Глеб Юрьевич Шульпяков

Красная планета

© Шульпяков Г., текст, 2018

© Бондаренко А., макет, обложка, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

© Ай-Артян Н., фотография на обложке, 2018

* * *

О свободе и правде

Вместо предисловия

С момента появления на карте мира новой, свободной от коммунизма России, прошло много лет, мир потерял Берлинскую стену, и, кажущееся невероятным передвижение из страны в страну стало нормой для многих и многих наших сограждан. Девяностые канули в бездну, как и детективные сериалы о бандитах – никак не раскрывавшие сложности и глубины произошедшего. Наконец, кажется, наступило время осмысления, рефлексии по поводу пережитого.

Роман Глеба Шульпякова “Красная планета” – одна из попыток такого осмысления. Красная планета – полузабытая жизнь в академическом городке – сателлите Москвы-столицы, возникает на страницах лишь вскользь, как возникают в памяти пожившего фрагментарные воспоминания из глубокого детства. В отличие от заполонивших литературное пространство мемуаров о прекрасной жизни в СССР, написанных по большей части людьми не захватившими то время отсыл к прошлому в романе честный – подернутое туманом детство, которое почти всегда прекрасно.

Герои книги, однокашники, они родом из Красной планеты – ни больше ни меньше, жизнь их проходит в метаниях по свету – Германия, Польша, Голландия, Италия, Турция, но разноязыкие страны и их культура, описанные мастерской рукой, составляют лишь фон, на котором разворачиваются судьбы людей, ищущих свое место и дело. По ходу движения сюжета, со скоростью поезда, кочующего из страны в страну, мы видим, что фон нужен как задник на сцене, где разворачиваются трагические поиски заблудших душ – поиски свободы и правды – извечных, коренных философских понятий, к уяснению которых стремится рефлектирующая душа любого, кто думает о жизни. Перемещения в пространстве сюжета не случайны – как на Пути человека всегда много остановок, станций, так и в романе много отстреливающих в сторону историй, собранных по дороге – от убийства царевича Димитрия в Угличе до судьбы младшего брата Владимира Набокова Сергея, погибшего в немецком концлагере. Дорога превращается в виноградную кисть, где каждые ягодки не случайны и лепятся друг к другу, создавая объем.

Судьбы героев различны, но в конце книги мы видим оставшихся в Сандуновской бане, их поносило по свету и снова собрало вместе здесь и сейчас. Характерно и то, что главный герой Саша Сухой, оставив занятие литературой, становится служкой при храме, где когда-то служил иереем его прадед. Путь христианина не публичен и тих, Глеб Шульпяков сознательно подчеркивает это. Писатель смотрит на протекающую жизнь словно сквозь калейдоскоп – разноцветные стекляшки-случаи разлетаются, чтобы составить новую фигуру-витраж, похожую на предыдущую лишь набором цветных осколков.

Повествование движется вроде как в стороны, но, умело возвращается на основной путь, язык становится локомотивом повествования, а сознательно недосказанные диалоги превращаются вдруг в текст пьесы, заставляя остро прочувствовать напряжение и энергетику жизни.

Кроме извилистой конструкции сюжета, Шульпяков дает каждому герою еще и поговорить отдельно, своим голосом, и тут невольно чувствуется перекличка с известными приемами Орхана Памука с его многочисленными рассказчиками, взятыми им из упоительных арабских сказок 1001 ночи. Красная планета абсолютно лишена дидактики и нравоучения, жизнь течет, как ей и положено, но зоркий глаз читателя выудит из романа рассуждения о дне сегодняшнем, и даже приговоры, но ненавязчивые, выстраданные, лишенные дешевого политиканства, честные и глубокие, как и полагается приговорам настоящей прозы.

Жизнь и судьба, никуда не деться от этих спаянных Гроссманом однажды и навсегда слов, ставших отправной станцией для многих отечественных писателей, жизнь после развала прошлой жизни, судьбы современников, связанных с прошлым куда крепче, чем им могло показаться, от которого не откреститься и без которого не выжить, как ни крути.

Петр Алешковский

Часть первая

1. Красная планета

Из рукописи, которая останется неоконченной

Мало кто теперь помнит историю первой экспедиции на Красную планету. Между тем среди колонистов были мои родители. Сам я родился и провел на планете первые годы жизни, правда, в памяти не осталось ничего, кроме гула инжекторов. После возвращения родители почти не вспоминали о прошлой жизни, а мне спрашивать не приходило в голову, я был ребенком. Эта история растворилась бы в прошлом, если бы не случай, а именно наручные часы, которые недавно попались мне на барахолке в Сан-Лоренцо. Такие часы носил мой отец, поэтому я сразу заметил их, а когда взял в руки, не поверил глазам. “Слава первопроходцам Красной планеты” было выгравировано на крышке.

Фотографию, которая стояла на моем столе, сделали перед эвакуацией. В шубе и пуховом платке, нога чуть отставлена, улыбается мама. Свет рефлектора слепит глаза, и она прикрывает лицо рукой в варежке. Рядом отец: пальто, малахай, клетчатый шарф. Что-то показывает девочке-подростку (это моя сестра). А карапуз в ушанке и валенках – это я. За сугробами виднеются жилые корпуса и угол транспаранта: “…передовой край науки”. Дальше сосны и черный октаэдр Станции. Безмятежные, молодые лица… О том, что колонию скоро закроют, никто не догадывается.

Я завел часы, и комната наполнилась неуловимым шелестом. Забытый звук, кузнечик времени! Как непривычно слышать его в сумерках чужого города; как невозможно поверить, что красная точка на небе – место, где прошло мое детство.

Отзвонили в церкви Паломников; с грохотом опускались решетки в лавках; все громче кричали птицы; вслед за последними лучами исчезла с неба и моя красная точка. Чтобы убить кузнечика, я разглядывал через окно кирпичную стену соседнего дома. Часто подмывало меня перепрыгнуть через переулок на крышу этого дома да и залезть под самый купол (я даже представлял, как захрустит черепица). Но что интересного в обычной крыше, кроме того, что каждое утро она представала перед моими глазами – то высвеченная солнцем, то в мокрых дождевых пятнах, усиженная брезгливо-равнодушными чайками? Как будто за куполом, куда по вечерам опускалась красная точка, скрывалась отгадка всех тайн мира.

Мы познакомились в год, когда у берегов Святого Андрея потерпел крушение паром “Коринтия”. Это был самый дорогой, самый большой и самый надежный круизный лайнер. Но капитан (родом из Шио) решил покрасоваться перед односельчанами и подвел паром слишком близко к берегу.

“Коринтия” села на мель, а потом перевернулась. Вот уже неделю она лежала на камнях, собирая толпы зевак и туристов со всего Юга, и даже я, житель другой части полуострова, отправился посмотреть на это диковинное зрелище.

Мой поезд прогремел по тоннелям, перемахнул через ущелья и к вечеру высадил меня под стенами монастыря Святой Варвары. Указатели, наспех установленные расторопными шийонцами, без труда вывели к месту крушения.

Смотровая площадка пустовала, и даже продавец лимонов закрывал свой желтый фургончик. Один господин только и стоял у ограждения. Он был в сером костюме и светлых туфлях и смотрел вниз, не отрывая взгляда. Я расставил штатив чуть поодаль и навел камеру. Зрелище было, что и говорить, величественным. Сверкающие в лучах заходящего солнца волны с далеким стоном перекатывались через огромное стальное чудовище, из глазниц и жабр били фонтаны. Не корабль, а поверженный Левиафан лежал на камнях. “Есть еще океан”, – неожиданно сказал господин по-русски. “Вы из России!” – живо обернулся я. Так мы и познакомились.

Моего нового знакомого звали Карлуш. За ужином в дормиторио он рассказал о себе. Дипломат и переводчик, к сорока пяти годам он повидал много необычного в разных частях света, а детство, оказывается, провел в Москве. Выяснилось, что учились мы в соседних школах и даже сбегали с уроков в один и тот же кафетерий, – и множество других подробностей, выуживать которые из небытия памяти оказалось так ошеломительно и печально. После огромного, в лиловых присосках, полипа мы перешли к ликеру. Я рассказал, как оказался здесь. Он спросил о моем имени. “Меня назвали в честь вулкана, который отправились изучать родители”, – ответил я. “Я родился в экспедиции”. Эта новость чрезвычайно взволновала моего нового знакомого, и он разоткровенничался. “Моя мать была химиком, – сказал он, – и тоже много времени провела в далекой экспедиции”. Он открыл бумажник и протянул фотографию. С выцветшей, полузасвеченной карточки улыбалась невысокая миловидная женщина в белом халате, а за спиной у нее виднелись сосны и чернел октаэдр Станции.

С этих баснословных совпадений началась наша дружба. Пока Карлуш не женился на девушке из Турции, на Эсре, мы проводили вместе почти каждый вечер. Он приехал в Португалию студентом, когда умер его отец и нужно было вступать в наследство. Отец бросил их, когда Карлуш только родился. Почему он ушел, почему столько лет ничего не хотел знать о сыне? Все это были болезненные вопросы, ответы на которые Карлуш либо не знал, либо, как истинный дипломат, скрывал. Он хотел собрать об экспедиции как можно больше сведений, и я, давно привыкший считать историю с колонистами законченным прошлым, решил помочь моему другу. Что это были за люди? Как сложилась их жизнь после возвращения? Мы решили отыскать тех, вроде меня, людей, кто родился на Красной планете, или (как мой новый друг) имел к ней хоть какое-то отношение.

Официальной причиной закрытия Станции объявили просчет в системе кислородного синтеза; потом, когда были рассекречены документы, стало ясно, что подкачал идеологический отдел – среди поселенцев уже на второй год возникла религиозная община; Станцию могли закрыть по решению Верховного Совета (для размещения ракет нашлись места поудобнее); по другой версии, миссия завершилась из-за невозможности осуществить масштабный ядерный взрыв, которым планировалось растопить ледяные шапки на полюсах планеты, создать парниковый эффект и атмосферу. По совсем уж фантастической версии, которую выдвинули знаменитые сестры-писательницы, Станцию ликвидировали из-за контактов с пришельцами. “Хотя кого в данном случае считать пришельцами?” – иронизировал Иван Одеялов. Эти и другие гипотезы опубликовал именно этот журналист с денщицкой фамилией. В конце статьи он делал скромное и наиболее правдоподобное предположение: колония занималась месторождением осмия, оксид которого хотели использовать для ракет нового поколения, но на Красной планете его оказалось значительно меньше, чем предполагали ученые, и проект свернули. Вскоре Дума приняла поправки к закону об экстремизме, и доступ к архивам закрылся. Началась война на Кавказе, потом в Украине и Прибалтике, и постепенно история с колонистами, и без того темная, забылась. Ко времени, когда Карлуш взялся за расследование, большинство участников экспедиции давно умерли или разъехались по миру, доживая дни в тихих университетах. Собирались уехать и мои родители, но пока тянулась бумажная волокита, пока снимали секретность – отец умер, а без него мать ехать отказалась.

Эсра была уличным музыкантом. В переулке, куда выходили мои окна, она играла на арфе. Все это были популярные мелодии шлягеров, но одна вещица заставила Карлуша вскочить и выйти на улицу. Сама того не зная, Эсра исполнила любимую португальскую песню моего друга, так они и познакомились, а потом поженились. А через год у них родилась Мелисса, девочка с голубыми глазами.

Другой участник нашего оркестрика, Леон, работал на площади Цветов в книжной лавке, куда я частенько заходил покопаться в старых афишах. То, что он виртуоз электрогитары, я узнал во время одной из бесконечных прогулок по городу. Какой-то чудик в балахоне играл на мосту партии из репертуара знаменитых рок-гитаристов, а когда снял капюшон, я узнал книжника. Ну и Катя, по-здешнему Катья. Мы познакомились в кафе “Фарензина”. Она и ее муж Франко купили это заведение на площади Двух Купален, когда того вытурили из оперы. Про театр Франко вспоминал неохотно, хотя почти все коктейли в баре назывались по-оперному. Кроме традиционных Россини, Беллини и Пуччини, в репертуаре Франко имелись его собственное изобретение Манон и Альцина, и Борис Годунов (молоко плюс виски) по рецепту его жены. Так я узнал, что женщина с черными цыганскими глазами, которая каждый вечер наполняла бокалы, – русская. Катья была внучка последнего генерал-губернатора Новороссийска, бежавшего в Константинополь с частями белой армии. Просидев полжизни на спектаклях мужа, она знала наизусть репертуар театра, и не только вторые, но и первые партии, которых ее “бедный, бедный Франко” так и не дождался от этого “иль монстро диретторе”. Оперные партии Катья пела печальным хрипловатым голосом, каким поют блюз. Дальше вступал я на своей скрипочке: “Купите бублики, горячи бублики…” и в особенности “Лихорадушка” Даргомыжского. А Эсра и Карлуш исполняли меланхолическое попурри из фадо, Сен-Санса и Миолы. Мы выступали почти каждый вечер. На мосту папы Сикста, где мы играли, нас первое время теснили собачники из Ганы, здесь у них была своя кормушка, но потом Леон договорился и с ними, и с марокканцем, который торговал травкой. Имя у нашего оркестрика появилось тоже случайно – какой-то немец, бросив крупную купюру, спросил, как мы называемся. В его тоне звучало столько пренебрежения, что я не задумываясь ответил первое, что пришло в голову:

“Красная планета”. Остальные не возражали, а Эсра в шутку добавила: “Гид по борделям Европы”.

Через год Карлуш и Эсра взяли на мост дочку. В белом платьице и турецких бусах, с браслетами на тонких ручках, Мелисса обходила зрителей с марлевой шляпкой и мало кто мог отказать этому синеглазому ангелочку.

После переезда в Германию моя сестра нашла работу в госпитале. Там она встретила Марка. Поженившись, они купили дом в пригороде, а квартира, которую он оставил в родном городе, перешла в мое распоряжение. Первое время я жил тем, что разнашивал образцы для небольшой обувной фабрики. Чтобы скоротать длинные променады, я пристрастился к фотографии и снимал все, за что цеплялся взглядом. Я был влюблен в колоннады и набережные, паперти и тесные, как прихожая, площади с застывшим по центру фонтаном. Мне нравилась жара, от которой в августе оплывают камни, и темноволосые люди, чьего языка я так и не выучил. Я впитывал время этого города с жадностью человека, который остался без прошлого. На моих фотографиях теснились колонны и портики, причудливые рокайли, карнизы, кронштейны. Потом я перевел объектив на людей. Маленький индус – торговец флагами; студентка в шлеме, обернувшаяся перед тем как умчаться на скутере; невидящие глаза старухи над чашкой кофе, который она годами цедит на площади Книжников. А потом меня стал преследовать свет. Отраженный от мраморных стен, он рассеивался так мягко и окутывал предметы такими теплыми и глубокими тенями, что постепенно стены моего жилища покрылись изображениями выпуклостей и впадин, ложбин и возвышенностей, в которых прятался и этот свет, и эти тени. Да, фотографии мало передавали магию того, что я видел. Но даже эхо этой магии давало силы жить в чужом городе.

2. Драматург

30 декабря 2014 года

Сидели у Драматурга не зажигая света за длинным столом, сдвинув компьютер и книги. Из окон соседней высотки, похожей на огромную костяшку домино, на подоконник и старую печатную машинку падали желтоватые отсветы. Профиль девушки словно вырезали из этих отсветов, а долговязая, ссутулившаяся фигура Драматурга почти терялась в сумерках. Рассказывал третий, невысокий человек с прозрачной рыжеватой бородкой – Сверчок.

– Это правда? – спросила девушка, когда Сверчок закончил.

Сверчок кивнул:

– Он просто забрал чужие документы и ключи и вернулся в Москву.

Сверчок был бывший актер и давний приятель Драматурга, а Лаура его новая пассия. Чтобы произвести на девушку впечатление, он выдавал вымышленную историю за реальную. А Драматург, герой этой вымышленной история, помалкивал.

– А дальше?

– Он просто зажил чужой жизнью, – ответил Сверчок. – Здесь.

Лаура провела пальцем по клавишам печатной машинки.

– Значит, это все не ваше? – спросила она Драматурга.

Д. не ответил, а пожал плечами. Ему было досадно, что Сверчок обманывает Лауру. В чертах ее лица было что-то бурятское или алтайское. Русская азиатка, она ему все больше нравилась. А старый донжуан Сверчок просто хотел затащить девушку в постель.

– А как же родственники… чей труп… – Лаура по-детски наморщила лоб. – Которого вы нашли на пляже?

– Он жил один, – ответил Сверчок. – Его никто не разыскивал.

– Тогда в Таиланде пропали тысячи людей, – заметил Д. – Обычная история.

– Обычная? – переспросила Лаура.

– Он узнал об этом, когда вернулся в Москву, – продолжал Сверчок. – А заодно выяснил, что его тоже никто не ищет.

Лаура смотрела то на Сверчка, то на Драматурга.

“Почему Сверчок, а не я?” – подумал Д.

В сумерках короткие черные волосы девушки отливали синевой. Она привычно встряхивала головой, словно откидывая длинные пряди.

И ответил: “Ты не умеешь обманывать”.

История в Таиланде, была, действительно, одной из тысяч. Они хотели повторить медовый месяц, а угодили в цунами. Волна прошла по другой стороне острова, но в неразберихе их зачислили в пропавшие без вести. И труп на пляже тоже был, но никакого паспорта Д. не присваивал, просто заявил о страшной находке в полицию.

Вернувшись в Москву, они решили жить отдельно, как будто волна, не тронув на море, накрыла их дома. После развода жена ушла из театра и уехала в другой город. Д. перебрался в Замоскворечье. Он поселился напротив церкви. Через квартал от дома находилась мечеть. Звон колоколов смешивался с азаном. Идеальное, на его вкус, место.

Из театра Д. ушел тогда же, семьей не обзавелся и жил один, сутками просиживая перед экраном компьютера с рюмкой. Свое одиночество он сравнивал с выселенным под снос домом, по которому ты бродишь, открывая дверь за дверью. По брошенной в комнатах мебели, по бумажкам на полу и фотографиям можно было судить о людях, которые когда-то здесь жили. Но в какой-то момент приходило осознание того, что все эти фотографии – твои собственные, и бумажки тоже. За каждой дверью, которую ты открывал, теперь могла быть стенка. Только деревня, в которой он купил старую избу, отвлекала от мыслей о самоубийстве.

История с цунами забылась бы, но университетский приятель Д., писатель Саша Сухой, решил взять сюжет с утопленником для книги. В романе жена героя гибнет, и, чтобы сбежать от горя, он придумывает жуткую вещь – снимает с утопленника ключи и паспорт и возвращается в Москву под чужим именем. Новый адрес, призрачная жизнь в квартире покойника – списанной вот с этой, с коврами и Буддами, соседкой Любой через стенку и церковью, чей фасад “бросал желтоватый отсвет на стены комнаты”. А все остальное было выдуманным.

Они вышли на балкон.

– Понравилась? – спросил Сверчок.

Он прикурил и протянул зажигалку.

Д. щелкнул, затянулся и выпустил дым:

– По-моему, она меня жалеет.

Он посмотрел вниз. Сочетание новогодних гирлянд и по-осеннему сухой, голой и чистой улицы выглядело нелепым. Д. перевел взгляд на балконную дверь. Через стекло он увидел, как Лаура здоровается.

Это был Саша Сухой, он пришел со своим приятелем, португальским дипломатом Карлушем, и его девушкой. Д. видел эту девушку впервые. Она представилась: Яна.

Саша вынул из портфеля вино и махнул Сверчку, которого недолюбливал, считая злым неудачником. К тому же там, где находился Сверчок, много курили. Курил за компанию и Саша, а потом у него болела голова.

– Послушайте, там в лифте… – начал Карлуш, но Саша не дал ему закончить.

– Карлуш из Португалии. – сказал он Лауре.

– Шпион! – Сверчок наставил палец. – Он говорит по-нашему?

– Он же шпион, – невозмутимо ответил Карлуш.

Португалец говорил по-русски почти без акцента. Он был невысокий, лысеющий господин неприметной наружности; тип из советской очереди, шутил Саша – не хватает только авоськи.

– Для шпиона у вас слишком выразительные глаза, – заметила Лаура.

Действительно, глаза Карлуша были даже не голубые, а бирюзовые.

– Там в лифте… – повторил он.

– Да! – Саша повернулся к Д. – Кажется, твоя соседка что-то потеряла в лифте.

– Я проверю. – Д. поискал ключи.

– Сколько мы ждали счет, помнишь? – Саша стал вспоминать Лиссабон. – Португальцы все-таки страшно медлительный народ.

– Сорок минут, около, – негромко ответил Карлуш. – Но это из-за фадо. Пока звучит фадо, счет не приносят.

Д. поднялся к лифту и заглянул в кабину:

– Люба!

Немолодая дама отвернулась от зеркала, укоризненно посмотрела на Д.

– Анто-о-о-н… – пропела она. – Здравствуй.

Последний год она называла его “Антоном”. В руке она держала пакет из магазина. В этом магазине они виделись утром, когда Д. покупал вино. Он забрал продукты и взял Любу под руку. Они медленно спустились на площадку.

– Ключи, Люба. – попросил Д.

Она послушно протянула связку. Д. открыл дверь. Из квартиры пахнуло прокисшим, прогорклым. Так из любиной квартиры пахло давно, так уже давно пахло от нее самой.

Единственный сын Любы жил в Черкассах.

– Заходите к нам, Люба, – предложил Д. – Проводим год.

– Нет-нет, – ответила она. – Я жду мужа. Есть тут одно местечко.

Когда Д. вернулся, за столом громко спорили.

– Эта земля тоже будет нашей, – говорила Яна. – Дайте время.

Д. подумал, что к ее черному кожаному пиджаку не хватает красного банта.

– Чужая земля – вашей? – злился Саша.

– Она всегда была нашей, – отвечая Саше, Яна покусывала губы. – Мы просто восстановили историческую справедливость.

– Первыми на этой земле были греки, – заметил Карлуш.

– Скифы, – Сверчок.

Яна оглядела компанию:

– Историческая справедливость имеет временные рамки.

– Интересно, кто их устанавливает, – пробурчал Саша.

– Мы, – просто ответила Яна. – Государство. И не забывайте, там наша база.

Д. и Карлуш вышли на балкон.

– Где ты нашел ее? – Д. щелкнул зажигалкой. – Боевая машина пехоты.

Карлуш кивнул и прикурил:

– На Кавказе.

Яна была журналисткой и работала на федеральном канале, а Карлуш приехал на Кавказ в составе европейской комиссии по правам человека.

– Странное место для романтического знакомства, – заметил Д.

– За её болванской риторикой есть драма, – продолжал Карлуш. – Унижение или обида, я это чувствую. Хочу понять ее.

Они помолчали.

– Как ты съездил в Стамбул?

– Могло быть и лучше, – ответил Карлуш.

После развода его жена Эсра увезла дочку в Стамбул. Теперь, чтобы увидеть ее, Карлушу приходилось ждать, когда этого захочет Эсра.

– Смотри, – Карлуш протянул телефон.

С экрана улыбалась девочка с голубыми, как у отца, глазами – Мелисса. Она держала на коленях плюшевую панду.

– Она забывает язык, – сказал Карлуш.

Когда они вернулись с балкона, в комнате громко спорили:

Саша: Это уже ни в какие ворота!

Сверчок: Может, и Аляску?

Яна: Только если решит народ.

– Ты слышал? – Саша окликнул Драматурга. – Теперь у себя в деревне ты тоже можешь провозгласить независимость.

– А Лёху сделаем президентом, – пошутил Д.

– Кто такой Лёха? – спросила Лаура.

– Местный алкаш.

Когда их глаза встретились, Д. подумал – хорошо бы она забыла о том, что наплел Сверчок.

– Призыв к изменению территориальной целостности, – объявила Яна. В ее голосе звучала насмешка.

– А если я не согласен? – Саша.

– Несогласных мы отпускаем. Уезжайте к своим.

– К своим? – переспросил он.

– Стоп, стоп, стоп! – очнулся Д.

Пора было переменить, пока все не переругались, тему. Он оглядел компанию и торжественно поднял палец.

– Моя соседка Люба сошла с ума, – сказал Д. и показал на дверь. – Я обвиняю в этом тебя, писатель.

Он посмотрел на Сашу:

– Ты свел ее с ума в романе. А теперь она спятила по-настоящему. – Д. снова показал на дверь. – Ждет мужа, который двадцать лет назад умер.

Когда вошла Люба, в прихожей запахло старыми вещами. На Любе были белая летняя шляпа и белое платье в черный горошек. Она протянула Д. желтый теннисный мячик.

– Вашему сыночку от Любы, – сказала она.

– Спасибо, Люба. – Д. взял подарок и посмотрел на гостей: “Ну?”

– Может, посидите с нами? – предложил Сверчок.

– Люба, правда, – это сказала Лаура.

– О нет, нет, – Люба кивнула на дверь. – Муж. Идет. Жду.

Она расправила перед зеркалом юбку и, не отрывая взгляда от собственного отражения, попрощалась.

Когда дверь захлопнулась, первым очнулся Сверчок:

– И давно это с ней?

– Она может спалить дом, – Яна.

– Может быть, скорую? – Лаура. – У нее кто-то есть вообще? – Она посмотрела на Д.

Он покачал головой:

– Сын в другом городе. – И добавил: – У нее ключи от моей квартиры…

На несколько секунд все замолкли.

– Что скажешь? – Д. перевел взгляд на Сашу, который был поражен больше всех.

– Рассказывайте, писатель, – примирительно сказала Яна.

Саша с сомнением посмотрел на нее.

– У меня по сюжету герой заселяется в квартиру утопленника, – начал он. – Там есть соседка, я ее с Любы списывал. Между ними завязывается роман, и Люба узнает, что герой не тот, за кого выдает себя. Чтобы избавиться от нее, он… – Саша кивнул на Д., – как бы случайно запирает девицу в подвале. В этом доме есть подземный ход в церковь. Ты не рассказывал? Там она и сходит с ума.

Д. промолчал. Он бросил взгляд на Лауру, но девушка слушала, рассеянно глядя в окно.

– Нет, – тихо ответил Д. и взял сигареты.

– Человек состоит из фантазий, – продолжал Саша, – просто они, может быть, не такие эффектные как в романах. Поэтому книжные образы часто заменяют читателю его собственные. И когда эти фантазии сталкиваются с реальностью, происходит цунами.

Он подлил себе вина.

– Так Люба читала вашу книгу? – спросила Яна.

– Не думаю.

– Тогда вы просто хороший психолог, – сказала она. – Уже тогда вы увидели в ней то, что случилось сейчас.

Саша не нашел что ответить.

Он услышал Лауру.

– Люба живой человек, – девушка говорила и краснела. – Ей плохо, а вы рассуждаете о ней как о персонаже. – Лаура встала. – Как…

– По-моему, ей хорошо, – хмыкнул Сверчок.

– Я могу сходить за ней, – предложил Карлуш, но ему никто не ответил. Гости снова разговорились о политике, а Лаура незаметно выскользнула из комнаты. Когда Д. вернулся с балкона, в квартире ее не было.

3. Сухой

31 декабря, утро

Саша Сухой проснулся от звука дождя, который шелестел наверху, словно ощупывая крышу. Первое, что пришло ему в голову, – было то, что он каким-то образом очутился на даче, где дождь шелестел точно так же. На последний этаж старого дома со стеклянной шахтой лифта они переехали накануне Нового года, и то, как звучит в этой квартире дождь, Саша не знал. В шуме воды, которая за ночь съела остатки снега, вчерашняя мысль выглядела безжалостной. Он поздравлял с наступающими и принимал поздравления, отвечал на письма, собирал и отправлял семейство на дачу, искал подарки жене и сыну, записывался на радио и даже проводил год в гостях у приятеля-драматурга – но пришло последнее утро года, и он понял, что напрасно потратил время. Никакой “Красной планеты” не будет.

Сырой воздух ворвался в окно. С холодной маской этого воздуха на лице Саша вышел из комнаты. И новая квартира, где еще пахло краской, и собственная, неожиданно выцветшая и грузная фигура в зеркале выглядели чужими. Он рассчитывал, что “Красная планета” будет его лучшей книгой, а теперь и письменный стол, подаренный женой, и окно, через которое струился ровный матовый свет, стали ненужными. Саша злился на себя, но еще больше он злился на Вадим Вадимыча, случайного ночного собеседника, с которым он познакомился год назад в Кёльне. В разговорах с этим странным типом ему и пришла идея “Красной планеты”.

– Доброе утро, сегодня эфир, ждем вас как обычно, – тараторила девушка.

– Да, конечно, – он переложил трубку к другому уху.

– Без четверти, – продолжала она, – я вам отправила напоминание.

Саша полистал странички.

– Послушайте… – начал он, но трубка уже отключилась. Саша читал на радио готовые вещи, но перед Новым годом, поддавшись на уговоры ведущей, пообещал “что-нибудь новенькое”. Они смонтировали анонс “Красной планеты” и теперь баритон, каким озвучивают хронику преступлений, рекламировал главы того, чего не было. Можно было отменить эфир, сославшись – на что? “Расскажу какую-нибудь историю, – решил Саша. – Да вот хотя бы про Вадим Вадимыча. Да, точно”.

Саша набрал “Вадим Вадимыч” и несколько фраз, и отправил новый анонс на радио. Потом он открыл второе сообщение – жена прислала адрес кафе, где сегодня он должен забрать индейку. Третье было от Лены. Она написала, что заказ поступил, но получить книгу можно теперь только после праздников, и что, если он хочет, можно не ждать, а встретиться сегодня.

Они познакомились в букинистическом отделе большого книжного магазина совсем недавно. Первое, что он увидел, когда спустился в подвал, до потолка уставленный стеллажами старых книг, – была его собственная книга. Желтая брошюра лежала сверху стопки, которую несла, прижав подбородком, какая-то девушка. Когда она составила книги на полку, он недоверчиво взял потрепанную чужими руками брошюру. “Саша Сухой. “Ангина”. Книга стихотворений”. Привет из прошлой жизни.

Лена работала в букинисте консультантом. Ее светлые волосы были собраны на затылке, а взгляд казался “вскинутым”, словно удивленным.

– Вы совсем не изменились, – сказала она, заметив фотографию на обложке.

Саша замешкался, а потом спросил о другой какой-то книге. Лена опустила глаза на экран:

– Нет, нету… – с искренним разочарованием в голосе ответила она. – Но вы можете оставить заказ.

Не дожидаясь ответа, она легко выскользнула из-за конторки.

– Вы, наверное, занимались танцами, – сказал он, когда Лена вернулась.

– Гончарова “Фрегат “Паллада” есть?” – спросил за спиной кто-то.

Саша извинился, а потом сделал то, чего не ожидал от себя. Он протянул Лене визитку магазина и негромко попросил:

– Дайте ваш номер.

– Заказ принят, – ответила Лена, послушно записывая цифры.

Саша не стал звонить, через несколько дней он просто зашел. Был конец смены, и Лена быстро освободилась. О чем говорить со вчерашней школьницей, он не представлял, но в кафе, куда они зашли, Лена смотрела тем самым взглядом – и Саша разговорился. Он опомнился только у метро, когда поцеловал Лену, а она ответила. Больше между ними ничего не было, но то, что он хотел, чтобы между ними было, заставляло удалять ее сообщения из телефона. С легкостью проживая в романах чужие жизни, он не думал, что сам будет жить двойной жизнью. Теперь он мечтал о другом романе. Когда Саша представлял себя с Леной, ему казалось, что с его “Красной планетой” тоже не все потеряно.

В сообщении, которое он написал, он спросил, когда ей удобно. Лена долго не отвечала, потом телефон пискнул: “В 4”.

4. Вадим Вадимыч

Рассказывает Саша

Эта история произошла со мной прошлой осенью в Германии. Я приехал в Кёльн по приглашению моего бывшего однокурсника, а ныне профессора философии Леона Цандлера. Он давно поменял гражданство, жил в Бонне, профессорствовал по соседству в Кёльнском университете и даже курировал некую литературную программу, на которую, собственно, и приглашал.

Леон никогда не был мне другом, да и приятелем тоже, но меня все равно тянуло к этому замкнутому еврейскому юноше из уральской провинции – и в студенчестве, и теперь, когда он “превратился” в профессора. Когда я получил письмо, я снова это почувствовал.

Картонку с моим именем держал в зале прилета лысый господин в черном костюме и розовом коротковатом галстуке.

“Фриш”, – представился господин.

Как все безволосые люди, он выглядел человеком без возраста. То, что мы ровесники, выяснилось по пути в город. В Германию он переехал из Украины, а при Леоне состоял кем-то вроде администратора.

В дороге он признался, что гордится знакомством со мной – человеком, который знал маэстро в юности. Под “маэстро” он подразумевал Леона.

Меня поселили в старом пансионе с деревянной лестницей, ввинченной в узкий колодец крутыми и короткими пролетами. Тетушка-немка, словно выпавшая из “Дара”, встречала посетителей. Она ровно улыбалась нам, одновременно сканируя немигающим взглядом серых колючих глаз. Про себя я назвал ее “фрау Стобой”.

Ключ от комнаты был на болванке, размером и формой напоминавшей грушу. Кое-как втащив чемодан по лестнице, я отпер дверь и вошел в комнату. Шкаф с ввалившимися от пустоты створками, старое кресло и высокая, похожая на бруствер, кровать – вот и все, что было из мебели. Зато из окон открывался прекрасный, словно из путеводителя, вид на Рейн и стеклянные высотки на другом берегу. А слева, если высунуться подальше, чернели над крышами колпаки Собора.

После обеда Фриш отвез меня в Бонн, где жил Леон. Мой однокашник почти не изменился, только округлел и отрастил бороду-эспаньолку. Он по-прежнему сутулился и говорил тихо, как бы нарочно заставляя прислушиваться, а когда хотел привлечь особенное внимание, постукивал собеседника по груди ногтем (который тоже зачем-то сохранился на свалке моей памяти). Никаких эмоций по поводу нашей встречи Леон не выразил, только закашлялся и закивал.

В Кёльнском университете он преподавал философию, но его настоящей страстью была история этого города. Точнее, сам город, исчезнувший под бомбами союзников. Леон знал не только расположение старых улиц, но и нумерацию разрушенных зданий, в каком стиле и кто их построил, и какие лавки там находились; в какой день и час их разбомбили, кто погиб, а кто выжил – и т. д. и т. п. Такая вот неожиданная страсть. Да.

Сведения о Кёльне хранилась в двух компьютерах, которые стояли бок о бок на его безразмерном рабочем столе как гигантские бабочки. Чай был накрыт на напольном звукоусилителе. Леон поставил пластинку. Под звуки джаза я решил спросить его о том, о чем давно хотел, но не решался – о его родном уральском городе. Возвращался ли он на родину? Хочет ли туда поехать? Нет и нет, был ответ – это прошлое я от себя отрезал. “Ты всегда был провокатором, – неожиданно добавил Леон. – Твоя наивная вера в культуру смешила меня, ведь кругом царила разруха. Но знаешь? Я благодарен тебе. Это не давало и мне опускать руки”. Леон произнес этот короткий монолог сухим отрешенным голосом. Всерьез он говорил или, как раньше, иронизировал?

Леон сообщил, что водит экскурсии по исчезнувшему Кёльну, а Фриш добавил, что мне стоит побывать на одной из них. Экскурсии анонсировал местный “Тайм Аут”; кажется, Фриш гордился этим даже больше, чем Леон.

Жена Леона – Зоя – была русской и намного его младше. Она убрала со стола, принесла пепельницу и села к Леону на колени. Когда мы докурили, Леон пригласил в сад. На заднем дворике, отгороженном кустами туи и жимолости, небо еще светлело, но сумерки в саду уже ползли и наслаивались. Из тьмы проступали белесые углы то ли беседки, то ли оранжереи. Как выяснилось из разговора, это была мастерская.

Контуры того, что помещалось в мастерской, напоминали в темноте лодку. Когда Фриш зажег свет, я присвистнул – это был макет города. Дома и соборы этого города, и городскую стену Леон собрал, и склеил, и разрисовал из картона, но часть была собрана из прозрачного пластика и внутри этих пластиковых домов стояли сооружения других эпох и столетий. Сбоку виднелись телецентр и минарет, не хватало только башен Собора.

“Так вот он”, – показал Леон, как бы угадывая мой вопрос. Действительно, у реки притулился Собор, но не тот, знаменитый, а другой, без башен, зато с какой-то нелепо торчащей наверху балкой или лебедкой. А рядом с недостроенным Собором было вообще пустое место.

Леон сказал, что в римские времена здесь был еврейский квартал и что он хочет воспроизвести на макете именно его. Говоря это, он стоял как бы в нерешительности, словно не знал, продолжать ли дальше.

“Это место открыли двадцать лет назад, – начал он. – Сначала нашли обломок миквы, потом расчистили синагогу и весь еврейский квартал. Евреи жили тут со времен императора Константина. Вот здесь, между церковью святого Лаврентия… – Леон показал на башенки храма. – …и ратушей”.

“Еврейская история в немецком контексте”, – сказала Зоя. Голос у нее был мягкий, а тон насмешливый.

“Ты знаешь, в Европе любят музеифицировать, – снова заговорил Леон. – Поэтому решено было накрыть раскопки стеклянным куполом. Но денег не хватало, стройка то шла, то останавливалась. Да и не всем в городе этот музей был нужен. Против выступила мусульманская община, она тут довольно крупная. Главный археолог обвинил их в антисемитизме, его быстренько отстранили, чтобы не затевать бучи. В общем, стройка встала. А потом рядом с синагогой откопали остатки римского претория (Леон показал на макет) – и стало вообще непонятно, музей чего строить”.

Уже в доме Леон признался, что хочет взять в свой идеальный город то, что осталось от каждого, римского или еврейского, или немецкого периода истории.

“Можем посмотреть, что было на месте пансиона, где ты остановился” – предложил он и включил компьютер. На одном из экранов открылась объемная картина. Это был узкий дом с тремя трубами и крышей, в которой были пробиты большие световые фонари-окна.

“Вот он, – показал Леон. – Уничтожен в 42-м… попадание непрямое… разрушен частично… снесен в 1948-м как неподлежащий восстановлению… воссоздан в пятидесятых… точная копия, только без обсерватории…”

На экране появился человек в шейном платке, подпиравшем барашковые бакенбарды.

“Астроном Йозеф Клейн, – перевел Леон. – Наблюдал извержения вулканов на Луне”.

Леон постучал по экрану: “На этом чердаке была его обсерватория”.

Я вернулся из Бонна в Кёльн около полуночи и решил немного подышать перед сном на набережной. Ночной Рейн шумно катился, и канаты, на которых держалась пристань, гудели от напряжения. Я закурил. И густой речной воздух, и огоньки, и невидимо вздыбившийся за спиной черный Кёльн, и легкая пустота на душе – складывались в предчувствие, что изнанка жизни вот-вот приоткроется. Я спрашивал себя: зачем Леону этот макет? Не потому ли, что сам он провел детство в городе, где никакой истории не было? Или потому что наша юность пришлась на время, единственный след которого – мы сами? Я поднялся в номер и открыл компьютер. Письмо жене, которое я начал, отвлекло меня от странных мыслей, как вдруг послышались глухой стук и шорох – как будто наверху кто-то встал и даже прошелся. Но кто мог находиться на чердаке? Я подошел к окну и тихонько надавил на раму. Так и есть, окно над головой светилось. Если это спальня фрау Стобой, то почему она не спит? Я представил молодого любовника из Марокко. “Он террорист, любовная связь – прикрытие…” – начал придумывать я. Как вдруг ступеньки в коридоре скрипнули, а в дверь мою постучали. “Вы не спите”, – раздался из коридора глухой мужской голос.

Он был русский фотограф-иммигрант и приехал на фестиваль из Рима. Средних лет господин с неподвижным, похожим на маску лицом, на котором ассиметрично посаженные брови жили, казалось, своей жизнью. Вот уже час как я смотрел на эти прыгающие брови и слушал его историю. Он привез на фестиваль свои коллажи, которые подписывал “Вадим Вадимыч” – как, собственно, его и звали. Он рассказал об этом за бутылкой, за которой проворно сбегал в номер (чердак оказался номером). Уже за полночь ВВ снова сходил на чердак, теперь за компьютером. Это были те самые коллажи. Он делал их из детских и семейных фотографий и газетных вырезок; старых советских плакатов, кассовых чеков и телевизионных заставок, каких-то до боли знакомых вывесок и прочего хлама, который хранился и в моей памяти тоже. А потом просто кадрировал и увеличивал. Одна из работ, которую я запомнил, была обычная старая фотография. Детская кроватка стояла у окна (сквозь тюль виднелся радиатор), а за окном чернела причудливой формы башня. Ее многогранник возвышался над лесом как инопланетный корабль. Кроватка пустовала. “За сутки до рождения Вадим Вадимыча”, называлась работа. “Эта пустая кроватка, – признался он, – всю жизнь сводит меня с ума тем, что кроватка есть, а меня нет”. С другого снимка смотрел маленький мальчик. Те, кто окружал мальчика, были отрезаны, только женский сапожок остался и ухо от шапки. Мальчик стоял на снегу, за спиной возвышалась все та же башня. Такую шубку на цигейке я тоже носил в детстве, и кроличью шапку. “А где сделан снимок? – спросил я. – Что это за башня?” ВВ достал табак и принялся крутить папироску. “Это? – Папироска замерла в пальцах. – Это КОН”. Он увеличил фото на экране. “Корпус особого назначения” (папироска снова завертелась). “А где? Где находилась… эта научная станция?” – спросил я. Он провел языком по бумажке, склеил края и зажал папиросу между пальцев; рука стала словно шестипалой. “На этой станции мои родители изучали вулканы”, – сказал он (хотя сосновый лес на снимках, как мне показалось, был вполне подмосковный). “А где это было? – повторил я. – Вы говорите так, словно ничего этого больше нет…” Тогда он отложил папиросу, снял очки и вытер переносицу. Его взгляд был коротким и трезвым.

“А вы правы, – ответил он. – Мне и в самом деле кажется, что этого больше нет”. Он разлил остатки по стаканам. “Разве вам, – сказал он, – не приходилось думать, что в эту жизнь, в Кёльн или Москву, все мы попали с другой планеты?” Брови его на секунду замерли. “Да, но зачем? – прошептал я. – Если впереди жизнь? А, Вадим Вадимыч? Может, лучше совсем вычеркнуть это прошлое? Жить дальше?”

Он помолчал, а потом закатал рукав и снял наручные часы. “Вот, посмотрите, – сказал он. – Переверните, видите? Это отцовские”. Я снял очки и приблизил глаза. “Слава первопроходцам “Красной планеты” было выгравировано на крышке.

5. Адам и Ева

31 декабря, вечер

Эфир закончился, красная лампа погасла. Саша снял наушники и встал из-за стола. “Круто, – ведущая эфира подняла глаза от монитора. – Теперь обязательно поеду в Кёльн”.

Знала бы эта девушка в огромных наушниках, какой нелепостью закончилась его история с Вадим Вадимычем. Знала бы она, что никакой “Красной планеты” нет, что и Леон, и его идеальный город… Но нет – и нет. Саша еще немного поболтал с журналисткой у выхода, потом новости закончились и она исчезла в студии.

…Было начало пятого, и, хотя небо еще светлело, здесь, в Петровском парке, уже сгустились сумерки. Наполненный приятной усталостью и пустотой, какая бывает после хорошо и в свою пользу сделанного дела, Саша медленно шел сквозь влажные и теплые сумерки. Вспышки фар слепили глаза. Он смотрел на прохожих, чьи силуэты напоминали стволы деревьев, которые почему-то сдвинулись с места и стали размахивать ветками. И сейчас, и в студии он держал в уме то, с чем прожил день и к чему готовился: что сегодня он увидит Лену и что он не знает, как быть с ней.

Он не хотел представлять, что может произойти, чтобы не спугнуть – но что?

На радио Саша подслушал новогоднюю викторину и решил составить собственный список самых важных событий года. Первое, что он занес в него, – была поездка в деревню с сыном. Еще весной Саша решил, что они поеду в гости к Драматургу и что это будет их первое “мужское” путешествие. По вечерам они втроем сидели на терраске за баней и по-взрослому разговаривали. Д. устроил огромный костер из старых досок, они купались в пруду и катались на мотоцикле… Да, это было событие, вне всяких сомнений.

На второе место поместилась Бельгия, куда он и жена неожиданно съездили в прошлом марте. Ее любимая фламандская живопись, настоящее пиршество: Брюгге, Брюссель, Гент. Картина “Сдирание кожи с продажного судьи” – выражение печальной неотвратимости на лицах экзекуторов. Пол, закапанный кровью; маленькая собачонка слизывает капли.

Потом в Москве случилось событие номер три, вышла его книга, и они затеяли переезд. Книга осталась незамеченной, правда, лето пролетело в такой суете, что этот неприятный факт стушевался. В светлой квартире с высокими окнами, где у каждого, наконец, появился свой угол, в жизни тоже должен был начаться новый и светлый период. Саша шутил, что, если жизнь пойдет без потрясений, гроб с его телом вынесут из этого подъезда.

“В окружении близких друзей и родственников, и немногочисленных… а также…” Он сочинял некролог, и это нехорошо, зло заводило его. Он даже выбрал тополь, под который этот гроб поставят.

“Хотя бы в чем-то наступила ясность”, – говорил он жене. В том, что она его переживет, Саша не сомневался.

Саша снова перебрал лето: пусто. Значит, осень. Первое место – вылазка в Горницы. Перед первым снегом он снова приехал к Драматургу в деревню и по подмерзшей глине они пробрались туда, где в нечеловеческой, а уже природной, звериной глуши, среди сгнивших изб и одичавших яблонь стояла полуразрушенная владимирская церковь, построенная славным Львовым… Но дальше, дальше. Стоп! Как это “больше ничего не было”? А Ленинград? А тетка Тамара? А похороны? Саша вспомнил серые дни в Питере, кладбище и поминки, и снова ощутил тихое отчаяние, которое поселилась в нем со смертью любимой тетки. В детстве, когда родители уезжали в экспедиции, он подолгу жил у нее; Тамара была филологом и готовила его к поступлению; он считал ее второй матерью. Она оставалась предпоследней из “старших” в семье, куда Саша включал родителей, их сестер и братьев, а также своих племянников и кузенов. Теперь же, после смерти Тамары, старших, кроме Сашиной матери, в их семье не осталось. Верхние ряды на семейном фото приходилось занимать им, детям.

Вот и всё. Хватит, пожалуй. Кёльн? Не знаю… Если поездку к Леону можно считать событием, то встреча с Вадим Вадимычем была сомнительным приобретением точно.

Саша включил телефон. Среди сообщений, пришедших за время эфира, одно было от Лены (она просила перенести встречу на полчаса попозже), а второе от Драматурга – он звал в деревню на праздники. Один в толпе у метро, Саша вдруг позавидовал своему приятелю. Это был короткий укол, от которого потемнело в глазах. Ведь он мог бы жить так же свободно, ехать куда хочется или никуда не ездить. Ни перед кем не отчитываться, никому ничего не обещать, ничего не ждать. Не чувствовать себя виноватым. Если бы от Лены пришло сообщение, что она не сможет с ним встретиться, он вздохнул бы с облегчением.

Саша назначил свидание у фонтана “Адам и Ева”. Вот уже два часа как они гуляют по замоскворецким переулкам. Церкви, дворы, вросший в стену кривой тополь, которому Саша когда-то посвятил стихи. Шоколадная фабрика. Лена не понимала и половины того, что слышала. Его голос словно обволакивал сознание. Она шла в пелене этого звука. Умный, взрослый человек говорил с ней на равных, и в этой роли она себе нравилась. Это поднимало ее над собой, причем буквально, когда не чувствуешь, как переставляешь ноги. Страшно было только сделать или сказать что-то, что разрушит пелену. Лучше молчать и улыбаться. Ее жизнь, от которой она ждала счастья, давно поместилась среди старых книг и немолодых некрасивых женщин. Лена жалела себя – не заметишь, как превратишься в одну из них, в длинной неопрятной юбке и домашних туфлях, с нелепой прической. Выцветшая и потрепанная, как эти книги, будешь обсуждать за чаем бездельника-мужа и такого же, в отца, сына. А когда она слушала Сашу, ей казалось, что слова, которые он говорит, каким-то образом ее тоже касаются.

Драматург, живший неподалеку, называл “Берлином” новый квартал, заселенный в основном немецкими фирмами. Его квартира пустовала, он был в деревне. Саша мог взять ключи у соседки Любы. Он мог… Но они уже вышли на набережную. Саша не знал, что делать дальше, он знал только, что хочет вернуться в тот, первый вечер, когда они целовались. Лена смотрела на уток, и огни фонарей бросали на ее лицо подвижные отсветы. Она повернула голову, как будто хотела что-то спросить или сказать. Ее губы сухо блестели, а зрачки казались огромными. Они целовались, пока какая-то машина не осветила их фарами.

6. Человек-невидимка

Рассказывает Драматург

В дутой куртке и вязаной шапочке, с сумкой, похожей на торбу, этот долговязый тип, быстро идущий вверх по улице, это я. Перед глазами у меня огромное, красное здание. Это театр, и через минуту судьба свяжет нас. Человек и вообще не знает, за какую нитку дергает, когда нажимает на кнопку звонка, например. Крутит телефонный диск или окликает кого-то – или, наоборот, пропускает, не окликнув. Какой ящик открывает и что на дне этого ящика. В каждой точке времени поминутно сходятся, чтобы тут же разойтись, тысячи таких нитей, и только для человека невнимательного они выглядят спутанными.

Озираясь по сторонам, долговязый перебегает улицу и подходит к красному зданию. Объявление, которое он заметил, висит с той стороны пыльного стекла. “Театру требуются…” – читает он и тянет за ручку.

Зеркало в коридоре было настолько большим, что вошедший сперва не замечал его, а видел только собственное отражение. Долговязый тип из зеркала смотрит на меня растерянно и нагло, если такое сочетание возможно. Он снимает шапку и вытирает лоб. Огни в канделябрах подрагивают, а может быть, зеркало запотело и никаких отражений вообще нет, это всё выдумки памяти. Как бы там ни было.

– В этом клоповнике я жить не буду! – Голос.

– Что-нибудь придумаем, Александр Сергеевич. – Это уже другой голос, потоньше.

По ковровой дорожке идут двое.

“Александр Сергеевич” выглядит как в кино – пегая шевелюра и так же вдавлены в лицо мутноватые глаза-пуговки. От взволнованного движения воздуха загибается даже малиновый галстук. А второй семенит следом, директор, наверное.

– Машина? – спрашивает артист на лету.

– Готова, – рапортует “директор”.

Зачем взрослые люди изображают на сцене то, чего и так хватает в жизни? Откуда эта страсть жить даже не в чужом, а в вымышленном мире? С юношеским высокомерием я считал, что искусство есть высшая правда жизни, и если так, чем же тогда считать сцену, где никакой правды нет? Так я полагал, пока не стал пусть ничтожным, но винтиком в механизме по его производству. С изумлением и восторгом я открыл, что происходящее в театре и не должно иметь отношения к жизни. Сон и есть смысл; видение и есть жизнь. Передразнивая жизнь, театр переигрывал ее; после поднятия занавеса над сценой сгущался полупрозрачный шар, на поверхности которого жили рожденные игрой образы. Суть театра заключалась в свечении этого шара, и оно вытесняло память о реальной жизни.

Времени, пока шар светился над сценой, не существовало; театр подменял его, чтобы после спектакля, как бы в насмешку над собой, отменить и самого себя, опустив занавес.

