в «Сиреневом саду» и «Огненном столпе», и попытался перейти к более пространным и более литературным и психологическим сюжетам – как убийство и изнасилование, – он сбился с намеченного пути.

В 1952 году он вновь споткнулся – на этот раз с балетом «Слава», в котором использовал три пространные увертюры Бетховена. Источником вдохновения на этот раз послужила игра Бетт Дэвис в фильме «Всё о Еве». Нора Кэй исполняла партию бродвейской звезды, но эта работа стала еще одним балетом-пантомимой, дополненным хором в греческом стиле. Впоследствии Тюдор признал, что эта постановка и особенно выбор музыки были «ужасной ошибкой»9.

Однако вместо того, чтобы переосмыслить происшедшее или упорно продолжать работать, Тюдор сделал нечто совершенно неожиданное: он вышел из игры. Он принял дзен-буддизм, ушел в преподавание и за последующие сорок лет создал очень мало балетов, и среди них лишь один, заслуживающий внимания. Но этот балет стал его величайшей (хотя наименее известной) работой и отчасти ключом к его уходу, который всех так озадачил. «Эхо труб» (позже переименован в «Гулкие трубы») был поставлен в 1963 году, но не в Нью-Йорке, для Американского театра балета, а в Стокгольме – для Шведского королевского балета, на музыку Шестой симфонии чешского композитора Богуслава Мартину Fantaisies symphoniques. Это был балет о войне и возмездии, и хотя Тюдор отмечал, что взял сюжет из своих воспоминаний об эвакуации в годы Первой мировой войны, когда он слышал сигналы трубы и выстрелы из расположенной поблизости воинской части, действие явно происходит во время Второй мировой, за событиями которой Тюдор с чувством вины следил из Нью-Йорка, хотя и предпринимал не слишком искреннюю попытку записаться в армию^10.

Сам Мартину в Первую мировую войну жил в маленьком городке в Богемии; во время Второй мировой он бежал от нацистов в Америку. В программке музыка к балету «Эхо труб» была перепутана с другим произведением Мартину, написанным в память об ужасающей бойне в Лидице, Чехословакия, когда нацистами были убиты все мужчины и подростки в поселке. Такую ошибку легко понять. Действие балета происходит во время войны в разоренной деревне, среди развалин и колючей проволоки; все мужчины убиты, остались только женщины. Появляются вражеские солдаты и вскоре убивают возлюбленного одной из женщин – когда он неожиданно объявляется в деревне, его вешают на дереве. Женщины мстят врагам: соблазняют одного из солдат, а затем совершают ритуальное убийство – душат его шарфом. Но их обнаруживают его товарищи, и месть быстра и жестока: они насилуют и убивают. В конце спектакля одинокая, опустошенная женщина стоит спиной к зрителям, руки на талии, и наблюдает, как единицы выживших ковыляют прочь со сцены.

Манера танца холодна и невыразительна, па строго классические: танцовщики не пытаются «прожить» весь ужас, а только «хладнокровно» его описывают. Так родился танец девушки и вражеских солдат: вместо того чтобы подать девушке руку или взять ее руку в свою, один из них наступает ей на пальцы сапогом, когда она тянется за коркой хлеба (этот эпизод рассказал Тюдору друг, переживший войну). Он ведет ее в танце за шею, руки широко раскрыты. Девушка двигается меж солдат, ее поднимают, тащат, поднимают в арабеске и бросают – все как в классическом па-де-де; но когда ее, наконец, ловят, ее тело сдается – не падает, а просто сдается и обмякает в отчаянии. В другом эпизоде есть танец женщин с соединенными руками, в унисон: они поворачиваются лицом к каменной стене, спиной к зрителям, и воздевают руки над головой. Мы видим их обреченность и солидарность, а потом и расстрельный взвод. В другом месте они все становятся на колени, высоко поднимают свои платки, будто ища под ними защиты, затем опускают их на головы и начинают обматывать вокруг шеи – тщательно, медленно, почти на религиозный лад, как в церкви. Но эти платки ассоциируются и с шарфом, которым будет задушен солдат. Аналогично, в финальной сцене изнасилования и разрушения полностью отсутствует истерия или экзальтация – только носилки, куда складывают убитых, и несколько безутешных жестов, например, когда женщина баюкает в руках голову подруги.

«Эхо труб» – единственный известный мне балет, в котором так правдиво показаны гуманитарные следствия войны. Это делается безжалостно и нарочито: мы видим четко выстроенную галерею образов, которые находят отклик и задерживаются в памяти по мере того, как Тюдор разворачивает картину ужасов, но также и доброты – картину, жуткую по своему неослабевающему лиризму. По своей эстетике балет наводит на мысль о фильме Ингмара Бергмана «Седьмая печать», и неслучайно, что впервые он был исполнен в Стокгольме: промозглая северная атмосфера города, его неброские цвета и чистый, лаконичный архитектурный стиль пропитывают танцевальные композиции. К тому же шведская труппа уже была привычна к подобной эстетике, ей руководила хореограф Биргит Кульберг, которая очень симпатизировала Тюдору и чей собственный стиль находился под влиянием Курта Йосса, Мэри Вигман и немецкого танца модерн. Здесь, в Швеции, Тюдор – один из немногих хореографов своего поколения, сумевший соединить центральноевропейские движения с русским классическим балетом, – чувствовал себя как дома.

В то же время балет «Эхо труб» был глубоко европейским. К 1963 году реальный смысл и масштаб зверств войны вновь стали предметом жарких дебатов по всей Европе, и балет Тюдора стал частью культурной самопереоценки. И в первую очередь он служил напоминанием о том, что сам Тюдор принадлежал к более раннему отрезку истории, и что, хотя ему удалось добиться успеха в послевоенной Америке, глубочайшими родственными узами он все же был связан с Европой, с прошлым. Он создал свои лучшие постановки в 1930-е и 1940-е, деля привязанность между Лондоном и Нью-Йорком. Истоки напряженности и психологизма его танцев коренились в рушившейся эдвардианской морали, в последовавшем крахе привычных устоев в результате двух войн. Основные темы работ Тюдора – насилие и подавляемая страсть, тревога, горе, разрушенные общности людей – появились вследствие ощущения, что цивилизация – это в лучшем случае лишь тонкий фасад; многие художники того времени разделяли это мнение. В «Эхе труб» он вернулся к своей тематике – и к истокам своих величайших творческих достижений.

Хотя Тюдор осел в Нью-Йорке в годы войны, он никогда не чувствовал себя уютно в послевоенной Америке. Ее броский, поверхностный оптимизм не вязался с мрачными настроениями и подавленной сексуальностью, питавшими его искусство. Когда в 1960-х набрало силу молодежное движение, Тюдор стал казаться все более потерянным в культурном отношении: он искренне возмущался распущенностью своих студентов и их возраставшим интересом к наркотикам. В 1964 году он раздал все свое имущество и переселился в Первый американский институт дзен, в маленькую комнату, где у него были всего лишь тонкий матрас и рабочий стол. Там он написал свод принципов дзен-буддизма – те же принципы можно было бы в равной мере применить и к его творчеству, и к тому, что он имел против новой «Эры Водолея»: «Соблюдай порядок, максимальный порядок; соблюдай сокровенные ритуалы (действуй); будь честным и искренним (не лги); в дзен нет места догмам; в дзен ничто не идет в отходы; в дзен ничто не прячется под маской». Судя по всему, для Тюдора дзен был не столько бегством, сколько самоидентификацией и родственным миром; не последнюю роль здесь сыграло то, что ему, наконец, удалось обуздать и контролировать внутренние противоречия и тревоги, бывшие таким важным источником его творчества. Но цена была высока: то, что он, возможно, выиграл в обретении мира и покоя, он потерял в искусстве^11.

Несмотря на очень небольшой объем наследия Тюдора, несколько его наиболее долговечных танцев олицетворяют целую концепцию и школу. В историческом смысле он был наследником французского Просвещения и балетов Новерра XVIII века. Тюдор разделял убежденность Новерра в том, что танцем можно рассказывать истории и передавать истины, которых не выразить словами, и что балет может справиться с серьезными темами и эмоциями. Новерр был прародителем балета-повествования, а Тюдор – сыном, который дал ему внутренний голос. Стоит подчеркнуть, что, как и Новерр, он не выражал внутренних чувств, а скорее показывал, как они выглядят. Отстраненность – подглядывание снаружи – была самой отличительной чертой его творчества. Но здесь нельзя не отметить выбор музыки, благодаря которому его балеты выглядели так многопланово и современно. Благодаря музыке Малера и Шёнберга, благодаря Мартину он обрел свой голос в хореографии, и становится понятно, почему он черпал идеи в немецком танце модерн, прежде чем пропустить их сквозь призму классического балета.

Творчество Тюдора породило новое поколение артистов, которые хотели делать балеты на серьезные темы – война, секс, насилие, отчужденность. Как и Тюдор, многие из них работали в Американском театре балета – хотя бы какое-то время. Но его наследие, как бы глубоко оно ни было прочувствованно, не пустило корней: молодое поколение решительно пошло по другому пути. Тюдор был модернистом и неоклассиком, его язык в балете опирался на физический и эмоциональный контроль, структуру и сдержанность. А их – нет. Возьмем, к примеру, Иржи Килиана (род. в 1947 году в Праге, Чехословакия) – одного из самых талантливых хореографов своего поколения и артиста, которого Тюдор очень ценил и активно поддерживал. Как-то Тюдор даже попросил Килиана распоряжаться его балетами, когда его самого не станет. Килиан отказался, но в 1980 году отдал дань уважения старшему коллеге в балете на музыку Яначека «По заросшей тропе»; он посвятил его Тюдору, и с первого взгляда становится понятно – почему. Аналогично «Темным элегиям» и «Увядающим листьям» (одноактный балет на музыку Антонина Дворжака, поставленный Тюдором в 1975 году) это балет о горе и памяти в обычной деревне где-то в Центральной Европе, и его язык рождается из слияния балета и танца модерн.

Но на этом сходство заканчивается. Килиан не извлекает и не концентрирует мышечную энергию, а дает телу расслабиться в несложных текучих движениях и связках; он ничего не прячет, а, напротив, рассказывает историю от начала до конца и любуется всплесками открыто выражаемых эмоций. Исполнение его балетов не требует напряженного контроля, мышечного или психологического, как у Тюдора: движение ощущается, как нечто естественное и освобождающее. Тюдор усилил требования к балетной технике – Килиан их ослабил.

Еще одним очевидным, но несостоявшимся наследником Тюдора был британец Кеннет Макмиллан, ставший помощником художественного руководителя Театра балета в 1984 году. Славившийся своими балетами о смерти и изнасилованиях, он казался естественным преемником Тюдора. Но если Тюдор ошибся с психологическим упрощенчеством в «Подводном течении», то Макмиллан принял это своего рода пантомимическое грубое насилие за основополагающий художественный принцип. У Макмиллана с эмоции будто содрали кожу, она агонизировала; у Тюдора – на пике его творчества – эмоция была напряженной и четко оформленной.

Таким образом, хотя Тюдор казался (даже себе самому) родоначальником новой разновидности психологического балета и балета-повествования, на самом деле это не так. В действительности его карьера стала вехой, отметившей конец традиции, когда-то начатой Новерром. Конец наступил задолго до того, как на сцене появились Килиан или Макмиллан. Тюдор исчерпал себя в 1930-е и 1940-е; тогда было время его историй, и тогда он подошел к краю своих возможностей. Поэтому не стоит удивляться, что сегодня его балеты кажутся нам пустыми оболочками – хорошо структурированными, но эмоционально плоскими. Даже когда он их только создавал, такие балеты, как «Сиреневый сад» и «Огненный столп», оглядывались на угасающий европейский мир; а с «Эхом труб» он опустил этот мир в могилу. Вряд можно винить сегодняшних танцоров за неспособность понять или воссоздать ускользающие воспоминания и мимолетные эмоции, что когда-то вдыхали в эти балеты жизнь. Нельзя воспроизвести настойчивость Тюдора или его манеру работы с исполнителями – это тоже осталось в той эпохе. Однако его работы могут выглядеть искренними и оригинальными, если к ним подойти как к историческим произведениям – что еще остается современным танцовщикам?

Все знают Джерома Роббинса. Его карьера протянулась на шестьдесят лет, с конца 1930-х до его смерти в 1998 году. До 1964 года он работал на Бродвее в качестве хореографа или режиссера: среди его многочисленных оригинальных постановок «Назовите меня Мадам», «Питер Пэн», «Вестсайдская история», «Цыганка» и «Скрипач на крыше». Ему принадлежат лучшие танцевальные композиции в фильме «Вестсайдская история» (хотя его уволили в разгар съемок за превышение бюджета) и в мюзикле «Король и я», в том числе трогательный танец «Домик дяди Томаса». Но Бродвей был лишь частью его истории. С 1949-го по 1956-й и затем с 1969 года и до конца жизни Роббинс работал в «Нью-Йорк Сити балле», где он поставил свыше пятидесяти балетов, среди которых «Послеполуденный отдых фавна», «Клетка» и «Танцы на вечеринке».

Джером Роббинс – настоящее имя Джером Уилсон (в честь президента) Рабинович – родился в Нью-Йорке в 1918 году. Его родители были еврейскими выходцами из России. Мать девочкой приехала из Минска в 1893 году, а отец бежал из Рожанки, местечка под Вильнюсом, в 1904-м, спасаясь от призыва в армию, и присоединился к своим старшим братьям в Нью-Йорке. Семья держала кошерную лавку деликатесов на 97-й улице. Классическая эмигрантская история, и жизнь Роббинсов была прочно эмоционально привязана к прошлому миру, хотя в то же время они страстно жаждали «вписаться» и добиться успеха на новом месте.

Память сыграла свою роль. Когда Роббинсу было шесть лет, мать свозила его в Рожанку (тогда это была Польша, и местечко называлось Рейянке) навестить деда; позже Роббинс скажет, что поездка словно перенесла его в давнее местечковое прошлое и оставила незабываемые впечатления. Другие воспоминания связаны с бабушкой, которая говорила на идише и держала кошерную кухню. Впоследствии она тоже перебралась в Америку и жила со всей семьей. Переехав в Вихокен, штат Нью-Джерси (отец продал свою лавку и стал управляющим компании нижнего белья Comfort Corset), родители Джерома стали активно участвовать в жизни еврейской общины. Джерри изучал Тору, и ему отпраздновали Бар-мицву – хотя позже он вспоминал свое унижение, когда соседские мальчишки дразнили его за «еврейство», и то, как страстно ему хотелось покончить со всем этим, сказав «Хватит!»12

Его родители были амбициозны и мечтали, чтобы Джерри и его старшая сестра Соня получили образование в сфере искусства. Отец любил слушать по радио Эдди Кантора (тоже еврея и выходца из России) и восхищался талантом и успехами Кантора в шоу-бизнесе. Соня танцевала и поступила в гастролирующую труппу Ирмы Дункан; раскрепощенный стиль танца Ирмы был копией стиля ее приемной матери Айседоры. Джерри учился музыке и был очень талантлив: в четыре года он уже сочинял музыку и исполнял ее на фортепиано. Музыка и танец оказались его судьбой – и билетом за пределы мира его родителей. И хотя отец Джерома громко протестовал против интереса сына к танцам – «слишком женственное занятие», – в 1936 году Роббинс вежливо отклонил предложение работать на корсетной фабрике и начал серьезно учиться в Нью-Йорке.

Он учился всему: «арт танцу» а-ля Марта Грэм и Мэри Вигман, фламенко, восточным танцам, актерскому мастерству, композиции (в политически радикальной группе «Нью Данс»). Он занимался балетом у Эллы Дагановой – русифицированной американки, некогда выступавшей с Анной Павловой: он подметал у нее полы, чтобы заплатить за уроки, и лихорадочно записывал в тетрадь балетные па и композиции. Но самым важным для него был Сеня Глюк-Шандор – или Сэмми Глюк, еврей польско-венгерского происхождения, когда-то работавший с Михаилом Фокиным, танцевавший в водевилях и учившийся в Германии у Вигман. У Глюк-Шандора была собственная небольшая студия и театр под названием «Центр танца», где он показывал русские балеты и балеты модерн на серьезные темы своего сочинения. Например, он поставил балет о Гражданской войне в Испании и танец о расовых проблемах на стихи Лэнгстона Хьюза.

Роббинс также выступил в балете «Братья Ашкенази» по пьесе И. И. Зингера, шедшей в «Идиш Арт Тиэтр»; поставил этот балет Глюк-Шандор (Роббинс пел «Интернационал» среди революционной толпы). А в конце 1930-х он провел несколько летних сезонов в Кэмп Тамимент, Пенсильвания, с группой левого толка, состоявшей в основном из евреев. Там он создал танец на музыку песни Билли Холлидэй «Странный фрукт» и работал с Дэнни Кэй над своей версией «Микадо» Гилберта и Салливана на идише (они назвали ее Der Richtiga Mikado). В Нью-Йорке Роббинс танцевал на Бродвее рядом с Джимми Дуранте, Рэем Болджером и Джеки Глисоном, а также в спектаклях, поставленных Баланчиным. В 1939-м, обладая минимальной балетной подготовкой, но обширным театральным опытом, Роббинс сменил направление и поступил в молодой Театр балета Люсии Чейз. Там он работал с русскими мастерами Леонидом Мясиным и Михаилом Фокиным, и Фокин лично занимался с ним, готовя к заглавной роли в балете «Петрушка» – роли, впервые исполненной Вацлавом Нижинским в 1911 году. Роббинс всю жизнь очень интересовался Нижинским, чей «Послеполуденный отдых фавна» потом вдохновил его на самые запоминающиеся балеты. Он годами пытался снять фильм, основанный на жизни Нижинского, и, как Нижинский, восхищался Толстым.

Роль Петрушки – куклы-изгоя, не принятого обществом, страстно влюбленного в прекрасную балерину, – была очень созвучна с самим Роббинсом. Работая над ней, он сделал для себя пометки, где сформулировал свои идеи и темы, которые помогут ему в будущем: его Петрушка будет «другим и чуднЫм – морально и психически, – не таким, как принято в обществе. Балерина – это та, которую ты должен любить без памяти. Фокусник и стены – это общепринятые стандарты и холодный эготизм приличного общества». Вера Стравинская, видевшая в этой роли Нижинского, клялась, что Роббинс был еще более трогательным. И, вероятно, будет справедливым предположить, что что-то от Петрушки было в самом Джероме Рабиновиче, так старавшемся выбраться из своей кожи – подальше от его собственного прошлого (он официально сменил фамилию в 1944 году)13.

Таким образом, ранний этап в становлении Роббинса имел два начала: с одной стороны, еврейскую театральную традицию, водевили и Бродвей, впитавший в себя все мыслимые танцевальные стили, и с другой – более узкую, но глубокую традицию русского балета. Русская традиция была очень весома, особенно продолжительное соприкосновение Роббинса с модернизмом Стравинского и Фокина; они оба боролись за реалистичный, естественный театр, который вместо ухищрений и притворства будет использовать стиль настолько органичный, что (по словам Фокина) будет словно рождаться «из самой жизни». Хореография «Петрушки» имела классическую основу, но была в то же время неровной, неуклюжей и асимметричной, как и вся его жизнь и истерзанные чувства. Точно так же, как мы уже видели, у Станиславского актеры не декламировали, а говорили обычными, даже доверительными голосами. Они не «играли», а искали в своем собственном прошлом пережитые эмоции, которые подошли бы их персонажам, и таким образом воспроизводили истинные чувства. И Станиславский, и Фокин проводили глубочайшие исследования для каждого представления, погружались в исторические и культурологические нюансы тех миров, которые хотели показать на сцене.

В Нью-Йорке идеи Станиславского заложили основу отличительной американской манеры игры, которую обычно ассоциируют с Элиа Казаном и Марлоном Брандо. И Роббинс с самого начала вращался в этой среде. Его педагог Глюк-Шандор сотрудничал с Group Theater и с Казаном, и когда Казан и Шерил Кроуфорд в 1947 году основали Актерскую студию (Actors Studio), в ней учились Марлон Брандо и Монтгомери Клифт (бывший в то время любовником Роббинса). И Роббинс присоединился к ним. Впоследствии Кроуфорд станет одной из первоначальных продюсеров «Вестсайдской истории» (1957), хотя позже покинет проект, а Роббинс одним из первых работал над танцами для этого мюзикла и вместе с Клифтом придумывал, как и в каком стиле представить историю «сегодняшних Ромео и Джульетты» для поколения молодых. Он перенял и внедрил в свою работу сфокусированность Актерской студии на замысле и впоследствии славился тем, что подвергал строгому анализу источник и повод для каждого движения – оно должно было быть искренним, а не фальшивым или притворным. Ему также импонировал экспериментаторский, лабораторный подход Студии с акцентом на импровизацию и коллективные «мозговые атаки».

Поэтому неудивительно, что ранние работы Роббинса были отмечены особым вниманием к стилю: каким образом движения вытекают из того, как люди живут и во что верят. Он проводил объемнейшие исследования к своим постановкам и в результате создавал движения, которые казались настолько органичными и уместными, что было трудно поверить, что персонажи танцуют.

Первой из таких постановок была «Матросы на берегу» для Театра балета. Эта работа 1944 года стала для Роббинса поворотным моментом: очень американская, джазовая и понятная простым людям история; также это был первый опыт сотрудничества с Леонардом Бернстайном (1918–1990). Им обоим было по двадцать пять, и между ними мгновенно установилась особая связь: как и Роббинс, Бернстайн был сыном евреев-эмигрантов из России и тоже мечтал создать отличительно американский стиль в музыкальном искусстве.

Балет рассказывал о матросах, которые проводят увольнительную в Нью-Йорке, но это не были забавные похождения в стиле Голливуда. Страна участвовала в войне, и Роббинс хотел показать жизнь молодых людей без прикрас. Работая над балетом, он посетил военно-морские верфи в Бруклине и корабль ВМС США «Висконсин». Хореография была технически очень непростой, но казалась расслабленной и обыденной, словно балетный сленг: двойные развороты в воздухе заканчивались шпагатами, кувыркание колесом – быстрыми, комичными цепочками шагов. Музыка Бернстайна – с джазовыми интонациями и обилием медных духовых – как нельзя точнее передавала ту напористость и энергию, которой добивался композитор вместе с Роббинсом. Один критик с облегчением писал, что в балете нет «попыток выпячивания “типажей из народа”, которыми отличались народные балеты, вроде “Парня Билли”»14.

«Матросы на берегу» имели такой успех, что Роббинсу и Бернстайну пришлось сделать версию для Бродвея в соавторстве со сценаристами Бетти Комден и Адольфом Грином. Премьера состоялась в следующем году под названием «Увольнение в город». Мюзикл оказался еще жестче и более острым политически, чем балет: сценарий создавался в дни высадки союзников в Нормандии (а муж Комден был на фронте), и команда создателей старалась уловить пьянящее чувство восторга, охватившее молодых матросов, вперемешку с замиранием сердца в их единственный вечер в городе – ведь он мог оказаться последним. К сожалению, то настроение было полностью утрачено в солнечном голливудском фильме с Джином Келли и Фрэнком Синатрой. И это было еще не все: главную роль «всеамериканской» девушки отдали танцовщице японского происхождения Соно Осато (ее отец был в то время интернирован в лагере куда-то на запад), а чернокожие певцы и танцоры принимали участие в постановке наравне с белыми.

«Увольнение в город» обернулось огромным успехом, и карьера Роббинса стремительно пошла вверх. Он разрывался между Бродвеем и балетной сценой, и в конце концов такой режим работы закрепился у него еще на два десятилетия. На Бродвее он поставил танцы и выступил в роли режиссера целого ряда блистательных шоу. Но он продолжал очень серьезно заниматься и балетом, и хотя Роббинс, возможно, больше известен по бродвейским спектаклям, не стоит обманываться: он не только начал свою карьеру в Театре балета и провел более тридцати лет в «Нью-Йорк Сити балле», но успел в промежутках, продолжая работать на Бродвее, организовать собственную балетную труппу – «Балеты США», гастролировавшую и в Европе, и на Дальнем Востоке. Балет – не только па, но все, что он символизировал, – был краеугольным камнем искусства Джерома Роббинса.

Многие из его ранних балетов утрачены, но по свидетельству очевидцев они часто были мрачными, в стиле Тюдора, и фотографии служат тому подтверждением. Возьмем «Факсимиле» (1946), поставленный на музыку Бернстайна для Норы Кэй и Хью Лэнга. Действие: поцелуи, соблазнение, отторжение, сплетение тел, напоминающее агрессию, пока Кэй не крикнет «Прекрати!», после чего все резко покидают сцену. Или, к примеру, «Гости» (1949) на музыку американского композитора Марка Блицштейна. Балет повествует о «своих» (танцовщики с нарисованной на лбу точкой) и «чужих» (без точки): мужчина с точкой и женщина без точки полюбили друг друга и стремятся убежать от социальных условностей и слепых предрассудков, не позволяющих им быть вместе. Годом позже появился балет «Век тревог» по мотивам стихотворения У. Х. Одена, вновь на музыку Бернстайна: тревожная эмоциональная картина, полная препятствий и заграждений, со зловещими людьми в масках для фехтования и падающей фигурой в черном капюшоне и на ходулях. По мнению Мортона Баума, балет передавал «основные эмоции целого поколения». Социолог Дэвид Рисмен писал об «одинокой толпе», а Роббинс показал ее на сцене^15.

Через год Роббинс создал один из самых уродливых и тяжелых балетов за всю историю. «Клетка» – это двадцатипятиминутная оргия воинствующих женщин в обличье насекомых, которые преследуют, убивают и с явным сексуальным удовольствием поедают всех чужаков мужского пола. Это зрелище столь же безжалостное и возбуждающее, как и музыка Стравинского, – и столь же пронзительное. В начале балета рождается маленький жучок – Новенькая (изначально в исполнении Норы Кэй). Племя принимает ее и начинает учить ходить, двигаться и убивать, как все остальные. Роббинс показывает нам язык этой толпы, но это не язык насекомых: он основан на движениях, выражающих агрессию и страх, вплетенных в небольшой набор классических па. Тела сталкиваются в самообороне, глаза мечутся из стороны в сторону. Движения, имитирующие рвоту, удушение и поедание жертв, переплетаются с амплитудными прыжками, арабесками и резкими скачками. Новенькая влюбляется в чужака. Они танцуют страстное, полное томления па-де-де – песнь любви, которая изо всех сил пытается смягчить изломанную, озверелую лексику танца остальных. Но в итоге инстинкт и толпа оказываются сильнее любви, и Новенькая ритуальным движением перерезает горло своему возлюбленному; после этого она добивает его ногами, и мертвое тело болтается под ударами и катается по сцене. В финале обезумевшее племя поедает убитого и доводит себя до оргазма.

«Клетка» – один из величайших балетов Роббинса. После премьеры, состоявшейся в 1951 году, критики были в шоке от его свирепости и беспощадности. (Правительство Нидерландов поначалу запретило балет как «порнографический».) Но Роббинсу реакция общественности показалась забавной: «Я не понимаю, почему некоторые столь шокированы “Клеткой”. Это не более чем второй акт “Жизели” в современном видении». Классический балет с его одухотворенным лиризмом – это язык аффирмации, утверждения человеческих возможностей: Жизель продолжает любить до последнего вздоха. И Роббинс, несомненно, также использовал этот формальный язык, но урезал его, исказил и ограничил его синтаксис. Новенькая умеет лишь тосковать, но у нее нет слов, чтобы любить, и эта нехватка чрезвычайно ощутима^16.

В 1953 году Роббинс создал свою версию «Послеполуденного отдыха фавна», первоначально поставленного Нижинским в Париже в 1911 году. Балет Роббинса на музыку Дебюсси – это па-де-де двух танцовщиков в репетиционных трико, исполняемое в балетной студии, и зрители составляют четвертую стену – «зеркало», в которое смотрятся артисты. Балет начинается с того, что на полу лениво раскинулся мужчина в трико и с обнаженным торсом, словно только пробуждаясь ото сна. Входит девушка. Они танцуют – вместе и отдельно, у станка и в связках в паре; их движения просты и чувственны, но как-то отстраненны – никаких внешних эмоций. Танцовщики не взаимодействуют друг с другом, а вместо этого смотрятся в зеркало, изучая каждый себя, даже когда танцуют вместе. В какой-то момент они останавливаются, девушка садится на пол, подобрав под себя колени, и ни на минуту не отводит глаз от зеркала. Мужчина оборачивается, чтобы взглянуть на нее, и целует в щеку: она по-прежнему следит за всем в зеркале, медленно поднимает руку и дотрагивается до того места, куда он ее только что поцеловал. Затем поворачивается к нему, и на какое-то мгновение их глаза встречаются, но ее взгляд тут же возвращается к зеркалу. Вскоре девушка медленно покидает студию на пальцах, а мужчина опять ложится на пол, как в начале.

Этот танец, как и версию Нижинского, часто расценивали как этюд на тему нарциссизма. Но эта точка зрения не учитывает один важный момент. Роббинс показывает холодную, аналитическую сосредоточенность танцовщиков во время исполнения движений, которые выглядят парадоксально чувственно. Мы видим не самовлюбленность (когда Нарцисс любуется своим отражением), а в высшей степени отрешенную и обезличенную форму близости и эротизма. Танцовщики действительно близки – но их чувства проистекают из их танца, из одновременного нахождения в студии, а не из некоей сексуальной или просто светской встречи. Для зрителей эффект от происходящего не очень понятен: они присутствуют при чрезвычайно интимном моменте, но нечаянно оказываются вовлечены в него. Потому что танцовщики видят и себя и друг друга через зрителей, и в то же время через зрителей они смотрят в зал с обезоруживающей прямотой. Позднее Роббинс говорил, что его вдохновил вид танцора, растягивавшегося в студии, и действительно, «Послеполуденный отдых фавна» стал первым в целой серии его балетов, где репетиции и то, как танцоры работают, служат отправной точкой для нового, неформального стиля в танце.

«Неформальный» балет стал основой и для «Вестсайдской истории», премьера которой состоялась в 1957 году (музыка Леонарда Бернстайна, слова Стивена Сондхайма, декорации Оливера Смита, либретто Артура Лорентса). Поначалу Роббинс представлял себе историю Ромео и Джульетты между соперничающими семьями евреев и католиков в Нижнем Ист-Сайде в Нью-Йорке (рабочее название даже было «Истсайдская история»). Но как раз в тот момент началась эскалация жесточайших столкновений между бандами Нью-Йорка и Лос-Анджелеса, тема не покидала заголовков газет, поэтому место действия несколько передвинули: «Вестсайдская история» разворачивается в Верхнем Вест-Сайде Манхэттена между бандами пуэрториканцев и поляков. Пуэрториканцы заменили евреев: это были иммигранты с образованием и приличными манерами, в отличие от поляков, действия которых были намного более грубыми и бандитскими.

В «Вестсайдской истории» Роббинс собрал все, что он умел и любил. В этом спектакле темы его серьезных балетов были представлены на суд массового зрителя: речь шла о том, как раскол в обществе, предрассудки, насилие и клановость могут разрушить жизнь конкретных людей. Строгие формы классического балета были использованы для передачи жесткой лексики неблагополучных улиц. «Вестсайдская история» опускается до водевиля и возвышается до оперы (Бернстайн любил называть ее «американской оперой»). Но в первую очередь она была «американской трагедией» и родилась из реальных социальных проблем. Ничто не было приукрашено: даже в финале не было привычного вдохновляющего танца – вместо него перед публикой на сцене оставались мертвые тела^17.

Готовясь к репетициям, Роббинс досконально изучил культуру городских банд и взаимоотношений между ними: он проводил время в нью-йоркском barrio и ходил на танцы к старшеклассникам в неблагополучном пуэрториканском квартале; ему даже довелось наблюдать за началом кровавых стычек в центре Манхэттена. «Эти парни, – писал он другу, – живут будто в скороварке под давлением. Там постоянно чувствуется напряженность, и они не знают, как выпустить весь этот пар». В другой раз он был на танцах в Бруклине, где встретились конкурирующие банды; Роббинс смог вблизи рассмотреть, кто как танцует и что вкладывает в то или иное движение. Позже он отмечал, что был поражен тем, как эта молодежь «охраняла границы своего мира – это была не столько заносчивость, сколько безумная самоуверенность»18.

Роббинсу очень пригодится его более ранний опыт работы в Актерской студии и изучение техники игры, которой пользовались Марлон Брандо и Джин Келли. Он просто заваливал своих артистов информацией, вырезками газетных статей о войнах между бандами; «Читайте: теперь это ваша жизнь», – говорил он. Исполнителям персонажей из банд «Джетс» («Ракеты») и «Шаркс» («Акулы») не разрешалось общаться вне театра, хореограф даже натравливал их друг на друга, безжалостно раскрывая секреты из личной жизни тех и других, порой очень болезненные. (После того как он особенно придирчиво раскритиковал Мики Кэлина, танцевавшего партию Риффа, Роббинс, наконец, припер его к стене и спросил: «Ты ненавидишь меня?» – «Нет, сэр», – ответил Кэлин. «Ладно. Тогда, прежде чем выходить сегодня на сцену, я хочу, чтобы ты думал о том, что по-настоящему ненавидишь».) Он проводил экспериментальные занятия, в ходе которых участники обеих банд играли роли нацистов и евреев в концлагере. Он посмотрел фильм «Бунтарь без причины» с Натали Вуд, которая исполнила роль Марии в фильме «Вестсайдская история», и скорее всего неслучайно, что предводитель «Джетс» – Рифф – имеет энергетику, схожую с Брандо и Джеймсом Дином; или что Бернстайн написал также музыку к фильму «В порту», 1954, в котором главную роль исполнил Брандо^19.

