Лори Нельсон Спилман

Счастливые сестры Тосканы

Посвящается

Дитеру и Иоганне

© И. Б. Русакова, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2020

Издательство Иностранка®

Пролог

Давным-давно в Италии, в тосканской деревушке Треспиано, жила семья Фонтана, и было у них две дочери: Филомена и Мария. Старшая сестра возненавидела младшую, едва лишь впервые увидела, как мама с любовью укачивает новорожденную на руках.

Детская ревность расцвела пышным цветом, когда обе девочки выросли и стали девушками. Младшая, Мария, была чудо как хороша, и неудивительно, что Козимо, дружок Филомены, заглядывался на нее. Мария старалась не подпускать Козимо к себе и всячески показывала, что ей неприятны его заигрывания, но блудливый парень никак не унимался.

Однажды Филомена предупредила Марию: «Имей в виду, если ты уведешь у меня жениха, я прокляну навеки не только тебя, но и всех младших сестер в нашем роду». Вскоре после этого Козимо отправился на пикник вместе с семьей Фонтана. Он подстерег Марию возле реки, где, как ему казалось, их никто не увидит, схватил девушку и стал насильно ее целовать. Филомена появилась на берегу раньше, чем Мария смогла вырваться из объятий Козимо, и видела только сам поцелуй. Она подняла с земли камень и бросила его в сестру. Камень попал Марии прямо в глаз. В результате глаз перестал видеть, а веко опустилось навсегда. Бедняжка потеряла привлекательность и до конца жизни осталась одинокой.

Трудно сказать, является то простым совпадением или же проклятие Филомены действительно работает, однако с тех пор ни одна из младших дочерей в роду Фонтана действительно так и не нашла свою любовь, не вышла замуж и не родила детей. Это продолжается и поныне, хотя с того дня миновало уже больше двухсот лет.

Глава 1

Эмилия

Наши дни, Бруклин

Семьдесят две трубочки, приготовленные для сицилийского десерта канноли, остужаются на стеллаже. Я выжимаю сок из надрезанных мараскиновых вишен и аккуратно обмакиваю их в сливки, тертый сыр рикотта и сахарную пудру. Через слегка запотевшее прямоугольное стекло в кухонной двери можно подсмотреть, что происходит в магазине. Этим утром, как и всегда по вторникам, в «Пекарне-кулинарии Луккези» нет покупателей. Моя бабушка, Роза Луккези, урожденная Фонтана, стоит за прилавком: перебирает оливки и раскладывает в контейнеры из нержавеющей стали сладкие перцы, фаршированные сыром фета.

Мой отец входит в двустворчатые двери, удерживая на руке поднос с прошутто. Перекладывает ее большими щипцами в холодильную камеру, соорудив внушительную горку между панчеттой и капиколой.

У входа в магазин, за кассой, – моя старшая сестра Дария. Она облокотилась о прилавок со сладостями и набирает что-то в телефоне. Наверняка пишет одной из своих многочисленных подружек и, скорее всего, жалуется на мужа Донни или на девочек. Из колонок льется «That’s amore» в исполнении Дина Мартина – последнее напоминание о моем покойном nonno Alberto[1]. Дедушка настаивал на том, что в его пекарне-кулинарии должна звучать итальянская музыка, потому что это создает атмосферу аутентичности. И не важно, что «That’s amore» – американская песня и поет ее американский певец. Я ничего не имею против музыкальных пристрастий деда, за исключением того, что весь наш итальянский репертуар состоит из тридцати трех песен, которые я давно выучила наизусть и могу спеть слово в слово даже во сне.

Я снова переключаюсь на канноли и вдавливаю крем в шесть дюжин вафельных трубочек.

Музыка постепенно стихает, аромат пирожных испаряется… Я мысленно переношусь в Англию, в графство Сомерсет, и погружаюсь в выдуманную мной историю…

«Она ждала его на пирсе Кливдон и смотрела на море. Водная гладь золотилась в лучах заходящего солнца. Кто-то позвал ее по имени. Она обернулась в надежде увидеть своего возлюбленного. Но нет, в тени деревьев стоял ее бывший…»

И тут на стене рядом со мной громко звякает колокольчик. Вздрогнув от неожиданности, я быстро надеваю очки и смотрю в окно кухни.

В магазин входит миссис Фортино с букетом из оранжевых и желтых гербер. Седые волосы cтянуты на затылке в гладкий пучок, бежевые слаксы подчеркивают стройную фигуру. Мой отец, который стоит за мясным прилавком, выпрямляется во весь свой рост – пять футов десять дюймов – и втягивает выпирающий из-под фартука живот. Бабушка наблюдает за ними и при этом морщится так, будто хлебнула уксуса.

– Buongiorno, Rosa[2], – щебечет миссис Фортино и шагает мимо прилавка с кулинарией.

Бабушка отворачивается и бурчит:

– Puttana.

Путанами в Италии называют распутных женщин.

Миссис Фортино направляется к зеркалу. Она всегда прихорашивается, прежде чем пройти к мясному прилавку отца. Я отступаю на шаг, чтобы покупательница не заметила, что я вижу ее, а миссис Фортино тщательно проверяет, не размазана ли розовая – в тон блузки – помада, и приглаживает волосы. Убедившись, что все в полном порядке, она разворачивается лицом к мясному прилавку и улыбается.

– Это тебе, Лео, – говорит миссис Фортино и протягивает моему отцу букет.

Бабушка хмыкает, и вид у нее при этом весьма недовольный… Так дикая гусыня шипит на любого, кто осмелится взглянуть на ее птенца. И не важно, что в данном случае птенец – это ее шестидесятишестилетний зять, который вот уже почти тридцать лет вдовец.

Мой лысеющий папа принимает букет и краснеет. Он благодарит миссис Фортино, как это бывает каждую неделю, а сам поглядывает на бабушку. Бабушка спокойно, словно бы вообще ничего не замечая, перемешивает маринованные грибы.

– Хорошего дня, Лео. – Миссис Фортино мило улыбается и машет отцу ладошкой.

– И тебе тоже, Вирджиния.

Отец нащупывает рукой вазу под прилавком, а сам, не отрываясь, смотрит вслед миссис Фортино. У меня в груди щемит от жалости к ним обоим.

Снова звякает колокольчик. В магазин не спеша входит высокий мужчина. Он уже заходил к нам на прошлой неделе и тогда купил дюжину канноли. Этакий элегантный красавчик, такого скорее встретишь в Беверли-Хиллз, а не у нас в Бруклине. Он говорит с отцом и бабушкой, а я пригибаюсь у двери и слышу только обрывки их беседы.

– Бесспорно, самые лучшие канноли в Нью-Йорке. – (Я невольно потихоньку хихикаю и напрягаю слух.) – На прошлой неделе я купил дюжину для одного мероприятия, которое проводилось в нашем банке. Так все коллеги в полном восторге, до сих пор вспоминают, какая это была вкуснятина.

– Для нас это лучшая похвала, – отвечает отец. – Мы соблюдаем традиции. «Пекарня-кулинария Луккези» открылась еще в пятьдесят девятом году. Здесь все готовят по традиционным рецептам и исключительно из натуральных продуктов.

– Да, это чувствуется! А могу я лично поблагодарить пекаря?

Я выпрямляюсь. За последние десять лет никто из покупателей не проявлял желания встретиться со мной и уж тем более поблагодарить.

– Роза, – обращается отец к бабушке, – тебя не затруднит позвать Эмилию?

– О боже!.. – выдыхаю я.

Я сдергиваю сетку, освободив хвост густых каштановых волос, и жалею о том, что утром не вымыла голову. Дрожащими от волнения руками развязываю фартук и поправляю очки. Потом инстинктивно прикладываю палец к нижней губе.

Прошло уже почти двадцать лет, и шрам, не толще нитки, за это время стал гладким и бледным. Но он никуда не делся, и я постоянно помню про него.

Двустворчатые двери из нержавеющей стали распахиваются, и в кухню входит бабушка Роза, невысокая и крепкая.

– Одну коробку канноли. Presto[3], – угрожающим тоном распоряжается она и поджимает губы.

– Sì, nonna[4]. Хорошая идея.

Я быстро укладываю три свежеприготовленные трубочки в коробку и направляюсь к дверям, но она выхватывает у меня коробку:

– Возвращайся к работе. Тебе есть чем заняться.

– Но, бабушка, этот покупатель хотел меня видеть…

– Он деловой человек. Ни к чему попусту тратить его время.

И Роза уходит из кухни.

Я с отвисшей челюстью смотрю ей вслед, пока створки дверей не перестают раскачиваться, а потом слышу бабушкин голос:

– Мне очень жаль, но пекарь сегодня ушел пораньше.

Я отшатываюсь от двери. Какого черта?! Я ведь не думала ни о чем таком. Не строила никаких планов относительно этого красавчика: я же не настолько наивна. Мне просто хотелось услышать, как человек от души хвалит мои пирожные – только и всего. А бабушка посмела лишить меня даже этой маленькой радости!

Через окно кухни я вижу, как этот мужчина беседует с Дарией, а потом покупает бутылку итальянской газировки «Бравацци». Покупатель берет у бабушки маленькую белую коробку, которую ему должна была вручить я, и, судя по всему, снова превозносит мои трубочки.

Все, хватит! Плевать, что скажет бабушка или как это будет выглядеть со стороны. Я сейчас к ним выйду.

И только я снимаю фартук, как сестра бросает взгляд в окно кухни. Она не может меня видеть, но я уверена: Дария знает, что я за ними наблюдаю. Она медленно и едва заметно качает головой: «Нет, Эмилия, не надо».

Я отступаю назад. Меня как будто под дых ударили. Прислоняюсь спиной к стене и закрываю глаза. Дария просто хочет защитить меня от гнева Розы. Я младшая дочь в семье Фонтана. По мнению бабушки, нет никакого смысла тратить на меня время этого благородного любителя канноли. Я ведь абсолютно точно никогда не встречу свою любовь: фамильное проклятие действует.

Глава 2

Эмилия

Эмвилл – так я называю свою квартирку в трехэтажном доме на Семьдесят второй улице – находится в четырех кварталах от пекарни на Двадцатой авеню. Сегодня я, как обычно, иду пешком и несу сумку с пирожными. Солнце в конце августа уже не так жарит, и чувствуется, что лето клонится к закату.

Бенсонхёрст скромно приткнулся между Кони-Айлендом и Бей-Ридж, более благородными районами Бруклина. В детстве я мечтала о том, как уеду из этой скучной этнической общины в какое-нибудь более привлекательное место. Но в Бенсонхёрсте живут все мои родные, начиная с бабушек и дедушек. Я уже не говорю о тысячах итальянцев, которые обосновались здесь в двадцатые годы прошлого века. Когда-то этот район Бруклина назывался Маленькая Италия, у нас здесь даже снимали кинофильм «Лихорадка субботнего вечера». Сегодня все изменилось. На каждый итальянский ресторан или магазин приходится либо русская пекарня, либо еврейская кулинария, либо китайский ресторан. Бабушка называет это invadenza – вторжение.