Почему один без ума от сцены, а другой глух к театру? Что нужно, чтобы театр похитил душу? Ответ был прост: нужно поверить в то, что происходит на сцене. Существует ли к этому предрасположенность и заложена ли она с детства, а потом мы ее утрачиваем – как утрачиваем воспоминания? Или дело в способности к перевоплощению? Всё, что я знаю, это что в театре ты заключал сделку. Театр давал возможность не быть собой. Как циклоп, он поглощал сотни “я” за вечер, которые проваливались в его обитую красным бархатом утробу. Что угодно, только не жить своей жизнью. В театре ты идешь на эту сделку с легкостью.

Театр отнял мою жизнь и вскоре я перебрался под его крышу окончательно. Это был город внутри города и мир внутри мира. В этом мире можно было жить, годами не выходя на улицу. Мои рубашки стирались вместе с сорочками Гамлета, а обувь уходила в починку с башмаками строителя Сольнеса. Я стригся в кресле Кина IV, а обедал через столик от Аркадиной. Регулярно подпаивая старика-пожарного, я заполучил ключи от кабинетов и цехов театра, и гримуборных. Так в моем распоряжении оказался сеновал Менделя Крика и ложе наполеоновской Жозефины, трон Марии Стюарт и кожаные директорские диваны. Исследуя по ночам ящики столов, полки и мусорные корзины, я обнаружил, что в закулисной жизни царят зависть, адюльтер и пьянство. Но после этого открытия я стал боготворить театр еще сильнее, ведь, если низость жизни за сценой не мешает тому возвышенному, что происходит на сцене, это чудо. Мне ничего не стоило стать суфлером, если бы театру потребовались суфлеры. Я мог сыграть роль в массовке – мне были хорошо известны все мизансцены. Наблюдая как помощник режиссера ведет спектакль, я понял особенности этого дела и мог провести спектакль сам, если бы такая необходимость возникла. Единственное, чего я не мог представить себе, – это роль. Выйти, вынести, подать – да. Но сказать? В эту черную, мерцающую пропасть? В театре я оставался существом бессловесным, я был человеком-невидимкой. Однако тот, кого не замечал никто, мог повелевать всем. Один не вовремя выключенный софит; неточно выставленное кресло; незакрытый люк или неправильно “заряженный” предмет реквизита – да что там, просто один поворот ключа в нужный момент в нужной двери – и бинго! спектакль сорван, шар на глазах испаряется. Занавес падает, к зрителям выходит директор. Он и сам не знает, как так получилось, слишком огромный механизм этот театр. Мне ничего не стоило даже лишить жизни, просто подменить бутафорский нож на точно такой же, только настоящий, – и от удара, который один актер нанесет другому, человек будет корчиться в луже настоящей крови.

Театр находился во власти того, кого видят все и не видит никто. Жизнь превратилась в блеклое подобие того, что происходит на сцене. Как настоящий призрак (пусть это и оксюморон), я потерял вкус к реальности. Там менялась власть, создавались и разрушались репутации и карьеры, скакали валютные курсы. Там открывались и закрывались границы, отпадали и присоединялись территории, шли и стреляли танки, митинговали толпы и качались над этими толпами портреты их вождей с одинаково тощими черепами. Но кто был на портретах? Огромная страна утонула, а потом ее обломки всплыли, но только для того, чтобы я ничего не заметил. В театре все оставалось по-прежнему. Вечные времена и великие эпохи, великие страсти – царили здесь. Могла ли грязная, непривлекательная, суетная жизнь не то чтобы переиграть, а даже соперничать с ними? И тогда, и теперь я отвечаю – нет, не могла. Моими собеседниками были Сократ и Нерон, Дон Кихот и Наполеон, адмирал Нельсон и леди Макбет. А там меня поджидала пустая темная улица, где всякое еще может приключиться. Время неслось, а театр оставался незыблемым. Никакие штормы не в силах были изменить его курс. Жизнь рушилась и возрождалась, распадалась на предметы и атомы, и снова слеплялась в сгустки, ее вавилонские башни взметались в небо и падали, а люди и языки смешивались и распылялись – а в театре, когда поднимался занавес и зажигались светильники, время заканчивалось. Как в Храме Сиона, здесь шло свое время. Там мелькали годы, и, когда я выходил после спектакля, чтобы выкурить сигарету, город был неузнаваем. Живи театром, подсказывал внутренний голос. Не смешивайся с людьми – ничего хорошего они не принесут тебе. Так я думал, так жил. Я не знал одного, что за украденное время существует расплата, и она наступила, я влюбился. Я влюбился в актрису и написал пьесу.

Актриса была такой же как я, чужая и одинокая в холодном театре. Следы этого холода читались на ее лице. Мне был знаком этот холод, но я был призрак – а ей требовалось тепло славы, тем более что миллионы школьников когда-то уже влюбились в эту девочку с экрана, и я тоже. А теперь эта девочка была рядом. В кафе, в коридоре, в очереди в кассу – тот же взгляд, та же улыбка. Никуда она не исчезала, оказывается, а была человеком, который поселился во мне задолго до того, как мы встретились.

Мы виделись каждый день, но что мог сказать любимой актрисе человек-невидимка? В существовании которого я и сам начинал сомневаться? Подожди, не торопись, говорил этот человек. Возьми паузу. Театр, которому ты так предан, подскажет реплику. Это был год, когда для театра настало худшее время. Я называю его “худшим”, глядя из будущего, но уже тогда что-то носилось в воздухе, и это было ощущение рубежа. Для меня, привыкшего к незыблемости времени и места театра, ощущение этого перехода стало невыносимым. Главный режиссер, классик театра, огромный седой старик – он болел, он сдавал, он угасал. Его новые постановки критика обходила молчанием, поскольку ничего, кроме жалости к возрасту, они не вызывали. Главный и сам это чувствовал, и мечтал хотя бы напоследок вернуть славу. Однажды, когда софиты погасли и Липочка закончила монолог, нитки судьбы, долго висевшие без движения, снова дернулись. “Я устал от Шекспира, – сказал режиссер кому-то в зале (я узнал его голос). – Мне больше не о чем говорить с Островским. Это игра с пустыми воротами, мы и так скоро встретимся. Нет, дай мне пьесу новую. Неизвестного, молодого автора. Из нашей жизни. Я хочу поставить такую пьесу. Я хочу, чтобы в ней сыграли мои ученики. Дай мне такую пьесу, слышишь?”

Он шел по пустому бельэтажу, и его сгорбленная фигура казалась громадной и беспомощной. А я сказал себе: ты напишешь эту пьесу. Ты, который знает как устроены лучшие пьесы мира; как расположить сцены, чтобы режиссеру и актерам было удобно; какие чувства доверять словам, а какие оставить между реплик. Но о чем? Ведь я не представлял “живой жизни”. Существует ли она, и если да – что чувствуют герои? Ничего особенного, ответил я. Возьми какую-нибудь историю. Из жизни тех, кого ты называл друзьями, пока не исчез в театре. Ведь у тебя есть актриса, девочка из детского фильма. Она готова на все, чтобы снова поймать удачу. Ты принесешь ей удачу. Вряд ли после такого объяснения в любви она откажет тебе.

Звучит неправдоподобно? Но тогда вы ничего не смыслите в театре. Чем безумнее вымысел, тем правдоподобнее он на сцене, для того и театр. Я боялся только одного, что меня опередят. Ночами я набивал текст на машинке в кабинете завлита. Сперва персонажи меня не слушались, но потом – слово за слово – ожили; стали отвечать мне и друг другу; пустились в разговоры. Тогда-то над машинкой возник полупрозрачный шар. Точно такой же, какой я видел над сценой. С каждой страницей он становился все глубже и прозрачнее. Тени на его поверхности смеялись и жестикулировали, и не слушались меня. Когда под утро по коридору шаркал старик-пожарный, мне приходилось уговаривать их вернуться. Каждую ночь я только смотрел и посмеивался. Я только смотрел и записывал.

Через месяц пьеса была готова. Это была история из 90-х. Герой, студент, бросает университет и идет торговать на улицу книгами. На книжном развале, над томиком Рембо или Пастернака, он знакомится с девушкой (здесь артисты могли почитать стихи). Дочка дипломата, она неожиданно отвечает ему взаимностью. Роман длится недолго, вскоре девушка уезжает к папе (который уехал в Париж работать). Перед отъездом мой несчастный герой дает девушке слово, что заработает и приедет. Однако через год, когда она возвращается, перед ней другой человек. Он спился, он на грани безумия. Будучи девицей, не лишенной героизма, она решает вытащить его из бездны. Второе действие, сцена на набережной Сены. Знаменитые книжные развалы. Играет гармошка. Счастливый, хотя и потрепанный герой расставляет томики. Сцена вторая: жена приносит термос и бутерброды. Она в белом плаще… достает из сумки… или из белого халата… Тут, собственно, должен поработать художник, чтобы зритель понял, что действие происходит не в Париже, а в голове моего бедного друга, который просто разговаривает с собственными призраками. В сумасшедшем доме то есть.

А что, история вполне в духе того времени.

Я отпечатал пьесу и наведался в литчасть. Я пришел как бы с улицы, случайно – представившись выпускником литературного вуза, и оставил у секретаря рукопись. В том, что меня никто не узнает, я не сомневался, ведь я был человек-невидимка. А спустя неделю перезвонил. Встреча состоялась в кабинете без окон, в полумраке настенных светильников, где за необъятным столом с хорошо знакомой мне, западающей на “ж” машинкой – сидел завлит. Он напоминал старую птицу в накрытой одеялом клетке. Папка с моей пьесой лежала у него под рукой. Разговаривая, он выпячивал губы, как будто просил угостить его. Папку он ласково поглаживал. Кажется, он был доволен и едва не мурлыкал.

Кого из артистов вы видите на главные роли, мягко поинтересовался он. Я ответил, что полностью доверяю театру. Завлит удовлетворенно откинулся в кресле: так-так. Хотя… – неуверенно начал я. Завлит наморщил лоб. Если вам интересно, то на роль героини… Тут я сделал вид, что вспоминаю. Это написано как бы с ее голоса, добавил я. Ну, вы понимаете – драматургу это важно. Кстати, для людей моего поколения этот образ многое значит. И если мы хотим привлечь молодую аудиторию, то… а, впрочем, как знаете.

Разговор случился весной, тогда же были подписаны бумаги, а через месяц я получил гонорар – в окне с железной ставней, где до этого получал зарплату. Это были баснословные даже по тем временам деньги, и я решил, что пора выходить из тени. Ты достаточно времени провел в роли призрака, теперь ты автор, драматург академического театра. Имя на афише, интервью, слава… Нет-нет, за кулисами оставаться больше нет смысла. Но как вернуться к обычной жизни?

Уволившись в конце сезона, я снял в соседнем доме комнату и зажил с театром, что называется, “через стенку”. Летом начались репетиции, и уже в августе мы вышли на малую сцену. Но девочка из фильма стала моей раньше. У меня был коньяк, и после репетиции я решил заглянуть к ней в гримерку. Она слушала мое признание, всматриваясь через окно в улицу и только изредка на меня поглядывая. Я долго потом помнил этот взгляд: удивленный и немного насмешливый. Взгляд, за которым прятался страх быть обманутой. Холодные тонкие губы, запах коньяка, сухие пальцы, вслепую скользящие по моей щеке, – так началась наша история, а может быть, кончилась, не знаю.

…Это был успех с охапками цветов и овациями, а потом восторженной критикой и гастролями. Помолодевший, словно сбросивший с плеч и Шекспира, и Островского, старик-режиссер не выходил – выбегал на поклоны. Но театр есть театр, и все, что он дарит тебе, он же и забирает. После премьеры девочка из фильма стала жить со мной в моем узком, похожем на старые напольные часы, доме с такими высокими окнами, что зимой казалось – снег падает прямо на паркет. Спустя годы, когда отрезан и выброшен немалый кусок жизни, я пытаюсь вспомнить, кто собирался тогда в нашей комнате. Где они сейчас, начинающие актеры и постановщики, гении и кутилы? Молодые режиссеры, юные критики? А через год режиссер умер. Новый главный перетащил спектакли своего театрика на большую сцену, а постановки классика потихоньку выпихнул. Так же он поступил и с нашим спектаклем. Моя семейная жизнь развалилась тоже, ведь новых пьес, о которых мечтала жена, больше не предвиделось, да и сам я не смог бы написать такую пьесу, ведь тогда я был влюбленным человеком-невидимкой, а теперь стал Драматургом, женатым на актрисе. Я был счастлив и без спектакля, и без театра. Но она? Тут-то и подвернулся Сверчок, ее давний приятель. Поезжайте на море, в Южную Азию, сказал он. Придешь в себя, успокоишься. Все обдумаете. И мы, два растерянных, раздавленных существа, приняли решение. Мы отправились за тридевять земель за химерой если не счастья, то хотя бы покоя, и несколько дней были действительно счастливы: как в первые дни нашей жизни. Но потом случилась катастрофа и цунами уничтожило то, что мы только-только начали восстанавливать. Обессиленные и опустошенные, и даже зачисленные в пропавшие без вести, мы вернулись в холодную Москву, но что может быть страшнее, чем вернуться к тому, от чего ты сбежал?

Ничего не сказав, жена просто исчезла из нашего дома, а затем из театра. Через несколько лет я узнал, что она вышла замуж и переехала, и что ее избранник никак не связан со сценой. Прима в каком-то сибирском театре, то же подтвердил и Сверчок, доставшийся мне в друзья по наследству. Значит, ее мечта сбылась. Но почему так тоскливо на душе, когда я говорю об этом?

Я писал сценарии для сериалов и рекламы и забыл о театре, но, оказавшись на знакомой улице, заставлял себя прочитать афиши. Судя по названиям спектаклей, театр продолжал катиться в пропасть. Так прошло еще несколько лет, пока писатель Саша не написал роман и наша история “Актрисы и Драматурга” снова преобразились, теперь уже в книге. Но была ли она, наша история? Ночи, когда я запирался в кабинете и стучал на машинке, и когда светился шар? Ее рука, которую я сжимал, когда мы выходили на поклоны? Прошлое смешалось бы окончательно, если бы не Восток. Неожиданно для себя я стал регулярно наведываться на берега его желтых рек, где и мы когда-то бродили, и мы когда-то любили. Одну за другой я объездил индокитайские страны, а потом погрузился в Тибет и Индию. Отношение к жизни людей в этих краях примирило меня и с собой, и с действительностью. Задолго до Шекспира здесь открыли, что мир и есть театр, жизнь и есть спектакль. Который не заканчивается со смертью, а начинается снова, только в других костюмах и декорациях, на другой сцене. Театр, который когда-то стал для меня жизнью, возродился снова. В этом всемирном уже театре я перестал быть человеком-невидимкой, я стал актером. Свою роль этот актер хорошо знал, играл спокойно и уверенно, ведь если ты живешь, значит, играешь, а если играешь – то зачем-то этот спектакль нужен? Кто-то его поставил? Не в пустом же мы зале? Точно по пословице “нет худа без добра” я нашел на Востоке то, что когда-то потерял в театре. Как будто на другом конце света, на краю Индийского океана, куда когда-то упала волна и закончилась наша история – она не закончилась, а началась на другой сцене. На этой сцене скрывалась отгадка не только того, что произошло в прошлом, но отгадка самой жизни. Того, что я считал безвозвратно утраченным – и что на самом деле никуда не исчезло, а переместилось в будущее. Так вот что такое театр, вот что такое сцена! А может быть, я просто хотел начать жить заново.

7. Вернуться прежним человеком

31 декабря, ночь

Ножи и вилки, красные бокалы и подсвечники, и весь праздничный стол, похожий на палубу готового отплыть в путешествие лайнера, – отражался в окнах. Словно стараясь затмить накрытый стол, с улицы яростно светил соседский фонарь. Голая трава на дворе, которую он освещал, блестела как копирка. Шел с перерывами мелкий сухой дождик. До Нового года оставалось два часа.

Саша ловил взгляд жены, но когда их глаза встречались, она улыбалась. Саша шел на кухню и сидел там, пока теща не выдворила его к гостям; что-то съел на веранде, выпил, но не почувствовал ни того, ни другого. В гостиной увязался за Даниелой, подругой семьи из Лондона, подтрунивая, что жена хочет познакомить ее с Карлушем. Даниела притворялась, что ей безразлично, и часто смотрела на часы. Он снова ловил взгляд жены. “Скажу про роман – что не буду продолжать его”. Он пытался улыбнуться. “Это будет убедительно, тем более, что это правда”. “Да, верно”. Проговорив про себя все это, он постучал и заглянул в комнату под лестницей. Там устроилась Аня, младшая сестра жены. На Новый год она приехала с детьми и мужем, и Саша садился у нее за спиной, невольно любуясь отражением этой холодной бледной красавицы. Она рассказывала, быстро отвечая самой себе в зеркало, о питерской сырости и ангинах, а Саша притворялся, что слушает. Он был уверен, что все эти женщины, и жена, и Аня, и теща, и даже Даниела – не только слышат запах той, с которой он два часа назад спал, но даже читают его мысли. Хотя от запаха осталось только воспоминание и это его он слышал; одежда и волосы пахли только электричкой. На что бы он ни смотрел, он видел набережную, огни на воде и лицо Лены. Он видел змеиную улыбку Любы-соседки, у которой он взял ключи от квартиры Драматурга. Пока Саша ехал на Грузинскую за заказом, а потом бежал по переходам на перрон – пока тащился в пустой электричке по темным пригородам – перед глазами была ладонь Лены. Когда он любил ее, Лена прижимала пальцы к губам, словно хотела закрыть и рот, и всю себя. Ни в тот момент, ни теперь нельзя было понять, хорошо ей было или нет.

Саша проверил телефон. Он послал Лене уже третье сообщение, и оно тоже осталось без ответа. То, что он получил, пришло в электричке: все в порядке, она дома. Так пишут приученные родителями школьники. И все. А дальше молчание, которое было неизвестно как расценивать. “Ты просто разочаровал ее, – решил он. – Тюфяк. Забыл, как это по-настоящему делают”. Слова гудели в голове, и все вокруг гудело тоже. Он трогал лоб, но это звонили с улицы; надо было открывать ворота. Жена хотела что-то сказать, но вдруг попросила: возьми детей. Через минуту они вывалились под мелкий дождик. Шаркая подошвами сапог, он пошел к воротам. Мокрый замок выскальзывал из пальцев, наконец в щель ударил свет. Выхватывая фарами то колодец, то веранду, машина Карлуша въехала во двор. Свет уперся в кирпичную стену. До Нового года остался час.

Отец Даниелы был итальянец, а мама русская, москвичка. В огромном дворе на Ленинском проспекте Даниела и будущая Сашина жена катались в соседних колясках, а потом и в одной школе учились. Но дальше пути девочек разошлись в пугающе разные стороны. Когда Даниела закончила университет, она переехала к отцу в Рим, но там не было работы, и через пару лет Даниела перебралась в Лондон. Она свободно говорила на трех языках и вскоре устроилась преподавать английский, и осталась жить в этом огромном холодном муравейнике. Даниела жила одна и вскоре уже не мыслила себя без Лондона, как будто специально созданного для одиноких людей с причудливой биографией. Два раза в год она выбиралась – летом к отцу в Италию, а зимой к семье Саши встречать Новый год. Даниела считала себя русской. В Сашиной семье она всегда была негласным членом. Саша называл ее “наша княжна Марья”.

Сашина жена хотела, чтобы на празднике Карлуш и Даниела познакомились. Карлуша она считала человеком положительным, хотя в некоторых вопросах недалеким; например, он не понимал, как можно вести праздный образ жизни, когда всё катится в бездну. Ей не нравилось, что Карлуш даже мысленно осуждает их за это. “Он европеец, но он бесчувственный человек, – говорила она. – Разве он не видит, что мы все здесь в заложниках”. Но Даниела, эта тихая итальянская англичанка? Ей казалось, они подойдут друг другу.

Когда вошел Карлуш, Даниела рассказывала о работе. Все это были амурные и абсурдные истории из жизни новых лондонских русских, которых она обучала английскому, а также их прислуги. Темы для урока брались чаще всего из жизни, и постепенно Даниела, не выходя из квартиры, погрузилась в сюжеты полукриминальных мыльных опер, о которых сейчас рассказывала.

– …эта израильская девочка из общества Каббалы, – продолжала она, – выясняет, что ее русский жених – это сын…

Даниела назвала знаменитую фамилию.

– Что меняло дело, – она быстро посмотрела на Карлуша. – Когда массажистка родила ему третьего, он решил, что ей пора выучить русский. Только накануне свадьбы…

– А вы? – перебил Карлуш.

Даниела не поняла вопроса и переспросила:

– Простите?

– За вами должна охотится желтая пресса, – объяснил он.

Он сказал это с иронией, но Даниела решила, что не слышит ее.

– Если я расскажу, меня убьют тогда, – ответила она и посмотрела одним из тех мягких взглядов, за которые Саша прозвал ее “княжной Марьей”.

Карлуш отступил в угол и сделал вид, что разглядывает старые елочные игрушки. Сейчас и потом, за столом или на улице, на каждую фразу Даниелы он коротко и печально усмехался. Полукровка, возомнившая себя римской патрицианкой, – говорил он всем своим видом. Неудачница.

Эту усмешку Даниела заметила и отвернулась к Ане, которой не терпелось узнать продолжение.

– Ты же знаешь, я не ем это! – со злостью сказала она, когда жена Саши предложила что-то. На лбу у нее проступили пятна. “Несчастный коротышка, португалец! – говорила она про себя. – Свести меня с ним? Как ты глупа. Нет, надо быть выше этого. Я не позволю испортить себе праздник”.

Ей захотелось в свою одинокую пустую квартирку, в город, где никто никому не нужен. Ее раздражало даже семейное счастье подруги, еще более безмятежное, чем жизнь тех, кому она преподавала. Она жалела их маленького сына: кем вырастет этот барчук? Не зная куда девать себя, она напоминала себе обиженную английскую гувернантку из русского романа. Она вышла на кухню помогать Сашиной теще. До Нового года осталось полчаса.

В новогодней суете Саша больше всего любил именно это время. Полчаса до полуночи, в окнах движутся тени, а он в темноте у костра. Каким будет год, он никогда не загадывал, все, что он говорил, что просил у костра, – это “вернуться прежним человеком”. Он повторял эту фразу, хотя не помнил, где услышал ее. Вернуться прежним человеком. Однако пора было звать гостей. Он встал, потом передумал и быстро достал трубку. Он смотрел на огонь, и с каждым гудком костер горел все тусклее, а сердце колотилось. Звонок сбросили, он набрал снова. Снова сбросили. Он почувствовал, как бледнеет. Ему ничего не стоило представить себе, как она со смехом пересказывает их встречу подругам. Он видел эту сцену так отчетливо, что закрыл глаза. Надо покончить с этим, решил он. Удалить контакт? Саша с хрустом нажал на кнопку. Он почувствовал стыд от того, что, по-прежнему не мысливший жизни без жены и ребенка, он думает о другой женщине. Что он, готовый растерзать любого обидчика жены, теперь сам обидчик.

“Ибо юная красота, Федр, божественна и вместе с тем зрима, и это она путь художника к духу”. Недавно на радио Саша рассказывал об этой новелле Томаса Манна, но не мог и подумать, что превратится в ее главного героя, в бедолагу Ашенбаха. Он попал в ловушку и не хотел выпутываться. Пусть события жизни сами каким-то образом освободят или уничтожат то, что сложилось. Так он поступал всегда и решил поступить так сейчас. До Нового года осталось пятнадцать минут.

Мокрая трава озарялась вспышками, искры падали и гасли, и взлетали снова.

– Давайте, давайте, давайте!

– Не успеем!

– С Новым годом!

– С Новым счастьем!

– Ура-а-а!!!

Грохотал салют, гости целовались и чокались, и танцевали вокруг костра, и все смешалось. Был тот короткий момент, когда люди безотчетно и бессмысленно счастливы. Им кажется, что этим счастьем будет озарен весь год – точно так же как сейчас озарены лица. Холодное шампанское текло по пальцам, музыка в транзисторе захлебывалась. Саша переоделся Дедом Морозом и ходил с мешком по веранде, раскладывал подарки. Вернулись в дом, дети бросились под елку. Затрещала оберточная бумага. Взрослые рассаживались за столом вокруг дымящейся индейки. Прошло сорок минут или час, прежде чем Саша снова вышел на улицу, чтобы проверить огонь и подбросить дров. Он достал телефон, но сообщений от Лены не было.

8. Эсра

Рассказывает Саша

Первый раз я оказался в этом городе, когда только мечтал написать книгу, и даже не знал толком, о чем она будет. Квартира, которую я снял, находилась на последнем этаже старого дома, а на первом была антикварная лавка. Часть предметов торговец выставил под вывеской у входа, и даже на лестнице. Все это были вещи из обихода полувековой и около того давности, сваленные у стен или висящие на крючках и вешалках, тоже антикварных. А книги он держал в холодильнике.

Каждый раз, когда я проходил мимо, я только делал вид, что разглядываю вещи, а сам думал проникнуть в истории, которые в них прятались. Я ощущал невинность и упрямство, с какими эти вещи хранили и свое время, и свои истории. Здесь были портфели с вытертыми до кожаного блеска ручками и мутные аптечные склянки из-под хины и карболки; кассовый аппарат, ощерившийся клавишами, и подставки для яиц со сколотой эмалью; очечники и сифоны, граммофонные трубы и выцветшие до цвета времени абажуры; саквояж для пикника с уложенными чьей-то, уже несуществующей, рукой ножами и тарелками; стопки чемоданов, как будто к нашему дому причалил пароход с багажом эмигрантов; софиты со съемочной площадки, освещавшие сцены из фильмов, которые пылились на старых видеокассетах; зубоврачебное кресло; ключи от замков, запиравших исчезнувшие двери в несуществующих комнатах; сложенные одна в одну рамы, рамищи и рамки, некоторые с подписями картин, впрочем, отсутствующих; будильники, будившие тех, кого уже не добудишься, кубки чемпионов команд, вышедших в тираж и сгинувших, – и пара детских коньков, чей владелец, должно быть, давно скользил в других мирах.

За выхваченные из жизни недели и месяцы, которые я провел в городе на Босфоре – и которые давно уже сложились в свое время – город въелся в меня как въедается гарь или пыль в мрамор. А может быть, моя память распылилась и облепила его поверхность. Снова и снова погружаясь в бездонные щели улиц или поднимаясь на продувные, утыканные кипарисами холмы, я шел по границе, разделявшей города настоящий и вымышленный, сложенный из моих воспоминаний и книг. Эти образы переплелись настолько, что со временем я уже не мог сказать с точностью, что случилось в реальности, а что плод моего воображения. Но ведь и сами жители давно существовали на два дома, в прошлом или будущем, наяву или во сне, в кино или книге, но только отчасти здесь и сейчас.

То, что примиряло меня с невозможностью примирить эти города, заключалось в образе. К нему, словно это магнит, притягивались мои воспоминания. Разные, они менялись от времени, но образ оставался прежним, и он был женским. Его возникновению я обязан книге. Прочитав роман об этом городе, я понял, что внутри него спрятан другой, полный восточных тайн и очарования прошлого. Однако то, каким я увидел город, даже отдаленно не напоминало то, каким я представлял его по книге. Шумный и душный, полуевропейский и полуазиатский, меня окружал рассыпанный по холмам, огромный современный город. Он жил призывами на молитву, базаром, туристами и бесконечным спором о том, следует ли женщине покрывать голову платком или нет, не следует. Время от времени его встряхивали экономические кризисы, мало, впрочем, менявшие нищенскую жизнь обитателей, а также футбольные чемпионаты, забастовки и террористические акты религиозных фанатиков, призывавших к насильственному решению спора о платке для женщин. Никакого внутреннего города, о котором рассказывала книга, не существовало. Отчаявшись, я сделал то, что сделал бы любой, я решил разыскать автора книги.

Прославленный писатель жил затворником, ведь его читатели тоже владели тайной города и не могли простить автору, что он открыл ее всему миру, заработал и не поделился. Последнее возмущало их в особенности. Чтобы отыскать писателя, мне пришлось устроить собственное расследование. Подобно герою его книг, я встречался с людьми, которые могли помочь связаться с теми, кто знал тех, кто имел выход на тех, кто… И вот – узкая улица поднимается на холм. Блестящие на солнце булыжники, сгоревшая усадьба, деревянные дома с белеными балконами, где сушатся простыни. Стена, щель. Действительно, лестница. А дальше провал в памяти. В пятнах солнца, тент висит над двориком. Когда набегает ветер, он плавно вздымается, а кипарис над стеной вздрагивает. Неподвижность арок, полумрак келий. Они пусты или там кто-то есть? Стол, чай. Человек средних лет: рубашка навыпуск, вельветовые брюки. В руке стаканчик, читает газету. Откладывает, встает, здоровается. Я вижу закатанный рукав и волосатое запястье, но лицо? Кроме усиков над пухлой губой и тонкой золотой оправы – память ничего разобрать не может. Писателя давно вытеснили его официальные портреты.

Он подробно отвечает на вопросы, он вообще мастер слова; я даже забываю, зачем пришел, ведь рассказ интересен и без этого. Но больше я обращаю внимание на другой голос, женский. Это говорит девушка-переводчица. Она переводит мой английский на турецкий и обратно, когда английского писателю не хватает. Например, когда писатель рассказывает про хюзюн – меланхолию, коллективным приступам которой подвержены все горожане; как эта меланхолия отравляет их души; и что только слово и книга способны задержать воздействие ее яда. Он говорит о невидимом городе, сотканном из былого величия империи, нашего страха перед ничтожностью настоящего и снова из величия. О том, что никто не знает, как попасть в этот город, потому что город сам выбирает, когда и кем завладеть. О том…

Стоп, хватит уже этих бредней. Дайте мне новый кадр. Покажите солнце, как оно подсвечивает пух на щеке. Тени, вылепившие широкий и плоский подбородок. Жилку под черным завитком. Покажите мир другого человека, проникнуть в который так же невозможно, как в сердце этой женщины. Да, но ведь она переводит твою речь, произносит твои слова – убеждаю себя я. Она тень, ты господин. Чем дальше заходит разговор с писателем, тем сладостнее мои фантазии. Какое надменное выражение красивого, спокойного, по-восточному непроницаемого лица! Но что если она просто делает вид, что не замечает меня? “Вы оказали неоценимую услугу, – говорю я, когда беседа заканчивается. – Позвольте отблагодарить вас. Почему бы нам не сходить куда-нибудь вечером? Сплавать на корабле или погулять в парке Тюльпанов? В кафе? Мне было бы интересно пообщаться с вами, если только у вас есть время”. Мы прощаемся, и когда я оборачиваюсь на лестнице, когда уже открываю дверь на улицу – она неожиданно говорит: “Я согласна”. Нет, мне не нужно заходить за ней. Да, где-то в семь вечера. Ждите, сказала она – я зайду за вами в отель после работы.

В шесть тридцать я вышел из душа. Через десять минут был одет, задернул занавески и выключил телевизор. Без четверти семь вышел в коридор. Я еще возился с ключами от номера, когда на улице вдруг оглушительно щелкнуло (словно об асфальт железным полозом ударили). Звон стекла, чей-то истошный крик… Но потом наступила тишина. В небе по-прежнему победно плескались красные флаги и пикировали чайки, но, боже мой, какой зловещей была эта тишина.

Я спустился вниз – крики полицейских, стоны, плач. На мокрых от крови шторах вносили тела погибших. Хрустя битым стеклом, у подъезда разворачивалась “Скорая”. На асфальт выгружали пустые носилки, а полосатые ленты оцепления бешено крутились от ветра. Взрыв у английского посольства, сказал военный – квартал оцеплен. Пожалуйста, вернитесь в номер.

Я провел ночь в отчаянии и, едва дождавшись утра, бросился в Старый город, но сколько ни искал улицу с кипарисом и стеной из плинфы, так и не нашел: ни медресе, ни девушки. Пришла ли она вчера, жива? Если да, то почему не дает знать о себе? Не ищет меня, ведь я тоже мог погибнуть?

Через несколько дней, раздавленный и изнуренный, я улетел домой. Московская жизнь на удивление быстро заглушила во мне и боль, и отчаяние. “Судьба в чистом виде, – сказал я себе. – Никто не виновен. Хорошо, что сам благополучно унес ноги”. Да, всё вернулось на свои места – всё, кроме одной вещи: книги, которую мне хотелось написать об этом городе. Образ девушки, в чью жизнь я невольно вмешался, возник сам собой. Ее образ требовал литературной жизни, раз уж в реальности никакой жизни у него не было. В историю великого архитектора вплеталась новая история, и это была история мимолетной любви. Любовь связала не только героев книги, но и саму книгу. Пусть она войдет в отель за минуту до катастрофы; пусть страх и страсть двух отрезанных от мира, чужих друг другу людей толкнут их в объятия. Желанная, но не случившаяся ночь, пусть она произойдет на влажных гостиничных простынях; пусть они долго белеют в конце книги – финал этой книги будет открытым.

Через год, когда первый мой роман был опубликован, неожиданно дал знать о себе турецкий писатель. Вовремя тогда исчезнувший, он снова появился в моей жизни, но уже по собственной воле. Он решил, что мою книгу должны прочитать у него на родине. Тут же нашелся и переводчик, а затем и издатель, и меценат, выступивший в поддержку книги. Так я снова очутился на берегу Босфора.

Теперь, когда книга жила своей жизнью, мне не хотелось вспоминать о прошлом, тем более что город неожиданно открылся мне стороной, которую я только мечтал увидеть. Есть в январе короткое зимнее время, когда целыми днями идет снег. Стамбул словно замирает под его мокрыми, похожими на овечью шерсть, хлопьями. Улицы и лавки, рестораны и базары пустуют, аэропорты закрыты, транспорт, парализованный снегопадом, не ходит. Утаптывая снежную кашу, ты идешь по белому лабиринту. Исчезают грязь, шум. Тишина словно выткана белизной. Город, каким его видели великие султаны, и каким их видения воплотили великие архитекторы, придвигается вплотную. Пока идет снег, времени как будто не существует. И вот ты идешь внутри этого сна, разглядывая его диковины, пока ноги случайно не выносят тебя в знакомый переулок. Вот обсыпанный снежной пудрой кипарис; белые купола, похожие на крышечки от чернильницы; знакомая лестница, заваленная снегом; деревянная дверь, откуда три года назад ты вышел.

Я постучал, прислушался – только сердце колотилось в доски. “Значит, не судьба, – с горькой усмешкой сказал я. – Да и следов нет”. И в тот же момент услышал голос. Это был бородач, который высунулся в окно и звал меня. Когда я поднялся к нему, я понял, что попал в лавку ковров, и кое-как объяснился, то есть сказал правду: что ищу госпожу Эсру, которая помогла мне с книгой, и что теперь, когда книга вышла, мне хотелось отблагодарить ее. Я сказал это так, как если бы ничего не знал о ней. Притворился случайным знакомым, каким и был, по правде сказать. С холодным спокойствием я ждал приговора. Бородач, невольно ставший моим судьей и палачом, улыбнулся и закивал. “Пять минут! – сказал он. – Эсра-ханум вышла пообедать и вернется через пять минут. Господин может подождать здесь, я принесу чай. Вы будете моим гостем. Садитесь, из этого окна будет видно, когда она вернется”.

Тяжесть, которую все это время я носил в себе, я по-настоящему ощутил только тогда, когда бородач освободил меня от нее. Один человек во мне ликовал: “Она жива!” А другой делался все угрюмее.

“Жива? Отлично. Но что ты тогда здесь делаешь?

Ведь твоей судьбой она даже не поинтересовалась?” “Такой снег, господин, ах, какой снег”, – вздохнул продавец. Я посмотрел в окно – действительно, от моих следов в переулке ничего не осталось.

“Напишу записку”, – решил я. Словно подслушав мои мысли, продавец вышел и вернулся с карандашом и бумагой. Подышав на пальцы, я принялся писать. Несколько строчек буквально вылетели из-под грифеля, но это было начало письма к возлюбленной. Той, с которой я провел ночь и которую мысленно желал. Перечитав эти строки, я решил выбросить письмо несуществующей женщине в печку. Что передать этой? Даже книгу, которая лежала в кармане, она прочитать не сможет.

“Нет, никакого письма не будет, – подумав, сказал я. – Простите за беспокойство. На словах ничего передавать не надо тоже. Хотя… (тут во мне проснулся некто мстительный) – скажите, что заходил русский писатель. Да, так и скажите. А больше ничего говорить не надо”.

Когда я вышел на улицу, с побелевшего неба, крутясь и вращаясь, падал снег. Он стирал мои следы и границу между землей и небом. Глядя на его пелену, я постепенно уверился, что не существовало ни нашей встречи, ни нашей невстречи. Если бы не книга в кармане, я мог бы представить, что никогда не писал ее тоже.

Через два года книга вышла на турецком и мой издатель решил устроить творческую встречу. Так я снова очутился в этом городе. Вечер в книжном подходил к концу, а я все смотрел поверх голов, искал Эсру. Но нет, она не пришла. Ее не было, хотя я настоятельно просил издателя пригласить госпожу Эсру на нашу встречу. Теперь, когда моя книга вышла на ее языке, мне не терпелось, чтобы она прочитала ее. Хотя… Что, если она уже прочитала ее? И не пришла только потому, что разгневалась за ночь любви, которую я приписал нам? Не сомневаюсь, турецкая женщина способна на это. А может быть, издатель попросту не нашел ее адреса, ведь она могла выйти замуж и сменить фамилию, переехать в другой город.

Утром следующего дня я отправился по знакомому адресу. Стуча покрышками по булыжнику, машина такси взобралась на холм и остановилась. Я расплатился и вышел. То, что я увидел, мало напоминало то, что хранилось в моей памяти. На месте сгоревшей усадьбы шла стройка и три бетонных этажа уже возвышались над переулком. Тихие домики были перестроены или исчезли за рекламными щитами, и только лестница и кипарис над стеной остались прежними.

Когда молодой человек принес чай, я поинтересовался, что это за организация, которая теперь расположилась в старинном медресе, ведь раньше здесь были… “Да, раньше здесь были художественные мастерские, – подтвердил он. – А теперь культурный арт-центр. Господин может приобрести керамику и бусы, которые изготавливают наши ученики”.

“Также мы издаем книги”, – поклонился он.

“Все это очень хорошо, – ответил я. – А можно ли мне видеть госпожу Эсру? Переводчицу, которая когда-то работала здесь? Работает ли она здесь сейчас? Когда-то она очень помогла с книгой, и мне хотелось бы отблагодарить ее”.

“Вот она, эта книга”, – я показал сверток.

“Эсра-ханум? – Почтительно откликнулся молодой человек. – Конечно! Она директор нашего центра. Как представить господина?”

Я вижу лицо, которое столько раз представлял себе и никогда не мог представить полностью. Эсра почти не изменилась, только платок, под который она спрятала волосы, слегка округлил ее лицо. Тот же тревожный взгляд вишневых глаз. И снова невозможно понять, о чем она думает. Узнала она меня или нет? Я напомнил ей нашу встречу. Ее глаза сузились. Что-то мелькнуло в них злое и беспомощное, но потом черты лица смягчились. Она опустила глаза. “Да, – вежливо ответила Эсра. – Конечно, помню. Поздравляю вас”.

Она взяла книгу, и я заметил обручальное кольцо. “Спасибо, – добавила она, – я обязательно прочитаю. Теперь, когда нас объявили культурной столицей Европы, наш культурный центр… в этом знаменательном году… нам чрезвычайно важно… между нашими народами…”

Она говорила как школьница, которая отвечает выученный урок. А я смотрел на ее губы. Я вспоминал, какими податливыми они были, когда, напуганная тем, что случилось, она прижимала их к моим губам.

“Мне хотелось бы подписать книгу”, – сказал я. “Вам обязательно надо это сделать, – ответила Эсра. – Только одна просьба, подпишите её нашему центру. Для нас это важно”.

Подписанная книга лежит на столе. “Эстер!” – зовет она кого-то. Из кельи бесшумно появляется девушка. Она уносит книгу. Эсра протягивает руку. Я пожимаю сухую маленькую ладонь и поднимаю взгляд. В ее глазах мелькает досада, и это досада на упущенную возможность и неиспытанное чувство. Но жизнь состоит из множества историй, большинство из которых остаются непрожитыми, и это тоже читается в ее взгляде. Когда я выхожу на лестницу и оглядываюсь – она исчезла.

…Этот дом сразу понравился мне, он был узкий и высокий и нависал над переулком как старый шкаф с выдвинутыми ящиками. В то лето мы с женой приняли неожиданное решение и сбежали в этот город. Удрали ото всех, как делали в первые годы семейной жизни. В последнее утро нашего бегства я то просыпался, то засыпал снова, а когда просыпался окончательно – когда муэдзины уже зазывали на дневную молитву – жены рядом не было.

Кафе, где она любила пить кофе, находилось прямо напротив лавки. Я подошел к окну и несколько секунд любовался, как, рассеянно улыбаясь прохожим, красивая женщина курит за уличным столиком. Потом я оделся, спустился на улицу, подошел к жене и под горящими взглядами небритых мужчин поцеловал ее. Я с горечью признался жене, что за десять лет город изменился. Улицы приобрели европейский лоск, отовсюду доносилась иностранная речь. Дома, чье печальное очарование заключалось в запущенности, были отреставрированы. Заросшие сады и тесные переулки, где эркеры почти касаются друг друга, словно в низком поклоне, и заброшенные кладбища, оставленные на откуп бродягам и кошкам, – расчистили, вымостили и утыкали урнами и фонарями. Новое время не пощадило даже руины городских стен, их достроили и перекрасили, а что может быть ценнее руин – времени, которое можно потрогать?

Я благодарил судьбу, что застал прежний город, и все больше понимал моего писателя. Только он и муэдзины, казалось, оплакивали исчезновение того, что было. Да и сам я забыл себя прежнего. Те любопытство и отчаяние, например, подтолкнувшие пригласить Эсру, – или надежду, с какой я ждал ее в номере. Перечитывая любовные сцены в собственной книге, я уже не мог ощутить того, что давало мне силы сочинить их. Зачем? Ведь в новой жизни я был счастлив. “Ты так об этом рассказывал, – призналась жена, – что мне захотелось увидеть эту женщину из книги. Я захотела понять, каким ты был в прошлой жизни, когда мы не знали друг друга”. И я согласился, тем более что с прошлым меня уже ничего не связывало. “Эта женщина в книге – образ, – только предупредил я. – К реальности он почти не имеет отношения”. Жена потушила сигарету. “Мне нравится твое настроение, – сказала она. – Надеюсь, скоро ты сядешь за новую книгу”. “Я и сам почему-то верю в это место”, – ответил я.

Не буду описывать медресе, в нем, по счастью, мало что изменилось. Мы сели за столик, я заказал чай, а жена отправилась по кельям, которые теперь превратились в сувенирные лавки. “Ну что? – спросила она, вернувшись. – Она здесь?” Я еще раз оглядел медресе. Официантка… девушка в книжной лавке… Художница за мольбертом…

“Нет, – уверенно ответил я. – Все-таки десять лет прошло…” “А эта, смотри? – показала она глазами. – Так и ест тебя взглядом”. “Похожа”, – ответил я. “Так сходи проверь, – сказала жена. – Вот, оплати вещи. Она как раз идет к кассе”.

Жена сделала подбадривающий знак. Опустив глаза, я вошел на галерею и протянул деньги и сувениры. Под шелест оберточной бумаги наша ночь любви предстала в памяти такой, какой была на самом деле. “Почему ты молчишь, Эсра? – прошептал я. – Ты меня не помнишь?” Мы стояли так близко, что мне ничего не стоило поцеловать ее.

“Меня зовут Эстер, – ответила девушка. – Эсра-ханум в отпуске. Она будет через неделю. Что передать ей?”

9. Письма счастья

Рассказывает Фриш

Форма сидит на мне как влитая, не то что черниговская – из Москвы! Букет красных цветов, новенький ранец. Ботинки жмут немного, но это ничего, разносятся. Я крепко сжимаю мамину руку. Я слышу, как внутри ранца в такт шагам стучат карандаши в пенале. Сердце бешено колотится. Мне и страшно, и радостно. Все вокруг кажется необычным, и наш подъезд, и молочная кухня, и бочка с квасом.

Стриженые затылки, цветы, банты – на площади перед школой целое море детей. Как здорово, что я тоже часть этого моря! Сейчас начнется линейка, потом урок мира, потом взрослая жизнь, о которой я так мечтал… Но в этот момент кто-то толкает меня в спину. “Жид!” – слышу я. – Смотрите, жид!” В меня тычет пальцем незнакомый мальчишка. Я не знаю, что означает это слово, знаю только, что оно очень обидное. Меня захлестывает ярость. Я с размаху бью обидчика букетом по голове. Когда цветы разлетаются, он бьет меня в ответ. От неожиданности я падаю, из носа идет кровь. Под визг девчонок начинаются драка и свалка, пока нас не растаскивают взрослые. Урок мира я провожу в кабинете директора.

На третий день меня перевели в параллельный класс, но там история повторилась тоже. Я снова слышал “Жид!” и бросался в драку, и снова попадал в кабинет к директору. Вскоре моей матери надоело приходить за выговорами. Она сказала: вы школа, занимайтесь ребенком. А тебя посадят в колонию для малолетних преступников, где ты умрешь от голода (это она сказала мне). Так, не успев начаться, моя “взрослая жизнь” подошла к концу, и я решил хотя бы напоследок хорошо провести время. В свои шестнадцать мой троюродный брат Сашка Гроховский отсидел за взлом столовой и считался авторитетом у малолетних. От него я получил пароль для свободного перемещения по центру нашего города.

Рынок, кинотеатр Щорса, Парк культуры – в центре находились главные детские соблазны. По вечерам мы собирались на заброшенной колокольне, мы играли здесь в карты. По правилам проигравший должен был залезть на верхний ярус, но я стал первым, кому не повезло дважды: я не только проиграл, но и сорвался. Список травм был внушительный. Врач сказал, что я уцелел чудом. Мать рыдала. Свои первые каникулы мне предстояло провести на больничной койке. Целый месяц я учился ходить заново.

В шестом классе за прогулы и драку меня решили исключить из пионеров. На общем собрании против выступила только Аня Макаревич. Это было тем более неожиданно, что Анин отец работал в горкоме. После школьного собрания мы вышли на улицу вместе. Судьба снова убеждала меня в неоднозначности своих решений – мы подружились. Я стал бывать у них дома. Вечно голодный подросток из неблагополучной семьи, я был поражен содержимым их номенклатурного холодильника. Красивая умная девочка или сгущенка? Меня привлекало и то и другое. Как большинство девочек нашего города, Аня занималась музыкой. Она решила перевоспитать меня с помощью инструмента. Я сел за пианино, словно эта девочка загипнотизировала меня. Она села рядом. Я поцеловал ее. То, что потом произошло между нами на диване, было ошеломительно. Оказывается, на свете существовало удовольствие куда большее, чем друзья и карты.

В то лето Игорь Гутник наконец-то взял меня в футбольную секцию. Начались тренировки, и мы с Аней перестали видеться. Напомнила она о себе только в августе. Она вышла ко мне прямо на футбольное поле и сказала: я беременна, у нас будет ребенок. Я до сих пор помню ее пристальный, по-взрослому изучающий взгляд. Крики мальчишек, свистки, смех теперь доносились из мира, с которым меня ничего не связывало. Ребенок? Семья? Крутить компоты? А как же соревнования? Мысли мои спутались. Я хорошо запомнил это чувство: что жизнь уже никогда не будет прежней. Мне пришлось повзрослеть за одно мгновение. Жалость и досада разрывали мне сердце, но винить было некого.

На следующий день Аня призналась во всем родителям. Ее мать решила, что мы поженимся, однако Аниному отцу такой родственник был не нужен. Он требовал аборт и хватался за сердце. Он угрожал посадить меня за изнасилование. Я задумался. Между компотами и тюрьмой я выбирал тюрьму. Во-первых, потому что наказание полагалось по заслугам, а, во‐вторых, любой срок кончается (в отличие от компотов). Но тут хмуро молчавшая Аня наконец очнулась. “Никто меня не насиловал, – сказала она. – Я сама хотела”. Потом она сказала, что если “с ним” что-то случится, она покончит с собой.

Шел 1991 год. Сигареты “Экспресс” подскочили у цыган всемеро, и я понял, что пришла пора самому зарабатывать на жизнь. Мы решили поехать в Польшу. На продажу мы везли шахматы, гитары и торцевые головки, которые почему-то пользовались в Польше огромным спросом. Я до сих пор помню мороженое и жареную колбасу, которую поляки продавали прямо на улице. Мои ощущения от нового мира оказались вкусовыми.

Часть выручки я отдал матери, а на остальное накупил шмотки. Красный свитер BOYS, джинсы-варёнки и шелковая рубашка с вышивками – наряд был попугайский, но по тем временам эффектный. В нем я неплохо смотрелся рядом с Валентиной Леонидовной. Она была наша физичка. На уроках Валентина Леонидовна носила мини-юбку и блузку, которая плохо скрывала грудь четвертого размера. То, что она была замужем, не помешало нашему роману. Мы встречались у меня. Физичка приходила после уроков, когда мать была еще на работе. Мы крутили пластинки, которые я привозил из Польши, и занимались любовью на пустых конвертах. Жизнь была прекрасна.

В 1993 году Украина стала независимой и в списке экзаменов появился “национальный язык”. Его мало кто знал в нашем городе, и я провалил вступительный. Впереди ждала Польша или улица, или и то и другое, а потом колония, и моя несчастная мама встала на колени. “Ты пойдешь в ПТУ, ты уже в списках, – сказала она. – Только не спорь со мной”. Я не спорил, мне некогда было терять время. В тот год мой сосед Шептуха купил чистую “шестерку” и нам не терпелось обкатать машину. Мы разбили ее, когда во дворе хлебного пытались повторить трюк из фильма “Каскадеры”. На ремонт “шестерки” мы решили заработать у дяди Коли. Коля лил в гараже пластмассовые значки. На рынке такой значок уходил за трешник, что при себестоимости в 6 копеек давало “добрый приварок”. Так выражался Леонид Рувимович Бруштейн, в прошлом наборщик из типографии, а ныне партнер дяди Коли, толкавший значки на птичьем рынке. Потом подвернулась возможность заработать на спирте, и мы стали возить его из Чернигова, где он стоил полдоллара, в белорусский Гомель, где продавали по два с полтиной. А дальше мой приятель, полузащитник Валя, устроился оформлять документы на постоянное жительство в Германию. Он делал это по линии контингентного беженца. Регулярный молодожен, я стал часто наведываться в Германию и даже выучил язык. Мне нравилась эта страна, хотя я не мог и предположить, что через несколько лет перееду в Бонн на постоянное жительство. Тогда меня вполне устраивала моя Родина.

Я любил свой город, но в конце 90-х мне стало скучно. Одни и те же люди, одни и те же бары. Мордобой, девушки, водка, кокаин… Нам хотелось большего. Мы тосковали по горизонтам. Нас было четверо. Шура продавал на Запад стратегические запасы какой-то химии, пока им не заинтересовался Интерпол, и лег на дно в родном городе. Вторым был мой племянник Горох, только-только демобилизовавшийся из израильской армии и приехавший домой за приключениями. Он умел пользоваться компьютером, неслыханным новшеством. Третий, Витя Князь, торговал в Питере лечением алкоголизма без ведома клиента, пока не столкнулся с реальными бандитами, от которых еле унес ноги. Мы были молоды и бесстрашны, мы знали вкус соблазнов жизни. Кроме скуки, терять нам было нечего. Тогда-то Горох и предложил идею. Я потом часто пытался вспомнить, откуда он взял ее? Подслушал или придумал на израильской гауптвахте? Суть заключалась в том, чтобы расставить конверты на почтовых ящиках в подъездах города – как будто письмо не нашло адресата или потеряно и кто-то из жителей подъезда просто поставил его на видное место. Это было письмо из заграницы. Иностранный адрес, марки, штемпель… Живущий в Канаде человек украинского происхождения обращался в этом письме к старому другу. Извиняясь, что пропал надолго, он обещал все объяснить при встрече, которую он, старый друг, мог бы значительно ускорить.