Наверное, лучший и самый представительный танец в «Вестсайдской истории» – это Cool: нарочито медленный, взрывной танец банды «Джетс» со строго контролируемыми движениями. В нем Роббинс использовал физическую дисциплинированность балета, чтобы сдержать и «остудить» грубую, жестокую энергию улицы. Парни из «Джетс» ходят, преследуют, бегают – и периодически взрываются в прыжке, повороте или пируэте. Двигаться с такой скоростью и переходить от ходьбы к выбросу полностью выпрямленной ноги или к tour en l’air[67] «со скоростью ружейного выстрела», как говорил Роббинс, – это все равно что разогнаться с нуля до шестидесяти километров в час за считаные секунды. Здесь требуется огромная сила толчка. И единственный способ – это накопить энергию внутри себя, сконцентрировать ее в корпусе и потом выбросить ее единым выхлопом. Балет приучает тело к подобной точности и задержке движения, хотя большинство исполнителей Cool не имели классической балетной подготовки – Кэлин, например, в прошлом был каскадером. Но в этом и был секрет успеха. Роббинс давал им указания, но не претендовал на балетное исполнение – и артисты выглядели, как жесткие уличные подростки, даже когда их движения рождались из классических па. Cool вообще не похож на балет, потому что хореограф оставил все движения отрывистыми и напоминающими «крадущуюся» манеру уличных ребят. Взрывные прыжки обрываются прежде, чем набирают полную высоту. И это полностью меняет характер движения. Кажется, что энергия вот-вот начнет хлестать через край, едва сдерживается и приглушается. Действительно cool – круто, не по-балетному.

В «Вестсайдской истории» балет используется еще и по-другому. В 1955 году Роббинс писал Лорентсу о диалоге и умолял сохранить «величественное, балетное звучание», а не «расслабляться» и не опускаться до «ритма будто в обычной жизни или в драматургии». Позже, в письме Роберту Уайзу, второму режиссеру киноверсии спектакля, он подчеркивал: «В первоначальной постановке наша идея заключалась в том, чтобы использовать способность балета вызывать образы вне времени и места… Я не говорю о “балете” или “танце” как таковых, а о концепции и стиле всей работы в целом, которые придали ей такую индивидуальность». Именно это «балетное звучание» и внимание Роббинса к форме – каждое движение было рассчитано и доведено до совершенства – сделало спектакль таким универсальным. Ничто в нем не было случайным, идеальная отточенность и остроумные находки (реальнее, чем реальная действительность) сделали его особенным и действительно поставили вне времени, даже когда в нем отображалась грязь и приземленность городских разборок^20.

И хотя речь в «Вестсайдской истории» идет о бандах, эта история прежде всего об Америке: о темной, неприглядной стороне благополучных 1950-х и о стране, которая сама себя расколола: на белых и черных, католиков и евреев, «коммунистов» и «богобоязненных американцев». Роббинс и его коллеги задумали спектакль в начале 1950-х, в самый разгар «охоты на ведьм», развязанной Джозефом Маккарти против «отъявленных коммунистов», «треклятых болтунов-либералов», «леваков» и «педиков», и ставился он в обстановке усиления расовой напряженности и борьбы за гражданские права. Каждая сцена, от печальной арии Марии до фантастически точной драки с ножами, имела размах и лиризм «американской мечты», резко обрубленной едва сдерживаемой агрессией.

Роббинс знал о происходящем не понаслышке. Комиссия Конгресса по расследованию антиамериканской деятельности – HUAC – и ФБР интересовались им с начала 1950-х. Поначалу он отказался сотрудничать, но когда Эд Салливан неожиданно отменил плановое появление Роббинса в своем телешоу, смутно намекнув, что успех хореографа был, возможно, соркестрован Коммунистической партией, Роббинс запаниковал. Многие из выдающихся деятелей шоу-бизнеса уже значились в «черном списке», а группа, называвшая себя «Контратака», незадолго до этого опубликовала длинный отчет – «Красные каналы», указывая на звезд телевидения и радио, которые могли потенциально быть замешаны в «подрывной деятельности». В список попали Леонард Бернстайн и Аарон Копленд, а десятки актеров, режиссеров, композиторов и хореографов были вызваны для дачи показаний в Конгресс. Многие из отказавшихся сотрудничать потеряли работу, хотя расправиться с Голливудом было куда труднее, чем с Бродвеем. Роббинс бежал в Европу, но ненадолго, и в 1953 году выступил в качестве свидетеля со стороны обвинения. Он назвал имена и выдал своих друзей и коллег Комиссии HUAC, и этот поступок будет потом преследовать его до конца жизни.

Почему он это сделал? Роббинс был гомосексуалистом (временами бисексуалом), а также членом Коммунистической партии с 1943 по 1947 год, поэтому он страшно боялся, что Маккарти прервет его стремительную карьеру, его личная «американская история успеха» пойдет под откос, а сам он вернется в свой штетл в Вихокен, в удушающий мир родителей. Впоследствии он вспоминал: «Я запаниковал, и рассыпался, и вернулся к состоянию первобытного ужаса: теперь фасад Джерри Роббинса треснет, и за ним все наконец увидят дрожащего еврея Джерома Уилсона Рабиновича».

Конечно, Роббинс был не единственным, кто сдался; то же сделал и Элиа Казан, например. Но Казан по-настоящему верил в коммунистическую угрозу: он нисколько не сомневался в важности борьбы между советским коммунизмом и американским идеализмом, поэтому с чистой совестью отказался от одного в пользу другого, невзирая на сомнительные методы работы HUAC. В отличие от него Роббинс мучился: он понимал, что предал друзей, семью, свое прошлое и себя самого^21.

На самом деле, его членство в Коммунистической партии было наивным шагом, который сам он связывал со своими еврейскими корнями: с борьбой против фашизма и антисемитизма, и вообще с прогрессивными, левыми, политическими настроениями в целом. Он мало что знал о жарких дебатах европейских или американских левых; это был не его мир. Главным после слушаний стало то, что он позволил заставить себя повернуться спиной к идеалам, которые до тех пор направляли его жизнь и искусство: к борьбе против стадного мышления и условностей, за свободу личности – к борьбе Петрушки. Назвав несколько имен, он и себя внес в черный список того единственного мира, к которому действительно принадлежал: мира Бродвея и театральной среды, где преобладали артисты с еврейскими корнями, – его люди. Артур Лорентс, Зеро Мостел (исполнитель роли Тевье в мюзикле «Скрипач на крыше») и другие презирали Роббинса за слабость (впрочем, это не мешало им работать с ним – он был слишком талантлив). Принужденный выбирать, Роббинс выбрал не ту Америку. Он так старался «вписаться», но в итоге сделал себя парией.

Словно в попытке реабилитироваться и вновь занять свое место, в 1964 году Роббинс выпустил «Скрипача на крыше» – он был режиссером и хореографом. Идея мюзикла принадлежала Джерри Боку (композитор), Шелдону Харнику (тест песен) и Джо Стайну (сценарий); как и Роббинс, они все были детьми евреев из Центральной Европы (Стайн вырос в Бронксе, говоря на идише, а Бок вспоминал свою бабушку, которая пела народные песни на идише и на русском). Вместе они решили сделать мюзикл по рассказам Шолома Алейхема, чьи произведения, написанные на идише на стыке веков, заменили традицию и наследие – в особенности американским евреям. Когда Роббинс примкнул к группе соавторов, он телеграфировал другу: «Буду делать мюзикл по рассказам Шолома Алейхема с Харником и Боком ТЧК Я уже влюблен в него ЗПТ это наши люди»22.

Для него этот спектакль стал личным паломничеством. Он погрузился в исследования еврейской жизни – жизни его родителей – в России и в Центральной Европе начала века. Он читал книги, посещал еврейские свадьбы и ортодоксальные обряды и даже уговорил своего старого педагога Сеню Глюк-Шандора сыграть раввина. Хореограф подолгу общался с артистами, рассказывал о своей поездке ребенком в Рожанку и признался Харнику, что его целью было «дать всем тем местечкам, которые были стерты с лица земли Второй мировой войной, вторую жизнь на сцене»23.

Для создания декораций Роббинс попытался заполучить Марка Шагала, еще одного еврея – выходца из России, но потом остановил свой выбор на родившемся в России художнике Борисе Аронсоне. Однако причудливый скрипач Шагала остался у него перед глазами – он стал центральным образом и мюзикла, и всей традиции, которую Роббинс пытался передать. Больше всего он боялся скатиться в сентиментализм и подвергал артистов своей обычной язвительной критике (они стали звать его «реб Роббинс»): «Мне нужно было понять, – вспоминал он, – чем наш спектакль будет отличаться от чего-либо под названием, скажем, “Расцвет семьи Гольдберг”. Разница была в скрипаче, который сидел на крыше и пиликал себе на скрипочке. В некотором смысле, этот скрипач – я сам»24.

«Скрипач на крыше» имел огромный успех. Он шел в Нью-Йорке восемь лет (это свыше трех тысяч спектаклей), а позже был поставлен в более чем двадцати странах. Но если зрители обожали его, то критики были не столь уверены. Писатель Ирвинг Хоу (Ирвинг Горенштейн) сетовал на то, что «Скрипач на крыше» выражал самоублажающую ностальгию, типичную для современных американских евреев. Роббинс, говорил он, безнадежно «приукрасил» и рассказ Алейхема, и вообще еврейское наследие: «Анатевка … – это самый очаровательный “штетл”, которого в действительности никогда не существовало». Он также обиделся за «погром из папье-маше» и смехотворного ребе, «сыгранного, как злой пасквиль», который (в отличие от традиции, предписывающей обоим полам держаться раздельно) «скакал по сцене с девушкой». Роббинс действительно сильно изменил рассказ Алейхема; в оригинале, как указывал славист Юрий Слезкин, вовсе не было погрома, и идея куда-то бежать в новый мир не присутствует, потому что Тевье и так знает, что быть евреем – значит, перманентно находиться в состоянии бездомности и изгнания. А в мюзикле Тевье после погрома, которым заканчивается первый акт, идет паковать чемоданы, чтобы ехать в Нью-Йорк. «Скрипач на крыше», возможно, и был «великим еврейским произведением» Роббинса (это выражение он позднее использовал в другом контексте), но в то же время был – и это главное – американской сказкой^25.

После «Скрипача на крыше» Роббинс сменил курс. Он оставил Бродвей, театр, драму и все те социально значимые сюжеты и темы, которые волновали его на протяжении долгого времени. В 1969 году он вернулся в «Нью-Йорк Сити балле», где проработал следующие двадцать четыре года, и к Баланчину – мастеру бессюжетного, абстрактного балета. Это был драматичный переход. Сам Роббинс говорил, что сделал это, потому что устал от постановок, завязанных на коммерции, и хотел работать с классической музыкой и профессионально обученными танцовщиками на своих условиях. Однако возникает ощущение, что он просто запутался в сложной обстановке, сложившейся в результате перемен в американской культуре и обществе: в шестидесятых.

В 1966 году Роббинс организовал «Америкэн Тиэтр Лаб» – экспериментальную лабораторию, финансировавшуюся NEA (Национальная ассоциация работников просвещения США) с целью развития новых путей слияния музыки, драмы и танца. На первый взгляд это была задача для Роббинса прошлых времен: здесь требовалось ломать границы между балетом и музыкальным театром. Но это было не так. Он видел лабораторию как балетную студию, где он мог бы работать с небольшой группой артистов без какого-либо давления и ограничений, навязываемых сюжетом, сценарием, текстом песен и четким повествованием. Его интересовали невербальные, нелинейные и чисто визуальные средства выражения и те миры «вне времени, вне места, апеллирующие к воображению», которые когда-то открыл для него балет. Роббинс пригласил девять танцовщиков и актеров, и вместе они интенсивно работали в течение двух лет. Это был лишь процесс и идеи – и никаких спектаклей; они не требовались и никогда не планировались.

Роббинс позволил себе делать то, что хотел. Он экспериментировал с античным греческим театром и с техникой японского театра Но. Он пригласил Роберта Уилсона, чья работа с глухонемыми детьми и детьми с церебральными повреждениями, а также интерес к театральному ритуалу перекликались с растущим увлечением Роббинса памятью, пересказом и обращением к прошлому – и перевоплощением всего этого в чистую форму. Он читал произведения британского классика Роберта Грейвса и переписывался с ним (и даже принимал галлюциногенные грибы), и стремился создать «племенной церемониал», в котором аудитория и актер окажутся замкнутыми в состоянии непрерывной концентрации. В работе присутствовал и политический аспект: Роббинс был буквально зациклен на убийстве Джона Кеннеди и заставлял актеров читать «Отчет Комиссии Уоррена» – целиком. Они разыгрывали сцены из Отчета в стиле японской чайной церемонии; затем проводили эту церемонию в унисон; затем делали это в полном молчании и неподвижности, проигрывая всю сцену лишь в уме.

Какое отношение все это имело к балету, стало понятно в 1969 году в «Танцах на вечеринке», поставленных в «Нью-Йорк Сити балле» на музыку Шопена. «Танцы на вечеринке» показывают молодых мужчин и женщин, которые приходят и уходят, собираются вместе и расходятся, танцуют и держатся за руки в роскошной обстановке, тронутой ностальгией. Они словно говорят: мы будем милыми, понятными, естественными и влюбленными. Мы будем самими собой, будем погружаться в воспоминания, и мы представляем своего рода группу, общность. Балет начинается спокойно, с соло одного танцовщика, где он неуверенно ощупывает землю под ногами и пробует разные движения, пребывая в глубокой задумчивости. За этим следует целый час чистого, лиричного танца шести пар; нет ни сюжета, ни реквизита, ни бравурных па или поз. Заканчивается балет сценой отдыха всех танцовщиков: они просто друзья, которые провели какое-то время вместе, и теперь им больше нечего сказать, поэтому они все просто смотрят на небо.

«Танцы на вечеринке» оказались настолько «правильным» балетом, что возникает риск не обратить внимания на его достижения. Танцующие – обычные люди: не пейзане, не аристократы, не какие-либо легко узнаваемые балетные персонажи. Они немного стесняются и как будто проигрывают свои шаги в уме, пока танцуют, и это придает движениям отстраненный, ретроспективный налет. Роббинс говорил своим исполнителям: «Когда-то вы уже здесь танцевали и теперь возвращаетесь десять лет спустя. И вот вы входите и начинаете вспоминать…» Он советовал им танцевать, словно отсчитывая шаги, вспоминая, как это делается, вычерчивая телом набросок – как это делают танцовщики, когда устали или репетируют сами для себя, – но не давать выхода полной сценической энергии: «Спокойней, детка, спокойней»26.

Эффект был обезоруживающим: зрители максимально приближены, ненавязчиво и доверительно. Мы втянуты в спектакль, но не в какую-то особую драму, а просто в детали движения – легкого, гладкого и лиричного. Когда на сцену выходит первый танцовщик и дотрагивается до пола, возникает ощущение, что мы подслушиваем. Роббинс однажды говорил, что музыка «как будто открывала дверь в комнату, где люди были застигнуты в разгар разговора», и танцы должны были передавать то же ощущение интимности. Здесь не было ничего от величественной, исполненной церемониала фразировки Петипа или от Баланчина. В «Танцах на вечеринке» Роббинс, как резчик по дереву, выточил из возвышенной, глубоко аристократической поэзии балета простой и задушевный образчик прозы. У него балет выглядел таким же естественным и неформальным, как прогулка по Бродвею^27.

Но прогулка была не в стиле Фреда Астера и Джинджер Роджерс. Роббинс описывал «Танцы на вечеринке» как несколько «хипповые», а танцоры, работавшие с ним над балетом в 1969 году, уловили настроение «детей цветов». Многие были молоды, и им казалось, что балет (как и полагалось в 1960-е) повествует о них. Роббинс также отмечал, что это было отторжением авангардных танцевальных тенденций центра Нью-Йорка с их акцентом на фрагментации и обыденных движениях (ходьбе, беге, сидении) и одновременно яростным «Нет!» в адрес всего на свете, от виртуозности до притворства и элитарности классического балета. Роббинса интересовал авангард, и он ходил на спектакли, но в итоге сдался. «Что дурного в понимании, что дурного в любви, что дурного в прославлении всего позитивного? И я спрашивал себя: почему все должно быть разъединенным и разрозненным? Таким, что почти постоянно ощущается потребность рвать связи? И самое странное в этом то, что молодые люди – те, которых можно отнести (и я ставлю здесь кавычки) к миру “хиппи”, – отстаивают любовь. Разве это плохо?»28

Но если в «Танцах на вечеринке» и чувствовалось что-то «хипповое», то они ни в коей мере не были восхвалением молодежного движения. По сравнению с другими балетами того времени, это был необычайно классический и даже старомодный спектакль, уходящий к Шопену и XIX веку. А самым «крутым» балетом той эпохи была, скорее всего, «Астарта», созданная Робертом Джоффри в 1967 году: это был мультимедийный квазииндийский балет, включавший в себя кино, проблесковые огни, трико кричащих цветов и музыку Country Joe and the Fish, Moby Grape и Iron Butterfly, а также музыку рага – для хорошей кармы. Бродвей двигался в схожем направлении распада, застряв между сексуальным цинизмом Боба Фосса и эгоизмом me-generation в мюзикле «Волосы» (1967) и позже «Иисус Христос Суперзвезда». (Роббинс говорил: «Я не в восторге от происходящего после того, как они взяли Новый Завет и сделали из него мюзикл».) Чистый лиризм «Танцев на вечеринке» Роббинса резко контрастировал со всем остальным^29.

Однако, оглядываясь назад, можно заметить, что «Танцы на вечеринке» сигнализировали об опасности. Роббинс все больше интересовался внутренними мирами, которые можно было бы приоткрыть путем дистилляции чувств и идей в чисто классические формы. «Водяная мельница» (1972), на первый взгляд столь отличная от «Танцев на вечеринке» с их тягучим восточным налетом и основной идеей, уходящей в прошлое, на самом деле была экстремальной версией того же замысла. Для роли мужчины, впавшего в душераздирающий транс, запутавшегося в воспоминаниях, которые так похожи на замедленную съемку, Роббинс выбрал атлетичного Эдварда Виллеллу – сгусток энергии, виртуозности и раскрепощенности. В течение целого часа Виллелла практически не двигался. Пристрастие Роббинса к минималистичным, но значимым движениям с задержкой во времени и бессюжетным структурам (он все еще экспериментировал с наркотиками) окончательно завело его в тупик. Больше он этого не повторял. Напротив, он вернулся к более благодатной модели «Танцев на вечеринке» и начал все с начала. Он стал ставить один за другим – слишком много – красивые балеты по типу «Танцев на вечеринке», среди них «В ночи» (1970), «Другие танцы» (1976), «Опус 19/Мечтатель» (1979), «Сюита танцев» (1980), «Бранденбург» (1997).

Особенно хорошо иллюстрировал проблему балет «Сюита танцев». Вначале, в 1974 году, это был «Диббук» – новый проект сотрудничества Роббинса и Бернстайна. Сама идея снова работать вместе казалась тогда естественной. Эти два больших художника создали свои лучшие произведения сообща, и оба к тому моменту оставили Бродвей, стремясь к более классическим постановкам. Бернстайн был на пике успеха после своей монументальной «Мессы» 1971 года (для рок-группы, духового оркестра и большого симфонического оркестра) и участия в Нортоновских лекциях в Гарвардском университете («Я уже больше не уверен, в чем заключался вопрос, но точно знаю, что ответ “да”»)[68]. На этот раз композитор и хореограф работали в «Нью-Йорк Сити балле» над балетом по драме Семена Анского «Диббук». Бернстайн написал партитуру (слишком длинную), а Роббинс, как в старые добрые времена, заставлял танцовщиков читать пьесу Анского и рассказывал им о каббале. Он экспериментировал с масками и реквизитом. Но после премьеры Роббинс все еще оставался недоволен своей хореографией и начал урезать и выбрасывать все намеки на драму, которые изначально так вдохновили его на сотрудничество в этом проекте. В итоге он выбросил всю сюжетную линию и сделал очередной балет о балете. В 1980 году он переименовал его в «Сюиту танцев».

Чувствовал ли он себя потерянным? Многие считали, что да; говорили, что он склонил голову перед гением Баланчина, пытался имитировать абстрактные балеты русского хореографа и больше никогда уже не выпрямился в полный рост – перестал быть Роббинсом, а вместо этого стал второразрядным Баланчиным. Но такое противопоставление абстрактного и драматического может ввести в заблуждение. Действительно, в балетах Роббинса оставалось все меньше повествования, но это отнюдь не значит, что именно поэтому они напоминали работы Баланчина. Напротив, они резко отличались друг от друга. Баланчин славился тем, что менял па в своих балетах, чтобы сделать их удобнее для танцовщиков. А его артисты, в свою очередь, славились тем, что приукрашивали и заставляли сверкать те па, что давал им балетмейстер. Роббинс же был непоколебим. Каждый шаг был жизненно важной составляющей общего целого, и он приходил в ярость, когда самый небольшой подскок оказывался пропущен или не на месте. Он создавал множество версий (А, В, С… и т. д.) и потом – в последнюю минуту, в суматохе – мог передумать и шипел артистам за кулисами, пока оркестр настраивался: «Версия С! Меняем на версию С!»

Эти отличия свидетельствовали не только об индивидуальном подходе. Когда занавес поднимался на спектаклях Баланчина, зритель не видел балета: он присутствовал при том, как группа танцовщиков проживала свою жизнь, продираясь через лабиринт надежд, ошибок, сожалений, мгновенных выборов и их последствий. Картина была живой и непредсказуемой. На репетициях разучивался основной рисунок и обозначались границы, но когда поднимался занавес, сложность танца устанавливали сами артисты. Некоторые были интереснее других, поэтому от исполнителей зависело очень многое. Баланчин создавал балеты так, чтобы танцовщики могли в них жить, и когда все состыковывалось, они дышали полной грудью.

А балеты Роббинса (особенно «Танцы на вечеринке» и подобные им) были плотно спаяны и отполированы, как прекрасно ограненные бриллианты: искусно сработанные миры под стеклянным колпаком. Лучшие из исполнителей Роббинса были точны, экспрессивны и лиричны; они умели передать драму своей сдержанностью, старанием и самоосмыслением; и они очень много трудились над тем, чтобы тщательно сработанный балет выглядел органичным и непринужденным – «как в жизни». Даже утонченная музыкальность Роббинса была гладкой, как мрамор, – там не было места для спонтанности. Его балеты – это ритуалы, берущие свою мощь в размышлении, преднамеренности и планировании, и Роббинс часто просил, чтобы ему давали долгие репетиционные периоды, чтобы он мог довести каждое движение до совершенства. Перед смертью он систематически снимал на пленку все, что мог, из своих произведений, словно не полагаясь на ненадежную память танцовщиков. Для него каждое па было на вес золота.

Однако верно и то, что в течение 1970-х и 1980-х годах, по его собственному утверждению, он проигрывал Баланчину и всему, что он определял как «высокие идеалы классического балета». Если ранние работы Роббинса были пропитаны социальным подтекстом и отличались дерзким смешением стилей, одним из которых был балет, то его поздние балеты, казалось, были устремлены к разреженному воздуху формального балетного рая. Даже его дневники и записки отражают его борьбу и неудовлетворенность: у него был совершенно литературный и драматический ум, и он заставлял себя делать выжимки историй и эмоций, которые вдохновляли его, чтобы потом выпарить их до состояния чистой лирической красивости. Балет – классический танец без сюжета – стал его страстной мечтой и платоническим идеалом. Он жаждал его.

Но любовные отношения Роббинса с балетом оказались сложными. Балет не был его родным языком в танце, и как бы свободно он им ни владел, он четко понимал, что его собственная формальная подготовка и понимание классицизма очень отставали от того, что было у Баланчина. Когда он вел класс в своей труппе, Роббинс весело говорил танцовщикам: «А сейчас мы сделаем шесть больших приседаний [grands pliés]… и восемь высоких подъемов ноги [grands battements]». «Мы все стараемся говорить на языке Баланчина, – писал он в дневнике в 1984 году, – но мы говорим с сильным акцентом, который дан нам от природы, и только Джордж умеет показать плавный, бесшовный поток естественной, родной речи… В NYCB я отстал и уснул, пытаясь больше полагаться на язык Британии»30.

Кроме того, существовал болезненный еврейский вопрос. Об этом можно судить по заметкам Роббинса к балету «Пьеса о папе» – сначала он назвал его «Пьеса о евреях». Хореограф приступил к нему в 1975 году и продолжал периодически работать до начала 1990-х, но так никогда и не остался им доволен, и хотя эта работа все же пригодилась для творческой лаборатории, балет никогда не исполнялся публично. Как видно из заглавия, Роббинс пытался вернуться к своим еврейским корням (как будто он когда-либо их утрачивал!). Но это был не самый продуктивный способ: чувства гнева, вины и неуверенности, возможно, подогреваемые модной тогда политикой национальной идентификации и популярной психологией, завладели его воображением; в дневниках и заметках он жаловался, что хроническая депрессия и выматывающие его «ярость и недовольство» были отчасти следствием отчаянных попыток «стать американцем, и под американцем я подразумеваю белого протестанта англосаксонского происхождения»31.

Балет тоже играл во всем этом роль. В одной особенно откровенной записи в дневнике Роббинс задавался вопросом, была ли его тяга к балету как-то связана с желанием «сделать мое еврейство более “цивилизованным”».

Я навязываю своему телу дисциплину и начинаю учить новый язык… язык двора и христианства – церкви и государства, – совершенно искусственно обусловленные движения, которые деформируют и перекраивают тело и устанавливают целый ряд искусственно придуманных правил красоты; этот язык не универсален – он чужд Востоку и третьему миру… Интересно, насколько чудовищными и диковинными были бы мои движения, если бы я отдался своему еврейскому естеству^32.

Ответ, конечно, глубоко ироничен: ведь именно этому Роббинс и посвятил большую часть своей карьеры, начиная с «Клетки» и «Послеполуденного отдыха фавна» и до «Вестсайдской истории», «Скрипача на крыше» и «Танцев на вечеринке». Конечно, это были не «еврейские» балеты (а что, собственно, такое – «еврейский балет»?), но все они проросли из его собственной жизни и верований. И как грустно, что чем больше Роббинс стеснялся своей национальности и старался соответствовать – этнически, сексуально, артистически, тем больше он отрезал себя от источников, которые питали его творчество, – а они как раз заключались в том, что он не совсем соответствовал и пришел в балет, в танец модерн, джаз и на Бродвей не самым прямым путем. Роббинс понимал, что попал в тупик. И смерть Баланчина в 1983 году лишь усугубила ситуацию.

Словно обращаясь к прошлому, Роббинс сделал ряд балетов, которые вновь развернулись лицом к поп-культуре и современным композиторам: это были «Пьесы Гласса» на музыку Филиппа Гласса (1983), «Я старомоден» памяти Фреда Астера, «Брамс/Гендель» с Твайлой Тарп (оба 1984) и «Восемь строк» (1985) на музыку Стива Райха. Ни один из них не мог тягаться с его прошлыми работами, и не в последнюю очередь потому, что Гласс и Райх – это не Бернстайн. (Роббинс огорченно писал в дневнике: «Гласс работает так себе… непонятно, к чему приведет. Концовка не годится».) Но и сам хореограф был не тот, что прежде. Если в «Танцах на вечеринке» ответ на его искания был «да», то теперь это было нерешительное «может быть»33.

Тем не менее в 1998 году Роббинс прошел полный круг. С чувством настойчивой безотлагательности – а ему было восемьдесят – он вернулся к балету, который впервые поставил в 1965 году, – к «Свадебке» Стравинского. (Впервые балет был поставлен Нижинской в 1923 году.) Здоровье Роббинса заметно ухудшилось: он плохо слышал, едва удерживал баланс, кратковременная память начала его подводить. Он был слаб, но настаивал на том, чтобы самостоятельно ставить спектакль. Любопытно, что он делал это в «Нью-Йорк Сити балле»: Баланчин давно отказался от мысли что-либо ставить на эту музыку. Партитура была безжалостным, тревожным, диссонантным сплетением религиозных и народных мотивов. В «Свадебке» показана русская крестьянская свадьба. Однако событие не кажется радостным, и у Роббинса, как и у Нижинской, невесту и жениха буквально выталкивают из привычной жизни окружающие, отрывают от родителей, и они оказываются загнанными в ловушку социального ритуала – в свой брак. Это не лучшее произведение Роббинса, но в нем есть действительно сильные моменты (например, танец мальчиков). Однако важен сам факт, что он вернулся к нему. Он оглядывался назад: на крестьянскую – не имперскую – Россию, из которой приехали его родители, на Россию со старинными обрядами и модернистскими устремлениями, на мир и традиции, которые были уже слишком далеки от него.

На следующий день после премьеры у Роббинса случился инсульт. А через два месяца он скончался.

Достижения и наследие Джерома Роббинса огромны и стоят вне времени. Нельзя сказать, что они стали универсальным языком в балете, но они вылились в нечто гораздо более любопытное: в чисто американскую способность преувеличивать и искажать, ставить с ног на голову и вдыхать новую жизнь путем смешения стилей и жанров. Роббинс знал, как синтезировать и ассимилировать, как сочетать противоположности – классический балет и танцевальный сленг улиц, и он вылепил из них единое, неразрывное целое. У него был жадный до знаний ум и тяга к экспериментаторству, и его театральное чутье не имело себе равных. Метания между повествованием и чистым танцем определили место Роббинса в самом сердце классической традиции, которой подобные поиски были тоже не чужды. Он терпел неудачу лишь в тех случаях, когда выбирал что-то одно – а именно балет, и слишком усердно старался «выпарить» из своих сюжетов чистый классический язык танца. «Танцы на вечеринке» стали вершиной его творчества; последовавшие за ними балеты не отдавали должного его таланту. А тот факт, что Роббинс в итоге снял шляпу перед Баланчиным, лишний раз свидетельствует о его трезвом, аналитическом складе ума. Он знал, что обладал великим талантом. Но он также знал, что гений Баланчина был еще более великим.

Баланчин – это отдельный мир. Его балеты стали драгоценными камнями в венце балета ХХ века: по глубине и масштабности они далеко превосходят все созданное Роббинсом, Тюдором, Аштоном или кем-либо из советских балетмейстеров. И даже если их работы порой были чем-либо полезны для Баланчина, мало кто сомневался, что он все равно был на голову выше. В то же время его почерк сильно отличался от остальных. Его не интересовали обычные люди или реальные жизненные ситуации, тем более какие-то местные мотивы, движения или жесты. Для него балет был скорее искусством ангелов, идеализированных, возвышенных персонажей – прекрасных, галантных, и самое главное – строго формальных. Его понимание классического оценили бы Людовик XIV и Мариус Петипа, даже когда оно было радикально новым. В равной степени его мало интересовали балеты-повествования или театральные зарисовки про «как в жизни». Напротив, даже когда его работы имели сюжетную линию (что порой случалось), там не использовались последовательный рассказ или пантомима: в них была своя собственная визуальная и музыкальная логика. «Почему все должно определяться словами? – однажды посетовал Баланчин. – Когда вы ставите цветы на стол, разве вы что-то утверждаете или отрицаете, или выражаете неодобрение? Вы любите цветы, потому что они красивы… А я просто хочу выразить танец – через танец»34.

Джордж Баланчин поступил в балетную школу при Мариинском театре в 1913 году. Он и его современники (многие из которых впоследствии присоединятся к нему в Нью-Йорке) были наследниками русской императорской балетной традиции, и их педагогами были танцовщики, когда-то работавшие с Мариусом Петипа над оригинальной постановкой «Спящей красавицы» и «Лебединого озера» (со Львом Ивановым). Когда случилась революция, на глазах Баланчина, которому едва исполнилось тринадцать лет, стал рушиться величественный и, как тогда казалось, вечный мир империи его детства. И если после этого он отвернулся от того, что было привычным в том мире, и пошел за русским модернизмом и прогрессивным искусством, то в его памяти навсегда остались воспоминания об элегантности умирающего аристократичного мира.

Но Баланчин вынес из своего петербургского детства не только классицизм Петипа. Он так же узнал и полюбил пропахшие ладаном обряды Русской православной церкви. Его дед и дядя были священнослужителями, и семья регулярно посещала Владимирский собор; он запомнил, как на Пасху стоял на холодном каменном полу в бесконечном и нетерпеливом ожидании, когда распахнутся Царские врата, считавшиеся границей между видимым и невидимым мирами, и взгляду откроются богато украшенные драгоценностями иконы, перед которыми совершают службу священники в тяжелых золотых одеждах. Баланчин всю жизнь оставался верующим человеком и членом церковной общины; в Нью-Йорке он посещал собор Знамения Божией Матери и в более поздние годы сблизился с отцом Адрианом – выходцем из Канады, который выучил русский язык и перешел в православную веру. У Баланчина дома были иконы, которым он молился, и часто он говорил о физической и чувственной стороне своей веры: пурпурные облачения, сильный запах ладана, образа ангелов и бородатый Иисус.

Баланчин привез все это с собой в Нью-Йорк – через Дягилева, Париж и Лондон, и хотя в итоге он все же получил гражданство США, он никогда не расставался со своими русскими корнями. Он выписывал русские газеты, читал и перечитывал русскую литературу и декламировал наизусть Пушкина, Грибоедова и других на своем дореволюционном русском языке, не испорченном Советами. (Друг вспоминал, что Баланчин особенно любил цитаты из «Горя от ума» Грибоедова.) Баланчин окружил себя русскими друзьями – среди них был Игорь Стравинский – и никогда не переставал любить русскую еду; он настолько облюбовал русскую чайную на 57-й улице, что, как рассказывали, часто скрывался на тамошней кухне и сам готовил себе еду. Его американские друзья (и жены) тоже были вовлечены в его мир: в день свадьбы, увидев себя в окружении русских, его пятая и последняя жена – родившаяся в Париже американка Танакиль Ле Клерк – повернулась к подруге и прошептала: «Во что я вляпалась?»35

Несмотря на свою природную общительность и обширный круг русских друзей и американских поклонников, Баланчин в какой-то степени был очень одинок. Он редко говорил о своей семье, оставшейся в СССР, но из того немногого, что известно, ясно, что он безумно скучал и по родным, и по России своей молодости. После его переезда в США мать писала ему грустные, разбивавшие сердце послания; он писал в ответ, посылал деньги и бережно хранил ее письма до самой смерти. Мария Толчиф, бывшая женой Баланчина с 1946 по 1952 год, вспоминала, как он держал фотографию отца (умершего в 1937 году) в рамке на прикроватном столике в их квартире в Нью-Йорке. Сестра, о которой мало что известно, пропала из Ленинграда во время войны, а мать умерла в 1959 году. Брат стал композитором и жил в Тбилиси, и с ним Баланчину удалось недолго повидаться во время гастролей «Нью-Йорк Сити балле» в СССР в 1962 году.