Я вижу наш старый кирпичный дом блокированной застройки. Другого дома в моей жизни не было. Когда мои родители в восьмидесятом отправились в свадебное путешествие на Ниагарский водопад, бабушка Роза и дедушка Альберто перебрались со всеми своими пожитками на первый этаж, а маме и папе предоставили свить гнездышко на втором.

С тех пор папа так тут и живет. Иногда я думаю о том, как мой отец, бывший на десять лет старше мамы, воспринял уклад жизни ее родителей. Имел ли он возможность выбирать? А моя мама? Она была такой же волевой и непреклонной, как и бабушка?

У меня не сохранилось воспоминаний о Джозефине Фонтана Луккези Антонелли. В памяти осталась только расплывчатая картинка: вот мама стоит у плиты, помешивает в кипящей кастрюле что-то пахнущее яблоками и корицей и, улыбаясь, рассказывает мне сказку. Но Дария говорит, что это все мои фантазии, и, возможно, она права. Когда мама умерла от тяжелой болезни (у нее был острый миелоидный лейкоз), сестре исполнилось четыре года, а мне – только два. Так что наверняка той женщиной у плиты на самом деле была бабушка Роза, мама нашей мамы. Вот только образ улыбающейся сказочницы совсем не вяжется с этой суровой женщиной, которая, сколько я себя помню, постоянно на меня злилась. Впрочем, это нетрудно понять, ведь ее дочь заболела как раз в ту пору, когда была беременна мной.

У тротуара останавливается мистер Копетти в сине-серой униформе:

– День добрый, Эмми. Возьмешь почту сейчас или лучше опустить в ящик?

Я трусцой подбегаю к нему:

– А что там у нас сегодня интересного?

Мистер Копетти хмыкает и, порывшись в холщовой сумке, передает мне стопку бумаг с ярким глянцевым флайером, который обхватывает ее, как лепешка тако.

– Как раз то, чего мне не хватало. – Я мельком просматриваю почту. – Заявки на кредитные карточки и скидочные купоны из «Кей фуд», которыми я постоянно забываю воспользоваться.

Почтальон улыбается и поднимает руку:

– Хорошего дня, Эмми.

– И вам тоже, мистер Копетти.

Я подхожу к дому, выкрашенному в бежевый цвет, и поднимаюсь на крыльцо. Патриция Чофи громко распевает арию из «Травиаты». Сквозь стеклянную дверь видно, что, несмотря на то что CD-плеер девяностых – самая новая вещь в парикмахерской – включен на полную катушку, дядя Дольфи крепко спит в одном из кресел, предназначенных для клиентов. Но вот странное дело: его всегда мгновенно будит звон дверного колокольчика. Я тяну за ручку. Дядя, как я и ожидала, встряхивается, вытирает слюну с подбородка и поправляет очки.

– Эмилия! – В его голосе столько радости; можно подумать, что мы не виделись несколько недель.

Мой дядюшка не красавец, но очень милый: у него пушистые седые кудри, а щеки такие, словно ему только что вырвали все зубы мудрости. Как правило, он облачен в темный парикмахерский халат с тремя зажимами на правом отвороте воротника и с вышитым именем Дольфи на кармане.

– Привет, дядя Дольфи! – громко, чтобы перекричать оперную певицу, здороваюсь я.

Строго говоря, младший брат бабушки Розы приходится мне двоюродным дедом, но в семействе Фонтана не любят все усложнять, когда речь идет о родственных связях.

Я протягиваю пакет:

– Сегодня – фисташковое печенье и ломтик панфорте.

– Grazie[5].

Дядя берет у меня пакет, и в этот момент его слегка пошатывает, но я делаю вид, будто не замечаю этого. Дольфи семьдесят восемь, но он все еще гордый мужчина.

– Нож принести? – спрашивает он.

– Нет, спасибо, это все тебе, – как всегда, отвечаю я.

Дядя подходит к установленному на зеркале плееру и рукой в старческих пигментных пятнах убавляет звук. Ария стихает. Я, оставив свою почту у кассы, подхожу к старенькому столику, заваленному журналами и рекламными буклетами, и делаю себе чашку кофе со сливками.

Мы с дядей садимся в стоящие рядом пустые кресла. Пока Дольфи лакомится десертом, его очки в прямоугольной металлической оправе постепенно сползают на кончик носа. У меня точно такие же очки, только у дяди они в два раза больше.

– Тяжелый выдался денек? – спрашиваю я.

– Sì, – отвечает он, хотя в его маленькой парикмахерской, как обычно, ни души. – В высшей степени.

Когда я была девочкой, тут клубился народ: в такое время трое мужчин ожидали своей очереди на стрижку, один на горячее бритье и еще двое играли в «скопу» в задней комнате. Парикмахерская Дольфи была чем-то вроде клуба: здесь слушали оперу, горячо спорили и обсуждали местные сплетни. В наши дни клиентов у дяди не больше, чем желающих позвонить в телефонной будке. И неудивительно: кому захочется подставить свою шею старику, который держит опасную бритву в трясущейся руке?

– Твоя кузина и моя внучка Лучана собиралась сегодня зайти подстричься. Я обещал выкроить для нее время, – дядя смотрит на часы, – но она, как всегда, опаздывает.

– Наверное, на работе завал, – говорю я и тут же прикусываю язык.

Моя кузина Люси – троюродная сестра, если быть точной, – девушка импульсивная и очень любит развлекаться. Учитывая тот факт, что ее очередной бойфренд по совместительству является также ее коллегой, легко предположить, что Люси действительно очень занята на работе.

Я меняю тему:

– А как там тетя Этель?

Дядя Дольфи приподнимает брови:

– Прошлой ночью видела сестру. Она всегда рада повидать Адриану. – Дядюшка ухмыляется и вытирает губы салфеткой. – Эх, если бы я только мог заставить эту женщину появляться почаще!

Тетя Этель и дядя Дольфи живут в двухкомнатной квартире над парикмахерской, и тетя верит, что к ним являются привидения. Она уверяет, что видит духов своих покойных родственников. Я подозреваю, что это одна из причин, по которой ее муж днем часами сидит в пустой парикмахерской. У каждого человека должна быть хоть какая-то отдушина, так я считаю. Раньше я приставала к тете Этель с вопросом, не видела ли она мою маму. Но она каждый раз отвечала отрицательно, и несколько лет назад я наконец сдалась.

Дядя Дольфи закидывает в рот последний кусочек печенья и стряхивает крошки с ладоней.

– Delizioso![6] – Он, шаркая ногами, подходит к своему парикмахерскому столику и возвращается с несколькими исписанными листами бумаги, которые я отдала ему вчера вечером. – Мне нравится эта история, la mia nipote talentata.

Моя талантливая племянница? Я прикусываю губу, чтобы дядя не заметил, насколько я рада это слышать.

– Grazie.

– Сюжет набирает обороты. Чувствую: назревает конфликт.

– Ты прав.

Я припоминаю эпизод, который придумала сегодня на работе, потом достаю из сумки написанные накануне страницы и вручаю их дяде:

– Продолжение принесу в четверг.

Он недовольно хмурится:

– А завтра ничего?

Я не могу сдержать улыбку. Мои скромные попытки писать – это хобби, и мы с дядей держим его в секрете.

Дольфи любит повторять: «Если уж наметил дорожку к мечте, не сходи с нее».

Однажды он признался, что в молодости пытался сочинить оперу, но отказался показать мне свои наброски или хотя бы в двух словах рассказать сюжет. И на мои расспросы все время отвечает, что это была просто придурь, а сам краснеет как рак. Мне жаль, что дядя сошел с дорожки к своей мечте.

– Извини, но сегодня у меня не будет времени писать. Дария устраивает собрание Клуба книголюбов и меня тоже позвала. – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал так, будто приглашение сестры потусить вместе с ее друзьями для меня обычное дело. – Она попросила принести сладкую пиццу. – Я мельком смотрю на часы – половина четвертого – и подхожу к раковине. – Послушать Сару, так весь смысл этих собраний сводится к еде, выпивке и сплетням. Ну а если вдруг остается время, они могут обсудить книгу.

Дядя сверкает темными глазами:

– Какая чудесная новость: сестра приглашает тебя на собрание своего клуба. Я помню времена, когда вы были неразлучны.

У меня вдруг начинает першить в горле, я в ужасе изображаю, будто ищу в шкафчике полотенце.

– Ну, я пока еще не постоянный член клуба. – Теперь у меня щиплет глаза. – Но я надеюсь, что, если понравлюсь ее друзьям – ну, или хотя бы моя рizza di crema, сливочный пирог, понравится, – Дария пригласит меня к ним присоединиться.

– Pizza di crema? – Дядя искоса смотрит в мою сторону. – Не позволяй Дарии себя использовать.

– Мне совсем не трудно испечь угощение, и я люблю помогать сестре.

Дольфи насмешливо приподнимает брови, но я делаю вид, что ничего не замечаю. Потом он смотрит на часы и снова хмурится:

– Лучана сказала, что придет стричься в два, и вот – ни слуху ни духу. Хотя бы позвонила, что задерживается. Ну что за безответственность?

– Не будь к ней слишком строг. Люси еще ребенок.

– Ребенок? – хмыкает дядя. – С каких это пор здоровая девица двадцати одного года от роду считается ребенком? – Он понижает голос, как будто в пустой парикмахерской кто-то может нас подслушать. – Ты слышала, что у Лучаны очередной кавалер? Познакомилась с ним на новой работе. Этель уверена, что на этот раз дело закончится свадьбой.

– Ага, а разве она не говорила то же самое о Дереке?.. И о том барабанщике, Нике… И о том парне… как же его звали? У него еще была татуировка в виде кобры. – Я пожимаю плечами. – Люси еще совсем молоденькая, у нее вся жизнь впереди. Куда ей спешить?

Дядя без слов, одним взглядом, напоминает мне о том, что Люси, как и я, – младшая дочь в семье.

– Насчет ее нового бойфренда ничего сказать не могу, – замечаю я, протирая столешницу, – а вот новая работа, похоже, Люси нравится.

– Обслуживать столики, вырядившись в обтягивающие кофточки и юбочки? – Дядя осуждающе качает головой. – Вот объясни мне, Эмилия, почему такая умная девушка, как Лучана, решила работать в этом месте… «У Руди»?

– «У Рулли». Но это же один из самых популярных баров в городе.

– А чем ей плох паб «Финиш»? Ирена и Матильда уж который год там работают. И кстати, всегда ходят в приличных блузках и туфлях на невысоком каблуке. К чему эти новшества?

Мой дядя, точнее – двоюродный дед, по натуре своей консерватор. Он эмигрировал из Италии через год после бабушки Розы, будучи еще совсем молоденьким парнишкой. Когда юный Дольфи Фонтана поселился в Бенсонхёрсте, заведение под названием «Финиш» уже вовсю работало. С тех пор прошло уже пятьдесят семь лет, а дядя все еще хранит верность старому пабу.

– Дядя Дольфи, новое – это вовсе не обязательно плохое, – пытаюсь вразумить его я.