“Я в местной тюрьме из-за той самой истории, – признавался автор письма. – Чтобы выйти под залог, мне нужны деньги. Знаю, что у тебя их нет, но они есть у меня. Это две последние картины из “Библиотеки Брехта” в отцовской коллекции. Сейчас они у той дуры, с которой я жил перед отъездом. Вот телефоны покупателей в Германии и в Израиле, продай им одну или найди, кому продать сам, а деньги отправь моему адвокату, вот адрес. А вторую картину просто положи у себя до моего возвращения”.

Тому, кто вскрывал чужое письмо и звонил по указанному номеру, мы назначали встречу. Моя девушка играла роль “дуры”. Картины существуют, ободряла она клиента, но они у папы, у которого “этот подонок” (автор письма) занял перед отъездом деньги. Нет, папа не отдаст картины, пока не получит своё. От него или его друзей? Не важно. Называлась цена вопроса – много меньше “стоимости” картин, указанной в письме. Клиент серьезно задумывался: все-таки большое искушение. Поскольку психологический рубикон был уже пройден (чужой конверт вскрыт), клиент решал для начала проверить “покупателя”. На том конце провода ему “подтверждали” сделку наши израильские друзья, и он перезванивал “дуре”. Назначалась встреча, на которой происходил обмен денег на живопись.

Поначалу затея показалась мне бредом обкуренного резервиста, ведь, несмотря на своеобразное детство, я оставался романтиком и верил в добро. Я не мог предположить, что человек, и так уже вскрывший чужое письмо, начнет еще и выполнять наши инструкции. Я не знал тогда, что человек – это ящик Пандоры и надо просто с умом “открывать” его. Если в человеке и было что-то вечное, то это было не добро, а жадность.

Наш первый клиент, молодой смурной человек, молча выложил 300 долларов и забрал картины. Это был известный черниговский сутенер и мошенник Ляпа. По невероятной иронии судьбы один из конвертов попал именно к нему в руки. Ляпа довольно быстро выяснил, кто обвел его вокруг пальца, и возжелал мести. По воровским правилам полагалось отыскать того, кто рассудит дело. Этим человеком стал Валера по прозвищу Жид, легенда нашего криминального мира. Он рассудил дело в нашу пользу. Логика воровского мира была железной – раз Ляпа заполучил картины обманом, значит, он хотел оставить их хозяина, пусть и вымышленного, в тюрьме без денег. Это было не “по понятиям”.

Мы закупили копировальную технику и вскоре завалили конвертами спальные районы Киева, Дарницы, Гомеля… Когда бегать по этажам надоело, я обратился к Гутнику. В тот год его “Десна” выиграла чемпионат, он был в силе и славе и предложил своих ребят разносить конверты. И шквал звонков буквально обрушился на нас. Люди с нечистой совестью расстаются с деньгами с легкостью, так что вскоре цена на “картины” поднялась до двух тысяч долларов. Чтобы обслуживать несколько встреч одновременно, мы наняли девушку из театрального; письма сочиняли студенты-филологи; за “старые картины” отвечала бригада из Союза художников. Содержание писем не отличалось разнообразием, герой оказывался должен то дяде, то тёте, то близкому другу. Неизменным оставался ответ: “картины у папы”. Если клиент выражал желание увидеть “папу”, на сцене появлялся дядя Толя. 20 процентов от общей суммы делали этого в прошлом картежного шулера, а ныне алкоголика непреклонным. Что касается живописи, мы выдавали их за картины “из Библиотеки Брехта”. Эти картины и сейчас висят где-то, ждут своего часа.

Пенсионеры и студенты, фабричные рабочие и богема, интеллигенция – никакой особой статистики по части клиентов не наблюдалось. Сценарий развивался, как правило, в двух направлениях. Первый: клиент прикидывается добрым ангелом и просит девушку сначала отдать картины. “Вы вообще знаете, что такое тюрьма?” (Надо сказать, фантазия клиентов в таких случаях бушевала, это были Дюма и Диккенсы). “А деньги я подвезу потом” – говорил он. Люди из второй категории молча отдавали деньги и удалялись. Был случай, когда на встречу пришла целая троица. Тот, который назвался экспертом, признал картины подделкой, однако на следующий день парень перезвонил и сказал, что специально нанял человека, который сыграл специалиста, чтобы таким образом избавиться от приятеля (они нашли письмо вместе).

К концу первого года мы почти ничего не делали своими руками, только планировали встречи и изучали карту Родины. Мы тратили деньги и размышляли о подлости. Каким изобретательным и ловким делают человека алчность и легкие деньги. Я мог бы составить книгу сюжетов, которые они придумывали, ведь нужно было не только выдумать историю узника замка Иф, но поверить в нее самому, и сыграть от всего сердца – даже не подозревая, что находишься внутри чужого спектакля. Да, тут было о чем поразмыслить. Тем более что источником “зла” все-таки были мы, авторы “замечательного мошенничества”, как написал в “Вечернем Гомеле” журналист Андрей Новиков. Из-за этой статьи мы чуть и не погорели.

В тот день по дороге в Гомель нашу машину остановил наряд “Беркута”. Это была плановая проверка, и нас отпустили бы, если бы не полторы тысячи одинаковых писем в багажнике. Формально никакого криминала в нашей авантюре не было, ведь не существовало заявлений от потерпевших. Но начальник участка был заинтригован чисто по-человечески. Хохлацкое любопытство страшная вещь, и я решил, что лучше рассказать ему хоть что-то, чем отмалчиваться. Историю с письмами я выставил как психологический эксперимент в области нравов. “Скажите, товарищ офицер, – закончил я свою историю. – Вот вы, когда найдете такое письмо, что сделаете, вскроете?” – “Наверное, нет”, – задумчиво ответил он.

“Значит, вы порядочный и честный человек. А мне интересен тот, кто не только вскроет письмо, но и захочет использовать ситуацию” – “Так-так… – Он снова задумался. – А картины, что с ними?”

Я почувствовал подвох, ведь о картинах офицер не должен был знать. “Картины?” – переспросил я. Он медленно разложил газету. “Робин Гуды из Чернигова” (заголовок), ниже крупное фото конверта… “Ах, вот вы о чем!” (я видел эту публикацию впервые). – Ну, не сам же я придумал эту историю (я сделал вид, что не знаю, с чего начать). Видите ли, я социолог. Я пишу диссертацию о ситуативности психологических реакций в период кризиса. Я прочитал статью и решил воспользоваться методом. Хотя журналистам следует быть осторожнее. Вдруг кому-то в голову взбредет повторить их подвиги? Если можно, я использую ваш ответ в своей работе”, – добавил я.

Офицер отпустил меня с миром, но вскоре наша история все равно закончилась. Одним из писем решил воспользоваться “человек с холодной головой и горячим сердцем”. При встрече я узнал оперативные номера, они даже не сменили ведомственную тачку. Мы заспорили. Я не хотел иметь с чекистами дела, но Шурик и Витя решили по-другому и картины были “проданы”. Они тут же вскрыли схему и “наехали”. Теперь нам предстояло работать на чужих людей. Я взял время подумать. К тому времени у меня имелся вид на жительство в Германии, оставалось только купить билет на поезд “Киев-Берлин”, а там пересесть до Бонна, где предпочитали жить мои многочисленные фиктивные женушки. Спустя время ко мне перебралась моя жена. Уже в Германии я узнал, что наша идея “пошла в народ”, и, несмотря на интернет, заметно усложнивший дело, пара семей где-то за Уралом еще кормится с писем счастья. Надеюсь, мой рассказ не навредит им. Сам я десять лет живу в Германии и забыл о прошлой жизни. Я верю, что всё можно начать заново. Я оптимист.

10. Самая красивая девушка Мозеля

Март, 2015

Она стоит в дверях, и волосы у нее распущены, а за спиной, за домом, за лугом, опоясывая городок и его обитателей, словно забирая их в обруч, – течет река. “Привет, персонаж!” Не слышит. Городок погружается в сумерки, но виноградники на холмах еще освещены солнцем. Розовое облако напоминает скомканную салфетку. “Вы опоздали, – говорит персонаж – выражаю вам “фи”. Да, так она и говорит: “фи”, и перекладывает чашку в другую руку. Тогда в городок окончательно сходит вечер; белизна домов отслаивается от стен и растворяется как молоко. “Где ты, персонаж? Не оставляй меня во тьме. Дай внести вещи; мои слова не займут много места. Дай окончить, что начато. Дай…” Не слышит.

В начале марта Саша снова приехал в Германию. Провести несколько дней в Кёльне предложил Леон, теперь он приглашал по линии городского музея, который взял его макет города на выставку. После открытия выставки Саша собирался поехать на Мозель, в небольшом городке на этой реке жила знакомая Леона. Он сосватал Сашу погостить у нее среди виноградников, а Фриш вызвался отвезти.

Заочно знал ее и Саша, “хозяйка Мозеля” (как он про себя назвал ее) была сестрой Вадим Вадимыча. Он познакомился с этим странным типом, фотографом и фантазером, прошлой осенью здесь же, в Кёльне. Саша хорошо помнил, как в какой-то момент их ночного разговора Вадимыч вдруг показал фотокарточку. Молодые родители, девочка-подросток и он, пятилетний карапуз. Тогда Саша не обратил на сестру внимания, его поразил мальчишка – в детстве у него была такая же шапка из кролика. А потом в рассказе Вадимыча Саша вдруг увидел сюжет для книги. И Станцию, где была сделана эта фотография, и молодых родителей, и мальчика с сестрой он решил поместить на Красной планете, это была колония молодых ученых. Но потом что-то пошло не так и Станцию эвакуировали. Дети вернулись к обычной жизни, которая обошлась с ними самым неожиданным образом. Как? Об этом он и хотел написать.

“Это стержень, – решил он. – Открытое будущее. Когда в истории происходит сдвиг, человек становится свободным и должен сам делать выбор”. Именно мысль о незащищенности от времени, которое то держит на поводке, то, словно издеваясь, отпускает на свободу – мысль о вечном переигрывании временем человека в этой игре, где ставка – жизнь, увлекла его настолько, что, вернувшись, Саша набросал первую главу “Красной планеты”. Он сделал Вадим Вадимыча главным героем. Следом он собирался ввести несколько персонажей, одержимых историей колонии. Несколько сумасбродов, лунатиков. Он собирался выдумать их или списать со знакомых. “А потом появляется старшая сестра и…” Но дальше дело застопорилось. И вот теперь, когда он снова приехал в Германию, реальная сестра Вадим Вадимыча, та самая девочка с фотографии – ждала его.

Плавный и сильный очерк холмов, и тяжелые сливовые тучи, словно в искаженном зеркале повторяющие линии этих холмов, наполняли пейзаж торжественным звучанием – но скорость, на которой неслась машина, не позволяла как следует его расслышать. И тучи, и холмы, не успев хорошо показать себя, сворачивались и исчезали, и тогда Фриш просто съехал с трассы. Машина вышла на проселочную дорогу и несколько минут катилась по пустому весеннему полю. Только на холме Фриш остановил машину и они вышли. Те же поля и рощи, набрякшие тучи и сшитые автострадами долины, и городки, чьи домики с серыми крышами, рассыпанные как кубики – теперь складывались в огромную, сколько хватало взгляда, картину. Ничего случайного, тем более лишнего в ней не было. Даже башни электролинии, похожие на гигантских богомолов, сочетались с низинами, подернутыми прозрачной зеленью первой листвы, и тучами, и желтой грунтовой дорогой, рассекавшей поле как след от бритвенной машинки. Потом они вернулись на трассу и уже через час были на месте.

– Вы голодны?

– Да, – ответил Саша.

Она пожала плечами:

– Это только называется город, а так – деревня. Магазинов нет, кафе закрыто.

Саша посмотрел на часы.

– В том, что вы остались без ужина, виноваты вы сами, – продолжала она выговаривать. – Вас ждали к шести, столик был заказан на семь, а сейчас десятый. Даже не предупредили.

Она посмотрела в глаза и добавила:

– Это по-русски, но здесь Германия. Я решила, что вы не приедете.

– Да, виноват, – начал оправдываться Саша. – Но, знаете, дорога. Нельзя сказать с точностью.

– Перестаньте! – перебила она. – Это Европа, тут все можно сказать с точностью.

Она вышла на кухню и открыла холодильник.

– Есть гречка и помидоры, – услышал Саша.

– Мясо?

Она скривила рот:

– Я вегетарианка, я не ем трупы.

“А я, значит, ем?” – сказал про себя Саша.

– А вино? Пьете? – спросил он.

– Вино? – она растерялась.

– Вдруг… – Саша пожал плечами. – Вредно. Не знаю.

– Ах, вино, – она впервые улыбнулась. – Ну, разумеется, мы же на Мозеле.

“Не ем трупы”, повторял Саша со злостью. “А ты дурак, что согласился ехать”. В этой женщине раздражало что-то беззащитное, словно обороняется она вынужденно; как будто это слабость делает ее такой безапелляционной; и Саша почувствовал себя мальчишкой, которому хочется досадить старшей сестре. “Нет-нет, надо бежать, – повторял он. – Но как? Завтра? Это будет слишком”. И он решил попросить Фриша забрать его через два дня. “И совсем непохожа”, – добавил он. Никакой связи между этой крепкой и миловидной женщиной с нервным типом из Кёльна Саша не увидел.

– Это крыжовник и ежевика, – она показывала в темноту. – А дальше виноградники.

Саша услышал, как она гремит ключами.

– Пойдемте в погреб, – донеслось из темноты.

Они спустились по невидимым ступенькам. В нос ударил запах уксуса, раздался щелчок выключателя.

– Осторожнее, – диктовала она. – Здесь потолок низкий. Берите вон из тех.

– Сколько? – Саша наклонился над коробкой.

– Сколько хотите, – откликнулась она. – И эту, слева. Это вино из моего винограда.

– Делаете сами?

– Делает сосед. Я сдаю виноградник в аренду, беру вином. Он завтра рано утром зайдет, вы не возражаете?

– Нет.

– В вашей комнате ничего не будет слышно, – добавила она, словно читая его мысли.

Он резал, тёр, варил, накладывал, открывал. Но вещи, смещенные со своих мест, незаметно водворялись обратно.

Где полотенце? Штопор? Дощечка?

Убраны.

– Мой муж голландец, – объяснила она, – а в нашей стране все помешаны на порядке. Он ходит за мной как за ребенком.

– Как вы за мной?

– Хуже.

– Хорошо, будьте моей тенью. Персонаж вы или нет, в конце концов.

– Сорри? – Она не понимала.

– Где у нас спички? – Он менял тему. – Прячете? Дети?

– Вот. – Пауза. – У меня нет детей. – Это она добавила ровным тоном.

Окно над плитой покрылось испариной; свет фонаря распался в нем на тысячи мерцающих точек.

“Нет, она не злая, она… – Саша разглядывал “хозяйку Мозеля” в отражении. – …ее что-то заставляет быть такой. Вот, например – какие сильные руки и как по-бабьи она сложила их. А платье старомодное. И вино, вино – пьет мелкими глотками”.

– Вы похожи на школьницу, – это Саша сказал вслух.

– Сорри?

Ее взгляд был растерянным.

– Платье у вас… – Саша не нашел нужного слова.

– Это папин подарок, – был ответ. – Как у мамы.

– А откуда вы? – спросил Саша.

– Я живу в Амстердаме.

Он слил из кастрюльки воду и выложил гречку.

– Наверное, ваш будущий муж увидел в вас фламандскую молочницу с картины Хальса, – пошутил Саша.

От гречки шел пар.

– Сорри? – не поняла она.

И он снова перехватил ее беззащитный, словно растерянный взгляд.

После ужина они вышли на террасу. Саша поставил бутылку на сухие и теплые еще доски столешницы. Она принесла пледы и придвинула кресла, зажгла свечку. Сидели по обеим сторонам от стола, а вокруг была тьма, из которой только свет дальних фар выхватывал то растрепанное со сна дерево, то неизвестно чему сияющий дорожный знак.

– Так откуда вы? – Саша снова задал свой вопрос.

– Я же сказала, я…

– Нет, – перебил он, – родом.

Бутылка открылась с тугим и влажным звуком. Где-то по гравию прошелестели колеса, стукнула дверь.

– Я выросла под Москвой, – услышал Саша. – Мои родители были учеными. Мы жили в маленьком закрытом городке. Лес, озеро, теннисные корты… Родители ездили на работу на велосипедах.

– Как в американском кампусе, – заметил Саша.

– Это и было нечто вроде… – ответила она.

– Вы говорите так, будто городка больше нет.

Она повернула голову и сказала:

– А его и нет. Это прошлое я от себя отрезала.

– А ваши родители?

Она взяла вино, потом передумала и поставила бокал.

– Папу приглашали работать за границу, – негромко сказала она. – Он очень хотел уехать, хотел увидеть мир. К тому же он был сердечник, а в Германии можно было сделать хорошую операцию. Но оставалась секретность, эта дурацкая, никому уже не нужная советская секретность.

Голос ее стал сухим, она откашлялась.

– В общем, пока ее снимали, где-то год – он умер.

Пауза.

– А мама? – спросил Саша.

– Без него она не поехала.

– А Вадим Вадимыч?

– Вадюша? Он еще учился в школе.

– Я видел его работы, – добавил зачем-то Саша. – Странные вещи.

– После смерти отца, – услышал Саша. – с ним произошло что-то.

Он почувствовал в темноте ее взгляд.

– Он сбежал тогда, – сказала она.

– Сбежал? – глупо спросил он.

– Мы сами виноваты, – быстро сказала она. – Остался один со своим горем. Подросток. Но кто об этом подумал?

Она помолчала, потом сделала глоток:

– Подняли военную часть, прочесали лес. На третий день нашли, поставили на учет. Нестабильная психика, переходный возраст. Хотя я думаю…

– Что?

– Нет, ничего.

Пауза.

– Он всегда был замкнутым, – сказала она.

Саша подлил вина.

– А потом он увлекся живописью, – она поставила бокал. – Копировал, копировал. Хотел, наверное, спрятаться за этими картинами. Я привезла камеру, он начал снимать. Это была Марка идея, камера.

Она снова замолчала.

– Марк? – спросил Саша.

– Это мой муж. После смерти отца я поехала по студенческому обмену в Прагу и познакомилась там.

– На Карловом мосту?

– Вы не поверите – да.

– Как в сказке.

– Это и была сказка, – ответила она. – Если бы мой бедный папа…

Потом Саша услышал, как она плачет.

Это было так неожиданно, что он невольно погладил ее по руке.

– Ну что вы… – услышал он собственный голос.

– Ничего-ничего, – проговорила она. – Не надо мне было…

И, не сдерживаясь, разрыдалась.

Окно выходило на виноградник, и свежий ночной воздух хлынул в комнату. Саша щелкнул зажигалкой и затянулся. “Вот тебе и «отрезанное прошлое», – подумал он. – Вот тебе и «ничего не связывает». А сама – папина дочка…” Он вспомнил парня, с которым учился. Профессорский сынок, тот тоже жил в закрытом научном городе. Саша даже ездил к нему летом загорать и купаться. Октаэдра там, конечно, не было, зато имелась школа с телескопом. “Например, кружок по астрономии. – Саша начал придумывать историю. – Обаятельный бородач с роговых очках, такой Ален Гинзберг. Преподаватель. Подкупил мальчишек записями с рок-музыкой. Чем не путь в науку? А на самом деле просто был влюблен в сестру главного героя. Нарочно звонил, чтобы узнать, дома она и когда выйдет с собакой. “Нет, нету, – торжествующе грубил младший брат в трубку. – Уехала на каникулы. В Прагу”.

Бородач звонил из таксофона и? когда брат выходил гулять с собакой, здоровенной, но пугливой овчаркой, ждал на детской площадке. “В Прагу? – задумчиво переспрашивал. – А слышал ли ты, друг мой, историю про Голема?” “Нет, не слышал”, – хмыкал брат (они входили в лес, и он отпускал собаку). Голос бородача долетал из темной зимней пустоты, таким мальчишка его и запомнил. “…А потом Голем сбежал от своего хозяина, – продолжал бородач, – тот просто забыл отключить машину”. “Как робота?” – перебил мальчишка. “Да, и спрятался в городе. Считалось, он живет в доме с одним окном и это окно в небо. Что объяснимо, если вспомнить улицы Праги…” Скрипел снег, собака выскакивала из темноты, дышала – и убегала. “У каждого есть своя планета, – говорил он. – Орбита, которая определяет судьбу”. “И у меня?”

“Конечно”. “Какая?” “Ты… – он останавливался, – Меркурий”. “Меркурий? – Мальчишка был явно разочарован. – Да ладно вам, ее даже толком не видно”. “Зато она самая малоизученная. И потом, что с того, что не видно? Разве судьбу видно?” “А что она означает?” “Движущийся рывками, подвижный”. Вот как твоя собака”. Он кивал в темноту, где рыскала овчарка. “Вспомни алхимиков с их ртутью”. (Это было авансом, об алхимиках младший брат ничего не слыхивал). “Меркурий обозначал в древности мысль, символ человеческого разума, – говорил учитель. – Символ сознания во времени”. “Как ртуть? – Мальчишка радовался и пугался собственной догадки. “Молодец, – кивал бородач. – Мысли обладают теми же свойствами, они могут свести с ума, а могут вывести к свету. Не забывай, Меркурий – это проводник душ в мир мертвых. Ты ведь думал о смерти?” Собака выгибала спину с мучительным оскалом. “Конечно”. “И что?” “И ничего. Ничего-ничего-ничего и так до тех пор, пока не станет совсем страшно”. “Страшно чего?” “Этого “ничего”, – ответил мальчик. “И как ты его представляешь, это “ничего”? “Никак, я его просто чувствую. Это такой жгучий холод и пустота”. “Как этот лес?” “Нет, лес совсем другое…” Но было видно, что он не может подобрать слова. А через год сестра вышла замуж и уехала в Прагу. Они с мамой остались одни, и учитель остался – бедный, бедный дядя Ваня”.

Саша мысленно поставил точку и поглубже вдохнул воздух. Что за нелепая привычка сочинять истории!

Он сел на подоконник, а потом сделал то, чего и сам не ожидал от себя: спрыгнул на землю. Несколько метров виноградника освещались фонарем, а дальше чернела тьма. Саша медленно пошел между лозами, потом остановился; обернулся. Дом был облеплен тьмой, и только окно, откуда он выбрался, светилось. Саше показалось, что в окне кто-то есть, но кто? Ведь он был здесь. Странное, жутковатое ощущение – словно он превратился в глаз. “Отец на день рождения подарил мальчишке часы, – снова принялся сочинять Саша. – Наручные часы на кожаном ремешке со светящимся циферблатом. Он давно выпрашивал такие и обрадовался. «Постой, подожди, – сказал отец. – Переверни, видишь?»

«Слава первопроходцам ‘Красной планеты’» было выгравировано на крышке”.

Было так тихо, что Саша решил, еще совсем рано, и повернулся на другой бок. Но спать не хотелось, он выспался. Было десять утра, в телефоне обозначилось новое сообщение. Фриш писал, что может приехать завтра утром и что она не понравилась ему тоже, “просто не хотел тебя расстраивать”. Саша хорошо выспался и пожалел, что поторопился с Фришем. Виноградники на холмах напоминали следы от огромной гребенки. Между тополей бесшумно двигалась машина, день занимался чистый и теплый, и на душе тоже было тепло и чисто. Тихо насвистывая, Саша проскользнул в ванную. Над полкой с флаконами он увидел фотографию – двое в ярких комбинезонах на снежном склоне.

Через полчаса ее маленький Фольксваген, пропетляв по виноградникам, выехал на большую дорогу.

– Один раз это надо увидеть. – Она рассказывала про городской праздник. – Хотите?

– Хочу.

Машина вошла в поворот, внизу блеснула река.

– Наш Кохэм, – показала она на домики, рассыпанные вдоль реки, и нажала кнопку. Заиграла музыка.

Саша взял коробку из-под диска:

– Любите Южную Америку?

– Я? – Она отвела глаза от дороги. – Да.

Машина обогнула холм, и на том берегу вырос замок, похожий на гриб-переросток. Сквозь прозрачный воздух городок внизу придвинулся настолько близко, что стоило протянуть руку – и, казалось, можно потрогать цветы на окнах. Машина спустилась на набережную. Они медленно поехали в толпе туристов. Мест на парковке не было; снова вернулись в переулки; только наверху, где начинались виноградники, можно было оставить машину.

– А почему Южная Америка? – Саша вспомнил про музыку. Они стояли на тротуаре и ждали, пока пройдут наряженные в чепцы и ленты девушки.

– Я поднимаюсь там, – был ответ.

– Поднимаетесь?

Саша переспросил, отвлекся, а когда поискал глазами, его хозяйка пропала среди ряженых. Он пошел наугад. Взгляд выхватывал то усы пожарного, то волынку, то собственное желтое отражение в начищенной валторне.

– Я вас потеряла! – Она вышла к нему из толпы с бокалом. – Держите.

– Давайте где-нибудь сядем. – Саша сделал глоток вина. – Такая давка, и жарко.

– Давайте.

Когда заиграл оркестр, и девушки в чепцах, и трубачи, и волынщики стали строиться в ряды. Защелкали фотокамеры.

– Сюда, давайте! – Она позвала его.

– А мы увидим?

Они ушли с главной улицы, но кварталом выше тянулась еще одна улица. Здесь можно было сесть в кафе.

– Есть свободный, – помахала она. – Здесь они тоже пойдут, увидим.

– Вы покоряете горы? – Он вернулся к разговору. – Вы альпинист?

– Нет.

В ее голосе он услышал насмешку и не знал, что говорить дальше.

– Андинист, – поправила она. – Мои горы в Андах.

Она посмотрела на улицу – в голубых плащах и шляпах шли мушкетеры.

– Только “покоряю” это не то слово, – добавила она и снова отвернулась к окну.

В профиль ее подбородок был выпукло очерчен; линия губ – как будто она вот-вот заплачет или засмеется. Саша подумал, что она ему все больше нравится, и пожалел, что завтра уедет. “Кстати, надо как-то сказать ей об этом”. Но вместо этого он спросил про горы. Она хотела ответить, но не успела – на улицу вкатились циркачи, и один, в зеленом трико, начал делал на перекладине, которую несли остальные, осторожные перевороты.

Она ответила, только когда циркачи исчезли. Первый раз, услышал Саша, она поднималась с отцом на Камчатке.

– В горах у каждого свой барьер, – добавила она, но что это значит, объяснять не стала. Речь зашла про индейцев из деревни, откуда они начинали восхождение, и что это ее народ, потому что с ними она чувствует себя как дома; что-то еще о феноменальной энергетике тех мест. Потом на улице грохнуло и все прильнули к окнам. Это была пушка, жерло дымилось. Промаршировали канониры в железных панцирях. На плече они держали толстые короткие мушкеты.

– Вы сказали “покорять” не то слово… – он вернулся к разговору.

– Горы не покоряют… – Она еще раз, теперь с сомнением, посмотрела на Сашу. – Горам поклоняются.

Ей стало неловко и даже стыдно рассказывать эти вещи постороннему человеку. Писателю “или-кто-он-там”, который снисходительно слушал то, что она мало кому рассказывала вообще.

Она дотронулась до шнурка на шее:

– Когда умер отец, я была мертвой, а горы вернули меня к жизни. Я поняла, что всё сделала правильно.

– Да, это ключевой вопрос, – откликнулся Саша. Она с досадой посмотрела на него: “Что он об этом знает?”

– Но главное даже не это, – подумав, добавила она. – А доверие.

– Доверие?

– Все это пустые слова. – Она снова почувствовала себя нелепой. – Особенно для писателя. Давайте…

Саша взял ее за руку.

– Дальше, – попросил он. – Пожалуйста.

Она без выражения посмотрела на их сплетенные пальцы.

– Нужно доверять человеку, с которым ты поднимаешься, – сказала она. – Как себе доверять.

Она отняла руку.

– Без этого вы, может, и поднимитесь, – она хотела закончить разговор, – но ничего в горах не поймете.

В кузове грузовичка несколько человек в костюмах Чарли Чаплина раскачивались на качелях и размахивали котелками в такт музыке. “Доверие…” – повторял про себя Саша. “И какие смешные слова: «пачамама», «коско», «кечуа». Светлая и темная сторона мира…” Он привычно поискал глазами, куда записать то, что пришло в голову, но с улицы грянули фанфары и он отвлекся. Это была увитая цветами колесница. На нижней ступеньке полулежали девушки в белых тогах, их лица покрывала золотая краска. Выше среди цветочных корзин стояла королева праздника, рослая белокурая девушка с короной на голове. Королева неподвижно улыбалась, и было видно ее крупные блестящие зубы. Она старалась стоять неподвижно, но от толчков колесницы вино в бокале все равно расплескивалось. “Самая красивая девушка Мозеля” было написано на повозке.

…Когда они расплатились и вышли на улицу, в городе наступил вечер. По дороге домой Саша признался, что у него образовались дела и завтра он уезжает в Кёльн.

– Я отвезу вас, – предложила она, но Саша сказал про Фриша, и она пожала плечами: – Это ваше решение.

Он понял, что не хочет уезжать, что поторопился, сделал глупость – и если бы она попросила остаться, он отменил бы Фриша. Но она не попросила и на следующий день он действительно уехал. О том, что произойдет с ней через полгода, он вряд ли узнает. Саша не придумал бы такой конец даже своему герою. Это было бы слишком банально. Но ведь смерть тоже банальна. Научный городок, Карлов мост, Амстердам, Мозель, горы… От чего всю жизнь бежит человек, что гонит его? Что он ищет, чего нет рядом? От того ли, что судьба сложилась так, а могла иначе? И как понять, судьба это была или ошибка? Как освободиться от прошлого? В новой жизни она словно показывала мир отцу. Смотрела его глазами, индейцы это сразу почувствовали – бремя чужой непрожитой жизни. Гринга бланка. Но об этом Саша ничего не узнает тоже. Ну так что ж? Жизнь состоит из обрывков, ее сюжет редко складывается в картину. Сами, сами, как будто твердит она – и движется дальше. Флажки? Метки? Их нет. Взять хотя бы это дурацкое совпадение по дороге в Перу. Третий час она ждет посадки в аэропорту Франкфурта, рейс все время задерживают. Рядом на диван садится пожилая фрау. Они смотрят телевизор, новости – и старуха вдруг громко произносит: “Что они делают, разве они не помнят уроков войны?” Она говорит это, не отводя сухих глаз от экрана, от солдат в ватниках, которые сидят на танках, и теребит короткую седую косичку. “Сорри? – переспрашивает из вежливости ее молодая соседка. – Я вас не понимаю”. Та поворачивает голову. “Мой Эмиль, – говорит старуха, – погиб на Восточном фронте (это звучит без видимой связи). Они бомбили (тут старуха называет город). И его самолет сбили”. “Какой город?” – Соседка не расслышала. Фрау повторяет и снова смотрит в экран. Она уже забыла о соседке и никогда не узнает, что в ту войну в этом городе погибла семья матери этой молодой женщины. К тому же объявляют посадку, все встают и старуха теряется в толпе. Ничего не поделаешь, мир давно превратился в муравейник, в котором совпадения перестали иметь отдельный смысл, теперь они просто фрагменты хаоса. Нет ни виноватых, ни правых. Все проиграли. “Просто расскажи об этом случае раввину, – думает она в самолете, – пусть рассудит”. У нее есть знакомый раввин в Амстердаме, однако спросить его она не сможет – через несколько дней ее собственная история закончится. Несчастный случай, нелепая случайность. Можно считать встречу со старухой дурным знаком. Нет, само восхождение пройдет успешно, они вернутся в лагерь, как запланировали. Смерть случится когда ей и положено, когда ее никто не ждет. Общий план: желтое плато, окаймленное снежными пиками. Уже видны соломенные крыши хижин и столб черного дыма, который ввинчивается в голубое небо. Горит хижина, где они ночевали перед восхождением. Она прекрасно знает хозяйку и девочек, она каждый год привозит им подарки. Мать в поле и прибежит в деревню минут через пятнадцать. Старшая дочка обгорела, но жива. Нет только маленькой. Индейцы бестолковый народ – кричат, размахивают руками, но ничего не предпринимают. И тогда она идет внутрь. Она выносит младенца прямо в люльке, но оказывается, это не конец еще. “Кошка, – это кричит старшая, – там моя кошка!” Мануэль, проводник, хочет остановить ее, но гринга бланка, она же сумасшедшая, к тому же после восхождения альпинист не чувствует страха, и она сгорает в этой хижине. Из-за кошки, которая потом объявилась живой и невредимой. А через год Вадим Вадимыч привез в эту деревню русского священника. И на въезде они обнаружили памятный знак. Это был обычный камень, к которому индейцы прикрутили ее альпинистские “кошки”. Кошка, “кошки”… Еще одно бессмысленное совпадение.

Судьба снова назначает свидание и не приходит. Поворотный пункт, место принятие решения – как не пропустить его? Как… Не слышит.

11. Саметь

Апрель, 2015

Саша вернулся из Германии в середине весны, но зима в Москве не собиралась заканчиваться. Снег без перерыва летел в треугольнике света, и, когда Саша подолгу смотрел на снег из окна, ему начинало казаться, что лето уже закончилось и зима взялась за них по новой. Но куда сбежать? Он позвонил Драматургу. Перебрав варианты, приятели решили поехать в Тутаев, куда давно собирались, и через два дня действительно выехали. Но за Ростовом Саша обнаружил, что не взял паспорт. “А ты?” – спросил он. Д. качал головой: “Нет”. Он тормозил у обочины и спрашивал: “А как же гостиница?” – “Как-нибудь устроимся”, – говорил Саша.

В сумерках они въехали в Ярославль. Саша нашел через интернет гостиницу: дебаркадер на набережной. Повинуясь указаниям женского голоса, машина обогнула парк, где полыхал костер, а потом, с треском ломая лед, спустилась на нижнюю набережную. “Вы у цели”, – сообщил голос.

“Я вас поняла, – улыбнулась щуплая девушка за стойкой. – Мне только надо спросить у старшего менеджера”. Она набирала номер. “Нет, – говорила в трубку. – У них только права и кредитки”.

“Нет, на одну ночь”. “Хорошо, понятно”. Вскинув белесые ресницы, тем же вежливым тоном она ответила: “К сожалению, ничего сделать не можем, таковы правила, приносим свои извинения”.

Закуривали, смотрели на Волгу, белевшую в сумерках, всю в черных рыбацких точках. Молчали, обескураженные ее безразличием – и к паспортам, и к рыбакам; вообще к людской жизни. Две следующих гостиницы отвечали тем же. Снова сигарета, снова пар изо рта. “Через четыре часа будем дома”, – как бы между делом напоминал Д.

“Вот, еще одна, – Саша показывал телефон. – Последняя, поехали”.

В “Юбилейной”, отделанной с провинциальным шиком в стекло и мрамор, все неожиданно сложилось. Полная женщина за стойкой вздыхала и протягивала бумаги, они оформлялись – Д. по правам, а Саше поверили на слово. “Что поделаешь, – женщина поправляла светлое, похожее на больничный халат, платье. – Вечно, москвичи, с вами”. Они расплачивались и шли за фонтан, где лифты. “Первый барьер пройден”, – говорил Саша. “Какой барьер?” – пожимал плечами Д. По стеклянной стене фонтана беззвучно стекала вода.

Огонь в парке, который Саша принял за костер, был вечным огнем. За обелиском тянулась аллея, в глубине которой мерцали купола храма. На той стороне оврага виднелся еще один, большой и похожий на противовоздушный шар, купол, но та церковь тоже закрылась. Осмотр достопримечательностей откладывался на завтра. Они выходили на верхнюю набережную. Теперь вместо Волги чернела пустота, обозначенная парой ледяных звездочек-точек и огоньками мачт. Эта пустота была не такой безысходной, как белое поле с рыбаками. Они курили, потом шли в магазин.

“Коровка”, “Раковая шейка”, “Театральные”… – перечислял Д. – Я думал, их давно не выпускают”. Торговали в магазине тоже по-старому, сперва требовалось назвать товар, потом продавщица чиркала огрызком на бумажке сумму и с этой бумажкой следовало пройти к кассе. Там этот инцидент и случился. В дребезги пьяный тип, молодой парень – он пытался сосчитать деньги и ронял перед кассой мелочь. Саша вперед него протянул свой клочок. Тип тут же очнулся, словно только и ждал. “Чо, мля? – захрипел он. – Ты, мля, чо?” Саша взял чек и вернулся в отдел за водой. В отделе никого не было. Саша ждал и слышал, как парня еле сдерживают собутыльники, такие же ханыги. Надо было уходить, но от страха он не мог сделать и шага. Он отчетливо представил: звон разбитых витрин, конфеты среди осколков, а затем “Скорая” или отделение полиции, или и то и другое вместе, а затем… В этот момент дверь стукнула и за прилавком объявилась девушка. Саша получил воду и не чувствуя ног вышел.

В атласе, который Саша раскрыл утром, никакого Тутаева, куда они собирались ехать, не было, а были Туношна, Судиславль, Плёс… Он переворачивал страничку. Кострома, Саметь. “Саметь?” – сказал он вслух, пробуя на языке знакомое слово. “Маршрут построен”, – объявил женский голос. “Едем? – спросил Д. Но Саша уже набирал номер: “Да, привет. Нет, еще в Ярославле. Слушай! Вот какое дело. Мы тут…” И он рассказал матери, что нашел на карте. “Да, это она, – ответила та. – Вы хотите туда поехать? Но там никого из родственников не осталось…” Когда он закончил разговор и рассказал, что придумал, – произошла ссора. Д. наотрез отказался ехать в эту самую Саметь. Саша настаивал, но Д. не хотел уступать. Он решил, что больше не будет потакать этому “барину”. Решили Тутаев – значит, Тутаев. “Или домой”, – повторял Д., словно в этом упрямстве сосредоточилось самое важное в жизни. Саша почувствовал это и сдался. Он понял, что плохо знает человека, которого считает другом. “Я доберусь сам”, – сказал он через окно, когда вышел из машины. В фойе гостиницы он сел в кресло так, чтобы автомобиль было видно. Некоторое время Д. не трогался, потом машина медленно, словно Д. предлагал Саше передумать, стала разворачиваться. Когда она исчезла за углом, Саша достал телефон и заказал такси в Кострому.

Саметь было село под Костромой на Волге, откуда был родом его прадед-священник. Все что он знал о нем, он знал от матери, у которой сохранились старая фотография ее деда и рулон миллиметровки с родословной. А мать знала от своих теток Нины и Ани, дочерей священника то есть. В конце 70-х мать на лето часто брала Сашу с собой на Волгу, где доживали век две старухи с холодным и цепким взглядом. В Плёс. Это был городок с крышами, крашенными суриком, заросший лопухами, сонный и пыльный, с одной-единственной улицей, тянувшейся вдоль стоячей, как озеро, Волги. Все овраги были излазаны, велосипед сломан, купаться холодно. Скучнее места не придумаешь. А мать, наоборот, подолгу сидела над рекой, думая неизвестно о чем и даже напевая. За вечерним чаем начинались бесконечные разговоры о прошлом, которые маленький Саша не слушал и теперь жалел, что не слушал. Когда старух не стало, а дом продали, история с Волгой забылась. Все, что Саша знал, что его прадед, отец этих старух, был священником в какой-то деревне и что перед самой войной его арестовали. Ничего, кроме фотографии, которая стояла у матери на комоде, от него не осталось, даже могилы. И было название села, которое иногда всплывало в разговорах с родственниками из Таллинна, тоже каким-то боком связанными с невысоким коренастым человеком в рясе, который годами упрямо смотрел мимо Саши с желтой фотографии – как будто разглядывал что-то за спиной и у фотографа, и у своих нерадивых потомков. И вдруг эта Саметь – вот она, семьдесят километров. Судьба? Случай?

У старухи Ани было “вострое” лицо и белые как снег волосы. А Нина – крупная и рыхлая, с не по-женски выпуклым лбом; один глаз затянут мутной пленкой. Их дом стоял прямо на берегу – каменный, двухэтажный, с умывальником в сенях, куда бабка Нина водила Сашу по темному коридору. Он помнил, как ее сухие пальцы по-птичьи цепко впивались в руку… Он был рад, что Драматург отказался и что он едет на поиски Самети в одиночестве.

Машин на трассе почти не было, и такси мчалось, взлетая на незаметных горках. День начинался солнечный, снег искрился. Поле покрывали крыши избенок, слева торчала свечка-колоколенка, а за полями пряталась Волга. Ближе к полудню подтаяло и на дороге засверкали лужи. Небо нежно-голубого, как на итальянских фресках, цвета покрылось трещинами печных дымков. Грачи, сидевшие на сугробах, брезгливо слетали, когда машина проносилась мимо. Птицы были похожи на сбежавшие с вешалки пиджаки и фраки. Год назад, когда у Саши вышла книга, он мнил себя такой же важной птицей. Но жизнь повернулась так, что теперь нелепым казалось то, что вчера он считал важным. Как хорошо, что этого не было больше.

Они перевалили по мосту через реку и въехали на круглую, обставленную желтыми особняками, площадь. За пожарной каланчой машина нырнула в переулок. Они снова поднялись на мост, только поменьше, через приток Волги. За мостом стоял монастырь, а за деревней тянулись, сколько хватало взгляда, поля и чернели перелески. Наконец мелькнул указатель “Саметь” и шофер сбавил скорость. Машина медленно въехала в пустое, словно заброшенное, село и остановилась на площади, обсаженной голубыми елками. Саша опустил стекло. “Где тут церковь?” – спросил он в окно. “Церковь…” – повторила тетка, у которой он спросил, и поставила сумку на снег. Огляделась она так, словно первый раз видела эту деревню. Потом спохватилась и махнула рукой: туда, прямо.

Церковь стояла на краю деревни, а дальше тянулось до горизонта поле. Саша дернул ручку и вышел из машины. Он готовился к худшему, к разорению, но и храм, и тонкая колокольня с оборванными веревками колоколов, и ворота, и угловая ротонда, и даже флюгер в форме ангела – сохранились. Судя по снегу, ни во двор, ни в саму церковь никто не заглядывал. Саша по сугробам обошел храм, но через окна, забранные решеткой, ничего видно не было. Он вернулся к машине и расплатился, он решил? что останется. Когда таксист уехал, подул холодный, по-весеннему порывистый, пахнувший талой водой ветер. Неба было так много, что Саша почувствовал себя по-сиротски никому не нужным. “Что ты хотел здесь найти?” – с тоской спрашивал он себя. Он пожалел, что отпустил машину.

В досках, которые были свалены за сторожкой, Саша обнаружили лопату. Он скинул куртку, а потом шапку и перчатки. Вскоре от ворот к храму протянулась похожая на траншею дорожка. Когда Саша расчистил вход, он сел на сугроб и с наслаждением ощутил боль в спине и руках. Он не чувствовал холода, и никаких сомнений больше не осталось тоже. С каждой лопатой снега он как будто отбрасывал тоскливые мысли. Саша решил расчистить всю церковь и уже взялся за работу, но заметил мужика. В оранжевой куртке, тот шел с поля, и Саша окликнул его. Они закурили, потом Саша спросил, кто в деревне самый старый житель. “Есть одна бабка, – ответил мужик. – Геля”.

“А где живет?” Оранжевый” беспомощно, как та тетка с сумкой, заозирался, потом ткнул сигаретой в улицу: “Там”. “А куда ей деться?” – это он ответил на вопрос, дома ли бабка. “А это Волга?” – спросил Саша. “Волга там, – показал мужик на дальние деревья. – Это море”.

Баба Геля жила на краю деревни. Она стояла у крыльца с прищепкой во рту и развешивала белье, и посмотрела так недобро, что Саша сразу все выложил: и про священника, и что он ему родственник. “А кто сказал?” – Это она спросила про свой адрес. “Мужик в оранжевой крутке”. – “В оранжевой! – Бабка подхватила таз и развернулась. – Не знаю такого”. Она открыла дверь и уже на пороге добавила: “Теперь все кто в оранжевой, кто в желтой. Нешто в цирке (голос у нее сделался резкий). – Чего встал! Заходи в избу, из Москвы…”

“Отца-то́ Сергия? – переспрашивала она, окая. – Ко́нечно, помню. По́чтальонка письма принесет, нам ро́здаст, мы и бегом. Письмо о́тдадим, матушка Екатерина по конфете даст, нам и любо”. Она разливала чай и разглаживала руками салфетку, то сердито, то виновато поглядывая на Сашу. Потом баба Геля рассказывала о какой-то Прасковье Малининой, что при ней был колхоз и большое хозяйство, и вымена “как бардянки” (она показывала руками). А что такое “бардянки”, она не могла объяснить, и замолкала. “А теперь всё не сво́ё, а ино́странное, – сердилась она. – А сво́его нет. Ой! Да что ты ничего не ешь-то”. И придвигала вазочку с “Коровкой”. Саша подпирал кулаками горящие щеки. “Отца-то́ Сергия? – Как будто спрашивала себя баба Геля. – Ко́нечно, а как же…” Но по ее растерянному взгляду было видно, что она больше ничего не может вспомнить. “С дамбы как направо – первый дом ихний был. А Прасковья Андревна, та на другом ко́нце жила. Дом-то́ у нее и всегда простой был. Даже когда депутаткой стала. И всех-то́ о́на привечала, и всем помогала, и прию́тит, и накормит…” И баба Геля снова начинала рассказывать о мифической Прасковье, как при ней было хорошо и как теперь всё распродали, остались только эти в оранжевых куртках, а кто эти? И Саша чувствовал, что лицо его горит, он засыпает. “А как покрестили, церковь-то́ и закрылась”, – услышал он. “Так вы крещеная, баба Геля?” – “Ко́нечно”, – ответила она. “А кто вас крестил?” “Как кто? – не понимала она. – О́тец Сергий, кто ж еще…” (Она снова разглаживала салфетку). “Это перед войной?” – “Перед ней, окаянной”. “Но тогда же запрещено было”. “Так меня тайком-то́ крестили, – сказала она. – Я тогда все бо́лела, бо́лела. Скрючило меня то́гда всю (она прижала кулачки к плечам). Врачей-то́ мать обошла, а те “не знаем” говорят. Ну и отнесла к отцу Сергию”. “И что?”.

“Найди Бога, врач сам найдется, сказал. Ну и по́крестили меня”. – “И что?” – снова нелепо повторил Саша. “А выздо́ровела я, что”.

“Найди бога, врач сам найдется…” Единственные слова, которые достались ему от прадеда. “Геля, Геля… – соображал он уже на улице. – Ангелина, что ли?” Он набрал номер и заказал машину обратно. По пути в Кострому он обнаружил в кармане

“Коровку”, которую, значит, тайком сунула ему эта самая Ангелина. “А нам и любо”, – повторил Саша. Они снова ехали по пустым белым полям, распугивая грачей, которые нехотя взлетали и тут же садились. Саша вспомнил, что не крещен, и, наверное, не имеет права на все это. И тут же ответил: “Какая глупость”. Какое право? На что “это”? У него не было отношения к “церковному”, если не считать юности, когда он ходил по московским церквям и неловко крестил лоб на службах. Но зачем он ходил туда? То, что случилось сегодня, не складывалось в цельную картину. Оно было как те оборванные веревки на колокольне.

Мальчишка, который шел по обочине, то и дело останавливался, чтобы разломать лед на лужах. На спине у него болтался красный школьный рюкзак. Саша зачем-то попросил таксиста притормозить.

“Подвезти? – сказал он в открытое окно. Мальчишка ничего не ответил, а дернул ручку и по-хозяйски забрался в машину. Когда они тронулись, он так же молча уставился в окно. “Учишься?” – спросил Саша. Не поворачивая головы, мальчишка коротко кивнул. “А кем хочешь стать?” – “Не знаю”, – был ответ. “Ну, какой предмет тебе нравится?” – не унимался Саша. “Не знаю”, – снова дернул плечом мальчишка. “А как зовут тебя, “не знаю”?” – пошутил таксист. “Ваня”, – ответил он. Они еще несколько минут ехали в тишине. “А где бы ты хотел жить?” – спросил Саша и протянул ему “Коровку”. Мальчик сунул конфету в карман и ничего не ответил. “Здесь? – спросил Саша. – Или в Костроме? Или в Москву поедешь?” Ответ был тот же: “не знаю”. И тогда Саша спросил последнее, что пришло ему в голову: “О чем ты мечтаешь?” Тот улыбнулся беззубым ртом и выпалил:

“Чтобы лето и на мопеде гонять… Здесь! Стой!” Он задергал ручку, и машина остановилась. В зеркало было видно, как мальчишка спустился под откос и, увязая в снегу, пошел вдоль поля, как будто искал что-то или хотел спрятать.

Через три часа, когда поезд “Ярославль – Москва” проехал Сергиев Посад, Саша почувствовал озноб. Как он доехал до дома и как его встретили – он не помнил. Саша пролежал с температурой неделю, потом еще несколько дней отсиживался дома, а когда первый раз вышел с сыном на улицу – в городе наступила весна.

Часть вторая

12. Красная планета Ивана Одеялова

Из рукописи, которая останется неоконченной

В тот же день Иван Одеялов объявил о создании Фонда по изучению истории первого поселения землян на Красной планете. Особое внимание Фонд уделял случаям ассимиляции участников экспедиции с местными жителями. Подобные контакты, считал Одеялов, случались довольно часто, чему доказательством служил сам журналист, зачатый женщиной-колонисткой от аборигена, хотя и рожденный в земных условиях. В записке, приложенной к Уставу Фонда, Одеялов излагает краткий экскурс в историю Красной планеты, расцвета и упадка ее цивилизации, а также первых контактов аборигенов с землянами. Одеялов считает, что миллионы лет назад Красная планета была пригодной для жизни, однако естественное остывание ядра привело к утрате магнитного поля и атмосферы, и остатки населения планеты переселились под землю. Большинство умозаключений Одеялов строит на теории индийского астрофизика и философа Ра Ша Вахаришти. Жизнь на планете, утверждает этот ученый, зародилась в воде, в которой содержалось необходимая для синтеза ДНК пропорция кислоты брома и молибдена. В ходе эволюции Красная планета достигла примерно того же уровня, на котором сейчас находится наша цивилизация. Это произошло около 17 миллионов лет назад. Однако снижение концентрации кислорода в атмосфере привело к тому, что легкие жителей Красной планеты мутировали – что, в частности, объясняет факт, почему они не переселились на Землю. Возникновение жизни на самой Земле ученый тоже напрямую связывает с Красной планетой. Скорее всего, синтезированные ДНК занес на Землю астероид именно отсюда, считает он.

Почетным членом Фонда стала правнучка президента США Лора Эйзенхауэр. Она подтвердила существование военной колонии землян на основе документов НАСА, к которым ей удалось получить доступ. Политик утверждает: на протяжении многих лет НАСА использовало колонию с целью влияния на политическую ситуацию на Земле. “Не является тайной, – заявила Лора, – что геологическая активность Красной планеты отражается на электромагнитном фоне Земли. Эта активность влияет на нейрохимические изменения клеток головного мозга человека, что в свою очередь приводит к потрясениям социального характера”. Изучив сейсмическую активность планеты, ученые могли бы если не предотвратить, то хотя бы спрогнозировать подобные вспышки и подготовиться к ним. Однако, по мнению Эйзенхауэр, НАСА и ЦРУ решили взять под контроль вулканическую активность Красной планеты с целью моделирования психической активности жителей Земли в собственных интересах.