Та поездка могла бы быть победоносным возвращением на родину, но вместо этого лишний раз утвердила Баланчина в его чувстве утраты и одиночества. Он презирал советский строй, и приезд в их Россию был для него крайне неприятен. Церковь в Ленинграде около дома, где он жил в детстве, теперь превратилась в завод, а большой собор, в котором он присутствовал при посвящении его дяди в сан, стал «музеем борьбы с религией». Он стал нервным и раздражительным и в результате физически заболел, ненадолго вернулся в Нью-Йорк, а потом неохотно присоединился к своим танцовщикам в турне по Грузии.

Ностальгия Баланчина по России – по старой России, которую он знал и представлял в своем воображении, – была важным источником его творчества. Школа американского балета и «Нью-Йорк Сити Балле» вынужденно были американскими учреждениями, но в то же время и анклавами русской культуры, и это было очень важно. Многие администраторы, аккомпаниаторы, учителя и педагоги в школе и в труппе, как и сам Баланчин, были эмигрантами, бежавшими из России и до, и после революции. Например, Николай Копейкин, один из репетиционных аккомпаниаторов Баланчина (он читал с листа оркестровую партитуру Стравинского и по ходу перекладывал для фортепиано), бежал, выпрыгнув из вагона, где прятался среди свиней по колено в навозе, а в шубе у него были зашиты семейные драгоценности. Барбара Каринска (Варвара Каринская, 1886–1983), без чьих костюмов балеты Баланчина были бы не полными, происходила из богатой харьковской семьи; она покинула дом в 1924 году и работала в Лондоне и Париже, на Бродвее и в Голливуде, прежде чем окончательно обосноваться у Баланчина. Фелицата Дубровская, преподававшая в Школе американского балета с 1948 по 1980 год, обучалась балету в Мариинском театре и покинула Россию с Дягилевым; ее рассказы о Петербурге и Париже и ее элегантная старорежимная одежда и манеры уносили студентов (в том числе и автора этих строк) в фантастический мир российской имперской истории. Звездами Мариинского театра были когда-то Анатоль Обухов (1896–1962) и муж Дубровской Пьер Владимиров (1893–1970); впоследствии они выучили несколько поколений американских артистов балета. Были еще очень и очень многие.

Баланчин старался, чтобы его русские друзья и коллеги чувствовали себя как дома: когда в 1934 году на Мэдисон-авеню открылась Школа американского балета, он распорядился, чтобы стены были выкрашены в серо-голубой цвет, как в Мариинском, и русский стал lingua franca всего факультета. Еще важнее было то, что школа и труппа функционировали, как императорский двор в миниатюре, и Баланчин был там царем. Это были откровенно иерархически устроенные организации, в которых высший авторитет не подвергался сомнению, но в них также действовал строгий принцип признания личных заслуг. Танцовщики обучались и классифицировались по степени их мастерства; они постигали азы безупречных манер и от них требовалась почти военная дисциплина.

Баланчина превозносили не только за божественные балеты, но и потому, что через них можно было проникнуть в его очень русский мир. Однажды в разгар бунтарских 1960-х интервьюер журнала «Тайм» писал, что молодые танцовщики говорили о Баланчине, «словно он бог Яхве». Балетные профсоюзы оставались за скобками: это была труппа Баланчина, здесь требовалась абсолютная преданность. Он не был непререкаемым деспотом: в отличие от Роббинса, Баланчин славился ровным характером и корректностью в общении; тем не менее некоторые сторонние наблюдатели в США не одобряли обстановки в «Нью-Йорк Сити балле», находя ее отсталой и репрессивной. А другие, и среди них многие артисты труппы, называли обстановку «культом»36.

Однако Баланчин знал, что делает. Все работавшие с ним танцовщики отмечали, что он научил их намного большему, чем просто танец: балет был в первую очередь философией и отношением к жизни. И это не было выспренним или претенциозным заявлением, а достоверно отражало убеждения Баланчина, происходившие из его опыта жизни в чужой стране и его православной веры. Взять, к примеру, его не терпящий возражений упор на понятие «здесь и сейчас». Он терпеть не мог, когда танцовщики работали вполсилы или берегли себя «на потом», для последующего выступления. Танец, говорил он, это не прошлое (уже прошло) и не будущее (еще неясное), поэтому важно, чтобы каждый сосредоточивал всё на настоящем моменте (что не так просто, как кажется на первый взгляд). Результатом этого становились балеты, захватывающие по своей физической и эмоциональной концентрированности; Баланчин толкал танцовщиков все дальше, требовал все большего и большего, заставляя черпать энергию и целеустремленность неизвестно откуда, – многие и не подозревали, что у них еще что-то оставалось. Это был художественный принцип, но он подкреплялся и личным опытом. Баланчин пережил Первую мировую войну и русскую революцию, и пережил свою добровольную ссылку. Он был полностью отрезан от семьи и Родины, ни один из его браков не продлился достаточно долго. Здоровье часто подводило его. Поэтому единственное, что имело значение, – это «здесь и сейчас».

И еще Бог. Баланчин считал себя служителем Бога, поэтому публичный образ ремесленника или повара, который он создал, уходил корнями в его религиозные убеждения. Он ненавидел, когда критики писали о его созданиях: «Создает Бог, а я лишь собираю из кусков». Постановка балетов, говорил он, сродни садоводству или планированию и последующему соединению ингредиентов при приготовлении пищи. Он был прагматиком и высмеивал романтические представления о творческом вдохновении, его репетиции и классы проходили в простой, рабочей атмосфере. Он был искренне скромным и видел себя всего лишь сосудом, хотя полностью осознавал силу своего таланта. В любом случае он был убежден в том, что музыка, а не балет, была самым священным из искусств. Он был хорошим музыкантом, играл на фортепиано и иногда дирижировал, а однажды заявил, что музыка – это пол, без которого не было бы балета. «Композитор задает темп, и мы должны танцевать под него»37.

В основе творчества Баланчина лежала четкость – музыкальная и физическая. Когда он получил отрывок партитуры Стравинского к «Агону», он был потрясен: «ни одной лишней ноты; но если убрать хотя бы одну, то все развалится». В этом, говорил он, есть своего рода правда. «Ведь никто не критикует Солнце или Луну, или Землю, потому что они ясны и конкретны, и поэтому в них есть жизнь. Если нет четкости, все разваливается на куски». Поэтому, когда Баланчин проводил занятия для труппы – а в первые годы он делал это почти ежедневно, – он делал упор на ясность и точность: не обязательно безупречность, но физическую геометрию, свойственную классическому балету. Например, пятой позиции уделялись бесконечные часы – чтобы пятка точно к носку; и еще tendus, сотни tendus[69], чтобы это движение так же вошло в привычку, как ходьба (каким бы неестественным оно ни было). Нога, вытянутая вперед, должна находиться точно по линии носа танцовщика, ни сантиметра в сторону. Если она направлена не точно вперед, то это не только неправильно, но отходит от правды – «и все разваливается»38.

Хотя в то время немногие из танцовщиков были в курсе, но эти идеи уходили назад к религиозным и гуманистическим истокам балета: к Великой цепи бытия, ангелам и гармонии сфер, ко двору Людовика XIV и строгому этикету аристократии, впервые придавшим балету его формы. Но также не в последнюю очередь они восходили к вере самого Баланчина. В православии музыка и внешняя красота важнее, чем написанное слово. Бог обретается через ощущения, запахи, через зрение и слух. Позднее Баланчин рассказывал: «Я работаю с тем, что вижу, с движением – я делаю балеты. И еще с Богом, потому что Он для меня реален… Понимаете, я так верю, и, по-моему, это прекрасно». Как однажды заметил Линкольн Кирстейн, не было бы преувеличением рассматривать балеты Баланчина как иконы. Для православных иконы – это не просто внешнее отражение боготворимого предмета или лица: они по-настоящему переносят верующего в иной, более чем реальный духовный мир. Иконы соединяют преходящий мир с вечностью, видимое с невидимым, живущих с мертвыми. Иконописец, как и балетмейстер, – не создатель или художник, а тот, кто открывает образ и ту правду, которую он несет^39.

Приверженность Баланчина технической и музыкальной четкости и строгой композиции, а не повествованию и актерской игре, порой трактовалась неверно. И раньше, и теперь некоторые критики отзывались о его танцовщиках как о холодных и бесчувственных, очень впечатляющих технически, но без души или индивидуальности, а его балеты считали чисто абстрактными. Сам Баланчин, казалось, подогревал такое непонимание своей часто повторяемой догмой «делайте просто шаги». Когда его спрашивали, про что, собственно, был балет, он любил отвечать: «Про двадцать восемь минут». Он также предостерегал своих исполнителей против неуместной «экзальтации» и настаивал, чтобы они придерживались четкого, музыкально точного исполнения па. Далеко идущие теории и затейливое критичное или литературное прочтение танца его не интересовали. «Лошади не разговаривают, – говорил он. – Они просто идут!»40

Но когда Баланчин порой говорил танцовщикам «не думай, просто танцуй» или «не актерствуй, просто делай шаги», он не предлагал им перестать думать и целиком лишиться своей индивидуальности, стать холодными, пустыми или абстрактными. Он просил их верить и полагаться на космические и физиологические законы музыки и балета. Это не было приглашением уйти с головой в духовность, а требованием четкого самоощущения, ясности и техники. Чтобы добиться правды в танце, сначала балерина должна была точно знать, почему она делает tendu именно так, а не иначе. И хотя остроты «про двадцать восемь минут» и звучали как модернистская догма, они также указывали на религиозную и классическую чувствительность: танец и музыка, созданные по универсальным божественным законам, не требуют объяснения. Как точно подметила балерина Меррилл Эшли, «мне кажется, будто я говорю о религии»41.

Если «Нью-Йорк Сити балле» был по сути отчетливо русским, то этого нельзя сказать о его танцовщиках. Они были в подавляющем большинстве очень американскими. Они исполняли балеты Баланчина и проникали в его русский мир на своих условиях, пропуская его убеждения и идеи через собственные знания и опыт, будь то осознанно или нет. И он никогда не ставил балеты просто так, он всегда имел в виду конкретных танцовщиков из тех, кто в то время с ним работал (как он однажды сказал, «эти танцовщики, эта музыка, здесь и сейчас»). В результате получалось весьма продуктивное смешение культур: сплавление русского балета с американскими телами, манер царского Санкт-Петербурга с тем, что принято в Нью-Йорке, Кливленде или Лос-Анджелесе. У американских танцовщиков были свои отличия: они были открытыми, энергичными и прямыми. Кроме того, неслучайно, что очень мало кто из артистов Баланчина имел театральную подготовку и что, за малыми исключениями, они не были русскими. Те, кого он отбирал, приходили в балет без предвзятости и претензий. По сравнению с более искушенными артистами, с которыми ему довелось работать в Санкт-Петербурге, Париже и Лондоне, американцы были словно широко распахнутая дверь – и это чувствовалось в их танцевальной манере, которая была непривычно свежей, эксцентричной и смелой^42.

Вот несколько лучших балерин Баланчина. Мария Толчиф (Элизабет Мари Тол Чиф, 1925–2013) была представительницей коренных американцев («Тол Чиф» в переводе означает «Высокий вождь»);выросла она в резервации Осейдж, и ее темная, экзотическая красота и тонкая музыкальность (она была прекрасной пианисткой) способствовали тому, что она стала первой выдающейся американской балериной Баланчина. У нее тоже была связь с Россией: хотя Толчиф была индейского происхождения, ее школа была совершенно русской – она училась у Брониславы Нижинской в Калифорнии. В ней были сила и строгость подачи, отличительные для русской школы, но в ее исполнительской манере было что-то простое и наивное. Поэтому неудивительно, что первый успех ждал ее в постановке Баланчина 1949 года «Жар-птица» – балете, впервые поставленном Фокиным для «Русского балета Дягилева» в 1909 году. Благодаря Толчиф Баланчин придал Дягилевскому первому явственно русскому балету американский облик.

Мелисса Хейден (Милдред Херман, 1923–2006) родилась в Торонто в семье еврейских эмигрантов из России. Начала танцевать очень поздно, уже подростком, и попала в «Нью-Йорк Сити балле» через «Радио-сити мюзик-холл». У Хейден был аналитический ум, она была отчаянной и независимой; ее танец отличался остротой и точностью, рискованностью и драматичностью – что отличало и ее личную жизнь.

Аллегра Кент (Айрис Марго Коэн, род. 1937) жила в Техасе, Калифорнии и Флориде с матерью, польской еврейкой из местечка Вишнице; они постоянно переезжали с места на место, стараясь убежать от бедности, и в итоге Аллегра получила слабое образование, которое основывалось на смеси Христианской науки и суеверий. Она начала танцевать сразу после войны и потом вспоминала, как ей приходилось конкурировать – побеждать – дородных демобилизовавшихся девушек (демобилизовавшиеся имели льготы при поступлении как в колледжи, так и в балетные школы). Она танцевала широко и раскованно, но одновременно была закрытой и сексуальной, часто впадала в возбуждение и приходила в восторг от всего необычного и прекрасного.

Сюзанн Фаррелл (Роберта Сью Фикер, род. 1945) родом из Цинциннати, штат Огайо, католичка из небогатой семьи среднего класса, воспитанная матерью (родители развелись), одной из первых приехала в Нью-Йорк со стипендией Фонда Форда. По ее словам, она жила в закрытом мире балета, приукрашенном образами из ее католичества и возвышенном ее страстным романом с Баланчиным. (Одна из сокурсниц Фаррелл была под сильным впечатлением, увидев ее фотографию в глянцевом журнале рядом с фотографией «Битлз»; сама же Фаррелл никогда о них не слышала.)

Их было еще очень много, в том числе мужчин. Жак д’Амбуаз (род. 1934) был уличным мальчишкой, католиком из Вашингтон-Хайтс на севере Манхэттена; переместившись «на юг», он попал в Школу американского балета и «Нью-Йорк Сити балле», где сразу погрузился в наполовину реальный, наполовину воображаемый мир благородных манер и русского классицизма, преподносимых Обуховым, Владимировым и Баланчиным.

Важным было то, что для всех этих молодых людей балет никогда не был лишь танцем в красивых костюмах, а заключал в себе нечто намного более насущное и личное. Они пришли в балет по разным причинам, но ни для кого путь не был легким и никто не расценивал балет как всего лишь работу. Они тянулись к Баланчину, он стал их главным образованием: в его школе и труппе они получили прекрасную классическую подготовку, взыскательную и интеллектуально, и в плане дисциплины. А они, в свою очередь, были для него «материалом»: их личности, причуды, страсти и физические особенности стали инструментами для его творчества, и его балеты всегда в какой-то степени принимали все это в расчет.

Все лучшие балерины Баланчина были, несомненно, талантливы, но не в том смысле, в каком их часто представляют: длинные ноги, выворотные ступни, небольшая головка и невероятная гибкость. На самом деле ни одна из них не вписывалась в этот (и ни в какой другой) стереотип. У некоторых были великолепные пропорциональные тела (например, у Сюзанн Фаррелл), но другие были сложены несколько странно (как Мелисса Хейден). Общим в них было то, что они все физически излучали свет, и это было самым главным. Когда балерина Баланчина исполняла одно па, в ее движении можно было видеть больше – больше размаха, больше глубины, – чем у других, как бы идеально ни были сложены их ноги или стопы. Возможно, это происходило неосознанно, но исполнители Баланчина заставляли зрителя видеть. (Он говорил о публике: «Они смотрят, но не видят, поэтому им нужно показывать».) В этом была некая форма физического и музыкального интеллекта, который невозможно описать, но который можно явственно видеть. То были умные, зачастую необычные люди, многие становились близкими соратниками Баланчина – не обязательно из-за того, что они думали или говорили, но из-за того, как двигались. Подобно русским иконописцам, танцовщики Баланчина обладали особой способностью освещать^43.

Хореограф делал все что мог, чтобы сохранить природные таланты своих американских танцовщиков, и очень старался выработать у них устойчивость к тому, что считал разлагающим воздействием успеха и звездности. В «Нью-Йорк Сити балле» существовала строгая политика «беззвездности»: никаких привычных для России «первых» (Рудольфу Нурееву было вежливо отказано), никаких заоблачных гонораров (все были на окладе), никакой особой очередности на афишах (имена располагались в алфавитном порядке). Дело было не в демократизации жизни труппы – танцовщики всегда четко подразделялись на категории, и все прекрасно знали, что в рамках одной категории одни были более равны, чем другие. Скорее смысл «беззвездности» заключался в том, чтобы избежать проникновения позерства и самомнения в танец, чтобы танцовщики оставались честными, прямыми и отчасти неиспорченными – оставались американцами, а не театрализованной версией самих себя, как это порой случается.

У труппы Баланчина – особенно у женщин – были и другие причины стремиться выделиться. Главная из них – любовь. Не любовь к танцу, хотя она тоже была крайне важна, а любовь Баланчина, потому что в разные периоды и очень по-разному он был влюблен в них всех. То были зачастую необычные отношения, вне всякого сомнения основанные на сексуальном влечении, но все они зарождались в процессе работы, потому что работа оставалась глубоко интимной даже в ходе самого простого тренинга. Вновь и вновь балерины вспоминали, что Баланчин «выстраивал хореографию их жизней», и что когда они исполняли его балеты, они чувствовали себя более естественными и ближе к нему, чем вне сцены. Кроме того, многие танцовщицы были очень молоды, почти подростки, и полны возвышенных девичьих эмоций, которые передавались и их исполнению. Когда Баланчин повторно поставил «Семь смертных грехов» Курта Вайля и Бертольда Брехта специально для Аллегры Кент и Лотте Ленья (пение)[70] в 1958 году (первая постановка с Ленья была в 1933 году), Кент увидела в сложных отношениях двух главных героинь балета отражение ее собственных непростых отношений с матерью. Еще более драматичная ситуация сложилась, когда Баланчин ставил в 1965 году «Дон Кихота» с Сюзанн Фаррелл в роли Дульсинеи, а сам исполнял заглавную партию: для Фаррелл балет стал глубоко личностным воплощением их взаимной, но нереализованной страсти и общих религиозных верований; она не просто танцевала свою партию – она жила в ней.

Известно знаменитое выражение Баланчина: «Балет – это женщина», и многие из его произведений открыто идеализировали «вечное женское начало». Балерина стояла высоко на пьедестале, а мужчина-танцовщик был, по мнению хореографа, ее преданным кавалером. В письме Джеки Кеннеди от 1961 года он писал: «Я пытаюсь разграничить материальное и духовное начало – искусство, красоту… Мужчина заботится о материальных вещах, а женщина о душе. Женщина – это мир, а мужчина живет в нем». К выбору мужчин-танцовщиков он относился так же придирчиво. Один из сильнейших исполнителей, Жак д’Амбуаз, обожал читать и погружался в воображаемые героические миры Неистового Роланда и Ланселота, наполненные рыцарством и романтической любовью. И он работал со своими партнершами соответственно – с достоинством и грацией. Не было случайностью, что Баланчина привлекали исполнители-датчане: у них была великолепная школа в стиле Бурнонвиля и сдержанные манеры и вкус, больше подходившие XIX веку^44.

Естественно, все жены Баланчина были балеринами, тесно с ним работавшими. И хотя ни один из его браков не оказался длительным, романтическое томление, которое он испытывал к женщинам (разумеется, не только к тем, на которых был женат), отражалось в его балетах, как и многие другие стороны его жизни. Он поставил множество pas de deux, раскрывавших тему мужчины и женщины, которые встречались, но не могли остаться вместе; в этих танцах показан мужчина, покинутый чересчур независимой женщиной, – слишком сильной, слишком похожей на богиню, чтобы дать ему утешение, в котором он нуждается. Например, в «Сомнамбуле» поэт влюбляется в женщину, погруженную в сон; она – сомнамбула, и когда он целует ее, то она не просыпается – не может проснуться. Аллегра Кент, танцевавшая партию этой далекой, недостижимой женщины, называла «Сомнамбулу» «“Спящей красавицей” в стиле Баланчина». А в балете «Duo Concertante» Кей Маццо появляется в луче света и потом неожиданно исчезает, оставляя своего партнера (Питера Мартинса) в отчаянии и растерянности^45.

Баланчин поставил множество страстных любовных танцев. Например, в pas des deux из балета «Чакона» в исполнении Фаррелл и Мартинса волосы балерины распущены, и вместо величественного костюма с золотым позументом, которые отличали эту постановку, на ней был воздушный белый шифон. То был совершенно иной мир – она называла его «Елисейские Поля». В одном месте Фаррелл стояла на пуантах и мягко отклонялась в объятия Мартинса; потом он поддерживал ее, а она шла вперед на пальцах, с прямой спиной и отклонившись назад под сильным углом. То был символический момент: в движении балерины не было ничего от классического балета, оно было угловатым и несбалансированным. Но если рассматривать форму в целом, с обоими танцовщиками, то баланс восстанавливался. Напряжение и выход из него сосуществовали и зависели от романтической связи: Баланчин показал усилие и скольжение, его поддержку и ее доверие. Отношения хореографа с его балеринами никогда не были поверхностными: они были частью хореографии.

«Серенада» на музыку Чайковского была первым американским балетом Джорджа Баланчина. В нем участвовали студенты недавно открытой Школы американского балета, и он был впервые исполнен под открытым небом в поместье Эдварда Варбурга в Хартсдейле, штат Нью-Йорк, в 1934 году. С тех пор балет был признан одной из лучших работ хореографа и сегодня исполняется различными труппами по всему миру. За эти годы он, конечно, изменился. Были добавлены и музыка, и танцевальные композиции (русский танец был добавлен в 1940 году и потом доработан в 1960-х), изменились и некоторые па. Каринска не вводила длинных светящихся голубых юбок из тюля до 1952 года – первоначально балет исполнялся в туниках^46.

В «Серенаде» сюжета нет. Балет начинается спокойно: на сцене группа из семнадцати женщин, расставленных ассиметрично, словно они оказались там случайно. В некотором смысле, так оно и было: ровно столько танцовщиц пришли на первую репетицию. В другой раз пришли только семеро, а в какой-то день одна из девушек упала – и все эти происшествия вошли в балет. Случайность и судьба – основные темы, и Баланчин воспользовался ими в постановке. Когда поднимается занавес, семнадцать женщин стоят тихо и неподвижно лицом к публике. У всех стопы завернуты внутрь, и каждая высоко держит руку, словно загораживая глаза от солнца. Это точно не балерины Петипа в фижмах и драгоценных камнях: это обычные женщины, полные достоинства, которые стоят и спокойно ждут. Начинается музыка, поднятые руки сгибаются в запястьях и медленно и грациозно скользят вдоль бровей и опускаются к груди, в то время как глаза следуют за руками. Это простое, но исполненное смысла движение, помноженное на семнадцать. Затем стопы танцовщиц разворачиваются в первую позицию – начало любого балета, скользят во вторую и заканчивают в пятой; руки и грудь в унисон разворачиваются к небу. Движения простые, классические, трепетные.

За этим следует необыкновенное развитие – не повествование, а ряд танцев, жестов и кружащихся в водовороте групп танцовщиц, а в итоге все складывается в драматичную кульминацию.

Все происходящее на сцене обрамляет corps de ballet, но он не стоит чисто для украшения и не выстроен, как букетики цветов, по бокам. Напротив, он заполняет сцену под напором накатывающей музыки и ускоряющихся шагов. Особой причины нет, есть лишь беспорядочные движения, которые кажутся импровизированными и естественными, но тем не менее преследуют некую цель. Танец женщин ярок, исполняемые па классические, но намного более пружинящие, размашистые и плавные, чем когда-либо было у Петипа.

В сегодняшних постановках есть солисты, но в оригинальной версии все балерины незаметно появлялись из corps de ballet – кордебалета. Например, есть одинокая женщина, которая «опаздывает» и начинает блуждать по лабиринту из семнадцати других (они стоят, прикрывая ладонями глаза), пока не находит свое место среди них и не встает, так же подняв руку. Есть влюбленный мужчина. Есть темный ангел (женщина), который повисает на спине мужчины и закрывает ему глаза руками; ослепший, вытянув руку перед собой, нащупывая дорогу, он тащит на спине ангела, словно свою судьбу. Есть образы, взятые из произведений искусства: в какой-то момент танцовщики принимают позу, напоминающую неоклассическую скульптуру Кановы из белого мрамора «Амур и Психея», в которой любовники сплетаются в объятьях.

В конце балета девушка, заблудившаяся или брошенная, отчаянно пробегает по диагонали через коридор, сформированный балеринами, и бросается на шею самой крайней женщине, будто прощаясь. Затем она поворачивается, и ее поднимают высоко, застывшую, с прямой спиной; она будто возносится в иную плоскость. Ее несут по воздуху в скользящей проходке по диагонали навстречу далекому огоньку, а за ней следует небольшая группа балерин – плакальщиц или просто прихожанок, которые как в зеркале отражают все ее движения. Повторяя движения из начала балета, сама она медленно поднимает руки и глубоко прогибается назад, словно окончательно подчиняясь судьбе.

«Серенада» стала поворотным моментом в истории балета. До этого балеты были практически всегда зрелищными и исполнялись «от третьего лица»: зрители смотрели их на некотором расстоянии, через просцениум, и балет повествовал некую историю или просто демонстрировал свое великолепие. В «Лебедином озере» Лев Иванов начал в порядке эксперимента ломать рамки и ввел более интимный голос от первого лица; Фокин ненадолго подхватил эту идею, когда ставил «Умирающего лебедя» с Павловой. Тюдор и Роббинс тоже прибегали к внутренним чувствам, но все же оба остановились на повествовании от третьего лица. В отличие от них Баланчин использовал и то, и другое. В «Серенаде» показана великая красота формы и стиля, но в то же время зритель вовлекается в святилища внутреннего мира и эмоций – мы чувствуем и неуверенность опоздавшей девушки, и тревогу мужчины, ослепленного судьбой. И дело не в том, что они нам знакомы или мы им симпатизируем. Скорее смотреть «Серенаду» – это как будто видеть сон: мы не чувствуем эмоций, мы их видим. Мы одновременно и внутри сна, и снаружи. Возможно, Баланчин именно это имел в виду, когда называл своих американских танцовщиков ангелоподобными: «Я имею в виду способность, которой якобы владеют ангелы: они сами не страдают, когда рассказывают трагическую историю».

Так о чем балет «Серенада»? В нем есть несколько тем: слепота и способность видеть, любовь и судьба, смерть и покорность. В нем содержится весь спектр прожитой жизни: от невинности до умудренности опытом, от первых простых балетных позиций до финальной ритуальной процессии в неизвестное будущее. Во все это вплетается и нить трагедии – не античной очищающей трагедии, а скорее меланхоличных и романтичных воспоминаний о любви, которой не было суждено продлиться, о грядущих смертях. В смысле формы балет рушит традиционные симметрии, как в положениях тела – например, arabesques, которые делаются из неустойчивой позиции под большим углом, – так и в рисунках движения, которые недолговечны и переменчивы, хотя решены очень красиво. Когда Баланчина спрашивали о смысле «Серенады», он был, как всегда, уклончив: «Я просто пытался дать моим студентам несколько уроков и сделать балет, в котором было бы незаметно, как плохо они танцуют». (О первой сцене он говорил: «Похоже на апельсиновые рощи в Калифорнии».) Однако позже он поделился с другом: «Это как судьба… каждый проходит по жизни со своей судьбой на плечах. Вот он встречает женщину, любит ее – но у его судьбы другие планы». Друг тогда спросил: «А артисты знают об этом?» «Боже упаси!», – воскликнул Баланчин. Хотя, конечно, они знали, даже когда не желали – или не знали как – облечь это в слова^47.

И это очень важный момент. Многие танцовщики, возможно, копируя Баланчина, относятся к словам с подозрением, и это можно понять: всю жизнь они работают со своими телами и с музыкой, так что слова – это не самая сильная их сторона. Кроме того, слова могут помешать танцу. Они могут передать сигнал – например, о неуверенности в себе, и в тот момент, когда они проходят через мозг, концентрация и попадание в музыку рискуют нарушиться. Слова могут отдалить танцовщика от музыки и от собственных импульсов, и тогда движения могут стать более отстраненными и безжизненными – мысленно человек может находиться где-то очень далеко. Поэтому слова, какими бы умными и прозорливыми они ни были, могут омрачить спонтанность чистого танца: «Не думай, просто танцуй».

«Серенада» – это способ не дать словам просочиться внутрь. В первой сцене от каждой балерины требуется «вступить в балет», просто вывернув стопы – оставить позади заботы реального мира и целиком сфокусироваться на музыке и танце. Хореография строится от маленьких движений к более сложным и захватывающим, требующим такой отдачи, что не остается времени на размышления. Па струятся непрерывным потоком, как музыка, и каждая балерина будет готова отдаться мелодии и хореографии и положиться на все предшествующие годы подготовки, а потом раствориться и ощутить своего рода трансцедентальное состояние, подобно героине, которую вознесли высоко над сценой и которая плывет в прогибе – в знак покорности судьбе (даже если она обливается потом и задыхается). Вот о чем этот балет, и это то, что видят зрители: это балет о танце, физическом и метафизическом. «Я чувствую, будто говорю о религии».

«Серенада» была началом американской биографии Баланчина, но в то же время этот балет четко утвердил русские корни его творчества и всеобъемлющее присутствие Чайковского. «Мира, в котором жил Чайковский, больше нет, – заметил однажды Баланчин. – Я не слишком стар, но все же помню тот мир, ушедший навсегда. Я родился и вырос в старой России… где-то лет через десять после смерти Чайковского. Петипа умер, когда мне было лет шесть. Но и Чайковский, и Петипа были живы для меня. И окружавшие меня люди тоже говорили о них так, словно они были живы». Кроме того, по словам Баланчина, было важно, что Чайковский был православным: «Религия – это в первую очередь вера, а сегодня люди привыкли относиться ко всему скептически, с насмешкой. А это недопустимо». Действительно, согласно православной традиции, где присутствие душ умерших в мире живущих считается приемлемым и обычным, Баланчин думал о Чайковском как о постоянном спутнике и наставнике: «Когда я делал “Серенаду”, Чайковский подбадривал меня. Практически весь балет сделан с его помощью»48.

Вместе с Чайковским пришел Петипа – второй стержень творчества Баланчина («мой духовный отец»), и хореограф создал множество балетов, которые отдавали дань русской императорской традиции. «Серенада» – один из них, в нем очень заметно внимание к классическим деталям и религиозная атмосфера, но были и другие постановки, где связь прослеживается еще сильнее. В «Балле Эмпериаль» (Ballet Imperial, 1941) в качестве задника давался вид блистательного Петербурга, и использовались россыпи па в стиле Петипа, «украденные», как говорил Баланчин, из его воспоминаний о старых балетах, многие из которых никогда не ставились на Западе. «Вариации на тему Раймонды» были «Раймондой» Петипа, только без сюжета: просто танцы, переписанные в стиле Баланчина. «Тема с вариациями» на музыку финальной части Третьей сюиты Чайковского, как и «Серенада», хотя в ином ключе, начиналась с акцента на классических принципах и геометрии основных балетных позиций – будто строгие экзерсисы в классе. А заканчивался балет потрясающим полонезом с величественным, придворным размахом^49.

Из всех балетов Баланчина, напоминающих о старой России, конечно, самым известным был «Щелкунчик» (1954). И хотя многие считают его чисто американской традицией, он был взят из воспоминаний хореографа о русском Рождестве и о балете Петипа и Чайковского 1892 года, он видел восстановленные постановки ребенком^50. Сцена праздника воспроизводит традиционный утренник в «Большом зале» в Петербурге, куда однажды приводили самого Баланчина. Нарядные дети играют в разные игры, великолепная елка вырастает до невероятных размеров, как когда-то у него дома, судя по его детским воспоминаниям; на ней горят свечи, висят шоколадки, апельсины и золотые бумажные ангелы; звезды опутаны серебряным дождем. Страна сладостей напоминала «Елисеевский» – роскошный магазин в Петербурге, полный всяческих деликатесов. По словам Баланчина, замысел состоял в том, чтобы показать не только веселье, но и загадочность и духовность Рождества. «Не было такого, как сейчас, когда на Рождество все кричат, бегают, запыхавшись, как будто пожар. У нас в Петербурге было тихо, как будто ожидали: кто родился? Христос родился!» Петипа изначально сделал «Щелкунчика» в память о русских рождественских праздниках, которые когда-то знал; Баланчин продолжил традицию: его «Щелкунчик» стал воспоминанием о воспоминаниях^51.

Для Баланчина отождествление себя с Чайковским было столь глубоким, что под конец жизни, когда он был тяжело болен и знал, что может скоро умереть, он поставил Adagio Lamentoso (1981) на музыку четвертой части Шестой (Патетической) симфонии композитора. Этот балет, ни разу с тех пор не ставившийся, был исполнен торжественности и благоговения: танцовщики понимали его значение. Там были стайки ангелов с золотыми крыльями и темные фигуры, напоминавшие монахов, выстраивавшиеся в форме креста. Главную партию исполняла Карин фон Арольдинген – одна из немногих европейских балерин Баланчина (родом из Восточной Германии), обладавшая огромным театральным воображением. На этот раз тяжесть христианской традиции была основной темой; позже Баланчин говорил фон Арольдинген: «Да, ты умеешь скорбеть». В конце балета в центре темной сцены стоял маленький ребенок с горящей свечой в руках; когда музыка стихала, он задувал свечу. Хореограф так описывал этот момент: «Мелодия затухает, затухает и умирает: сначала струнные, потом деревянные духовые. Все постепенно замирает, как будто человек сходит в могилу. Уходит… уходит… ушел. Конец. Чайковский написал себе реквием!» Как и сам Баланчин^52.