Он вскидывает голову:

– Новый сыр? Нет, спасибо. Новое вино? Тем более. Новое искусство? Тоже нет. – Дядюшка берет в ладони мое лицо. – Dolce nipotina mia[7], действительно хорошо не новое, а старое. И кому, как не тебе, это знать. – Он приподнимает мой хвост из волос. – Почему мы не меняем прическу уже сколько… лет двадцать? А эти очки? Не в них ли ты фотографировалась на выпускной альбом?

– Вообще-то, за это время диоптрии у меня изменились три раза. – Я снимаю очки в тонкой металлической оправе и гну ее туда-сюда. – Но, к счастью, оправа, как и обещали в магазине оптики, крепкая.

– Вот видишь, cara mia[8], – говорит дядя, – зачем менять колеса, если они еще катятся, sì?

– Твоя правда. – Я надеваю очки и целую его в щеку. – Завтра еще пирожных принесу.

– Grazie. – Дольфи, шаркая ногами, подходит к кассе. – Не забудь la posta[9].

И вот как раз в тот момент, когда он передает мне почту, какой-то конверт, который я не заметила раньше, выпадает из общей стопки.

– Письмо, – удивленно констатирует дядюшка, глядя себе под ноги и прижимая конверт замшевой туфлей. – Настоящее.

Теряясь в догадках, кто мог написать мне, я сажусь на корточки, чтобы поднять конверт, но дядя не убирает ногу. Он наклоняется и присматривается. Прищуривается. Глаза у него округляются. Потом затуманиваются. Дольфи изумленно прикрывает рот ладонью.

Адрес написан от руки, и еще я разбираю почтовый штемпель: «Филадельфия, штат Пенсильвания». Улыбка сползает с моего лица, я цепенею. Я узнаю этот цветистый почерк и обратный адрес в верхнем левом углу конверта. Паолина Фонтана, она же Поппи, – сестра бабушки и дяди Дольфи. Отрезанный ломоть, даже своего рода паршивая овца в семье. Загадочная двоюродная бабушка, которая всегда словно бы магнитом притягивала меня из своего далёка. Женщина, которую nonna Rosa неизменно называла un problema. Единственная из наших итальянских родственников, с кем мне строго-настрого запрещалось видеться.

Глава 3

Эмилия

Подойдя к дому, я прижимаю к себе сумку так, будто у меня там не просто письмо в конверте, а какое-то запрещенное оружие. Бабушка Роза стоит у окна в эркере своей комнаты и наблюдает из-за тяжелых дамастовых штор. Глазки у нее маленькие, но зрение отличное, что очень кстати для женщины, которая, я уверена, способна следить за кем угодно, не выглядывая из-за угла. Я беззаботно, насколько могу, машу ей рукой, а она в своей обычной манере раздраженно передергивает плечами и отворачивается.

Нехорошо так говорить, но признаюсь: я бы хотела, чтобы бабушка жила в какой-нибудь мансарде под самой крышей. Тогда бы она не могла слышать мои шаги всякий раз, когда я подхожу к крыльцу, не могла бы бдительно следить из большого окна за мной, взрослой женщиной двадцати девяти лет от роду. Хотя, надо отдать бабушке должное, она всегда найдет щель, через которую можно подглядывать.

Я открываю застекленную дверь и, проходя через холл с мозаичным полом, заглядываю в сумочку, чтобы убедиться в том, что письмо все еще там. Чувствую себя при этом мятежницей, даже мурашки бегают по спине.

Перепрыгивая через ступеньки, я поднимаюсь по лестнице из орехового дерева и поскорее открываю дверь в свою квартирку. В кухне все три шкафчика и холодильник, украшенный фотографиями моих племянниц, залиты ярким солнечным светом. Я вываливаю содержимое сумки на стол, жадно хватаю письмо тети Поппи и смотрю на фиолетовый конверт. Почему, интересно, она вдруг решила мне написать? Сегодня не мой день рождения, да и до Рождества еще четыре месяца. Но, с другой стороны, тетя Поппи, моя двоюродная бабушка, которую я видела всего один раз в жизни, уже далеко не молода и могла напутать с датами.

В кухню заходит Царапка, мой любимый кот. Он весь черный, только мордочка и лапки белые. Я подхватываю его на руки и чмокаю в нос:

– Давай посмотрим, что там пишет тетя Поппи. Но ты должен пообещать, что не расскажешь бабушке. Договорились?

Устроив кота на плече, я вскрываю конверт и разворачиваю бледно-желтый лист, а сердце колотится как бешеное. Знакомые фиолетовые чернила. Как не улыбнуться, когда видишь на полях эти рисунки? Маленькая девочка загадывает желание, глядя на падающую звезду… букет маргариток… карта Италии.

Дорогая Эмилия!

У меня к тебе огромная просьба. Хотя нет, пожалуй, никакая это не просьба, а предложение. И если ты согласишься его принять, то, возможно, вся твоя жизнь изменится.

Я сажусь на дубовый стул и, почесывая Царапку за ухом, продолжаю читать:

Этой осенью я планирую вернуться на родину, в Италию, и отметить там свой восьмидесятый день рождения. И я хочу, чтобы ты составила мне компанию.

У меня отвисает челюсть. Поехать в Италию? С двоюродной бабушкой, которую я едва знаю? Что за ерунда?! И все-таки перед моим мысленным взором невольно возникают прекрасные картины: уходящие вдаль виноградники и целые поля подсолнухов.

Обещаю: это будет весело! Ты ведь не против повеселиться? Подозреваю, что в твоей жизни не так много светлых моментов. Мало радости работать в этом жутком магазине с Розой и твоим отцом. Я бы точно не выдержала.

Я хмыкаю. Моя жизнь вполне меня устраивает. Я работаю в семейном заведении и живу в Бенсонхёрсте, в квартале, где родилась и выросла. И пусть от него до Манхэттена час езды на поезде, у нас здесь уютная атмосфера предместья. Мы до сих пор сушим белье на веревках и знакомы со всеми соседями. У меня есть Мэтт – верный друг, с которым я вижусь чуть ли не каждый день. Многие ли могут таким похвастаться? Так что Паолина Фонтана попала пальцем в небо.

Отправляемся в середине октября, то есть всего через каких-то шесть недель. Я надеюсь, что у тебя сохранился итальянский паспорт. Прилетим в Венецию, а оттуда поедем через всю страну на поезде во Флоренцию. Конечный пункт путешествия – Амальфитанское побережье, кафедральный собор в Равелло, на ступенях которого я должна стоять в день своего восьмидесятилетия.

Кафедральный собор в Равелло? Что она задумала?

Пожалуйста, позвони мне, и мы сможем обсудить все детали. А пока посылаю тебе на счастье букетик четырехлистного клевера и двойную радугу.

С любовью,

тетя Поппи.

Звучит заманчиво, но я быстро возвращаюсь в реальность. Поездка в Италию мне не по карману. Куда уж путешествовать по Европе с моей скромной зарплатой. Но даже если я и смогу наскрести нужную сумму, бабушка все равно не позволит. Я со стоном откидываю голову на спинку стула. Придется тете Поппи найти себе другую компаньонку.

Правда, она не общается ни с кем из нашей семьи…

Ну, значит, отправится в путешествие с друзьями, только и всего. Должны же у нее быть друзья.

Или их нет?

Меня вдруг захлестывает волна нежности к тете, с которой мне всегда запрещали общаться. Какой же одинокой была эта старая женщина, которая каждый год присылала мне открытки на день рождения, а также поздравляла со всеми возможными праздниками, включая День флага.

Когда мне было лет девять или десять, мы с Поппи буквально засыпáли друг друга письмами. Это было так здорово: открываешь почтовый ящик, а там послание от двоюродной бабушки. Ей было интересно абсолютно все. Кто из друзей может заставить меня смеяться до колик? Какая обувь мне больше нравится: на шнурках или на липучках? Что я выберу: маринованные огурцы или конфеты? Какое время года я предпочитаю и почему? Никто из взрослых никогда не проявлял ко мне такого интереса.

Но однажды в субботу днем бабушка перехватила меня в холле:

– Ты почему это здесь без толку болтаешься? Разве ты не должна сейчас убираться у себя в комнате?

– Я жду почту, – призналась я и похвасталась: – У меня есть друг по переписке.

Тетя Поппи как-то употребила это выражение в одном из писем, и мне нравилось произносить его вслух.

– Друг по переписке? – нахмурилась бабушка. – Что еще за друг такой?

Я радостно улыбнулась:

– Я переписываюсь с твоей сестрой, тетей Поппи!

Роза молча удалилась в свою квартиру, а спустя десять минут, когда в холл вошел наш новый почтальон мистер Копетти, снова появилась и протянула руку за ежедневной почтой.

– Вот, пожалуйста, – сказал ей мистер Копетти, а потом подмигнул мне: – Похоже, сегодня есть кое-что и для юной леди.

Я улыбнулась и выглянула из-за бабушкиного плеча.

Мистер Копетти уже собрался уходить, но Роза властно подняла руку:

– Погодите!

Она быстро просмотрела корреспонденцию и выбрала бледно-желтый конверт.

– Это мне, – сказала я и потянулась за письмом.

Бабушка достала из-за уха красную ручку, перечеркнула наш адрес и написала: «Вернуть отправителю».

– Бабушка! Что ты делаешь?! – закричала я.

Она сунула письмо мистеру Копетти:

– Ступайте.

Почтальон явно растерялся, ему не хватало смелости возразить.

А Роза шагнула вперед и указала пальцем на дверь:

– Вон отсюда! Живо!

В результате мистер Копетти капитулировал, а меня на неделю посадили под домашний арест и на любые недозволенные контакты с тетей Поппи был наложен запрет.

Я прождала целых десять дней и только потом украдкой написала ей очередное письмо, которое спрятала в учебник математики и планировала опустить в почтовый ящик по пути в школу. Когда в то утро я села за стол завтракать, сердце у меня колотилось как ненормальное. Я, пока ела, все прикрывала книгу ладонью, а бабушка с подозрением на меня посматривала.

Когда Роза подошла ко мне и посмотрела на учебник, я чуть сознания от ужаса не лишилась. И все-таки я допила какао и все это время отчаянно молила Деву Марию, чтобы она уберегла меня от разоблачения. Но, вставая из-за стола, случайно зацепилась рукавом свитера за подлокотник стула и столкнула учебник. Письмо выскользнуло из-под обложки и плавно, как бумажный самолетик, приземлилось прямо на носок бабушкиного тапка.

Пощады ждать было бесполезно. С того дня, если не считать стандартные рождественские открытки, формальные благодарности и дежурные поздравления с днем рождения, никаких контактов с ее сестрой я более не поддерживала.

Я поворачиваюсь к окну, смотрю на урбанистический пейзаж – все крыши сплошь утыканы кондиционерами, старыми антеннами и какими-то проводами – и рассеянно поглаживаю тонкий шрам под нижней губой.