Главой европейского отделения Фонда Красной планеты был избран юрист из Кембриджа Андрей Басяго – участник секретной программы DARPA— Pegasus, в рамках которой его телепортировали на Красную планету в 1981 году. Со слов Басяго, одной из задач колонии было создание хранилища образцов человеческого генофонда.

Фонд призвал Конгресс США и политиков России и Китая расследовать историю человеческого присутствия на Красной планете. Особое внимание предлагалось уделить проблеме того, как страны-участники проводили колонизацию. По мнению Эйзенхауэр, это была военная оккупация. Озабоченность основателей Фонда вызывал тот факт, что страны – участницы проекта по спасению генофонда отдали предпочтение арийской расе, а не равным образом всему разнообразию человека, что противоречило уставу Международной миссии.

К обращению Фонда присоединился писатель Майкл Ральф. По его утверждению, он был этапирован на Красную планету “зайцем” (так называли осужденных на пожизненное заключение, согласившихся перебраться на другую планету в обмен на освобождение). “Зайцы” лишались права возвращения, но могли совершать регулярные путешествия во времени. В своей книге Remembering God, которая недавно вышла в марсианском издательстве “Элизиум”, Ральф описывает не только повседневную жизнь колонистов, но также опыт временных аберраций человеческого сознания. Способность к перемещению во времени заложена, считает писатель, в самой природе человеческой памяти, несущей информацию о человеке с момента его появления на Земле (а значит, и на Красной планете, если принять гипотезу доктора Вахаришти). Эта способность развита у человека по-разному и особенно ярко проявляется в полной изоляции. Что касается таких проектов, как Curiosity и “Хаббл”, эти миссии были не чем иным, как ширмой, скрывающей истинное положение дел.

13. Смутное время

Май, 2015

На том берегу виднеются пристань и свечка храма. Звон колоколов смешивается с гулом машин на мосту. Утро солнечное и холодное, резкий ветер. Саша возвращается в номер и садится у телефона. Все-таки надо дозвониться до Зонтикова, рассказать ему о вчерашней неудаче. О том, что из-за распутицы Саша так и не доехал до Спаса, деревеньки, где служил его прапрадед Платон Введенский. Ну, предположительно – по епархиальным спискам, или тезка, продолжает он в трубку. А его сын, мой прадед, то есть отец Сергий, получил приход неподалеку под Костромой: в Самети. Почему спрашивается? Зонтиков говорит с одышкой. Нет, говорит он (пауза). Вряд ли чем-то смогу помочь (пауза). Таких погостов и священников было сотни. Хотя (в трубке звякает) – выпускники семинарии часто женились на дочках престарелых священников (пауза). Чтобы получить приход в “приданое”. Может быть, это ваш случай? Нет, встреча невозможна, он плохо себя чувствует. Всего хорошего.

Лучшее, что Саше удалось прочитать о Костроме, написал этот самый краевед Зонтиков. Историю, в особенности Смутного времени, он знал так, словно все эти Романовы-Шуйские-Годуновы были его старые знакомые или родственники. С Зонтиковым Сашу познакомил отец Константин, он был настоятелем Никольской церкви – в Самети, где служил до войны Сашин прадед Сергий Введенский. Историю отца Сергия Саше хотелось восстановить или хотя бы представить, и принять в себя; своими частыми костромскими наездами, неумелыми, вслепую, розысками – он пытался сделать это. Зонтиков выслушивал, молчал в трубку. А потом направлял в архив или к тем, кто может знать что-либо по священнической части. На сухих и ломких от времени страницах удавалось кое-что выяснить. Прадед закончил Ярославскую семинарию, имелась даже точная дата, но как попал в Саметь? Может, действительно, женился на поповской дочке? Он получил приход при Романовых, пережил Гражданскую, коллективизацию и сгинул в тюрьме перед самой войной. В обход запрета справлять требы он кого-то крестил или отпел, и местные донесли на него. В наше время Сашина мать получила справку, что осужденный по статье такой-то Сергей Платонович Введенский умер в ярославской тюрьме от сердечного приступа. Место его захоронения осталось неизвестным, а вот Никольский храм и могила матушки Екатерины (Сашиной, значит, прабабки) – сохранились. И со всем этим прошлым, неожиданно обрушившимся, надо было что-то делать.

Первый приезд в Саметь Саша хорошо помнил, каким холодом и пустотой встретило его заснеженное село с прилепившемся на берегу храмом. И храм, по окна заваленный снегом, и тоскливые крики галок над крестами, и такое же тоскливое, удушающее белой огромностью поле Волги – он чувствовал себя лишним и досадовал из-за этого. Потом, уже из Москвы, Саша списался с настоятелем. Отец Константин откликнулся, пригласил в гости. Завязалась переписка, история обрастала жизнью; механизм, о существовании которого Саша не догадывался, был запущен. На Крещение он снова поехал в Саметь, потом… Да существует ли это “потом”, между прочим – спрашивал Саша? Или таково свойство совершенной формы прошедшего, которая только в языке никак не заканчивается?

Эту старую фотографию Сухой помнил с детства, она стояла в комнате у мамы. Невысокий, с молодой бородкой, брюнет в рясе, рядом его жена – юбка колоколом. Их головы, подпертые воротниками и как бы существующие отдельно. Напряженные, строгие лица, словно они смотрят не в камеру, а на то, что за спиной у фотографа. Но что, кроме фотографии, связывает нас? Если между той и этой страной не осталось почти ничего общего? Да и была ли она, спрашивал он себя? Или ты выдумал эту страну, начитавшись русских философов? То, что его окружало сегодня, словно говорило: ты здесь лишний. Ты на льдине, которую откололи от берега. Лишность сознавалась легко, настолько бесспорной и безутешной она была. Саша ощущал прилив силы и ясности, когда размышлял о ней. Так даже лучше, выбор был сделан, а руки развязаны. Поступай как хочешь. Ничто больше не связывает тебя ни с теми, кто принял “причастие буйвола”, ни с теми, кто отказался.

Лекцию о Бёлле и “причастии буйвола” Саша читал своим студентам, но время переигрывало и Бёлля, и Сашины представления о нем. Выход из тупика следовало искать на старой фотографии. За куском засиженной мухами картонки находилась дверца, ведущая в обход времени. Но куда? Этого Саша не знал и погружался: сначала в историю прадеда, а потом и в Смутное время, без которого нельзя было и шагу ступить в костромских дебрях. Он благодарил судьбу за то, как все сложилось, иначе он бы никогда не приступил к поискам. А с прошлым, в его горячей прозрачной тьме, освещаемой вспышками интуиции и воображения, можно жить дальше. Существовать на поверхности нового времени с безразличием туриста. “Пока семья со мной, пока я пишу на родном языке, пока есть прошлое – это возможно. И не забывай об отце Сергии, каково пришлось ему. Как нелепы твои страхи по сравнению с тем временем”.

Пока Саша занимался Саметью, он представлял большое семейство введенских поповичей, к корню которых, стало быть, принадлежал и сам, и его семья. Следовало только отыскать историю этого рода, утвердить ее в уме и сердце. Но не зря считается, если хочешь обмануть судьбу, попробуй представить будущее. По епархиальным спискам выходило, что никакой фамилии Введенских за Саметью до прадеда не значилось, а служил тут некий Груздев. Тот факт, что до отца Сергия в Самети служили другие люди, не увязывался с тем, что отец Сашиного прадеда, отца Сергия – Платон – тоже был священник. Но где? Так в историю вплеталась побочная линия, это была деревенька Спас в двадцати километрах от Самети, а точнее Богословский погост неподалеку от Спаса, где, судя по архивам, служил некий Платон Введенский. Отец Сергий был “Платонович”, шансов на ошибку не оставалось, линия Введенских из побочной превращалась в главную. Но кто тогда Груздевы? Этот вопрос разрешился в Москве случайно, стоило как следует рассмотреть родословную. В самом конце таблицы, которую составила еще Сашина мама, то есть в начале, в самом раннем из “потом”, линия отца Сергия скрещивалась с женской. Его жена, матушка Екатерина, похороненная в ограде церкви, оказалась в девичестве Груздевой, то есть поповской дочкой, и вышла за “пришлого” из Спаса, получившего приход “в приданое”, как и предсказывал Зонтиков.

Всё сходилось и вставало на место, и тут же разваливалось. Кто такие Груздевы и к какому тогда роду причислить себя? Лестница в прошлое делала поворот, опускалась в темноту еще на один пролет и обрывалась как мостки в воду. Сознание слепо выбирало мужскую линию, а женскую обрекало на забвение, ведь было неизвестно, откуда пришли в Саметь и куда исчезли Груздевы. Так, едва утвердившись, почва снова выскальзывала. Это был колодец из бесконечных “потом” и “раньше”.

“Это Саметские, зареченские, – приговаривал отец Константин, выслушивая Сашины жалобы на историю. – Они такие”. “Какие?” – спрашивал Саша. Он сидел за столом в гостях у священника и его матушки Елены в хрущевке на улице Димитрова. Саша рассказывал, что узнал о Введенских и Груздевых, и вопросительно смотрел на хозяев. Те переглядывались, фамилии Груздевых в Самети ни матушка, ни отец Константин не припоминали, разве что они в соседних деревнях жили. “В каких?” – спрашивал Саша. “Каких… – вздыхал отец Константин. – Теперь не узнаешь”.

“Как это?” – Саша смотрел на священника. “Затопили, – он двигал бородой. – Плотину построили”. “Водохранилище”, – это добавляла матушка. И внутри у Саши что-то сладко обрывалось и тоже тонуло.

Извилистые затоны и проливни, черными разводами и кляксами наползавшие на Саметь по приволжским низинам, – их было хорошо видно на спутниковой съемке. Как вода, сдерживаемая плотиной, вышла из берегов, затапливая выселенные деревни, среди которых, значит, была и груздевская, то есть еще одна Сашина безымянная родина. А Саметь почему-то пощадили, обнесли дамбой.

Из того, что он знал про Саметь, он знал, что и тогда, и теперь за дамбой – река обрекала зареченских жить своим укладом от паводка к паводку на высокой воде. Даже избы приходилось ставить на сваях, на “курьих ножках”. За рекой было с чего жить – в плавнях садилась на нерест рыба, а на лугах родился баснословный саметский хмель, не говоря о выгоне, есть даже запись о доставке в Саметь коров из Швейцарии, местные крестьяне выписали их через Петровскую академию, тогда они могли это себе позволить.

“Пасти своих овец, – машинально повторял Саша. – Пасти своих овец”. К трехсотлетию дома Романовых прадед принял в дар икону Федоровской Богоматери, которыми Николай Второй одаривал древние костромские храмы, то есть через бабку Саша находился на расстоянии трех рукопожатий от последнего российского императора. А также от других исторических личностей, например, от товарища Луначарского, который приезжал в Саметь агитировать на Гражданскую войну, а потом и от отца народов, и от Берии, и от Калинина, принимавших в Кремле всесоюзную доярку Прасковью Малинину, крещенную в Самети – кем? – отцом Сергием, и только потом, при Советах, вышедшую по колхозным надоям в “большие люди”. Или еще раньше, когда храм относился к Чудову монастырю, а в соседней деревне романовский холоп Отрепьев готовился на роль царевича Димитрия? Саша вспоминал одышку Зонтикова. Его медленный, словно из глубины, голос он считал симптомом кессонной болезни времени, куда он, Саша, стало быть, напрасно так безоглядно спускался. Отец Сергий, Романовы, Годунов, Лжедмитрий… Саша и сам чувствовал эту тяжесть – и в сумерках своей родословной, и глубже, в Смутном времени, которое неизбежно тянулось следом.

Во второй свой приезд на Крещение, когда отец Константин повернул ключ и открыл железную дверь, и ввел его – Саша обомлел; он готовился к разрухе и запустению, а увидел стены, густо покрытые пестрыми росписями, и мерцающий золотом иконостас, и старинные иконы. Его прадед, человек со старой фотографии, прикладывался к этим иконам и поднимался на эту колокольню; Саша понимал и мог это представить, но лишь умом, а не сердцем. Он попросился переночевать в храме и матушка Елена беспрекословно постелила там, где отец Константин часто оставался и сам, чтобы не возвращаться ночью в город. Полночи Саша лежал в его каморке за шкафом, набитым сочинениями отцов Церкви, и не мог уснуть. Он смотрел в потолок на росписи. “Выход усопших в рай”, “Семя жены поразит главу змия”… Можно сказать, это была его родовая обитель. Здесь крестили его бабку, здесь… Но ничего, кроме досады, он не чувствовал. Теория трех рукопожатий ничего не значила.

…На четвертый день после гибели царевича Димитрия следственная комиссия, назначенная Годуновым, прибыла в Углич. Целью комиссии было выяснить обстоятельства смерти престолонаследника. Возглавлял следствие князь Василий Шуйский, материалы дошли до наших дней, сомнений в их подлинности нет. По картине, которую можно сложить из записей, восстанавливается едва ли не поминутный ход событий рокового дня 15 мая 1591 года. Мы знаем, кто и где находился в момент гибели царевича, кто и что делал, и что видел. Показания дают разные люди, и у каждого из них своя точка зрения, причем буквально. Поразительно, однако, то, с каким однообразием и вдовый поп Огурец, и постельница Марья, и истопник Юшка завершают показания. “И накололся тем ножиком сам”, – говорят они. “И на тот нож сам набрушился”. “Да ножиком ся сам поколол”. Никто не говорит “не знаю” или “плохо видел”. “Показалось”. Сам, сам, сам – твердят они словно под диктовку.

Точного ответа, что произошло в Угличе, не существует, все, что у нас есть, – это догадки и предположения. В кровавой интриге, начатой четыреста лет назад, до сих пор не поставлена точка. Но, что бы ни произошло на княжеском дворе в Угличе – убийство, несчастный случай или вообще ничего – ключ к Истории находится где-то здесь, в этом Саша не сомневается. Чем глубже он погружается в книги, тем отчетливее становится картина.

Младший сын Ивана Грозного и наследник престола, девятилетний Димитрий с матерью, вдовой Марией Нагой, был удален в Углич на княжение сразу по восшествии на трон Федора Иоанновича, старшего сына Ивана Грозного; Нагих отправили из Москвы накануне венчания Федора на царство; они уехали с почестями, но это была почетная ссылка. Нагие не могли не чувствовать себя униженными этим решением, тем более что исходило оно от брата жены царя Федора, его шурина Бориса Годунова, который через сестру шаг за шагом брал дела страны в свои руки. Удаление Нагих было первой мерой по укреплению трона – чтобы младший брат не “искал” против старшего.

Царевич Димитрий был больным и страдал эпилепсией. После очередного приступа, когда царевичу стало немного легче, мать взяла его к обедне, а потом и вообще отпустила погулять на двор с “робята жыльцы”, то есть с детьми прислуги. Дети играют в тычку, они подбрасывает свайку (большой заточенный гвоздь), держа его так, чтобы он перевернулся в воздухе и воткнулся в землю. Во время игры с царевичем случается новый припадок. Со свайкой в руке (или на торчащей свайке) – мальчик бьется в конвульсиях. Как это происходит, видит стряпчий Семенка Юдин, стоящий у поставца в “верхних покоях” и глазеющий в окно со скуки. Он свидетельствует, что на крики няньки царевича Василины Осиповой первой во двор выбегает мать мальчика. В этот момент окровавленный ребенок “еще бысть живу”, но вместо того, чтобы спасать сына, Мария принимается колотить няньку, приговаривая, “что будто се сын ее и сын Битяговского царевича зарезали”.

Битяговские – государев дьяк Михаил и его сын Данило – присланы в Углич для надзора за уделом и семейством Нагих. Эти люди отвечают за благополучие и порядок княжеского двора. Однако на момент гибели царевича Битяговский с сыном обедают у себя “на подворьишке”, и многие могут подтвердить это. У Битяговских алиби, они прибудут на княжий двор, только заслышав набат – вместе со всеми. Первым после Марии на месте событий оказывается ее брат и дядя царевича – Михаил. По многочисленным свидетельствам, он “пьян мертв” и еле сидит в седле. Он приказывает звонить в колокола, “чтоб мир сходился” – об этом свидетельствует стряпчий Субота, это он посылает на колокольню пономаря Огурца; на трезвон собирается толпа, это посадские люди, чернь; Михаил Нагой объявляет народу, что царевич убит и это дело царевых слуг. На дворе появляются сами “царевы слуги”, отец и сын Битяговские. Первым делом они удаляются в Дьячью избу – это их “офис”, где ведется делопроизводство и хранится казна. Когда Битяговский-старший выходит к толпе, Нагой призывает “бити его”; он-де со своим сыном и людьми убили царевича. Битяговский отвечает, что Михаил Нагой потому желает его смерти, что он, Битяговский, знает Михайлову тайну: что на подворье у Нагих давно живет ведун Ондрюшка. Ведовство и порча царской семьи приравнивалось к государственной измене, но то, чем Битяговский хочет спастись, только приближает гибель. Они успевают запереться в “офисе”, но толпа “высекает” двери и выволакивает их на двор. Через минуту Битяговский “с люди” растерзаны, а Дьячья изба разграблена. По приказу Нагого трупы сброшены в овраг. Теперь, чтобы ни произошло с царевичем на самом деле, убийство, несчастный случай или ничего – погибли два представителя власти, и Нагим ничего не остается, как выдать пьяный погром за оборону. Они понимают это через суткидвое беспробудного пьянства и составляют план действий. Людям Нагих приказано идти на двор Битяговских. На уже разграбленном чернью дворе они отыскивают палицу или “иное хозяйское оружие”, мажут его кровью и бросают в ров на тела убитых. Другие отправлены по дорогам “вестить всяк встречны”, что наследник трона царевич Димитрий зарезан и это дело рук людей Годунова – “Битяговский з сын”. Таким образом Нагие торопятся распространить свою версию произошедшего – например, на дипломатическом подворье в Ярославле, куда прибывает другой брат Марии, Афанасий, и этот эпизод зафиксирован в дневниках иностранного купца и посланника.

После ознакомления с материалами следствия по делу о гибели царевича у читателя не остается сомнений, что Димитрий погиб в результате несчастного случая, который Нагие просто “представили” как убийство с целью скомпрометировать власти. Именно к такому выводу приходит комиссия во главе с Шуйским, именно за это братьев Нагих отправляют в ссылку, а мать царевича Марию постригают в монахини. За участие в пьяном бунте с грабежами и убийствами жестоко наказаны и жители Углича, и даже колокол, у которого вырван язык и отрезано ухо. Но что-то не дает нам поставить в этой истории точку, что-то отравляет нам ощущение истинности произошедшего. Что, если Шуйский просто поворачивает дело так, как ему выгодно? А что выгодно Шуйскому? Почему он решает выдать дело именно за несчастный случай? Чтобы выслужиться перед Годуновым, стать полноправным членом ближнего царского круга?

Брак Ивана Грозного с Нагой не был освящен Церковью, однако в глазах народа царевич Димитрий был единственно истинным наследником трона, поскольку наследовал царство по “праву крови”. А Годунов, хоть и со всеми формальностями Земского собора, и при всенародном “призывании” избранный – считался чужаком, узурпатором. Шансов против Димитрия в глазах бояр и народа у него не было. Но давайте представим само это время, девяностые годы XVI века. В окружении царя Федора Годунов только первый среди равных, он только регентствует. Царь, хоть и слаб умом, но жив-здоров, а жена его Ирина (сестра Годунова) ждет наследника. Династическому кризису взяться не с чего, царевич Димитрий и Нагие отходят со своими притязаниями на десятый план, с будущим ребенком Федора они в любом случае не смогут конкурировать. Угрозы, чтобы Годунов вдруг решил избавиться от них, они сейчас не представляют. Нагие и сами это прекрасно понимают, и призывают в Углич колдунов и гадателей, о которых вспоминает перед гибелью Битяговский, – чтобы узнать, сколько царствовать Федору, например, и долго ли жить новорожденному наследнику. Что вообще ждать Нагим и сколь, или не ждать? А идти ва-банк, используя любую возможность вернуться в большую политику? Как, например, этот несчастный случай с мальчиком? Иначе Нагие просто исчезнут с политической сцены? Вряд ли Годунов не подумал об этом, ведь теперь любой несчастный случай, не говоря об убийстве, молва немедленно припишет ему. Значит, ему выгодно сделать все, чтобы ни один волос не упал с головы царевича. Саша уверен, что “Угличское дело” и для Годунова было как гром среди ясного неба. Отсюда и его поспешность с комиссией Шуйского – чтобы учинить следствие, пока мысль об убийстве не укоренилась в массовом сознании. Да и потом, как это было сделать? Днем посреди княжьего двора на глазах у десятка свидетелей? Нет, невозможно. Если только это не провокация или инсценировка.

Сашины догадки подобны поиску черных кошек в темной комнате, но попробуем нащупать хоть что-то – исходя из того, кому гибель мальчика была выгодна, например. Устранение царевича нейтрализовало Нагих, без главного козыря они выбывали из политической игры. Брошена тень на Годунова, теперь он вечный подозреваемый. Может быть, подсказка заключается в том, что Шуйский нарочно представил дело как несчастный случай, чтобы тем самым сыграть на стороне Бориса? Но против кого, кроме Нагих, он тогда выступил? Кого опасались и Нагие, и Годунов? Ответ прост: тех, кто после царевича ближе к трону.

Первая жена Грозного – Анастасия, мать царя Федора Иоанновича, в девичестве Захарьина – принадлежала к роду Романовых. Племянники Анастасии были двоюродными братьями царю Федору Иоанновичу и могли претендовать на престол по праву родства, а не свойства (как Годунов). В глазах русского мира право родства считалось преимущественным, а позиция Романовых, стало быть, наиболее выигрышной. Единственным, кто мог составить Романовым конкуренцию, – был царевич Димитрий, по крови даже Романовы не могли обойти сына самого Грозного. Смерть Димитрия в Угличе удачно расчищала им дорогу к трону. Теперь они ближе всех к власти. Кто и что бы ни стояли за исчезновением царевича, случай или убийцы, Годунов или Романовы – Романовы одни оставались в абсолютном выигрыше. Нагие же, обвиняя Годунова, неумышленно или по сговору лили воду на романовскую мельницу – например, в расчете на будущие царские милости, когда Романовы придут к власти и вернут Нагих в Кремль. Но Шуйский почему-то отказывает и Нагим, и Романовым. Царевич погиб от несчастного случая, утверждает он. Никто не виноват, тема закрыта.

Во всей этой истории есть одна фигура умолчания, и эта фигура – сам царевич. Когда происходит пьяная резня на дворе у Нагих, о нем словно забыто. Что стало с ребенком? Сколько он прожил, куда его дели? Никто из свидетелей этого “не видит”, а те, кто видел, – убиты. Сказано лишь, что царевича внесли в храм, а потом прибыла комиссия и его похоронили. Главные следственные действия (осмотр тела) не запротоколированы. Никто из официальных лиц мертвого тела царевича как будто вообще не видел.

Саша все отчетливее видит этих людей. Он словно был там, упустил только последний момент. Что-то отвлекло его, но что? Этого, сколько он ни силился, разглядеть не удается. Воображение угодливо закрывает картину другими сценами, ему кажется, еще минута – и кто-то из Нагих или Шуйских просто выйдет из той двери; что Огурец смотрит за ними с колокольни, а в прошлогодней листве поблескивает царевичева свайка. Как это далеко и как близко. Как легко, казалось, распутать узел, но стоило приблизиться, и ничего не ясно. Как во сне, чем легче распахивались двери в анфиладе, тем больше их становилось. Двор, разъяренные кровью люди. Крики, звон. Но дальше каждый сочиняет свою историю и с каждой такой историей реальность все меньше просвечивает сквозь сказку. Отличить одно от другого почти невозможно, вымысел вытесняет то, что было в реальности. Они и сами верят в то, о чем рассказывают. Таково первое правило лжесвидетеля – поверить в свою легенду.

Тот, кто первым попадает в поле зрения, вряд ли главный злодей, его надо искать среди второго ряда. Но как отделить “кривых” от “прямых”? Нет, только не Годунов. Человека, который сделал себя сам, человека нового времени, человека преждевременного – объявить злодеем слишком просто. При нем ведь было и всеобщее замирение, и первые вольности. “Начаша от скорби бывшия утешатися и тихо и безмятежно житии”. Уж если кто и предвосхитил Петра… и это после грозненских оргий… опора на свободное население… торговцы, ремесленники… средний класс. Нет, ненадежная опора. Даже по нашему времени – преждевременная. Требовал соблюсти все формальности. Для “выборного” царя, для того, кто неродовит, кто сделал себя сам и хочет укрепить новую, свою династию, главное – законность. Годунов заставляет бояр целовать крест, что они не будут “искать власти”, этот вечный страх нового человека. Чтобы никто и ни в чем не мог обвинить его, поэтому и следствие в Угличе, и дознание. Он как будто говорит боярам: вот, вот и вот. Но этим людям не важно, что случилось на самом деле. У каждого из них свой интерес, каждый принадлежит своей “фракции”. Те, годуновский кружок при Федоре Иоанновиче, с которыми он правил от царского имени – отвернулись от Годунова, как только он “выдвинулся”. Союзников больше нет, теперь вокруг одни конкуренты – хотя бы по праву прецедента. Годунов сам источник интриг против себя. Не вырезал с детьми и холопами, как было принято. Великодушие: пусть бывшие, но единомышленники. Действовал по обстоятельствам, не “роняя себя до мщения”, но выжидая случая, когда те начнут первыми, чтобы предъявить настоящее обвинение. Хитрил, лукавил. “Ни враг его кто наречет сего яко безумна”. Его стихия – контринтрига, встречная игра. Поэтому и вклады в монастыри, и новое строительство, и надписи на колокольне Ивана Великого. Выводил в свите сына, чтобы успеть приучить к мысли: вот новая династия, вот будущий царь; он будет хорош как я, он будет лучше меня. Но им не нужен лучший царь, им даже хороший не нужен, им нужен свой. Жестокий или слабоумный, паралитик или эпилептик, палач или святоша – своего мы принимаем любого, он от бога, а богу виднее.

Или Нагие? Во всяком случае, можно представить себе мотивы. Есть свидетельство, что утром в день гибели царевича Мишка Нагой ходил к Битяговскому просить людей на постройку гуляй-города для потехи Димитрия. Но получил отказ. Нет у меня людей, говорит Битяговский – не дам. Да и вообще, осточертели вы мне, “князья”. Все вам не хватает, все “дай денег”. Везде вам мерещится унижение вашего княжеского величия. А какие вы цари? Только мальчонка ваш – действительно весь в отца, звереныш. Битяговский уже докладывал в Москву об его снежных игрищах. Снеговик Бельский, снеговик Мстиславский, снеговик Годунов. Снегурочка Ирина. И сабелькой – р-раз! р-раз! Так, мол, обойдусь я с вами, когда на Москве царем сяду. На скотобойне торчит, не выгонишь, насмотрелся. И вот они бранятся. Угрозы, ругань. Убирайся, кричит Битяговский, ничего не получишь. И Нагого выталкивают. Эта годуновская собака – выдворяет царицына брата. Да кто он таков перед нами? Все это он рассказывает брату за обедом и ярится еще больше. Пьют одну, другую. Нет, пора кончать с этими тварями. Пора… Но тут раздаются крики. Убили! голосит баба. Уб-и-и-ли!!! Нагой вываливается на двор, влезает в седло. Княжий терем – вот он. На руках у няньки дергается окровавленный мальчик. И Нагой, хоть и пьяный, тут же соображает дело. Прячь его! Орет на бабу. В дом, быстро! Дура! Звони, Огурец, в свой колокол, время пришло, сейчас поквитаемся.

Или Шуйский? Аристократ “по отечеству”, князь, человек “великой породы”. Из немногих, чей род уцелел под опричниной. Из тех, кто умел приспособиться, умел прогнуться. Коренной восточно-русский, из Шуи. Прямой потомок суздальских князей и Калиты, Борис тут не соперник со своими темными татарскими предками. Тих, до времени угодлив. Предпочитает ждать. Качества, достойные сослужить службу умному – например, Годунову. Но Шуйский, если умен, то задним русским умом. Крепок родом и традицией, все остальное – народ, церковь, бог – не так уж важно. Берет терпением, может долго сносить обиду. Все, что ему нужно – род, – у него есть, это его камень и правда. Но, повторяет Саша, неумен. Тем годуновским, государственным, аналитическим умом, который нужен, чтобы элементарно просчитать последствия. Дальше собственного носа Шуйский не видит, большинство решений, которые он будет принимать во власти, будут хороши “сейчас”, но в будущем только усугубят Смуту. Он вообще суетлив и неосторожен, когда в игре, что губит любую интригу, особенно тонкую. Одна из первых ошибок партии Шуйских в “битве престолов” типична для этого клана – отодвинуть Годунова они попытались слишком рано и поспешно. Еще в 1587 году, когда царствовал Федор и его жена, царица Ирина (сестра Годунова), перенесла одно за другим несчастные роды. Тогда-то в партии Шуйских и родился замысел, как отодвинуть Бориса. Он изящен и, главное, обоснован. Раз царица бесплодна, во избежание династического кризиса следует миром просить царя “прияти второй брак, а царицу отпустити в иноческий чин”. Расчет понятен, Борис при троне, только пока его сестра при царе. Нет Ирины, нет и Годунова, а новую жену мы ему подберем, какую следует. Но прошение оскорбительно уже тем, что царица беременна и ждет из Англии опытную акушерку. Составители челобитной обвинены в измене и сосланы, а Шуйский спасен только тем, что воеводствует в Смоленске и к делу вроде как не относится. Но через четыре года Борис именно его отправит в Углич на следствие о гибели царевича. И тот свою лояльность докажет: Борис не виновен, мальчонка погиб в результате несчастного случая. Хотя кроме Нагих и Шуйского никто не знает доподлинно, что случилось в Угличе. Они могли вступить в сговор, о котором нам тоже ничего неизвестно. В игру могли включиться Романовы. Если мальчик выжил, его могли до времени спрятать, хотя бы в тот же Ярославль, куда примчался ночью брат Афанасий. Не потому ли 15 спустя, когда Шуйский пришел к власти, он с легкостью опроверг результаты собственного расследования, объявив миру, что мальчик был убит и сделали это люди Годунова? Не потому ли, что никакого мальчика не было?

Эта мысль так нравится Саше, что он забывает собственное мнение о Шуйском как о неумном человеке. Достаточно того, что умны Романовы. Он чувствует, что где-то здесь, рядом с мальчиком и Романовыми, в карманах роскошного кафтана Федора Романова – отмычка. Чтобы понять логику происходящего, нужно представить себя в их шкуре. Шуйский – он видит его в образе сокурсника, как проворно семенит этот пухлый человечек в учебную часть, чтобы оповестить начальство о прогулах группы. Есть что-то бабье во всей его фигуре, не хватает салопа. Хотя Шуйскому не позавидуешь, он лежал на плахе, решение Самозванца было отозвано в последнюю минуту. С другой стороны, они все играли “пан или пропал”. Или пропал. Шубник, так его называли, он торговал шубами (вспоминает Саша). Смешно, он уже не помнит, о ком речь, о Шуйском или о сокурснике.

Годунов, когда пришел к власти, попросту остался один. Никто, кроме Иова, этого последнего из великих патриархов, не прикрывал его спину. “Хитросторойные пронырства бояр велики суть”. И он был вынужден громить – и Шуйских, и Бельских, и Романовых. Не мог вырвать только главного козыря, царевича Димитрия. Эту карту Романовы и Шуйские разыгрывали сами, и называлась она “Гришка Отрепьев”. Такой джокер в колоде. Они были соседями – Отрепьевы и Шестовы, материнская линия романовской династии. Жены, вдовы, матери, сестры – за кулисами Смутного времени много женщин. Отрепьев служил на дворе у Романовых еще до разгрома этого семейства Годуновым. Он даже бывал в Кремле со свитой. Спасаясь от опалы, он постригся – в Железноборовском монастыре недалеко от Самети. Но кто подтолкнул его на роль самозванца? Без протекции и поддержки он неминуемо провалился бы. Шуйский? Уж он-то знал, что случилось в Угличе. Или был реальный, уцелевший в то утро Димитрий? Трудно поверить, чтобы обычный, пусть и небесталанный костромской парень мог проявить чудеса государственной мысли. Изучая его восхождение к власти, Саша ловил себя на ощущении, что действуют вообще двое, Господин и его Тень, иначе было бы не успеть, сколько успел Лжедмитрий.

Когда вести о воцарении Лжедмитрия дошли до монастыря, куда был пострижен в монахи Федор Романов, – будущий патриарх Филарет, по воспоминаниям монахов, буквально плясал от радости. Словно то, что он задумывал еще в Угличе с Шуйским, свершилось. “Теперь-то меня узнаете, теперь я между вами не тот буду”, – говорит он. И действительно, как только Лжедмитрий воцаряется, Филарет возвращен из ссылки и возвышен до митрополита. Возвращена из ссылки и Мария Нагая. Сцена воскресения блудного сына: мать и “сын” шествуют в Кремль под руку, толпа рыдает; Нагие снова при власти, новый царь словно возвращает кредиты; интрига, начатая Нагими-Шуйскими-Романовыми на угличском подворье, стремительно развивается. Но теперь, когда цель, ради которой все это затевалось, достигнута, когда с династией Годуновых покончено – Лжедмитрий не нужен тоже. Его карта сыграна, но кто займет его место на троне? И теперь уже перессориваются те, кто его подготавливал. Шуйского тащат на эшафот за агитацию против своего ставленника. Кто бы он ни был, Гришка или реальный царевич, от него нужно избавиться; он сделал свое дело, Годуновых вырезали, их больше нет и не будет. Шуйский помилован только затем, чтобы снова устроить переворот. Лжедмитрий погибает, его труп, выставленный на обозрение, изуродован, а на лице скоморошья маска. Он уходит в историю безымянным, отныне никто никогда не узнает, кто же на самом деле целый год сидел на русском троне. На сцене Шуйский, это его звездный час. Что первым делом предпринимает незаконно пришедший к власти человек? То же, что и всегда, дискредитирует власть прежнюю. Шуйский вообще хочет убить двух зайцев. На этом этапе ему выгодно союзничать с Романовыми и он отсылают Филарета, Федора Романова то есть, в Углич. Он делает то, что приказал Годунов пятнадцать лет назад ему самому. В Угличе Филарет должен эксгумировать тело царевича и объявить его святым, то есть сделать ровно противоположное тому, что когда-то сделал Шуйский. Подобное обретение “нетленных мощей” навсегда избавит Шуйского от призрака царевича Димитрия, легенды о чудесном спасении которого снова гуляют по Москве. Не может же покойник быть одновременно и претендентом на трон? Это возможность навсегда очернить Бориса, поскольку святым может стать лишь невинно убиенный, а никак не эпилептик-самоубийца; этим он окончательно вытравит добрую память о году-новском правлении; проклянет выборную власть, от которой на Руси только смута; а Церковь поможет, она теперь карманная; это не годуновский упрямец Иов.

Итак, снова Углич. Все возвращается туда, где началось. Но чем у́же круг, тем пронзительнее пустота в центре. Нет там никакого царевича, это мертвая точка, вокруг которой Сашина мысль и воображение бессильно сжимаются кольцами. Воронка, куда все аргументы “за” и “против” просто проваливаются, вылетают. Если в истории есть черные дыры, то одна из них – Углич. Бешеное эго страстей, бесстыжая и беспощадная борьба за власть, в которой испачканы кровью и церковь, и народ, и государство, – бессильны перед этой точкой.

Филарет прибывает в Углич с тем, чтобы эксгумировать тело и объявить о святости невинно убиенного отрока. Что бы ни находилось в гробу, останки Димитрия 15-летней давности или еще чьи-то той же давности, положенные вместо уцелевшего царевича, или вообще ничего – Филарета это не должно удивить. Об этом он и так знает, и сообщает в Москву то, что от него ждут: мощи найдены нетленными, готовьте канонизацию. А эти кости мы выбросим, пока их никто не видел, и закопаем другого мальчика. А потом созовем народ и снова вскроем могилу. Дивись, православные, чудо свершилось, новый святой земли русской явился. Тело этого мальчика с почестями переносят в Москву. Ты справился, говорит Шуйский Романову. О чудесах исцеления мы позаботимся сами. Артисты уже наняты и ждут в Архангельском.

Теперь, когда схема ясна, до финальной сцены остается один шаг, но как страшно его сделать. Кто был этот мальчик, положенный вместо царевича? Где его взяли, в какой голодающей деревне купили? Как увели, как умертвили? Вот тебе конфета, хочешь быть царевичем? Или? Хочу. Так кому же тогда поклоняются эти люди? Как это точно и страшно, как по-русски. Безымянный отрок из неизвестной деревни, главный русский святой.

…На ящике звенят монеты, храм наполняется свечным запахом. Старухи гомонят и шаркают, а молодые смотрят в пол или на огоньки свечек. Отец Константин облачается и зажигает светильники. Он уходит в алтарь, а Саша сидит за шкафом. “Выход усопших в рай”, “Семя жены поразит главу змия”… Матушка репетирует с певчими, слышны тоненькие, почти детские голоса. За шкаф приходит священник. Отец Константин улыбается сквозь бороду.

– Чего в темноте? – Он включает настольную лампу.

– Значит, ровно в полночь, – говорит Саша.

Они сверяют часы.

– Только сначала негромко, – говорит батюшка – а уж потом во всю силу…

Он показывает кулаками и улыбается.

– На лестнице смотри осторожнее, – предупреждает он, – совсем гнилая.

Саша кивает и нащупывает в кармане ключ от колокольни. Отец Константин крестит его и возвращается в алтарь. Саша снова остается один. В этот приезд он не чувствует себя таким уж чужим, кое-кого из прихожан он знает, бабу Гелю, например, и хромую Валентину на ящике, хотя она и смотрит неодобрительно, как будто Саша что-то хочет забрать у них. “Но ведь ты единственный, кто…” Ему смешны собственные мысли. “А сам спрятался”, – говорит он и малодушно выглядывает из-за шкафа.

Слышен голос отца Константина: “Паки и паки миром Господу помолимся…”

Певчие подхватывают, служба начинается. Голоса жидковато выводят “господи помилуй, господи помилуй”. Саша опускает между колен руки. Он снова чувствует себя на льдине, которую оттолкнули от берега. Работа проделана, можно поставить точку. Картина более-менее ясна, ее суть безутешна. Это огромная ложь, которую каждый прикрывал своей “правдой”. Но эти “правды” делали неожиданно видимой ту высшую правду, которая была и не правда уже, а отблеск истины. В этом отблеске был ответ уже не на вопрос Истории, где вымысел часто переигрывает реальность, а самой жизни, ее движения. Абсурд человеческого существования и оправдание жизни с одинаковым безразличием составляют суть этого движения. Любому, кто вникал в суть, жизнь словно предлагала выбор. Раз после всего, что было, человек остается прежним и живет дальше – смысла в жизни нет. Однако возможность выбора, которую жизнь несла в себе, говорила об обратном – что преодолеть себя и закон времени возможно, нужно только сделать правильный выбор, в этом свобода и заключается. И абсурд, и надежда на то, что игра не закончена, были равноценны трагедии, через которую давались. Они были сторонами одной монеты, и этой монетой была История. Трагедия, которая давала человеку знание, казалась непомерно высокой платой, но человек скорее откажется от жизни, чем от смысла, не потому ли История и двигалась. И храм его прадеда, и легенды с царскими милостями, и советские казни, и теория “трех рукопожатий” с ее обманчивой близостью – входили в стоимость; как и настоящая близость Времени, которое не исчезает, но откладывается годовыми кольцами, расстояние между которыми кажется огромным, если мыслить его линейно, а на самом деле века и эпохи от нас буквально через перегородку, через шкаф – как Саша от молящихся, например. Но чем больше он размышлял об истории, в которую погрузился, тем отчетливее видел отказ от выбора. Ни о какой свободе тут речи никогда не было. “Приходите и володейте нами, и казните и милуйте по воле вашей, а мы будем любому покорны, но мы ничего не решаем, мы ни за что не в ответе”. Ничего не решаем, ни за что не в ответе… Где он вычитал это предание, эту сказку русской жизни – в какой летописи? Этот изначальный отказ русского человека от свободы самому выбирать между добром и злом? Эту покорную готовность платить за отказ самую высокую цену? В такие моменты Саша чувствовал не презрение или жалость к людям, а смертное, безысходное оцепенение этого отказа. Он не мог найти ему оправдания и почему-то вспоминал пестрые росписи, которые покрывали церковь. Какую пустоту они прикрывали, какую тьму, ужас чего – занавешивали? Оглядываясь на берег, который он покидал, он спрашивал в пустоту, что же такого было в этом отказе от свободы выбора, чтобы человек был готов платить за него цену собственной жизни? За сколько его продали, этого мальчика, на бычка или овечку выменяли? Где грань, когда человек перестает отвечать за себя, перестает быть человеком? И сколько невинных жизней за переход этой грани заплачено и платится сегодня? Ведь те, кто сейчас пел за шкафом “господи помилуй”, были теми же, кто пел осанну Самозванцу и Отцу народов, кто писал доносы на прадеда, чтобы вселиться в его избу, и на других, как он, не принявших “причастие буйвола”. Теми же, кто будет писать и дальше, уничтожая свободу, то есть самих себя, поскольку без свободы выбора человека не существует. Эти люди словно наказывали себя за то, что появились на свет и существовали; словно сама их жизнь была преступлением. Они словно не желали ее, но хотели смерти. Это была последняя и высшая гордыня безбожников, возвращение билета. Нация самоубийц, ведь если бога нет, зачем выбор, зачем жить?

Свет вспыхивает, и Саша видит лестницу, заваленную мотками утеплителя. Ступеньки на колокольню выпачканы пометом и скользкие. Чтобы освободить руки, Саша зажимает фонарик зубами и поднимается, держась за стены. Кирпич крошится. Он слышит свое дыхание и как через перекрытия доносится церковное пение. Ему душно и холодно, но, когда голова упирается в люк, в лицо бьет свежий воздух. Саша выбирается на площадку. Его тут же обступает огромное невидимое пространство, а ржавая жесть скрежещет под ногами. Огоньки, дальше тьма, Волга. В тишине слышен лай собаки. Ветра нет, в проеме между столбов подрагивают редкие мелкие звезды. Саша стоит, вдыхая воздух, а потом смотрит на часы и берется за веревки. Рука скользит, словно веревка намылена. Снова на часы. Пора. Он дергает за веревку – тишина. Он дергает со всей силы – и глохнет. Звон словно накрывает его колпаком. Оглохший, он не слышит звуков, только звон, который как вода, в которой тонешь. Сначала он бьет вразнобой, но потом приноравливается и даже входит в ритм. Раз-раз, раз-два-три. И три раза меньшим. И снова. И вместе. В меньший он бьет быстрее, а большим звонит через раз со всей силы. И ныне, и присно, и во веки веков. Давай, пономарь Огурец, – за отца Сергия и отца Платона, за Груздевых и все исчезнувшие деревни, и бабу Гелю, и Годунова, и царевича Димитрия, и Гришку Отрепьева, и безымянного Отрока, святого Анонима. Раз, раз, раз-два-три… Но крестный ход уже закончился, последний человек вошел в храм. Саша отпускает мокрые веревки. Не чувствуя ног, он спускается. У паренька, который курит при входе, он знаками просит закурить. Когда Саша подносит огонь к лицу, он видит, что руки у него в крови.

14. Люди из цветочного горшка

Июнь, 2015

О его смерти Драматург услышал по радио, и тут же зазвонил телефон. Это был Сверчок. “Ты уже знаешь? – спросил он. – Панихида во вторник, ты должен сказать что-то. Тебе…” Он говорил торопливо, чтобы его не перебили, но Д. лишь пожал плечами. “Должен?” Он переводил взгляд с предмета на предмет. Фима казался ему вечным. Он был вечным, когда Д. пришел в театр, и оставался вечным, когда он уходил. Как Фима мог так поступить с ними?

Из метро в переход, потом вверх по переулку мимо пожарной части. Когда-то он проделывал этот путь ежедневно – в театр, обратно. Потом в воображении, представляя, как возвращается в похожий на часы дом, где прошла его короткая семейная жизнь. Они расстались после Таиланда, не прожив вместе и года. Д. съехал, в доме поселились чужие люди. Когда на первом этаже, где они жили, открылась аптека, со сцены давно исчезли его пьесы. А теперь не стало и Фимы – актера, которого он любил больше всех в театре. Фима был последним, кто связывал Д. со сценой, и вчера эта нить оборвалась, театральное прошлое закончилось. Только каменная птица-уродец по-прежнему норовила клюнуть прохожего.

Птица сидела в переулке на крыше посольства, а напротив находилась пожарка. По утрам начальник части делал зарядку прямо на балконе. Солдатские трусы, голубая майка – Д. видел его каждое утро. Стену соседнего дома Д. запомнил всю в пятнах солнца. Было что-то комичное в том, что они встречались под “физкультурником”. Заметила, улыбнулась, кивнула. Или не заметила, прошла мимо в своих мыслях. Или была не одна… “И ты, соперник горделивый…” Он помнил эти невстречи и невзгляды, когда мечтал о ней. Когда подкарауливал после репетиций. После свадьбы Д. забыл о своих “сокровищах”. Он вспомнил о них, когда остался один.

Про этот дом Сверчок говорил: “Вы поселились в часах”. Две кукушки в одном скворечнике, две прямые, которые так и не пересеклись. “Хотя?” Тогда казалось, что счастливее их нет на свете. Отдельная комната в коммуналке, через стенку театр. Лето, когда они поженились, длилось бесконечно. После спектакля собирались большой компанией и до утра гуляли. Если их не было дома, приятели устраивались с выпивкой в сквере напротив. В этот подъезд под окном-циферблатом он ходил каждый вечер. Прошлая жизнь умещалась в одном квартале. “Здесь были когда-то “Пельмени”…”

В тот год Фима блистал в роли шотландского тана. “Да будет вам известно, лорд Мьюэл!” (пампам-пам). “Ему семьдесят один, ей семнадцать…” (пам-пам). Меховой воротник делал его голову по-птичьему бесшеей, Фима словно выглядывал из гнезда. Клетчатая юбка, ноги-тумбочки, осанка и вскинутый подбородок – старая школа. Теперь царедворцев играть будет некому. После спектакля Фиму отвозили домой на казенной машине и он, втискивая огромное тело на переднее сиденье, вышучивал собственную тяжесть. А теперь эту голову и ноги ждал черный лимузин.

Д. выкурил у входа сигарету, постоял – но Сверчка все не было. “Ушел, коварный, бросил – что ж…” – напел он. Пам-пам-пам. “Когда я вспоминаю нож…” Мелодия была некстати веселой, в этой комедии Фима играл одураченного мужа. Д. бросил окурок. Он вошел в театр и посмотрел в зеркало. В крови закипал веселящий газ. Так было всегда, когда он переступал порог театра. Семь ступенек вверх, поворот налево по коридору. Здесь и сейчас складывали декорации с Малой сцены (он наклонил голову, чтобы прочитать надпись на фанере):

В амфитеатре Тауруса игры Эдила Бальба

Фракиец Цингус из школы Юлия Цезаря,

выходивший на арену трижды,

встретится с мурмиллоном Аттикусом

из той же школы,

сражавшимся восемь раз.

Над ареной будут навесы от солнца.

Нет, этого спектакля он не знал. Да и остальных тоже. “Скорбим об утрате… невосполнимая потеря…” – Фима смотрел с фотографии как сбежавший с урока мальчишка. Клокастые брови насуплены, а в глазах усмешка. Кресло, на котором он восседал на фото, было из “Плодов просвещения”. Мебельщики выносили его как трон.

Несколько актеров с повязками на рукавах окружали изголовье гроба, который стоял на сцене. Старший брат, сидевший подле гроба, выглядел точной копией Фимы, как будто один Фима, живой, склонился над другим, неподвижным, и внимательно его слушает. Безразмерный Фимин живот покрывали цветы, образуя кладбищенский холмик. Д. помнил этот живот, когда Фима обнимал его на премьере. Его рука на поклонах, он никогда не сжимал ладонь. Фима говорил ему “милый мой” и “дружочек”. Чужой в театре, Д. часами отсиживался у Фимы в гримерной. Когда на сцене заиграла музыка из их спектакля, Д. почувствовал комок в горле и запрокинул голову. Он привык считать себя циником, но Фима и после смерти переиграл его.

“Кто эти люди?” – прошептал Сверчок. Он взялся неизвестно откуда и теперь сидел на краю кресла, не касаясь спинки. “Нож в грудь по самую рукоятку…” – ответил Д. Они снова уставились на сцену. Это была женщина в черном шарфе, она долго и тихо говорила мимо микрофона, потом вышел парень в тренировочных штанах. Он достал из авоськи лист со стихами, но не дочитал, заплакал. К микрофону подошел новый главный. Д. отметил, как хорошо его прибалтийский акцент сочетается с замшевым пиджаком. Главный зачитал телеграммы. Кишинев, Тбилиси – Фима был заслуженным артистом этих давно несуществующих республик. “Сколько их было до нашего?” – спросил Драматург (он по привычке назвал театр “нашим”). “Фима умер счастливым актером”, – неопределенно ответил Сверчок. Потом выскочила молоденькая костюмерша, начала и тоже не договорила. Д. отметил место, куда она вернулась. Симпатичная. “О чем еще думать на похоронах?” Потом на сцене, сцепив пальцы, с надрывом заговорила народная. Все это были люди театра, и Д. решил, что не выйдет к микрофону; к театру, в котором он находился, он больше не имел отношения; он не знал, что говорить перед гробом; а то, что он мог сказать, было не к месту.

Его вторая пьеса называлась “Люди из цветочного горшка”. Спектакль по ней поставила ученица классика, но до премьеры классик не дожил; защищать их стало некому, и “старая гвардия” разгромила постановку с торжествующей ненавистью. Из мемориального кабинета, где происходила экзекуция, Д. вышел раздавленным. Он вышел с одним желанием, больше не возвращаться. Тут-то его и окликнул Фима. Он положил ладонь на плечо.

“Миленький мой, – сказал Фима, – не делай этого. Они старые завистливые сволочи, а ты автор. Автор!” Он помолчал, пожевал губами. “Я не умею говорить слова, – сказал он, – но знаешь? Когда я посмотрел ваш спектакль, у меня было чувство, что ко мне на грудь села большая птица”. “Птица, понимаешь? – повторил он. – И этого они не могут простить вам”.

Д. остался, но дело было сделано, спектакль перевели на малую сцену, и через два года он исчез из репертуара. Потом развалилась семейная жизнь и Д. решил порвать с театром окончательно. Он избегал встреч с Фимой, чтобы не передумать, и вспоминал лица на худсовете. Какими кухарками оказались его любимые артисты, как рвали друг у друга последний кусок жизни, которая и так дала им все, что можно. “Они разрушили магию театра”, – сказал он себе. “Ни один из них не стоил Фиминого мизинца”. Одряхлевшие и позабывшие себя перед лицом неминуемой развязки, теперь они закрывали морщинистые рты платочками. Он не хотел говорить с ними с одной сцены. Смерть Фимы не принесла примирения в душу.

В “Талантах” Фима играл Нарокова, он играл в этом спектакле себя. “И я в Аркадии родился!” – говорил Фима, и никто не сомневался: да, в Аркадии. Но незаменимых в театре нет, Д. знал это давно, он знал это по себе. “Нож по самую рукоятку…” Когда Д. пришел в театр, эти дяди и тети были студентами. Вон та дамочка-мальчик, не она ли играла в его спектакле? Не всё ли, обратно, равно. А этот? Нет, обознался. Хорошо все-таки, что его бывшая жена не приехала. Он не мог представить ее иначе, как в лучах славы.