«Серенада» и Adagio Lamentoso были как закладки, отмечавшие начало и конец в книге его американской жизни, и в обоих случаях он обращался к Чайковскому. И не всегда удается точно описать период между двумя этими событиями. Наследие Баланчина огромно – свыше четырехсот балетов, многие из которых, к сожалению, утрачены, – и необычайно разнообразно. Его нельзя поделить, например, на комедии и трагедии, или на исторические и биографические произведения. Хореограф не столько двигался вперед, сколько вновь и вновь по кругу возвращался к темам, которые волновали его на протяжении жизни. К примеру, самые радикальные балеты Баланчина не следовали один за другим, а неожиданно возникали – с промежутками – на протяжении полувека: он создал «Аполлона Мусагета» в 1928-м году, «Четыре темперамента» в 1946-м, «Агона» в 1957-м и «Скрипичный концерт» в 1972-м. То же можно сказать и о его лучших вальсах, уносивших аудиторию в навсегда ушедшее или умирающее прошлое Европы: «Вальс» (1951), Liebeslieder Walzer (1960) и «Венские вальсы» (1977). Баланчин часто любил переделывать свои работы: в «Аполлоне Мусагете» с Сержем Лифарем 1928 года костюмы были очень тщательно выполнены в стиле эпохи Людовика XIV, но «Аполлон», как его теперь называли, с Жаком д’Амбуазом 1957 года был сильно упрощенным модернистским этюдом в черно-белом. (Д’Амбуаз вспоминал, как он противился золотым кудрям Людовика XIV, – он стремился танцевать в своем стиле, с зачесанными назад черными волосами а-ля Элвис. Баланчин согласился.)

В течение всего этого времени Баланчин занимался тем, что делал классический балет традицией. Возможно, это звучит достаточно легко, но это было не так. Он не ставил классических балетов прошлого, как Люсия Чейз и Нинетт де Валуа. С недоверием относился к соперникам и утверждал, что старые балеты, какими бы великими они ни были (он причислял сюда и свои собственные), не всегда понятны в сегодняшнем контексте. Так как балет эфемерен, связан с модой и внешним обликом эпохи, его традиция ограничена памятью поколения. А музыка имеет лучшую нотацию и потому простирается дальше в прошлое. Таким образом, вместо того чтобы связывать балет через Петипа с Бурнонвилем, Вигано или Новерром и другими предшественниками, Баланчин, следуя примеру Дягилева, делал это через долгую, гораздо более прослеживаемую, выдающуюся музыкальную традицию Западной Европы. Его вкусы были обширными и серьезными: он ставил хореографию на музыку Баха, Моцарта, Шумана, Брамса и Хиндемита (среди прочих); а также Бизе, Равеля, Глинки, а самое главное – на музыку русского преемника Чайковского – Игоря Стравинского, который стал его ближайшим соавтором.

Он никогда не старался просто использовать музыку, чтобы отослать танцовщиков к стародавним балетным стилям. Во время работы над «Хрустальным дворцом» на музыку симфонии до мажор Бизе для балета Парижской оперы в 1947 году (первоначальное название «Симфония до мажор») он не просил балерин принимать фальшивые романтические позы или забирать волосы в пучки низко на затылке, как Тальони. Напротив, балет прекрасно передавал суть французской школы (с налетом русской классической) с ее строгостью рисунка и чуточкой декоративности – все это Баланчин знал из первых рук по работе Париже и Петербурге. Были и другие французские балеты: например, «Изумруды» из трехактного балета «Драгоценности»[71], где первоначально танцевала французская балерина Виолетт Верди (еще одно из европейских «исключений» в труппе Баланчина); «Изумруды» были более личностным и ароматным танцем, с простыми движениями, похожими на кружево. Он наводил на размышления и напоминал о Париже эпохи Форе 1900-х годов.

Морис Равель занимал особое место. Баланчин и Равель пересекались в Париже в 1920-х годах, и полстолетия спустя, в 1975 году, Баланчин посвятил композитору свой Фестиваль Равеля. Постановки балетмейстера на музыку Равеля были всеохватывающими и использовали широкий спектр танцевальных и музыкальных форм, от напоминающих барокко кадрилей в «Гробнице Куперена» (Франсуа Куперен был придворным композитором Людовика XIV) до бальных танцев в «Вальсе». «Вальс», возможно, лучший балет Баланчина на музыку Равеля; он был поставлен в 1951 году для Танакиль Ле Клерк. В этой партитуре две части – Valses Nobles et Sentimentales (1911) и La Valse (1920), который изначально был заказан Дягилевым и написан в очень трудный период жизни Равеля. Подавленный за годы Первой мировой войны и ослабленный дизентерией, которой он заразился во время службы в армии, композитор к тому же долго не мог оправиться после потери матери, умершей в 1917 году. В этой музыке слышится тревожность и надрыв с проскальзывающими нотками агрессии – в целом упадочническое настроение, вызванное распадом Австро-Венгерской империи. Сам композитор называл ее «фатальным, неотвратимым вихрем» и «апофеозом венского вальса»; он сделал для себя мрачную пометку (цитируя графа де Сальванди): «Мы стоим на краю вулкана»53.

Именно это и чувствует зритель при просмотре балета. Перед нами прекрасная молодая женщина на балу, три Парки – богини судьбы и нечеткая черная фигура – Смерть. Балет начинается в бальном зале (где поблескивают черные люстры), и три Парки в тюлевых платьях и длинных белых перчатках исполняют, пожалуй, чересчур элегантные па: движения рук и ног протяженные, с амплитудой, беспечно порхающие ладони. Их холодная красота и неявные темные музыкальные интонации намекают на грядущие события, но поначалу ничего не заметно: пары скользят в вальсе, как по стеклу, в четкой последовательности, с красивой осанкой, но Парки тоже там, контрастируют с танцующими своими беспорядочными движениями и изломанными позами. Даже костюмы, сделанные Каринской, говорят о неоднозначности чувств и возможных превратностях судьбы: юбки на женщинах, кажущиеся мягкими и бледными, на самом деле состоят из нескольких слоев ярких цветов – красного, оранжевого, фиолетового, розового – и покрыты сверху слоем полупрозрачного серого. Их головные уборы сделаны из черного конского волоса с вплетенными стразами в черной оправе.

Постепенно танцы стихают; появляется девушка в белом и пытается танцевать с одним из мужчин, но она слишком погружена в себя, поэтому их танец оказывается чередой упущенных возможностей: па строятся фрагментарно, объятия нерешительны. Наконец на балу появляется Смерть (вкрадчивая фигура в черном) и соблазняет девушку черными драгоценностями и туалетами, пока та не сдается: теперь она полностью одета в черное. Она танцует со Смертью какой-то угловатый, почти агрессивный танец, полный резких движений, – пока не падает замертво на пол. Вальс продолжается, остальные пары кружатся все стремительнее, а Парки ликуют и исполняют около тела девушки головокружительный танец, похожий на ритуальный хоровод. Эта картина напоминает смерть Избранной в балете «Весна священная» Нижинской; поникшее тело девушки поднимают над водоворотом танцующих, которые продолжают танцевать вальс, пока занавес не опускается.

Спустя годы Баланчин вернулся к теме вальса в балете на музыку Иоганнеса Брамса Liebeslieder Walzer, вышедшем в 1960 году. Здесь мы сначала оказываемся в гостиной XIX века, где четыре пары танцуют вальс. В первой части на балеринах туфли на каблуках, а не пуанты и не специальные балетные тапочки, и Баланчин дает танцующим большое разнообразие вальсовых шагов, романтичных, приподнятых и проникнутых мягкой эмоцией. Затем занавес ненадолго опускается. Во второй части на балеринах пуанты, и двери в сад распахнуты настежь. Эти две на первый взгляд не связанные между собой детали меняют все: мы перемещаемся из светского раута во внутренний мир чувств, и перед нами оказываются «обнаженные души», как однажды выразилась одна балерина. Однако тут нет никакой истории любви, сдерживаемой страсти или возвышенных объяснений – здесь есть лишь вальс. И если мы переносимся из гостиной на другой эмоциональный уровень, то это не становится прыжком из атмосферы социальных условностей в какой-то далекий духовный мир, как в балетах прошлого; это не мрачные, сырые леса романтических иллюзий и не подавляющие, психологические ландшафты балетов Тюдора. Liebeslieder Walzer – это в любом случае аргумент в пользу условности и утонченности: танцорам необходима формальность гостиной, чтобы достичь интимности сада.

И этот момент не остался тогда незамеченным. Баланчин создал Liebeslieder Walzer как раз в тот момент, когда Америка входила в 1960-е и в водоворот новых, расслабленных идей о культуре, любви и многом другом. Джон Мартин из «Нью-Йорк таймс» писал:

Насколько радикальным может быть человек? Будь то авангард или не авангард, но Джордж Баланчин на этот раз по-настоящему перепахал наши устоявшиеся эстетические и общественные нравы… что же он сделал? Действительно, что он сделал! Он создал балет, в котором любовь выходит на свежий воздух. Наконец-то!.. Что их [танцующих] волнует? Уж точно не марихуана и не глупые условности мирка их бабушек. Нет, они поглощены жизнеутверждающими, глубокими переживаниями молодой любви… Нас переносят не в давно ушедшую эпоху, а в давно забытое ощущение правдивости, действительности. Поистине любовь вновь занимает уважаемое место^54.

В 1977 году Баланчин еще раз вернулся к вальсу и его австро-венгерскому миру – на этот раз в балете «Венские вальсы» на музыку королей вальса Иоганна Штрауса-младшего, Франца Легара и Рихарда Штрауса (из оперы «Кавалер розы»). Это путешествие – при помощи вальса – от Венского леса до роскошного бального зала, блещущего зеркалами, где Сюзанн Фаррелл, одинокая и меланхоличная, встречает мужчину, который мимоходом проходит через ее жизнь; люстры загораются ярче, и сцену заполоняют дамы в белых шелковых туалетах и мужчины во фраках. И все кружатся в чудесном танце, прославляющем элегантность и любовь. Это была дорогая постановка, в ней было свыше шестидесяти вечерних платьев, жилетов и рубашек, сшитых из лучших тканей, привезенных из Парижа, и мириады деталей ручной работы (в складках платья Фаррелл, например, пряталась маленькая золотая роза). Когда Баланчина спросили, к чему тратить столько денег на тонкие шелка, он раздраженно ответил: «Потому что шелк шевелится. Он натуральный, его делают черви. А нейлон не шевелится, его делают машины». А Каринска, автор этих костюмов, со всеми их секретными деталями, дала свой ответ: «Это для души»55.

В этих трех балетах Баланчин проследил историю вальса в обратном направлении, от его заката в ХХ веке к апогею вальса во времена Венского конгресса 1814–1815 годов. Действительно, чем дальше уходил в прошлое XIX век, тем больше хореограф хотел задержать его и воссоздать тот мир на сцене. Долгое время вальс в литературе и искусстве был метафорой при обозначении романтических видений и декаданса; так же воспринимал его и Баланчин. Ведь часть его принадлежала XIX веку; когда он ставил «Вальс» в 1951 году, это прошлое было еще не очень отдаленным, в его тени выросли и сам Баланчин, и Равель. А к 1981 году его практически не осталось. Вальс был просто вальсом, всего лишь красивым танцем, но он олицетворял образ жизни, который так ценил Баланчин за его галантность, манеры и старомодную европейскую культуру общения. Он словно настаивал на том, чтобы мы помнили и испытали на себе ту жизнь и не теряли ее из виду в наш век, когда все больше ценятся новшества и уход от старого наследия. И если танцовщики наполняли вальс собственной – нынешней – энергетикой и современным стилем, то в этом тоже скрывался творческий замысел. Ностальгия Баланчина никогда не топталась на месте, в ней всегда присутствовал острый взгляд в будущее. Для него и его танцовщиков вальс был важен именно сейчас.

Баланчин привнес и другие традиции. У него прослеживался датский балетмейстер Август Бурнонвиль – пусть не в балетах, но в танцовщиках-мужчинах и педагогах, которых Баланчин привез из Копенгагена. Итальянцы тоже были представлены: в балете «Арлекинада» (1965) на музыку Риккардо Дриго (итальянского композитора, долгие годы работавшего в Мариинском театре) были заимствования из commedia dell’arte и пантомимы, и заимствования из петербургской постановки Петипа «Миллионы Арлекина», в которой позднее танцевал сам Баланчин будучи студентом. «Тарантелла» пришла из залихватского народного неаполитанского танца и была преобразована для дерзкой, атлетичной американской bravura. В обоих этих балетах танцевал Эдвард Виллелла – сам итальянского происхождения; впоследствии он писал о том, как тщательно Баланчин внедрял среди исполнителей традиции commedia dell’arte. Но не только она интересовала балетмейстера. Он ставил балеты и на музыку Кристофа Виллибальда Глюка, чья опера «Орфей и Эвридика» была поставлена в Вене в танцевальной форме итальянским хореографом Анджолини, и это стало событием, важнейшей вехой в истории балета XVIII века. Баланчин в 1963 году ставил танцы для этой оперы в Гамбурге, а 1976 году эти же танцы стали основой для балета «Чакона» (названного вслед за барочной танцевальной формой, традиционно исполнявшейся в конце придворных балетов).

Баланчин ставил и американские балеты: не пересказывая народные предания или выискивая хореографические идиомы для фольклорных мелодий, а соединяя балет с традиционной американской музыкой. Таким балетом стала «Симфония Дикого Запада» (1954) на музыку Херши Кэя (в которую входили и такие народные мелодии, как Red River Valley); «Симфония» одновременно и прославляла старый добрый Запад, и подтрунивала над ним. Еще один балет – «Сквер-данс» (Square dance, 1957) – прослеживал связь между придворными формами XVIII века и их более поздними производными, обретшими пристанище на «старом Юге». В этой постановке были и традиционные скрипачи, и даже профессиональный «распорядитель сквер-данса», выкрикивавший команды («и-и-и направо, и-и-и налево»). «Звезды и полосы» (1958) на музыку Джона Филипа Сузы в оркестровке Херши Кэя был роскошной патриотической экстраваганзой, но не без доли иронии – в «гранд финале» на заднике разворачивалось огромное бело-красно-синее полотно. «Юнион Джек» (1976) прославлял Великобританию по случаю празднования двухсотлетия Америки: балет заканчивался под «Боже, храни королеву» в кодовом морском исполнении семафорными флажками. Все эти балеты отличались иронией (ныне зачастую утраченной) и остроумием; нашлось место и китчу.

Творчество Баланчина в большой степени подпитывалось традицией и прошлым, но он также создавал радикально альтернативные балеты, которые резко порывали с каким бы то ни было влиянием из прежних эпох. Но одно не исключало другого: в самых классических работах хореографа всегда находилось место новаторским идеям, а корни революционных балетов уходили глубоко в классические формы. Наиболее явственно это проявилось в «Агоне» (1957), созданном в тесном сотрудничестве со Стравинским. Это был откровенно новаторский балет, но в нем не было ни бунтарской желчности, ни едкой сатиры, которые всегда ассоциируются с авангардом. «Агон» не нападал на традиции: он поменял их изнутри.

Совместная работа Баланчина и Стравинского началась десятилетия назад, с парижского «Аполлона Мусагета» 1928 года, так что они были очень хорошо знакомы. Стравинский был на двадцать лет старше Баланчина, и тот уже давно видел в композиторе наставника. Но несмотря на то, что они принадлежали к разным поколениям, их объединяло прошлое: оба выросли в Санкт-Петербурге, при императорском дворе и Мариинском театре, и оба были православными. Стравинский попал на Запад после войны и революции и перебрался в Америку в 1930-е годы (в итоге он обосновался в Лос-Анджелесе). Он неплохо разбирался в балете, но сотрудничество с Баланчиным больше касалось музыки, и их можно было часто видеть вместе, склонившимися над партитурой. «Музыка Стравинского была очень созвучна со всеми маленькими детальками, из которых сделаны наши тела», – говорил Баланчин^56.

«Агон» был задуман как третья часть греческой трилогии, в которую уже вошли балеты Баланчина «Аполлон» и «Орфей» (1948) на музыку Стравинского. Как и «Аполлон», который восходил к Николя Буало, «Агон» начинался с текста XVII века, в данном случае трактата о балете балетмейстера Франсуа де Лоза – «Апология танца». Линкольн Кирстейн прислал копию трактата Стравинскому с запиской, в которой излагался замысел Баланчина сделать балет, где «танцы очень скромно начинались бы в шестнадцатом веке, а потом разгорелись бы и взорвались в двадцатом». Примечательно, что Кирстейн дал Стравинскому современное издание, в котором ученые записки сопровождались отрывками из текстов и музыки аббата Мерсенна, священника, музыканта и современника Декарта и Паскаля, – все они стояли у истоков классического балета в XVII веке^57.

Как и его предшественники эпохи Возрождения, Мерсенн был заворожен тем, как «размеренно повторяющиеся» музыка, поэзия и движения могут быть соединены в единое представление. В Италии подобные эксперименты вылились в первые оперы; во Франции, как мы видели, – в придворный балет, ballet de cour. Придворные танцы строго определялись ритмом и музыкальной формой (бранль, сарабанда, гальярда) и состояли из мелких, четких, элегантных шажков, многие из которых до сих пор значатся в классическом танцевальном лексиконе; это строительные кирпичики, базовые переходные па, необходимые для того, чтобы «добраться отсюда и досюда», и именно из них создавалась хореографическая ткань «Агона». Как точно отмечал де Лоз, балет – это еще и этический кодекс: «наука поведения по отношению к другим». Это манеры, уважение, воспитанность. Именно эта мысль нашла отклик в Баланчине и не покидала его долгие годы, воплотившись во всевозможных формах^58.

Стравинский сделал в своем издании де Лоза множество пометок и сверялся с ними и с Мерсенном во время работы над партитурой. Действительно, как свидетельствовал ученый Чарльз М. Джозеф, аннотации композитора продемонстрировали его глубокий интерес к дискуссиям той эпохи о размере, ритме, стихосложении и о близости музыкальных, поэтических и танцевальных форм. Кроме того, Стравинский уделил большое внимание научной теории о религиозных и языческих истоках нескольких барочных танцев, например хороводах, которые колдуньи водили вокруг дьявола. Все это спроецировалось на будущем балете: музыка «Агона» сложна и наполовину приближена к двенадцатитоновой системе. Меньше известно об источниках танцев Баланчина, только что он и Стравинский работали над балетом в тесном сотрудничестве: они встречались дома у композитора, который, в свою очередь, затем приходил на репетиции, где оба увлеченно обсуждали хореографию.

В «Агоне» просматривается сходство с другими балетами Баланчина: со скупым лиризмом «Аполлона Мусагета», с чистой, математической точностью «Кончерто барокко» (на музыку концерта для двух скрипок Баха), но больше всего с напряженной, аналитической строгостью и угловатыми, неуклюжими, крабоподобными движениями «Четырех темпераментов» (1946) на музыку Пауля Хиндемита. «Четыре темперамента» «проросли» из долгих экспериментов Баланчина над максимальной растяжкой (нога поднята выше головы, бедра поставлены косо) и с волнообразными, скованными и акробатическими движениями. Он начал работать в этом направлении еще в России после революции 1917 года, и результаты можно видеть даже в его самых классических балетах, в том числе в безупречных белоснежных танцах «Аполлона». «Четыре темперамента» тоже, казалось, тянулись к миру современного танца, но в совершенно ином ключе: этот балет полон изломанных и стесненных движений торса и верхней части корпуса, что напоминало стиль немецких и центральноевропейских хореографов и Марты Грэм[72].

«Четыре темперамента» был куда более экспериментальным балетом, чем известные нам ранние танцы Баланчина: более агрессивным, изломанным и неконтролируемым, почти кубистским в намеренном искажении традиционных шагов и анатомии человеческого тела. Это было сплошное напряжение и физические манипуляции, классические позиции завалены или искажены отставленным бедром или неуместно выставленной рукой. Балет полон отрывистых, мучительных и сдавленных движений, слишком глубоких прогибов, нарочито неустойчивых вращений по спирали, словно разложенных на составные части туров на пуантах и угрожающих поддержек, напоминающих полет бомбардировщика, – и все это при сохранении линейной четкости, благодаря которой балет оставался привязан к классическим традициям.

Даже сегодня видно, что в этих танцах есть строгость и точность – будто ангельская отрешенность. Поэтому когда в части под названием «Флегматик» человек корчится в агонии, это происходит не оттого, что кто-то что-то ему сделал, или что он подумал о чем-то ужасном; нет, движение само по себе является причиной. Эффект от этого глубоко внутренний, рефлексивный, но также очень отстраненный, как будто танцовщики сами за собой наблюдают со стороны, чтобы попытаться понять свои же движения – даже когда движение целиком их поглощает.

«Агон» был еще более экстремальным: более холодным и ироничным, более беспорядочным и ритмически сложным, но одновременно более лиричным и безупречным с точки зрения классики. Это сюита танцев – дуэты, трио и па-де-катр для двенадцати танцовщиков (при двенадцатитоновой системе), которые исполняются на фоне нейтрального темно-синего задника в черных и белых репетиционных костюмах. Название балета придало ему классического звучания, но это была не идеализированная скульптурная красота Аполлона и не трагическая элегия любви и музыке, как в истории об Орфее, а скорее представление о борьбе и соперничестве. В древнегреческом языке слово agon означало тягу к состязаниям, но также (как позже подметил один из танцовщиков Баланчина) чувство коллективности, единения в общественной и политической жизни. Судя по реакции тех, кто был на премьере, этот аспект был очень существенным. Словно хор в греческой трагедии, публика не просто смотрела балет: ритмы и напряженная визуальная и музыкальная точность танцев были и физически, и интеллектуально захватывающими. (Марсель Дюшан говорил позже, что в тот вечер театр был так наэлектризован, что напомнил ему премьеру «Весны священной».)59

С той минуты, как начинается танец, балетные нормы выворачиваются наизнанку. Когда занавес поднимается, четверо танцовщиков – не обычный corps de ballet – стоят в ряд в глубине сцены спиной к зрителям. Затем они поворачиваются и подхватывают ритм, задавая синкопированное звучание всему балету. В финале те же мужчины снова будут стоять в ряд, на этот раз лицом к публике: музыка смолкнет, и они повернутся спиной – последнее слово опять остается за ними. Музыка звучит неистово, импульсивно, временами атонально, но она так же изящна, иронична и галантна. Диапазон движений простирается от робкой грациозности до мучительного самоанализа; танцовщики стремительно выбрасывают свои тела в пространство, только чтобы тут же остановиться и загасить движение в изысканном поклоне. Как говорил Баланчин, это был «компьютеризованный балет, IBM: машина, которая думает»60.

В «Агоне», строго говоря, нет повествования, нет мелодичной или лирической линии; в нем блоки, из которых состоят движения и музыка, просто навалены друг на друга. Группы танцовщиков вырываются вперед, покрывая все пространство длинными, плотными танцевальными фразами, пока неожиданно не останавливаются, замирая посреди па, или не уходят со сцены. Эпизоды сложены один поверх другого, а не связаны в цепочку, не рассказаны. Ритм все время резко меняется, танцовщики порой придерживаются своего собственного счета, то попадая в музыку, то нет, пока не настает пауза, и тогда танец и музыка вновь встречаются. Здесь очень мало па: кажется, что танцы почти полностью состоят из переходов. Все бегут, прыгают, подскакивают, поворачиваются, рвутся вперед, вскидывают ноги, но самое главное – они двигаются. Балерины на пуантах, но не для того, чтобы подняться выше или удлинить линии: больше похоже, что они «вспахивают» сцену, ударяют ее, как ножом, протаскивают себя по ней, вдавливая весь свой вес в пол и принимая все менее устойчивое положение.

Несмотря на всю нетрадиционность лексики, «Агон» не распадается на отдельные куски, а держится единым целым. Отчасти это происходит потому, что танец и музыка тесно сплетаются в единый визуальный и звуковой рисунок. Но есть и другая причина: Баланчин мог отказаться от сюжета, потому что он работал с живыми существами, а не с красками или кирпичами. Именно исполнители «думают» в этой музыкальной и балетной «машине». Но это не значит, что они «актерствуют». Напротив, здесь не за чем спрятаться: ни персонажей, ни истории, ни какой-либо узнаваемой традиции (одна из балерин жаловалась, что никогда еще не чувствовала себя на сцене настолько одинокой и обнаженной).

Исполнители просто и непринужденно находятся там. Они открыто смотрят в лицо публике, без заранее заданных чувств или ожиданий, которые помогли бы настроиться (как им, так и зрителям). Пустая сцена, залитая светом, усиливает эффект: здесь нет линии горизонта, поэтому все внимание сосредоточено на танцовщиках. И тот факт, что балет связан с XVII веком, тоже подчеркивает его модернизм. При дворе Людовика XIV танцы становились парадом костюмов, ярких цветов, украшений, манер и убранства. А Баланчин, напротив, оставляет телам и сцене лишь базовые цвета: черный и белый. Это создает эффект обезоруживающей честности и непосредственного присутствия здесь и сейчас. И расстояние между ними и нами, зрителями, между сценой и жизнью, прошлым и настоящим исчезает.

В «Агоне» не было ничего от вневременных, ни на что не похожих русских или итальянских балетов Баланчина, или его балетов-вальсов. Это был явно выраженный Нью-Йорк 1957 года. И здесь необходимо выделить два момента: личный и политический. Личный был связан со сложными обстоятельствами, при которых этот балет создавался. В октябре 1956 года у Стравинского случился инсульт, и его срочно увезли в больницу. И хотя он вскоре поправился, Баланчин, несомненно, очень тревожился – в том числе, как бы не утратить обретенной опоры в жизни, которой в тот момент была работа со Стравинским. А меньше чем через две недели его жена и муза, Танакиль Ле Клерк, заболела полиомиелитом. Баланчин был совершенно раздавлен этим и взял отпуск, чтобы ухаживать за ней, до осени 1957 года.

По возвращении он поставил «Агон», и предпремьерный показ состоялся на благотворительном мероприятии Фонда помощи детям с врожденными заболеваниями в ноябре. Некоторые наблюдатели, и среди них Мелисса Хейден, исполнявшая партию в трио, увидели прямую связь между трагическими событиями в жизни Танакиль и новым балетом Баланчина. Центральное pas de deux, например, было откровенно сексуальным (некоторые были шокированы): в нем были разведенные ноги и переплетающиеся конечности, но оно никогда не выглядело страстным. Вместо этого мужчина брал ноги женщины, держа ее, например, за щиколотку, и двигал ими, придавая ее конечностям всевозможные позы; женщина же была податливой, но практически инертной. «Она должна быть как кукла, – объяснял Баланчин артистам, – ты ею манипулируешь, направляешь ее. И все на одном очень, очень, очень длинном дыхании»61.

Ко всем прочему, pas de deux изначально исполнялось Артуром Митчеллом и Дианой Адамс. Он был чернокожим – одним из считаных чернокожих артистов классического балета – и очень живым и энергичным. А Адамс была чрезвычайно бледной и бесстрастной – от нее буквально веяло холодом. Напряженная сексуальность танца и его нарочитая черно-белая эстетика – когда ее нога обвивалась вокруг его шеи – имели также очевидный политический подтекст. Премьера «Агона» состоялась в поворотный момент движения чернокожих за гражданские права, через год после бойкота автобусных линий в Монтгомери и всего через три месяца после протестов в школе города Литл Рок, штат Арканзас. В то время белые и черные артисты редко выступали на одной сцене и еще реже танцевали полуголыми, сплетаясь в объятиях. Присутствовавшие на премьере позже вспоминали, как они были потрясены смелостью Баланчина, но балет исполнялся с такой концентрацией и аналитической строгостью, с такой объективностью и ироничной бесстрастностью, что, казалось, воспарял над политикой. Он был воспринят как эстетическое заявление, хотя большинство зрителей не могли не обратить внимания на межрасовый кастинг.

«Агон» стал кульминацией нескольких лет работы и экспериментаторства, а также самым недвусмысленным на тот момент утверждением нового, современного стиля Баланчина. Другие балеты были переделаны и продолжили это направление: в «Четырех темпераментах» и «Кончерто барокко» костюмы поменяли на репетиционные трико еще в 1951 году, а за ними в 1957 последовал «Аполлон» (позже Баланчин урежет и декорации, и повествование). Балет «Бугаку» (1962) на японскую тему – изящный, необычный, акробатичный и холодно-сексуальный – был еще одним порождением нового стиля балетмейстера. И к началу 1960-х труппа Баланчина приобрела отличительный почерк, в котором отразились все новаторские черты «Агона»: его танцовщики и выглядели, и двигались иначе, чем другие артисты балета где-либо в мире.

Отчасти это было связано с техникой, сформировавшейся за годы экспериментов и исполнения балетов Баланчина. У артистов «Нью-Йорк Сити балле» были более вытянутые линии, которые, казалось, уходили в бесконечность. При исполнении arabesque (одна нога вытянута назад, спина выгнута) они нарушали все правила, согласно которым при подъеме ноги назад бедра оставались развернуты строго вперед – как передние фары у машины; у Баланчина танцовщики раскрывали бедра, будто кто-то изо всех сил тянул их за отведенную назад ногу, таким образом смещая положение туловища ради удлинения линии ноги. Это был по-прежнему узнаваемый arabesque, но при этом постановка тела была динамичной и ассиметричной. Это была не позиция, это было движение.

Точно так же баланс больше не был статичной позой, в которой все части тела старательно выстраиваются, чтобы замереть в неподвижности. Вместо этого артисты Баланчина добивались баланса, высвобождая (и контролируя) динамический рисунок энергии, пронизывавший все тело. Неподвижность достигалась за счет сопротивления и противостояния, что создавало эффект непрерывного движения, а не статики равновесия. Это выглядело очень впечатляюще и энергично, но менее устойчиво. Впрочем, танцовщики Баланчина и не стремились долго удерживать баланс на одной ноге. В его балетах баланс был лишь основой – тем, что нужно уметь делать, чтобы выталкивать тело из состояния равновесия. Это касалось и подготовительных движений: небольшого сгибания колен перед прыжком или разворота торса перед вращением. Танцовщики Баланчина эти движения укорачивали или вовсе прятали (никто не приседал, чтобы объявить о предстоящем прыжке и серии поворотов), поэтому казалось, что они вырывались из ниоткуда и потом растворялись неизвестно где. Другие движения и па были так видоизменены или исполнялись настолько вольно, что для них больше не находилось названия в традиционном балетном лексиконе.

«Агон» стал кульминацией, но также отметил собой паузу. Период между «Серенадой» и «Агоном» был напряженным и чрезвычайно насыщенным творчески. Баланчин собрал интересную группу преданных артистов и сотрудников, многие из которых оставались с ним десятилетиями, при каких бы то ни было обстоятельствах. Теперь он становился старше, и (как у Роббинса и Тюдора) его вкусы не всегда совпадали с эпохой 1960-х. Балет менялся везде и становился или более мелодраматичным, или оказывался вовлеченным в вихрь молодежной культуры, которая была тогда в моде.

В 1959 году из Москвы приехал Большой театр, и американская пресса рукоплескала уверенному, патетичному стилю его артистов. Потом появилась звездная пара – Рудольф Нуреев и Марго Фонтейн. Они собирали огромные толпы, и их колоссальный успех, казалось, свидетельствовал о победе именно того рода ажиотажа и эготизма, которые так ненавидел Баланчин. К концу 1960-х культурный ландшафт пестрел постмодернистскими балетами, порожденными поколением хиппи: в 1968 году психоделическая «Астарта» Роберта Джоффри попала на обложку журнала «Тайм», который объявил балет «самым изобретательным и наименее скованным из живых искусств». Танцовщики, говорилось в статье, больше не были ограничены затхлыми условностями и могли «корчиться на полу, как змеи в любовном экстазе». А огромный успех «Танцев на вечеринке» Джерома Роббинса дал повод некоторым критикам задуматься (несколько преждевременно), не пришел ли конец эпохе Баланчина. Помимо этого, в его личной жизни разворачивались драматичные события: еще будучи женатым на Танакиль Ле Клерк, Баланчин страстно, мучительно влюбился сначала в Диану Адамс, а потом в Сюзанн Фаррелл, но ни та, ни другая не согласились на отношения, которые он мог им предложить^62.

«Нью-Йорк Сити балле» тоже менялся. Растущий успех труппы, наряду с увеличением финансирования и переездом в Линкольн-центр в 1964 году, привел к тому, что старые привязанности и дух сплоченности начали увядать. Фаррелл, пришедшая в труппу в 1961 году, принадлежала к новому поколению балерин. Отчасти благодаря Школе американского балета у этого «нового племени» (как еженедельник «Ньюсуик» позже назовет молодую смену артистов балета) была более последовательная танцевальная подготовка, и им не всегда нравилась излишняя театральность и эксцентричность их стареющих коллег. Молодежь действительно и выглядела, и двигалась по-другому. Их танец был более гладким и отточенным, но также более сексуальным и бунтарским. Подобные перемены оказались очень на руку Баланчину: подтверждением тому служат «Сон в летнюю ночь» (1962), «Дон Кихот» (1965) и трехактные «Драгоценности» (1967). Однако и в них он отошел от превалировавшей в культуре моды и остался верен канонам классических текстов или американского шика джазовой эры, как в сенсационных, синкопированных «Рубинах» – одной из частей балета «Драгоценности» на музыку Стравинского. В «Рубинах» танцевала Патриция Макбрайд, она исполняла угловатые и запредельно неустойчивые композиции расслабленно, игриво и иронично. По сравнению с такой хореографией «Астарта» казалась предсказуемой и традиционной^63.

И все же можно было видеть признаки того, что труппа выдохлась. Был балет Electronics (1961) на электронную музыку в записи; по свидетельствам, танцовщики были в черном и белом нижнем белье и большом количестве целлофана, а Д’Амбуаз и Адамс катались по полу в жарком объятии (этот балет не сохранился). В Metastaseis & Pithoprakta (1968, тоже утрачен) на музыку Яниса Ксенакиса[73] расслабленная Фаррелл выступала с распущенными волосами и в бикини с бахромой, а Митчелл с обнаженным торсом припадал к сцене в блестящем черном трико. То, что в «Агоне» было четко и собранно, здесь казалось недоделанным. Баланчин использовал эту «недоделанность», чтобы расширить границы балетной техники, особенно в работе с Фаррелл, и ее исполнение было дерзким и сладостно плавным как никогда. Но в 1969 году она вышла замуж за коллегу-танцовщика своих лет; Баланчин был в таком отчаянии, что впал в депрессию и уволил обоих. Позже Фаррелл вернулась, но ее работа с хореографом была приостановлена. Двумя годами позже умер Стравинский.