Что подумала тетя Поппи, когда перестала получать мои письма? Ей было больно? Или она испытала разочарование? Догадалась, что причина вовсе не во мне, а в бабушке? Хотя так ли это было в действительности? Почему я не пожаловалась отцу? Не упросила его разрешить мне и дальше переписываться со старшим другом? Ответ лежит на поверхности: Леонардо Антонелли никогда не смог бы пойти против своей властной тещи. Мой папа – человек слабый и мягкотелый, у него протестовать духу не хватит. И, как ни стыдно в этом признаться, я недалеко от него ушла. Когда в дело вступает бабушка Роза, маленькая непреклонная женщина, которая подписывает все наши счета и является главным арендатором нашего жилья, мы с отцом ведем себя как последние трусы.

У меня сводит желудок, я утыкаюсь лицом в ладони и стараюсь не слышать вопрос, который настойчиво звучит у меня в ушах: «А теперь, двадцать лет спустя, хватит ли у тебя смелости постоять за себя?»

Глава 4

Эмилия

Янадеваю фартук. На столешнице из жаростойкого пластика лежит реликвия, которой я очень дорожу, – мамина кулинарная книга. Преисполненная решимости отогнать мысли об Италии и бедной тете Поппи, я открываю книгу и приступаю к работе.

В Италии, где выросли дядя Дольфи и тетя Поппи, пирог, который я собираюсь приготовить, называют dolce pizza, или сладкая пицца. Я смешиваю муку с сахаром и добавляю туда чайную ложку соды, а Царапка тем временем описывает восьмерки вокруг моих лодыжек. Дария совсем не умеет печь (а зачем учиться, если есть сестра, которая всегда сделает это за нее?) и, естественно, даже не подозревает о том, что на приготовление этого десерта – с корицей, апельсиновой цедрой, заварным кремом и вишневым сиропом – требуется больше времени, чем мы сегодня проведем на собрании книжного клуба.

Звонит мобильник. Увидев на экране имя сестры, я включаю громкую связь и продолжаю мешать тесто.

– Привет, Дария. А я как раз готовлю рizza di crema.

– О, это хорошо. Слушай, Эмми, я тут нашла по акции просто потрясающий вариант – отдых в Атлантик-Сити, в отеле «Тропикана», со скидкой пятьдесят процентов. Нам с Донни не помешает короткий отпуск, согласна? Если я куплю путевку, отпустишь нас с мужем на уик-энд, присмотришь за девочками? Это еще не сейчас, а осенью, где-нибудь в октябре.

Я смазываю форму маслом, но даже не думаю выливать в нее тесто.

– Ага, да, конечно.

– Отлично! Ты самая лучшая, Эмми.

– А ты еще лучше, – улыбаюсь я.

Дария, вместо того чтобы закончить наш детский ритуал привычной фразой «а ты лучшая из лучших», меняет тему разговора:

– Заседание клуба начнется не раньше семи, но ты нужна мне прямо сейчас. Срочно. – Сестра громко вздыхает. – Донни уехал в командировку, а я тут одна хоть разорвись. Учебный год только начался, но ты не поверишь, сколько Наталии задали на дом. А Мими должна завтра принести в класс кексы. Могла бы, вообще-то, и заранее предупредить, – Дария повышает голос, – так нет, эта красавица вспомнила только сейчас!

Бедняжка Мими! Я в семь лет тоже была забывчивая.

– Я как раз ставлю пиццу в духовку. Скоро буду у вас, не переживай.

– Супер!

Сестра уже готова закончить разговор, но тут я не выдерживаю:

– А мне сегодня пришло письмо. От тети Поппи.

– О господи! И чего она от тебя хочет?

Я опускаю лопатку в тесто, потом облизываю. Слава богу, мы не на видеосвязи.

– Хочет взять меня с собой в отпуск. – Мною овладевает какое-то странное чувство, я улыбаюсь и снова пробую тесто. – В Италию.

– Ого! Но ты не можешь поехать. Бабушка ни за что не позволит. Поппи придется взять с собой какую-нибудь другую племянницу. Кармеллу, например. Но определенно не Люси. – Дария смеется. – Представляю, каких дров наломает наша безбашенная кузина за границей!

Я облизываю лопатку и замечаю:

– Я давно уже совершеннолетняя. С какой стати мне спрашивать разрешения у бабушки?

Но Дарию этим не смутишь.

– Роза ненавидит Поппи, – продолжает она, – и ты это прекрасно знаешь.

– Но почему, Дар? Ведь Поппи – ее сестра.

– У нее есть на то причины. И мы должны уважать ее чувства.

– Я поговорю с бабушкой.

– Даже не думай!

– Дар, у меня появился шанс побывать в Италии. Я не хочу упускать его из-за каких-то бабушкиных заморочек.

– Заморочек? – Сестра повышает голос, а я собираюсь с духом, предчувствуя, что последует дальше. – Бабушка, может, и не идеальная, но она посвятила нам с тобой всю свою жизнь. Эмми, она заменила тебе мать.

Это козырная карта Дарии, она всегда меня обезоруживает. Мне становится тошно. Я вешаю трубку, потом затыкаю раковину, открываю кран и, поглаживая шрам под губой, жду, когда наберется вода. Я не могу поехать в Италию. Моя сестра только что это подтвердила. Если поеду, это будет предательством по отношению к женщине, которая меня вырастила. Поппи придется найти другую компаньонку, только это вряд ли у нее получится. Да и не захочет она никого искать. Бедная тетя Поппи: такая же одинокая, как и я сама… и еще она – тоже младшая дочь в семье.

Мне было семь лет, когда я впервые узнала, хотя и окольными путями, о фамильном проклятии Фонтана. В школе нам дали задание – составить свое генеалогическое древо. Я выбрала Фонтана – родственников со стороны матери. Учительница, сестра Реджина, изучая мою работу, сразу обратила внимание на то, чего я не замечала или, возможно, не хотела замечать.

– Надо же, какая любопытная закономерность. – Учительница нахмурилась. – Ни одна из младших дочерей в твоей семье не вышла замуж. Это очень странно.

Я поправила очки и стала разглядывать нарисованные фломастером ветки с листьями, на которых сама аккуратно написала имена своих предков. Я слышала, что Бланка Фонтана, сестра моего прадедушки, из-за которой родители Розы не смогли переехать в Америку, не обзавелась супругом. И я знала, что моя двоюродная бабушка Поппи никогда не была замужем. Старая дева – так это называется. Я провела пальцем по веткам и обнаружила, что двоюродные и троюродные сестры бабушки Аполлония, Сильвия, Эванджелина, Мартина и Ливия тоже не вышли замуж… А ведь и правда: все они были младшими дочерями в семье.

Мой взгляд скользил вниз, как опавший лист, и постепенно добрался до самой нижней ветви нашего генеалогического древа. У моих родителей – Джозефины Фонтана Луккези Антонелли и Леонардо Филиппо Антонелли – родились две дочери. И я, Эмилия Джозефина Фонтана Луккези Антонелли, была младшей.

Глава 5

Эмилия

Ябыстро иду в сторону Шестьдесят седьмой улицы, крепко сжимая обеими руками коробку с пирогом. Волна меланхолии схлынула, ее сменило радостное возбуждение. Я представляю, как мы с Дарией суетимся у нее на кухне и оживленно болтаем, расставляя закуски и напитки, которыми будем сегодня потчевать членов Клуба книголюбов. Переходя Бей-Ридж-авеню, очень осторожно, чтобы пирог не сдвинулся в коробке, я ступаю на проезжую часть. Скажу без лишней скромности: моя рizza di crema – настоящий шедевр.

«Хоть бы только Дарии понравилось!» – мысленно прошу я и в следующую секунду понимаю, что дело вовсе не в пироге: мне важно получить одобрение сестры.

Сигналит какая-то машина, я испуганно запрыгиваю на тротуар и, обернувшись, вижу блестящий черный фургон с трафаретом «Кузумано электрик» на боковой двери. Фургон притормаживает, опускается окно.

Маттео Кузумано приподнимает очки-авиаторы:

– Эй, красотка! Подвезти?

Я улыбаюсь своему самому лучшему и, пожалуй, единственному настоящему другу и прислоняюсь к фургону:

– А ты знаешь, как побаловать девушку: подъезжаешь, когда ей осталось пройти всего два квартала.

– Таким уж я уродился, – смеется Мэтт. – Запрыгивай! Давай выпьем по пивку.

– А тебе разве не надо кому-нибудь подключить электричество? Или провода закоротить?

Мэтт улыбается:

– Только что выполнил последнюю работу на сегодня. Сложнейшая была задача – замена лампочки в кухне миссис Фата.

– Вот это да! Надеюсь, справился? Не зря же ты получил лицензию электрика.

– Ну ты и язва!

Я забираюсь в кабину и, пока пристегиваю ремень безопасности, не забываю аккуратно придерживать коробку с пирогом. А потом спрашиваю:

– Ты хоть понимаешь, что миссис Фата втайне надеется на большее, чем замена лампочек?

– Меня любят женщины за шестьдесят, – говорит Мэтт.

И это похоже на правду. Маттео – поджарый и долговязый брюнет, у него чудесные кудри, правда, передние зубы немного длинноваты, но зато смех такой заразительный, что способен выжать улыбку даже из бабушки Розы – и этому есть свидетели.

Мэтт толкает меня в бок локтем и вздыхает:

– А вот с двадцатидевятилетними у меня проблемы.

Ну вот, опять он за свое. Я недовольно отворачиваюсь к окну и смотрю, как молодая мама катит по тротуару коляску. Мэтт старше меня на десять месяцев, но я всегда относилась к нему как к младшему брату. Мы вместе ходили в церковь Святого Афанасия в самый первый день в начальной школе. Это Мэтт в пятом классе расквасил нос хулигану Бонофильо за то, что он обозвал меня губошлепкой. Мэтт – тот самый башковитый пацан, который давал мне списывать домашку по химии в десятом классе. И это он – тот славный парень, который составил мне пару на выпускном, потом на свадьбе Дарии, а затем и на всех прочих мероприятиях, где девушке не принято появляться одной. Маттео Сильвано Кузумано – «мой парень» на все случаи жизни. Лучшего друга не пожелаешь. И я хочу, чтобы все так и оставалось.

– Если не трудно, высади меня у дома Дарии, хорошо?

– Значит, пивка не попьем?

– Сегодня собрание Клуба книголюбов, ты не забыл?

– Ну, тогда тем более стоит выпить: на трезвую голову там делать нечего.

Я искоса смотрю на Мэтта. Он всегда недолюбливал Дарию. А однажды даже назвал ее злобной сучкой, но я сразу поставила его на место. Никто не имеет права так говорить про мою сестру.

Фургон притормаживает напротив дома Дарии.

– Спасибо, что подвез.

– А когда эта тусовка закончится? Хочешь, я тебя встречу?

– Не стоит беспокоиться. – Я открываю дверь. – Пройдусь обратно пешком.

– Да какое там беспокойство, Эм. День нынче выдался тяжелый, и ты украсишь мой вечер.