После панихиды курили у входа, вспоминали. “Я могу сказать себя как Лир – каждый вершок меня барин”, – цитировал кто-то. Ах, маска и душа! Эти смешные закулисные истории. Прекрасная дурацкая манера говорить о главном анекдотами. А что главное? Когда умерла жена Фимы и он остался один – театр, был ответ. Но вот умер Фима, а на сцене, где еще днем стоял гроб, собирали вечерний спектакль. Эта бесчеловечная театральная неумолимость всегда изумляла Д. Все это время она продолжала жить в нем.

Замшевая куртка была надета поверх пиджака. Выходя из театра, главный держал дверь, пропуская девушку.

– Ты шут, плут!

Он сказал это Сверчку и легонько толкнул в плечо.

Сверчок перехватил руку.

– Так мне больно, – отстранился главный.

Как бы припоминая, он посмотрел на Д.

– Ефим Валерианович говорил о вас, – сказал он, растягивая гласные. – Вы Драматург. Это Лаура.

Главный смотрел то на Д., то на Лауру.

– Вы знакомы? – с сомнением в голосе спросил он.

Окно, заполненное сумерками. Новый год. Она убежала не прощаясь, обиделась. Д. не успел догнать ее в тот вечер.

– Немного, – ответил он.

– Мои первые театральные похороны, – сказала Лаура.

Глаза ее блестели от яркого солнца.

– Я прочитала про цунами. – Это она сказала с улыбкой.

– Пишете? – очнулся главный.

– Нет, – буркнул Д. – О чем?

Главный не ответил, он с кем-то здоровался.

Лаура спросила:

– Как ваша соседка?

– Она хорошо.

Пауза.

– То есть новая хорошо, – добавил Д. – А та плохо, совсем заболела и уехала. Сын увез.

– Соседка? – Главный снял клетчатую кепку и сощурился. – А вот, пожалуй. Напишите, пожалуй, о соседке. Нет?

Не поворачивая головы, Д. ответил:

– Можно и про соседку.

Когда Лаура садилась в машину, она обернулась и попросила номер телефона.

– У меня к вам дело, – сказала она.

– Вы едете? – Это спросил главный.

Мастерская, где работал Сверчок, находилась на минус третьем этаже городского Музея леса. Лифт опускался в подземелье бесшумными рывками. Ни шума, ни связи, ни дневного света. “Идеальное место для неудачника”, – любил повторять Д.

Сверчок работал в музее плотником, он изготавливал витрины и стенды. Несколько секунд он по-хозяйски раздумывал над содержимым ящика, а потом открыл жестянку из-под зубного порошка “Жемчуг”. Включилась вытяжка, Сверчок сделал погромче музыку. Они закурили. Д. рассеянно осматривал мастерскую, сидя в своем любимом “пушкинском” кресле. Полки и столы были завалены слесарным барахлом неизвестного Д. назначения. Разглядывая предметы, он неожиданно для самого себя разговорился. Д. пожаловался Сверчку, что одиночество, к которому он так стремился, вошло в привычку и что инерция этой привычки через несколько лет поглотит его, и что-либо поменять в жизни он уже не захочет. “И? – спрашивал он Сверчкову спину. – Просидеть до конца жизни на минус третьем?” Или в Сандунах, куда они со Сверчком ходили? Стать таким же, как это слесарное барахло, предметом неизвестного назначения? Человеком из цветочного горшка? Или насовсем перебраться в деревню, слиться с природой? Но что менять, этого Д. не знал, а Сверчок молчал.

– Читал?

Д. поставил на полку Сашину книгу и вернулся в кресло. Пружины под обивкой коротко скрипнули.

– Нет, – ответил Сверчок.

– Логика браузера. – Пружины снова заскрипели. – Перескакивает с темы на тему как человек, который много сидит в интернете. Оторваться невозможно, но, когда закрываешь книгу, вспомнить нечего. – Д. посмотрел на Сверчка и повторил: – Логика браузера.

– Это зависть, – ответил не оборачиваясь Сверчок.

Он сказал это обыденно, как если бы сказал “насморк” или “не помню”, и он был прав – Д. давно считал Сашу своим добрым злым гением. Саша был успешен, а Д. считал себя неудачником. Из жизненных коллизий его приятель выныривал помолодевшим, а Д. свою жизнь в театре считал пустой тратой времени. “Она ничего не дала мне, – повторял он. – Никакого багажа, никакого задела”. Даже пьесу, которую Д. написал недавно, он придумал, подслушав Сашины разговоры.

– Это судьба, – так же обыденно ответил Сверчок. – Ты не боишься начинать заново. – Он приглушил музыку и повернулся: – Судьба и характер, – добавил он.

“Не боюсь – и что? – хотелось крикнуть в ответ. – И зачем? Какой прок?”

– Даже видео от тех спектаклей не сохранилось, – в сердцах сказал он.

Да, все осталось только в памяти, которую хранили два-три человека вроде той дамочки-мальчика, и со смертью Фимы их число уменьшилось. Спрятаться, как Саша, в семейную жизнь? У Д. она отсутствовала. Раствориться в путешествиях? Из своих странствий он вывез убеждение, что люди играют чужие роли, пока круг жизни не отбросит их на край сцены, а потом и дальше. А Саша заставлял жизнь вращаться вокруг него, он делал себя ее центром.

Это были разные жизни, само их время текло в разных руслах. Но разве человек способен понять это самостоятельно? Он видит только то, что хочет, и Д. хотел видеть только то, что хотел: что он обнулял, а Саша накапливал. Он считал себя талантливее и обижался на судьбу за то, что она несправедлива.

– Я все-таки поднимусь, – вспомнил он про звонок от Лауры.

Сверчок протянул ключи.

– Она замужем, – сказал он.

Д. считал Сверчка агентом из прошлой жизни. Он видел в нем чужие глаза и уши и постепенно перенес вину за то, что они с женой расстались, на этого человека с рыжей бородкой. Так продолжалось несколько лет, пока не выяснилось то, что отодвинуло и театр, и неудачный брак на задний план. Сами того не зная, они были знакомы задолго до всех этих событий. “На фоне моря белый венский стул – и ты в пейзаже времени упадка…” Ах, Крым, Крым. Кому ты читал эти строки? Лицо женщины стерлось, но картинка, хоть и размытая, перед глазами. Пустой осенний пляж, холодное солнце. Мужчина смотрит сквозь дым сигареты на женщину, которая смотрит на девочку, которая на песке. А может быть, это картинка из фильма, они были синефилами. Однажды Д. зачем-то рассказал Сверчку, что история в августе 91-го свершилась без его участия, “я был в Крыму”. И я, ответил Сверчок. Где? Когда? Оказывается, они шли друг у друга буквально по следу и разминулись на день-два, не больше. Но главное, в каком месте! Этот факт одинаково поразил и сблизил приятелей. Теперь Д. считал Сверчка чуть ли не своим родственником.

Камера отъезжает, общий план: тропа на гору. Д. оглядывается на девушку, которая то и дело снимает рюкзак, чтобы сделать снимок. Скоро стемнеет, но Д. молчит, а она не понимает, она счастлива. Потом море исчезает за ветками. В темноте Д. долго ищет родник, здесь будет ночевка, а утром они спустятся в долину на виноградники. Кривые низкие деревья, сухая трава. Запах, звук: полынь и оглушительный треск цикад. Короткие пепельные сумерки, когда пейзаж отпечатывается в одном мгновении, которое, кажется, будет вечным. Д. не помнил, было это в реальности или на фотографиях. Загорелые коленки, горящие глаза. Если бы они не расстались, его жизнь сложилась бы другим образом. Никакого театра, это уж точно.

Но кто думает о будущем, когда тебе двадцать? Их маршрут лежал по берегу, но потом пляжи закончились, они уперлись в Меганом. Этот мыс нужно было объехать, неподалеку находились поселок и остановка. Но Д. вдруг отчетливо представил, как хорошо им будет на Меганоме – и принял решение. Он не сказал ей, что точной дороги не знает.

Они поднимались по дневной жаре, и он все больше злился – на себя, что потащил ее, и на нее, что она молчит и терпит. А когда поднялись, выяснилось, что спуска в долину нет. Был только обрыв, пропасть, козьи тропы. Голодные и изможденные, они сидели, привалившись к мокрым рюкзакам, и смотрели вниз. Бухты, валуны. Аккуратно, словно невидимой рукой посаженные, кипарисы. Галечные пляжи. Райское место. Завтра спустимся (Д. протянул бинокль). Надо ставить палатку и готовить, пока не стемнело, ужин. Тогда он не знал, что попасть в долину можно только со стороны Судака, а это день пути. На закате Д. взобрался на ближайший холм, но там оказался еще один, потом еще – пока он не выбился из сил. Тут-то оно и открылось, это место. Сначала земля словно выскользнула из-под ног, потеряла силу притяжения. А когда Д. поднял голову, он увидел, что холмы разошлись и Крым открылся целиком от Феодосии до розовых гор под Ялтой. Это было как во сне. За ужином он хотел рассказать, что видел, но не нашел слов и решил, что утром покажет.

Но сколько они ни бродили на следующий день, ничего отыскать не удалось. Потом он забыл и лето, и ту, с кем был. Все, кроме холмов, которые раздвигаются, и видна разрисованная чьей-то рукой изнанка жизни. Он мог бы сказать то же самое о театре. А Сверчок вышел на это место всего на несколько дней раньше.

Вниз он не спустился – слетел:

– Она ставит мою пьесу! – крикнул в дверях.

Тишина.

– Ты здесь?

Он не сразу заметил Сверчка – тот стоял в пустой раме, которая умещалась в другой, еще большей.

– Когда родители первый раз вывезли меня на море, – начал Сверчок без видимой причины, – я нашел на пляже черепаху. – Он вышел из рамы, закурил и протянул зажигалку. – Парни, которые загорали рядом, – рассказывал он, – давали за нее рубль. Для ребенка это были большие деньги, и я согласился. – Сверчок выпустил дым: – А они сварили ее и съели.

– Это от старой кровати. – Сверчок постучал по раме. – Сделаю зеркало для вашей спальни.

– Она поставит мою пьесу, – повторил Д.

Так Фима, тело которого уже завалили мокрой глиной, продолжал устраивать его жизнь.

15. Любовь периода жизни

Немецкий дневник, июнь, 2015

Фриш. В Украине мы гоняли без шлемов и часто под кайфом, но разбился я все-таки в Германии. Расслабился, немцы-то ездят по правилам. Ну и попал. Первые полгода после госпиталя на мотоциклы смотреть не мог. Переломы реально болели от одного только звука. Но потом знакомый попросил помочь выбрать ему машину. Я и сделал-то всего один Probefahrt – а через несколько дней приехал и взял себе точно такой же. Жена потом не разговаривала со мной неделю. Я и сам не знаю, зачем купил новый мотоцикл. Думаю, по-настоящему байкера понимают только собаки, которые высовывают морду из машины, когда он несется мимо.

Саша. На автобане мотоцикл обгоняет машины с птичьей легкостью. Ни о чем, кроме скорости, не думаешь. Ты словно в другом измерении. Раз! И Леон уже открывает дверь, протягивает руку. В глубине комнаты улыбается Зоя. Доехали? Долетели. В консульство поедем ближе к ночи, покажу афиши (сказал Фриш). Пока Леон и Зоя накрывали на стол, Фриш с кем-то говорил по телефону, а потом сказал, что ненадолго уедет. У Леона, пока мы не виделись, ничего не изменилось. После выставки его город снова перекочевал в мастерскую. У меня такое ощущение, что я не уезжал.

Леон: Саша спрашивает об этом, потому что ищет поддержки или хотя бы сочувствия. Но в Германии нет общего мнения о России. Для немца, который даже в запое остается толерантным, Россия – это территория вне системы или в системе, которую он не считает собственной. Эта страна привлекает немцев тем, что в ней можно исчезнуть. Таких примерно 30 %. В интеллектуальных кругах тоже нет общего мнения, да и не может быть. Кто-то “подключен” к американцам, кто-то к эзотерике или правам животных. Или к спорту. О России такие люди не думают в принципе. Остаются те, кто современную Россию не любит, таких тоже примерно 30 %. Но эта “нелюбовь” другая, она прагматичная.

Саша: Когда на школьном дворе зазвучала старая песенка – не детская, а именно школьная, про банты и парты – у меня в голове что-то произошло. Щелчок какой-то. Утренний воздух, стриженный затылок сына… я очутился как бы в двух точках. Здесь я был собой, нервным папашей с фотокамерой. И одновременно на школьном дворе из собственного детства. В прошлом и настоящем, и даже в будущем, ведь из моего прошлого мое настоящее выглядело как будущее. Время перестало существовать, и это пронзило меня. Пришлось даже отойти в сторонку, чтобы никто не видел слезы. Ведь этой жизни ни у меня, ни у моего сына, когда он вырастет, никогда не будет, просто ребенок пока не понимает этого. А музыка сыграла роль катализатора, это были бисквиты Пруста. Есть ли в немецком языке слово, чтобы назвать это чувство? Ностальгия? Помню, я переживал в юности, что никогда не увижу Петровку или Столешников начала века; никогда не услышу языка того времени, не попробую еды, не услышу запахов. Как назвать эту бессильную ярость? То, чего больше нет и никогда не будет – как определить? И Бородинского сражения не будет, только небо над ним, и дня Победы. Я не могу подойти даже к своему прадеду. Жизнь, которая породила все это, исчезла. Нам не дано к ней приблизиться.

Леон: Я не историк и не могу ставить под сомнение тот факт, что коммунизм в Россию экспортировала Германия. Склонность к перераспределению результатов труда – вообще заметная черта немецкого характера. Однако в Германии победил “принцип Машины”, когда до совершенства доводят процесс, то есть то, что отвечает на вопрос “как”, игнорируя при этом смысл (“зачем”).

Фриш: Мы выросли в стране, где соблазны находились под запретом. Мы выросли жадными. Все попробовать, все узнать, ощутить на собственной шкуре. Что угодно, только не скука. Когда мои друзья сделали последний вброс “писем счастья”, я жил в Германии. Мне досталась роль богатого коллекционера. Но из тысячи писем “сработали” только два конверта. Это был провал. Через интернет можно было всё проверить, да и народ в Украине поумнел. “Пора ехать, – сказал я Саше. – Мне уже звонили из консульства. Спрашивают, куда пропал гость”.

Леон: Впервые я ощутил “принцип Машины” на Урале, где прошло мое детство. В большом промышленном городе. Этот принцип порождал конфликт формы (всеобщая советская дисциплина) и содержания: смысл? Ни я, ни мои родители не могли ответить на этот вопрос. Только переехав в Германию, я обнаружил родину этого смысла. В немецком человеке просто нет внутреннего пространства для сомнений, которое есть в людях восточной культуры. Немец “чист”, он никогда не спросит: “зачем?”

Консул: В прошлом веке на этом холме добывали минералы, а потом один боннский профессор-медик построил виллу. Не знаю, какие он проводил опыты, но только после его смерти вилла долго стояла заброшенной. Была даже такая легенда, что здесь обитали гомункулы, сотворенные этим Франкенштейном. Только в середине тридцатых муниципалитет нашел применение парку, его передали штурмовикам. А после войны виллу приспособили под резиденцию первого президента республики. В то время депеши в этот скворечник слетались буквально со всего мира. Потом Хойс перебрался в Хаммершмидт и началась грандиозная стройка. Мы так ждали окончания этой стройки, что вместе с немцами праздновали промежуточные этапы (есть у них такая традиция). А когда здание закончили, рухнула Берлинская стена и дипломатический корпус переехал в Берлин. Я до сих пор считаю это здание памятником близорукости советской дипломатии.

Саша: В воздухе пахло лесной сыростью и разогретым мотором. За решеткой светил одинокий фонарь и тень от прутьев веером лежала на асфальте. Фриш нажал на воротах кнопку и, когда сказал что-то в эту кнопку, решетка бесшумно поехала в сторону. Я подхватил чемодан. “Завтра с тобой будет Леон”, – предупредил Фриш. Когда звук мотора стих, я услышал как оглушительно стучит по камням чемодан. Дорожка уводила в темноту, да еще и разветвлялась. Я подумал и шагнул на правую ветку. “Не сворачивайте!” – раздался со стороны фонаря мужской голос. “Идите прямо, – продолжал голос, – пока не увидите дом. Входная дверь открыта, ваша комната первая слева”. Я кивнул на голос и двинулся в нужном направлении. “С приездом!” – донеслось в спину. Это был комендант консульского городка.

Консул: Однажды на Рождество меня пригласил в гости один преподаватель гимназии. Он был мой первый знакомый-немец, и я страшно гордился этим. Правда, сам праздник оставался загадкой, никакого Рождества в СССР ведь не было. А немцы отмечали его с большим трепетом. Праздничный стол, свечи, тихая музыка. Кекс “штоллен”. Я тогда впервые ощутил, что такое немецкая сердечность. Как тепло и уютно может быть с ними. Через много лет, когда я стал консулом, я стал делать приемы для представителей христианских церквей Германии. Коллеги спрашивали, зачем мне это? Но политики приходят и уходят, а Церковь остается.

Леон: Карма ведических культур или англосаксонский рынок, еврейская этика жизни, выраженная в “коммунизме” кибуцев, или христианская любовь к ближнему, и даже гедонизм древних греков – всё это по-разному успешные попытки связать смысл человека со смыслом мироздания. А “принцип Машины” исключает эту связь. Ты не можешь идеально отполировать линзу, если сомневаешься, нужна ли она тебе.

Консул: Вот был такой в начале 80-х посол – С., в прошлом политический советник военной администрации СССР в Германии. Хоть и сталинист был, но тонко ценил живопись. Причем не Шишкина с Левитаном, а Малевича, Фалька, Шагала. За годы в Германии он собрал приличную коллекцию. Удивительно, но страсть к живописи уживалась в нем с чиновничьим усердием. Он постоянно излагал Москве свои соображения по текущему моменту. Это был такой Салтыков-Щедрин в чистом виде. Например, когда в стране кончилось мясо, он придумал теорию о народах-хлебоедах – мол, русским даже рыбный день не нужен, была бы мука. Еще этот тип любил говорить, что “посла Советского Союза должны знать в лицо”, хотя сам плохо говорил по-немецки и никуда дальше Бонна не высовывался. Когда его срок кончился, он остался в Германии и небедно жил, распродавая картины. “Черный квадрат” каким-то чудом умещался в его голове с программой КПСС. Про выставку Глазунова он говорил, что “большего срама не видел”, но при этом цитировал Сталина: дескать, “потребовалось триста лет, чтобы социалистическая Россия поняла значение деятельности Ивана Грозного”. Так же и величие Сталина, добавлял он – дайте время.

Саша: В этот день Леон был занят в университете и со мной поехала Зоя. Она хотела показать древний городок на Рейне. В машине я рассказал про консульство. Оказывается, окно, горевшее в маленьком, как мне представлялось, домике коменданта, на самом деле было частью огромного фасада. Само здание, белое и с большими витринами-окнами, я увидел только утром. “Птицы пели как в деревне”, – добавил я. “Бонн и есть деревня, – заметила Зоя – даже несколько деревень”. Когда дорога вышла на берег Рейна, я достал фотоаппарат. Склоны холмов напоминали декорации. Синие, голубые, фиолетовые – словно вырезаны из картона. С каждым поворотом реки холмы расступались и было видно новые склоны, а за ними еще. “Этот пейзаж он держал перед глазами”, – сказала Зоя, когда я спросил про Вагнера. Городок был как на картинке из детской книги. Белые фахверковые домики (каждому по пятьсот лет). Брусчатка, герань на подоконниках. В антикварном я купил старый деревянный рубанок. Это был рубанок городского плотника Йозефа. Хозяин лавки сказал, что фрау Вальд, его вдова, отнесла инструменты в лавку, когда он умер.

Зоя: Думаю, его задело, что вдова с такой легкостью избавилась от инструментов. “Это же Иосифплотник”, – объяснил Саша. По дороге к машине мы разговорились об именах. “Леон”? Это дух юго-запада: культ хорошей еды и мягкий климат. Своим прежним именем мой муж больше не пользуется. “А твоя подружка-немка? – спросил он. – Надя?” “Она родилась в начале 90-х – время перемен, взгляд на Восток”. “А продавец в лавке?” – “Кто?” – “Дитер” (Саша запомнил, как его звали). “Дитер, Вальтер… Мужчины под пятьдесят часто носят такое имя. Это север: эмансипация, социальность. Хотя в первом послевоенном поколении мальчиков действительно часто называли Йозеф. Он мастеровой, а культ ремесленничества в Германии по-прежнему высок”. “Откуда ты все это знаешь?” – спросил Саша. “Моя тема в университете, – сказала я. – Леон посоветовал сделать исследование”. “Иосиф – это ответственный отец”, – вдруг сказал Саша. “А ты?” – пошутила я. Он сначала кивнул, но потом пожал плечами. “Не знаю…”

Фриш: Например, если я хочу переправить в Украину подержанную немецкую машину, я потрачу на таможенные пошлины в несколько раз больше, чем стоит сама машина. Но моя общественная организация может передать эту машину в дар и это не будет стоить ничего. Ну, или почти ничего. Продать такой автомобиль, конечно, нельзя, но ездить-то можно. И можно взять за услугу деньги. Другой вариант – вот, скажем, я бы хотел вывезти город Леона на выставку в соседнюю страну. Чтобы сделать это обычным путем, придется заполнить море бумаг. А через мою организацию все пройдет проще и быстрее. Я не говорю о картинах, чтобы продать или купить в Европе картину из одной страны в другую, мне придется уплатить неимоверное количество пошлин. Но если владелец картин не хочет тратиться на пошлины, мой фонд может отправить картины в нужную страну под предлогом выставки, продать там оригиналы, а вместо них вернуть на родину копии. Всерьез проверять подлинность картин в таком случае никто не будет.

Саша: Леон даже после выставки не хотел заканчивать макет города. Думаю, он просто испытывал страх окончания работы. С чем бы он тогда остался? Ведь своего прошлого у него не было.

Леон: Серость и холод этого абсолютно советского города, его красное заводское небо для меня до сих пор травма. Наверное, я все ещё зол на него, хотя что может быть глупее, чем злиться на родной город. Я зол на него за мои одинокие дни рождения, потому что в разгар морозов редко кто добирался в наш район “кирсараев”. Я зол за школьные поездки на картошку и холод мерзлых клубней. Это не то прошлое, за которое стоит цепляться – как Саша за свою Саметь. С благодарностью я вспоминал только запах соснового леса и мягкую подстилку из хвои под ногами. Но германские леса постепенно вытеснили этот запах. Люди? В основном я помню ровных, терпеливых и по сути очень правильных, хотя и суровых, людей. Но что это меняет? Теперь мой родной город – Бонн. “Любовь периода жизни”, как говорят немцы.

Консул: Ужасно было, если германский партнер приглашал к себе в гости – потому что тогда предполагался ответный визит. Но как? Нельзя же показывать, что дипломаты великой страны так “скромно” живут. Мы сейчас свободно пьем прекрасное вино и виски, а во время антиалкогольной кампании приходилось переливать водку в бутылки из-под нарзана. Слава богу, дипломаты других стран относились к этому с пониманием и приходили на приемы “со своим”. А вы говорите “красивая жизнь”.

Леон: Внутренняя свобода расцветает только в “испорченном” мире. В “сумерках богов”. В этой свободе я вижу варяжский “север” русского духа. Это “свобода в борьбе”, тот дух, который романтизируют поэты. В историческом времени всплеск “поэтического духа” чаще всего наблюдается на обломках империй. Так было во Флоренции XV века и в Германии конца 40‐х, пока не подоспели американцы с планом Маршалла. Кстати, если бы подобный рычаг появился у России в 90-х, к нынешнему времени она давно бы нормализовалась и экономически, и политически. Но о том, чего не было, не судят. Не исторично.

Зоя: После Берлина Бонн показался мне ужасно скучным городом. Но понемногу Леон научил любить его. За провинциальность, за то, что каждый район хранит здесь дух деревни, которая была на его месте. Особенно я люблю Зюдстадт, “Южный город” – виллы в стиле модерн. Осенью мы специально приезжаем гулять здесь. Мистика этого района проступает именно в период бабьего лета, когда на фасадах видна паутина из трещин. Хотя архитектурные раны Бонна тоже немаленькие, своих бетонных коробок и тут хватает. Но вообще Бонн – это его люди. Леон обожает местных маргиналов. Вот этот пожилой человек на велосипеде, видишь? Это художник по прозвищу “Человек “Нарисую Всех” (“Аллемамалеманн”). А эта старая машина, фургон – она принадлежит цыгану. Он музыкант и прекрасно играет на нескольких инструментах. В этой машине он живет вместе с котом. Кот в бабочке, цыган водит его на цепочке. А вон та пожилая женщина в красном платье – хоть и выглядит сумасшедшей, на самом деле принадлежит к древнему дворянскому роду. Она художница и рисует в стиле Фриды Кало. Раньше она играла в местных труппах. Актриса. А это мой медиум, мы ходим к нему на сеансы. Привет, Герберт! Наш город немыслим без таких людей, они его душа. Жаль, что жизнь превращает их во фриков.

Фриш: “В Рим? – переспросил я. – Самолетом было бы дешевле и быстрее”. Саша ответил: “Люблю поезда”. – “Но ты потратишь весь гонорар!” – “Не важно”, – был ответ. Оказывается, он всю жизнь мечтал увидеть Альпы. К тому же в Риме пустует квартира его знакомой, ему не придется тратиться на жилье. Он может себе позволить это путешествие. Я предложил Саше доехать до Швейцарии вместе, а там пусть сядет на свой поезд. “Зачем тебе в Базель?” – спросил он. “Мне надо передать картины”. “Письма счастья?” – пошутил Саша.

16. Две границы – три страны

Июнь, 2015

Бонн – Кёльн

Связка ключей от римской квартиры словно гарантировала, что к ночи Саша окажется в этом городе. Он нервничал и перебирал ключи как четки, а Фриш неспешно курил в окно. Как настоящий немец, он воспринимал будущее частью настоящего, которое поставлено в очередь и уже никуда не денется. “По пути заедем в Кёльн”, – предупредил Фриш и протянул Саше навигатор. “Это время нашего прибытия в Базель, – объяснил он. – У нас будет время даже позавтракать на заправке. Пан писатель может не беспокоиться”.

Кёльн, Zurdorfer Strasse

Дверь подъезда открылась, и на улицу вышел молодой человек. Он толкал детскую коляску. Судя по жестам, они с Фришем обсуждали стройку, которая шла за соседним домом. Когда Саша вышел из машины и позвал Фриша, молодой человек приветливо помахал ему, а потом вынул из-под коляски малиновый тубус. Фриш взял его на плечо и в шутку отдал Саше честь. “Здесь прекрасный парк, – сказал он уже в машине. – Не хочешь посмотреть?” Саша показал ему на часы и сжал в кармане ключи. “Сейчас будем на автобане, – сказал Фриш. – Ты проголодался?”

Заправка, Siegburg West

Саша заказал две порции Bratwurst mit Pommes и два кофе. “Toiletten?” – спросил он. Немка указала в сторону витрины с журналами. Когда Саша вернулся, Фриша еще не было, а немка вышла из-за стойки и с тревогой смотрела на улицу. Потом она достала телефон и сказала в трубку: “Polizei, kommen Sie, bitte!” Саша тоже подошел к окну. Сперва он зацепился взглядом за желтый фургон, который медленно втискивался на парковку, и несколько раз перечитал надпись на его кузове. Потом, когда фургон отъехал, Саша увидел машину Фриша. Ее пытался открыть какой-то молодой человек в спортивной куртке, а Фриш стоял поодаль на газоне, прижав к щеке ладонь. Дорогу к машине преграждали двое парней. Они стояли, широко расставив ноги в тренировочных брюках. С Фришем говорил какой-то старик в летней шляпе-панаме. Саша обернулся к немке, но та ушла за стойку. “Russische Gangster”, – услышал Саша и толкнул дверь. На улице он еще раз прочитал надпись на фургоне, который снова перекрыл дорогу. Когда машина, наконец, отъехала, старик в шляпе куда-то делся, а молодые люди спешно удалялись. Саша поискал глазами Фриша. Его приятель стоял на одном колене, опустив голову – как будто завязывал шнурок. Он прижимал к лицу платок. Когда Саша подошел, он увидел, что платок был мокрым от крови, и почувствовал, как его тело покрылось холодным потом. “Забирай вещи и уходи, – сказал Фриш. – По этому переходу попадешь в Зигбург, это городок, где есть станция”. Он отнял платок и выругался. Саша увидел, что его щека глубоко распорота. “Тубус у тебя заберут в Базеле, – сказал Фриш, – встретят в поезде”. (Свободной рукой он достал ключи.) “Извини, что так вышло” (попытался улыбнуться). “Не переживай” (багажник щелкнул) “Иди, сейчас здесь будет полиция”. Он пристально посмотрел на Сашу и добавил: “Все будет в порядке”.

Зигбург, Hauptbahnhof

Перед кассой вокзала Саша достал конверт и долго не мог отсчитать нужную сумму. Руки у него дрожали. Наконец ему выдали билеты и несколько бумаг, где были указаны пересадки, время стыковок и даже гостиницы, которыми он может воспользоваться со скидкой, если захочет прервать путешествие. Франкфуртский в 10:10, потом пересадка в Мангейме на мюнхенский, далее Карлсруэ, Базель, Цюрих, Милан, Рим… Он перечитывал названия станций как заклинание. Когда поезд подошел, Саша, не поднимая головы, шагнул в вагон, и поезд тут же тихо отправился, словно хотел забыть этот городок с его заправкой, одинокой башней на холме и облаком. В вагоне Саша положил чемодан на багажную полку, а тубус спрятал за чемодан. Когда он сел в кресло, он почувствовал, что голоден и пожалел, что на заправке не забрал завтрак. Это была реакция организма. В момент стресса Саша просто опустошал холодильник. “Здесь должен быть ресторан”, – сказал он вполголоса. Он повторил эту фразу на немецком – контролеру, который сначала пробил билеты, а потом снял фуражку и ответил. Из его слов Саша понял только номер вагона. Он снял пиджак и небрежно бросил его поверх чемодана. В дверях он оглянулся и как бы невзначай посмотрел на полку. Тубуса видно не было.

Франкфурт, Flughafen

Во Франкфурте Саша перешел из одного поезда в другой, что стоял на соседнем пути, и в точности повторил действия: полка, тубус, чемодан, сверху пиджак. Немцу, который пересел вместе с ним, он кивнул как старому знакомому. Потом Саша написал сообщение Леону и сверился с билетами. Номер поезда и время прибытия в Базель он отправил Фришу. “Zugestellt”, – сообщил телефон. На пути его ждал Баден-Баден – город, где поссорились Тургенев и Достоевский.

Франкфурт – Базель

…не мог простить Тургеневу чванства (называл “генеральством”) – и денежного достатка. Сам был не в состоянии никуда уехать. Писалось и дышалось ему прекрасно и дома, нигде кроме как на родине работать он не собирался. Но обстоятельства? После смерти брата взял на себя долги по журналу, хотя был неплатежеспособен. Оставалось в тюрьму или бежать от кредиторов, и он бежал, хотя и сомневался, просчитывал варианты. Что, если в самом деле сесть в яму? “Как думаете, голубчик Аполлон Николаевич? – советовался с Майковым. – Там действительность, второй “Мертвый дом”, материалу на 4 или 5 тысяч”. Читали бы сейчас роман “Должник”. Но нет, не решился. Дешевле было сбежать, иначе и посадят, и не видать аванса. А писать он будет в Германии, у него теперь жена-стенографистка. Но, переехав границу, затосковал: домой бы, к своим, а здесь – что? – тоска, скука. Полагал, что сочинять можно только в гуще того, о чем пишешь, другой стратегии не признавал. При встрече в Баден-Бадене сразу дал понять Тургеневу свое отношение (“все эти либералишки и прогрессисты, преимущественно школы еще Белинского, ругать Россию находят первым своим удовольствием”). К “либералишке и прогрессисту” Тургеневу он пришел просить денег. Проиграл в рулетку платье беременной жены, хотел отыграться. Унижался, а за спиной мстил. “Тургенев пишет большую статью на всех руссофилов, – рассказывал в письме, – так я посоветовал ему для удобства выписать из Парижа телескоп, а то, право, разглядеть трудно”. Немцев презирал, потому что все время проигрывал, как будто они были виноваты в том, что ему не везет в рулетку. Искренне не понимал: “Чем они святые? Мне деньги нужнее” (логика человека из подполья). Странно, что ему вообще отвечали. “Цивилизация, – раздражался в ответ Тургенев, – в том, что в Европе нет ни немца, ни англичанина, ни русского, а все одинаковы. И другой дороги у России нет, иначе она закончит варварством”. “Да полно-с, – тут уже вскипал Достоевский – нам ли это подходит? Русский только тогда русский, когда он среди русских, и немец, и англичанин. А без народа и русский, и немец пропадут”. То, что Тургенев говорил о другом, что люди одинаковы перед законом, в свободе равны, что “нет эллина и иудея” – не приходило Достоевскому в голову.

Карлсруэ – Баден-Баден

О немцах сказал: “Черный народ здесь гораздо хуже и бесчестнее нашего, а что глупее, в этом сомнения нет”. “Пропади Россия сейчас, – парировал Тургенев, – никакого убытка, ни волнения в человечестве не случилось бы”. “Помилуйте-с! – Достоевский. – А народ? Ведь народ! Он благодаря своему благодетелю скоро поневоле приучится к деловитости!” (о эти “поневоле”, “благодетель”…). Тут, кстати, очень хорошо слышен голос его Шатова (“Я верую в Россию… – А в Бога? – Я… я буду веровать в Бога”). И какая снисходительность, какое высокомерие. Даже его жена, юница, больше и тоньше чувствует. “Моя Аня любит все это “антикварство”, – пишет Достоевский в письме, – вчера целый день осматривала “глупую ратушу”. Можно представить себе эту ратушу, собор в Дрездене. Презрение к тому, чего не понимаешь, чего не хочешь видеть. А Тургеневу жизнь просто не оставляла выбора. Если кругом ложь и пошлость – как думать, как писать?

Баден-Баден – Базель

На прощание сказал Достоевскому: “Говоря так, вы меня лично обижаете, ведь я считаю себя за немца”. Достоевский: “Как же, Россия осмелилась не признать его гением, критики разругали “Дым”!” Вот и вся, казалось бы, история. Один “дотла” проигрался, другого выругала пресса. И оба оказались не правы (мы-то теперь знаем, каким варварством Россия закончилась). Но чему учит это знание? Кроме того, что есть вещи посильнее русского бога и германского духа? “Не быть жертвой…” – повторял Саша в окно. Его мысль кружила и упиралась в тупик, и этим тупиком была “нация” и “народ”. Получалось, единственным условием, чтобы “не быть жертвой”, был отказ от коллективной безответственности этой самой “нации”, этого “народа”. Миллионы отдельных “я”, каждое из которых отвечает только за свои поступки. Свобода, граница которой – свобода другого человека. Но готов ли наш человек принять это условие, готов ли взять ответственность за себя в свои руки? Саша сложил ладони и сказал: “Бессильная злоба”. Он повторил это вслух, так что немец поднял глаза от телефона. Саша говорил так всегда, когда мысль упиралась в тупик, в тоску и ярость. Поезд прибывал в Базель.

Базель, Hauptbahnhof

По вагону прошли пограничники, а следом новая бригада машинистов. Молчаливые, хорошо одетые мужчины и женщины постепенно наполняли пустой вагон. Они читали газеты или тихо разговаривали, пили воду и шампанское. Никто из них не обращал на Сашу никакого внимания, никто не пришел за картинами. За пять минут до отправления он позвонил Фришу, но тот не ответил. “Никто не пришел”, – написал Саша. “Zugestellt”, – также равнодушно доложила трубка. Саша пожал плечами и посмотрел на багажную полку. Он больше не чувствовал страха.

Базель – Беллинцона

Гора посреди зеленой равнины напоминала сфинкса, который поворачивался настолько величественно и неторопливо, что казалось – поезд стоит на месте. Когда поезд вынырнул из тоннеля, домики уже не жались вдоль утесов, а были свободно рассыпаны по склону, и смотрели белыми глазницами окон на тех, кто, как Саша, смотрел на них. Кое-где паслись коровы. Гора все меньше напоминала сфинкса, а когда из его головы выпростался пик, и вообще стала похожа на заставку знаменитой кинокомпании, только без снега. Потом поезд промчался мимо пустой станции и озерца, стиснутого каменной грядой, и пустой набережной, и пляжа в пятнах солнца, и полосатых зонтиков. Снова тоннель, новый пейзаж. Нужно было обладать даром Набокова, чтобы описать то, что Саша видел.

Цуг – Гольдау

“Оба мальчика родились в богатой петербуржской семье. Они были погодки и воспитывались сообразно своему аристократическому происхождению. Старший, Володя, в отца, рос целеустремленным, любознательным и трудолюбивым; младший, Сергей, наоборот, был чувствительным, ранимым и по-настоящему страстно увлеченным только музыкой юношей. Он страдал тяжелой формой заикания. Дружбы между братьями Набоковыми не было. Старший, Володя, относился к Сереже с иронией и не упускал возможности посмеяться. Однажды старший обнаруживает у младшего брата письмо (или дневник), из которого становится недвусмысленно ясно, что 15-летний Сережа – гомосексуалист. Володя тут же показывает письмо родителям. Убежденный либерал, отец решает ничего не менять в отношении к сыну. Они будут жить так, как будто ничего не случилось. Это уже третий случай в большой семье Набоковых – Рукавишниковых. Оба дяди мальчиков тоже гомосексуалисты. По нравам того времени человек подобных наклонностей считался изгоем. Только деньги и высокое происхождение обеспечивали ему независимое существование в обществе. Но, повторяю, либеральные убеждения. Родители не вмешиваются. Они предоставляют мальчику свободу.

Между тем – революция: одна, вторая. Взлет и падение отцовской карьеры, угроза расправы, вынужденный отъезд. Семья бежит в Крым, надо переждать смуту (они уверены, что смута). Но красная артиллерия уже победно бьет с холмов по гавани. Франция, Берлин. Нитка маминого жемчуга обеспечивает братьям обучение в Кембридже. Когда они возвращаются в Берлин, город буквально кишит русскими. Это столица России в изгнании. Никто из политиков-эмигрантов не сдался. Спор идет только о формах правления в будущей России. Они уверены, что вот-вот вернут страну обратно. Но отец, Дмитрий Набоков, блестящий политик и публицист, один из первых и последовательных либералов своего времени – гибнет при покушении. Катастрофа, трагедия. Большая семья распадается. Мать с младшими детьми переезжает в Прагу, а старший Володя женится. Он давно уже решил посвятить себя писательству. А Сережа переезжает в Париж. В тамошней арт-богеме он находит любовь своей жизни. Это сын богатого австрийского страховщика. Любовь взаимна – молодые люди переселятся в родовой замок Германа в Альпах. Казалось бы, каждый получает свое, можно опускать занавес. Но судьба – индейка, к власти приходят нацисты. Чтобы не попасть в концлагерь, молодые люди вынуждены скрывать свои отношения даже в замке. Однако жена старшего брата еврейка, и это скрыть невозможно. Снова побег, снова в пути. Семейство Володи Набокова во Франции. Последний раз братья увидятся в Париже в присутствии Германа. “Муж, – напишет о нем впоследствии Набоков, – очень симпатичный, даже совершенно не тип педераста, с привлекательным лицом и манерами”.

Тем временем нацисты во Франции. Буквально на последнем пароходе, на последние деньги – Набоков вывозит семью в Америку. А младший Сергей остается. Никто не предлагает ему бегства, никто не считает себя вправе вмешиваться в его судьбу. Да он ничего и не просит. Он поступает так, как поступал всю жизнь – плывет по течению. Пусть судьба сама распоряжается, для этого человек и создан.

Первый раз его арестовывают в Берлине за гомосексуализм, но благодаря хлопотам кузины выпускают. Он едет в Прагу, где живет его мать, и снова попадает за решетку, теперь за высказывания против нацистской власти. Он умрет в концлагере под Гамбургом в январе 1945-го – как раз в то время, когда его старший брат будет принимать солнечные ванны на американской Ривьере. У Владимира Владимировича новая работа, новые друзья, новые зубы и новые бабочки. Его писательская карьера идет в гору. Он, по воспоминаниям, счастлив и беспечен, вот только брат. Но ведь о нем ничего не известно? Да и что может случиться с этим, совершенно, по его словам, безвредным, ленивым, восторженным человеком, который “безо всякого дела курсировал между Латинским кварталом и замком в Австрии”? Значит, нет и повода для беспокойства. Не вдаваясь сейчас в тему двойничества, не обсуждая свойство времени сохранять равновесие, соединяя несовместимое, то есть попросту насмехаться над нами, – скажу лишь, что о младшем брате тоже сохранились воспоминания, и это были воспоминания солагерников, которых он спасал, делясь последним куском хлеба.

Между тем Набоков наслаждается литературным дебютом в “Нью-Йоркере”. Ему прочат грандиозное писательское будущее (так и случается). Правда, в день смерти Сережи он, по собственному признанию, видит вещий сон. Или выдумает сон, что в контексте его творчества примерно одно и то же. Впоследствии Набоков напишет, что чувствует себя виноватым. Но в чем? Ведь он предоставил человеку решать собственную жизнь самостоятельно. Не вмешивался, полагая отвратительным любое вторжение в сферу частного, и если насмешничал, то только в романах, где нет-нет да и мелькнет карикатурно напомаженный педераст на тоненьких ножках. Но ведь это мелочь, литература. В реальности человек отвечает за себя сам, делает сам выбор. И если реальность приводит его в концлагерь, винить некого.

Этот предрассудок, это загнанное в темный угол сознания чувство может обнаружить в себе почти каждый, если хорошенько всмотрится. Набоков и не скрывал его особенно. Внешне ровное, даже ироничное, в глубине отношение к таким, как Сережа, людям было у него презрительным, даже брезгливым. Так было принято в обществе. Но есть человек и его свобода, а есть общество и его норма, которая старше и глубже свободы, потому что это страх племенной, животный – страх перед посторонней, не похожей на других, особью. И это страх за себя, конечно. Всю жизнь Набоков вслушивался в себя, следил. Ведь если таков брат, если таковы дядья – может, и с ним не все в порядке? Нет, я люблю женщин, я люблю (дальше список). А этих презираю. Это внутреннее отталкивание младший брат всегда чувствовал. Быть источником страдания для своих близких – страдание. Оно утверждало в мысли, что иного пути нет, что ты изгой и сопротивление бесполезно. Жизнь без открытой травли, но и без сочувствия, без тепла. Так свобода оборачивается кошмаром. Не в этом ли Набоков впоследствии раскаивался? Что от небольшого предрассудка до концлагеря не так далеко, как кажется? И что, отворачиваясь, мы заочно отправляем человека на гибель, которая просто красиво обставлена свободой выбора и растянута во времени? Думал ли Набоков, насколько страшной может быть свобода для тех, например, кто не в силах – как сам он – столь блистательно ею воспользоваться? Ибо зачем свобода изгою, не насмешка ли это? Ответы на эти вопросы есть в его романах, каждая страница в которых буквально кричит о том, что узор бабочки важнее звездочек на погонах, а отклонение всегда человечнее нормы. Прекрасно и ценно лишь то, что неповторимо, это и есть человек, это и есть жизнь, никаких правил в которой не существует, особенно постфактум, и эти строчки не исключение”.

Беллинцона – Лугано

Обметанные рыжими мхами скалы почти смыкались над ущельем, над которым аккуратно, едва не касаясь каменных стен, пробирался поезд. Вагон наполнился сумраком, солнце касалось теперь только макушек елового леса и мачт электропередачи, напоминавших гигантские остовы мертвых деревьев. Иногда скала отодвигалась и на головокружительной глубине открывался городок или деревня со сверкающей серебром жилкой реки и белой кирхой размером со спичечную коробку. Потом городок исчезал в табакерке, каменные стены снова придвигались. Что-то похожее Саша видел в Сибири – скалы там обступали точно так же. В детстве, когда мать взяла его с собой в Красноярск навестить родню. Отец остался дома, трое суток они ехали одни в поезде. Саша помнил бесконечный коридор вагона, застеленный таким же бесконечным, отраженным в зеркальных дверях, ковром. Над Сашей тогда взял шефство сосед по купе “дядя Игорь”. Он жевал усатым ртом тесемки кофты и командовал: “Санек, не бегай по коридору”. “Санек, иди кушать”. Мать не возражала. Еще Саша помнил этот коридор ночью. Мальчик стоит в одной майке, прижавшись лбом к холодному стеклу, а за косогорами бежит ночь. Сквозь холод на лбу, который Саша и сейчас чувствует, он видит горсть огней, которые то скрываются, то показываются вдалеке. По тому, где обрез тьмы усажен этими огнями, можно представить линию холмов. Мальчика это занимает какое-то время – оказывается, незримое тоже можно увидеть, просто облепить его чем-нибудь. Потом поезд приходит на станцию и спящий вагон наполняется бесплотными звуками. Кто-то перешептывается, слышен кашель и всхрап, бульканье воды и скрип остывающих углей в бойлере. По коридору проплывает голос проводника: “Козулька, стоянка две минуты”. Мальчик пробует слово на язык и смотрит в окно. На перроне танцуют две женщины. Это довольно странный танец. Что-то мешает им двигаться в ритме, каблуки, наверное. Наконец одна, поймав равновесие, взмахивает белой сумочкой. От удара этой сумочкой вторая делает несколько шагов назад и падает. Вторая бьет ее снова и сама падает, словно перрон стал мягким и ноги увязают в нем. Стоя на четвереньках, первая что-то кричит своей обидчице. В ее рту Саша видит золотой зуб. Он блестит в сумраке, и фонарь над входом на станцию, и плевок на асфальте, и провода – блестят тоже. Потом кто-то кладет ему руку на плечо и уводит. “Мы тебя обыскались”, – говорит “дядя Игорь”. Он укладывает Сашу и укрывает, а мать молча сидит в углу.

Лугано – Милан

Серые крыши сменила охра черепицы, на желтых стенах появились зеленые жалюзи. Линия гор сгладилась, впадины между ними заполнились зеленой водой, на поверхности которой и дома, и горы, и отражения как будто всплыли. Исцарапанная мелкими, как на старой фотографии, штрихами мачт, вода переснимала физиономии облаков. Вдоль воды кромсали дымчатый, словно накрытый папиросной бумагой, пейзаж – черные кипарисы. Пассажиры-итальянцы, заполнившие вагон, по-домашнему громко переговаривались, а их дети свободно бегали по проходу. Вечернее солнце покрывало спинки сидений рыжей рябью. Горы, привалившиеся к озеру медвежьими, в зеленой шерсти, спинами, напоминали картины итальянского Возрождения. Это была Италия.

Милан, Milano Centrale

Он сошел с поезда, но все вокруг продолжало движение. Дрожали гранитные колонны, качались тумбы светильников и киоски фастфуда, куда-то ехал даже стеклянный купол и магазин мобильной связи, где Саша купил новую телефонную карту и написал домой. Потом он переслал новый номер Фришу. Салфетка, которой он вытер лицо, была еще с немецкой заправки.

Рим, Termini

…сложив руки на тубусе и поддакивая в зеркало водителю, который говорил, показывая то на собственное горло, то в сторону, где не было ничего, кроме древней базилики. “Via dei Pettinari” – повторил Саша и нащупал связку с ключами. “Колоннады, черные шапки пиний… Их вечному празднику… Приветствую…” Его путешествие подошло к концу. Сквозь пелену сна Саша расплатился, вошел во двор и втащил по лестнице чемодан и тубус. Щелкнула замками знакомая зеленая дверь. Он включил свет, кондиционер, холодильник. Сходил в душ, вернулся в комнату и упал на кровать. Он обхватил подушку и сразу куда-то сквозь сон поехал. В новом путешествии Саша доставал билет из тубуса и протягивал продавцу кофе, а взамен получал до краев наполненный франками стаканчик; эти франки пограничник щелкал как семечки, приговаривая: “Смотри на арлекинов! Смотри на арлекинов!” Саша не слушал, он наполнял белую сумочку Лены кипятком из бойлера. Девушка стучала в дверь купе, откуда доносился смех, и теперь Саша был одновременно снаружи и внутри купе, где шла игра в шашки. “Увидим Неаполь, пройдемся по Риму, – говорил Фриш, – приласкаем молодую венецианку. А, Николай Николаевич?” Съеденные шашки он просовывал в рот через дырку в щеке. “Главное – система, – соглашался лысоватый бородач-карлик, которым был “дядя Игорь”. – Если стать из мрамора, можно выиграть сколько угодно – вот мое наблюдение, ангел мой”. Но кто был этот ангел? Этот Николай Николаевич? “Ведь и сам я засыпаю, погружаюсь, сплю”.

17. Молодая актриса на роль вдовы Достоевского

Июнь, 2015

1

Спинка кровати с латунными набалдашниками. Радиоприемник “Рекорд”. На столе полная окурков пепельница. Сквозь белые занавески светит голое майское солнце. Свет падает на бревенчатую стену и восточный ковер. Птицы или геометрические фигуры? Минут двадцать можно просто рассматривать узор. Д. делает это каждое утро. Когда он спускает ноги с кровати, он слышит голос. Включай! Пошла? (Голос соседки). Нет, у Д. насоса нет, и огорода тоже, он только мечтает распахать землю. Хотя зачем – картошку, что ль, сажать? Не проще ли купить ее в деревне (он раздвигает занавески). В клоках прошлогодней травы – поле. Моё, между прочим. За садом баня, за баней пруд, за прудом… Но никакого сада нет, и пруда тоже. Мечтать в деревне о садах можно годами. Лучше посмотреть на свое жилище глазами Лауры, которую Д. ждет к вечеру в гости. Кстати, в срок ли девица выпросталась и какова диспозиция? Хорошо, если хорошо. Не все ли, обратно, равно? Доедет. Вечер они проведут в деревне, а завтра утром отправятся на театральный Форум в Осташков. Приезжайте, это как раз в околотке. Отчего бы нет, ужель та самая деревня (ответила она). Сверчок рассказывал, приеду.

Начнем со звонка. Да, это я. Лаура? Не думал, что так быстро позвоните. Ах, кладбище… Да, грустно. Все ж целая эпоха. А впрочем, Фима прожил жизнь счастливца, он жил в театре, он был театром… Нет, нимало… Поставить что? Прекрасный выбор… Где откопали вы старьё это. Старьё, говорю! Нет, как я могу. Конечно, согласен. Ах, уже заканчиваете? Отделка… прорисовка деталей… Однако темпы! Нет, я как раз этого не люблю. Репетиций не люблю, говорю! Полностью доверяю режиссеру (связь прерывается, он ее не слышит). Ладно, остальное можно досказать мысленно. Допустим, он написал эту пьеску от привычки. По инерции. Нет? Тогда из жажды власти. Оживить, заставить персонажей поболтать, побегать. А потом затолкать в коробку: как оловянных солдатиков. Сперва ведь как? Пьесу надо целиком увидеть. Охватить, так сказать, внутренним взором. Подъезд, этаж, две двери на площадке. За одной дверью живут знаменитый писатель и его семья, а за другой скрывается бомбист-народоволец. Пророк и его тень или совпадение, подтвержденное домовой книгой. Но если литература переигрывает жизнь, то охранка переигрывает всех. В ту роковую ночь бомбист будет задержан. Обыск, вещи на полу, хозяйка теребит передник. Но полиция ничего не находит, улик нет. Бомбист чист и взирает предерзостно. Квартальный в ярости (брякая саблей): Поднять соседей! Нельзя? Это еще почему? Да потому что писатель, почему. И преизвестный. И ужасно болен. У подъезда второй день гробовых дел мастера толкутся (зимняя улица, переход на сцену с гробовщиками). На какой, на какой – да на этой самой почве. На русской. Два удара, кровь горлом. Ждем с часу на час (переход на сцену с врачом). Защелкивая сак – громким шепотом: покой и сон, и никаких волнений. Поймите, голубчик Анна Григорьевна – третьего удара ему не пережить.