Однако смерть композитора вдохновила Баланчина на одно из главных его свершений: в 1972 году он организовал Фестиваль Стравинского – блистательную демонстрацию мощи балета, равной которой не знала история. В рамках восьми спектаклей, которых все ждали с огромным нетерпением, «Нью-Йорк Сити балле» поставил тридцать один балет на музыку, охватывавшую все творчество Стравинского: здесь было показано двадцать две мировые премьеры семи хореографов (десять от самого Баланчина) и несколько значительных повторных постановок. От такого размаха и масштаба творческих усилий просто дух захватывало. Многие из балетов Баланчина, созданных специально для этого события, остаются классикой и по сей день.

Вероятно, самым значительным из них был «Скрипичный концерт», позднее переименованный в «Скрипичный концерт Стравинского», на музыку, написанную композитором в 1931 году. В 1941 году Баланчин сделал на эту музыку «Балюстраду» – балет без сюжета, со зловещими, сюрреалистическими декорациями Павла Челищева, которые состояли из двух скелетоподобных, кроваво-красных деревьев с прожилками, напоминавшими пучки нервов. И хотя та постановка до нас не дошла, в сохранившемся мутном фрагменте на кинопленке можно видеть клубок извивающихся, словно черви, тел – явно в стиле раннего Баланчина времен «Четырех темпераментов». Но в 1972 году он создал нечто совершенно иное. Хореография напоминала «Агон», но была не такой скупой и, казалось, содержала в себе все элементы его мастерства: тут был американский джаз и русский народный танец, классический балет и церемониальный барокко, романтический лиризм – все сплетено в единый завораживающий язык. Сам Баланчин считал это своей лучшей работой.

В «Скрипичном концерте Стравинского» танцуют две пары и группа. Сюжета нет, сцена без декораций, костюмы – репетиционные трико. Танцы короткие, шаги настойчивые, подгоняемые неугомонным ритмом Стравинского и непогрешимой отточенностью хореографии Баланчина. Это не bravura прошлых времен; напротив, па – короткие проходки, скачки, небольшие прыжки и мелкая дробь пуантов – прерываются турами и подскоками. Прыжки не парят и не взмывают в небо, а усмиряются временем и остаются простыми и контролируемыми. Корпус держится не по классическим канонам: он сгибается пополам и выгибается назад, и словно выворачивается наизнанку. Временами движения настолько трудно уловимы и детальны, что кажется, будто руки, плечи, стопы и глаза подчиняются разным ритмам – «время работало отдельно с мельчайшими частями, из которых состоит человеческое тело». Однако части тела и части балета – руки по отношению к ногам и танцовщики по отношению друг к другу – великолепно скоординированы и даже синхронизированы.

Первое из двух pas de deux начинается с того, что солисты просто стоят рядом на сцене, лицом к зрителям, стопы завернуты внутрь. Они кажутся неимоверно обнаженными и одинокими. При первых звуках музыки их тела содрогаются, как будто через них пропущен электрический ток, и они всеми мышцами тянутся друг к другу в напряженном танце. Это pas de deux первоначально исполняли Жан-Пьер Бонфу и Карин фон Арольдинген, и ее широкая, мускулистая спина, широкие ладони и угловатое телосложение придавали танцу ощущение выносливости и замкнутости; казалось, что она карабкается вверх внутри движения и музыки, чтобы удостовериться, как далеко они простираются. В какой-то момент она выгибается в гимнастический мостик и будто перекатывается вбок, «переступая» руками, в следующий мостик, и еще, и еще; партнер следует за ней, но он выполняет классические па. Танец заканчивается исполнением традиционного arabesque promenade (хотя ее опорная нога согнута, а не выпрямлена), который превращается в акробатический переворот назад. С окончанием музыкальной фразы балерина завершает переворот переходом в глубокий прогиб назад, в то время как ее партнер ложится ничком на пол прямо перед ней. С последней нотой он переворачивается на спину и вытягивает руки в стороны.

Второе pas de deux исполняли Кей Маццо – хрупкая, гибкая и миниатюрная – и Питер Мартинс, элегантный артист классического направления, хотя с низким центром тяжести; его движения были плотными и тяжелыми. Несмотря на то что в их танце есть моменты, исполненные большой нежности, местами кажется, что ее тело тащат, растягивают, толкают, увечат. Вместе они сплетаются, переносят вес и находят точку равновесия так, словно их тела – единое целое. В один особенно пронзительный момент Маццо ставит ноги во вторую позицию на пуантах, ноги в форме буквы V – в стандартной классической позиции, – но ее колени неожиданно складываются внутрь: это совершенно немыслимая поза, балерина выглядит надломленной и ранимой, но партнер склоняется и обнимает ее колени. В конце он стоит вплотную у нее за спиной, и вместе они склоняются в придворном révérence – только он исполняет его рукой и ее ногой, как будто у них общее тело. Они выпрямляются, и движение продолжается: партнер мягко кладет руку на лоб партнерши, опускается на колени и тянет за собой ее лицо и туловище вниз и назад в неудобном положении, до глубокого прогиба; ее лицо остается скрытым за его ладонью. Таким образом, оба pas de deux заканчиваются позами, в которых женщина глубоко прогибается назад, а мужчина или стоит на коленях, или лежит на полу: это традиционная галантная поза, но здесь она искажена, поставлена с ног на голову.

В конце балета все артисты выходят на сцену и исполняют торжественный танец, напоминающий русский народный, со скрещенными руками, но в их па и движениях нет ничего этнического или фольклорного: их почерк строго балетный и наполнен заразительной ритмической сложностью, перепадами и контрастами. И все же выглядит простым, ощущается простым – ритмы настолько четко сформулированы, что создается иллюзия, будто их очень легко исполнять. Музыка устремляется к финалу, напряжение нарастает, пока танцовщики не останавливаются и не встают парами, глядя на аудиторию, словно с портретов. Они кажутся и формально любезными – суровыми, многоопытными – и в то же время очень похожими на нас, зрителей. Баланчин создал свой городской, американский придворный балет ХХ века, целиком опираясь на русскую музыку.

После этого Баланчин прожил еще десять лет, но к середине 1970-х его здоровье значительно ухудшилось. В 1978 году он перенес инфаркт и операцию шунтирования в 1979-м; его зрение ослабло, болезнь, которая в итоге убьет его (Крейтцфельдта – Якоба), стала прогрессировать. За эти годы хореограф неоднократно оглядывался на прошлое: за Фестивалем Стравинского 1972 года последовал Фестиваль Равеля в 1975-м (которым также было отмечено возвращение Фаррелл в труппу) и Фестиваль Чайковского, с его пронзительным Adagio Lamentoso в 1981-м. Кроме того, Баланчин планировал поставить собственную «Спящую красавицу» на музыку Чайковского. В 1982 году он провел еще один фестиваль, на этот раз чтобы отпраздновать столетие со дня рождения Стравинского. Но к тому времени он был уже слишком болен и слаб, чтобы целиком отдаться работе. Последним балетом великого хореографа стало соло для Сюзанн Фаррелл на музыку Стравинского, которое он закончил уже с большим трудом.

Джордж Баланчин скончался в Нью-Йорке 30 апреля 1983 года. Его смерть потрясла весь балетный мир; все, кто собрался в тот день в Нью-Йоркском государственном театре, отдавали себе отчет в огромной значимости достижений ушедшего мастера. Невозможно забыть ощущения общего горя и потерянности после его смерти. В Нью-Йоркский государственный театр – театр Баланчина – пришли сотни скорбящих, объединенных общей бедой, и все смотрели на сцену в поисках утешения. Баланчин всегда говорил, что в России смерть – это повод для праздника, но хотя Линкольн Кирстейн храбро обратился к присутствующим со словами: «Мне незачем говорить вам, что мистер Би сейчас вместе с Моцартом, Чайковским и Стравинским…» – это была единственная русская традиция, которую американские танцовщики Баланчина так и не переняли. Они плакали, как и все остальные в зале. Отпевание состоялось в храме Русской православной церкве Синодальном Знаменском соборе на углу 93-й улицы и Парк-авеню, куда он ходил молиться столько лет. Более тысячи человек прошли перед открытым гробом, в котором балетмейстер лежал с православной погребальной лентой на лбу и красной розой в петлице. А во время панихиды в соборе Святого Иоанна Богослова исполнялись отрывки из «Реквиема» Моцарта, читались отрывки из Библии и прошествовала процессия священнослужителей Русской православной церкви.

Еще одна эра в балете подошла к концу. Мир, созданный Баланчиным в «Нью-Йорк Сити балле», не смог пережить своего основателя: он был слишком зависим от «тех танцовщиков и той музыки, от “здесь и сейчас”», как любил повторять сам хореограф. Балеты можно было воспроизвести – это делалось тогда и делается по сей день, – но атмосфера, которая вдохнула в них жизнь, постепенно сошла на нет. Остался лишь парадокс успеха Баланчина: в Америке ХХ века классический балет был радикально реформирован выходцем из России, родившимся в отблесках XIX века и с головой погруженным в классическую музыку, народные традиции и православие, – человеком, который вывел балет в авангард современной культуры тем, что ориентировал его на религиозную и гуманистическую традицию.

Однако танцовщики Баланчина, как ни странно, не находили в этом ничего удивительного. Они уверяют, что он просто научил их уважать балет как некий набор этических принципов: трудолюбие, скромность, точность, соблюдение границ и осознание своего места. Они знали, что становились своего рода аристократами, даже когда по-прежнему были уличными мальчишками или девчонками с кукурузных ферм Среднего Запада. Их прямота и открытость, естественное физическое доверие и смелость, их готовность подчиняться законам балета и музыки, даже когда они их нарушали, – все это прекрасно вписывалось в эстетику Баланчина. Вместе с ними и следуя за музыкой, он привел балет обратно к его классическим основам и выстроил на них современную традицию.

Наследие Баланчина огромно. Он дал миру величайшие творения за всю историю танца и сделал классический балет преимущественно модернистским искусством ХХ века. В Нью-Йорке он сформировал балетную аудиторию и настоящую общину, преданную его творчеству, сплотившуюся сначала вокруг Городского центра балета, а затем Нью-Йоркского государственного театра. На протяжении всего этого времени он работал над проблемой повествования и пантомимы, так занимавшей балетмейстеров со времен Просвещения. Его балеты не перекладывали слова на язык танца, напротив, его хореография стала самодостаточным языком – физическим, визуальным и музыкальным, который был понятен сам по себе. Более того, вслед за Петипа и Дягилевым он соединил балет с серьезной музыкой от Баха до Стравинского и воспитал несколько поколений исполнителей, которые знали, как это делать. Но самое главное – Баланчин совершил прыжок в прошлое, через Россию и Петипа – к Людовику XIV и еще дальше, к античной Греции, к местам и временам, когда балет и танец по-настоящему что-то значили для людей. Он восстановил балет в его статусе утонченного развлечения и чувственного и эмоционального искусства, и одновременно – божественного, олимпийского идеала. Тюдор и Роббинс были великими хореографами, потому что принадлежали своему времени. Баланчин тоже принадлежал своему времени, но он сумел выйти за его пределы. Ангелы Аполлона наконец обрели современный голос.

Эпилог

Уход мастеров

Окончен праздник. В этом представленье

Актерами, сказал я, были духи.

И в воздухе, и в воздухе прозрачном,

Свершив свой труд, растаяли они. —

Вот так, подобно призракам без плоти,

Когда-нибудь растают, словно дым,

И тучами увенчанные горы,

И горделивые дворцы и храмы,

И даже весь – о да, весь шар земной.

И как от этих бестелесных масок,

От них не сохранится и следа.

Мы созданы из вещества того же,

Что наши сны. И сном окружена

Вся наша маленькая жизнь.

Уильям Шекспир, «Буря» (Акт 4, сцена 1, пер. М. Донского)

За годы, последовавшие за смертью Баланчина, его ангелы один за другим начали падать со своих высот. Классический балет, столького достигший на протяжении ХХ века, стал медленно приходить в упадок. Это происходило не только в Нью-Йорке: от Лондона до Санкт-Петербурга, от Копенгагена до Москвы балет начал пробуксовывать, словно сама традиция застопорилась и изжила себя. В какой-то степени это можно объяснить общими переменами: к началу ХХI века мастера, сделавшие балет столь ярким и значительным искусством, ушли в мир иной или оставили сцену. Баланчин, Роббинс и Тюдор, Стравинский и Кирстейн, Аштон, Кейнс и де Валуа, Лопухов, Лавровский и Ваганова – никого из них не осталось, а танцовщики, которые воплощали в жизнь их балеты, тоже уже умерли или состарились.

Сегодняшние хореографы – ученики и преемники – странным образом не сумели подняться до высоты оставленного им наследия. На фоне новаторства и величия прошлого они выглядят подавленными и растерянными. Им не удается ничего построить на фундаменте ушедшего столетия, но в то же время они не готовы его отбросить и следовать своим собственным путем. Современная хореография бесцельно мечется между скучными имитациями и вычурной «новизной» – как правило, в виде избыточной акробатики или мелодраматизма, поддерживаемых неадекватным освещением и спецэффектами. Это пристрастие к бездумному атлетизму, густо переплетающимся па, зрелищности и сентиментальности однозначно не является последним волеизъявлением уходящей художественной эпохи; оно свидетельствует о том, что новому поколению недостает уверенности в собственных силах, что оно не в ладах с собой и со своим прошлым.

С танцовщиками дело обстоит не лучше. К счастью, пока еще достаточно целеустремленных и опытных артистов, но лишь единицы способны на интересное, захватывающее исполнение, которое может поразить публику. Танец большинства технически консервативен, невыразителен и эмоционально приглушен. И хотя многие из них в состоянии выполнять головокружительные номера, в целом уровень техники снизился. У сегодняшних исполнителей меньше полутонов, чем у их предшественников, они более нервны и прямолинейны. В технику закрались неуверенность и сомнения. У многих сегодняшних танцовщиков, например, появилась показательная привычка: они смело приступают к па, но на пике как будто слегка корректируют позицию – практически незаметно, однако впечатление такое, что они не вполне уверены в том, что делают. Это стало настолько частым явлением, что мы его едва замечаем. А надо бы: небольшие вроде бы «подвижки» свидетельствуют о своего рода отстраненности и ущербности исполнения, как будто четкое исполнение нам не гарантируется. Пусть из лучших намерений, но таким образом танцовщик сам портит свое выступление.

Несомненно, есть артисты, которые выделяются своим масштабным видением и выдающейся техникой – например, Диана Вишнёва (Мариинский театр), Анхель Корелла (Американский театр балета) или Алина Кожокару (Королевский балет Великобритании), но они слишком часто растрачивают свой талант и энергию на новые постановки средней руки или на повторение прошлого.

Больше всего усилий направлено именно на прошлое. Сегодня призыв модернистов «сделать новое» стал неактуален. В танце, как и во многом другом, мы вступили в век ретроспективы. В первую очередь это означает русскую классику XIX века, и на зрителей по всему миру обрушиваются постановки «Щелкунчика», «Лебединого озера» и «Спящей красавицы». С одной стороны, в этом нет ничего нового. Модернисты ХХ века, как мы могли убедиться, осознанно строили свое искусство на том же фундаменте. Но у них была уверенность и связь с этими балетами, которых нет у сегодняшних артистов: ведь они выросли в последних закатных лучах XIX века. Поэтому, когда Баланчин ставил вариации на тему «Раймонды» или «Щелкунчика», он опирался на свои ностальгические воспоминания о постановках, которые видел ребенком в Санкт-Петербурге. И тем не менее те балеты были однозначно его собственными и никогда – подражаниями. Аштон поставил свое «Лебединое озеро» так бесподобно, потому что в свое время был целиком погружен в русский классицизм, к тому же без его ортодоксальности. Даже во времена Советского Союза, когда идеология затрудняла положение вещей в балете, у многих артистов еще оставались прямые связи с императорским балетом, и они очень ими дорожили.

Сегодняшнее поколение находится в более сложной ситуации. Они уже очень далеки от XIX столетия и знают о нем лишь понаслышке. Возможно, отсюда возникает их стремление сохранить прошлое, словно те традиции находятся под угрозой исчезновения. Однако результат ироничен: крупнейшие балетные труппы – те, что прославились своим новаторством, – сегодня превратились в музеи давно прошедших времен. И наглядный пример этой одержимости сохранением старины – вездесущие кураторы и хранители балетов (специалисты по нотации, реконструкции, режиссеры и т. д.), которых намного больше, чем хореографов. Лондонский Королевский балет и Американский театр балета в последние годы вложили огромные средства в новые постановки «Спящей красавицы» и «Лебединого озера». Даже в «Нью-Йорк Сити балле», слывшем авангардом модернизма, эти крупномасштабные балеты тоже значатся в репертуаре, пусть в новой, но довольно блеклой и традиционной постановке.

Однако классика нигде не оставалась столь значимой – и спорной, – как в России. К концу холодной войны русские артисты балета испытывали далеко не однозначные чувства по отношению к советской культуре. Многие хотели переделать или вообще забыть те балеты, на которых они выросли, так как теперь они ассоциировались с тоталитаризмом и неудавшимся социальным экспериментом. Одним из способов сделать это было «убрать за скобки» ХХ век и извлечь на свет божий имперское прошлое. В этом русле Кировский театр вновь стал Мариинским.

Через несколько лет в репертуаре театра появилось два «новых хорошо забытых старых» сокровища: роскошно реконструированные постановки «Спящей красавицы» и «Баядерки». Обе были самым тщательным образом собраны, как мозаики, из фрагментов, дошедших до нас благодаря хореографической нотации (неполной) Николая Сергеева, из эскизов костюмов и декораций, печатных материалов, интервью, обрывочных воспоминаний и т. д. Когда в материалах случались пробелы – а это происходило довольно часто, – балетмейстеры предлагали что-то «в стиле эпохи». Результат оказался захватывающим в историческом и идеологическом отношении, но с художественной точки зрения был слабым: то, что удалось выиграть в достоверности, было утрачено в хореографии.

То же самое можно сказать об относительно недавнем прошлом. На сегодняшний день работы Баланчина, Аштона, Тюдора, Роббинса, Захарова, Лавровского и Григоровича сохранены, отсняты и надежно сберегаются для будущих поколений. В этом направлении многое было сделано для восстановления или поиска утраченных работ, особенно Джорджа Баланчина. А его известные работы охраняются авторским правом и контролируются фондом, учрежденным после его кончины (аналогичные организации распоряжаются наследием Роббинса, Тюдора и Аштона). Если какая-либо труппа хочет поставить его балет, она должна обратиться в фонд, который назначает repetiteur – танцовщика, непосредственно работавшего с хореографом, – для постановки произведения.

Таким образом, многие из балетов Баланчина стали классикой и вошли в стандартный репертуар театров во всем мире, хотя больше всего, наверное, в Мариинском, который стремился посмертно предъявить права на этого «блудного сына» Санкт-Петербурга. Любопытно, что сегодня в Петербурге, Париже и Копенгагене балеты Баланчина исполняются с не меньшим рвением и увлеченностью, чем в Нью-Йорке.

Мастера ХХ века остаются первоосновой театров, созданных с их участием. Балеты Баланчина и Роббинса преобладают в репертуаре «Нью-Йорк Сити балле», Тюдора – в Американском театре балета, Аштона (после стольких лет непростительного забвения) – в Королевском балете Великобритании. Их достижения прославляются повсеместно. «Техника Баланчина» была даже систематизирована и официально утверждена; существуют книги и DVD, в которых его танцовщики раскрывают ее принципы и методы. Однако тут тоже возникают проблемы. Стиль Баланчина никогда не стоял на месте: это был экспансивный, открытый образ мышления, со временем менявшийся от исполнителя к исполнителю. И чем больше па и способов их исполнения теперь фиксируется, тем меньше они напоминают о той эпохе. В итоге объяснимое стремление «Нью-Йорк Сити балле» сохранить наследие великих балетмейстеров привело к ортодоксальности.

Теперь все старые балетные труппы переселились в величественные новые театры – памятники из камня и стали, воздвигнутые в честь хрупкого, эфемерного прошлого. После смерти Баланчина «Нью-Йорк Сити балле» и Школа американского балета перебрались в новые сверкающие помещения в Линкольн-центре. В 1989 году в Париже появилась Опера Бастилии – не слишком располагающее к себе современное здание, дань культурным амбициям французского государства; лондонский Ковент-Гарден, где обитает Королевский балет, открылся после десятилетней реставрации, обошедшейся в 360 миллионов долларов; но Копенгаген (и Датский королевский балет) опередил всех, открыв в 2005 году роскошный новый оперный театр, построенный местным предпринимателем по последнему слову техники за 442 миллиона долларов (потолок украшают 105 тысяч листов сусального золота в 24 карата). Москва тоже решила не отставать, и Большой театр, уже начавший было осыпаться, пережил масштабную реконструкцию.

Однако, как ни печально, великие национальные традиции – английские, русские, французские и американские, которые эти «хранилища воспоминаний», по идее, должны оберегать, практически исчезли. После окончания «холодной войны» разделение на «них и нас», определявшее балетный стиль в СССР и на Западе, больше никого не интересует. Танцовщики из России и бывшего советского блока, а также из Южной Америки и Кубы устремились на Запад. В Европе больше нет границ. И один из самых наглядных примеров – это Королевский балет Великобритании, который теперь почти перестал быть британским: его ряды полны румынских, датских, испанских, кубинских и французских танцовщиков. К 2005 году лишь две из шестнадцати ведущих солисток балета были британского происхождения. Подобная ситуация возымела неожиданный отрицательный эффект, и приходится специально учреждать конкурсы балета, как, например, недавно появившийся конкурс Фонтейн и Нуреева, чтобы попытаться приобщить британских детей к балетному искусству. Но никто на самом деле не верит, что это произойдет. В любом случае именно открытость представителям всех стран и народов спасла Королевский балет: своей сегодняшней жизнеутверждающей энергией он обязан международному балетному сообществу, а не англичанам.

Национальные особенности повсюду сгладились и превратились в единый интернациональный стиль. Артисты из Петербурга и Нью-Йорка, Лондона, Парижа и Мадрида теперь практически взаимозаменяемы. Более того, они хотят походить друг на друга, впитать то, чего были лишены раньше. Русские хотят скорости и отточенности Баланчина, американцы хотят русского изящества, и все хотят французского шика и очарования. Конечно, не все танцовщики выглядят одинаково: остатки национальных школ все же сохраняются, особенно в России, которая пока находится в относительной изоляции (поток талантов идет лишь в одном направлении – за границу). Но различия постепенно стираются. Вместо того чтобы совершенствовать свои национальные стили, все говорят на благозвучном гибридном балетном языке.

Впрочем, наступление эпохи ретроспективы не означает, что танцовщики верно улавливают прошлое. Возьмем, к примеру, судьбу балета Вацлава Нижинского «Весна священная» на знаменитую музыку Стравинского. После первых спектаклей в 1913 году хореография Нижинского была совершенно забыта. Но это ни в коей мере не умаляет величия и масштабности этого балета, со временем они только возросли. В 1970-е годы американка Миллисент Ходсон, исследователь и балерина из Беркли, штат Калифорния, задалась целью вернуть к жизни постановку Нижинского. Работая вместе с художником Кеннетом Арчером, она скрупулезно ее восстановила. Так как не было никаких записей относительно хореографии, Ходсон использовала пометки на партитуре Стравинского, интервью и эскизы того времени, и в итоге реконструировала балет, следуя идеям Нижинского так, как она их понимала. Ее версия была впервые исполнена «Балетом Джоффри» в 1987 году и с тех пор стала визитной карточкой модернизма: балет Ходсон вошел в те годы в репертуар балетной труппы Парижской оперы, Королевского балета в Лондоне, а позже и Мариинского театра.

Однако нет никаких оснований полагать, что балет Ходсон имеет что-то общее с хореографией Нижинского. Ее новая «Весна священная» состоит из ритуального притопывания, согнутых локтей и размашистых, вольных движений: это американский постмодернистский балет, прикрывающийся маской новаторского танца периода модернизма. То, что было несомненно радикальным и шокирующим танцем, теперь стало банальным китчем, сувениром из экзотического прошлого. И в наши дни очень символично, что самые престижные балетные театры мира поспешили принять и воспроизвести эту пародию, стремясь вновь соприкоснуться с прошлым, которое сами же утратили, или, в случае Кировского театра, никогда не имели. «Весну священную» изначально создали русские и поляки в Париже, а то, что получил Петербург, было «готовым к употреблению» набором исторических артефактов, обнаруженных американкой из Беркли[74].

Другим периодам балетной истории повезло больше. Начиная с 1970-х ученые вместе с танцовщиками реконструировали балеты эпохи Ренессанса и барокко и возвращали их на сцены Европы и Америки. Здесь они ступали на более твердую почву. Несмотря на то что эти танцы старше, системы нотации тех времен (особенно Фейе) можно расшифровать и сегодня. Американские и европейские университеты тоже подключились к исследовательской работе, как и музыканты, интересующиеся старинной музыкой, и это дало возможность развернуть плодотворный диалог о стиле и исполнительском искусстве. Это важно, потому что прежде ученые традиционно ограничивали сферу своих интересов лишь современным танцем. Приятно видеть, что и другие периоды в танце тоже привлекают научные круги.

Никогда прежде история балета не выходила на передний план в такой степени. Если сегодня взглянуть на общую картину, то вот что мы увидим: танец эпохи Ренессанса и барокко, датский романтический балет или русскую императорскую традицию. Конечно, есть еще много пробелов: очень мало известно о лучших балетах Новерра, вообще ничего не сохранилось из работ Пьера Гарделя, а также танцевальных драм Сальваторе Вигано и русских балетов Жюля Перро, среди многих других. Если брать более близкий нам период в истории, то мы мало что знаем о работах Мясина и еще меньше – Нижинского. Даже Баланчин представлен лишь частично: он создал более четырехсот работ, из которых до сегодняшнего дня дошло совсем немного. Все это, по большому счету, неудивительно, ведь у танцев всегда был короткий век. А пробелы – это тоже часть традиции.

Однако благодаря технологиям пробелов, скорее всего, больше не будет. Фильмы, видео и компьютеры кардинально изменили способ сохранения балетов. Впервые за всю историю у нас накопилось множество материала. Большинство из величайших послевоенных работ были сняты на пленку, а сегодняшние балеты записываются в обязательном порядке. Таким образом проблемы нотации, которая так долго препятствовала распространению балета, также не будет: кому нужно запоминать или записывать танец в наш век мгновенных цифровых технологий? Кому нужна устная традиция – от танцовщика танцовщику, – когда все можно посмотреть в записи, крупным планом, останавливая и перематывая назад в нужных местах? Распространение балетов в электронном виде стало обычным делом, приняв эстафету у мутных пиратских видеозаписей американских балетов, попадавших в Советский Союз, где их ставили, ни разу не видев вживую.

Но кино-, видео- и компьютерные записи тоже не идеальны. Тусклое, плоское отображение па на экране – неизбежное следствие медийной революции. А заучивание балета с экрана или использование записи для закрепления в памяти может дезориентировать или даже вводить в заблуждение. Во-первых, балерина видит балет (живую трехмерную форму) как двухмерное изображение. Потом она должна перенести эти плоские и уже урезанные па на свое изображение в зеркале, еще больше увеличивая дистанцию между танцем и исполнителем. Кроме того, предположение, что запись всегда верна, тоже может сыграть злую шутку – как фильм, увиденный до прочтения книги: «картинка» отложится в памяти, и будет труднее представить данный балет в каком-либо ином исполнении. Во-вторых, на видео не видно ошибок и случайностей, индивидуальных особенностей или отклонений. Неудивительно, что некоторые постановщики прибегают к экранам с осторожностью, так как не хотят ограничивать возможностей прочтения балетного текста.

Возникает парадокс. Мы испытываем благоговение перед великими балетами; мы знаем – мы помним, – что в балете заключается «наша цивилизация», как однажды предположила балетный критик Арлин Кроче. Однако в сегодняшних новых, с иголочки, театрах традиция находится в кризисе: она утрачивает свои формы, расплывается. Мы все это прекрасно знаем; мы утешаем себя словами об ожидании и терпении, о сохранении прошлого, пока не придет очередной гений и не водрузит поникших ангелов балета обратно на пьедестал в поднебесье. Но проблема лежит глубже. Старые балеты кажутся плоскими и унылыми, потому что новые тоже так выглядят. Если сегодняшние балеты похожи на пустые оболочки, то это может происходить оттого, что мы в них больше не верим. Мы цепляемся за прошлое и прислушиваемся к его отголоскам, прячемся в его традициях по одной простой причине. Что-то исключительно важное ушло навеки. И мы скорбим.

Классический балет всегда был искусством, основанным на вере. Ему неуютно в век цинизма. Это искусство высоких идеалов и самоконтроля, в котором внутренние истины и приподнятость духа выражаются через пропорции и изящество. Кроме того, балет не только искусство, но и этикет, сформированный веками придворных условностей, учтивости и кодексов поведения в обществе. Но это не значит, что балет статичен. Напротив: как мы уже видели, когда общества, служившие питательной средой для балета, менялись или исчезали, как это было в периоды Французской и Русской революций, дух борьбы запечатлевался и в искусстве.

То, что балет мог превращаться из аристократического, придворного искусства в отражение новой буржуазной этики, из помпезного церемониала во внутренний мир грез, меняться от Людовика XIV до Тальони и от Нижинского до Фонтейн, лишний раз свидетельствует о его гибкости, приспосабливаемости и новаторской сущности. В балете важнейшую роль всегда играла идея трансформации человека, убежденность, что люди способны меняться и становиться другими, более совершенными или даже божественными созданиями. Именно это сочетание установленных социальных форм и экстремальных человеческих возможностей и гарантировало балету его размах и величие в самых разных культурах и политических системах.

Сегодня никто больше не верит в идеалы балета. Мы скептически относимся к элитарности и таланту, считая их ограничительными и способствующими разделению общества. Согласно этой позиции, те, кому достаточно повезло, чтобы получить профессиональное образование, не должны возвышаться над теми, кто имел ограниченный доступ к знаниям и искусству. Мы хотим расширить наши ряды и никого не обделить – теперь мы все балерины. Утонченные аристократические манеры, все эти белые лебеди, блеск королевских дворов и прекрасные женщины на пуантах, словно на пьедесталах, сегодня бесконечно устарели и ассоциируются лишь с давно почившими великосветскими дамами и господами из тридесятых царств.

Даже идея приблизить высокое искусство к народу, открыть широким массам ворота, ведущие к элитарной культуре, – мечта ХХ века, в разных формах проповедовавшаяся и в России, и на Западе, – сегодня изжила себя. И вновь, как при Людовике XIV, балет стал привилегией или особым правом истинных ценителей или богачей. Билеты везде стоят дорого, очереди вокруг театров выстраиваются крайне редко. В Нью-Йоркском государственном театре – созданном для людей и названном соответственно – произошло небольшое изменение, которое говорит о многом: недавно театр был переименован в Театр Дэвида Гамильтона Коха, в честь миллионера, чье самомнение и капиталы заменили в названии народное благо. (Баланчин предвидел это и говорил: «Après moi[75] хоть совет директоров!») Конечно, это не новость: Баланчин тоже вовсю заигрывал с меценатами. Но тогда тон был ироничен, а балеты – превосходны. А теперь нет.

Что же касается народа, то о нем забыли. Не только те самые советы директоров, которых прежде всего заботят очередные гала-представления, но и ученые, критики и писатели. Сегодня балет сузился до некоего заумного мирка, куда вхожи лишь узкие специалисты и балетоманы, которые общаются только между собой (зачастую на никому не понятном языке, изобилующем специальными терминами) и игнорируют широкую публику. В итоге, к сожалению, возникло отчуждение, и большинство людей чувствуют, что они «недостаточно знают», чтобы судить о балете.

Фрагментация и категоризация культуры очень мешают. Мы уже привыкли жить в множественных частных измерениях, виртуальных мирах, существующих где-то «в эфире», в персональных профилях и площадках типа myspace, mymusic, mylife (мое пространство, моя музыка, моя жизнь). Возможно, эти понятия стали глобальными и мгновенно всем доступными, но по своей природе они абстрактны и отстраненны. Они символизируют раздробленные, нишевые виртуальные сообщества, сложившиеся по принципу узких личных предпочтений, а не общих широких ценностей. Вряд ли найдется что-либо более далекое от открытого, физически конкретного и чувственного мира танца.

Я выросла в балете и всю свою жизнь занималась тем, что изучала его, исполняла, наблюдала и старалась понять. И всегда очень любила смотреть, как танцуют другие. Когда я только приступала к работе над этой книгой, то представляла, что она закончится на радостной ноте. Но за последние годы мои походы на балет стали все более и более удручающими. За редкими исключениями спектакли скучны и вялы, театры похожи на дома с привидениями, а публика равнодушна или настроена скептически. Несколько лет подряд я пыталась убедить себя в обратном, но увы! Теперь я уверена, что балет умирает. Периодически появляющиеся удачные спектакли или прекрасные балерины – не лучи надежды на будущее, а скорее, последние отблески тлеющих угольков, и нынешняя озабоченность восстановлением истории – это просто мимолетное отклонение от маршрута: на наших глазах балет умирает, а мы документируем его прошлое и его уход, пока он полностью не сошел на нет.

Можно ли обратить этот процесс вспять? Я не вижу, каким образом. В Западной Европе и Америке почетное место уже не принадлежит балету. Кроме того, мир танца все больше впадает в крайности: балет становится или более консервативным и традиционным, чем когда-либо, или, как современный экспериментальный танец, уходит в недоступный авангард во фринджевых театрах. Золотая середина, где я в свое время обрела балет, теперь очень узка и продолжает сужаться. В России и в странах бывшего советского блока ситуация прочнее: там этому искусству до сих пор отводится более значимая роль, чем где бы то ни было в мире. Но и там мир танца расколот, хотя и по другим причинам. Балет связан с воспоминаниями о репрессивном и конъюнктурном Советском государстве, и в результате артисты, принявшие вновь обретенные свободы с распростертыми объятиями, переняли западный авангард (который был под запретом в годы советской власти). И опять золотая середина пуста.