Глаза Мэтта полны нежности, как у настоящего любовника. Меня даже передергивает – ненавижу эти неловкие моменты! – а они в последнее время возникают все чаще и чаще. Наши отношения с Кузумано перестали быть прежними в мае, после того как он расстался с Леей, которая была его девушкой целых восемь месяцев. С Мэттом всегда легче общаться, когда он с кем-то встречается. Но в прошлом месяце, когда мы были на свадьбе его лучшего друга, наша дружба достигла критической отметки. Помню, мы шли через парковку и давились от смеха, настолько забавно изображал «лунную походку» отец жениха. Мэтт взял меня за руку. Я рассмеялась еще громче, хлопнула его по плечу и сунула руку в карман. Обнимашки – это для нас нормально. Иногда я чмокаю его в щеку. Мы «даем друг другу пять» или стукаемся кулаками. Но мы не держимся за руки. Никогда. Я, очевидно, в тот момент ранила его, и мне от этого стало плохо. Однако никакого способа извиниться, без того чтобы обсудить этот момент или, хуже того, поговорить «о нас», не существовало. Поэтому я притворилась, будто ничего не случилось.

– Ты такой заботливый, Кузумано. Встречать меня не надо. Но все равно спасибо: я тронута. Правда.

Я выхожу из фургона напротив маленького домика на одну семью и машу Мэтту рукой. Этот дом постройки сороковых годов Дария с мужем купили после смерти ее свекра. Донни, который профессионально клал кирпичи и вообще до хрена всего знал о строительстве, все собирался обновить устаревший интерьер. С тех пор прошло уже два года, но, если не считать покраску стен в ванной и появление нового ковра в детской, внутренности дома все так же напоминают декорации «Я люблю Люси» – популярного телесериала 1950-х годов. «Это же крутое ретро, – утешаю я сестру. – Прикинь, как тебе повезло».

С заднего двора слышен звонкий смех. Сворачиваю за угол и оказываюсь у забора из сетки-рабицы. Мои племянницы занимаются гимнастикой во дворе размером чуть больше опрокинутой коробки от холодильника. Уже сейчас видно, насколько девочки разные. Сестры Наталия и Мими – старшая и младшая. Глядя на них, невольно вспомнишь историю про фамильное проклятие семейства Фонтана. Хотя лично я не верю во все эти старые сказки.

Девятилетняя Наталия безупречно выполняет колесо, с видом победительницы поднимает вверх руки, а потом откидывает с ангельского личика выбившуюся прядь блестящих каштановых волос. Сегодня моя сестра соорудила дочери французскую косичку и вплела в нее красную ленту. Бирюзовые легинсы обтягивают стройные крепкие ножки. На футболке надпись «Будущий президент», и это вполне может оказаться правдой.

– Вот так надо делать колесо, – говорит Наталия младшей сестре.

Да уж, эта девочка уверена в себе, и она прирожденный лидер: ни дать ни взять маленькая Хилари Клинтон.

Семилетняя Мими с восхищением смотрит на Наталию. Она, как обычно, слегка взъерошена. На худеньких плечиках болтается мятое платье из секонд-хенда. Длинные ноги все в зеленых пятнах от травы, а ногти не накрашены, в отличие от старшей сестры: у той они красные. Темные волосы Мими коротко подстрижены: Дария объяснила мне, что таким образом ей удалось сократить утренние пререкания на двадцать минут.

Мими первой замечает меня:

– Тетя Эм!

Она несется ко мне с вытянутыми вперед руками. Я ставлю коробку на газон, сажусь на корточки и принимаю племянницу в свои объятия.

– Привет, дорогая! – Я закрываю глаза и вдыхаю ее чудесный запах. – Как поживают мои любимые девочки? – Встав, я протягиваю руки к Наталии. – Отлично делаешь колесо, милая!

– Спасибо, – говорит Наталия, по-быстрому обнимает тетю и возвращается к своим занятиям.

– Покружи меня! – просит Мими.

Я с улыбкой ерошу ей волосы:

– Только недолго. Надо помочь твоей маме подготовиться к собранию Клуба книголюбов.

После этого я беру Мими под мышки и быстро кружу. Легкая как перышко девочка громко смеется от восторга. И я тоже смеюсь. Но тут открывается задняя дверь.

– Эм? Ты что это делаешь?

Я медленно перестаю кружиться.

– Привет, Дар! – Я отпускаю Мими, но двор все еще плывет у меня перед глазами. – Уже иду.

– А где пирог?

Я со смехом делаю шаг назад и, пытаясь поправить очки, неловко тычу указательным пальцем в щеку:

– Не волнуйся, пирог я принесла.

– Тетя Эм! – кричит Мими. – Осторожно!

Я чувствую под пяткой что-то твердое, пытаюсь отойти в сторону, но земля еще качается под ногами, и я спотыкаюсь.

– Эмми! – вопит Дария.

Но я уже падаю и жестко приземляюсь на пятую точку. Хлопает дверь, и в следующую секунду сестра стоит возле меня.

– Все нормально, – говорю я, потирая бедро.

– Проклятье! – Дария вытаскивает помятую коробку у меня из-под ноги. – Пирогу кранты!

Сестра бежит к дому, а я, приподнявшись на локтях, кричу ей вслед:

– Прости меня!

Настроение падает ниже плинтуса.

– Мама рассердилась, – говорит Наталия.

– И неудивительно. – Я поднимаюсь на ноги и быстро чмокаю племянниц. – Пойду-ка посмотрю, можно ли спасти пирог, пока Роза окончательно не слетела с катушек.

И только увидев, как изменились лица девочек, я понимаю, что оговорилась.

Спустя двадцать минут, с помощью зубочисток и второго слоя глазури, мне удается вернуть пирогу прежнюю форму.

– Та-да-да-да! – Я протягиваю десерт Дарии.

Она стоит на табурете спиной ко мне и достает из металлического шкафа бокалы для вина. Чудесное летнее платье в цветочек не скрывает ее длинные загорелые ноги.

Я опускаю пирог на кухонный стол, который уже заставлен тарелками с сыром, крекерами и тартинками.

– Ну вот, никто даже не догадается.

Сестра наконец оборачивается. Пристально смотрит на пирог. Я жду затаив дыхание.

– Отлично, Эмми.

Я выдыхаю:

– Ну вот, делов-то. Дар, не сердись, я ведь не нарочно.

Дария спрыгивает с табурета. Я чувствую слабый аромат ее цветочных духов. Каштановые волосы сестры мягко падают ей на плечи. Она их идеально выпрямила утюжком и слегка осветлила, так что теперь они отливают золотом.

Я достаю из кармана карандаш-корректор телесного цвета и тычу им в шрам под губой.

– Кстати, Дария, ты шикарно выглядишь.

– Спасибо, – благодарит меня сестра. – Эй, а где Наталия? Помнишь, я говорила, что ей нужно помочь с домашним заданием?

– О, точно, – я бросаю взгляд на часы, – сейчас займусь. – На полпути к двери останавливаюсь. Уже почти семь. У меня появляется нехорошее предчувствие. – И еще ты что-то говорила про кексы, которые Мими должна завтра принести в школу.

– Точно! Спасибо, что напомнила. – Дария кивает в сторону коробки с сухой смесью для кексов. – Ох, Эмми, как хорошо, что ты у меня есть, ты настоящая палочка-выручалочка. Ну что бы я без тебя делала?

Пока раковина наполняется водой, я смотрю сквозь кухонное окно на задний двор. По стеклу стекают капли дождя, двор уже погрузился в темноту. Из гостиной доносится щебет Дарии. Она прощается с последней гостьей.

– Передай сестре, что пирог – просто чудо, – говорит та. – И обязательно пригласи ее в следующем месяце, когда собрание клуба будет у меня. Но только предупреди, что я предпочитаю нон-фикшн. Для нее это, вероятно, будет сложновато.

Это еще что такое? Я быстро вытираю руки и уже готова выступить в свою защиту, но меня останавливает голос сестры:

– У Эмми, между прочим, степень бакалавра по английской литературе. Уж поверь мне, она справится.

Судя по тону, Дария не на шутку разозлилась.

Я улыбаюсь. Пусть с тех пор, как она говорила мне это лично, прошли годы, но моя старшая сестра по-прежнему гордится мною.

Спустя еще десять минут я ставлю последний бокал в шкаф и вешаю кухонное полотенце на дверную ручку.

Оглядев чистую, без единого пятнышка, кухню, беру тарелку из-под своего пирога, выключаю свет и, выйдя в коридор, громко объявляю:

– Я ухожу.

Дария выходит из спальни. Она уже переоделась в светло-голубую ночную сорочку. Меня захлестывает волна воспоминаний. Старшая сестра в пижаме сидит, скрестив ноги, на кровати и полирует мне ногти. Мы в одинаковых ночнушках с расческами в руках вместо микрофонов поем песню «Wannabe» из репертуара группы Spice Girls. Мне приснился кошмар, и Дария успокаивает меня, нежно массируя спину.

– Спасибо, Эмми, – говорит она.

– И тебе спасибо. Я слышала, что ты сказала своей подруге. Той, которая думает, что нон-фикшн мне не по зубам.

Дария пожимает плечами:

– Я что угодно скажу, лишь бы заткнуть Лорен. Уж больно много эта овца о себе воображает.

– О… Но все равно спасибо. – Повисает неловкая пауза; я поправляю очки. – Кексы для Мими на столе.

– Отлично!

Дария идет по коридору и останавливается на расстоянии вытянутой руки от меня.

– Как прошло обсуждение новой книги?

Сестра отводит глаза:

– Ой, такая тоска. Ты ничего не потеряла.

– Правда? Судя по тому, что я постоянно слышала взрывы смеха, вам было весело.

Дария вздыхает:

– Извини, Эмми. Я не думала, что домашнее задание Наталии займет столько времени.

Мне хочется спросить: «Да что такое с нами происходит?» Сердце бешено колотится в груди.

Я собираюсь с духом и выпаливаю:

– Дар, что я сделала не так?

Сестра скрещивает руки на груди, переминается с ноги на ногу, а потом нервно хихикает:

– Надо было разрешить ей пользоваться калькулятором.

– Но ведь учителя запрещают это.

– Да плевать на запреты! Зато калькулятор экономит кучу времени.

Мы обе прекрасно понимаем, что мой вопрос был вовсе не про домашнее задание, но Дария, как всегда, уходит от ответа. Я отступаюсь:

– Ну ладно, мне пора.

– Да, конечно, Эм, береги себя.

Я смотрю на тарелку и жду, что сестра еще что-нибудь добавит, но она молчит.

И в конце концов я говорю сама:

– Ты ничего не сказала о моем пироге. О том самом пироге, который попросила меня испечь. – Я понимаю, что в моем голосе слышен сарказм, но ничего не могу с собой поделать, все это слишком больно. – И как он тебе?

Дария хлопает себя по лбу:

– Рizza di crema? О, она произвела настоящий фурор! Никто и не заподозрил, что пирог был раздавлен всего за час до подачи на стол. Ах, Эмми, ты просто пекарь от Бога! Честное слово, я не преувеличиваю! – Сестра склоняет голову набок, и меня обволакивает ее мелодичный смех – волшебный звук, который я когда-то воспринимала как должное. – Ах, как мне повезло с сестрой! Что бы я без тебя делала! – восклицает Дария.