“Не-пе-ре-жить…” Д. выходит на крыльцо, закуривает и смотрит на дорогу, потом на часы. Волгу уж переехала, наверное. Почитать, пока она в дороге? Перед приездом юницы он взволнован. Из рук все буквально валится. Сходить на лес Бирнамский? Повырубить? Иль оседлать железного коня и вдаль по буеракам? Встретить на коне, произвести известное впечатление? А то и вовсе умчаться, ручку крутанув? На барские пруды или до Липовых Ложков? Можно, пожалуй, но лень. И он целый час сидит на крыльце с кружкой кофе. Кто же все-таки упреждает бомбиста? Неважно, главное, куда они прячут улики. Полиция на подходе, бомбист бросается к дверям напротив. Удача – врач, минуя черным ходом гробовщиков, не запер дверь. Дрова, корыто, свечка. Коридорчик ведет в кабинет. А! Кто вы? Аня! Сейчас жену! Полицию! Хрипит. Да здесь она уже, ваша полиция… И тот бросается к ногам. Умоляю! Федор Михайлович! (Хватает за руки.) Иначе виселица! (Д. цокает языком.) Что ж? Встреча с персонажем, тот сладостный момент, когда искусство и жизнь почти неразличимы. И писатель входит в положение. Сюда, сюда – давайте. Они тискают стопки под кровать, опускают покрывало. Бомбист уходит. Сцена в кабинете (стук в дверь): Федя, Федя! Он слаб, он открывается жене. Она… Нет, все ж надо убрать эти гнилые доски. Ведь барышня, а тут грязь и ржавые гвозди. Да вот хотя бы сюда, здесь они простоят до второго пришествия. …А ночью третий удар, великий писатель умирает. Прямо на стопках запрещенной литературы отдает богу душу. Затемнение, она еще не знает, что муж мертв. На сцене только дежурная лампочка. В тишине всё громко тикает, комната превращается в часовой механизм. Дом превращается в часовой механизм. Вся Россия превращается в часовой механизм. Финальный монолог: героиня вспоминает Дрезден, Женеву. “Моя бедная Сонечка”. Монолог жены или вдовы? Надо проговорить с Лаурой. Потом лампа перегорает, репетиция окончена. Сверчок и Д. аплодируют.

2

Она сделала, как он сказал – выехала чуть свет, миновала без пробок Солнечногорск и Клин и к обеду перебралась за Волгу. Она сделала это с удовольствием, она привыкла подчиняться. “Через сто метров второй съезд направо”, – напомнил навигатор. После кругового движения машина оказалась на мосту, в окно просунулась высокая колокольня. Торжок, здесь можно отдохнуть (говорил он). Но на этом ее привычка подчиняться заканчивалась, за рулем она предпочитала сидеть без антрактов.

Она перебралась в Москву из Питера, она оттуда сбежала. От мужа, но больше от своей матери, а потом собиралась развестись. Известный режиссер, заметил на курсе, пригласил в театр. Букеты, рестораны, богема. Лауре льстило, откуда она могла знать тогда? А через год у них родилась девочка. Но режиссер пил. Загулы. Мог на несколько дней просто исчезнуть, потом стоял в дверях на коленях. Через неделю все повторялось, и она уходила с ребенком к матери. Та гнала обратно: терпи. Ее родители были знаменитой балетной парой, в компании зятя мать переживала вторую молодость. Она не могла позволить дочери выйти из игры.

Плавно вверх, плавно вниз – шоссе за Торжком тянулось по холмам, и Лаура перевела машину на автоматический режим скорости. Она закурила. Взвешивая все “за” и “против”, она могла сказать про себя, что ушла не с пустыми руками. Он был бабник, но он был щедрым. Он сделал из нее актрису, а она взяла его метод. Пусть актеры сами придумывают этюды. Удачные он “склеивал” со своими, иногда получалось гениально (взявший “Маску” “Лир”). Иногда нет: “Чайка”. Угадать, как фрагменты сложатся в картину, было невозможно. Это как стихотворение, отвечал он. Но пил и распускал руки; в пьяном виде напугал ребенка. Когда уезжал ставить в других театрах, актеры сами разбирались с неоконченной постановкой. Он уезжал все чаще; они чувствовали себя брошенными. И тут Москва – лето, сериал, съемки. Она перевезла дочку к матери и не задумываясь уехала. Все устроил Сверчок, ее сокурсник по Вагановскому – сначала он привел Лару в кино, а потом в театр. В театре она познакомилась с главным. Тот увлекся идеей и предложил площадку. Это и всегда был ее любимый московский театр. Ефим Валерианович, Фима – царствие ему небесное – был друг ее дедушки еще по Грузии. Школьницей она запомнила те постановки. В каком аду она жила, она поняла на первой репетиции. В роли режиссера она почувствовала себя, наконец, свободной. Ее муж брал звуком и яростью, и даже сам выскакивал на сцену. Нет, она сделает наоборот. Нюансы, подробности. Психология. Стихи ведь бывают разными? Пьесу она нашла в интернете, она и раньше знала этого Д. Ей нравилось, что ружья в его пьесах не стреляли или стреляли, но не те и не туда. Никакого предопределения, как в жизни, которая обманывает с особым наслаждением, когда мы уверены, что все о ней знаем. К тому же это была история из жизни писателя, известного не только в России, а Лаура рассчитывала на гастроли. После репетиций она возвращалась опустошенной и счастливой, но признавалась в этом только горгульям на крыше. “Может, мать права и он гений?” Она передразнивала ее и не понимала, о ком думает.

3

Черные гладкие волосы; губы, как бы повторяющие линию улыбки; крупные влажные зубы. Когда она смеялась или удивлялась, на лице появлялось простодушное выражение. Это обезоруживало, но потом следовало обратное: слишком сложное лицо, вы нам не подходите.

Она постоянно слышала это на кастингах.

Бабка Лауры была знаменитой танцовщицей, настоящая китаянка – не то что она, полукровка. В 30-х, когда КВЖД отошла Советам, русские наводнили Китай; отправили и ее прадеда-инженера. Через год он вернулся с молодой женой – правда, как они познакомились, никогда не рассказывал. Их дочка, ее бабушка, родилась в Доме на набережной. Отсюда ее отца, а затем и мать забрали; бабушка выросла в семье тетки из Питера. Поступила в балетное, вышла замуж за однокурсника. Грузинский танцор и красавец, Шота носил ее на руках как фарфоровую ящерицу. Их номер так и назывался “Ожившая статуэтка”. Лаура прекрасно помнила их афиши, ее и назвали-то в честь танцевального номера. В индийском платье и диадеме – она; он – свирепый восточный падишах. Застывший взгляд густо обведенных глаз. Перья, кольца, пояс. Фотография стояла на гримерном столике, и Лаура часто разглядывала ее, пытаясь увидеть хоть что-то за лицами-масками. Потом, когда в 90-х дед умер, богемный советский рай, в котором они жили, распался. Даже записей от легенды не осталось.

4

Избы незаметно сменились блочными двухэтажками, зазеленели в палисадниках кусты сирени, показалась встречная машина. На центральной площади у кирпичных руин дорога уходила на две стороны, обещанного указателя на Волочёк не было. Навигатор помалкивал. Она остановила машину напротив какого-то барака. Несколько подростков, толкавшихся вокруг мотоцикла на краю площади, как по команде повернули головы. Лаура заблокировала двери и набрала номер. “Нет связи”. Темные очки, газовый баллончик, кошелек… Она закрыла сумку, поглубже вдохнула и вышла из машины.

“Мазин” – “Магазин”, что ли?” Надпись на бараке почти не читалась. Лаура прошла мимо подростков и потянула за деревянную ручку. Дверь была заперта. Лаура беспомощно огляделась, и тогда один из подростков пришел ей на помощь. “Сильнее дергайте”, – сказал он. Дверь распахнулась, пружина запела от напряжения. Когда Лаура вошла в магазин, подростки вернулись к своим разговорам.

5

Оказывается, поворот на Волочёк находился между сгоревшим домом и кирпичными руинами. Потом белобрысая тетка, стоявшая за прилавком “Мазина”, на полуслове исчезла среди коробок. Из подсобки она вернулась с помощницей. Они узнали актрису и смущенно улыбались. “Дороги у нас…”… “Вот когда грибы пойдут…”… “Масла фермерского…” И Лаура купила: и масла, и конфет, и сметаны, и какой-то пахнувшей лыжной смазкой мази, которую надо, “когда в баню вечером”, намазать, тогда “лицо будет как новое”. В том, что вечером будет баня, тетки не сомневались. Когда в дверях появился мальчишка, одна из теток прикрикнула: “Сашок! Ты домой?” Тот кивнул. “Покажи артистке дорогу!”

Никакие они не опасные, думала в машине Лаура – эти мальчишки. Просто стесняются, ты для них с другой планеты. А они для тебя? Она попыталась разговорить Сашка, но тот отвечал односложно. Его загорелый лоб обводила полоска светлой кожи под обстриженными волосами. Он задремал. Лаура разговаривала сама с собой. Что если бы она не встретила Д., не пошла бы тогда со Сверчком в гости? Лаура не любила такие вопросы, они пугали тем, что делали человека бессмысленно хрупким, а жизнь случайной. До конечного пункта оставалось семь километров.

6

Мать вырастила ее в тепличных условиях, поэтому люди представлялись Лауре благожелательными и добрыми. То, какими они были в действительности, она узнала не из жизни. Как и положено барышне, она узнала жизнь из романов. Ее отец стал приносить взрослые книги, когда она перешла в старшие классы. В большую жизнь она выскользнула, утвердившись в мысли, что человек – это шкаф со множеством ящиков. Ей нравилось подбирать прототипы из любимых романов, хотя ни Раскольникова, ни Мышкина в чистом виде она не встречала. Ее муж был Подросток с примесью Свидригайлова, и, когда последнего стало невыносимо много, она ушла. Мать? Капитан Лебядкин. Д. казался ей Шатовым, но тут она еще не решила. Новый главный был Лужин, но понравился не Лужиным, а Разумихиным (который в нем спрятался). Себя она любила представлять Дуней Раскольниковой, хотя сейчас она была человек из подполья. В пьесе, которую Лаура ставила, она нашла еще одно “я”, и это “я” было женой любимого писателя.

7

“Вы ушли с маршрута, – запаниковал навигатор. – Вы ушли с маршрута!”. Она сдала назад и вывернула руль. “Здесь! – проснулся Сашок. – Сюда”. Он вышел из машины и, закинув рюкзак, показал на дорогу. “А купаетесь где?” – спросила на прощание Лара. “Так на прудах”, – с изумлением ответил он.

Старые сосны стояли по бокам аллеи, выставив к небу рыжие ветки-коряги. Грунтовая дорога между ними то поднималась на горку (и тогда сквозь бурелом пробивалось солнце), то спускалась в ложбины, где пахло сыростью и грибами. Из-под колес бросилась и здорово напугала жирная птица. Отлетев, она разразилась возмущенным треском. Потом по днищу застучали камни и Лаура увидела человека. Человек лежал на обочине. Лаура вышла из машины и осторожно опустилась рядом. Тронула за ватник. “Вы живы? – спросила она. – Эй!” От мужика несло мочой и водкой, и Лаура закрыла лицо. Надо ехать за подмогой. Куда ты попала?

8

Этот обломок упавшей липы днем сливался с лесом, а в полумраке напоминал силуэт кого-то, кто стоит на опушке. “Мы ничего не выбираем, – говорил Д. – Наша свобода – это принимать жизнь как произвол или верить в предназначение. Мы…” Его перебила птица. Белая, она летела и кричала, то вскидываясь вверх, то припадая к земле. “Сова!” – выдохнула Лаура. Это был лунь. “Такое чувство, что там ничего нет”, – сказала она (дым от сигареты неподвижно повис в воздухе). “Где?” – “В городе, – быстро ответила она. – Как будто человек отмучился”. Д. протянул банку с тушеными овощами. “Первый раз вижу писателя, который крутит банки”. “Деревенский кальвадос, моя гордость, – он открыл бутылку. – Двойная, смею заметить, перегонка, чистейший аквавит”.

Лаура пила и ела, и снова пила, и дышала, и дрянная пленка городской тоски и страха сходила, просто отклеивалась, словно ее и не было. Потом из-за соседской избы высунулась красная луна и Лаура принялась рассказывать о своей бабке. Они перенеслись в Китай. “До тринадцатого колена, – повторяла Лаура. – В этой провинции хранят таблички с родословной до тринадцатого колена”. Д. поворошил угли. “Я о своих ничего не знаю”, – сказал он. “Сейчас есть анализ, – ответила она. – Можно получить полную генетическую выкладку”.

В небо ударил столб искр.

“Бывают сюрпризы”, – добавила Лаура.

“Я не хочу сюрпризов”.

В темноте раздались хрип и бормотание, это на костерок тащился сосед Лёха. Лаура узнала его, это был тот самый мужик, лежавший на дороге. Лёха проспался и хотел выпить, и они еще посидели, слушая пьяные Лёхины бредни. Потом Д. взял Лауру за руку и повел в дом.

9

Показ спектакля был запланирован после писательской делегации, и Д. ждал, когда они закончат. На сцене сидели двое, но больше говорил один. Он был крупный и наголо бритый парень, и, когда говорил, его серые жандармские глаза ласково лучились. Д. обратил внимание, какие тонкие, женские пальцы у этого человека. Он рассуждал с усмешечкой, но в голосе то и дело звучала угроза. Второй, худой и бровастый, похожий на богомола – наоборот, сидел неподвижно, подперев щеку и глядя в точку, и только кивал словам своего коллеги. Когда ему дали слово, он говорил бесстрастно, то и дело подкрепляя аргументы “родиной” и “народом”. Д. невольно поискал пульт, чтобы переключить изображение, а потом встал и тихо вышел на воздух. И лагерь, и поле за ним, и озеро были накрыты фиолетовым куполом вечернего неба, и было нелепо и глупо, когда есть этот купол, сидеть под душным тентом и слушать душные слова. Д. еще раз посмотрел наверх и пошел к воде. Озеро блестело сквозь деревья как ртуть, у костра бренчала гитара. Д. двинулся по мосткам на эту гитару.

10

За годы в деревне Д. объездил всю область, и только в одно место заехать так и не решился. Это был Ширков погост. Он отдыхал неподалеку с женой – в прошлой жизни, и больше не хотел туда возвращаться. Черт его дернул предложить Лауре именно эту поездку. О чем она вообще думает? Не о нем уж точно. О том, например, что “подобрать” или “отпустить” в спектакле. Когда пойдут прогоны – надо взять темп, чтобы держать зрителя. Такие как на Форуме, показы для того и нужны, чтобы его нащупать. То, как сложится судьба постановки дальше, и будет ее жизнью, дальше она просто не загадывает. Какое-то время можно рассчитывать на театр, но недолго. Главный дал малую сцену, но ждал ответа. Она заметила, как он разглядывает ее своим “лужинским” взглядом. Эта связь решила бы половину проблем, но она была невозможна. Значит, ты будешь еще и продюсером своего спектакля. Спасибо маме, тепличное детство сделало ее психику непробиваемой. Труд и никаких депрессий, восточные гены. Куда бы они завтра ни поехали, это будет прекрасная поездка, тут она доверяла Д. полностью.

11

Это было их последнее лето, и оно осталось в прошлом – вместе с домом на берегу, ночным купанием и кострами. Зимой Д. повез жену в Таиланд и случилось то, что случилось – цунами, конец счастью. Теперь, чтобы начать с нуля, чтобы начать с Лаурой – Д. решил вернуться туда, где был по-настоящему счастлив. Если прошлое больше не держит, если он увидит это место глазами нового человека – он свободен. Обо всем этом он размышляет, лежа в гостиничном номере под звон злых осташковских насекомых. Д. встает и включает свет. Он воздвигается под лампочкой на стуле. Комары замирают. Вид у него пренелепейший – в полосатых, словно перешитых из матроски, трусах; рот открыт от напряжения, глаза выпучены; в руке газетка. Удар, еще! На потолке множество бурых отметин, он не первый мученик в этих четырех стенах. Когда он выключает свет и с опаской забирается под одеяло, комары снова тут как тут и висят над головой как братья Зото.

12

Ширков погост была полузаброшенная деревня на берегу вытянутого, похожего на гигантскую подметку, озера. Они бросили машину на въезде в деревню и пошли пешком. Сначала Лаура увидела обычную церковь в кокошниках из красного кирпича. То, ради чего они приехали – древний деревянный храм – прятался за этой церковью. Сруб стоял на огромных гранитных валунах, на три четверти ушедших в землю. “Эти “в обло”, – показал Д. на бревна, – остальные – здесь, видишь? – в лапу. А на куполе осиновый лемех”. “Лемех”, – повторила она и прикоснулась к бревнам ладонью. Они были сухими и теплыми, а сам храм грубым и тяжело сложенным, грубее, чем изба, в которой Лаура сегодня проснулась. Но когда Д. отвел ее на пригорок, она увидела то, ради чего они приехали. Это был не сруб, а огромная серая птица, которая сложила крылья и тянет шею, чтобы взлететь в небо.

13

“Не думала, что ты во всем этом разбираешься”, – сказала Лаура. Они вернулись на трассу. “В чем?” – не понял Д. “Лемех”, “в лапу”, – объяснила она. Д. пожал плечами: “Что здесь особенного?” – “Вспомни свою квартиру, – напомнила она. – Будда, восточные коврики”. “Просто был такой период, – спокойно ответил он. – Меня тянуло туда”. “Восток огромный”, – она повернула голову. Он неопределенно хмыкнул: “Вообще туда”. – “А здесь?” – “А здесь мы на экскурсии”. – “Так не рассказывают на экскурсиях”. “Значит, одно другому не противоречит”, – ответил он и показал на знак. Они свернули на лесную грунтовку. “Может, у тебя в роду были плотники?” – пошутила она. Их взгляды встретились в зеркале. “Купцы”, – ответил он. Не отводя глаз от дороги, Лаура поправила край платья. “А где торговали?” – спросила она. Д. снова пожал плечами: “Где-то на востоке”. Он вспомнил веселого Будду, который достался матери от прадеда. “Персия? Может, Китай?” – “Не знаю”, – ответил Д. и отвернулся в окно.

14

Солнце опускалось и слепило сквозь деревья, а желтая грунтовка плавно петляла. “Знаешь, – сказала Лаура как бы в продолжение разговора, – я где-то читала, что у бабочек нет типического вида, только формы. За тип взяли первый пойманный экземпляр, разновидностей которого потом оказалось тысячи. То же самое и с человеком. Нет никакого одного типа. Мы разные, мы…” В этот момент Д. перестал слышать машину и увидел овраг с упавшей елью, которые летели прямо на них. Лаура больше не управляла машиной, за руль она только держалась. Он схватил и вывернул руль. Колеса снова сцепились с дорогой, застучали камни. Машину развернуло, и теперь лес полетел на них в зеркале заднего вида. Потом лес остановился, и машина встала тоже. В тишине было слышно, как что-то жужжит в моторе. Д. снял ее руки с руля и взял в ладони. Губы Лауры мелко подрагивали, а глаза потемнели. Она медленно повалилась в колени, и Д. гладил ее, пока не перестала подрагивать словно жившая отдельной жизнью худая лопатка.

15

Жизнь выбрала другое русло, и чья-то неуставшая рука набросала на чистый лист новый пейзаж. Деревенька, улица, слева на горке храм в таких же, как на озере, кирпичных кокошниках. Над лиловым, из пластика, забором повисла сирень. Впереди не то площадь, не то поляна. Деревянный прилавок под тентом, и видно как худая продавщица с толстым носом поправляет косынку на розовой шее и улыбается. А другие косынки висят на проволоке, и ценники.

“Зеркальце для гаданий на суженого, – запела баба в сторону новоприбывших, – магнитики на холодильник берем, вечный карандаш из пихты…”

Баба взяла карандаш и накрутила на листе бумаге несколько мелких завитков.

“Купите, молодой человек, платок невесте”.

Д. выбрал подставку для чайника и платок. Он догнал Лауру у храма. “Вход на колокольню – 50 р.”, было нацарапано на коробке “вечным” карандашом из пихты. Д. сунул в прорезь бумажку и протянул Лауре платок. После колокольни они спустились к источнику.

16

Первой переоделась Лаура и теперь читала памятную надпись: про патриарха такого-то, освятившего исток Волги в году таком-то. Когда переоделся Д., с холма принялась размахивать руками та самая баба.

Д. показал знаками, что им ничего не нужно.

“Ведро за часовней!” – донеслось до него.

Они переглянулись.

“Хорошо!”

Он сел на доски и соскользнул в воду. Когда вода дошла до подбородка, Д. почувствовал ногами дно. Это был жидкий ил, и ноги медленно тонули в нем. Д. взялся за бортик. “Давай”, – протянул Лауре руку. Ее узкое тело почти без плеска вошло в воду. Она хотела что-то сказать, но от неожиданности обхватила Д. за шею. Он почувствовал ее тело вместе с листьями и щепками, которые плавали между ними. Мокрые пряди волос были похожи на восточный алфавит.

17

То, что Д. успел посмотреть на Форуме, не имело ничего общего с театром, который он знал и думал, что любит – с театром, куда он провалился в юности и где встретил актрису, ставшую его женой. Эти новые режиссеры вряд ли вообще ощущали магию классического театра. Во всем, что он видел, он видел другое. И в “Трех сестрах”, и в раннем Брехте, которого привезли до странности много, – это был вопль изумления перед скоротечностью жизни и количеством зла, которое отпущено человеку. Точно такую же кирпичную стену, которая бесшумно придвигалась в “Барабанах в ночи”, он ощущал в себе самом. Она росла в тишине его души годами, а эти кричали сейчас и во весь голос. Он почувствовал себя частью крика. Его ровесники давно стали тем, кем стали, и просто доживали, доигрывали роли – а он вынырнул из небытия в новое время таким, каким был раньше. Театр, в котором он исчез на пятнадцать лет, просто приостановил ход времени. Ценой, которую пришлось заплатить за этот антракт, были его неудачный брак, одиночество и мысли о самоубийстве. Но сейчас он не хотел об этом думать. Он выбирал то, что видел.

18. Музей пыток

Июль, 2015

I

Квартира Даниелы была на последнем этаже. Окна трех комнат, расположенных анфиладой, смотрели на кирпичную стену, а окно в ванной – во двор, где в окружении велосипедов стояла посеревшая от времени скульптура нимфы или богини. Стена и особенно карниз соседнего дома находились так близко, что Саша и раньше представлял, как перепрыгнет через переулок на крышу. Он мог бы забраться под купол, чей барабан виднелся, если высунуть голову. Он даже слышал хруст черепицы.

Когда-то в этой вытянутой и темной, похожей на вагон поезда, квартире они провели с женой медовый месяц. Они метались между улицей, где задыхался римский август, и спальней, которую до озноба выхолаживал старый кондиционер. Когда Даниела только вернулась из Москвы в Рим, на лето они с отцом уезжали на море. Тогда-то в Рим приезжали они, а потом догоняли их. Побережье на юге было плоским и скучным, и через несколько дней Саша возвращался в Рим под предлогом “работать”. Хотя почему же “под предлогом”? Он закончил здесь книгу – вот за этим столом, покрытым огромным куском стекла, под которым среди счетов и программок сохранились, наверное, и его бумажки.

Он оделся и стал спускаться на улицу, чтобы позавтракать. На лестнице он с удовольствием перечитал надпись, это имя было выбито в камне на наддверной балке. Видно, Solomonius хотел оставить по себе долгую память. Они с сыном каждый раз придумывали историю этому Соломону. Раввин синагоги, однажды он находит паспорт на имя Nicolas Gogol. Или…

Саша надавил на тяжелую дверь и вышел в переулок. Полицейский участок, ощерившийся скутерами; пустующая лавка ювелира; продавец сицилийских сладостей – за годы его отсутствия ничего не изменилось. Когда в табачной лавке ему подали кофе, он машинально сказал danke, и это было все, что осталось от Германии. Вчерашнее путешествие отодвинулось в памяти как длинный фильм, который с трудом заставляешь себя пересматривать. Закончить историю с тубусом, и он свободен. “Попробую связаться с Фришем по скайпу”, – решил Саша.

II

На ступеньках церкви всегда кто-то сидел, пили из пакетов или хрустели городской картой. А кафе выставляло столики немного ниже. Первым на дверной колокольчик откликнулся старик в фартуке. Он стоял за кофемашиной, и узнал Сашу, или сделал вид. А девушка кивнула, не поднимая взгляда от кассы. Через минуту она принесла завтрак и молча составила тарелки на стол. Старик наблюдал за ней через стекло. Наверное, вдовец – других женщин Саша за стойкой не видел. А девушка мечтает снять проклятый фартук и уехать. Но кто будет стоять на кассе? “Чужого человека старик не хочет, – начал по привычке сочинять Саша. – Хорошо, если бы тесть занял его место. Но о замужестве девица не хочет и слышать. Тогда пусть займется домом. Сделай ремонт, говорит он – вот деньги. Ну, она и занялась. Сделала. Окно пробила в своей комнате, на восток. Третье. Что еще за святая троица, спрашивает отец. Какой-какой бог? Он надеется, что плохо расслышал, и переспрашивает. Но нет, все верно. Не зря говорят, что сирийской Оронт впадает в Тибр, вся грязь оттуда. И кто? Собственная дочка. Отец в бешенстве и тащит ее к префекту. Тот устраивает расследование. Из тех ли ты, спрашивает он, кто собирается перед восходом солнца и воспевает Христа, как если бы он был Богом? Христос и есть Бог, отвечает девица. Подумай хорошенько, увещевает префект, иначе нам придется собрать общину. Делайте что должно, говорит она. Принеси жертву богам, умоляет отец. Отрекись. Он обычный галилеянин, лишенный из-за безумия страха смерти, и мы забудем, что случилось (это говорит префект). Вспомни о матери, говорит отец, что бы она сказала! Но девица непреклонна, и тогда собирается суд, община принимает решение. Ее хлещут воловьими жилами, а раны растирают власяницей, но на следующий день следов от побоев на теле нет. Одна впечатлительная девица по имени Иулиания, увидев такое, даже объявляет себя христианкой. Ее тоже раздевают, подвешивают и глумятся. Но, хвала Господу, воля девиц не сломлена. И префект приказывает казнить новообращенных; отец сам отрубает дочери голову. Правда, торжествуют они недолго, той же ночью в городе гроза и оба злодея погибают. Их убивает молнией. Артиллеристы не зря считают Святую Варвару своей покровительницей. Известно ли вам, что ее мощи хранятся во Владимирском соборе? Их привезла византийская жена князя Владимира. Обратите внимание, пожалуйста, на фасад, как изящно архитектор вписал церковь в городскую застройку. Вы, наверное, уже прочитали табличку. Dei Librari. Фасад церкви немного напоминает корешок книги, не правда ли? Нам повезло, она открыта. Здесь мы видим поистине уникальную коллекцию интерьеров, имитирующих разные сорта мрамора: каррарский, сицилийский, боттичино фьорито и другие. Прошу вас, отключите мобильные телефоны. Церковь Святой Варвары была построена…”

III

Саша составил пакеты с рынка у холодильника и тут же услышал скайп. Звонила жена, и он принялся ходить по квартире, показывая, как устроился. У Даниелы ничего не изменилось, сказал он, поворачивая камеру на стену, где висели рисунки их сына. Не забудь потом все убрать и вынести мусор, сказала жена. И найди, пожалуйста, мои очки, они остались в комоде. Где? Где зонтики. Какие рисунки, пап? На экране появился мальчишка. Саша хотел показать ему, но тот исчез. Когда ты обратно, спросила жена. Потом пропало изображение. Они перекинулись парой слов в темноте, а когда попрощались и он отключился, компьютер запиликал снова. Это был Фриш. Саша нажал на кнопку. Появился кусок крашеной стены с каким-то прибором и трубками. Больница, наверное. Но это был задний двор дома. Изображение задергалось, появился череп его приятеля, который был плохо выбрит. На щеке белела нашлепка из пластыря. Лицо Фриша напоминало маску. – Приветствую тебя, мой драгоценный друг, – сказала маска, едва разжимая рот. – Прости (он показал глазами на повязку). Не могу. – Как ты, как твоя… – очнулся Саша. – Что это было? – Непредвиденные обстоятельства, – ответил он. – Однако теперь все в прошлом. Как настроение у пана писателя? Ах, Рим, Рим (Фриш говорил быстро, словно не хотел лишних вопросов). Колизей, Форум. Феллини, Муссолини. Сладкая жизнь. Азы и зады цивилизации. А герр дихтер неплохо, я вижу, устроился (тут маска состроила укоризненное выражение). Завидую! Бедняга Фриш в Риме никогда не был. Может, махнуть? Примешь? Найдется, где преклонить больную голову? – Фриш улыбался. – Шучу, моим ранам прописан германский воздух. Аллес гут, Гитлер капут. – Скажи мне лучше (Саша перебил его) – что мне делать… Он посмотрел на тубус. – В Базеле никто не пришел. Наверное, надо передать картины. Времени у меня немного. – Да выброси ты их, – неожиданно ответил Фриш. – К свиньям собачьим. – Что? – Саша не понимал, всерьез он или нет. – Прости, – спохватился тот. – Снова шутка, снова неудачная. Я доставил тебе неудобство этими картинами, несколько неприятных минут. Все-таки три страны, две границы. Но жизнь коротка, а искусство вечно… – Повисла пауза, и, если бы маска не моргала, Саша решил, что трансляция остановилась. Ему вдруг пришла дикая мысль, что это очная ставка и Фриш говорит под запись. Что с той стороны сидят полицейские или, хуже того, бандиты, которые напали на него вчера на немецкой заправке. Робин Гуды из Чернигова. И он решил ни о чем не спрашивать первым. – Благодарность моя безмерна, – напомнил Фриш. – Он покажет тебе город. Он… – Фриш замолчал и посмотрел вниз, как будто читал по шпаргалке. – Кто? – спросил Саша. – Что это я! – спохватился Фриш. – Какая бестактность. Сморозил, сглупил. Сеньор скритторе и сам может показать Рим кому угодно. Но все ж не пренебрегай. Да ты его, собственно, знаешь… – Это он добавил как бы в задумчивости. – Кто он? – повторил Саша. – Где тебе удобно, где ты остановился? – не слушал Фриш. – Дай адрес, я записываю. – Саша отрицательно качнул головой: – Пришли номер, я договорюсь сам, – сказал он. – Умно, – согласился Фриш. – Сам не люблю испорченных телефонов. Так во сколько? – Саша посмотрел на продукты, которые не убрал в холодильник. – Пришли номер, – повторил он. – Добре, – сказала маска. – Но только не затягивай. Как говорится, с плеч долой, из головы вон.

IV

Это была пачка выцветших палароидов в оранжевой коробке Hermes. Компания молодых людей, юношей и девиц с шевелюрами, позировала у окна в этой самой квартире. Судя по одежде, конец восьмидесятых. Кроме Даниелы тут был ее брат, тощий губастый подросток, похожий на Мика Джаггера, остальные незнакомы. Кто-то курил, кто-то сжимал бутылку. Даниела в короткой юбке – стройная фигура. А рядом будущая жена Саши. Она потом часто рассказывала, как провела лето в Риме среди университетских приятелей Даниелы. Да вот этих, по всей видимости. Границы только открылись, и она отправилась с свое первое путешествие. Даниела всегда помогала ей, особенно, когда перебралась на родину. Она выросла в СССР и хорошо знала, что это такое, когда нечего надеть, нечем накраситься. Она делала это, словно возвращала долг. Но потом все переменилось. Отец разорился, жить в Риме стало бессмысленно дорого, и они разъехались: отец с мачехой на юг, а Даниела в Лондон, где нашла работу. Квартиру они сдавали. Это было в середине 90-х, когда в Москве, наоборот, жизнь пошла в гору, и теперь уже Сашина жена приглашала подругу – на Новый год. Постепенно та стала частью их семьи, тем более что своей не обзавелась. А снимки были свидетельствами жизни, когда обе девушки были одинаково беззаботны. Она счастлива, а его нет в ее жизни. Что Саша делал в это время? Когда она любила Рим, когда ее обнимали молодые люди? Как бывает только в юности? Писал, был ответ; его не печатали; он писал больше, его стали печатать; как будто отдавал, что должен. Но кому и зачем? Вместо того, чтобы обниматься с пьяными вином и беспечностью людьми? Та жизнь, которую они прожили вместе, была наполнена взрослым счастьем, но досада, что, пока Саша писал, он упустил что-то важное, осталась. Когда он увидел фотографии, он ощутил ее.

V

– Пронто, – сказала трубка. – Я могу говорить по-русски? – спросил Саша. – Да. – Я привез… Фриш… – Я знаю. Сегодня вам удобно? Мой адрес… – Нет-нет, – перебил Саша. – Я никуда не поеду, мало времени. Давайте здесь (он назвал мост). Вечером. Договорились? В руках у меня будет… – Я знаю, – повторил голос. Они попрощались, и теперь Саша стоял, в оцепенении переводя взгляд с предмета на предмет. Пора было обедать. Он оделся и медленно, словно пересчитывая ступени, спустился на улицу. Значит, сегодня? Солнце стояло в зените, мрамор от жары лоснился. В небе над набережной, куда он вышел, колыхалась стая птиц. Она была похожа на сетку, и, когда эта “сетка” опустилась на ближайший тополь, дерево наполнилось оглушительным треском.

Саша потушил сигарету и спустился с моста. Он решил сделать крюк и свернул на Джулию. Солнце почти не проникало на эту прямую и узкую, как тоннель, улицу. Первый день в Риме они с женой всегда начинали отсюда. У фонтана фотографировалась группа туристов, и Саша встал поодаль. Когда они ушли, он снял очки и подставил голову под воду. Ледяная, она обожгла кожу. Уф, хорошо. “В тени карниза Микеланджело… где воздух похоронен заживо…” Саша двинулся дальше, упирая ступни в блестящие и круглые, словно черепа, камни. Он вышел на площадь. За темным стеклом знакомой витрины Саша различил пирамиды стульев. Значит, кафе закрылось. С Катей, хозяйкой этого кафе, он был знаком, она немного говорила по-русски и всегда расспрашивала о Москве. Катя была там в 70-х и вспоминала Москву с восторгом, а Саше было неловко: он давно разлюбил родной город. Ее Франко работал художником в римской опере и однажды устроил места на “Джоконду”. Но всё не может быть вечным даже в вечном городе, да. И Саша сел в кафе напротив. Пока он ждал обед, на улицу вкатился трехколесный грузовой мотоциклет. Водитель – старик в красной выцветшей бейсболке – отпер узкую дверь в стене, и они с женой принялись заталкивать машину. Но покрышки скользили по булыжнику, машина скатывалась в переулок, и вскоре старик сдался и сел за столик. Равнодушно глядя перед собой, он ждал, пока его старуха кричала по телефону, вызывая какого-то Массимо. Когда в переулке образовалась пробка, официант снял фартук и втроем они, наконец, затолкали машину в стойло. Старик вернулся за столик и подмигнул Саше. Тот кивнул в ответ: “Привет, Соломон”.

VI

Саша хотел закрыть компьютер, но передумал и набрал: “Огонь любви”. Он хотел написать рассказ с таким названием. Об этой истории Саша узнал в Костроме и решил подарить ее своему прадеду. Но его отвлек тубус. Саша лег на кровать и уставился на освещенную стену. “А что бы ты хотел там увидеть, – спросил он эту стену. – “Возвращение блудного сына”, что ли? Пачки с героином?”

Он рывком встал, подошел к столу и быстрыми, чтобы не передумать, движениями отвинтил крышку. Из тубуса с тихим свистом выпал тяжелый сверток. Папиросная бумага, еще бумага. Один край он прижал компьютером, другой – лампой. Темный фон, спина в халате. Зеленое сукно. Возится с чем-то, а голову повернул: окликнули (Саша приблизил лицо). Не может быть, чтобы пахло краской. Это же середина XIX века. Колорит вообще рембрандтовский. Соломон? Жаль, не разобрать подпись. А второй холст был разрисован акриловыми красками, это была современная живопись.

Когда Саша проснулся, стена за окном погасла. Он услышал музыку, подошел к окну, закурил и выглянул. Арфистка сидела у стены, некрасиво расставив ноги. Ее инструмент напоминал оконную раму. Девушка играла битловский шлягер, и несколько человек стояли вокруг, а один даже подпевал. Саша перевел взгляд на мост – там уже расположились собачники и торговцы, и марроканец, который толкал наркотики. Он вспомнил голос в трубке. “Отдам картины, дальше у меня свои планы”, – решил он и посмотрел на тубус. До встречи оставалось четверть часа.

От удара дверью арфистка сбилась, но быстро подхватила. Он кинул монету, зашел в кафе и купил рожок мороженого, но в духоте не почувствовал вкуса и выбросил. Поискал салфетку. Не нашел. Пересек улицу, встал у парапета и посмотрел на мост. “Этот? Или?” Саша неспешно поднялся и прошел в толпе на ту сторону, где распаковывались музыканты. Вернулся. “Здесь или дальше?” – соображал он. “А, вот хорошее место”. “Если что, брошу в воду”. Но что “если что”? Он поставил тубус на землю, а сам отвернулся к воде. Маслянисто блестевший Тибр был неподвижен, зато по-вечернему истошно кричали птицы. Потом взвыла сирена и стая птиц взмыла в воздух. С наступлением темноты Рим утопал в огнях и звуках. Английская, итальянская, немецкая, русская, китайская… В коконе из этих звуков Саша казался себе персонажем какого-то старого, черно-белого еще, фильма. На несколько секунд мысль эта отвлекла его, а когда Саша опустил глаза, тубуса на асфальте не было. Он поднял голову и встретился взглядом с человеком, который держал тубус. Перед ним стоял Вадим Вадимыч.

VII

– Во времена Муссолини тут был госпиталь, – Вадим Вадимыч открыл дверь и пригласил Сашу в квартиру. – А в этом крыле находилось отделение военной психиатрии.

ВВ провел рукой по стене с кафелем:

– Правда, осталась от госпиталя одна только стенка. Но дух живет где хочет, правда?

Саша услышал как ВВ рассмеялся: тихо и отрывисто, словно нос продувал.

– Садитесь, сейчас кофе, – предложил он. – Или вино? Тогда нужен штопор.

ВВ положил тубус, который тут же откатился к стопке деревянных реек. Он открыл ящик и быстро закрыл его. Поднял глаза. Несколько свисающих ламп освещали столешницу, а над кафелем из стены торчали железные кольца. ВВ сдвинул рулоны, чтобы расчистить место для стаканов. В банке, которую он убрал под стол, качнулась и чуть не перелилась густая жидкость. Саша помог ему перетащить резак.

– Сейчас, – приговаривал ВВ. – Расчистим. Хотите лед?

– Что?

– А его и нет.

ВВ гремел пустотой в холодильнике.

Свет падал на его лицо снизу.

– У меня в детстве была такая марка, – заметил Саша. – Лицо освещено у кочегара как у вас.

– Что?

– А вождь смотрит в окно паровоза, – добавил он.

ВВ выложил персики на тарелку:

– Куда смотрит?

– Уж точно не в вашу сторону.

– Уверены?

Он вывалил персики с тарелки на стол, те бесшумно покатились. ВВ поймал их и сложил как бильярдные шары в кучу.

– Думаете, я мечтал вот об этом?

Он обвел комнату невидимой палочкой и добавил:

– Лопухов.

– Что Лопухов?

– А картина. О который вы говорите. У меня с этой маркой связана одна аберрация детская. Я видел не лицо в кепке, а страшную морду.

– Не припоминаю.

– Я покажу.

– Может, лучше эти? – Саша кивнул на тубус.

– А что бы вы хотели увидеть?

– “Возвращение блудного сына”, – со злостью ответил Саша. – Кстати, я познакомился с вашей сестрой.

– Надеюсь, она не слишком вас фрустрировала. – Она хорошая. – М, м! – Вадимыч уже расправился с персиком и теперь слизывал сок с пальцев. – Выдающийся характер. Сам пропадай, а товарища выручай.

– Где она сейчас? – спросил Саша.

– Улетела! Горы! Покорение! – Он начал выкрикивать слова.

– Поклонение, – поправил Сухой.

– Поклонение! – охотно прокричал Вадимыч.

– Что вы орете?

– А вы не слышите?

– Что?

– А! – ВВ снова вскрикнул.

– “А, а, а…” – ответило эхо.

– Попробуйте, – предложил он.

Саша хлопнул в ладони.

– Громче! Топните! Ну? Слышите, какое эхо?

ВВ обвел руками потолок:

– Калигула пользовался этим изобретением. Свод незаметный, но слышно все, о чем говорят на другом конце стола. Некоторые прямо с пиршества отправлялись к животным. Из-за стола на стол, можно сказать. Вы не были?

– Где?

– Вот где подлинная история человечества. Музей пыток! Это вам не деревяшки Леонардо, тут настоящий простор для творческой фантазии.

ВВ вытащил лист:

– Я даже зарисовал одну штуковину. Вот, смотрите. Здесь зажимают, а сюда клинья. Вы не поверите, что происходит. Никогда не догадаетесь. Ноги распухают, а кровь идет из пальцев. Дальше, если устройство с шипами, сходят ногти. Да, да, именно в такой последовательности. Когда вытекает жир, человек обычно теряет сознание. Ну, ему дают понюхать какой-то соли, иначе какой смысл? А суставы и кости дробятся только под занавес…

– Слушайте, зачем такие подробности? – не выдержал Саша. – Мы за столом.

– А город, – ВВ пожал плечами. – Такой.

– Какой?

– И ублажать, и истязать. В этом они достигли высот потрясающих, просто выдающихся. Сепсис или болевой шок? Остановка сердца? Когда сдирают кожу, например? А когда сжигают? Лопаются или вытекают? Медицина не успевала за палачами. Вы кошек в детстве мучили?

Он покатил в сторону Саши персик.

– Но зачем? – Саша поднес его к губам. – Что это дает?

Мякоть была приторной и сочной.

– Дух, – ответил ВВ.

Он сказал это шепотом и пошевелил бровями.

– Истязая плоть, получали дух. Соорудили машину по его извлечению. Это, между прочим, и погубило Рим – новообращенных-то были тысячи. Я не говорю про отдельные случаи, распинать вверх ногами было меньшим из изысков. Зрителю все время требовалось что-то особенное. Но если Бог есть дух, то Рим…

– Позвольте тогда и мне, – Саша перебил его. – Метод, распространенный в наших палестинах.

Он придвинул к себе лист бумаги и взял карандаш:

– Если сделать наконечник округлым и смазать жиром, – Саша нарисовал длинный шест… – то он раздвинет внутренности и выйдет примерно между ключицей и лопаткой. При этом человек жив, сердце его бьется. Казнь тяжестью собственного веса, и медленная.

– Есть время подумать о душе, – заметил ВВ.

Он прошелся взглядом по углам, как будто хотел перекреститься.

– Посмотрим? – напомнил Саша. – Все-таки две границы, три государства. Про то, что случилось с Фришем, и не говорю.

– Сейчас, только огонь, – согласился он.

– Огонь?

– Это художественные мастерские, – напомнил он. – По технике безопасности тут запрещен газ.

– Что за дикая мысль, огонь в жару.

– Подвалы времен Тертуллиана, – он постучал ногой по плитке. – Кирпич мокрый, а мне надо сушить картины. Город на болотах. Пётр и Пётр. Спичек не найдется?

ВВ снял со стены металлический щит, под которым открылась топка, и бросил несколько поленьев на решетку. Смял и сунул газету, щелкнул зажигалкой.

Огонь быстро разгорелся, полетели искры.

– Крест хорошо и кол хорошо… – он пристально смотрел на пламя. – Но все-таки настоящее очищение – это огонь. Во время сожжения читалась даже специальная молитва. Напутственная. Вот вы сказали про марки…

Он неожиданно взял другую тему.

– Я собирал в детстве… – откликнулся Саша.

ВВ потер руки:

– Да! – воскликнул он. – Я тоже. У нас в городке был киоск, там работала женщина. Я ее хорошо помню – в таких специальных перчатках без пальцев. Вот вы – что собирали?

– Космос и спорт, – ответил Саша.

– Фи, спорт.

– А вы искусство, конечно?

– Рембрандт на деньги от школьных обедов.

За разговором ВВ как бы между делом открыл тубус.

– Ждешь на морозе, – продолжал он, – пока тетка эта в перчатках распаковывает коробки…

Папиросная бумага упала на пол, ВВ поднял ее и бросил в огонь.

– …а потом оказывается, что искусство не завезли.

– А где старик? – вырвалось у Саши.

– Вы открывали, что ли?

– Нет, но Фриш…

Саша смутился.

– Если я ничего не путаю, тут должны быть…

ВВ наконец развернул холст полностью и прижал его углы стаканами. Саша встал из-за стола и взглянул на картину. На ней были изображены мальчик и девочка, по колено стоявшие в море. Мальчик стоял вполоборота и тянул игрушечный парусник, а девочка смотрела прямо на зрителя, то есть на того, кто окликнул ее с берега. Собственно, Саша и был этим зрителем. Одной рукой девочка держала зонтик от солнца, а другой – юбку. Под оборками розовели голые коленки. В рифму к игрушечному паруснику художник изобразил на горизонте настоящий корабль. Это была акварель, сквозь краску проступал даже карандашный контур. А вторая работа совпадала с той, которую он видел, это была шелкография.

– Такие печатались пачками, – он развернул шелкографию к Саше. – Это Херман Броод – секс, наркотики и рок-н-ролл. Популярная фигура в Нидерландах.

– Не слышал.

– Так он уж помер! – отмахнулся Вадимыч. – У Фриша много любителей, в основном по части каннабиса. Броод у них гуру. А здесь вечные ценности.

Он провел тыльной стороной ладони по акварельным фигуркам:

– Будущий глава Гаагской школы вырос в лавке римского менялы. Какой-то заезжий заметил, что еврейский парнишка неплохо рисует, и папаша тут же отправил мальчика учиться. Жизнь двинулась по другому руслу, никаким художником становиться он не собирался, это уж точно. Говорят, это был кто-то из русских, пенсионер Академии. Так что в каком-то смысле вашего Соломониуса вы встретили.

Он вопросительно посмотрел на Сашу:

– Что с вами? – и сам себе ответил: – Да какая разница.

ВВ поднял стакан, и картина с беспомощным шелестом свернулась.

– Они мне так надоели… – сказал он с грустью. – Да?

– Вы что? Псих!

Саша попытался выхватить картины из огня, но холсты быстро темнели и корчились.

– Перестаньте, это не то, что вы думаете, – наконец сказал ВВ.

– А что это? – Саша смотрел на огонь, как будто в нем самом что-то превращалось в пепел.

– Это подделка, она ничего не стоит.

– Подделка? – выдавил он. – А Фриш? А заправка?

Саша почувствовал себя обворованным.

– Милый мой, есть тысячи причин, по которым на Фриша могли напасть. Уверяю вас, с нами это никак не связано. Просто вам нравилось думать, что вы часть большой интриги. А наш друг лишь набивал себе цену.

– Ну, знаете… – Саша сел.

Вадимыч весело поболтал вино в бутылке:

– Небось от каждого мундира сердце ёкало? – он подвинул стакан. – Эй! Куда вы!

Саша встал:

– Вызовите мне такси.

– И ничего не хотите знать?

– Нет.

– Ни секунды?

– Нет!

– Ну простите меня! – ВВ прижал пальцы к вискам. – Умоляю. Может быть, мы больше никогда не увидимся.

Саша вернулся за стол словно под гипнозом.

– У меня часто бывают такие мысли, – сказал Вадимыч. – Например, едешь в метро (тут есть метро) и вдруг – батюшки, да ведь этих людей ты видишь последний раз. Такая простая мысль и такая удивительная, что хочется перецеловать всех. Ведь в последний!

– Вы плохой артист.

– Вы бы себя видели. – он протянул Саше пепельницу: – Гаврила Ардальоныч перед камином Настасьи Филипповны.

– Идите вы… – у Саши не было сил злиться, он снова чувствовал себя персонажем. “Этот Вадимыч опять облапошил”, – с досадой подумал он.

– Еще раз простите, – сказал ВВ. – Так редко выпадает поговорить по-русски. Живу молчком, волчком. Сестра звонит редко, ее Марк считает меня нахлебником. С Фришом хорошо, весело – но кругозор…

Он покачал головой и добавил:

– Робин Гуд из Чернигова.

ВВ устало поднялся, поворошил железным прутом пепел – и вышел в соседнюю комнату.

– Пойдемте! – услышал Саша.

VIII

То, что Саша увидел в соседней комнате, неприятно поразило его. Без рам, кое-как пришпиленные, старинные холсты висели словно марки, сваленные в кляссер без разбора. Портреты, пейзажи, эскизы. Несколько абстракций. Но большая часть старые мастера. – Судя по вашей реакции, Фриш ничего не сказал, – начал ВВ. – Что он должен был сказать? – А вы хотите знать? Саша помедлил, потом кивнул: – Да. – Дело тут, в общем, несложное, – охотно начал ВВ. – После войны в Германии осели тысячи работ голландской школы. Их конфисковали или выкупали за копейки во время оккупации. Без документов, разумеется, время было военное. Такие картины в XVIII веке штамповала целая армия художников. Не Вермеер, конечно, но уровень музейный. Официально такую работу не продашь, а атрибутировать слишком дорого. Но ведь истинному ценителю нужна не атрибуция, а искусство. Он платит, чтобы искусство оказалось у него в доме, бумаги его не интересуют. Для этого и существует Фриш. Его Фонд устраивает в соседней стране благотворительную выставку. Там оригиналы подменяются копиями и расходятся по заказчикам. А копии едут обратно. Что понимает в живописи таможенник, если он не Руссо? Даже вы ничего не заметили. А по бумагам все чисто. – То есть эти картины… – Саша, наконец, догадался. – …копии, – закончил ВВ. – То, что осталось после сделок. И то, что сгорело, тоже. Никому не нужные плоды моих трудов. Фриш за ненадобностью просто возвращает их автору, – Вадимыч пригладил волосы. – Копиисту то есть.