Поэтому, чтобы вернуть себе былые позиции, классическому балету потребуется больше, чем ресурсы и таланты («очередной гений»). Необходимо будет вернуть достоинство и величие, культуру и вкус. А нам нужно будет вновь восхищаться балетом – не только как впечатляющей демонстрацией атлетизма, но как установкой на этические принципы. Наша сегодняшняя страсть к нестабильности и фрагментации, фальшивой помпезности и сентиментальности должна будет уступить дорогу каким-то более надежным ценностям. Возможно, это звучит чересчур консервативно, но балет всегда был искусством порядка, иерархии и традиций. Строгость и дисциплина лежат в основе любого по-настоящему радикального искусства, поэтому правила, границы и ритуалы балета послужили отправной точкой для большинства его самых бунтарских и раскрепощающих достижений.

При небольшой доле везения я ошибаюсь, и классический балет не умирает, а лишь впадает в глубокую спячку, чтобы потом быть разбуженным, как Спящая красавица, следующим поколением. В конце концов, в балете уже было столько духов и призраков, столетних перерывов и полузабытых снов, а «Спящая красавица» была его самой верной спутницей и метафорой. Она неизменно присутствовала на каждом важном перекрестке: при дворе Людовика XIV, откуда балет формально начался; в Санкт-Петербурге конца XIX века, где Петипа, Чайковский и Всеволожский очнулись ото сна и вознесли балет на новые высоты; в воображении Дягилева и Стравинского в 1921 году, когда они изо всех сил цеплялись за остатки своего прошлого; а также в замыслах Мейнарда Кейнса, когда он задался целью вернуть послевоенную Британию обратно в цивилизацию. Советские мастера тоже во многом полагались на «Спящую красавицу», а Джордж Баланчин и начал, и закончил свою жизнь с этим балетом: «Спящая красавица» была первым спектаклем, в котором он ребенком танцевал в имперском Санкт-Петербурге, и она же стала его последней мечтой в «Нью-Йорк Сити балле».

Но «Спящая красавица» – не только о сне и пробуждении, о придворной пышности и классическом балете; в ней также говорится о хрупкости традиций: о сне, от которого можно и не проснуться. За последние двадцать лет балет стал напоминать умирающий язык: Аполлона и его ангелов сейчас понимает и ценит все более сужающийся круг старых верных ценителей где-то на периферии культуры. Возможно, история – наша история – подходит к концу.

Примечания

В настоящих примечаниях указаны исключительно цитируемые материалы, они составлены для работы с библиографией, в которой читатель найдет более полный список работ, использованных в каждой главе, а также список архивных источников и сокращений. Перевод, если не указано иное, – мой.

Введение.

Мастера и традиции

Платон, «Федра» (Plato, Phaedrus, 51).

Глава первая.

Короли танца

Ebreo, De Pratica, 47; Jones, Spectacle in Milan; Sparti, Antiquity as Inspiration.

Yates, The French Academies, 23–25, 37.

Yates, The French Academies, 86; McGowan, L’Art du Ballet de Cour, 14.

Мерсенн, цит. по: Yates, The French Academies, 24–25. По словам Йейтса, возвышенный стиль прозы Мерсенна отражает его тревогу и озабоченность в период, когда в Европе разгорелась Тридцатилетняя война.

Yates, The French Academies, 240. В письменном предисловии к балету Бальтазар де Бежуайе пространно пояснял, что он соединил «модное изобретение» балета с комедией – комедия в той постановке заканчивалась счастливо, хотя ее персонажами были боги и герои. См.: Au Lecteur в Balet Comique de la Royne.

McGowan, L’Art du Ballet de Cour, 43.

McGowan, L’Art du Ballet de Cour, 37; Yates, The French Academies, 248; Christout, Le merveilleux, 62.

Yates, The French Academies, 270.

Ibid., 33.

Williams, Descartes, 10. Автором нескольких балетов был поэт Гийом Коллете (1598–1659), Никола-Клод Фабри де Пейреск и Франсуа де Малерб обсуждали их в своей переписке. В частности, Коллете писал о балетах с идеалистическим пылом академиков XVI века, однако его собственные балеты, поставленные для короля, были полны бурлеска и помпезности.

Как позднее сказал Людовик XIV, «Франция не олицетворяет нацию, она полностью заключена в личности короля». Apostolidés, Le Roi-Machine, 11–14.

Dunlop, Louis XIV, 10.

McGowan, La Danse: Son Role Multiple, 171.

Solnon, La Cour de France, 349; Blanning, The Culture of Power, 32.

Archives Nationales, Danseurs et Ballet de l’Opéra de Paris, 27–28.

Saint-Hubert, La Manière, 1. Указами 1788, 1792 и 1818 годов в военных казармах Франции были предусмотрены школы танца.

Kunzle, In Search, 2 («старейшины»).

Ibid., 7.

Christout, Le Ballet de Cour, 166; Kunzle, In Search, 3–15.

Hilton, Dance of Court and Theater, 15–16.

La Gorce, Guillaume-Louis Pécour, 8.

Réau, L’Europe Française, 12.

Harris-Warrick and Marsh, Musical Theatre, 84–85.

Lancelot, LaBelle Danse; Hilton, Dance of Court. В конце XVII века entrée grave считался вершиной danse noble, однако существовало и множество других танцевальных жанров, соответствовавших музыкальным формам.

«Прекрасным созданием» также можно было стать, читая произведения в духе belles lettres – изящной словесности. De Lauze, Apologie de la danse, 17.

Rameau, Le maître à danser, 2–4 («достигается только танцем», «не унижать»); Hilton, Dance of Court, 67 («доброжелательность»); Pauli, Elémens de la Danse, 112–113 («Еще нужно…»).

Дети не освобождались от выполнения требований этикета. В 1716 году человек по имени Дезайе представил в Академии наук модель детского корсета, в 1733 году показал модель подбородочной повязки, предназначенной для того, чтобы ребенок высоко держал голову, а также устройство, призванное помочь косолапым «держать носки наружу». Академия их одобрила. См.: Cohen, Music, 77–78.

Feuillet, Choregraphie, 106.

Ibid., 26–27.

Rameau, Le maître à danser, 210.

Ladurie, Saint-Simon, 65.

Walpole in Clark and Crisp, Ballet Art, 39.

Johnson, Listening in Paris, 294.

Ménestrier, Des Ballets Anciens et Modernes, 253.

Éloge a Mlle. Camargo, 1771, Bibliothèque de l’Arsenal, Collection Rondel, RO11685.

Benoit, Versailles, 16; цитата Жана-Батиста де ла Салля приведена в кн: Franklin, La civilité, 205–206.

Benoit, Versailles, 372; Maugras, Les Comédiens, 268–269.

См.: Fumaroli, Héros et Orateurs.

Ménestrier in Christout, Le Ballet de Cour, 232–233.

Molière, Oeuvres completes, I: 751.

Michel de Pure, цитата в кн.: Heyer, ed., Lully Studies, xii.

Данное толкование опирается на кн.: McGowan, La danse.

Molière, Don Juan and Other Plays, 266, 271, 273.

Точное число балетмейстеров, задействованных в балете, не известно: наблюдатель указывает 70, хотя согласно либретто требуется 46.

Сначала Людовик учредил в 1669 году Академию оперы, но когда в 1672 году она была переименована в Королевскую музыкальную академию, и позже название несколько раз менялось. Во избежание разночтений я везде использую название «Парижская опера».

La Gorce, Jean-Baptiste Lully, 275.

Определением tragèdie en musique, данным «Альцесте» (1674) и «Атису» (1676), осуществлена попытка привязать оперу к образцу драмы Расина «Изида» (1677), полной балетов, машинных эффектов и зрелищ. Однако «Изида» оказалась исключением, и в работе Люлли и Кино преобладала модель «Атиса».

Brossard, цит. по: Wood, Music and Drama, 184.

К вопросу о «споре о старых и новых» обратите особое внимание на Fumaroli, Les abeilles et les araignées.

Beaussant, Lully, 554.

De Pure, Idée des Spectacles; Heyer, Lully Studies, x.

Туано Арбо в трактате 1589 года предложил отнести танец к семи гуманитарным наукам ввиду его связи с музыкой и математикой. Однако в XVII веке понятие гуманитарных наук стало смещаться к эстетическим понятиям, на первый план вышли идеи красоты, и большое распространение получило определение «изящных искусств». В дальнейшем музыка все больше представлялась как эстетическое, а не математическое искусство.

Вот что говорил, например, Андре Фелибьен, ставивший спектакли для короля при дворе: «Движения машины вызывают у зрителей удивление и восторг гораздо большие, чем обычная природа. Таким образом, то, как Его Величество изумляет и восхищает героическими и благородными деяниями, намного превосходит то, что могут предложить природа и человек». Цит. по: Apostolidès, Le Roi-Machine, 134; Лабрюйер, цит. по: Oliver, The Encyclopedists, 10.

Lesure, ed., Textes sur Lully, 115–116.

Brocher, À La Cour de Louis XIV, 95.

Например, в 1714 году герцогиня де Мэн основала в Со свой собственный театр, где вместе с гостями придумывала балеты, оперы и спектакли и нанимала профессионалов для развлечения во время знаменитых Больших ночей в Со.

Глава вторая.

Просвещение и сюжет в балете

Habakkuk, England, 15.

Brewer, The Pleasures of the Imagination, 5.

Принн, цит. по: Foss, The Age of Patronage, 5; Ralph, Life and Works of John Weaver, 117; Playford, English Dancing Master, introduction.

Brewer, Pleasures of the Imagination, 15.

Hogarth, The Analysis of Beauty, 239.

Ralph, Life and Works, 25. В 1830-х Чарльз Диккенс взял на себя редакцию мемуаров клоуна Джозефа Гримальди, чьи озорные и порой политически злободневные представления вышли из commedia dell’arte, и Диккенс очень любил их ребенком.

Ralph, Life and Works, 8, 401.

Hoppit, A Land of Liberty, 426.

Klein, Shaftesbury, 197.

Ibid., 175, 190.

Ralph, Life and Works, 1005.

Gallini, Critical Observations, 120–121; Brewer, Pleasures of the Imagination, 91.

Hoppit, A Land of Liberty, 438 («их бесстыдство»); Loftis, Steele at Drury Lane, 4, 15.

Ralph, Life and Works, 25, 150.

Ibid., 54, 56.

Dacier, Une Danseuse, 69.

Astier, Sallé, Marie; Macaulay, Breaking the Rules, part 3.

Dacier, Une Danseuse, 89.

Guest, The Ballet of the Enlightenment, 39–40 («танцует как мужчина»). Capon, LesVestris, 195, цит. из Bachaumont («как если бы Вестрис танцевал как женщина»).

L’Académie Royale de Musique Эмиль Кампардон описывает множество случаев, когда молодые балерины жаловались на то, что в их доме объявлялся молодой человек и обещал оказывать всяческую помощь, но в итоге просто грабил их. Например, некая мадемуазель Ле-Моннье (Мари-Аделаида), танцевавшая в труппе Парижской оперы с 1773 по 1776 год, обратилась с жалобой на господина де Розвиля, парижского буржуа, который соблазнил и бросил ее беременной. Мадемуазель Лилиа и мадемуазель Дюмирай выдвинули аналогичные обвинения. Катрин де Сен-Леже публично подвергалась домогательствам, и ее честь была поставлена под сомнение. Что еще хуже, ее обвинили в том, что она больна сифилисом. Она сумела защитить свое имя и репутацию.

Capon and Yves-Plessis, Fille d’Opéra, 26.

Factum pour Mademoiselle Petit, Danseuse de l’Opéra, Révoquée, Complaignante au Public, nd., np.; Démande au Public en Réparation d’Honneur contre la Demoiselle Petit par Messieurs Les Fermiers Généraux, Paris, 1741, Bibliothèque de l’Opéra de Paris, dossier d’artiste, Mlle. Petit.

Carsillier et Guiet, Mémoire, 6–7.

Lettres Новерра были опубликованы в Вене, Гамбурге, Лондоне, Амстердаме, Копенгагене, Санкт-Петербурге и Париже. В конце 1770-х существовали планы перевести их на итальянский язык, но проект был приостановлен; отрывки из Lettres были опубликованы в Gazzetta urbana veneta в 1794 году.

Цитату Шарля Колле см.: Hansell, Noverre, Jean-Georges, 695.

Haeringer, L’esthétique de l’opéra, 156; см. также: Cahusac, La Danse Ancienne, 3: 129, 146; Rousseau, Émile, 139–140.

Diderot and d’Alembert, Encyclopédie, 12: Diderot и d’Alembert, Encyclopédie, Supplement, 18: 756.

Noverre, Lettres, 138–139 («“говорить с душой”» и «портрет человечества»); Cassirer, Philosophy of the Enlightenment, 296.

Ballet d’action стал художественным термином для определения сюжетных балетов. Другие термины были порой взаимозаменяемы, хотя слегка отличались по смыслу: «героический балет», «трагический балет» и «балет-пантомима».

Noverre, Lettres (1952), 44, 188, 192–193.

Noverre, Letters on Dancing and Ballets, пер. Beaumont, 149.

Noverre, Lettres (1952), 108.

Гёте, цит. по: Reau, L’Europe Française, 293–294 («предательский язык»); Mercier, Mon Bonnet de Nuit, 2:172.

Diderot, Le Neveu de Rameau in Oeuvres, 457, 470, 473.

Пессимизм Дидро относительно французской музыки был также частью обширной дискуссии о достоинствах соответственно французской и итальянской музыки. Дидро был убежденным сторонником итальянцев.

Балет Médée et Jason был позже поставлен Вестрисом в Париже в 1767 году, в Варшаве и Париже (на новую музыку) – в 1770–1771 годах; Ле Пиком в Венеции и Милане в 1771 и 1773 годах и затем в Санкт-Петербурге; Новерром в Вене в 1776 году и, наконец, Рудольфом в Париже, с дополнительной музыкой, в 1780 году.

Beales, Joseph II, 33.

Harris-Warrick and Brown, eds., The Grotesque Dancer, 71.

Angiolini, Dissertation.

Baron Van Swieten to Count Johann Karl Philipp Cobenzl, Feb. 16, 1765, цит. в Howard, Gluck, 74–75 («слишком патетический»); Brown, Gluck, 336.

Noverre, La Mort d’Agamemnon, 146.

Beales, Joseph II, 159, 233.

Francesco Algarotti, цит. по: Strunk and Treitler, Source Readings in Music History, 69 («раздражающие кабриоли» и «невыносимые пробежки»); Hansell, Opera and Ballet, 771 («великолепие древних»); Brown, Gluck, 150 («Если бы Италия…»).

Hansell, Opera and Ballet, 859.

Ibid.

Noverre, Euthyme et Eucharis, Milan, 1775; пер. Walter Toscannini, NYPL, Jerome Robbins Dance Collection, *MGZM-Res. Tos W, folder 3. Miscellaneous Manuscripts.

Lynham, The Chevalier Noverre, 84.

Gardel, L’Avenement de Titus à L’Empire; Journal des Dames, vol. 4: Nov. 1775, 205–212.

Gossec в Archives Nationales, Danseurs et Ballet de l’Opéra de Paris, 36–37.

Engel, Idées, 40–42 (Энгель даже прилагает рисунок бедной актрисы, прижимающей кулак к губам в момент выступления); Guest, The Ballet of the Enlightenment, 416.

Mercure de France, April 22, 1786, 197–201.

Noverre, Lettres (1803), 168–169.

Глава третья.

Французская революция в балете

Capon, Les Vestris, 211.

Новерр, цит. по: Campardon, L’Académie Royale de Musique, 2:214.

Affiches, Annonces et Avis Divers, Aug. 13, 1783, 132. Новерр создал балет на ту же тему – La Rosière de Salency («Избранница из Саланси»), – который впервые был исполнен в Милане в 1775 году, а затем в Лондоне в 1781 году, но там сюжет был не таким комичным и легким: перед публикой разыгрывались бурные споры, коварные предательства и угрозы самоубийства, прежде чем Rosière была спасена.

Guest, Ballet of the Enlightenment, 139. См. также отзывы о выступлениях Гимар в Journal de Paris, Mar. 11, 1778, 279; Jul. 10, 1778, 764; Aug. 30, 1778, 967; Jan. 12, 1784, 59; Mercure de France, Oct. 2, 1784, 41.

Mercure de France, Aug. 31, 1782, 228.

Le Goff, Reims: City of Coronation, 238.

Correspondence Littéraire, 12:231–235. О господстве танцовщиков см. также: AN, O620 126; о неповиновении см.: Comité de l’Opéra, Feb. 4, 1784, AN, O^11620 192; letter from Dauvergne, May 12, 1787, Bibliothèque de l’Opéra de Paris, dossier d’artiste for Gardel; letter from Dauvergne to de la Ferté, Sep. 1, 1788, AN, O^1619 386; letter dated 1788, AN, O^1619 386.

Capon, Les Vestris, 254–257; см. также: Correspondance Littéraire, 12:231–235, 13:46–48 (Grimm’s account is dated 1784).

Furet, Revoluntionary France, 50–51.

Mémoire justicatif des sujets de l’Académie royale de musique. См. также: Framery, De l’organisation des Spectacles de Paris.

Bournonville, My Theater Life, 3:452–453. Гардель неохотно отошел в сторону: в 1830 году он написал письмо королеве с просьбой назначить его придворным балетмейстером.

О Мари Гардель см.: L’Ami des Arts: Journal de la Société Philotechnique, 1 Frimaire, an 5 de la République [Nov. 21, 1796], 2:6–7, Bibliothèque de l’Opéra de Paris, Fonds Collomb, pièce 8; Amanton, Notice sur Madame Gardel, 4–5. Мадам Коломб, еще одна выдающаяся балерина времен революции, к тому же славилась своим добродетельным поведением. См.: Journal des defenseurs de la patrie, 3 Fructidor, an II de la République [no. 516], 2–3.

Télémaque, manuscript scenario with notes by Gardel, 1788, AN, AJ^13, 1024; Castil-Blaze, La Danse, 216.

Caron, Paris Pendant la Terreur, 2:321 (см. также отчет о разговоре в кафе, в котором упоминалось, что артисты Парижской оперы отличались аристократическими предубеждениями: un préjugé aristocratique qui était indestructible chez eux, хотя кто-то другой настаивал на том, что это неправда и что они все – истинные республиканцы; Ibid., 4:330); Baschet, Mademoiselle Dervieux, 166–167; Johnson, Listening, 120; Gardel et al. report, AN, AJ^13 44, dossièr IV, process verbeaux et séances du Comité du Théâtre des Arts, an 2 («“полный” отказ» и «“достойные постановки”»).

AN, AJ^13 44 XI.

Ozouf, Festivals, 101–102. Встречается много упоминаний о группах женщин в белом. В сентябре 1789 года некая мадам Муатт привела с собой в палату Национальной ассамблеи двадцать жен и матерей, одетых в белое, чтобы передать нации свои драгоценности. (См.: Bartlet, The New Repertory, 116). А 11 июля 1791 года во время переноса останков Вольтера в Пантеон Давид возглавил церемониальную процессию, в составе которой были двадцать молодых девушек в белых платьях; впереди шла приемная дочь Вольтера в лавровом венке и с золотой лирой в руках. См.: Ribeiro, Fashion in the French Revolution, 96, 146. Девятого августа 1793 года Опера представила Fabius, где в том числе был балет «в середине одного из актов, в котором женщины Рима возлагали патриотические дары в храме Сатурна»: очевидно, эта сцена должна была напоминать о «пожертвованиях, принесенных женами и детьми артистов в Национальную ассамблею в 1789 году». См.: Hugo, La Danse Pendant la Révolution, 136. См. также: Affiche imprimé: L’Administration Municipale du onzième arrondissement à ses concitoyens: programme de la Fête du 10 Août au Temple de la Victoire, 23 Thermidor, an 7, AN, AJ^13, 50: dossier Thermidor, 50; Carlson, Theatre of the French Revolution, 189; Agulhon, Marianne into Battle, 27–33.

Изображение хранится в Библиотеке Opéra de Paris, Fêtes et ceremonies, portef.1, dossier 4.

Perrot, Fashioning the Bourgeoisie, 203

Bruce, Napoleon and Josephine, 80; Mercier, цит. по: Ribeiro, Fashion, 127.

Milon, Héro et Léandre. Рисунки с танцовщиками находятся в Библиотеке Парижской оперы, Fonds Deshayes, pièces 6 (croquis de danses de Deshayes), 7 (croquis de danses de Despréaux), 7 bis.

Gardel, La Dansomanie, 8. В 1980-е шведский хореограф Иво Крамер реконструировал балет «Танцемания», использовав записи о постановке 1804 года, осуществленной Луи Деланном, которого король Густав III посылал в Париж учиться у Гарделя. В своей реконструкции Крамер пользовался партитурами, хранящимися в нескольких библиотеках Швеции, где было построчно расписано действие балета (но не танцевальные па).

Ibid.

Journal des Débats, 25 and 27 Prairial, an 8, Сожаления о том, что Гардель обратился к «тривиальным» темам.

AN, AJ^13 72, pièce 45; письмо г-на Люке, первого префекта дворца, г-ну Боне, директору Оперы, 7 Brumaire, an 14, AN, AJ^13 73, dossier XVII, pièce 425.

Pélissier, Histoire Administrative, 117; Mercure de France, Messidor, an X [vol. 9], 78–79. Например, балет Lucas et Laurette (1803) послужил поводом для гневного письма г-на Люке, префекта дворца, г-ну Морелю, бывшему в то время директором Оперы, в котором Люке разгромил это произведение за «простоту» и «тривиальность», бросавшим вызов «великолепию», которое требовалось от главного театра столицы Франции. Он без промедления запретил исполнение этого спектакля. См.: AN, AJ^13 52, dossier Floréal.

Souvenirs of Madame Vigée Le Brun, 337.

On the school, AN, AJ^13 62, dossier XII, pièce 341.

Эти эпизоды описаны в AN, AJ^13 64, XIV, pièce 408; AN, AJ^13 87, VI, rapport du 21 Thermidor, an 12, signed by Bonet; AN, AJ^13 1039, rapport de Pierre Gardel, premier maître des ballets (probably 1813), reproduced in Archives Nationales, Danseurs et Ballet de l’Opéra de Paris, 54. Было множество примеров неподчинения и споров из-за ролей, па и т. д. (см., например, AN, AJ^13 62, XII/XV, pièce 290); в письме префекту дворца директор Оперы отмечал, что после десятого исполнения нового произведения танцовщик больше не мог претендовать на ту или иную роль, и руководство Оперы оставляло за собой право перераспределять роли, если сочтет необходимым. О танцовщиках, которые отказывались выступать, чтобы добиться тех или иных привилегий, см.: AN, AJ^13 62, XV/XII, XXII/XII, XIV, pièces 426 и 427, и XV/XXIV, pièces 523–545.

Mémoire to Napoleon from Gardel and Milon, reproduced in Archives Nationales, Danseurs et Ballet de l’Opéra de Paris, 63–64; Гардель и Милон первому префекту дворца и заметки префекта по этому поводу см.: AN, AJ^13 64, XIV, pièce 408.

Noverre, Lettres (1952), 299.

Bonet de Treiches, Del’Opéra en l’an XII, 55; Papillon, Examen Impartial, 11. Одиннадцатого января 1807 года Journal des Débats писал, что «со времен старшего Вестриса балет лишился своих основных качеств из-за попыток совершенствовать его».

Henri letter, AN, AJ^13 65, IV, pièce 132; Journal des Débats, Dec. 9, 1806, 1–4; Noverre, Lettres (1807), 328.

Bournonville, My Theater Life, 1:47.

Le Bal Masqué. Ballet en un acte, Pierre Gardel, ms., AN, AJ^13 1023: Le Bal Masqué.

Journal des Débats, Oct. 2, 1818, 3; см. также: Journal des Débats, June 22, 1820, 4. Поль был не единственным, кто, казалось, летал: в 1815 году Альбера закрепили на проволоке, и, к вящему изумлению зрителей, он пролетел над сценой в балете «Зефир и Флора»; Август Бурнонвиль, учившийся в Париже у Вестриса в середине 1820-х, говорил, что тоже был охвачен неудержимым желанием «иметь возможность взлетать во время танца… порвать со всеми земными оковами – и быть свободным!» См.: Bournonville, My Theater Life, 3:451. Про «вечные невыносимые пируэты» см: Journal des Débats, June 22, 1820, 1–4; о «новой школе» см.: Faquet, De la danse, 14, и Bournonville, A New Year’s Gift, 16, 26; о «вывихнутых» позициях см.: Goncourt, La Guimard, 249–250 (цитата из письма Депрео, в котором он жаловался на упадок в благородном стиле и говорил, что «ради этих диковинных движений приходится выворачивать все тело» и что они «враги изящества»).

Report of Gardel, Milon, and Aumer, maîtres des ballets, 1822, AN AJ^13 113, dossier III, и response of the administration, AN, AJ^13 113, dossier V; см. также мемуары Гарделя и Милона о провозглашении и определении трех жанров [AN, AJ^13 109, I; 1819, AN, AJ^13 III, dossier III]. См. также: Deshayes, Idées Générales.

Noverre, Lettres (1952), 224; Guillemin, Chorégraphie, 13. Пример разбора нотации Фейе, несколько рукописных записей Фейе и другие формы нотации: Auguste Ferrère, ms. 1782, Bibliothèque de l’Opéra de Paris, res. 68. См. также комментарий в Harris-Warrick and Brown (eds.), The Grotesque Dancer; Marsh, French Theatrical Dance; хореографические записи неизвестного балетмейстера в Collège de Montaigne, 1801–1813 (Anonyme, Choregraphies début 19eme siècle, Bibliothèque de l’Opéra de Paris, C. 515).

Bonet de Treiches, L’Opéra en l’an XII, 56–57; Despréaux, Terpsichorégraphie, неопубликованная рукопись и заметки, Bibliothèque de l’Opéra de Paris, Fonds Deshayes, pièce 4; заметки и эскизы, Fonds Deshayes, pièces 6, 7 bis. Бурнонвиль опубликовал Études Chorégraphiques в 1861 году, и три существующие рукописи хранятся в Королевской библиотеке Копенгагена: ms. autograph (incomplete) dated Jan. 30, 1848 (DKKk, NKS 3285 4o, Kapsel 1, laeg. C 6); ms. autograph dated Copenhagen, Mar. 7, 1855 (DKKk, NKS 3285 4o); ms. autograph dated Copenhagen, 1861 (DKKk, NKS 3285 4o, C8).

Классы Вестриса в фойе Парижской оперы собирали красочные толпы поклонников, мамаш одаренных детей, любителей и честолюбивых начинающих профессионалов. См.: AN, AJ^13 116, dossier III; Bournonville, Lettres à la maison, 7–12. Комментарии и текущие дискуссии об изменениях в тренаже и новой школе: École de Danse, letter from Gardel dated 1817, AN, AJ^13 110, I; Remarques sur l’examen des Écoles de danse le 16 Fevrier, 1822, signed by Gardel and Milon, AN, AJ^13 113, VII.

Далее приводится реконструкция (частично моя собственная) па из этих и других рукописей. Жан Гизерикс, прежде танцевавший в Paris Opera Ballet, также предложил свое видение, как в беседах, так и в реконструкции танцев из тетрадей Сен-Леона для студентов балетной школы при Парижской опере. См. (в особенности): Bournonville, Méthode de Vestris, Royal Library, Copenhagen, DKKk, NKS 3285 (1) 4, c5; Bournonville, Lettres à la maison, 7–18, 94–105; Bournonville, A New Year’s Gift, 16; Blasis, Elementary Treatise; Michel (père) Saint-Léon, Cahiers d’exercises, Bibliothèque de l’Opéra de Paris, Rés. 1137 (1, 2, 3) и Rés. 1140 (Pierre Gardel); Adice, Théorie de la Gymnastique de la Danse Théâtrale. Этот последний источник относится к более позднему периоду, но в нем ностальгически упоминается тренаж Альбера, Монтессю, Клотильд и других. См. также: Hammond, A Nineteenth-Century Dancing Master.

Бурнонвиль, цит. по: Jürgensen and Guest, The Bournonville Heritage, xiii. Представьте, к примеру, следующее упражнение Вестриса, записанное Бурнонвилем в его Méthode de Vestris (некоторые па отличаются от сегодняшних, но многие узнаваемы): «jeté en avant; assemblé; entrechat-huit; ronde [de] jambes en l’air en dehors; assemblé en arrière; entrechat-six; sissone; deux tours en tournant; grande pirouette; trois tours à gauche fini avec un ronde [de] jambe; petit ballotté; assemblé devant, ronde [de] jambe en l’air; en attitude»[76].

Bournonville, Études Chorégraphiques, 1848, 7–8; балетмейстер, рекомендовавший сладости, – Труссо-Дювивье. См.: Traité d’education sur la danse, ou méthode simple et facile pour apprendre sans maître les elemens de cet art, 1821, AN, AJ^13 1037, dossier IV. О машинах см. также: Adice, Théorie de la Gymnastique, 59–60.

“Perrot”: Galerie Biographique des Artistes Dramatiques de Paris, 1846, Bibliothèque de l’Arsenal, Collection Rondel, 1798.

Милон открыл класс пантомимы в 1817 году. См.: AN, AJ^13 110, I, II; AN, AJ^13 109, I.

Journal des Débats, Dec. 20, 1823, 1–3.

Глава четвертая.

Романтические иллюзии и возвышение балерины

Charles de Boigne, цит. по: Levinson, André Levinson on Dance, 85.

Эта музыка была позже использована Михаилом Фокиным в его чувственном балете «Видение розы», показанном «Русским балетом Дягилева» в 1911 году.

Возможно, Бруньоли была не первой. Женевьев Госслен, одна из немногих француженок, осмелившихся повторить «грубые» мужские движения школы Вестриса, попробовала исполнить этот трюк, от которого захватывало дух, в 1815 году, однако он не запомнился надолго.

Souvenirs de Marie Taglioni, Vienne, 1822–1824, Débuts de théâtre, version 3; Bibliothèque de l’Opéra de Paris; Fonds Taglioni, R21.

Туфельки Тальони хранятся в Театральном музее в Копенгагене и в Библиотеке Парижской оперы. Возможные травмы в результате танца на высоких полупальцах ярко описаны в Adice, Théorie de la Gymnastique de la Danse Théâtrale, 180–200.

Figaro, Aug. 13, 1827 («эпохально»); Merle, Mademoiselle Taglioni, 14, 55 («Радикалная революция»); Jules Janin in Journal des Débats, Aug. 24, 1832, 1–3 («повержены одним ударом»), Sep. 30, 1833, 2–3 («идеальная балерина Реставрации»); Anonyme, “L’ancien et le nouvel opéra”, Bibliothèque de l’Opéra de Paris, C. 6695(10), n.d., 398 (возможно, глава из François Adolphe Loève-Veimars, Le Nepenthes: contes, nouvelles, et critiques, 1833).

Figaro, Aug. 13, 1827.

Гейне, цит. по: Guest, Jules Perrot, 21; Véron, Mémoires d’un Bourgeois, 3:171.

Crosten, French Grand Opera, 45–46.

Pendle, Eugène Scribe, 444.

В Библиотеке Парижской оперы есть зарисовки: Robert le Diable, Scènes-Estampes (Dé corations par Branche, № 16, Lithograph, № 30; отдельные мизансцены: архив Библиотеки Парижской оперы, B397(4)). Сцены из балета запечатлены в гравюрах Андреаса Гейгера (1833), см.: M. Guyot, E. Blaze, et A. Debacq, eds., Album des Théâtres, Robert le Diable, 1837. Цитаты из Mise en Scène: Robert le Diable.

La Gazette de France, Dec. 4, 1831, 1–4; Journal des Débats, Nov. 23, 1831, 2 («преступные женщины»).

Le Globe, Nov. 27, 1831, 1323; Kahane, Robertle Diable: Catalogue del’Exposition, 58 («рука смерти»).

Pendle, Eugène Scribe, 429.

Kahane, Robertle Diable: Catalogue del’Exposition, 58, 64 («вульгарный» и «отталкивающий»); Journal de Paris, Nov. 25, 1831, 2.

Мое описание взято из оригинального сценария к балету: Filippo Taglioni, La Sylphide, ballet en deux actes, musique de Schneitzhoeffer (Библиотека Парижской оперы», C559); см. также: Castil-Blaze, La Danse, 346.

См.: Bénichou, L’école du désenchantement.

Journal des Débats, Mar. 1, 1833, 3.

Rogers, Adolphe Nourrit; Macaulay, The Author of “La Sylphide”, 141.

Сильфиды на проволоке могли бы разрушать ту иллюзию, которую должны были создать. В 1838 году Готье жаловался, что «мы не находим ничего привлекательного в том, что пять или шесть несчастных, трясущихся от страха девушек подвешивают на железной проволоке, которая может в любой момент лопнуть. Эти бедные создания отчаянно болтали руками и ногами, как лягушки, вынутые из воды, невольно напоминая чучела крокодилов, которых иногда вывешивают под потолком. На бенефисе мадемуазель Тальони две сильфиды застряли в воздухе, и никто не мог сдвинуть их ни вверх, ни вниз. В результате один из рабочих сцены спустился по веревке с колосников и освободил их». Gautier on Dance, 55.

Restif de la Bretonne, Monument du Costume Physique et Moral, 34; Delaporte, Du Merveilleux, 121.

Fumaroli, Chateaubriand, 25 («гигантский замысел»); Cairns, Berlioz, 1:58–59 («полный страсти», «преувеличенная любовь» и «аоображение богато»).

Fumaroli, Chateaubriand, 544–555.

Chateaubriand, Mémoires D’Outre Tombe, 1:203–4.

Ibid., 212–213.

Clément, Chateaubriand, 463 («белая загадка»).

de Staël, Corinne, book 6, chapter 1, 91.

Карл Маркс цит. по: Furbank, Diderot, 467; Готье цит. по: Janin and Chasles, Les Beautés de l’Opéra, 1–22.

Gazette de France, July 19, 1840 («культовый символ»); Psyché, Aug. 11, 1836 («“скептическая” эпоха»); Gautier on Dance, 53 («христианская танцовщица» и «ангел небесный»). «Христианской девственницей» называет Тальони и Journal des Artistes (9 октября 1831 года), там же говорится, что она «сделала балет христианским». Anonyme (Mademoiselle Taglioni, 3–7) назвал балерину «ожившей мечтой» и «ангелом». «Белая дева» – взято из стихотворения Леона Ленира (Léon Lenir in L’Artiste, n.d).

McMillan, France and Women, 37–39, 48.