И я тут же ее прощаю.

Глава 6

Эмилия

Явсего в квартале от дома Дарии, а волосы у меня уже совершенно вымокли. Ветер усилился, к вечеру сильно похолодало. Быстро семеню по улице, проклиная себя за то, что не взяла плащ. Навстречу идет мужчина под огромным зонтом-тростью. Фары машины освещают его улыбающееся лицо. Я чувствую прилив благодарности.

– Ой, это ты?

– Привет! – Мэтт привлекает меня к себе под зонт и вручает мне толстовку. – Я помню, что ты хотела пройтись пешком, но уж больно погода испортилась…

Я натягиваю толстовку:

– Спасибо.

Мэтт надевает капюшон мне на голову:

– Как прошло собрание клуба?

– Было очень весело, – отвечаю я и опускаю глаза, сосредоточив все свое внимание на блестящем от дождя асфальте.

– Ясно.

Некоторое время Кузумано идет молча; это молчание друга, который знает тебя всю жизнь и всегда чувствует, когда ты говоришь неправду.

Я меняю тему:

– Не успела тебе рассказать – тетя Поппи пригласила меня поехать вместе с ней в Италию.

– Что?! Вот здорово! Наконец-то у тебя появился шанс отправиться в путешествие. Эмилия, ты ведь всегда об этом мечтала.

Мэтт один из очень немногих моих знакомых, который знает, что я постоянно беру в библиотеке журналы о путешествиях, а в старших классах, составляя так называемую карту желаний, нарисовала на ней далекие города и страны, в которых мечтала побывать.

Я продолжаю смотреть на мокрый тротуар.

– Угу.

– Тетя Поппи… это та ваша родственница, с которой никто не общается?

– Да. И я понятия не имею, почему она вдруг решила выбрать меня в компаньонки.

– Наверняка умная женщина. И когда ты едешь?

– Что ты, Мэтт, я никуда не поеду. Да бабушку удар хватит. Она ненавидит Поппи.

– Так ее никто и не приглашает в поездку. А при чем здесь ты?

– Для бабушки дружба с Поппи равнозначна предательству. Дария тоже так считает.

Капли дождя мерно стучат по зонту. Мы молча проходим целый квартал.

– Почему ты позволяешь родным так с тобой обращаться? – спрашивает мой спутник.

Я бросаю на него косой взгляд. У Мэтта слегка играют желваки на скулах, он трясет головой.

– Послушай, – вздохнув, говорю я, – я знаю, о чем ты думаешь. Но тут дело в другом. Это вопрос лояльности и…

– Чушь собачья! – Мэтт поднимает руку, чтобы я его не перебивала. – Господи, Эмилия, ты ведь у нас девушка принципиальная! На прошлой неделе в «Да Винчи» ты устроила взбучку парню за прилавком, который не желал замечать пару с Ближнего Востока. А помнишь, Четвертого июля стояла страшная жара и ты увидела колли, запертую в машине? Ты полчаса прождала хозяйку собаки, чтобы высказать ей все, что о ней думаешь. – Мэтт криво улыбается и продолжает уже более мягким тоном: – И я люблю тебя за это, Эм. Так какого дьявола ты позволяешь бабушке и сестре помыкать собой?!

Я молча трясу головой. Мэтту не понять, у них дома все иначе. Он и трое его младших братьев – лучшие друзья. И вообще, у Кузумано принято завершать разговор по телефону словами «люблю тебя».

– В моей семье чувства выражают не так, как у вас, – пытаюсь объяснить я, хотя меня уже начинает утомлять этот разговор. – Но это не значит, что мои родные – черствые люди. Помнишь, что было, когда восемь лет назад у дяди Винни случился сердечный приступ?

Мэтт закатывает глаза:

– Да, вся твоя семья сплотилась.

– Вот именно. И не надо так на меня смотреть. Бабушка каждый вечер посылала тете Кэрол ужин. Кармелла и Люси целый месяц жили у нас. И мною никто не помыкает, все очень меня любят. Особенно бабушка. Она всю свою жизнь посвятила нашему с Дар воспитанию. И никогда ничего не просила взамен.

– Ага, ничего, кроме твоего безоговорочного послушания, – бурчит Мэтт.

Но я пропускаю эту его реплику мимо ушей.

– А когда у меня были неприятности в колледже, бабушка на три дня закрыла магазин, чтобы быть рядом. Вот для чего существует семья. Так что, пожалуйста, не говори так, будто у моих родных нет души. Они добрые люди.

– Да, по отношению ко всем, кроме тебя и тети Поппи.

Слава богу, мы уже подошли к моему дому!

– Спасибо за зонт и за толстовку.

Мэтт поворачивается ко мне:

– Знаешь, на меня снизошло озарение. Думаю, я наконец понял, почему ты миришься с таким к себе отношением. – Мэтт прикусывает губу и делает вид, будто приглядывается ко мне. – Да ты боишься, Эмилия.

– Боюсь? – смеюсь я, – Ладно, Кузумано, думай что хочешь, мне все равно. – Я выхожу из-под зонта. – До завтра.

Мэтт хватает меня за рукав толстовки:

– Брось, Эм! Я не шучу. Ты боишься, потому что по своему опыту знаешь, как в твоей семье поступают с теми, кто не играет по правилам.

Капли дождя забрызгивают очки и стекают по носу.

– Что ты имеешь в виду?

– Да то, что с тобой и с этой тетушкой Поппи обращаются так, будто вы хуже других. И все из-за каких-то гребаных бредней. – У меня учащается пульс, ведь Мэтт говорит о проклятии. – Это ненормально. То, как твоя бабушка порвала все связи с родной сестрой. Я всегда считал, что это противоестественно. А ты… Ты чуть ли не на цыпочках ходишь вокруг нее и Дарии, выполняешь все их прихоти. Черт, да ты даже готова отказаться от путешествия в Италию, хотя всегда об этом мечтала! И я уверен, ты будешь продолжать в том же духе, только бы они тебя любили. Ты боишься, что если перестанешь им подчиняться, то рано или поздно наступит день, когда ты останешься совсем одна. Как тетя Поппи.

Я хочу возразить, но не доверяю своему голосу и прикладываю пальцы к подбородку. Взгляд Кузумано становится теплее.

– Эй, я не хотел тебя расстраивать.

Мэтт без предупреждения наклоняется и целует меня в щеку. Я инстинктивно отшатываюсь назад. А потом, как будто этого унижения для него мало, вытираю ладонью щеку, к которой прикоснулись его губы. Даже при тусклом уличном освещении видно, что моя реакция его ранила.

– О господи, Мэтт, я вовсе не…

Он в очередной раз поднимает руку, призывая меня замолчать. Секунду просто смотрит на меня, а потом качает головой:

– Как ты не понимаешь – у тебя появилась уникальная возможность! А ты собираешься профукать ее, потому что до смерти боишься двигаться вперед? – Мэтт начинает тараторить, так всегда бывает, когда он злится. – Тебе двадцать девять лет, Эм. Ты давно уже не ребенок. Перестань притворяться, будто не видишь того, что у тебя под самым носом. Судьба дает тебе шанс. Так не упусти его. Потому что, помяни мое слово, однажды наступит день, когда ты очень пожалеешь о том, что отказалась от самого лучшего, что могло случиться в твоей жизни.

Я с трудом сглатываю, у меня вдруг пересыхает во рту. В голову закрадывается мысль о том, что этот разговор не имеет никакого отношения к Италии.

Мэтт прикасается к моей влажной щеке. В этот раз я запрещаю себе даже вздрагивать.

– Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Да, – шепчу я в ответ, а сердце громче колотится в груди.

Это поворотный момент. Мэтт ждет, что я сделаю шаг навстречу, скажу что-нибудь такое, что даст ему надежду. Мой давний приятель, верный товарищ, с которым мне всегда было легко и просто, друг, за которого я пойду в огонь и в воду, хочет от меня большего, чем дружба. Но я не могу ему этого дать.

Я закрываю глаза. Мне тошно от страха, возмущения и чувства собственной вины.

– Я прекрасно понимаю, о чем ты говоришь. И ты абсолютно прав. – Я улыбаюсь и хлопаю Мэтта по плечу. – Я действительно очень хочу полететь в Италию.

После этих слов я машу ему рукой и ухожу.

Господи боже мой, а ведь я научилась уклоняться от прямых ответов не хуже старшей сестры!

Как можно медленнее открываю парадную дверь, вхожу и оказываюсь в Африке: внутри очень жарко и душно. Бабушка так и не смогла адаптироваться к нью-йоркскому климату, и это единственная ее слабость. Мысленно возвращаюсь к разговору с Мэттом. Он в корне не прав. Я никогда не стану в семье изгоем, как тетя Поппи. С тихим щелчком я закрываю за собой дверь. В темноте иду по мозаичному полу и уже у самой лестницы спотыкаюсь о чью-то обувь.

– Черт! – непроизвольно вскрикиваю я и в следующую секунду прикрываю рот ладонью.

Но поздно. В холле включается свет. В дверях квартиры на первом этаже появляется квадратный силуэт бабушки. Она стоит, уперев руки в бока. Молния на ее полинявшем зеленом халате застегнута до самого подбородка.

– Silenzio![10] – шипит бабушка. – Отца разбудишь.

У бабушки сильный акцент, и она то и дело разбавляет свой ломаный английский родными итальянскими словами и выражениями. Хотя бóльшую часть своей жизни Роза Фонтана прожила в Америке, все эти годы в основном общалась с такими же иммигрантами, как и она сама, поэтому ее знание английского, скажем так, довольно скромное. Бабушка из тех, кто предпочитает изоляцию интеграции, а потом жалуется, что никак не может адаптироваться.

Я смотрю под ноги и вижу, что споткнулась о пару ортопедических туфель.

– Это твои. – Я подбираю их с пола и протягиваю бабушке.

Роза выхватывает у меня свои туфли. Вид у нее возмущенный, но я-то знаю эти уловки: она специально оставила обувь возле лестницы, чтобы услышать, когда я вернусь домой.

– Mi dispiace[11], – извиняюсь я (подумаешь – чуть шею не сломала) и поворачиваюсь к лестнице, чтобы скорее укрыться в Эмвилле.

– Ты получила письмо от Поппи?

Я закатываю глаза. Дария вообще способна хоть о чем-то не докладывать бабушке?

Роза скрещивает руки над животом, как над своим персональным прилавком.

– И как только моей сестре пришло в голову, что ты полетишь с ней в Италию? Ты что, переписывалась с Паолиной? Или даже встречалась? Отвечай, Эмилия Джозефина!

– Мы только обмениваемся открытками по праздникам, бабушка. Я уже лет десять ее не видела. С похорон дяди Бруно. Клянусь! Правда, тетя Поппи есть у меня в друзьях на «Фейсбуке», но она туда почти не заходит.