IX

Прошлое живет где хочет, например, в кончиках пальцев, которые держат кисточку. Пальцы мерзнут, окна-то в школе большие, да плохо заклеены. А на улице зима. Серый холодный свет, тень от снега скользит по бумаге. Дети играют в снежки, а ты за мольбертом. Заросшие затылки подростков (девочек в школе я не помню). И натюрморт, кряхтя и упираясь, перебирается к тебе на бумагу, в другое измерение. Вот вы чем в детстве занимались? – перебивает сам себя ВВ. – Ходил на скрипку. – Любили? – ненавидел. – Всем сердцем? – Даже мечтал попасть под машину. – Саша впервые за вечер улыбается. – Сам-то я, разумеется, должен был выжить, – говорит он. – Но скрипка в щепки. А на новую у родителей нет денег, это я знаю точно. А вы? Что вы смеетесь? – Вадимыч разлил вино. – А у меня марки, все началось с марок. Как, вы говорите, назывались эти перчатки без пальцев? – Митенки… – Да! А теперь представьте, что в шестом классе мальчик отличает Мурильо от Веласкеса. Маме это льстит, она считает сына гением. Ей не приходит в голову, что подростку просто нравится подсматривать. Марки – замочные скважины. Даная или Вирсавия? Рубенса или Рембрандта? – Я предпочитал брюлловскую, – заметил Саша. – Да, грудь там дивно вылеплена, – охотно откликнулся ВВ: – Или возьмите мальчиков Венецианова и Мурильо. Та же собака, та же корзина и глиняные горшки. Но один беззаботен и ласков, а другой мрачно смотрит на разбитое корыто. Вся тоска русской жизни читается в глазах его собаки. Или “Прачка” Шардена. Мальчик с мыльным пузырем, в котором отражается круг жизни. Это ли не безмятежность? – ВВ закрыл лицо руками. – Я свою сестру, – начал он, – представлял “Продавщицей фруктов”. Помните, девушка с корзиной улыбается, а платок прижат к щеке? Мальчик с собакой и продавщица фруктов, нас с сестрой я иначе и не представлял. – Он отложил зажигалку. – Помните розовые резинки, они сдирали карандаш вместе с бумагой? Ленинградская акварель, подарок сестры – большой дефицит. И вот ты бьешься, бьешься. Трешь резинкой. Тон, полутон. Штриховка. Пленэр. Беличья или колонковая? Но сон твоего разума порождает только чудовищ, вместо лица усатая рожа. Нет в реальности таких деревьев, все это обитатели чужого мира, и этот мир во мне, а не снаружи. Так что ж мы тогда рисуем? Единственный урок, который мне по-настоящему нравится, – это урок копирования. Прошлое живет где хочет – в моих горящих ушах, например. Страшно и стыдно, когда раскладываешь этюдник в музейном зале. Как будто прилюдно раздеваешься. Но потом на бумагу выплывает угол дома, балкон и занавеска, а может быть, это белье, отсюда не видно, а там и мансарда, – и страх проходит. Стук дождя на бульваре Капуцинов – я даже оглядываюсь, может, это на нашей улице? Но в музее нет окон. Фиакры грохочут по мокрой брусчатке. Господин в цилиндре сражается с промокшей газетой, но официант занят с подносом, ребристый край больно впился в палец. Запахи печного дыма, хлеба. Говоря по-взрослому, я был не объектом или субъектом, а тем, кто возвращал мир к жизни. Смотрительницы пропускали беспрекословно, мальчишка с мольбертом вызывал у них умиление. Сам, смотрите – какой умница. Через пару лет стены в моей комнатке покрылись пейзажами Парижа и Кольюра, Амстердама и Брюгге. Единственное, что мне не удавалось, – это человек. Фигурка на дороге или в лодке, или за столиком – да. Но портрет? Открытие, которое я сделал, заключалось в том, что картины, которые я копировал, запечатывали время, а я выпускал его наружу. Вторым открытием было то, что к тому времени, когда эти картины были написаны, “распечатанное” мной время не имело отношения. Проще говоря, это было настоящее время, которое я чувствовал, а никакое не прошлое. Где прошлое у Вермеера или Рембрандта? Нет и у Ван Гога тоже. Картина – это всегда хорошо законсервированное настоящее. Художник только здесь и сейчас, даже если рисует миллион лет назад на стене пещеры. Никакой памяти у него нет. Скучнее биографии живописца и придумать сложно. Глубина его прошлого измеряется длиной бороды, которую он отрастил себе.

– Но как же… – Саша вспомнил прошлогодний разговор в Кёльне. – Вспомните ваши коллажи. Старые афишки… – Он не умел подобрать слова. – “За сутки до рождения Вадим Вадимыча”? Апофеоз ностальгии. – Милый мой, – ВВ ходил по комнате, как будто что-то искал. – Наша страсть к сохранению ушедшего происходит от страха смерти. Дело не в прошлом, а в том, что человек перестал верить в Бога. Он цепляется за прошлое только потому, что, если прошлое сохранилось, значит, у человека есть шанс тоже. Это наивно, но психологически безотказно. Хотя на самом-то деле просто мешает расти новому. Да и какой смысл в прошлом, если сейчас его можно забронировать по интернету? Снимай, лети, вселяйся. Новые владельцы сдают квартиру, где прошло мое детство, посуточно. Между тем вот здесь (он сложил пальцы щепоткой) прошлого больше, чем в антикварной лавке. Потому что мои пальцы до сих пор помнят холод в классе. А больше ничего вернуть невозможно. Я обманул вас, уж простите. Плевать мне на прошлое, плевать на старые фотографии. Я изрезал их, отсканировал и выбросил. К прошлому фотобумага не имеет отношения. Я согласился работать с Фришем, потому что, когда копируешь, забываешь прошлое. – ВВ, наконец, нашел что искал. В белой канистре, которую он подхватил, плескалась жидкость. Он вынес канистру в коридор и поставил у двери. – Китайцы открыли этот эффект тысячу лет назад. Две тысячи. Художник копирует мастера не потому, что хочет повторить пейзаж, который тот нарисовал, а чтобы постичь дух, в котором находился художник, когда создавал картину. Она отражение этого духа, его единственный уцелевший носитель. Для китайского художника копирование – это медитация, на саму картину ему наплевать. Если копия удачна, если дух настоящего оживает в ней, ее приравнивают к оригиналу. А если художнику удается подняться на ступень выше, то копия даже превосходит оригинал в цене. Теперь она сама оригинал, то есть объект копирования. Копия копии – восточная лестница Иакова. Кажется, она была винтовой, вам не приходило в голову? – Саша встал, пожал плечами. – Я устал, – просто сказал он. – Уже поздно, закажите мне такси, пожалуйста. – Стоянка налево по улице, – ответил ВВ. Они вышли в прихожую, и Саша протянул руку. – По-моему, это называется “вампиризм”, – примиряющее сказал он. – То, что вы рассказали про копии. Энергетический. После общения с вами, во всяком случае – добавил он, – я чувствую себя выпотрошенным. – А я не спорю, я вообще заканчиваю, – Вадимыч не отпускал Сашину ладонь. – А кошку вам оставлю (рыжая и неизвестно откуда взявшаяся, кошка терлась об канистру). – Шучу. Поживет одна и вернется. – Вы что ж, уезжаете? – поинтересовался Саша. – Думаю. – К сестре? – ВВ потер щеку и опустил голову. – Вот, посмотрите, – ответил он. – Эта кошка с Форума. – Он взял ее на руки. – Настоящая римлянка, не то что мы с вами. – Он отпер двери. – Еще один вопрос, – попросил в дверях Саша. – Можно ваши часы? – Часы? – ВВ сбросил кошку и расстегнул ремешок. – Вот. – Саша перевернул их, он напрасно надеялся, что надпись померещилась ему. – Что это? – Саша показал на гравировку. – Что такое “Красная планета”? – Вадимыч вытянул губы, словно хотел свистнуть, и сощурился. – Так, ерунда. Школьный кружок по астрономии. Почему вы спрашиваете?

X

Один в толпе, Саша снова на исходной точке. Ночь в Риме только началась; время отмотали обратно; брошенный окурок еще не упал в реку. То же место, тот же фонарь, та же тень на воде. “Все-таки он прав, как бы банально это ни звучало, – думает Саша. – Нет ничего, кроме настоящего”. Он сидит на мосту и смотрит, как подвыпившие туристы бросают музыкантам монетки. “Лихорадушка”? Фадо? “Каста Дива”? Как называется оркестрик, который играет музыку моей жизни? “Может, и в самом деле лучше все вычеркнуть, – продолжает он разговаривать с собой. – Сторговаться с марокканцем да и забыть обо всем на свете”. “Давай иди за ней” (марокканец показывает глазами). Коротконогая невзрачная женщина с пакетом оборачивается, кивает Саше и спускается по лестнице на нижнюю набережную. Саша идет бок о бок с этой женщиной как старый знакомый. Ее рука ищет его руку, он разжимает пальцы. Деньги, сверток. Она возвращается на мост, а Саша садится под тополями. “Мальчик с собакой и продавщица фруктов, – думает он. – Кружок по астрономии… Хронофаги чертовы!”

Вот немец, он посадил мальчишку к себе на шею, а мать фотографирует. В этом же мгновении поместился чернокожий парень в белой шляпе. Он сидит на парапете, смеется и балансирует, вот-вот свалится. Его заслоняют две римлянки. “Чао, Бонфита” – “А домани, Лючия”. Римлянки даже в толпе словно одни на всей улице. Голени, головы, голени, головы. Девушка в красных джинсах застыла с телефонной трубкой. Одиночество невидимого собеседника. Снова лица, улыбки, слова. “Нет”, – говорит Саша. “Не может быть”. “Хотя?” “Она же сама написала, что едет в Италию”. В какой-то момент Лена смотрит прямо в глаза, но не узнает Сашу. Эффект толпы. И хорошо, что не видит, какое-то время можно пошпионить за девушками. Саша догоняет их на светофоре. Лена так близко, что видно светлые волоски на ее шее. – А мне не понравилось, – говорит подружка. – Было невкусно. – Не знаю… – Лена отворачивается и опускает плечо, чтобы поправить бретельку. Подруга ей давно надоела. Синдром первого путешествия. “Пойдем, здесь опасно”. “Это нам не по карману”. “Хочу спать”. Когда она уснет, Лена снова выйдет в город. На площади Цветов они протискиваются между столиков в гостиницу. – Prego! – зазывает официант. – Может, посидим? – предлагает Лена. – Нет, пойдем, – тащит подруга. – Я устала. Не засну одна. Они поднимаются в номер. Подружка сваливает пакеты с покупками в угол и запирается в ванной. Лена падает на кровать и включает телевизор. – Мне кажется, или они не поменяли? – вернувшись из ванной, подружка инспектирует простыни. – Выключаю? – спрашивает Лену. – Да, я только в ванну, – отвечает она. Когда Лена выходит из ванной, подружка дрыхнет.

XI

Саша ждет Лену в баре при гостинице. Он уверен, что девушки выйдут – не сидеть же в такую ночь в номере? Площадь как на ладони, целое представление. Фокусники, танцоры, торговцы цветами, музыканты… Толпа подростков облепила памятник. “А этот маленький индус? – Саша переводит взгляд. – Никогда не видел, чтобы кто-то покупал у него розы. И чего у них такой несчастный вид?” Он снова оглядывает площадь. Одна парочка артистов привлекает внимание. Скрестив ноги, первый сидит на земле и держит в отставленной руке палку. Он держит ее как факел, на макушке которого сидит второй артист. Визуально кажется, что второй висит в воздухе против законов физики, поскольку на вытянутой руке удержать такую тяжесть невозможно. “Как, интересно, это устроено? – думает Саша. – Наверное, приспособление спрятано где-то в балахоне. Тогда, если этот встанет, тот…” В этот момент он видит Лену. Она в коротких шортах и майке, и смотрит на него, машинально раскрыв меню. У нее темные от загара коленки. Официант что-то ей втолковывает, но, когда Саша встает навстречу, ретируется. – Ты одна? – спрашивает он. – Подруга спит, – отвечает Лена, не поднимая головы. – А ты? – Она смотрит на Сашу и быстро переводит взгляд площадь. – Один, – отвечает он. – Увидел вас на мосту. Ты не против? – Саша подзывает бармена. – Что ты хочешь? – Они заказывают. – Я видела твои немецкие фотографии, – говорит она. – Как прошло выступление? – Ты спешишь? – спрашивает он. Лена показывает на бокал: – Нет. – Отлично. – Но выпить они не успевают, у памятника происходит движение и все туристы как один поворачивают головы. – Что он принес? – спрашивает Лена про человека, который сваливает под памятником рулоны. – Это актер? – с тревогой спрашивает Лена. – Ты его знаешь? – Это Вадим Вадимыч, – говорит Саша. Он не слышит собственного голоса. Он видит, как ВВ отвинчивает у канистры крышку – он помнит эту канистру. Неспешно поливает рулоны. Показывает зевакам, которые столпились вокруг, эту канистру и даже дает понюхать. Потом выливает содержимое на себя. Толпа замирает, ВВ тоже неподвижен. Когда он выпускает изо рта струйку, зеваки смеются. Вадим Вадимыч поднимает руку и щелкает. В кулаке у него огонь. Не опуская руки, он смотрит на зрителей, потом протягивает огонь одному, другому. Зеваки пятятся или отнекиваются. – Это какое-то шоу, – говорит Лена. – Зажигалка… – это говорит он. – У меня есть, – Лена достает из кармашка. – Подруга курит. – Она протягивает Саше зажигалку, но зажигалка повисает в воздухе. – Ты его знаешь? – снова спрашивает она. Саша не отвечает, он встает, потому что теперь Вадимыча не видно, его окружила толпа. – …и соберет пшеницу свою в житницу свою… – слышит Саша. – А солому сожжет огнем неугасимым… – Он русский… – удивленно говорит Лена. Звенят монетки, потом раздается хлопок. Толпа мгновенно рассеивается, горящие рулоны катятся в пустоте. Слышен крик: – Carabineri! Официант секунду медлит, а потом сдергивает скатерть и выбегает на площадь. Какая-то женщина, прижав ладонь ко рту, быстрыми шагами уходит в переулок. На площадь вползает машина “Скорой помощи”. Теперь, когда все столпились вокруг машины, артисты разбирают свою пирамиду. Верхний спрыгивает с факела, и на секунду конструкция обнажается. Так и есть, штанга проходит через рукав сидящего и упирается в основание. Нижний просто удерживает конструкцию собственной тяжестью.

Часть третья

19. Метод холодного воспитания

Из костромских заметок Саши Сухого

…

“Погост Саметь, а на погосте церковь Николы, а в четырех кельях живут нищие, да двадцать дворов крестьянских пустых, побиты литовскими людьми, а другие от литовского разоренья обнищали, ходят по миру и кормятся Христовым именем, да к тому же погосту деревня Хреново пуста, а было два двора, а людей ссекли литовские люди”.

…

“Были и свои названия, кроме официальных. Так, например, Шунга, Яковлевское и Стрельниково назывались «Мыс», а людей звали «мысовые». Село Саметь и окрестности называли Заво́ржье, потому что Саметь лежала за речкой Воржа. Петрилово, Шемякино, Пасынково и Палачёво называли Ба́ршина, говорили: “Откуда приехали?” – “Да из Баршины”. Деревни Ярославской области называли Хаза́ра. Говорили: “Ходила в Хазару с рыбой”. Жителей села Куникова звали Ля́хи, говорили, что они польского происхождения. А деревни Вёжи, Ведёрки и Спас называли Пого́стье”.

…

“Саметь считалось богатым селом, хотя более ста пятидесяти домов вынуждены были ютиться бок о бок, так как все окрестности весною бывают залиты водою. Хотя в здешнем краю весь народ живет форсисто, зажиточно, на “городской манер”, каждая девица из окрестных сел все равно мечтает выйти замуж за “саметского молодца”. Даже в этом смысле и пословица у нас создалась: “Хоть и корочки глодать, да по Самети гулять”.

…

“Утром 19 мая 1913 года царский пароход «Межень» причалил к пристани возле Ипатиевского монастыря. В память о высочайшем посещении в храмы прибрежных сёл государем были пожалованы памятные иконы. В воскресенье 15 июня 1914 года точный список главной святыни Костромского края Феодоровской иконы Божией крестный ход, возглавляемый о. Сергием, перенёс в Саметь”.

…

Луначарский – Ленину, 1921 г.: “Между прочим был в ультракулацком селе Самети. Мужики степенные, с окладистыми бородами, очень умным взором, внимательные и терпеливые. По правде сказать, я положительно любовался на собраниях этими деревенскими министрами, которых никаким словом не проберешь. По-своему это превосходный человеческий материал. Если бы нам удалось когда-нибудь перемолоть эти камни на нашей социалистической мельнице, получилась бы первоклассная мука, но можно легко и переломать всю мельницу”.

Ленин – Дзержинскому, 1919 г.: “Необходимо как можно быстрее покончить с попами и религией. Попов надлежит арестовывать как контрреволюционеров и саботажников, расстреливать беспощадно и повсеместно. И как можно больше. Церкви подлежат закрытию. Помещения храмов опечатывать и превращать в склады”.

…

“К утру прибыл большой отряд красных. Завязался бой. Гремела пушка. Загорелась Саметь. Крику сколько было, слёз, воплей. На лошадях в телегах с утварью бежали мы в Клюшниково, где был у нас сенокос. Угнали с собой и скот. Саметь сгорела, как пук сухой соломы. К вечеру мужики запрягли лошадей в телеги и двинулись на пепелища. Ходили возле домов, копались в пожарище, в обломках, в обгоревших головешках, находили искореженные ухваты, гвозди, чугуны. По полю ловили разбежавшихся кур, гусей”.

…

“В конце 1926 года, не поладив с родителями мужа, молодые ушли из дома. Молодую пару приютил при церкви села Саметь местный священник. Муж Прасковьи Малининой стал звонарем и сторожем, а сама Прасковья Андреевна прислуживала в храме. Жили они в церковной сторожке. Об этом безобидном эпизоде впоследствии умалчивалось: председателю знаменитого на всю страну колхоза, коммунисту и депутату Верховного Совета не пристало иметь в своей биографии факт прислуживания в “очаге религиозного дурмана”.

…

“При Костромском телеграфе пристроилась на работу по разноске телеграмм попадья Яблокова. Интересно знать, каким путём она пробралась в советское учреждение? Яблокову необходимо с работы снять, а лиц, давших ей рекомендацию, взгреть”.

…

“Несколько дней тому назад накануне Рождества в селе Саметь поп устроил подворный обход села. Поп говорил: “Граждане, вы идёте в колхоз, значит расстаётесь с родимой землицей, которую ваши деды и отцы поливали трудовым потом. Вы, граждане, принимаете на себя печать антихристову. Ну делать нечего, идите. Только покайтесь и причаститесь в последний раз”.

…

“Удои в Самети высокие получаем, скот хороший. Проверенный и по продуктивности, и по потомству. Мы знаем родословную каждого животного. Лучших телочек оставляем на ремонт стада. Не ослабляем мы и такую работу, как раздой рекордисток. Уже шесть лет мы применяем в нашем хозяйстве метод холодного воспитания молодняка. Простудных заболеваний на ферме нет, молодняк растет крепким”.

…

“Ввиду того, что саметская религиозная община распалась, горсовет постановил договор с саметской общиной считать расторгнутым. Саметскому сельсовету предложено известить верующих о сдаче церкви и культового имущества”.

…

“В селе Саметь о культурном отдыхе колхозников не заботятся. Имеющаяся чайная представляет из себя кабак. На полу валяются окурки, столы грязные. На глазах у всех распиваются спиртные напитки. Буфет не имеет прейскуранта на продукты”.

…

“Мы, рабочие раскройно-посадной фабрики, знаем, что синагога пустует. Если туда собираются, то раз в год. Да и кто? – нэпманы, которые приходят потолковать о том, как избавиться от финотдела. Мы просим отдать синагогу под рабочее общежитие. Призываем всех рабочих Костромы присоединиться к нашему требованию”.

…

“Согласно постановлению Совета министров СССР № 4786 от 21 ноября 1951 г. для переноса из зоны водохранилища Горьковской ГЭС зданий и сооружений был организован трест “Костромасельстрой”. В связи с затоплением предстояло перенести 2435 строений. В соответствии с техническим проектом, колхозам и лесозаготовительным организациям предстояло очистить от леса и кустарника затапливаемые земли. План санитарных мероприятий по подготовке ложа водохранилища предусматривал также крепление 5 сибироязвенных скотомогильников”.

…

“Моя бабушка, мать Прасковьи Малининой, была очень верующей, всё время ходила в церковь, пока она была действующей. Я ходила с ней в церковь только иногда, так как нам в школе не разрешали этого делать. Бабушка настояла, чтобы я свою Люду крестила. “Не окрестите, – сказала, – я её на руки не возьму”. Мама договорилась о крестинах с отцом Сергием, а сама утром нарочно уехала в Кострому, будто она тут ни при чем. Бабушка перед смертью наказывала маме: “Не смей меня с музыкой хоронить”.

…

“Мне сейчас 30 лет. Я покончил с религией. Раньше меня заставляли быть религиозным школьная скамейка и старые обычаи. Сейчас мне удалось перевоспитать свою жену, которая была крестьянкой и до 1926 года хотела иметь иконы. В настоящее время мы пришли к заключению, что иконы нужно сжечь. 29 числа мы их сожжём, к чему просим присоединиться всех сознательных жильцов нашего дома по ул. Октябрьской Революции, № 73, а особенно партийца Сорокина, у которого иконы зачем-то лежат в погребе. Вношу предложение в союз безбожников организовать массовое сожжение икон, по примеру горловских рабочих”.

20. Черный монах

Август, 2015

На окнах неплотные занавески, и, когда солнце встает над крышей, Саша просыпается от желтого света. Он встает с кровати и несколько секунд неподвижно стоит внутри куба этого света. Толкает дверь, выходит. Доски под ногами еще холодные и мокрые. За оградой туман и слышно, как на коровах звякают колокольцы. Волга тоже в тумане. Когда Саша идет через кладбище, эмалевые лица на памятниках блестят. За углом, где бочка с водой, Саша раздевается. Он набирает из бочки ведро воды. Вдох-выдох. Р-р-раз!

В комнате аэропорта, куда Сашу Сухого отвели с паспортного контроля, находились двое штатских и немолодая женщина в форме. Ему показали с экрана несколько фотографий. Вы кого-нибудь узнаете? Тон был едва заметно насмешливым. Да. Кого, например? Вот. Кто это? Это Фриш. Кто он? Мой знакомый. А поточнее? У него в Германии фонд, он помогал организовывать литературные чтения. Чем он занимается? Руководит фондом, я полагаю. Вам приходилось выполнять его просьбы? Что вы хотите сказать? Он о чем-нибудь просил вас недавно?

Нет. Вы уверены? Этот вопрос задала женщина. Он посмотрел на ее округлые колени. Фриш просил отвезти картины, ответил он – если это имеет значение. Какие картины? Не знаю, я не интересовался. Это было в Риме, зачем-то добавил он. В Риме! Женщина сдвинула ресницы. Кому? Человеку, который пришел от него. Вы знали этого человека? Первый раз видел (это он сказал прямо в ресницы). Могу я задать вам вопрос? спросил Сухой. Задавайте. Почему вы меня допрашиваете? Это не допрос, развеселился один, а другой обошел вокруг и встал сзади. Чем тогда вызван ваш интерес? Он не знал на кого из троицы смотреть. Тем, что господин Фриш подозревается в нелегальной торговле предметами искусства и старины, ровно сказала женщина. Его данные поступили к нам по линии Интерпола, добавил тот, что сзади. Потом они замолчали. В этой паузе путешествие с переходом через Альпы, Германия и Рим, где Сухой встретил Лену, и Вадим Вадимыч – превратилось в сон. Сном их сделали ироничные голоса молодых людей, на чьих плечах даже в бане, наверное, виднелись бы звездочки. Если будет нужно, мы свяжемся с вами, услышал он. Идите, вы свободны. Он машинально нажал на дверную ручку и не чувствуя ног вышел. Контроль, багаж, перрон, поезд. Страх, который поселился в нем, был почти незаметным. Ты под колпаком, с удивлением понял он. Теперь они будут следить за тобой.

Первой в храм приходит Альбина. Эта немолодая высокая баба с длинными руками – наша староста. Она почти всегда молчит или откашливается, словно хочет что-то сказать. Альбина ставит корзину с цветами перед дверью и отпирает храм. Саша заходит следом. Сыро, прохладно; пахнет перегорелым воском. На чугунных плитах лежат серые квадраты света. Саша снимает ключ от колокольни с гвоздя и выходит. От ворот к нему навстречу идет Валентина. Раньше она была старостой. Они с Альбиной в контрах. Альбина делает вид, что не замечает Валентину. Та включит свет, эта потушит. Альбина цветы расставит, та переставит. Валентина хромая и совсем старуха, Саша только недавно узнал, что они сестры.

Когда Сухой вернулся из Рима, в Москву пришло настоящее лето. Через открытые окна в комнату все отчетливее долетал густой и нежный шелест листьев. По вечерам на футбольной площадке спорили подростки, и Саша узнавал повзрослевший голос сына. Жизнь, обманывавшая весенними оттепелями, выплеснулась на улицы. Город разделся, улицы заполнились беззаботными лицами, а Саша постоянно слышал насмешливый голос. Вы свободны, идите. Свободен? И что дальше? При каждом движении он, как рыба, заглатывал крючок все глубже, и этим движением были его мысли. Может ли он свободно перемещаться и говорить по телефону, например, или переписываться? Очевидно, да; очевидно, нет. Глазок камеры на Сашином компьютере давно заклеен скотчем, и на телефоне тоже. Эту машину с тонированными окнами Сухой видит у себя во дворе каждый день. С Леной они встречаются у Драматурга, но мысль, что квартира тоже просматривается, сводит с ума.

Саша представляет себя и Лену на экране чужого компьютера. Вот они раздеваются, вот любят друг друга. Подобная запись могла разрушить его жизнь, но вместо того, чтобы все рассказать Лене, он стал подозревать девушку. За то время, пока они не виделись, Лена изменилась. Она стала другой даже в том, как любила его. Из книжного она ушла весной, в июле уехала в Италию. Что она делала, пока они не виделись? Лена говорила, ее устроил к себе отец, и снова всё сходилось: её отец был полковник госбезопасности.

Отец Константин говорит, что приход в Самети мертвый. Никакой приход. “На Пасху кто красил, кто мыл? – жалуется он. – Городские”.

“Всю жизнь в колхозе как у Христа за пазухой”. “Чтобы самим что-то сделать – Боже упаси”.

“Не мы ставили, не нам снимать”.

Когда Саша слышал эти его упреки, он отвечал себе по-другому: они не равнодушные, а жестоковыйные. Даже баба Геля, и та чуть что: губы поджала, “обойдусь без вас”. А сама после каждой службы спрашивает: “Зайдешь?” Баба Геля у Саши единственный друг в деревне.

Радио закрывалось, программы одну за другой снимали. Убрали из эфира и “Литературные путешествия” Сухого. Подписывая бумаги, редактор сказал, что до лучших времен, но было и так понятно, что лучших времен не будет. Новая реальность говорила: ты проиграл, ты чужой. Такие, как ты, никому не нужны. Глядя в мутные стекла поезда, на котором он добирался до Костромы, или из маршруток – на трясущийся, как припадочный, ельник – он вспоминал свой переход через Альпы; время, которое навсегда осталось за поворотом. А с этого поезда на ближайшей остановке не слезешь. Направление было единственным, поезд набирал скорость. Только в Самети страх и тревога исчезали.

Утром с колокольни слышен каждый звук. Тут радио, там собачья цепь по доскам. Ведро пустое грохнет. Не такая она и большая, наша Саметь – за храмом дамба, дальше до горизонта водохранилище. Живем на воде, в каждом дворе лодка.

– Мое почтение, господин Морковкин! – говорит Саша. Это на колокольню поднимается его помощник.

Когда из люка высовывается рыжая голова, Саша приветствует Морковкина:

– “И послав оруженосца, царь повелел принести голову его”.

– “И принес на блюде, и отдал ее девице, а девица отдала матери своей”, – отвечает тот.

Морковкин превосходно знает Писание.

– Припозднились вы сегодня, господин хороший! – говорит Саша.

– Я после ночной, – отвечает Морковкин.

Щетина у него рыжая, и брови тоже рыжие. Он похож на деревенского кота. С утра от него попахивает, хотя сильно пьяным Саша его не видел. Морковкин широко крестится и берется за веревки.

– Начнем?

Первый год Сухой приезжал в Саметь только по праздникам, остальное время колокольня молчала, никому не приходило в голову влезать наверх по еле живой лестнице. “А тебе я запретить не могу, – говорил отец Константин, – ты наследник”. Облепленные пометом ступени на лестнице не скрипели, а проседали как стопка промокшего картона. Перила на площадке висели на проволоке, и было такое ощущение, что отпусти веревки – и вылетишь в небо. Когда в Москве его спрашивали, над чем он сейчас работает, он отвечал: “Над колоколами”. Он говорил это с легким сердцем. “Звонарь в сельском храме?” “Прадед-священник?” Было интересно наблюдать за реакцией. Удивление, любопытство, часто сочувствие. Одна женщина, вступившая с Сашей в переписку, даже уверяла, что хорошо знает Саметь. Он читал ее письма, пока она не стала пересказывать свои разговоры с отцом Сергием, его давно покойным прадедом. Все это он со смехом пересказывал жене. “Смотри, затянет тебя Саметь, – говорила она. – Сам начнешь разговаривать как эта сумасшедшая”.

Шесть раз Саша бьет в самый маленький колокол, потом в перемену с ним шесть раз в тот, что побольше, потом в первые два разом и в перемену с ними в третий, еще больший, и так со всеми зазвонными, пока не дойдет до альтовых. Оттуда в начало. Этот способ Сухой вычитал у Таннера, который слушал его в Москве в 1678 году. Русский колокольный звон не мелодический, главное в нем – ритм. Длинные трели зазвонных как бы пронизывают звон по горизонтали, это музыка, а средние и басовые держат ритм, это ритм-секция, вертикаль. Три этих звона слагаются в единый, притом что каждый слышен в отдельности. Что, по словам Морковкина, легко понять по аналогии со Святой Троицей. Раньше в колокола звонили с земли, просто раскачивали за веревки собственным весом. В “церкви под колоколы”, которые потом стали строить, колокола висели на самом храме, на шатре. Звонили тоже с земли. Колокольня появилась только в XVIII веке, хотя башни при церквях и раньше строили, но они были для часов. Не так важно, в гамму подобраны колокола или нет, даже лучше, если нет. В колокольном звоне диссонанс и есть гармония. У нестройных колоколов рисунок интереснее, это известно – как в многоголосом пении. При каких, между прочим, обстоятельствах господин Морковкин очутился в Самети? История безмолвствует, но приобретение для прихода он исключительное. Поет на клиросе, звонит, а казачьих песен сколько знает! Ни одного храмового праздника не обходилось без его штопаной гармошки. “Если кому в Москве сыграть, за пятёру приеду”. “Старший подъесаул Морковкин” (щелчок каблуками). Вот моя визитка”.

Через отца Константина Саша Сухой нашел звонарных дел мастера. Они созвонились и вскоре встретились. Бородач Володя завез его из Ярославля в лес на окраине Тутаева, где за железным забором надрывалась собака. Сухой привез деньги и в какой-то момент неприятно испугался (прибьют, ограбят) – и тут же устыдился. Он уже знал это околоцерковных дел свойство, когда все держится на доверии.

За воротами его встретил чумазый очкарик с залысинами, похожий на постаревшего Шурика, и мальчишка. “Шурик” не говорил ни слова, толковали звонарь-бородач и малый, оказавшийся сыном “Шурика”. А сами колокола лежали на земляном полу как части огромной матрешки. “Шурик” на цепях поднимал их. Они били пассатижами и вслушивались, подняв бороды. Гудело долго и торжественно. Сухой говорил “хорошо”, но “Шурик” качал головой. Поднимали новый. Снова били, снова задирали бороды. Сухой, чтобы прибавить себе веса, важно толковал с мужиками. Его терпеливо слушали, но потом взяли только один, который хотел он, а остальное подобрали сами. Там же в сарае рассчитались. Два больших колокола встали в багажник, а мелкие уместились на заднем. К вечеру он привез колокола в Саметь.

Отец Константин служит в Самети пятый год, а раньше служил в городе. Он богослов, ученый. А голос? Труба иерихонская. Окружение соответственное: костромская и ярославская интеллигенция. В городе таких любомудров несколько было, пока новый преподобный учености гнездо не разворошил. Кого в Кинешму, кого в Галич, кого в Чухлому сослал. А Константина в Саметь. Но рук наш не опустил, не стушевался – потихоньку и колокольню восстановил, и ограду отстроил, а прошлым летом так вообще царских наследников привез. Такого переполоху в Самети со времен Луначарского, наверное, не было. Камеры, журналисты, сюжет по федеральному каналу. Форма колокола строится по формуле логарифмической спирали, то же и панцири некоторых моллюсков, и даже форма галактик. Мастера открыли этот принцип по наитию, когда о логарифмической спирали известно не было. Новая форма колокола сообщала звону новый звук. Он лучше отвечал представлению о гармонии, ни одна другая форма не давала и близко такого эффекта. В колоколе сошлись и математика, и физика, и эстетика. Точный расчет – лучший звук – идеальный вид. При этом существовали они раздельно (как сказал бы господин Морковкин, это легко понять по аналогии со Святой Троицей). Чтобы открыть эту форму, требовался особенный тип мышления. Человек должен был воспринимать мир в целостности.

Под новую квартиру Сухой взял кредит, но после четырнадцатого года долги выросли, выплачивать стало не с чего, и квартира, которую они с такой любовью обживали, ушла с молотка. Они перебрались к теще, но что за жизнь в чужом доме? Жена теперь говорила с ним через усмешку, в ее голосе слышались ирония и горечь. Было видно, что она разочарована, а теща с Сашей и раньше особо не разговаривала. Он и был виноват: не стал богатым и знаменитым да еще втравил в финансовую историю. Зато теперь, когда Сухой ехал в Саметь, он ехал с легким сердцем. Москва выталкивала, а Саметь принимала. У него появился свой угол, это была сторожка при храме – каменный в три окна дом-коробка, обогревавшийся от котла. Мылся Сухой в дождевой бочке или ходил на Волгу, а по субботам в баню к бабе Геле. Поздно вечером, когда деревня спала, он курил на лавке. За кладбищем скрипели и шевелились плавни, ртутным блеском мерцала вода – как будто с той стороны поднесли свечку. Саметь спала, а его жизнь наполнялась чем-то новым, о чем Сухой не решался думать, и поднимал глаза на звонницу. Шесть колоколов чернели как груши, как будто и всегда здесь были. Когда Сухой только привез колокола из Тутаева и возвращался в Москву через Ярославль, он заночевал в Ярославле. Один, он точно так же сидел вечером на пустой осенней набережной и тянул рюмку. Год он собирал деньги, потом полгода договаривался, выбирал, перевозил. Теперь же, когда колокола висели на балках и гора валилась с плеч, на ее месте воздвиглась другая, еще большая, и это была гора будущего. Это будущее совсем не тяготило Сашу, а, наоборот, приподнимало в воздух. “Я повесил”, – сказал он однажды отцу Константину. “Это Господь твоими руками повесил”, – усмехнулся тот. А на Петра и Павла Сухой крестился.

Певчие девушки, да Морковкин, да Сухой-алтарник, да Тамара-староста, да отец Константин: вся команда. Летом воскресную литургию Сухой любит особенно. Огоньки свечек пляшут в солнечных лучах, в храме пахнет сеном, через окно слышно моторную лодку. “О благорастворении воздухов, о изобилии плодов земных и временах мирных Господу помолимся…” – отец Константин читает ектенью, потом кивает на кадило. Саша подкладывает уголь и заливает воду в чайник. “О плавающих, путешествующих, недугующих, плененных…” – продолжает отец Константин. Во время блаженств Сухой читает записки. “Еще молимся о здравии отрока Петра, Екатерины, Эмилии, Анны, отрока Сергея, Леонида, Марии, Кирилла, Юрия, Игоря, Анны, Сергея, Юрия, Ильи, Натальи, Жанны, Екатерины, Тимофея, Степана, Инессы, Ирины, Аллы, Антона, Александра, Александрины, младенца Юлии, болящей Анастасии, Елены, Юлии, болящей отроковицы Марии, Афанасия, Джохара, Антона, Ангелины, заблудшего Александра, Александра, младенца Саввы…” Когда открываются царские врата, Сухой встает с большой свечой на горнее место. Начинается Малый Вход. Через какие врата выходить? по солее куда, за аналой или перед? свечу, если погасла, зажигать от какого огня? Раньше Сухой с Малым Входом много путался.

Зачем он, человек европейского ума и привычек, писатель, еще недавно в шутку называвший себя безродным космополитом, – зачем он это сделал? Знакомые спрашивали негромко, как будто речь шла о чем-то, о чем не стоит говорить открыто. Он не знал, что ответить, и досадовал на тех, кто задает подобные вопросы, которые заставляют его не быть собой, а быть тем, кем он больше не был. Он рассказал отцу Константину. “Что мне говорить, посоветуй”, – попросил Сухой. “Душа возжелала”, – невозмутимо ответил тот. Что ж, лучше не скажешь.

Стоило приехать и отстоять службу, исповедаться и причаститься, как Сухой словно возвращался к себе. К чему-то, что имел от рождения, а потом стал писать, женился, родил сына, искал славы…

Да существует ли это самое “потом”? Или оно ловушка? А настоящий ты сейчас, и ничего, кроме этого “сейчас”, нет? Когда-то в юности он купил в букинисте Евангелие и больше всего поразился фразе, наугад прочитанной: “Се, ангел Господень является Иосифу во сне и говорит: встань, возьми Младенца и Матерь Его и беги в Египет, и будь там доколе не скажу тебе”. Он тогда почувствовал это буквально – что ты не один, что за тобой кто-то присматривает, заботливый и умный. Сейчас, спустя жизнь, он почувствовал на себе этот взгляд снова.

Во второе лето, когда жизнь в Москве вошла в новое русло, к нему в Саметь на каникулы перебрались жена с сыном. Они зажили в доме, который сняли на краю деревни, и за лето объездили всю округу. Однажды они добрались до рощи с часовней, каждое дерево в которой росло в память о затопленной деревне (имелись даже таблички). От рощи дорога вела по дамбе в Спас – крайнюю деревеньку с почти полностью разрушенным храмом и остатками большой усадьбы екатерининского времени. Песчаный пляж, сосны, частые и мелкие волны – за деревней начиналось водохранилище. “Как в Прибалтике”, – сказала однажды жена. “Так же мелко”, – пошутил Саша.

Над водой у самого горизонта виднелись зеленые шапки деревьев. Саша перечислял: Богословский погост, Важа… “Какие странные названия”, – заметила жена. “Это не острова, – ответил Сухой, – а бывшие деревни. Что осталось после затопления”. Он показывал сыну: “Вон в той жил дед Мазай. Помнишь? К которому Некрасов приезжал стрелять зайцев”. Сын тянул голову. “Морковкин обещал лодку, я хочу туда сплавать, – сказал Саша. – Ты со мной?” Не отрывая взгляда, сын кивал.

“Приносится в жертву Агнец Божий, вземлющий грехи мира, за жизнь мира и спасение…” Пока отец Константин вынимает частицы большой просфоры, Сухой готовит тепло. Так называют горячую воду, которую добавляют в вино (“…един от воин копием ребра Его прободе, и тотчас изыде кровь и вода”). Частицы – это Агнец, дева Мария, апостолы, пророки, пастыри и все верующие, живые и мертвые. Когда частицы выложены на дискос, а дискос поставлен на алтаре и покрыт – отец Константин берет на руки воздух и возносит его над Дарами. Это молитва о сошествии на Дары Святого Духа. “Бог есть Дух”, – говорит Христос. Стоит осознать это, как все встает на места. Сухой понял это вот как. На этом самом месте, вдруг осознал он, стоял отец Сергий, а до него Сашин прапрадед, и произносили они те же слова, и помогал им старший сын, например, или кто-то из деревни – как сейчас Сухой отцу Константину. Когда отец Константин читает молитву о сошествии Духа, Сухой молится за них. Когда он молится, прошлое сливается с будущим, а время исчезает. Нет времени, нет и смерти, только Настоящее, в котором все живы. Это Настоящее и есть Святой Дух, Истина и Бог. Некоторые богословы называют его Свободой.

За те несколько лет, что Сухой провел в Самети, они с отцом Константином объездили всю область и даже соседние. Это были монастыри и храмы, которых сохранилось много, и все они кое-как жили своей жизнью. Скиты и отшельнические пещеры, обители и погосты, иконы и жития святых и праведников, их населявших, и те, кто населял скиты сегодня, – составляли мир, который много столетий существовал отдельно от внешнего. Эту планету населяли те, кто, как Сухой, бежали от мира. По тому, какой необъятной оказалась эта планета, имена скольких насельников возвеличила и сколько подвигов прославила, становилось с последней очевидностью ясно, что внешний мир никогда и не был местом для настоящей жизни. История этого мира, которую называли “наукой”, была историей “машины” насилия над людьми, “машины” смерти. Однако эта “машина” воспроизводила не только жертв и палачей, но сотни тысяч тех, кто отказывался быть ими. Из века в век огромная часть людей не принимала закон “машины”, который позволял и даже предписывал одним попирать или убивать других, чужих или ближних. Противостояние никогда не заканчивалось, но с каждым витком времени становилось только непримиримее. Когда сосуд времени сужался и оба мира снова сходились в его воронке – было видно, что тех, кто вставал против “машины”, было почти столько же, кто вставал “за”, как будто эта вторая половина “за” существовала только для того, чтобы возвеличилась первая. У истории существовало оправдание, и это были отказники. Из побочного продукта истории, из отщепенцев и неудачников, и изгоев, какими Сухой раньше считал их, они превращались в главный материал истории и соль земли. Людей разных, воцерковленных и буйствующих, бродяжничающих и монашествующих, иногда совсем уже радикального толка вроде беспоповцев, нетовцев, бегунов и пр. – объединяло одно, и это одно было желание чистоты. Это желание было не просто свойственно человеку, а составляло его ядро и суть. Отброшенная или незамеченная – планета, о которой Сухой размышлял все больше, и та чистота, которую веками искали на ней люди, – превращалась в краеугольный камень.

Родственники, его и жены; те люди, с кем он сохранил отношения и кого не отпугивало, каким он стал в Самети; несколько старых, со студенческий жизни, приятелей, давно, оказывается, воцерковленных; но больше новых, знавших о его жизни с чужих слов – все эти люди охотно приезжали в Саметь, поднимались на колокольню и звонили в колокола. Потом одни стояли службу и причащались, а другие гуляли. Они часто отъезжали на берег водохранилища и устраивали пикник, особенно веселый, когда приезжала сестра жены, и дети носились по полю со змеем или фотографировали коров. Но те, кто приезжал в Саметь, останавливались в Костроме и вечером возвращались в город, чтобы проводить время, как привыкли – пить вино и обсуждать женщин и политику, или путешествия. С ними за компанию ехал в город и Сухой, но потом быстро возвращался в Саметь. Он отпирал храм и зажигал в закутке, где когда-то ночевал, свечку. Случалось, он не чувствовал ни слов молитвы, ни отклика, и не было страшнее уныния, которое охватывало его в такие минуты. Все казалось напрасным – и побег, и жизнь, ради которой он бросил Москву. Но иногда слова текли сами, и Сухой становился собой. Он больше ни в чем не сомневался, и эта уверенность наполняла его блаженством. Он обрел это блаженство не в путешествиях или книжном знании, а на сельском кладбище, где были похоронены его предки. Сухой словно стоял в преддверии чего-то безгранично расширяющегося. Ему хотелось сделать в сторону этого расширения еще несколько шагов, раздвинуть границы блаженства. Теперь, когда в Саметь приезжала его семья, он через несколько дней брал у Морковкина лодку и уходил один на остров, а на лето и вообще туда переселялся. Сухой жил в подклете колокольни, который уцелел в земле и который они с сыном понемногу раскопали. За лето они расчистили холм вокруг колокольни, а на следующий год откопали и расставили надгробия. Сухой молился в подклете, а в хорошую погоду на берегу. Когда он молился, он превращался в человека “никто и нигде”, наполненного тем, что искал всю жизнь. Эта свобода заключалась в блаженстве, а блаженство в Слове, потому что только Слово связывало его с Богом и, значит, тоже было Богом, ведь другой связи у человека просто не было. Миллионы слов, которые Сухой написал в прошлой жизни, были написаны словно для того, чтобы избавиться от них и услышать Слово. То, что однажды произошло с ним на острове, он никому не рассказывал, его бы тогда приняли за сумасшедшего. Какой-то храм на Волге, колокола. Толстощекий господин с прорезями глаз, потомок Романовых. А рядом человек в оранжевой рясе что-то показывает гостям на колокольне. Саша. Сюжет по телевизору, крупный план, в титрах “прихожанин”. И где? В деревне под Костромой. Тогда гора словно упала с плеч (Лена даже забыла расплатиться за кофе). Весь день не ходила, летала. Что, если он сделал это из-за нее? От подобных мыслей сердце стучало по-птичьему быстро-быстро. Про село и храм прочитала, а на лето записалась на экскурсию. В Кострому, в Кострому, в Кострому! Краевед со смешной фамилией Зонтиков – два дня по музеям и подворотням. В последний день она сказалась больной и осталась в номере. А когда автобус уехал, вызвала такси. Стрельниково, Шунга, Саметь. Не сказать, чтобы красивое место – дорога разбитая, руины в голубых елках. Но сам храм красивый. Лена привезла с собой его новые книги, это были переиздания. Повод. Стояла на службе с этими книгами под мышкой. Видела как Сухой в алтаре молится. Неприятное чувство, словно подглядываешь за чем-то, тебе не предназначенным. Когда началось причастие, девушка вышла. Она крещеная, но в храм никогда не ходила. Она здесь чужая. Лучше подождать на улице.

После службы Сухой переодевается и ставит чайник. Он слышит Тамару: “Там к тебе”. Заваривает, выходит. Узнает Лену не сразу, после полумрака глаза слепнут от солнца. Да и в платке она другой человек. Девушка встает навстречу и торопливо протягивает книги, как будто только за тем и приехала. “Подпиши, пожалуйста”. Сухой вертит в руках глянцевые томики, с хрустом раскрывает и пробегает несколько строк. “Ты не знал?” – спрашивает Лена. Сухой пожимает плечами. Девушка протягивает ручку. Сухой складывает книги и ручку на лавку. “Чай будешь? – спрашивает он и знаками показывает: “Идем”. “А потом поднимемся на колокольню”, – он кивает на фотоаппарат.

В закутке, где они пьют чай, Сухой расспрашивает про Зонтикова: как он, как здоровье. “Хорошо, – отвечает Лена и показывает на полку с церковными книгами. – Твои?” “Отца Константина”, – отвечает он. “Я видела тебя по телевизору”, – говорит девушка. Он разводит руками: “Никуда от него не спрячешься”. Потом Сухой водит ее по храму. “Это вот Федоровская, – рассказывает он. – Ее мой прадед от царя получил. А это Страшный суд”.

После колокольни они идут гулять на дамбу. “Здесь зимой купель, – Сухой показывает на залив, – а это моя лодка”. Девушка щелкает камерой. “То есть не моя, – поправляется он, – а Морковкина”. Девушка снова щелкает. “Какое счастье, – думает она, – что можно не говорить, а фотографировать”. Сухой рассказывает про затопленные деревни. “Места вообще интересные, – говорит он. – Я тебе потом поподробнее расскажу”. Когда он произносит это “потом”, Лена опускает камеру. Никакого “потом” не будет, ради этого она и приехала сюда, просто сама не знала. Она только немного завидует Сухому. Вот человек, который знает, кто он и что ему нужно. “А кто я?” Она идет на полшага позади Сухого. “Мне-то что нужно?”

“Наша радиовышка, – показывает Сухой, – там рядом есть хорошее место”. Он помогает Лене спуститься с дамбы. Входят в рощицу. За деревьями сверкает Волга. У воды трава и маленький пляж. Сухой снимает кеды, закатывает штанины и заходит в воду. “Тут купаются?” – кричит с берега Лена. Сухой показывает на вкопанный стол и скамейку:

“Да”. Он возвращается. “Если хочешь”, – говорит он и садится на траву поодаль. Когда девушка раздевается, когда Сухой видит тонкие и длинные ноги, как она переставляет их по неровному дну и как сверкает в ногах речная вода – он снова профессор Ашенбах. “И ты готов бросить всё? – спрашивает Сухой этого Ашенбаха. Отворачивается, ложится лицом в траву. “Пресвятая Пречистая Преблагословенная Дева Мария…” По лбу ползет муравей. Сухой открывает глаза и видит камень. Он встает и поднимает камень из травы. Взвешивает в руке. Отбрасывает. Находит побольше. Когда Лена оборачивается, он прячет камень за спину. Машет: “Дальше, дальше! Не бойся!” Лена плывет, смешно выставив подбородок. Сухой ставит камень на стол. Левую руку он кладет на скамейку, которая вкопана у стола. Передвигает камень на край. Опускает взгляд на руку. “Нет, невозможно”. Он смотрит на реку – Лена плывет обратно. Достает носовой платок и быстро, пока Ашенбах не опомнился, накидывает платок на кисть руки. Зажав зубами рубашку и отвернувшись, он сталкивает камень на руку.

Кострома, травмпункт. Очередь на рентген. “И как это тебя угораздило”, – вздыхает Лена. “Сам не знаю”. Сухому неприятно смотреть на распухшую руку. “Больно?” – Сухой пожимает плечами.

“Прости-прости”, – она берет за руку повыше локтя. “Я хочу рассказать тебе…” – начинает он, но не успевает: его приглашают в кабинет. “Перелом двух пальцев, – говорит доктор. – Со снимком на гипс”. Они тащатся по вспученному линолеуму на другой этаж. “Я хочу рассказать тебе”, – повторяет Сухой в новой очереди. “Представляю”, – отвечает девушка. “Нет, про другое”. Он всматривается в ее лицо. “Я видел его”. Лена поднимает глаза.

“Кого?” – “Прадеда”. – “Кого-кого?” – не понимает она. Сухой переводит взгляд на стену с плакатами. “Отца Сергия, – говорит он. – Моего прадеда”. Лена неуверенно кивает. “Это было на острове, – продолжает Сухой. – Две-три секунды. На берегу. Силуэт священника”. Сухой продолжает смотреть на плакаты. “Я подумал, – говорит он, – померещилось. Но он снова. Пристально так смотрит. Три-четыре секунды, потом исчез”. Сухой опускает взгляд на пол. “Не знаю, зачем я тебе рассказываю”, – говорит он. “Ты испугался?” – неожиданно спрашивает девушка. – “Что?” – “Когда увидел, что ты почувствовал?” Сухой медлит. “Как будто так и должно быть”, – отвечает он. Дверь в кабинет открывается, и его приглашают на гипс. Через двадцать минут, когда Сухой выходит, скамейка пуста, девушки нет.

Когда ночью Сухой, наконец, проваливается в сон, он видит себя за столом в трапезной, а в алтаре стоит большая кровать. Двое приступают к экзекуции над человеком, который лежит на этой кровати. Первый, в черном трико, рисует на животе жертвы красной помадой точку. Второй, одетый в камзол с белыми манжетами, смотрит в анатомический атлас. В руке у него скальпель. Он заносит его над животом и с усмешкой смотрит на Сухого. Сухой может остановить экзекуцию, но он молчит, он даже встать не может. Второй рассекает скальпелем кожу. Сухой не может оторвать взгляда от красной трещины, которая расползается по животу. Сухой видит пленку, которая покрывает пульсирующую плоть. “Почему он молчит, – беззвучно говорит Сухой. – Разве ему не больно?” Первый в трико открывает коробочку. Внутри – коротко нарезанные черные волосы. Эти волосы он высыпает на голый живот. Когда его напарник заталкивает волосы скальпелем под кожу, по телу жертвы пробегает конвульсия. В этот момент Сухой чувствует себя и палачом, и жертвой. Он отворачивается, а Лена и отец Константин даже не догадываются о том, что происходит. Когда Сухой снова смотрит в алтарь, на кровати лежит стянутый белыми бинтами куль. Размером с ребенка, он похож на крупную личинку. Сухой подходит, и, когда он наклоняется над этой личинкой, под бинтами снова пробегает судорога. “Почему я?” – слышит он голос. Этот голос звучит за кадром, но обращен к Сухому. “Почему я, отец?”