Le National, Apr. 24, 1837. О Тальони как «балерине для женщин» см.: Fonds Taglioni (R2, 3, 8, 13, 74) в Библиотеке Парижской оперы; Journal des Débats, Aug. 22, 1836, и July 1, 1844; Tribune, Sep. 26, 1834; La France, Apr. 24, 1837; Le Nord, Dec. 2, 1860; Comtesse Dash, Les degrès de l’échelle (vol. 1, chapter 16; выдержки из дневника Тальони, R74). См. также: Notice sur Mlle Taglioni, Journal des Femmes, March (n.d.), 1834; Jacques Reynaud, Portraits contemporains, 155–165.

Maigron, Le Romanticisme et la Mode, 31, 185.

Cartier de Villemessant, Mémoires, 1:76–79.

Souvenirs de Marie Taglioni, Bibliothèque de l’Opéra de Paris, Fonds Taglioni, R20 («опустила занавес»); Album de maxims et poèmes, St. Petersburg, Bibliothèque de l’Opéra de Paris, Fonds Taglioni, R14 (включая заметки Бремер).

Gautier on Dance, 53.

Gautier, A Romantic in Spain, 113–115; Garafola, ed., Rethinking the Sylph.

Castex, Le Conte Fantastique, 216; Bénichou, L’école du désenchantement, 504.

Fejtö, Heine: A Biography, 184; Gautier on Dance, 1–2.

Smith, Ballet and Opera, 172; Guest, Jules Perrot, 67.

Guest, Jules Perrot, 12 («гномоподобный», «зефир»); Monde Dramatique, July 7, 1841.

Эта история взята из оригинального сценария «Жизели». См.: Smith, Ballet and Opera.

Smith, Ballet and Opera, 234–235.

Gautier, Janin, and Chasles, Les Beautés de l’Opéra, 20; Smith, Ballet and Opera, 225, 228.

Richardson, Théophile Gautier, 48.

Delaporte, Du Merveilleux, 121; Gautier on Dance, 205.

Hugo, Preface de Cromwell and Hernani, 103.

«Корсар» 1856 года – дальний родственник балета, который мы знаем сегодня: нынешние постановки восходят к более поздним русским и советским версиям.

Herbert, Impressionism, 104, 130.

Nochlin, Realism, 82; Herbert, Impressionism, 44.

Herbert, Impressionism, 130.

Глава пятая.

Скандинавская ортодоксальность: датский стиль

Johnson, Stockholm in the Gustavian Era.

Jürgensen and Guest, The Bournonville Heritage, xii – xiii; Bournonville, My Theater Life, 25.

Bournonville, My Theater Life, 447–448.

Ibid., 26.

Ibid., 452.

Jürgensen and Guest, Bournonville Heritage, xii – xiii.

Mitchell, A History of Danish Literature, 108.

Bournonville, My Dearly Beloved Wife.

Bournonville, My Theater Life, 76.

Windham, ed., Hans Christian Andersen, 154.

Ibid., 160; Andersen, Hans Christian Andersen, 331.

Windham, ed., Hans Christian Andersen, 140, 143, 152.

Bournonville, My Theater Life, 43

Ibid., 78–79.

Слова Андерсена цит. в Windham, ed., Hans Christian Andersen, 146.

Andersen, Hans Christian Andersen, 516–522.

Цитата из сценария к Napoli, перепечатана в: Bournonville, The Ballet Poems (Dance Chronicle 3(4):435–443).

Bournonville, My Dearly Beloved Wife, 134. Сцена в Голубом гроте могла также возникнуть под влиянием Сальваторе Тальони (дяди Марии), в чьем балете «Герцог Равенны» (исполнявшемся в Театре Сан-Карло) тоже были грот и наяды.

Bournonville, Études Chorégraphiques, ms. autograph (incomplete), 30 Janvier 1848, DKKk; NKS 3285 4o, Kapsel 1, laeg C 6, p. 5.

Бурнонвиль сердито жаловался, что в Вене все привыкли «видеть эту роль в исполнении черта в юбке, со спутанными волосами, полуобнаженными конечностями и оттенком кожи ярче, чем самые сильные оттенки розы». Bournonville, My Theater Life, 222.

Kirmmse, ed., Encounters with Kierkegaard, 90; Bournonville, Études Chorégraphiques, 1848.

Albert to Bournonville, Feb. 1831, DDk NKL 3258A, 4, № 46; Albert to Bournonville, June 7, 1838, DDk NKL 3258A, 4, № 48; Saint-Léon to Bournonville, probably Oct. 4, 1853, DDk NKL 3258A, 4, № 138; Duport to Bournonville, May 17, 1837, DDk NKL 3258A, 4, № 341; Blasis to Bournonville, Jan. 30, 1844, and Mar. 6, 1856, DDk NKL 3258A, 4, № 445 и 444.

Bournonville, My Dearly Beloved Wife, 59, 117; Bournonville, My Theater Life, 611.

Bournonville, My Dearly Beloved Wife, 108.

Bournonville, My Theater Life, 226.

Saint-Léon, Letters from a Ballet-Master, 106.

Bournonville, My Theater Life, 569.

Ibid., 570.

Ibid., 582.

Oakley, A Short History of Denmark, 176.

McAndrew, Bournonville: Citizen and Artist, 160; Bournonville, My Theater Life, 162–163.

Bournonville, My Theater Life, 258.

Andersen, Hans Christian Andersen, 269; Bournonville, My Theater Life, 205.

Bournonville, My Theater Life, 210.

Цитата из сценария к A Folk Tale, перепечатано в Bournonville, The Ballet Poems, Dance Chronicle 4(1):187.

Windham, ed., Hans Christian Andersen, 154.

Études Chorégraphiques, ms. autograph (incomplete), 38 pages, 30 Janvier 1848; ÉtudesChorégraphiques, ms. autograph dated Copenhagen, 7 March 1855; Études Chorégraphiques, ms. autograph dated Copenhagen, 1861. Балетмейстеры Депрео и Леопольд Адис тоже испытывали почти каббалический интерес к цифре пять, и Бурнонвиль, возможно, взял некоторые свои идеи из их работ.

Bournonville, My Theater Life, 275. Мадемуазель Пепита была бабушкой британской писательницы Виты Сэсквил-Вест, написавшей биографию Пепиты, полную восхищения, в 1937 году.

L’Europe Artiste, Aug. 26, 1860, 1. Этой информацией я обязана Кнуду Арне Юргенсену.

Bournonville, My Theater Life, 344–345, 405.

Глава шестая.

Итальянская ересь

Hansell, Opera and Ballet, 600.

Hansell, Theatrical Ballet and Italian Opera, 118.

Bournonville, My Theater Life, 20 («неумеренные» и «неестественные»); Magri, Theoretical and Practical Treatise, 187 («великолепное тело» и «скрытый контроль»); Hansell, Opera and Ballet, 662.

О нападках Сгаи на Магри см.: Bongiovanni, Magri in Naples.

Magri, Theoretical and Practical Treatise, 47–49; Hansell, “Theatrical Ballet and Italian Opera,” 209, 230 («самый низкий из жанров» и «la danza parlante»).

Stendhal, Life of Rossini, 222, 246, 300, 447–448.

Hansell, Theatrical Ballet and Italian Opera, 221.

Ibid., 257.

Touchette, Sir William Hamilton’s “Pantomime Mistress”, 141.

Celi, Viganò, Salvatore.

Poesio, Viganò, 4; Stendhal, Life of Rossini, 447; о «Титанах» в целом см.: Prunières, Salvatore Viganò, 87–89.

Hansell, Theatrical Ballet and Italian Opera, 269.

Plato, Laws, 2:93, 91.

Hornblower and Spawforth, eds., The Oxford Classical Dictionary, 1107.

Lucian, The Works of Lucian of Samosata, 2:250, 255.

Hansell, Theatrical Ballet and Italian Opera, 254.

Письмо от 30 января 1844 года, Milan, хранится в Королевской библиотеке Дании, DDk NKL 3258A, 4, № 445.

Blasis, Notes upon Dancing, 89.

Blasis, Storia del ballo in Italia; Blasis, Leonardo da Vinci.

Blasis, The Code of Terpsichore, 205–206.

Blasis, L’Uomo Fisico, 219, 225; Falcone, The Arabesque, 241; см. также: Blasis, Saggi e Prospetto.

Scafidi, Zambon, and Albano, Le Ballet en Italie, 45 («Плеяда»).

Hansell, Theatrical Ballet and Italian Opera, 281; карикатура на Боскетти: NYPL, Jerome Robbins Dance Division, Cia Fornaroli collection, *MGZFB Bos AC1.

Scafidi, Zambon, and Albano, Le Ballet en Italie, 45.

Цит. в Monga, review of Carlson, The Italian Shakespearians, 153.

Hansell, Theatrical Ballet and Italian Opera, 300; Scafidi, Zambon, and Albano, Le Ballet en Italie, 49; неопознанная вырезка из газеты, возможно, 1880-е годы, NYPL, Jerome Robbins Dance Division, прикрепленный файл Excelsior; Pappacena, ed., Excelsior, 235, 242–243.

Pappacena, ed., Excelsior, 235. В оригинальном либретто сцена в Суэце отсутствовала и была добавлена в 1883 году. Танцы для оперы Верди «Аида» были поставлены французским балетмейстером Ипполитом Монплезиром, и там была сцена в храме, в которой участвовали пятьдесят танцующих жриц, – впечатляющее зрелище, которое, однако, казалось бледной копией по сравнению с толпами в экстраваганзе Манцотти.

Pappacena, ed., Excelsior, 247, 305, 312.

Хореографические зарисовки к балету (оригиналы находятся в архивах Ла Скала) приводятся в Pappacena, ed., Excelsior.

Poesio and Brierley, The Story of the Fighting Dancers, 30; Luigi Manzotti, Domenica del Corriere, Milano, 12 Feb. 1933.

Ugo Peschi, цит. в Pappacena, ed., Excelsior, 253.

Novel Electrical Effects by the Edison Electric Light Company, газетная вырезка в NYPL, Jerome Robbins Dance Division, прикрепленный файл Excelsior.

Peschi, Amor, 138–169.

Pappacena, ed., Excelsior, 333–335.

Arruga, La Scala, 175; Fabbri, “I cent’anni di L. Manzotti”в Sera Milano, Feb. 2, 1935 («мозги, сердце и мускулы»).

Mack Smith, Modern Italy, 14.

Ugo Peschi, Amor: poema coreografico di L. Manzotti («революция» Манцотти).“Messo in scena al Teatro alla Scala carnevale del 1886”, L’Illustrazione Italiana, Milano, Fratelli Treves, 21 feb. 1886, 140.

Глава седьмая.

Цари танца: имперский русский классицизм

Hughes, Russia, 189 (см. также 192), 203.

Custine, Letters from Russia, 105; Gautier, Russia, 213; Tolstoy, War and Peace, 582–583.

Saint-Léon, Letters from a Ballet-Master, 65.

Т. Карсавина. Театральная улица [Т. Karsavina, Theatre Street, 89].

Wiley, ed., A Century of Russian Ballet, 20.

Stites, Serfdom, Society, and the Arts, 141; Frame, School for Citizens, 33; Stites, Serfdom, Society, and the Arts, 26.

Stites, Serfdom, Society, and the Arts, 196; Swift, A Loftier Flight, 140.

Wiley, ed., A Century of Russian Ballet, 78.

Swift, A Loftier Flight, 171.

Frame, School for Citizens, 61, 62.

Swift, A Loftier Flight, 171.

Herzen, My Past and Thoughts, 298.

Wiley, Tchaikovsky’s Swan Lake, 77; Custine, Letters from Russia, 181, 621.

А. И. Герцен. Былое и думы [Herzen, My Past and Thoughts, 293, 301–302].

Guest, Jules Perrot, 227.

Wortman, Scenarios, I: 413.

Hardwick, Among the Savages; Scholl, From Petipa to Balanchine, 14.

Figes, Natasha’s Dance, 178.

Beaumont, A History of Ballet, x; Wiley, A Century of Russian Ballet, 272.

Е. О. Вазем. Записки балерины [Vazem, Memoirs of a Ballerina, 1:10]; Wiley, A Century of Russian Ballet, 269–270; Wiley, Tchaikovsky’s Swan Lake, 111.

Gautier, Russia, 209, 212–214. Прекрасное описание «Эолины» см.: Gautier, Voyage en Russie, 189–196. Описание театров см.: Frame, Freedom of the Theatres.

Ю. И. Слонимский. Мариус Петипа [Slonimsky, Marius Petipa, 118]; Scholl, From Petipa to Balanchine, 36; В. М. Красовская. Мариус Петипа и «Спящая красавица» [Krasovskaya, Marius Petipa and “The Sleeping Beauty”, 12].

Gautier, Russia, 212–214 («малейшая неловкость»); Wortman, Scenarios, 1:328–330.

Wortman, Scenarios, 2:176.

Ibid., 2:226.

Frame, Freedom of the Theatres, 282.

Wiley, Tchaikovsky’s Ballets, 93, 94.

А. Н. Познанский. Чайковский [Poznansky, Tchaikovsky, 57].

Scholl, From Petipa to Balanchine, 22.

Scholl, Sleeping Beauty, 27 («востребованным» и «заменить»), 99 («цирковой балет» и «механизмы»); Wiley, The Life and Ballets of Lev Ivanov, 163, 177–178 («железные пальцы» и «резкие» жесты»); Худеков в Wiley, Three Historians, 14 («оскорбление красоты»).

Wiley, A Century of Russian Ballet, 271; В. М. Красовская. Мариус Петипа (Krasovskaya, Marius Petipa, 21); Н. Г. Легат. История русской школы [Legat, Whence Came the Russian School, 586].

Scholl, Sleeping Beauty, 30. У «Спящей красавицы» были и другие предшественники, но все в очень старомодном французском романтическом стиле: в 1825 году «Спящая красавица» (La Belle au Bois Dormant) была поставлена как опера-феерия в Париже, а в 1829 году ту же историю представили в виде балета-пантомимы-феерии. Мария Тальони исполняла роль соблазнительной наяды, которая танцует перед принцем сладострастный танец во время его путешествия к спящей принцессе. В основе балета была сложная история, передававшаяся через пантомиму, с комическими намеками и переодеваниями; в чисто ярмарочном стиле проклятие колдуньи было написано на плакате и выставлено всем на обозрение.

Wiley, Tchaikovsky’s Ballets, 156; Scholl, From Petipa to Balanchine, 31.

Scholl, Sleeping Beauty, 179 («слишком роскошные» и «балет, как мы его понимаем»).

Brown, Tchaikovsky, 188 («чудесами элегантности» и «очень милым»), Scholl, From Petipa to Balanchine, 39.

Wiley, Tchaikovsky’s Ballets, 388; про «волшебный дворец», цит. по программке ко второму акту, написанной рукой Петипа (хранится в московском Театральном музее им. А. А. Бахрушина).

Wiley, The Life and Ballets of Lev Ivanov, 141; зарисовки сцены со снегом также есть в Wiley, Tchaikovsky’s Ballets, 387–400.

Wiley, The Life and Ballets of Lev Ivanov, 19, 54.

Wiley, Tchaikovsky’s Ballets, 388.

Wiley, Tchaikovsky’s Ballets; Wiley, Tchaikovsky’s Swan Lake.

Wiley, Tchaikovsky’s Ballets, 38.

Ibid., 57, 327 («на спокойной глади озера» – цитата из либретто).

Ibid., 248.

Ibid., 269.

Ibid., 264.

Petipa, Mémoires, 67; Leshkov, Marius Petipa, 27.

Глава восьмая.

Восток идет на Запад: русский модернизм и «Русский балет Дягилева»

А. Л. Волынский, «Священнодействие танца» [Volynsky, Ballet’s Magic Kingdom, 17].

Рукопись Чеккетти, Manuel des Exercices de Danse Théâtrale à pratiquer chaque jour de la semaine à l’usage De mes Elèves, St. Petersburg, 1894 (NYPL, Jerome Robbins Dance Division; MUS.RES.*MGTM).

Г. Смаков. Великие русские балерины [Smakov, The Great Russian Dancers]; Б. Нижинская, «Ранние воспоминания» [Nijinska, Early Memoirs, 381]; А. Л. Волынский, «Священнодействие танца» [Ballet’s Magic Kingdom, 47]. Туфли Павловой хранятся в Театральном музее им. А. А. Бахрушина в Москве.

Г. Смаков. Великие русские балерины [Smakov, The Great Russian Dancers]; Wiley, Tchaikovsky’s Ballets, 11.

Beaumont, Michel Fokine and His Ballets, 23.

Gregory, The Legat Saga, 66 («сомневаться»); М. Фокин. Мемуары балетмейстера [Fokine, Memoirs of a Ballet Master, 61, 60].

Kurth, Isadora, 104, 154, 248.

Н. П. Рославлева. Эра русского балета [Roslavleva, Era of the Russian Ballet, 169].

М. Фокин. Мемуары [Fokine, Memoirs, 51, 49]. Кинопленка с записью «Умирающего лебедя» в исполнении Анны Павловой находится в разделе «Сто лет русского балета» (100 Years of Russian Dance, 2000) в Нью-Йоркской публичной библиотеке, Jerome Robbins Dance Division, *MGZIA 4-4816. На этой пленке есть также запись Карсавиной ок. 1920 года. Точная дата создания этой знаменитой миниатюры неясна. В своих воспоминаниях Фокин пишет, что создал «Умирающего лебедя» в 1905 году, но никаких документальных свидетельств первых выступлений – если они вообще существовали – не сохранилось. Известно, что балет исполнялся в Мариинском театре в 1907 году.

Garafola, Diaghilev’s Ballets Russes, 98; И. Нестьев. Музыкальное образование Дягилева [Nesteev, Diaghilev’s Musical Education, 26].

И. Нестьев. Музыкальное образование Дягилева [Nesteev, Diaghilev’s Musical Education, 34, 36–37).

Bowlt, The Silver Age, 54.

Buckle, Diaghilev, 18; Croce, On “Beauty” Bare.

Garafola and Baer, eds., The Ballets Russes, 65; Т. Карсавина. Театральная улица [Karsavina, Theatre Street, 338]; Bowlt, The Silver Age, 169.

Buckle, Diaghilev, 135. Анна Павлова покинула «Русский балет Дягилева» вскоре после его первого сезона и организовала собственную гастролирующую труппу.

Балет «Сильфиды» вызревал долго. Он начался в Мариинском театре с «Шопенианы» в 1907 году, и помимо других танцев в нем был полонез в польских национальных костюмах, ноктюрн, в котором поэта преследуют монахи, и вальс в исполнении Анны Павловой и Анатолия Обухова, который потом стал основой для переделанной «белой Шопенианы»; этот балет исполнялся в Мариинском театре в 1908 году и был впоследствии переименован в «Сильфиды».

Figes, Natasha’s Dance, 272–273.

Ibid., 276.

Ibid., Natasha’s Dance, 279.

Buckle, Diaghilev, 162.

Ibid., 180.

М. Фокин, «Мемуары» [Fokine, Memoirs, 187, 191].

Ibid., 188–189; Р. Тарускин [Taruskin, Stravinsky and the Russian Traditions, 2:970].

Б. Нижинская. Ранние воспоминания [Nijinska, Early Memoirs, 293–294, 400].

Buckle, Nijinsky, 107.

Rambert, Quicksilver, 61–62; Buckle, Nijinsky, 333.

Б. Нижинская. Ранние воспоминания [Nijinska, Early Memoirs, 353].

Garafola, Diaghilev’s Ballets Russes, 64.

Ibid., 67; Craft, Nijinsky and “Le Sacre”; см. также: Hodson, Nijinsky’s Crime Against Grace, x. Позже Бронислава забеременела, и, несмотря на протесты Нижинского, ее пришлось заменить.

Shead, Ballets Russes, 70.

Hodson, Nijinsky’s Crime, vii; Craft, Nijinsky and “Le Sacre”.

Proust, Remembrance of Things Past: Swann’s Way, 7; Eksteins, Rites of Spring, 36.

Spurling, The Unknown Matisse, 419 («пела – нет, кричала»); Spurling, Matisse the Master, 53 («искусством пещерных людей»).

Spurling, Matisse the Master, 94, 101.

Garafola, Diaghilev’s Ballets Russes, 35 («красные тона»); Buckle, Nijinsky, 160 («извивающийся»); Acocella, Reception of Diaghilev’s Ballets Russes, 324 («старой, уставшей»), 336 («соблазнительное исполнение»), 342 («слишком цивилизованными»).

Buckle, Diaghilev, 226.

Buckle, Diaghilev, 253–255; Eksteins, Rites of Spring, 9–54.

Jacques Rivière, Nouvelle Revue Française, Nov. 1913, 730.

Eksteins, Rites, 54.

Nijinsky, Diary, xx, and Buckle, Nijinsky, 495.

М. Палеолог, «Дневник посла» [Paléologue, An Ambassador’s Memoirs, 2:242].

Frame, The St. Petersburg Imperial Theaters, 170; Е. Я. Суриц. Советские хореографы [Souritz, Soviet Choreographers, 43–44].

Цит. в предисловии Исаака Дойчера (Isaac Deutscher) к «Революционным силуэтам» А. В. Луначарского [Anatoly Vasilievich Lunacharsky, Revolutionary Silhouettes, 13; Schwarz, Music and Musical Life, 12 («чисто помещичьей культуре»].

Ф. В. Лопухов. Сочинения о балете и музыке [Lopukhov, Writings on Ballet and Music, 63–65]; С. М. Волков. Страсти по Чайковскому [Volkov, Balanchine’s Tchaikovsky, 162].

Е. Я. Суриц. Советские хореографы [Souritz, Soviet Choreographers, 267–273].

Kelly, Brave New Worlds; Ю. И. Слонимский. Баланчин: ранние годы [Slonimsky, Balanchine: The Early Years, 60]; С. М. Волков. Страсти по Чайковскому [Volkov, Balanchine’s Tchaikovsky, 162].

Banes, Kasyan Goleizovsky’s Manifestos, 72; Е. Я. Суриц. Советские хореографы [Souritz, Soviet Choreographers, 176].

Tracy, Balanchine’s Ballerinas, 30; Gottlieb, George Balanchine, 24; А. Блок. Двенадцать и другие поэмы [Blok, The Twelve, and Other Poems, 35–36].

Kessler, Berlin in Lights, 273.

В 1922 году Мясин женился, и Дягилев перестал с ним общаться. Однако позже импресарио смягчился, и в 1925–1928 годах Мясин поставил несколько новых работ для «Русского балета Дягилева».

Richardson, A Life of Picasso, 420.

Spurling, Matisse the Master, 231; Kurth, Isadora, 248.

Kessler, Berlin in Lights, 282; Shead, Ballets Russes, 119.

И. Ф. Стравинский, «Музыкальная поэтика»[Stravinsky, Poetics of Music, 117–118].

Buckle, Diaghilev, 393 («самоубийством “Русского балета Дягилева”»); Garafola, Diaghilev’s Ballets Russes, 343 («одежду для выходных дней» и «привел в восторг»).

Р. Тарускин [Taruskin, Defining Russia Musically, 400].

Б. Нижинская. Школа и театр движений [Nijinska, On Movement, 80]; Baer, Bronislava Nijinska.

Buckle, Diaghilev, 411–412 («наподобие святых»); Fergison,“Bringing Les Noces to the Stage,”187 («автоматизированных движениях» и «схожи с машинерией»); Garafola, Diaghilev’s Ballets Russes, 126 («марксистским»).

Nice, Prokofiev, 214–215. В 1929 году Мейерхольд надеялся поставить «Стальной скок» на музыку Прокофьева в Большом театре. Голейзовский считал это плохой идеей: «По-моему, под эту музыку невозможно танцевать». Вскоре власти обвинят композитора в формализме и лукавстве, и идея Мейерхольда была забыта. См.: Souritz E. Soviet ballet of the 1920s and the influence of constructivism, в сб.: Soviet Union, v. 7, pt 1–2, Tempe (Ariz.).

Joseph, Stravinsky and Balanchine, 98; Reynolds, Repertory in Review, 47; Н. Д. Набоков, «Старые друзья и новая музыка» [Nabokov, Old Friends and New Music, 83].

Reynolds, Repertory in Review, 48; Balanchine, The Dance Element in Stravinsky’s Music, 150–151.

Kessler, Berlin in Lights, 366.

Глава девятая.

Отставшие? Коммунистический балет от Сталина до Брежнева

М. Плисецкая. Я, Майя [Plisetskaya, I, Maya, 140].

Ross, The Rest Is Noise, 227.

Berlin, Personal Impressions, 163.

Montefiore, Stalin, 148. Монтефиоре приводит число убитых с 1934 по 1937 год – два миллиона.

А. Терц. Суд начинается и Что такое социалистический реализм [Tertz, The Trial Begins and On Socialist Realism, 148]; «Марш авиаторов» («Мы рождены, чтоб сказку сделать былью») упоминается в Enzensberger; фильм Григория Александрова «Светлый путь» – в Taylor and Spring, eds., Stalinism and Soviet Cinema, 97.

К. С. Станиславский. Моя жизнь в искусстве [Stanislavsky, My Life in Art, 330].

Е. Я. Суриц. Советские хореографы [Souritz, Soviet Choreographers, 140]. Горский поставил новые версии балета «Жизель» в 1907, 1913 и в 1921–1922 годах (исполнялись в Новом театре, а затем в 1924 году были перенесены на сцену Большого). В 1934 году Большой театр вернулся к традиционной постановке этого балета.

Е. Я. Суриц. Советские хореографы [Souritz, Soviet Choreographers, 241, 251].

Шостакович впоследствии отзывался об Асафьеве как о «музыкальном эквиваленте Лысенко», за стремление подстроиться в музыке под линию партии. См.: Wilson, Shostakovich, 303–4.

Например, Г. Уланова. Записки балерины (журнал «Советский Союз») [Ulanova, A Ballerina’s Notes, в USSR, № 4].

Soviet Press Department VOKS, NYPL, Jerome Robbins Dance Division, *MGZR Res. Box 11.

В. М. Богданов-Березовский. Уланова и развитие советского балета [Beresovsky, Ulanova and the Development of the Soviet Ballet, 50]. Любовь Блок тоже написала книгу – «Возникновение и развитие техники классического танца», которая не была опубликована до 1980-х годов.

В. Литвинова. Ваганова [Litvinoff, Vaganova, 40].

Swift, The Art of the Dance, 109–116.

Swift, The Art of the Dance, 109–110, 114; Н. П. Рославлева, «Эра русского балета» [Roslavleva, The Era of the Russian Ballet, 238].

Д. И. Золотницкий. Сергей Радлов [Zolotnitsky, Sergei Radlov, 115]; Morrison, The People’s Artist.

Н. П. Рославлева. Эра русского балета [Roslavleva, The Era of the Russian Ballet, 275].

Данные о количестве расстрелянных военнослужащих приводятся в Montefiore, Stalin, 395; Б. Пастернак цит. по: И. А. Козлов, «Художник и тень Ивана» [Kozlov, The Artist and the Shadow of Ivan, в Taylor and Spring, eds., Stalinism and Soviet Cinema, 120]; Г. Уланова. Записки балерины [Ulanova, “A Ballerina’s Notes”].

Интервью Нинель Кургапкиной автору, август 2003 года, Санкт-Петербург.

Montefiore, Stalin, 542; Wilson, Shostakovich, 209.

В. М. Красовская. А. Я. Ваганова [Krasovskaya, Vaganova, 243].

М. Плисецкая. Я, Майя [Plisetskaya, I, Maya, 125–26]; Михаил Лавровский, интервью автору в апреле 2004 года, Москва.

Swift, The Art of Dance, 151; Н. Макарова. Автобиография в танце [Makarova, A Dance Autobiography, 64].

Н. Макарова. Автобиография в танце [Makarova, A Dance Autobiography, 64]; М. Плисецкая. Я, Майя [Plisetskaya, I, Maya, 236].

Daily Express, Sep. 28, 1956.

Daneman, Margot Fonteyn, 330–331; Daily Express, Oct. 10, 1956.

New York Times, Apr. 26, 1959.

New York Times, Sep. 20, 1959; Walter Terry, New York Herald Tribune, May 5, 1959; Robert Kotlowitz в Show, Dec. 1962.

Prevots, Dance for Export, 78.

Наталья Рославлева – Лилиан Мур [Natalia Roslavleva to Lillian Moore, Sep. 26, 1960; NYPL, Jerome Robbins Dance Division, *MGZMC Res. 25-393].

Solway, Nureyev, 180.

Роберт Майорано, интервью автору, июнь 2004 года, Нью-Йорк; Kent, Once a Dancer, 157; Мелисса Хейден, интервью автору, май 2005 года.

Prevots, Dance for Export, 82. Аналогично, советский критик Вадим Гаевский позже предположил, что «Серенада» Баланчина была о молодых офисных девушках, которые по вечерам вырывались из своего «заточения» и «разыгрывали нечто загадочное… фантастическую драму». International Herald Tribune, Jan. 1990 (перепечатано из «Служение музе», впервые опубликовано в журнале «Театр»).

Роберт Майорано, интервью автору, июнь 2004 года, New York City.

Prevots, Dance for Export, 87; Taper, Balanchine, 291.

Наталья Рославлева – Лилиан Мур [Roslavleva to Moore, Dec. 13, 1960].

Н. Макарова. Автобиография в танце [Makarova, A Dance Autobiography, 24–25].

Acocella, Baryshnikov in Black and White, 30.

М. Плисецкая. Я, Майя [Plisetskaya, I, Maya, 31–32].

Ibid., 78, 31.

Ibid., 109, 153, 163–164.

Н. С. Хрущев. Воспоминания [Khrushchev, Khrushchev Remembers, 1:524].

М. Плисецкая. Я, Майя [Plisetskaya, I, Maya, 298. 44].

Ibid., 174.

Kelly, In the Promised Land. 46.

Croce, Hard Work, 134–136.

Ирина Колпакова, интервью автору, июнь, 2003 года.

Н. Макарова. Автобиография в танце (Makarova, A Dance Autobiography, 112).

Глава десятая.

Единственный в Европе

Violette Verdy, цит. в Mason, The Paris Opera, 25.

Burrin, France Under the Germans, 348–349. Пьер Гаксотт, ярый антисемит, позже восторженно писал своему другу Лифарю, восхищаясь его «выдающимся телосложением» (см.: А. Schaikevitch, Serge Lifar et le destin du ballet de L’Opera).

L’Intransigeant, July 30, 1947; Mason, The Paris Opera, 25.

Veroli, Walter Toscanini’s Vision of Dance, 114.

Veroli, The Choreography of Aurel Milloss, Part One: 1906–1945, 30 (написано в 1946 году).

Tomalonis, Henning Kronstam, 49–50.

Jowitt, Jerome Robbins, 255–256.

Цит. по: Aschengreen, Bournonville, 114.

Guest, Ballet in Leicester Square, 143 («в боевой готовности»); Searle, A New England, 567 («мюзик-холлов»).

Hynes, The Edwardian Turn of Mind, 342–43 (цитаты Вулфа, Уолпола и Times); Skidelsky, Hopes Betrayed, 284 (цитаты Руперта Брука).

Skidelsky, Hopes Betrayed, 118.

Skidelsky, The Economist as Savior, 234.

Skidelsky, Hopes Betrayed, 284, xxiii – xxiv; Hynes, A War Imagined, 252, 313.

Лопокова и Кейес, цит. из Lydia and Maynard, 53, 212, 218, 296.

Общество Камарго: Лидия Лопокова – главный хореограф; Арнольд Л. Гаскелл – художественный руководитель; Эдвин Эванс – музыкальный руководитель; Джон Мейнард Кейнс – казначей; М. Монтагю-Натан – секретарь. В комитет по вопросам балета входили Фредерик Аштон, Мари Рамбер, Нинетт де Валуа, Тамара Карсавина и Серафима Астафьева. Среди подписчиков общества (в годовой абонемент входило четыре спектакля) были Энтони Асквит (кинорежиссер, сын премьер-министра Великобритании), Лорд Бернерс, Кеннет Кларк, Сэмюэл Курто, леди Джульет Дафф, Эдвард Марш, леди Оттолайн Моррелл, Энтони Пауэлл, Вита Сэквил-Вест, Зигфрид Сассун, Осберт Ситвел, Литтон Стрэчи, Герберт Уэллс, Ребекка Уэст и Леонард и Вирджиния Вулф. См.: Vaughan, Frederick Ashton, 44.

Skidelsky, The Economist as Savior, 528, xxviii.

De Valois, Come Dance with Me, 21, 31.

Ibid., 61, 60.

Ibid., 61; Genné, The Making of a Choreographer, 21 («Я хотела традицию…»); deValois, Invitation to the Ballet, 62, 78, 82–84, 206.

Vaughan, Frederick Ashton, 1–2, 5, 38.

Pound, Hugh Selwyn Mauberley (Life and Contacts).

Waugh, Vile Bodies, 123; Vaughan, Frederick Ashton, 34.

Annan, Our Age; Beaton, The Unexpurgated Beaton [введение].

Kavanagh, Secret Muses, 91.

Fonteyn, Autobiography, 45.

Daneman, Margot Fonteyn, 75.

Kavanagh, Secret Muses, 140, 155.

Vaughan, Frederick Ashton, 169.

Daily Mirror, Feb. 5, 1935.

Manchester Evening Chronicle, Sep. 17, 1944 («балерина Марго»); Radio Times, Nov. 30, 1945 («очереди»).

Skidelsky, Fighting for Freedom, 51;Women’s Journal, Dec. 1945. В 1940 году один журнал опубликовал список танцовщиков, ушедших на фронт; среди других там значились: Стенли Холл (балет Вик-Уэллс) – морской флот, связист; Джон Харт (балет Вик-Уэллс) – отряды местной обороны; Энтони Мур (балет Вик-Уэллс) – пехотный полк королевы Виктории, стрелок; Пол Реймонд (балет Вик-Уэллс) – пехотный полк королевы Виктории, стрелок; Лео Янг (балет Вик-Уэллс) – Королевские ВВС. См.: Dancing Times, Nov. 1940, 68–69.

Skidelsky, Fighting for Freedom, 294.

Daneman, Margot Fonteyn, 190; Skidelsky, Fighting for Freedom, 462, 463.

Evening Standard, Apr. 11, 1946.

Daneman, Margot Fonteyn, 227–228.