Бабушка фыркает и громко хлопает в ладоши:

– На «Фейсбуке»? Да Поппи совсем сдурела! Вот что я тебе скажу, Эмилия, эта женщина – indecente[12]. Держись от нее подальше. Capisci?[13] Держись подальше!

Я смотрю на перекошенное лицо бабушки. Глаза ее сверкают; наверняка, если бы она ощерилась, я бы увидела, как она скрежещет зубами. Роза сверлит меня взглядом и ждет, когда же внучка наконец проявит покорность. Это очень тяжело, но сегодня вечером я, превозмогая себя, отказываюсь ей подчиниться. Я упорно молчу. Бабушка вскидывает подбородок:

– Утром дашь мне письмо. Я сама ей отвечу. Напишу сестре, что ты не желаешь с ней общаться и не собираешься участвовать в ее глупых затеях.

Стиснув зубы, я поднимаюсь по лестнице. В ушах гремит голос Мэтта: «Ты на цыпочках ходишь вокруг нее… Ты боишься…» За две ступеньки до лестничной площадки я останавливаюсь и смотрю вниз. Бабушка с ортопедическими туфлями в руке, громко шаркая ногами, плетется обратно в свою квартиру.

– Бабушка!

Она оборачивается и поднимает голову. Ее брови ползут к переносице, а у меня учащается пульс.

– Я сама отвечу тете Поппи.

Роза несколько раз моргает, а потом спрашивает:

– И напишешь, что не хочешь лететь вместе с ней в Италию?

Если я напишу такое, то это будет неправда. Я очень даже хочу полететь в Италию. Indecente Паолина Фонтана или нет, но было бы здорово поближе узнать эту загадочную женщину, которая украшает поля своих писем забавными рисунками. Она такая клевая и энергичная – в столь преклонные годы готова путешествовать по миру.

Бабушка прищуривается:

– Ты сделаешь это, Эмилия?

Я разворачиваюсь и поднимаюсь дальше. Завтра я как послушная внучка подчинюсь ее воле. Она будет удовлетворена, и Дария тоже почувствует облегчение. Но сегодня вечером я получаю настоящее удовольствие, оставив бабушкин вопрос без положительного ответа.

Девочки и девушки часто мечтают о белом платье и обручальном колечке. Наверное, и меня в детстве посещали подобные мечты, но я их переросла и научилась жить одна; более того, мне это даже нравится. В отличие от большинства женщин на пороге тридцатилетия я могу весело проводить вечер с друзьями и при этом совсем не тревожусь, встретится ли мне на вечеринке тот самый единственный или нет. Я экономлю целую кучу денег на косметике, пользуюсь только карандашом-корректором, ношу практичную обувь и очки в удобной оправе. Я не хожу в спортзал, где есть шанс познакомиться с другими активными одиночками, а вместо этого бегаю по парку в старых растянутых спортивных штанах и занимаюсь йогой у себя в гостиной, иногда даже в пижаме. А когда порой знакомлюсь с парнем, который проявляет ко мне интерес, у меня в животе не порхают бабочки. И я не представляю стайку детишек с его волосами и моими глазами. Я никогда не стараюсь показаться остроумной или как-то еще произвести впечатление. Я остаюсь собой, и это обычно удерживает потенциального жениха от дальнейших ухаживаний.

Сегодня понедельник – мой законный выходной, погода отличная, и я бегаю в Петрозино-парке, наслаждаясь новой песней группы Lord Huron. Приходит эсэмэска, я замедляю шаг и читаю:

Привет, Эмс. Вечером как обычно?

Мы с Мэттом в последнее время пересматриваем сериал «Офис». Идеальная отмазка для того, чтобы часами пребывать в анабиозе, поедая в немыслимых количествах сырные чипсы. Значит, Эмс? Я улыбаюсь: приятно, что Мэтт вспомнил мое старое прозвище. Возможно, возникшая между нами странная аура наконец исчезла? Посылаю ему эмодзи «большой палец вверх». И мгновенно получаю в ответ «сердечко».

«Сердечко»? Серьезно? Засовываю смартфон в карман и возобновляю пробежку. Спустя минуту раздается звонок.

Я дважды прикасаюсь к «айрподсам»:

– Что, Кузумано?

– Э-э-э… Привет, Эмилия!

Резко торможу и достаю смартфон. С экрана улыбается симпатичная женщина с оливковой кожей. Кто же без предупреждения включает фейстайм? Я снимаю с очков солнцезащитную насадку.

– Тетя Поппи?

Глава 7

Эмилия

Вьющиеся серебристые волосы моей собеседницы перехвачены темно-синей лентой. Я вытираю рукавом лоб.

– Тетя Поппи? Это ты?

– С утра была я! – Тетя смеется, и в уголках ее темных глаз появляются чудесные морщинки. – До чего же я рада тебя видеть, Эмилия! – Она внимательнее вглядывается в экран. – Да ты уже совсем взрослая!

Я смеюсь и трогаю пальцем шрам под губой:

– Еще бы.

– И до сих пор носишь эти винтажные очки.

– О, они вовсе не винтажные.

– Но вполне могут за таковые сойти. Ладно, давай поговорим о нашей грядущей поездке.

Я упираюсь ладонями в колени и пытаюсь восстановить дыхание. И собраться с мыслями. Приглашение от тети пришло около недели назад. Я, как и потребовала бабушка, на следующий день написала вежливый ответ: мол, спасибо большое, но нет. Она что, его не получила?

– Мне очень жаль, тетя Поппи, но я не могу полететь в Италию.

Тетя постукивает по подбородку наманикюренным пальцем:

– Моя дорогая девочка, не стоит так быстро отказываться. Поверь, жизнь покажется тебе гораздо интереснее, если научишься отвечать: «А почему бы и нет?»

Я слышу, как на заднем плане кто-то звонит в дверь. И радуюсь, что появился благовидный предлог прекратить этот разговор.

– Похоже, к тебе пришли, так что поговорим в другой раз.

– Ну уж нет, нам надо спланировать поездку. Подожди минутку, не отсоединяйся.

Тетя, не прекращая говорить, быстро идет через гостиную, стены которой выкрашены в барвинковый цвет. Картинка так раскачивается, что у меня даже голова начинает кружиться. Мелькает строй всевозможных безделушек. Старинные часы над камином. Подушки самых разных цветов и размеров, бордовый ковер с длинным ворсом, кресло с расцветкой под зебру. Я вижу в углу круглое подвесное кресло из ротанга. А чем это украшен светильник? Никак фигуркой обезьянки, вырезанной из слоновой кости?

Дверь распахивается, и экран мобильника заливает яркий свет.

– Броуди! – Тетя направляет смартфон на высокого мужчину лет шестидесяти с взлохмаченными светлыми волосами; он одет в джинсы и фланелевую рубашку. – Знакомься, это Эмилия. Эмилия, это Броуди.

Я смущенно хихикаю:

– О, приятно познакомиться, Броуди.

– И мне тоже. – Низкий голос мужчины очень подходит к его грубоватой внешности. – Ваша тетя ждет не дождется, когда вы отправитесь в путешествие.

Ну вот, этого еще не хватало! С какой стати Поппи рассказывает своим знакомым, что я лечу с ней в Италию? Я слышу, как Броуди говорит тете, что на сегодня работу закончил. Телефон подрагивает, и я мельком вижу сморщенную руку.

– На удачу! – Тетя кладет в ладонь Броуди блестящий пенни и машет ему на прощание. – До скорого, мой дорогой друг! Ступай и поделись своим светом с этим миром!

Наконец на экране снова возникает ее лицо.

– Броуди – настоящий подарок небес, – говорит Поппи и закрывает дверь. – Даже не знаю, что бы я без него делала. Бедняга потерял ногу во Вьетнаме. Но он приходит каждый день, помогает мне с Хиггинсом. Хиггинс – это мой двадцатилетний мерин. – Я не успеваю переварить тот факт, что у моей тети есть лошадь, а она добавляет: – Томас, отец Броуди, был моим спутником.

– Твоим спутником? Ты хочешь сказать…

– Да, Эмилия, он был моим любовником. Храни Господь его душу!

Если бабушка Роза, темная, грузная и потрепанная, – это воплощение старой Италии, то Поппи – энергичная, жизнерадостная и немного легкомысленная – олицетворяет собой космополитичную Америку. У тети сохранился слабый итальянский акцент, но это лишь придает ей изюминку.

Поппи сейчас в Девоне, штат Пенсильвания, но, когда она заходит в заставленную мебелью кухню, у меня возникает такое ощущение, будто я там, рядом с ней. Тетя объявляет, что наступило время чаепития. Я, естественно, ожидаю увидеть чайник и чашки, но она вместо этого достает из буфета бутылку джина «Бомбей» и улыбается:

– Как предпочитаешь, с мартини или со льдом?

– Мне, пожалуйста, с мартини и еще обязательно добавить пару оливок, – поддерживаю я игру.

Тетя весело смеется:

– Ах, как бы я хотела, чтобы мы сейчас были вместе. Напились бы прямо среди бела дня.

Я устраиваюсь на скамейке. Солнце пригревает плечи. Тетя смешивает себе коктейль. Она прислонила смартфон к бутылке, но не очень ровно, и я вижу только ее левую половинку. Бóльшую часть экрана занимает холодильник с фотографиями – детей, включая младенцев, и взрослых самых разных национальностей. Толпа женщин в розовых кепках с плакатами в руках на каком-то митинге. Поппи в жокейском костюме верхом на великолепной черной лошади. На Хиггинсе, надо полагать. Снова она. Стоит по колено в воде на берегу океана в компании друзей, причем все они вдвое моложе ее.

Поппи бросает взгляд на холодильник у себя за спиной. Я чувствую, что краснею, как будто в замочную скважину подглядывала.

У тети блестят глаза.

– Жизнь лучше измерять друзьями, а не годами, не находишь?

Не дожидаясь моего ответа, она берет свой бокал и шейкер для мартини. Экран смартфона темнеет – видимо, тетя взяла его под мышку.

Когда я вижу Поппи в следующий раз, она уже стоит на тенистой террасе.

– Мой маленький рай, – говорит тетя и медленно демонстрирует панораму сада.

Между сказочными феями и разноцветными гномами как попало расставлены глиняные горшки с непокорным вьюнком, розовыми гибискусами, ярко-оранжевым маком и другими растениями. Аллигатор в натуральную величину, деревянный символ мира и радуга из жести.

– Оцени мой последний проект. – Тетя садится около пруда с золотыми рыбками и слегка похлопывает по воде. – Эй, Немо, я пришла! – зовет она. – Дори, плыви сюда!

Я не выдерживаю и громко хохочу:

– У тебя просто чудесно!

И это правда. Дом Поппи вдохновляет, пьянит и одновременно манит, как зарисовка из какого-нибудь фантастического романа, где героиня может быть эксцентричной и молодой в душе чудачкой… или полной психопаткой…

Тетя нарушает ход моих мыслей:

– Совсем рехнулась.

– Что?

Она встает на ноги:

– Ты ведь так обо мне сейчас подумала?