21. С легким паром

Рассказывает неизвестный

Стояла сухая зима, заканчивался 2015 год. Он уходил, а за ним уходил и тот отрезок тьмы, когда небо кажется особенно низким. Снега весь месяц не было, и голый асфальт сухо блестел в отсветах витрин. На улицах царила предпраздничная суета, и я шел по Кузнецкому, проталкиваясь сквозь веселую толпу.

У входа в Сандуны курили несколько голых, обернутых в простыни, человек. На мое “С легким паром!” они охотно закивали, выпуская изо рта густой дым. Я прошел между ними и открыл дверь. В предбаннике стоял тот особенный дух, который во втором классе пахнет вяленой рыбой, пивом и вениками. Малый в серой рубашке навыпуск, продолжая с кем-то разговаривать, взял мой билет. Я оглядел диваны, но свободных мест не было, как вдруг над перегородкой высунулась мокрая голова.

“Сюда, здесь”, – сказала голова и исчезла, как черт в свою табакерку. Мне захотелось отблагодарить человека, но, когда я сел, больше никто не повернулся в мою сторону. В полосатых простынях, с одинаково красными лицами – людей в бане как будто раздали из одной колоды.

Первый пар короткий, и я быстро вернулся. Предбанник наполнился звуками, я больше не чувствовал себя чужим на празднике плоти. Мне страшно захотелось квасу. Пока малый вытирал стол и составлял посуду, я машинально разглядывал его белую, покрытую темными волосками, кожу. Скучающим и одновременно бегающим взглядом он походил на остальных, снующих по залу с подносами – той обреченной схожестью, что и распаренные люди, которых он обслуживал.

Сделав несколько больших глотков, я вытер руки и достал планшет. Наконец-то я мог спокойно почитать о спорте. “Ты хочешь, чтобы я снял что? – услышал я. – Ты шутишь?” Это говорил долговязый человек лет сорока-пятидесяти судя по залысинам. Его черные раскосые глаза блестели, а крючковатый нос напоминал клюв. А второй, невысокий и крепкий, носил прозрачную рыжеватую бородку. “Меня, – рыжий протянул телефон. – Только без голых задниц, пожалуйста”. Первый сделал несколько снимков и вернул трубку. “Изображение отправлено”, – зачитал рыжий. Первый вопросительно посмотрел на приятеля. “Это моя новая девушка, – ответил тот. – Она ревнует”. “Разве у тебя кто-то есть?” – “Если ты неутомим в постели, женщине начинает казаться, что она не одна”, – уклончиво ответил рыжий. “Женская логика” (это сказал длинный). Оба негромко рассмеялись. “Сколько ей?” – спросил он. “Она студентка”. – “Поздравляю”, – хмыкнул длинный. Рыжий откинулся на спинку и почесал голое колено: “Драматург женат и больше не должен завидовать” (так рыжий назвал длинного). “Чему тут завидовать?” – “Что кто-то ревнует” – “Ты не знаешь, что такое женская ревность, Сверчок” (так длинный назвал рыжего). Помнишь Карлуша?” – “Шпиона?” – “Дипломата”. – “Конечно”. Сверчок наставил на длинного палец. “Вот у кого жена была действительно ревнивая”, – сказал тот. Сверчок недоверчиво усмехнулся. Драматург мрачно покачал головой: эта история трагическая. “Она турчанка”, – добавил он. “Расскажешь в парной”, – предупредил Сверчок. Они нацепили шапки и стали протискиваться к проходу. Я поджал ноги и сделал вид, что читаю.

В парной орудовал здоровенный детина в наколках. Поддав жару, он с лязгом закрыл заслонку и поднялся на верхний полок. “…забрал ее из Стамбула в Брюссель, – услышал я продолжение рассказа, – и тут же устроил выставку. Но то ли художник она была никудышный, то ли искусство непонятным…” (Тут длинный смахнул с лица капли.) “В общем, выставка провалилась и она взревновала его еще больше. Она…” “Мне жарко”, – перебил Сверчок. Они пересели. Мне хотелось услышать продолжение, и я пересел тоже. “…такие же сообщения получили и другие члены парламента, – продолжал длинный. – Точнее, все парламентарии-женщины, коллеги Карлуша по работе. Турчанка решила, что среди них его любовница, и сделала рассылку с угрозами”. Драматург надвинул поглубже шапку. “Это переходило границы, ведь это Европа, а не коммуналка, и, хотя скандал замяли, с этой минуты мой друг жил как на вулкане. Стоило ему задержаться после работы, как Эсра устраивала допрос, а потом закатывала истерику, особенно если в компании, где задержался Карлуш, были женщины. В ее турецкой голове не укладывалось, что мужчина и женщина могут встречаться чисто по-дружески. Дважды он обнаруживал ее в ванной, где она якобы готовилась вскрыть вены. Притом что никакой любовницы не существовало, мой бедный друг по-прежнему был влюблен в свою жену…”

“Дело, думаю, в каком-то комплексе”, – это сказал Сверчок уже в предбаннике. Не поворачивая головы, длинный согласился. “Больше всего мы ненавидим своих благодетелей”, – сказал он и вытер руки. “Алло! – длинный приложил к уху трубку, – Лаура? Слышно? Да, все в порядке. Просто набери, как освободитесь. Сверчок? – Он посмотрел на рыжего. – Как обычно. Да, тебе от него тоже. Целую”. Длинный убрал трубку и вопросительно посмотрел на товарища. “Своих благодетелей”, – напомнил тот. “Она считала, что этим он унижает ее, – продолжил приятель. – Дает понять, из какого она мира. Притом что сами они себя вторым сортом не считают, это уж точно”. Они помолчали. “Ей надо было выйти замуж за русского”, – сказал Сверчок. Длинный замотал головой: “Тогда бы они поубивали друг друга”.

“Эсра считала, что Карлуш любит ее из жалости, и это вызывало еще большие приступы бешенства. Она искала в нем противника и мстила как умела. В сущности, это был гордый и воинственный характер. Дочь янычара, она понимала язык силы, а он был с ней ласков. Она вызывала его на сражение, а он капитулировал. И не забывай, она считала себя художницей. Но что хорошо в Турции, никому не нужно в Европе, таких там тысячи. Когда родилась их дочка, девочка Мелисса с синими, как у отца, глазами, ревность Эсры нашла другой источник. Теперь она взревновала мужа к этой девочке. Эсра решила, что рано или поздно Карлуш отнимет Мелиссу, а ее выгонит, и нанесла удар первой. Она обвинила Карлуша в домашнем насилии. Но европейское терпение не русское, оно заканчивается даже у таких людей, как португальцы. К тому же в тот год Карлуша переводили в Россию, а Эсра ехать отказалась. Это была ошибка, нельзя мешать карьере – и Карлуш подал на развод. Однако турчанка не собиралась сдаваться. Как это ни парадоксально, она не хотела терять мужа, но еще больше она не хотела делить с ним дочку. Летом, когда он отправил их в Стамбул к теще, она уведомила о своем решении по почте. “Мы остаемся, – написала она. – Мелиссе здесь будет лучше. Ты сможешь иногда ее видеть”.

Первый год Карлуш регулярно прилетал в Стамбул, но все это были свидания при чужих людях и напоминали тюремные. А несколько раз он и вообще приезжал к закрытым дверям. Никакой европейский суд не мог помочь ему, ведь это была Турция – страна, которая только делает вид, что соблюдает законы.

Так прошло два или три года. Карлуш тратил время и деньги на перелеты, судебные иски и даже подкуп, но в ответ получал угрозы, что вообще не увидит девочку. Все, с кем он общался в Турции, только брали деньги и делали вид, что помогут, а на самом деле безжалостно обманывали. Когда он видел Мелиссу последний раз, она почти забыла португальский язык. В ее взгляде читалась азиатская покорность. Ты проиграл, словно говорили эти глаза – ты не спас меня. Этот взгляд был у него перед глазами, когда на мосту через Босфор он остановил машину и вышел. Он не слышал гудков и сигналов, он стоял у перил и смотрел в пропасть. Жизнь без Мелиссы не имела смысла. Или вниз, или… И он решил, что пойдет ва-банк”.

“Театральный фестиваль, на который пригласили Лауру, шел в султанском дворце, причем в той его части, где был гарем. Так мы оказались в городе, в котором фантазии частенько подменяют реальность. На первом же показе нашего спектакля я узнал Карлуша, он взял билет совсем близко к сцене. Мы не виделись около года и обнялись за кулисами как старые друзья. “Как ты нашел нас?” – спросил я. – “Увидел в городе афиши”, – ответил он. Вечером в мейхане, когда мы остались одни, он открыл мне свой план. “Завтра утром, – сказал он, – когда Мелисса пойдет в школу, она исчезнет. Белый мужчина с маленькой девочкой слишком заметная для полиции пара. Я хочу спрятать Мелиссу. У вас в театре никому не придет в голову искать ее”. Он поднял лицо и внимательно посмотрел на меня. В его голубых глазах читались отчаяние и уверенность. “Ты ничем не рискуешь, ты просто ничего не знаешь, – добавил Карлуш. – Это дочка твоего друга, которую он заберет вечером. А для Мелиссы поход в театр будет увлекательной прогулкой”. Я молчал и слушал дальше. “Из гарема на Босфор, – продолжил он, – ведет подземный ход, на время фестиваля его открывают по технике безопасности. Я буду ждать тебя с Мелиссой в лодке на пристани ровно в одиннадцать”. Карлуш подозвал разносчика и попросил еще чая. “А дальше?” – спросил я. “Ты уверен, что хочешь знать?” Я кивнул. Он придвинулся, а за ним словно придвинулся Ататюрк, под портретом которого мы сидели. “Когда вечером Босфор откроют для больших кораблей, – сказал Карлуш, – катер перевезет нас на португальское судно. Это сухогруз “Фернандо Пессоа”, его капитан мой однокашник. У входа в Золотой Рог навстречу ему пройдет румынская “Констанца”. Когда они поравняются, мы поднимемся на борт так, чтобы никто не увидел этого с берега”. В его глазах читалось спокойствие человека, который принял решение, а на губах – подобие победной улыбки. Когда я вернулся в гостиницу, я сказал Лауре правду: Мелисса побудет в театре, пока ее папа не закончит дела на той стороне Босфора. Лаура была в восторге”.

“На следующий день Карлуш появился за кулисами, но он был один и молча повел меня во двор гарема. Он шел так уверенно, словно знал дворец как свою квартиру. Открыв деревянную, в павлинах и тюльпанах, дверь с табличкой Exit, Карлуш щелкнул тумблером. В полумраке высветились точно такие же, как в гареме, изразцы, только зеленые. Тоннель плавно закруглялся и уходил вниз. Таблички светились через каждые десять-пятнадцать метров. Спуск был широким, тут могла свободно пройти повозка или целая колесница. “Царский холм весь изрыт, – донеслось до меня из темноты. – Где бы смутное время ни настигло императора, на причале его всегда ждала лодка. А изразцами тоннель украсили уже при османах. После любовных дел Сулейман любил покататься по ночному Босфору и спускался к воде прямо из гарема. Не один, разумеется. Кстати (тут я услышал короткий смех) – не все его спутницы возвращались обратно”. Голос пропал, потом стал долетать через стену. Я прибавил шаг и увидел спину моего друга. “Этот император Андроник был параноиком, – Карлуш рассказывал новую историю, – и довел страну до отчаяния. Он уничтожал не только реальных, но и вымышленных соперников. Недовольство, порожденное его террором, подавлялось новым террором. Никто не порывался бежать или сопротивляться, все ждали своей участи как загипнотизированные, пока не случилось вот что. Однажды прорицатель Сиф объявил Андронику, что видел во сне буквы иоту и сигму. Император решил, что это инициалы Исаака Ангела, его дальнего родственника. Но когда военный отряд прибыл арестовать Исаака, тот выскочил на них с оружием. Посланник убит, рассечен надвое. Охрана разбегается. Исаак в одной рубахе скачет через город к Святой Софии. Он ни в чем не повинен и призывает народ в свидетели. И пестрый, голодный, жадный, запуганный город – слышит этого человека. Они сочувствуют ему, ведь он отказался быть жертвой, а значит, и у них есть надежда. Еще вчера забитый и запуганный, народ толпами стекается к Святой Софии. Они требуют от императора справедливости. Андроник узнает о бунте на азиатской стороне Босфора. Он отправляется во дворец не сразу, он словно в раздумье. Потом лодка отчаливает. Андроник поднимается по тоннелю и выходит к народу. Он призывает выдать ему Ангела и окончить смуту. В ответ он слышит свист, в императора летят камни. “Ангела в цари! – требует чернь. – Довольно уже нацарствовался ты над нами, жестокий старик! Не хотим императора, чья борода от старости свилась в сосульки!” Под крики “Смерть Андронику!” император уходит с балкона. Он снова медлит, и эти часы стоят ему жизни. Если артист хотя бы секунду не знает, что ему делать на сцене – зритель это моментально чувствует и перестает верить. Чернь бросается в тюрьмы и освобождает всех невинных. Толпа идет на дворец, и Андронику ничего не остается, как бежать. Он хочет плыть к скифам, в родстве с которыми состоит по матери, но против него восстает стихия. На море шторм, вода не принимает убийцу. Корабли выбрасывает на берег, старик схвачен. Его привозят в Константинополь, и толпа, которая еще вчера пела ему осанну, теперь льёт нечистоты на его плешивую голову. Андронику отрубают правую руку и выкалывают глаза. Его возят на паршивом муле, а потом подвешивают на ипподроме и забрасывают камнями. Перед смертью обрубок руки тянется ко рту, но что он хочет сказать? Корону Константина Великого поднимают над головой молодого Ангела, а тело Андроника несколько дней валяется непогребенным, и каждый, проходя мимо, может на него плюнуть. Потом труп перетаскивают к Эфорову монастырю, где Никита Хониат, писавший хронику этих дней, и видит его”.

Когда мы вернулись, Мелисса играла в куклы с актерами пражского театра. Чуть позже привезли обед и Карлуш незаметно исчез. Иностранная речь, детский смех, звон посуды: всё смешалось под театральными тентами. Маленькой девочке и в самом деле ничего не стоило затеряться в нашем “гареме”.

После обеда Лаура уложила Мелиссу спать, а когда девочка проснулась, подошло время спектакля. Выкатил свою тележку буфетчик, вспыхнули рекламные экраны. Скамьи понемногу заполнялись зрителями, и пара живых факелов, горевших на стене, бросали на их лица оранжевые всполохи. Тут-то я и понял, в какую историю ввязался. И тревожная луна, вставшая над гаремом, и зловещие пики черных кипарисов, и крик муэдзинов – словно призывали город в свидетели несправедливости. Хотя в чем же тут была несправедливость, если ты помогаешь отцу, который отчаялся спасти своего ребенка?

Когда человек в костюме евнуха обошел двор с колокольчиком, мы с Мелиссой спрятались за кулисами. Это был не первый наш показ и Лаура выглядела как будто спокойной и собранной. Она делала вид, что переживает только из-за субтитров: не слишком ли высоко их разместили и не помешают ли они бегущей строке. Заиграл гимн фестиваля, объявили наш спектакль. Лаура играла бесстрашие неопытной юной любви, и Мелисса не отрывала от моей жены восхищенного взгляда.

Примерно через полчаса после начала в полумраке зрительного зала произошло едва заметное движение. Мигнул и погас на галерее фонарик и я разглядел несколько человек в военной форме, которые встали под аркадой, словно взяли театр под охрану. Я испугался, что они сорвут финал, и только потом вспомнил о Мелиссе. Надо было бежать. Я протянул руку, и девочка покорно вложила в нее свою ладошку. Мы незаметно выскользнули из-за кулис. Двор… небо… оглушительной треск цикад… дверь… тоннель… “Султан, – рассказывал я по дороге, – был самым богатым человеком в мире и любил катать свою принцессу по Босфору”. “Здесь мы будем ждать лодку, – сказал я, когда мы вышли на пристань. – На ней приплывет твой папа. Хочешь покататься с папой на лодке?” Мелисса молча смотрела на воду. Я не знал, что сказать, и замолчал, и тогда она горько расплакалась. Я взял девочку на руки. Она положила мне на плечо голову, и я почувствовал на щеке ее нежные волосы. Мелисса затихла. “Поскорее бы все закончилось”, – с тоской подумалось мне.

Мы стояли на пристани, и с той стороны Босфора, вышитая огнями, светилась Азия. Я невольно засмотрелся на красные узелки радиовышек. Ни кораблей, ни прогулочных катеров на Босфоре не было. Тишина как в театре, когда актеры ушли, а декорации еще не убраны.

Я заглянул Мелиссе в лицо – ее голубые глаза закрылись, она уснула. На часах было четверть двенадцатого. Я почувствовал себя самым беспомощным человеком на свете и тупо смотрел через пролив. Вдруг в самом начале моста беззвучно полыхнули вспышки и тут же раздались отдаленные хлопки-выстрелы. Я поднял голову – пересекая небо по дуге, над проливом полетели очереди трассирующих пуль. Ненадолго все снова стихло. Потом пули зашлепали по воде прямо перед пристанью. Я очнулся. Девочка, которую я держал на руках, вдруг стала самым ценным, что было в моей жизни, даже ценнее жизни (поразительное открытие для эгоиста, между прочим). Мысль об этом мелькнула где-то за кулисами сознания, но этого было достаточно, чтобы страх исчез. Я ощутил прилив силы. Последнее, что я видел, был военный катер. Он несся в сторону моста, часто подпрыгивал на волнах, и луч его прожектора подпрыгивал тоже. Когда я внес ребенка в гримерку, Лаура схватила ее на руки: “В городе военный переворот, – сказала она. – Нас вывезут чехи. Через два часа самолет в Прагу”.

“Да, – сказал в телефон длинный. – Хорошо. Выходим”. – “Ты готов?” – спросил он Сверчка. – “Постой! – Тот ждал продолжения. – А что стало с Карлушем? Куда он делся?” Длинный помолчал, пристально глядя на приятеля. “Ты помнишь Яну?” – наконец спросил он. “Нет” – “Это девушка, с которой Карлуш приходил ко мне” – “Боевая машина пехоты?” – “Она самая”. Сверчок кивнул. “Никто, кроме нее, – сказал длинный, – судьбой Карлуша не поинтересовался”. Он открыл рюкзак и принялся складывать вещи. “Как будто эти четыре года в нашей компании его не было”, – добавил он. “Тебя мучает совесть?” – спросил Сверчок. “Нет, но…” – его приятель не знал что ответить. “А мы над ней посмеивались…”, – вздохнул Сверчок. “Она нашла его, – сказал после паузы длинный. – Вернее, то, что от него осталось, пустую машину. Так ей ответили в ведомстве. Машину, которую он арендовал, нашли на мосту, где начинался штурм. В это время он как раз ехал с той стороны Босфора. Ни в списках погибших, ни среди арестованных его не числилось”. Он достал расческу и провел по мокрым редеющим волосам. “При падении с такой высоты, – добавил он, – человек от удара о воду теряет сознание и быстро тонет”. – “Ты хочешь сказать…” – начал Сверчок. “Не знаю!” – оборвал его длинный. “А девочку мы отдали в полицию” – добавил он. “А дальше?” – “Дальше?” – Длинный достал из кармана сложенный листок, развернул его и протянул приятелю. “А дальше мы улетаем на гастроли в Китай, – сказал он. – Самолет сегодня ночью”.

Длинный забрал билеты и застегнул рюкзак. Он дал понять, что разговор закончен, и встал с дивана. Подхватив сумку, вслед за ним поднялся Сверчок, и вскоре оба исчезли за дверью предбанника. Я остался один. Военный переворот, похищение из сераля, византийские императоры… Что чувствует человек, когда в его судьбу вмешивается История? Бессилие или, наоборот, прилив энергии? Когда против тебя восстали такие силы? И не потому ли мы готовы бесконечно слушать об этом истории? В нашу-то жизнь ни одна подобная сила не вмешивается, разве что автомобильные пробки… Тут я поймал себя на том, что длинный, возможно, пересказывал приятелю сюжет сериала, ведь Сверчок называл его Драматургом. С этими досадными мыслями на уме я оделся и вышел на улицу. Всматриваясь в номера машин, я ждал такси, как вдруг медленно, словно на пробу, пошел снег. Он был похож на мокрую шерсть и незаметно, но быстро выбелил асфальт. Я невольно вернулся к тому, что услышал. Мне вдруг страшно захотелось вспомнить и даже пережить чувство, которое с годами куда-то исчезло или выветрилось. Потому что когда-то, когда мой ребенок был маленьким, я тоже без колебаний мог отдать жизнь, лишь бы с ним ничего не случилось. Да что там “без колебаний”, я отдал бы жизнь с радостью.

Драматург шел навстречу женщине по-восточному красивой, как будто нарисованной внешности. За руку она вела девочку с пронзительно голубыми глазами. Драматург подхватил и поцеловал девочку. Женщина взяла его под руку. Они сели в машину. Когда машина поравнялась со мной, женщина коротко улыбнулась, а длинный кивнул из-за руля.

“С легким паром”, – ответил я одними губами и перевел взгляд на заднее сиденье. Но девочка смотрела в окно и словно не замечала ни меня, ни снега, ни города, которой её окружает.

22. Новая история Красной планеты

Рассказывает Драматург

Время бежит, и я почти не слышу тебя, любовь моя. Голос сливается с шумом дождя или это трещат цикады? Так или иначе, твой голос тонет, тонет, тонет… Время окаменевает в форме галактик и хранит все, что разбилось. Моего веселого Будду, например, или твою голубую чашку. За горизонтом событий можно воскресить даже человека, но узнает ли он меня? Из лишних билетиков, которые скопились в моем кармане, можно набрать целый зал зрителей. Пусть они сами пририсуют глаза дракону, я готов сесть ему на спину. Мы огибаем море, перелетаем реки, пересекаем пустыню и приземляемся в Китае. Пространство за спиной сворачивается, сады на его вазе зацветают голубыми шанхайскими молниями. Когда мы, наконец, встречаемся, когда, любовь моя, я вижу твои глаза – ты первым делом осматриваешь мои руки. Кожа покрыта красными клеймами, искусный художник! И так далее, так далее… Потом гастроли закончились и ты ненадолго уехала к родственникам. Я остался в городе и ждал тебя в одной из капсул восточного экспресса. Я писал тебе письма. Здесь полчища тараканов, рассказывал я, а из кондиционера пахнет карри, это готовит индус, он возит из Шанхая в Мумбай китайские телефоны. Единственное окно в моем номере выходит в стену. В щель между стенами я уронил очки, когда пытался разглядеть дно. Среди рубашек и презервативов, пакетов из-под чипсов и стирального порошка, пустых сигаретных пачек, окурков и проездных – мои очки тоже будут ждать воскрешения вещей из мертвых.

Я заканчиваю письмо, спускаюсь в подземку и начинаю новое. Представь, что по тоннелю вместе с поездом летят валькирии. Они заглядывают в окна и предлагают капли от насморка и зубную пасту. Потом толпа выносит меня на поверхность. Что бы я хотел? Любви, да и жарко – отвечаю этому типу (видела бы ты его лицо, настоящий индеец). Любви? Нет ничего проще, отвечает он. Иди за мной. Его зовут Дандан, он из Урумчи. Дом, в котором он живет, настолько тесный, что невозможно разойтись на лестнице. Вот в этой квартирке маленькая женщина чистит на корточках овощи, а на втором этаже идет игра в кости. Мы поднимаемся под самую крышу этого кукольного дома. Под койкой, затянутой солдатским одеялом, у Дандана спрятана целая коробка. Он заваривает чай и протягивает мне сухую тыкву. Я щелкаю зажигалкой, и постепенно мои ноги переносятся в облака. Пар, пар, пар. Сначала робко, а потом все настойчивее из коробки высовываются руки. Они высовываются из дырок, проделанных в крышке, и ловят бабочек, которые летают над коробкой. Хватают, утаскивают. Но бабочки вылетают, и руки снова пытаются поймать их. Что-то мешает им покинуть коробку и переловить всех бабочек, но что? Ведь никакого тела у них нет, это уж точно. И хотя я не понимаю ни слова из того, о чем говорит Дандан, – я все равно рассказываю свою историю. Моя жена – китаянка, говорю я. Она родилась в России, но предки у нее родом (тут я называю провинцию, куда ты уехала). Она сейчас там как раз, говорю я. А узнала она об этом из анализа. Сейчас можно сделать генетический анализ, и недорого. Но речь не об этом, продолжаю я. Потому что этот анализ потом сделали мне, и обнаружили тот же ген. Выходило, Дандан, что мы с женой родом чуть ли не из одной китайской деревни. Шанс на миллион, познакомились-то мы случайно и поженились по большой любви, которая внезапно охватила нас. Вот я и спрашиваю, друг мой, – где ж здесь любовь?

Индеец молча улыбается, а потом растопыривает пальцы. Пять, показывает он – у меня в Урумчи пять детей. Ну вот, смеюсь я – хотя бы в чем-то наступила ясность. Дети. Дандан тоже смеется, а потом снимает с телевизора доску. Сыграем, спрашивает, в кости? Мой пращур, продолжаю я, был купцом и ходил на Дальний Восток. Вот я и думаю, не привез ли он оттуда жену-китаянку? Откуда-то этот ген во мне взялся? Дандан ставит доску на табурет и качает головой. Но речь, говорю я все тише, не об этом. А о том, что напрасно, выходит, мы мечемся. Зря эту самую любовь ищем. Потому что это не любовь толкает нас друг к другу, а кровь. Среди миллиардов личинок только она соединяет две единственные. Может, это и есть свобода? Когда никакой любви, никакой свободы нет? Дандан молчит, потом босой ногой подвигает коробку. Он крутит пальцем у виска: сумасшедший. А знаешь, говорю я – ты прав, индеец. Раз нет любви и нет свободы – что нам остается? Давай свою коробку, вот деньги.

23. Огонь любви

Эпилог

Осенью 187* года случилось мне поехать в Кострому по делам наследства. В тот день повозку нашу тащили по разбитой дороге две гнедых с подвязанными хвостами, а на козлах заправлял Устин, неразговорчивый малый, нанятый в городе. С раннего утра зарядивший дождь мелко хлестал лошадиные спины, тучи над Волгой шли без просвета. Ничто, кроме верстовых столбов да безымянных деревень на курьих ножках, не развлекало взгляда. Я поднял верх и закрылся фартуком. Мысли мои были об горячем ужине в губернском трактире или уносились в Москву, где остались мои матушка и сестры и где меня ждала театральная школа – как вдруг на пригорке показалась белая колокольня. Это будет Спас, ответил на мой вопрос кучер. Спас? воскликнул я. Не тот ли это Спас… И я назвал дедовскую фамилию. Так точно, откликнулся малый – они самые.

Сельцо Спас, что неподалеку от Самети, принадлежало дядьке моего покойного отца, а моему двоюродному деду Кондратию Львовичу. Он жил тут помещиком в николаевские годы и умер задолго до моего рождения. Никогда не видел я и дочери его Ольги, а моей тетки, почившей бездетною. Спас числился нежилой и запущенной усадьбой, а дела его расстроенными. На семейном совете решено было избавиться от него тотчас по вступлении в собственность, однако дело, казавшееся из Москвы легким, затягивалось. Требования мои либо встречали отпор, либо такую уклончивость, от которой добра было ждать нечего. Шла уже вторая неделя, а моим разъездам не видно было ни конца, ни края. Со скуки я отыскивал взглядом колокольню, которая то показывалась над лесом, то исчезала. Наконец злость и любопытство взяли верх и на первой развилке я приказал Устину сворачивать.

Дорога повела полем, а потом спустилась в ольховый кустарник к плотине. Не только колокольня, но и целиком церковь теперь открылась взору. Неизвестный архитектор выстроил ее круглой с тремя каменными крыльцами в русском стиле. Кроме двух галок, которые с недовольным криком поднялись с крестов, ничто не приветствовало нашего здесь появления. Повозка стала подле церковных врат, из коих одна решетка висела на петле, а другая отсутствовала вовсе. Чуть поодаль стоял дом, от которого остался почерневший дымоход да полуразрушенный флигель. Дождь перестал, и я вышел из кибитки. Вымощенный кирпичом двор уводил на заросшую кипреем аллею. Берега яруги, к которой она выходила, были обложены белым камнем, изрядно уже поредевшим, а на пригорке виднелся остов китайской беседки. Что и говорить, невзрачная картина предстала перед моим взором. Выкурив на пруду папироску, я вернулся.

Среди могил одно изящное надгробие особенно привлекло мое внимание. Это был каменный, из черного ламбрадора, крест, подле которого сидел, скорбно сложив крылья, беломраморный ангел. Рыжий мох густо покрывал надпись на плите, словно судьба нарочно не желала, чтобы я узнал что-либо.

Неожиданно возница мой кого-то окликнул. Я обернулся и увидел мальчишку. Он бежал к нашему тарантасу, прижимая к животу котомку. Издалека было видно, что лицо его пестро от веснушек, как перепелиное яйцо. Он назвался сыном здешнего священника. На вопрос мой, где же батюшка, мальчик показал на котомку и ответил, что отец служит не здесь, а в церкви при сельском погосте. А здесь, как барин умер, не служит.

Жили сын и мать поповичи во флигеле, который я сперва принял за разрушенный. Сережа (так звали мальчика) принес ключи и, не спрашивая моего желания, отпер один из входов. Я поднялся на крыльцо, вошел и поднял голову. Своды и столбы храма были от пола до потолка тесно покрыты клеймами с живописью. Выполненные в старой манере, они поражали естественностью лиц, особенно среди ветхозаветных сцен об Ионе, Вавилонском столпотворении и царе Давиде. Я невольно засмотрелся на то, что видел. Очнулся я от того, что Сережа позвал меня. Сбоку в стене обнаружилась лестница, и мы спустились под землю. Когда Сережа зажег свечку, я увидел просторный зал, посреди которого один к другому жались три небольших надгробия. Это был фамильный склеп, где нашли успокоение мои далекие родственники – Кондратий Львович, супруга его Анна Петровна и дочь их Ольга. Я коротко помолился над их прахом. Отчего жизнь складывается так, что чужое мы знаем как свое, а своего не помним?

А чье это надгробие с ангелом? вспомнил я, когда мы вышли. Знает папаша, ответил мальчик. Да где же он сейчас? Отец Платон на погосте, ответил тот. Далеко ли? Да три версты будет. Любопытство подсказывало, что Спас нельзя покинуть тотчас и я приказал ехать. Усадив мальчишку на козлы, Устин тронул лошадей. Повозка наша снова покатилась в дорогу.

Сережа оказался разговорчив и болтал без умолку. Вскоре я узнал, что на плотине хорошая рыбалка и что круглые окна в колокольне остались от курантов, разбившихся об землю в год смерти барина. Главного святого здешних мест звали Прокопий Большой Колпак, он приплыл по Важе в долбленой колоде и до кончины не снимал чугунную шапку. Все это и другое он рассказал, то поворачивая ко мне веснушчатое, как бы смеющееся лицо, то рассеянно, даже с грустью, глядя по сторонам дороги, которая шла то по полю, то отлогими спусками оврагов. Наконец мы увидели рощицу. Пара черных куличков с плачем метнулась в небо, когда мы подъехали. Между липовых макушек показался деревянный купол. Здесь, стой! воскликнул мальчик и спрыгнул в лужу. Взятые под уздцы, лошади медленно втащили нас за изгородь. Я завалил отяжелевший верх. Это было кладбище. Могильные кресты косо торчали меж липовых стволов, а замыкал аллею деревянный храм с позеленевшей от сырости крышей. Над входом теплилась лампада, бросавшая отсветы на икону. Огонек светился и над входом в каменную колокольню, стоявшую отдельно.

Да где же твой папаша? Или ты все выдумал? Спросил Устин. Но Сережа не услышал, а схватил котомку и подбежал к колокольне. Из двери в ту же минуту вышел худой высокий старец. Мальчик встал перед отцом, опустив голову, и тот перекрестил соломенную макушку, а потом прижал мальчика к синему своему армяку. Он поправил скуфью и потрепал мальчика по волосам. Я заметил, что старик сильно хромает на правую ногу, которая была у него как будто вывернута, как после ранения или неправильно сросшегося перелома.

Отец Платон отшельничал в той самой колокольне. С изумлением и завистью разглядывал я восьмиугольную каморку, более напоминавшую корабельную каюту. В ней не было ничего лишнего. В полумраке виднелась полка с книгами, привешенная у потолка, и темная божница со свечами и иконками. Узкое окно-бойница вело на двор и почти не давало света. Через комнату тянулась труба от железной печи, над ней сушилось белье. В стене, завешенная тряпицей, была пробита лестница, ведшая на звонницу. Это была и келья, и кабинет, и спальня, и кухня. И я вновь испытал странное чувство сожаления и зависти к тому, что видел.

Между тем Сережа принес воды и дров, и вскоре на печи принялся выводить рулады медный чайник. На столе появились пироги с визигой и соленые грузди. Меня усадили к лежанке, а сам отец Платон устроился в кресле, которое было на львиных лапах – видно, осталось от усадебной жизни. Сказавшись случайным путешественником, я расспросил отца Платона о приходе. Он принялся неохотно рассказывать. Да и что может быть интересного на погосте? И вскоре разговор наш свернулся на прежних хозяев. Я навострил уши. Глядя в изможденное лицо священника, по самые губы заросшее волосами, я поражался молодому взгляду его черных, как бы цыганских глаз. Этим взглядом он буквально сверлил и меня, и тех, о ком рассказывал.

Кондратий Львович, покойный владелец усадьбы, был сыном екатерининского гвардейца, вышедшего после Семилетней войны в галичское воеводство, которое вершил верой и правдой до самого образования нынешних губерний. В юности он отличился в битве народов под Лейпцигом, где показал пользу, проистекавшую от артиллерийской науки, был пожалован орденами и с почетом удалился в родные пенаты, где обустроил жизнь по образцу, подсмотренному в походах. Так появились в Спасе главный дом о шести колоннах и проездными воротами, чугунные решетки на балконах, регулярный парк, пруды и “парнасики”. Слыл он человеком суровым, но справедливым, и распоряжался двумя тысячами крепостных душ сообразно собственному разумению об их благе. Так, узнав однажды, что в ивановских его землях проистекает нехватка населения, приказал Кондратий Львович созвать на двор сто холостых парней и девок, венчал их тут же скопом, распределив мордатых к мордатым, а красивых к красивым, а потом приказал выдать “на зубок” по корове и лошади и отправил заселять ивановские пустоши. Эти и другие, совсем уж баснословные, слухи циркулировали большей частью в среде мелкопоместного дворянства, которое Кондратий Львович презирал за бездеятельность и всячески третировал, сутяжничая и разоряя по любому поводу. Что до крестьян уезда, те считали, что для мужика нет лучшей доли, чем жить у Кондратия Львовича за пазухой. Тогда же итальянский архитектор Маринелли возвел в Спасе храм о двенадцати лепестках и колокольню. Была она двадцати трех саженей и слыла самой высокой в округе. Перед алтарем нового храма он велел ископать склеп на три комнаты для будущего упокоения своего, своих домочадцев и многочисленных потомков. Однако судьбе было угодно, чтобы в первых двух браках помещик овдовел бездетным. Молва приписывала бесчадие Кондратия наказанием за грехи сладострастия с крепостными девками, однако спустя три года новая супруга его Анна Петровна все же понесла и благополучно разрешилась от бремени. Так на свет появилась дочь Ольга. Она росла, не зная заботы и горя, окруженная лучшими учителями и гувернантками, и это для ее утехи появились в саду китайский павильон с эоловыми арфами и пруды, а на антресолях библиотека. Когда же Ольга Кондратьевна вошла в возраст, приличествующий невесте, она была уже настоящая черноглазая красавица.

В уезде нашем существовал обычай на Духов день возить поспевших невест на катание. Так столбовое дворянство и именитое купечество щеголяло друг перед другом богатым выездом. В свое время отвез Ольгу в общество и Кондратий Львович. В тот день приметил он на паперти молодого дворянина в голубом мундире гвардейского прапорщика. Это был Петр Петрович Аристов, сын богатого галицкого помещика, служивший в Петербурге. Когда запряженная шестериком коляска с красавицей Ольгой поравнялась с ним, судьба молодого человека решилась, он влюбился, и Кондратий Львович, зорко смотревший по сторонам, понял это по одному только его взгляду. А через два дня молодой человек прибыл в Спас с визитом. Он понравился обитателям усадьбы. Анна Петровна, слывшая капризной и злой барыней, нашла его “шарманом”, а ее наперсница, приживалка Мелехова, вынула из-за щеки дулю и аттестовала “лямурчиком”. Что до Ольги Кондратьевны, она оставалась ровной, но петь перед чаем отказалась и рано ушла к себе. Через несколько дней Петр Петрович явился в Спас снова. Они с Кондратием Львовичем уединились. Петр Петрович высказал тому свое признание. Когда увидел я существо столь возвышенное над всем земным творением, сказал он – биение сердца моего замерло в нерешительности от гибели или блаженства эдемских восторгов… и в том же роде, приличествующем столичному гвардейцу, не чуждому слога. Старый барин выслушал его внимательно. Он хорошо знал родителей прапорщика, это был именитый и богатый галицкий род, посему предложение Петра Петровича было принято положительно. Свидание отцов состоялось как бы случайно на ярмарке в Галиче. Старики подружились и вскорости навестили друг друга лично. Иван Христофорович угощал Кондратия Львовича крепостным оркестром, который изрядно надсадил тому уши, а Кондратий Львович устроил в честь Ивана Христофоровича такой фейерверк, что галицкий помещик три дня проходил с гудом в голове.

Когда сговор свершился и свадьба была назначена, Петр Петрович засобирался в Петербург по делам отставки. Ольга же Кондратьевна оставалась словно безразличной к собственной участи. Никто не знал тоски, которая поселилась в ее сердце, когда Петр Петрович уединился с батюшкой. Причина этой тоски была любовь, и эта любовь не имела касательства к прапорщику в голубом мундире. Расскажу вам, как открылось это печальное дело. Однажды утром, когда Кондратий Львович по своему обыкновению отправился на конный двор, взору его представилась следующая картина. Перед парадным крыльцом увидел он молодого человека, стоявшего на коленях. Он узнал того, это был сын разорившихся помещиков Лермонтовых, живших неподалеку, дальних родственников знаменитому поэту, который, впрочем, в те годы знаменит еще не был. Предерзостный этот Лермонтов, не вставая с колен, открылся Кондратию Львовичу. Жар моей души невыносим, воскликнул он – я не могу жить без любви Ольги Кондратьевны и буду стоять на коленях до тех пор, пока не стану обладателем предмета моей страсти или пока несчастная любовь не испепелит меня. Я и Ольга любим друг друга. Прошу вас отдать ее за меня замуж.

Надо знать Кондратия Львовича, чтобы представить бешенство, в которое привели его слова этого решительного, решительно безумного молодого человека. Однако он всего только выпроводил Лермонтова с обещанием дать ответ вскоре. Ничего не говоря Ольге, он вызвал Петра Петровича. Будучи человеком военным, тот положил решить дело разом и на следующий день отправился в имение Лермонтовых. Миром, однако, обойтись не пришлось – уже через минуту разговора Лермонтов назвал прапорщика “фазаном” и “олухом”, а тот парировал “назойливой мухою”. Стреляться решили верхом на конях завтра же утром. Но злая судьба преследовала Лермонтова, он промахнулся и получил от прапорщика пулю в ногу. Истекающего кровью, его свезли на излечение, а довольный собою прапорщик умчался в Петербург по делам выхода в отставку.

Дело бы забылось, если бы не Ольга, до которой о поединке дошли слухи. Хранившая доселе молчание, она бросилась к ногам отца, умоляя отменить свадьбу и выдать ее за Лермонтова. Так ты любишь этого оборванца! в бешенстве вскричал помещик. Не бывать! И приказал слугам не спускать до свадьбы с Ольги глазу. Потянулись мучительные дни домашнего заключения. Петр Петрович все не ехал, свадьба приближалась – как вдруг в одно прекрасное утро помещик увидел в окошке знакомую картину. Едва оправившись от раны, Лермонтов не только не оставил притязаний, но явился на двор в еще большем исступлении. Правда, стоял он теперь только на здоровом колене, поддерживая себя палкой. Он снова говорил об жаре души и что не проживет и дня за дверьми дома его избранницы. И пусть огонь любви испепелит меня, если мы не будем вместе. Ну так я охлажу твой жар, пообещал не на шутку обозленный Кондратий Львович и крикнул двух гайдуков. Те спустили молодого человека в подвал, и Лермонтов покорно позволил сделать над собой это. Жалобы его родных не изменили барского решения, и, пока не состоялась свадьба, Лермонтов сидел взаперти. Молодых венчал костромской архиерей соборно с духовенством, и после всех пиров и визитов Ольга Кондратьевна удалилась с Петром Петровичем в имение Савино, пожалованное молодоженам в приданое.

Так чей же памятник на кладбище? нетерпеливо спросил я, выслушав эту трагикомическую, в провинциальном духе, историю. Имейте терпение, молодой человек, ответил старик и вновь словно просверлил меня взглядом черных цыганских глаз. Неспешно нарезав яблоко и побросав гроздья калины, которую принес Сережа, он залил кипятком чайник и продолжил. Вскоре после свадьбы Ольги, рассказал он, которая покорно жила за Петром Петровичем в Савино, Кондратий Львович ощутил прилив тоски и одиночества, которые раньше ему по складу характера были неведомы. С Анной Петровной у них давно стали нелады, но окончательное отчуждение поселилось только после замужества Ольги. Скоро в огромной усадьбе они зажили как соседи. Но любовь, страстная и нежная, все же согрела последние годы жизни грубого помещика. Это была крепостная женщина Липочка. Через год после свадьбы дочери он зажил с ней на своей половине в открытую и даже задумал бракоразводный процесс, чтобы жениться на той, которая к тому времени была от него беременной. Случай пришелся к случаю, из Петербурга доставили в Спас письмо от сильных мира сего друзей Кондратия Львовича, в котором извещалось, что жалобе по делу самоуправства над молодым Лермонтовым дан ход и что для предотвращения неугодных последствий требуется, чтобы Кондратий Львович лично явился в столицу для улаживания сего крайне щепетильного дела. Так он и поступил. Много не медля, простился он со своей Липочкой, пообещав привезти из Петербурга разрешение на развод, и на рассвете январского дня 183* года выехал в столицу, выслав вперед несколько конных подстав со своими кучерами. Однако в Петербурге завершил он свое дело не слишком благополучно, если не сказать – потерпел фиаско. Его обязали уплатить за оскорбление действием по уговору с пострадавшим, а также дали понять, что развод будет крайне затруднительным, и даже если состоится, о четвертом браке не может идти речи. Раздосадованный такими препятствиями, Кондратий Львович решил сделать хотя бы малое, то есть отпустить Олимпиаду на волю, закрепив за ней сельцо Ступино, о чем в боковом кармане своей дорожной бекеши вез оформленный документ. Пасха в тот год была поздняя, и только на Фоминой неделе наш помещик сел на паром, чтобы переправиться на левый берег. В Костроме он остановился в собственном доме, чтобы перевести дух перед последним отрезком дороги. Но отдохнуть ему не пришлось.

И в прежние времена, и в нынешние человек живет-живет себе, имеет далекие намерения и даже бумаги в бекеше, эти самые намерения подтверждающие, – а на самом-то деле не знает даже того, что ждет завтра. А день завтрашний приносит с гонцом из Спаса письмо, в котором сообщается, что в пятницу на Страстной неделе ненаглядная его Липочка разрешилась от бремени мертвым младенцем и, сутки промаявшись грудницей, отдала Богу душу, не приходя в сознание, и что похоронили ее за алтарем усадебного храма. Примчавшись в Спас, Кондратий Львович мрачно уединился на своей половине. Он никого не желал видеть. Через три дня, однако, потребовал он к себе приживалку Анны Петровны – Мелехову. Из-за дверей сперва был слышен только голос барина. Он все более возвышался до грозных окриков. Потом усадьбу пронзил нечеловеческий крик и что-то с грохотом застучало по полу. Раздались шаги, дверь распахнулась. В дверях стоял барин. Его лицо было сведено судорогой. Гей, нагаек! зарычал он. К нему бросилось несколько псарей. Схватив Мелехову, которая валялась в ногах, они втащили ее в комнату. Растянуть на полу и спустить шкуру, пока не скажет правду, приказал разъяренный помещик. Дверь захлопнулась, и страшные звуки полетели вскоре с барской половины. Это был вой, а потом и визгливый лай, и рык. Зажав уши, обитатели попрятались по комнатам. Всё в усадьбе замерло в ужасном ожидании. Наконец дверь медленно отворилась. Из кабинета вышли четверо псарей, неся на мокрой простыне разбухшее от крови тело Мелеховой. К барыне! приказал помещик.

Анна Петровна встретила процессию, стоя у туалетного столика. Она старалась сохранить присутствие духа, но вид растерзанной женщины заставил ее вскрикнуть. Псари вывалили Мелехову на ковер. Говори! приказал помещик. Но Мелехова только стонала. Стерва! выругался он. Хлещи по животу! Псари вновь достали арапники, но Мелехова простонала: скажу… пугала Олимпиаду… сама… Анна Петровна… Душила ее привидением… Помилуйте… Сдайте ее доктору Кораблеву, чтобы пользовал со всею тщательностью, приказал Кондратий Львович. Всем вон!

Что было за дверью, никто не мог узнать и не смел догадываться. Ближе к ночи, однако, помещик приказал подать лошадей и уехал в Савино к дочери. Анна же Петровна больше месяца не выходила со своей половины, а когда вышла, отправилась в Сумароковский монастырь на богомолье, а потом в Сенцы, захудалую деревеньку, отписанную ей на проживание. Спас опустел.

История, которая случилась в отсутствие Кондратия Львовича, была в Шекспировом духе, и, если бы господин Лесков не сочинил недавно свою леди Макбет, это могла быть вещь в подобном роде. Открылось все, как водится, случайно. Шедший за какой-то надобностью на половину барыни по переходу, устроенному в пору их медового месяца, Кондратий Львович обнаружил, что ключ торчит с внутренней стороны. Будучи погружен в горестные мысли об своей Липочке, он не обратил на то внимания, если бы там же, на ступеньках, не попалась ему странная баночка. Она была наполовину наполнена жидкостью, в которой что-то плавало. Домашний лекарь, вызванный помещиком, с удивлением признал в баночке свой фосфор, неделю тому назад пропавший. Фосфора ровно вдвое меньше против прежнего, сказал он. Можно ли этим незаметно отравить человека, спросил Кондратий Львович. Ни в коем случае, возразил лекарь. Отравление фосфором вызывает физические страдания, которые не заметить невозможно, а покойная умерла от испуга, сказал он. Сильное нервное потрясение вызвало у нее преждевременные роды, а затем горячку. Чего ж она могла испугаться? спросил помещик. Это мне неведомо, отвечал Кораблев. Беременность, во всяком случае, проистекала нормально, покойница была весела и здорова, о чем я могу твердо свидетельствовать, поскольку визитировал ее по вашему приказанию каждый вечер. Однако… Тут он задумался. Что? вскричал барин. В ту ночь, сказал он, случился в доме небольшой переполох. Кричали на половине, где жила покойница, а уж потом случилось то, что случилось. Заслышав крики, я тотчас явился к роженице, но застал ее уже в родильных муках. Она оставалась в беспамятстве до самой смерти и все время бредила мертвецом, который приходил к ней в белых одеждах и душил до смерти.

Выслушав доктора, Кондратий Львович услал его, а сам еще раз вышел в переход. Он обыскал его со свечами и нашел булавку, которой на женской половине обычно закалывают большие отрезы материи. Сопоставив находки и свидетельства, помещик велел звать Мелехову. Та рассказала, что произошло в усадьбе. А произошло вот что. Не желая мириться с Липочкой, этой барской барыней, которая к тому же намеревалась стать законной супругою, Анна Петровна решилась действовать. Когда Кондратий Львович уехал, она явилась к роженице ночью, наряженная в белые простыни призраком. Лицо ее было намазано фосфором, который Мелехова стащила у доктора. Склонившись над Липочкой, она принялась душить ее. Та закричала и потеряла сознание. В ту же ночь случился у нее выкидыш и, не приходя в сознание, она умерла, поминая в бреду лишь мертвеца и холодные руки. Вот и вся история этой леди Макбет Нерехтского уезда. А спустя год на могиле Липочки появилось то самое надгробие, о которым вы, молодой человек, спрашивали. Сам Кондратий Львович недолго прожил у дочери, которую нашел чужой и себе, и Петру Петровичу, жившему отдельно на своей половине совсем как барин в прежние годы, и перебрался в свой дом в Кострому. Сподобил ли его Господь осознать хотя бы на старости лет, что он сделал и чего уже не воротишь? Неизвестно. Долгие годы оставался он еще крепким, хотя и нелюдимым человеком, и прожил бы до глубокой старости, кабы не несчастный случай. Как-то раз, поднимаясь на Молочную гору, кучер его не удержал лошадей и те понесли к Павловской улице. Там у здания окружного суда как раз выезжал дровяной обоз. От столкновения помещик вывалился и, ударившись головой о каменную тумбу, отдал Богу грешную душу, не приходя в сознание. Тело его поместили в склеп, устроенный в храме, куда через год легла его супруга Анна Петровна, а потом и Ольга Кондратьевна. Ну, да вы их видели, эти могилы…

Священник закончил рассказ и встал. Однако уже смеркается, сказал он, кивнув на дверь, – а вам в дорогу. Мой Сережа покажет, как ехать. Мы вышли на двор. Во влажных сумерках едва теплилась красная лампадка, это был образ Иоанна Богослова. Постойте, воскликнул я, а что стало… с Лермонтовым? Как сложилась его судьба? Что сделал с ним огонь любви? Но священник только усмехнулся и перекрестил нас. Ангела-хранителя, провозгласил он и взмахнул рукой. Мой Устин натянул вожжи, но я не утерпел и снова задал свой вопрос. Вы хотите знать, что с ним стало? как бы в задумчивости повторил священник. Нет ничего проще, вы его видите. Я и есть тот самый Лермонтов. Открыв было рот, чтобы спросить – но о чем? – я мог только всплеснуть руками. Так вот почему, так вот… Однако повозка наша уже тронулась, и вскоре фигура старика исчезла в глубоких осенних сумерках.

Москва, 2013–2017

Content

Глеб Юрьевич Шульпяков
Красная планета

О свободе и правде Вместо предисловия

Часть первая

1. Красная планета Из рукописи, которая останется неоконченной

2. Драматург 30 декабря 2014 года

3. Сухой 31 декабря, утро

4. Вадим Вадимыч Рассказывает Саша

5. Адам и Ева 31 декабря, вечер

6. Человек-невидимка Рассказывает Драматург

7. Вернуться прежним человеком 31 декабря, ночь

8. Эсра Рассказывает Саша

9. Письма счастья Рассказывает Фриш

10. Самая красивая девушка Мозеля Март, 2015

11. Саметь Апрель, 2015

Часть вторая

12. Красная планета Ивана Одеялова Из рукописи, которая останется неоконченной

13. Смутное время Май, 2015

14. Люди из цветочного горшка Июнь, 2015

15. Любовь периода жизни Немецкий дневник, июнь, 2015

16. Две границы – три страны Июнь, 2015

17. Молодая актриса на роль вдовы Достоевского Июнь, 2015

18. Музей пыток Июль, 2015

Часть третья

19. Метод холодного воспитания Из костромских заметок Саши Сухого

20. Черный монах Август, 2015

21. С легким паром Рассказывает неизвестный

22. Новая история Красной планеты Рассказывает Драматург

23. Огонь любви Эпилог