Good Housekeeping, Feb. 1946; интервью с Пауэллом: Carlton Video DVD of The Red Shoes, 2000. В 1948 году Британский Совет выпустил короткометражный документальный фильм под названием «Балетные шаги» о физической дисциплине и коллективных усилиях, требующихся от танцовщиков. Другие фильмы в серии – это «Угольное лицо» (1935), «Ночная почта» (1936) и «Инструменты в оркестре» (1946).

Daneman, Margot Fonteyn, 234, 241.

Time, Nov. 14, 1949.

Humphrey Jennings, Family Portrait: A Film on the Theme of the Festival of Britain 1951; Daily Herald, Apr. 10, 1951; The Star, Apr. 10, 1951.

Kavanagh, Secret Muses, 187.

Vaughan, Frederick Ashton, 302. Линкольн Кирстейн писал Сесилу Битону: «Он должен перестать ставить трехактные балеты; они не соответствуют ритму нашего времени. Он не Петипа. Марго прекрасная балерина, но она должна стать сама собой, а не каким-то бледным отражением примы из XIX века. А Нинетт не Николай II. Сейчас идет 1958 год. Мариинский театр – это не Ковент-Гарден, и Хенце – не Чайковский. Никто не может написать музыку к ТРЕХАКТНОМУУУ БАЛЕТУУУ, ни Стравинский, ни сам Господь Бог… У Королевского балета нет интеллектуального руководства, нет контакта с реальными потребностями, а это именно то, ЧТО НЕОБХОДИМО публике. Есть прекрасный театр, есть субсидии, есть восторженная публика, а Нинетт – сочетание Монтгомери Аламейнского и миссис Баудлер. Если бы я имел к этому хоть какое-то отношение, то взорвал бы этот театр» (Kavanagh, Secret Muses, 438–439).

Eastern Daily Press, Feb. 22, 1958; Tynan, Tynan on Theater, 36.

Seymour, Lynn, 59.

Hewison, In Anger, 196–197.

Seymour, Lynn, 215.

Kavanagh, Nureyev, 263, 280.

Daneman, Margot Fonteyn, 428.

Kavanagh, Nureyev, 265.

Kavanagh, Secret Muses, 455.

Vaughan, Frederick Ashton, 302; Beaton, Self-Portrait with Friends, 332–334.

McDonagh, Au Revoir, 16.

Hewison, Culture and Consensus, 153. Программа «Цивилизация» выходила в 1967–1968 и 1969–1970 годах.

Seymour, Lynn, 186.

Sorell, Dance in Its Time, 130.

Макмиллан был также вторым художественным руководителем Американского театра балета с 1984 года по 1989 год.

Percival, The Times, Mar. 23, 1992

Vaughan, Frederick Ashton, 422.

Глава одиннадцатая.

Американский век 1: Российские корни

Barzel, European Dance Teachers, 64, 65.

De Mille, Dance to the Piper, 45.

Ibid., 296.

В 1914 году, в ответ на растущий энтузиазм по отношению к балету, Трой Кинни и Маргарет Уэст опубликовали книгу «Танец», в которой призывали к учреждению субсидированной «национальной балетной организации», которая могла бы опереться на существующее увлечение балетом. Книга переиздавалась в 1924, 1935 и 1936 годах.

Критик Уолтер Сорелл вспоминал, как Госдепартамент поручил ему написать статью о Баланчине для журнала «Америка», распространявшегося в России и Польше. Sorell, Notes on Balanchine в кн.: Nancy Reynolds, Repertory in Review.

Prevots, Dance for Export, 127.

Неделя открытия Линкольн-центра, Филармонический зал, 23–30 сентября 1962 года.

Benedict, ed., Public Money and the Muse, 55.

Chafe, The Unfinished Journey; Sussman, Anatomy of the Dance Company Boom.

New York Times Magazine, Nov. 10, 1975.

Kirstein, Mosaic, 103; Pound, Literary Essays, 12.

Duberman, The Worlds of Lincoln Kirstein, 129.

Ibid., 65.

Ibid., 177.

Ibid., 179.

Kirstein, Thirty Years, 42.

Баланчин – Кирстейну, 1947. NYPL exhibition, “The Enduring Legacy of George Balanchine”, December 2003 – April 2004.

Buckle, George Balanchine, 196–197; Баум (Baum), неопубликованные заметки об истории «Нью-Йорк Сити балле», NYPL, Jerome Robbins Dance Division; New York Herald Tribune, Nov. 4, 1959.

Buckle, George Balanchine, 193; интервью Ивана Набокова и Элизабет Кармайкл, Horizon, 3:2, Jan. 1961.

Глава двенадцатая

Американский век 2: Нью-Йорская сцена

De Mille, Dance to the Piper, 194; Topaz, Undimmed Lustre, 20.

Topaz, Undimmed, 56–58; Perlmutter, Shadow play, 130; Chazin-Bennahum, The Ballets of Antony Tudor, 64.

Topaz, Undimmed, 69.

Ibid., 326; Perlmutter, Shadowplay, 188.

Topaz, Undimmed, 249.

Ibid., 177.

Ibid., 109.

Amberg, Ballet in America, 112–13; NYPL, Jerome Robbins Dance Division, прикрепленный файл Antony Tudor.

Chazin-Bennahum, The Ballets of Antony Tudor, 171.

Балет был записан для показа по шведскому телевидению в 1968 году: Ekon av trumpeter [Echoing of trumpets], продюсер и режиссер видеозаписи Ларс Эглер (Lars Egler for Swedish Television, 1968).

Topaz, Undimmed, 248.

Lawrence, Dance with Demons, 4.

Jowitt, Jerome Robbins, 64.

Ibid., 86.

Мортон Баум (Morton Baum), неопубликованные заметки.

Vaill, Somewhere, 191.

Jowitt, Jerome Robbins, 251.

Garebian, The Making of West Side Story, 117–118.

Jowitt, Jerome Robbins, 257; Lawrence, Dance with Demons, 253.

Jowitt, Jerome Robbins, 266, 284.

Ibid., 231.

Ibid., 352.

Vaill, Somewhere, 362.

Lawrence, Dance with Demons, 337–338.

Howe, Tevye on Broadway, 73–75; см.: Ю. М. Слезкин. Эра Меркурия: Евреи в современном мире (Slezkine, The Jewish Century).

Reynolds, Repertory in Review, 264.

Интервью Джерома Роббинса Эдвину Денби, Dance Magazine, July 1969, 47–55.

“An American Masterpiece”, Life, Oct. 3, 1969, 44. Балерина и хореограф Ивонна Райнер выразила идеи, воплощавшие постмодернистское городское движение в танце: «Нет – зрелищности, нет – виртуозности, нет – превращениям и волшебству, нет – гламурности и превозношению звезд, нет – героике, нет – антигероике, нет – дешевой образности, нет – вовлечению исполнителя или зрителя, нет – стилю, нет – халтуре, нет – соблазнению зрителя исполнительскими ухищрениями, нет – эксцентричности, нет трогательности, нет – растроганности».

“Robbins Plans Retrospective”, New York Times, Dec. 2, 1987.

Lawrence, Dance with Demons, 455; Jowitt, Jerome Robbins, 472.

Jowitt, Jerome Robbins, 423.

Ibid., 424.

Ibid., 466.

Jenkins, By With To and From, 217–218.

Я признательна Джону Малмстаду за его воспоминания о том, как Баланчин цитировал литературные произведения.

Time, May 1, 1964, 58–63.

Stravinsky at Eighty: A Birthday Tribute, produced and directed by Franz Kraemer, Canadian Broadcasting Corporation, 1962.

Я благодарна Жаку д’Амбуазу за цитату «Ни одной лишней ноты»; Joseph, Stravinsky and Balanchine, 3.

Kirstein, Portrait of Mr. B, 26.

Taper, Balanchine, 9; Kirstein, Portrait of Mr. B, 145.

Mason, I Remember Balanchine, 569.

Интервью Жака д’Амбуаза автору, январь 2006 г. («эти танцовщики»).

Я благодарна Роберту Майорано за эту цитату.

Joseph, Stravinsky and Balanchine, 25.

Kent, Once a Dancer, 137–138.

Историю постановок балета «Серенада» см.: The Balanchine Catalogue, www.balanchine.org.

Taper, Balanchine, 169, 172; Lincoln Center Celebrates Balanchine 100: New York City Ballet’s 2004 Spring Gala, PBS (возможно, изначально взято из программы ВВС).

С. М. Волков, «Страсти по Чайковскому» [Volkov, Balanchine’s Tchaikovsky, 28–29, 35, 49].

Цитата из интервью Баланчина Линкольну Кирстейну в 1967 году. См.: Marius Petipa, Mémoires, 113.

«Щелкунчик» Баланчина был не первым в Америке. В 1944 году Уильям Кристенсен поставил его для Балета Сан-Франциско, отчасти вдохновленный воспоминаниями русских эмигрантов, осевших в тех краях.

С. М. Волков, «Страсти по Чайковскому» [Volkov, Balanchine’s Tchaikovsky, 183, 179].

Buckle, George Balanchine, 309; С. М. Волков, «Страсти по Чайковскому» [Volkov, Balanchine’s Tchaikovsky, 220].

Baer, Bronislava Nijinska, 60; Reynolds, Repertory in Review, 117–119.

New York Times, Dec. 4, 1960.

Bentley, Costumes by Karinska, 117, 159.

Joseph, Stravinsky and Balanchine, 305.

Ibid., 227.

De Lauze, Apologie de la danse, 17.

Fisher, In Balanchine’s Company, 2006.

Reynolds, Repertory in Review, 182.

Ibid., 183.

Time, Mar. 15, 1968.

Newsweek, Jan. 13, 1964.

Buckle, George Balanchine, 324.

Об авторе

Дженнифер Хоманс – профессиональная танцовщица. Училась в Школе искусств Северной Каролины и Школе американского балета. Работала в Лирической опере Чикаго, Балете Сан-Франциско и Тихоокеанском северо-западном балете. В настоящее время dance-критик журнала The New Republic, также сотрудничает с изданиями The New York Times, The International Herald Tribune, The New York Review of Books и The Australian. Бакалавр Колумбийского университета, докторскую степень в области современной европейской истории защитила в Нью-Йоркском университете. Проживает в Нью-Йорке.

Иллюстрации

Комический балет королевы – один из первых придворных балетов. Гравюра. 1581–1583 гг.

Запись танцевальных шагов в нотации Фейё. Обозначены различные позиции стоп, принимаемые согласно музыке, указанной на рисунке сверху

«Альцест» – представление по комедии Мольера «Мизантроп» на открытой сцене Версальского дворца. 1674 г.

Мадемуазель Сублиньи – артистка придворного балета короля Людовика XIV. Одна из первых профессиональных танцовщиц. Декоративные костюмы были обязательной частью танца. Конец XVII в.

Портрет короля Франции Людовика XIV. XVII в.

Жан-Батист Люлли – французский композитор, создатель французской национальной оперы. Около 1711 г.

Балерина Мари Салле в танце. 1730-е гг.

Сир Клод Баллон и мадемуазель Франсуаза Прево. Начало XVIII в.

Луи-Гийом Пекур – французский артист балета и хореограф, один из самых первых профессиональных деятелей классического танца. 1729 г.

Огюст Вестрис – французский хореограф и танцовщик. 1780 г.

Мадемуазель Мари-Мадлен Гимар – французская артистка балета. Первая танцовщица Королевской академии музыки с 1762 по 1789 гг.

Мария Медина Вигано. 1790 г.

Мадемуазель (Мари-Анн) де Камарго. Первая танцовщица Королевской академии музыки в 1726–1735 и 1742–1751 гг. Литография. 1829 г.

Пьер-Габриель Гардель – французский танцор и балетмейстер. Литография. 1828 г.

Луи Милон – французский артист балета, балетмейстер и педагог. Гравюра. Около 1815 г.

Ганс Христиан Андерсен любил балет и вырезал прекрасные фигурки танцовщиков, которые «одной ногой указывали на семь звезд»

Мария Тальони – известнейшая балерина XIX века, представительница итальянской балетной династии Тальони в третьем поколении, одна из центральных фигур балета эпохи романтизма

Рисунок сцены урока танцев, где показаны «машины», которыми увлекались мужчины-танцовщики, чтобы растянуть связки и вывернуть ноги. Столь мучительные физические истязания вызвали бы шок у их предшественников. Гравюра. Начало XIX в.

Платья и костюмы, которые носили во времена Французской революции

Карлотта Гризи в балете «Жизель». 1845 г.

Мария Тальони в балете «Баядерка». Литография. Около 1830 г.

Август Бурнонвиль – хореограф, балетный педагог, создатель собственной системы хореографического обучения, основатель датского балетного стиля, получившего название «школа Бурнонвиля». 1854–1863 гг.

Теофиль Готье – поэт, литератор, художественный критик, автор балетных сценариев. Самые популярные балеты того времени были написаны на основе его произведений. 1856 г.

Парижская опера. XIX в.

Музыкальный спектакль-феерия «Черный горбун» (Black Crook) с участием французских танцовщиц. Нью-Йорк. 1866 г.

Здание Парижской оперы. Конец XIX – начало XX в.

Энрико Чеккетти в роли феи Карабосс. Балет П. И. Чайковского в хореографии Мариуса Петипа «Спящая красавица». Мариинский театр. 1890 г.

Премьера балета «Спящая красавица» на сцене Мариинского театра. В центре Карлотта Брианца в роли принцессы Авроры. 1890 г.

Подобно балету «Спящая красавица» знаменитые яйца Фаберже были созданы в то же время, когда царский двор был наиболее изолирован и глух к грядущим переменам, угрожавшим многовековому имперскому порядку

Агриппина Ваганова – русская балерина, балетмейстер и педагог, основоположник теории русского классического балета. 1912 г.

Мариус Петипа – российский артист балета французского происхождения, главный балетмейстер императорских театров. 1898 г.

Прима-балерина Императорского Мариинского театра Матильда Кшесинская в балете «Баядерка». 1903 г.

Вацлав Нижинский в балете «Послеполуденный отдых фавна». 1912 г.

Тамара Карсавина исполняет паритию Шамаханской царицы в балете Михаила Фокина «Золотой петушок». 1914 г.

Афиша с изображением великой русской балерины Анны Павловой во время гастролей «Русского балета Дягилева». 1910-е гг.

Бронислава Нижинская в балете «Петрушка». «Русский балет Дягилева». 1913 г.

Лидия Лопокава и Теодор Кослофф (Федор Козлов) в балете «Клеопатра». «Русский балет Дягилева». 1916 г.

Михаил и Вера Фокины в балете «Шахеразада». 1914 г.

Основатели «Русского балета Дягилева» композитор Игорь Стравинский (слева) и выдающийся русский антрепренер Сергей Дягилев в лондонском аэропорту Кройдон. 1926 г.

Серж Лифарь и Александра Данилова в балете «Аполлон Мусагет». «Русский балет Дягилева». 1928 г.

Балерина Лидия Лопокова, танцор Билли Чаппелл, художник Дункан Грант и хореограф Фредерик Аштон. 1930-е гг.

Федор Лопухов – артист балета, балетмейстер и педагог (справа) репетирует сцену из балета «Жизель» с танцорами Ленинградского театра оперы и балета. 1922 г.

Балет «Иосиф Прекрасный». Постановка Касьяна Голейзовского. Филиал Большого театра «Экспериментальный театр». 1925 г.

Майя Плисецкая танцует партию Одетты – Одиллии в балете «Лебединое озеро». 1961 г.

© Михаил Озерский / РИА Новости

Галина Уланова и Константин Сергеев в балете Сергея Прокофьева «Ромео и Джульетта». 1940 г.

Фред Астер – американский актер, танцор, хореограф. 1950-е гг.

Сцена из легендарного балета Джорджа Баланчина «Драгоценности». 1967 г.

Питер Мартинс и Сьюзен Фаррелл в балете Джорджа Баланчина «Чакона». 1976 г.

Балет Джорджа Баланчина «Серенада»

Николай Хьюббе в балете «Сильфида» на сцене Датского королевского балета. 1992 г.

Ангелы Баланчина. Репетиция Адажио Ламентозо (из Шестой симонии П. И. Чайковского) за два года до смерти выдающегося балетмейстера. 1981 г.

Наталья Макарова – утонченная балерина, выступавшая на сцене легендарного Кировского театра, в современной постановке балета «Лебединое озеро». Нью-Йорк. 1974 г.

Примечания

1

American Ballet Theatre, ABT.

2

∗То есть переодетые мужчины (от итал. travestire – переодевать); позже слово «травести» будет означать театральное амплуа, в котором обычно выступали женщины, играющие мальчиков-подростков. – Прим. ред.

3

∗∗Они взяли название «Плеяда» по примеру древнегреческих поэтов, которые верили в способность поэзии служить посредником между богами и человеком.

4

«Балет рождения мира» (фр.)

5

Первой итальянской оперой, поставленной в Париже в 1645 году, стала «Притворная сумасшедшая» с балетными номерами итальянца Джованни Батисты Бальби. В 1647 году «Орфей» вызвал бурю негодования непомерными тратами на итальянское искусство. Во время Фронды, когда Мазарини попал под прицел, маг театральных декораций Джакомо Торелли был заключен в тюрьму, а многим итальянским артистам пришлось спасаться бегством.

6

Кордебалет (фр.)

7

République des lettres (фр.) – Республика письма, или, правильнее, Respublica literaria (лат.) – Республика ученых, – интеллектуальное объединение ученых, существовавшее в эпоху Ренессанса и Просвещения. Жившие в разных странах ученые литераторы и художники вели активную переписку на латыни, итальянском или французском, а основной идеей для них было то, что для мысли и творчества не существует границ. L’Europe française – «французская Европа» – говорит уже о другом подходе, основанном на приоритете Франции во всех областях, о чем и говорится в тексте. – Прим. ред.

8

Контрапост (от ит. contrapposto – противоположный) – изображение фигуры человека, при котором положение одной части тела контрастно противопоставлено положению другой части. – Прим. ред.

9

Буквально «полуподрезающий шаг» (фр.)

10

Моду на парики, возможно, ввел Людовик XIII: облысев, он мечтал о пышных локонах.

11

Придворный балет (фр.)

12

Покаяния и погребения по христианскому обряду был лишен Мольер, большую часть жизни развлекавший короля. Жан-Батист Люлли, танцовщик, музыкант и придворный композитор, перед смертью призвал священника, и тот потребовал сжечь партитуру последней оперы и отречься от профессии, что Люлли и сделал (хотя, по преданию, ему удалось украдкой сохранить один экземпляр). Зато он был удостоен пышных похорон в 1687 году в церкви Марии Магдалины в Париже.

13

Вскоре Фуке был смещен и арестован, как сообщалось, за чрезмерное великолепие этого праздника и расточительство, хотя его падение было частью большой политической игры, затеянной королем.

14

Мольера уже не было: он скончался 17 февраля 1673 года на сцене во время спектакля «Мнимый больной».

15

Лафонтен время от времени выступала в придворных балетах, но о ее жизни мало что известно, кроме того, что она жила (не принимая обета) в двух разных монастырях и умерла в 1738 году.

16

Великий век, великая эпоха (фр.)

17

Откупщики собирали долги и налоги в королевскую казну. А имевшие к этому отношение финансисты обогащались и являлись ненавистным символом злоупотреблений и бесправия, царивших в то время в монархической Франции.

18

В конце концов Дешам была вынуждена спасаться бегством из Парижа, но в Лионе была схвачена полицией. Ей удалось бежать, но она так и не сумела вернуть себе прежнее достоинство. Умерла она в полной нищете в начале 1770-х.

19

Мещанин во дворянстве (англ.)

20

Высшая судебная инстанция Франции, существовавшая со времени Средневековья; обладал также некоторыми административными функциями. Под «своеволием» понимается то, что без регистрации Парижского парламента королевские указы не могли вступить в силу, хотя конечно же этот вопрос решался: созывалась Ложи правосудия, заседания которой проходили в присутствии монарха. – Прим. ред.

21

Высаживать «деревья свободы» – революционный «обряд», появившийся в 1790 году. В назначенный день, не имевший точной даты, высаживали либо живые деревья, либо в землю втыкался шест, наподобие майского; и то и другое украшалось лентами, цветами и революционными эмблемами. – Прим. ред.

22

Тема приходского священника, сбрасывающего церковное облачение, чтобы обнаружить одежду санкюлота, прозвучала также в 1793 году в опере «Праздник в честь Разума» (La Fête de la Raison).

23

Здесь: танец двоих, не классическое па-де-де, конечно. – Прим. ред.

24

Перевод О. В. Жестковой.

25

Сен-Симон верил в то, что индустрия и наука могут переустроить общество эгалитарным способом; в 1830-х и 1840-х годах его последователи организовали во Франции социалистические кружки и коммуны. Благодаря его любви к музыке и искусству несколько музыкантов вступили в ряды его сторонников.

26

*Цит. по: bukva.mobi/fransua-rene-de-shatobrian-zamogilnie-zapiski.html?page=7.

27

Там же.

28

Тревога, беспокойство (фр.)

29

Парижский мир «Мулен Руж» предстает в фильме «Французский канкан» (1954) кинорежиссера Жана Ренуара, в котором оживают полотна его отца и его же страсть к танцу.

30

New York City Ballet, NYCB.

31

Бурнонвиль занимал должность в Вене в 1855-м и в 1856 году и проработал в Стокгольме три сезона: с 1861-го по 1864 год.

32

Французский рыцарь (фр.)

33

Трагическое самоубийство Нури навело Бурнонвиля на философские размышления; он записал в своих воспоминаниях: «Самая блестящая театральная карьера не та, что приносит больше золота и триумфа, а та, что ведет к мирной старости и естественной смерти».

34

Движения рук (в основных позициях) (фр.)

35

*Эллен Прайс послужила прообразом знаменитой скульптуры «Русалочка», изображающей героиню одноименной сказки Ганса Христиана Андерсена.

36

Аvant la letter (фр.) – досл. «перед письмом»; здесь: «до того как они появились». – Прим. ред.

37

Иогансон учился у Бурнонвиля в 1830-х в Копенгагене. Он уехал из Швеции в 1841 году, получив ангажемент в Санкт-Петербурге вместе с Марией Тальони. Однако когда она вернулась в Париж, он остался, женился на шведке (у них было шесть детей), вступил в общину шведской церкви Св. Екатерины в Петербурге и стал ведущим педагогом Императорских театров.

38

Речь идет о восьмитомной энциклопедии «Древности Геркуланума», которую издавала Accademia Ercolanese, специально созданная по указу неаполитанского короля Карла III для изучения культурных сокровищ исчезнувших городов. – Прим. ред.

39

Людвиг Мерославский (1814–1878) – польский патриот и революционер, сыгравший выдающуюся роль в Январском восстании 1863 года против русской оккупации. Итальянцам он также известен как соратник Гарибальди.

40

Крепостные театры процветали в основном там, где было много домашней прислуги, которая, в отличие от работных крестьян, считалась более послушной и пригодной для роли «актеров». Поэтому крепостные театры были сосредоточены по большей части в Москве и ее окрестностях, а также (в меньшем объеме) в Санкт-Петербурге. Карту театральной жизни России, отражение которой дошло до наших дней, во многом определяли формы крепостничества.

41

«Менуэт королевы» (menuet à la reine) – французский бальный танец XVIII века, впервые исполненный в день обручения Людовика XVI и принцессы Марии-Антуанетты. – Прим. ред.

42

Индийские танцовщицы (баядеры) были популярной темой во французской опере и балете. В 1810 году Пьер Гардель поставил танцы для оперы «Баядеры» (Les Bayadères), в 1830-м Мария Тальони танцевала в балете «Бог и баядерка», поставленном ее отцом по либретто Эжена Скриба, который заканчивался тем, что героиня лишала себя жизни, прыгнув в пылающий костер, возрождалась невредима в руках брамина и по облакам поднималась в мерцающем свете в индийский рай.

43

Великий век (фр.).

44

Благодаря купюрам Дриго постановка 1895 года стала короче оригинала на целую четверть. Исходные четыре акта превратились в три: первая сцена первого акта и второй акт были поставлены Петипа, вторая сцена первого акта и третий акт – Ивановым. Иванов также поставил венецианский и венгерский танцы для дивертисмента второго акта.

45

В 1908–1910 годах С. П. Дягилев организовал выступления артистов русских Императорских театров за рубежом, получившие название «Русские сезоны». В 1911 году на основе «Русских сезонов» Дягилев создал труппу «Русский балет Дягилева». На Западе эту труппу сразу стали называть «Русские балеты Дягилева» – во множественном числе (Les Ballets Russes de Diaghilev). – Прим. ред.

46

Фокин ставил «экзотические» балеты и прежде, но они никогда не создавались как «русские», скорее это были стилизованные этюды на различные темы. «Клеопатра» была египетской, «Половецкие пляски» из славянской оперы «Князь Игорь» представляли собой бурный танец на тему оперы.

47

Навык, сноровка (фр.).

48

Эвритмика – система ритмического и музыкального воспитания, созданная швейцарским музыкантом Эмилем Жак-Далькрозом (1865–1950), выделявшим ритм как основу музыки. Далькроз руководил подготовительной школой искусств в «городе-саде» Хеллерау с 1910-го по 1914 год; в 1914 году в школе насчитывалось 500 учеников, ее филиалы были в Санкт-Петербурге, Праге, Москве, Вене, Франкфурте, Бреслау, Нюрнберге, Варшаве, Лондоне и Киеве. Дягилев и Нижинский посетили школу и были впечатлены ее системой обучения и идеями.

49

К 1920 годам Пролеткульт развил сеть клубов, литературных кружков и театров, в работу которых было вовлечено более 80 тысяч человек.

50

Георгий Баланчивадзе не был Джорджем Баланчиным, пока не прибыл на Запад в 1924 году, но я везде использую западный вариант его имени для ясности.

51

Мися Серт сообщила графу Гарри Кесслеру о трудностях Дягилева с разрешением французского правительства на возвращение из Испании в Париж. Когда разрешение было наконец получено, она отправилась в Испанию, чтобы сопровождать его на пути в Париж. Перед тем как пересечь границу, она спросила, нет ли при нем чего-либо подозрительного, и он достал пачку писем, в том числе два письма от Маты Хари, только что арестованной за шпионаж. Она поспешила их уничтожить.

52

В 1945–1946 годах он был 2-м секретарем посольства Великобритании в СССР. – Прим. ред.

53

Например, в 2010 году новая редакция балета была представлена Владимиром Васильевым в Красноярском театре оперы и балета. – Прим. ред.

54

Ваганова скончалась в 1951 году, она до последнего дня преподавала и подготовила множество великих балерин, от Марины Семеновой и Наталии Дудинской до Ирины Колпаковой. Педагог Александр Пушкин, который работал с Вагановой и преподавал в Ленинградском училище с 1932 года, позднее окажет решающее влияние на Рудольфа Нуреева и Михаила Барышникова.

55

«Светлый ручей» – не первый балет Шостаковича. Он написал музыку к балету «Золотой век» (1930) о советской футбольной команде, разгромившей буржуазно-фашистского противника, а также к балету «Болт» (1931) о саботаже на производстве.

56

Стоит дополнить, что в апреле 2008 года четвертую версию балета на сцене Михайловского театра Санкт-Петербурга представил Георгий Ковтун, а в 2010 году Мариинский театр возобновил спектакль Якобсона. – Прим. ред.

57

Труппа Якобсона так и называлась – «Хореографические миниатюры». Теперь это Санкт-Петербургский государственный академический театр балета имени Леонида Якобсона. – Прим. ред.

58

Когда Джордж Баланчин создавал хореографию к фильму «Темные и красные розы» (с участием Лопоковой) в Лондоне, он много времени проводил с Кейнсами у них дома. С Кейнсом у него сложились прекрасные отношения, а Кейнс и Лидия были большими поклонниками Баланчина.

59

Последовательность, ряд, цепочка (движений) (фр.).

60

Это «Спящая красавица», но для поддержки мюзик-холльных пантомим де Валуа назвала постановку «Спящей принцессой», как сделал Дягилев в 1921 году. В 1939 году принцу поменяли имя с Дезире («Это было чересчур», – позднее скажет Фонтейн) на Флоримунда. Фонтейн терпеть не могла костюмы к этому балету – они были почти пародийными в своей простоте: пачки без украшений, картонные короны, ни блесток, ни драгоценных камней.

61

Имеется в виду фельдмаршал Бернард Монтгомери, британский фельдмаршал англо-ирландского происхождения, победа которого у Эль-Аламейна в 1942 году стала переломной для союзников в Северной Африке. Монтгомери также командовал сухопутными войсками союзников во время Нормандской операции.

62

Де Валуа вдруг стала (что ей несвойственно) колебаться: «Это огромный театр, населенный призраками экзотического русского балета». Однако Аштон не сомневался: «Если не ты, то я это сделаю».

63

В августе 1960 года представители Лорда-гофмейстера смотрели «Африканские балеты», чтобы определить, к чему отнести постановку – к балету или драме. Если это балет, то обнаженная грудь допустима, если драматический театр – запрещена. Было решено, что это балет, и у фотографов прессы был счастливый день.

64

Американские хореографы Джон Ноймайер и Уильям Форсайт начинали в Штутгарте. Ноймайер пошел дальше и в 1973 году стал директором Гамбургского оперного театра; Форсайт в 1984 году был назначен художественным руководителем Франкфуртского балета. Родившийся в Праге хореограф Иржи Килиан тоже танцевал в Штутгарте, пока в 1975 году не стал одним из директоров Нидерландского театра танца.

65

Эта компания занимается выпусками продукции для здравоохранения и личной гигиены. Ее основные торговые марки – Huggies, Kleenex, Kotex и др. – Прим. ред.

66

Курт Йосс (1901–1979), у которого прежде уже были столкновения с нацистами, обосновался в Великобритании в 1934 году, в Дартингтон Холл – экспериментальной колонии, размещавшейся на территории поместья Леонарда и Дороти Элмхёрст. Британские власти ненадолго интернировали Йосса на остров Мэн, но Элмхёрсты сумели добиться его освобождения в 1940 году. Его труппа продолжала гастролировать по всему миру, частично при поддержке Британского совета. В 1948 году Йосс вернулся в Эссен, где преподавал, а впоследствии возглавил школу Фолькванг, где одной из его студенток была хореограф Пина Бауш.

67

В балетной терминологии – когда все тело находится в воздухе. – Прим. ред.

68

В 1973–1974 годах Леонард Бернстайн прочел цикл лекций «Неотвеченный вопрос». – Прим. ред.

69

В балете – тянуть. – Прим. ред.

70

Лотте Ленья (наст. имя Каролина Вильгельмина Шарлотта Бламауэр, 1898–1982) – австро-американская актриса и певица, жена композитора Курта Вайля. – Прим. ред.

71

Для балета «Драгоценности» (1967) Баланчин выбрал музыку разных композиторов. Для первой части («Изумруды») – Г. Форе («Пеллеас и Мелизанда»; «Шейлок»); для второй части («Рубины») – И. Стравинского (Каприччио для фортепиано с оркестром); для третьей части («Бриллианты») – П. И. Чайковского (2–5-я части Третьей симфонии). – Прим. ред.

72

Через два года после «Агона» Баланчин пригласил Марту Грэм в работу над «Эпизодами» – балетом на музыку Веберна. Она сделала хореографию к первой части со своими танцовщиками, а Баланчин – ко второй, со своими.

73

Янис Ксенакис (1922–2001) считается создателем стохастической музыки, то есть такой, при сочинении которой используется математический подход. Оркестровая пьеса Metastasis («Метастазы»), была написана в 1954 году, в 1956 году появилась Pithoprakta (в примерном переводе с греческого – «Действие с вероятностью»). – Прим. ред.

74

В мае 2013 года Мариинский театр представил еще одну версию «Весны священной». По инициативе Валерия Гергиева реконструкцию исторической постановки (включая костюмы Л. Бакста и декорации Н. Рериха) осуществила немецкий хореограф Саша Вальц. – Прим. ред.

75

Après moi – после меня (фр.). Обыгрывается фраза Après moi le déluge – После меня хоть потоп. – Прим. ред.

76

Жете эн аван – стоящая впереди нога поднимается на 90 градусов, а стоящая сзади – на 40 градусов; таз наклоняется вперед и назад; ассамбле – прыжок с одной ноги на две с отведением ноги в заданном направлении и собиранием ног вместе во время прыжка; антраша (на счет восемь) – прыжок, во время которого ноги разводятся, скрещиваются между собой в воздухе в пятой позиции; ронд де жамб эн ла эйр – круговое движение голенью в воздухе при стойке на одной ноге; ассамбле эн эрир – прыжок с отведением ноги назад; антраша на счет шесть; сиссон – прыжок; двойной тур – двойной оборот тела вокруг вертикальной оси на 360 градусов; большой пируэт; тройной тур налево с завершением на левую ногу; петит баллотте – маленький прыжок с продвижением вперед или назад, во время которого вытянутые ноги задерживаются в пятой позиции, затем одна поднимается и вытягивается вперед и назад, а другая опускается на пол; ассамбле вперед; ронд де жамб эн ла эйр; аттитюд – опорная нога на полной стопе, либо на полупальцах, либо на пуантах, рабочая нога поднимается с согнутым коленом, корпус прогнут в спине. – Прим. ред.

Content

Дженнифер Хоманс
История балета. Ангелы Аполлона

Благодарность

Введение Мастера и традиции

Часть первая Франция и истоки классического балета

Глава первая Короли танца

Глава вторая Просвещение и сюжет в балете

Глава третья Французская революция в балете

Глава четвертая Романтические иллюзии и возвышение балерины

Глава пятая Скандинавская ортодоксальность: датский стиль

Глава шестая Итальянская ересь: пантомима, виртуозность и итальянский балет

Часть вторая Свет с востока: русские миры искусства

Глава седьмая Цари танца: имперский русский классицизм

Глава восьмая Восток идет на Запад: русский модернизм и «Русский балет Дягилева»

Глава девятая Отставшие? Коммунистический балет от Сталина до Брежнева

Глава десятая Единственный в Европе. Британский момент

Глава одиннадцатая Американский век 1: Российские корни

Глава двенадцатая Американский век 2: Нью-йоркская сцена

Эпилог Уход мастеров

Примечания

Об авторе

Иллюстрации

Примечания