– Нет, что ты! – Я нервно хихикаю. – Просто…

Поппи смеется и устраивается в плетеном кресле с подушками разных цветов и размеров.

– Все нормально, Эмили. Знаешь, я обожаю сумасшедших. Тех, кто с головой бросается исследовать неизведанное, кто умеет заразительно хохотать и помешан на творчестве. Тех, кто всегда поддержит в беде, не боится поражений и любит неожиданности. И я подозреваю, что ты как раз из таких.

Я в ответ мычу, словно дурочка, а сама надеюсь, что это мычание будет воспринято как согласие.

Тем временем Поппи устанавливает смартфон на столе и на этот раз направляет его прямо на себя, так что у меня впервые появляется возможность хорошенько ее разглядеть. Она худая, у нее чудесная оливковая кожа и слегка подкрашенные розовой помадой полные губы. На тете белый льняной сарафан с поясом цвета фуксии и массивные оранжевые бусы.

– За Эмилию! – Поппи поднимает бокал, и на ее тонком запястье звякает целая дюжина разноцветных браслетов.

Я в сотнях милях от Девона сижу на скамейке в парке и поднимаю в ответ воображаемый бокал.

– Ведь мы обе из клана младших дочерей, – заключает Поппи.

Я давлюсь воображаемым мартини. В памяти всплывает история Филомены, Козимо и бедняжки Марии.

– За нас, хотя лично я и не верю в это проклятие.

– Надеюсь, что нет. – Тетя качает головой. – Всю жизнь меня просто трясет от несправедливости этой семейной легенды.

– И меня тоже. Бедная девушка подверглась сексуальному насилию, а в результате на нее же еще и навесили страшное проклятие. Черт знает что такое!

– Да уж, стыдоба. Филомена и Мария должны были выступить единым фронтом: крепко взяться за руки и надавать этому похотливому козлу Козимо по яйцам.

Я хохочу во весь голос:

– Аминь!

Меня не покидает ощущение душевного родства с моей «сестрой» из клана младших дочерей. И плевать на разницу в возрасте! Тетя поджимает под себя ноги, и я вижу ее смуглые ступни с оранжевым педикюром.

– Эмилия, я хочу узнать о тебе как можно больше. Расскажи мне о своей жизни.

Я поудобнее устраиваюсь на скамейке и начинаю старательно описывать Дарию и Мэтта, моего кота, мою работу и моих племянниц. Даже про свою маленькую квартирку подробно рассказываю. Получается просто замечательно.

– Вот примерно так. Моя жизнь не такая уж интересная.

– Это не важно, – пожимает плечами тетя, – скоро все изменится. Ты накануне путешествия в Италию! «Все включено»!

«Все включено»? Тетя вроде как учительница на пенсии. Кажется, преподавала историю искусств. Как, интересно, она может позволить себе путешествие в Европу? И такой прекрасный дом, да еще в придачу лошадь и наемного работника? Она что, всю жизнь на эту поездку откладывала?

Я перемещаюсь со скамейки на беговую дорожку с искусственным покрытием.

– Это невероятно щедрое предложение, – говорю я на ходу, – но я никак не могу бросить работу. Так что извини.

– О да! Приготовление канноли – на редкость увлекательное занятие. Не сравнить с каким-то там путешествием по Италии, – саркастически замечает Поппи. – Эмилия, ты молодая женщина. Если тебя не вдохновляет перспектива отправиться посмотреть мир, то дело плохо: можешь прямо сейчас прыгнуть в ящик и сложить ручки.

«Ящик», я так понимаю, – это гроб. Для Поппи такая жизнь, как у меня, равносильна смерти.

Я открываю рот, чтобы что-нибудь сказать ей в ответ, сама еще не решила, что именно, и тут меня на ходу задевает велосипедист.

– Разуй глаза! – кричит он через плечо.

– Простите! – кричу я ему вслед и поскорее возвращаюсь на скамейку.

– Эмилия, дитя мое, – говорит тетя Поппи, – сделай одолжение: перестань извиняться, когда не чувствуешь себя виноватой.

– Что? – не понимаю я.

– Вернемся к нашей поездке. Я все спланировала. Восемь дней в Италии, плюс двое суток на дорогу в оба конца. Поначалу будем любоваться видами Венеции и Флоренции, но в Равелло – это прекрасный город на холмах Амальфитанского побережья – мы должны оказаться двадцать второго октября. – Поппи улыбается, глядя в камеру. – В этот день мне исполнится восемьдесят лет.

– Но, тетя…

– Вылетаем через шесть недель. Я подумала, будет неплохо, если ты приедешь за мной сюда, в Девон. Я живу в двадцати минутах от Международного аэропорта Филадельфии.

– Я не вожу машину.

– Ох уж эти мне жители мегаполисов, – хмыкает тетя. – В таком случае встретимся в Нью-Йорке, в аэропорту имени Джона Кеннеди. Не сомневайся, мы отлично проведем время в Италии. Начнем наше путешествие в Венеции, а потом…

Я растерянно потираю свой шрам:

– Тетя Поппи, пожалуйста, не надо. Я не могу принять твое предложение. Это в принципе невозможно…

– Неправда, в этом мире нет ничего невозможного. – Она пристально смотрит мне в глаза, буквально сверлит взглядом; теперь я даже рада, что мы общаемся виртуально. – Эмилия, невзирая на все твои протесты, я знаю, что ты до смерти хочешь полететь в Италию. Иначе зачем было сообщать в письме свой номер телефона?

– Ладно, – вздыхаю я. – Возможно, я бы и не прочь отправиться в путешествие, но дело в том, что бабушка не позволит. Она хотела ответить тебе за меня, но я настояла на своем. Мне показалось, что будет правильно, если я напишу тебе сама.

Поппи улыбается:

– Кто бы мог подумать? Оказывается, ты не такая уж и трусиха. Бабуля, наверное, взбесилась. Твоя мама была мягкотелой. Рада узнать, что ты способна за себя постоять.

У меня учащается пульс. Я всю жизнь мечтала побольше узнать о своей маме. Только несколько лет назад, после того как бабушка заявила, что хватит уже бередить старые раны, я перестала приставать к отцу с расспросами. О нашем внешнем сходстве я узнала благодаря фотографиям, а сам папа сообщил мне о маме только три вещи: она любила танцевать, ее любимый цвет был синий, и она терпеть не могла пауков. Мне грустно думать, что, возможно, это все, что было известно отцу о его молодой жене.

– А ты хорошо знала мою маму?

– Мы встречались на Рождество и на Пасху. Завидев меня, Джозефина спрыгивала с крыльца и радостно бежала по дорожке навстречу.

Я представила, как тетя кружит мою маму и они обе хохочут, как мы с Мими.

– Роза была против того, чтобы мы виделись чаще. Моя сестра слишком властная. Ну, это ты и без меня знаешь. А Джозефина – она была очень славная девочка.

Я крепче сжимаю телефон:

– Расскажи еще. Она любила в детстве читать? Была любознательной? Доброй? Пожалуйста, тетя Поппи, расскажи все, что ты знаешь о моей маме.

Глава 8

Поппи

1959 год, Треспиано, Италия

Впятидесятые годы вся Италия – и в особенности так называемый Индустриальный треугольник: Милан, Турин, Генуя – переживала бум. Благодаря плану Маршалла в страну стекались миллионы долларов. Но нашу маленькую тосканскую деревушку Треспиано, что совсем недалеко от Флоренции, эти перемены почти не коснулись. Мой отец был фермером, он всю жизнь работал в поте лица, но вот свалившимся на Италию «даром небес» воспользоваться не сумел.

Бруно, наш старший брат, и красавчик Альберто, жених Розы, трудились в поле вместе с отцом. Каждую неделю они отвозили урожай на рынок и возвращались с деньгами, которых едва хватало на текущие расходы. Да еще наш папа не был собственником земельного участка, он многие годы выплачивал ренту, так что разбогатеть нам было просто не с чего.

Жених Розы первым вслух заявил, что так жить нельзя и надо попытать счастья где-нибудь в другом месте. Дольфи, наш младший брат, был еще слишком юн, чтобы задумываться о таких вещах. А вот Альберто и Бруно тогда уже исполнилось по двадцать четыре года – они были ровесники. Оба парня хотели отправиться в Америку, которая представлялась им землей обетованной.

У Альберто был дядя Игнацио, который уже три года как эмигрировал в Соединенные Штаты и поселился в Нью-Йорке. В письмах он рассказывал племяннику, что вполне доволен жизнью: у него в квартире есть холодильник и машина, которая сама стирает одежду. Игнацио открыл небольшой магазинчик-пекарню в Бруклине, в квартале под названием Бенсонхёрст. В том квартале обосновалось много иммигрантов из Италии. Игнацио писал, что нуждается в помощниках и что если Альберто с Бруно приедут в Америку, то у него они будут за месяц зарабатывать больше, чем дома на ферме за целый год.

Мой брат Бруно загорелся этой идеей, и молодые люди начали откладывать деньги. План они придумали следующий. Альберто должен был до отъезда жениться на Розе. А после того как он обоснуется в Америке, Роза переедет к нему и они начнут там новую жизнь. А потом и Дольфи должен был приехать, когда подрастет.

– Мы и вам с Паолиной тоже будем рады, – говорил моим родителям Альберто.

Что я знала тогда про США? Самая свободная и передовая в мире страна. Музей Гуггенхейма, похожий на огромную подводную лодку. Красавчик-сенатор Джон Фицджеральд Кеннеди, который, по слухам, скоро должен стать президентом. Все это поражало воображение, и я дрожала от возбуждения при одной только мысли о том, что можно уехать туда жить насовсем. А вот сестра не разделяла моих восторгов. По вечерам в полумраке нашей маленькой спальни она делилась со мной своими страхами. Хотя Роза была на два года старше меня и побойчее многих мужчин, Америка пугала ее. Для нее гораздо важнее были чувство защищенности, стабильность и гарантия безопасности. Сестра предпочла бы прожить всю жизнь в Треспиано, в окружении многочисленных родственников, своих и мужа.

Альберто, Бруно и наш отец каждый вечер подолгу разговаривали за обеденным столом, планируя отъезд в Америку. Проблема с получением виз решилась просто: дядя Игнацио выступал поручителем и гарантировал правительству США, что по приезде сразу предоставит своим родственникам работу.

Роза за спиной Альберто смеялась над его планами, называла жениха фантазером и говорила, что они никогда не уедут из Треспиано и не оставят папу с мамой. Но я знала, что судьба сестры предрешена. У женщин в нашей семье никогда не было выбора. Она выйдет замуж за Альберто и, как только ее супруг окажется в Америке, покорно последует за ним. Альберто на новом месте будет нужна сильная, работящая жена, которая нарожает ему много детишек. А если Роза вдруг не захочет отправиться за океан, то в деревне найдется немало девушек, которые с радостью согласятся занять ее место.

Альберто Луккези в молодости был парень хоть куда. Танцевал лучше всех, а смеялся так заразительно, что никто не мог перед ним устоять. А уж какой красавчик: выше среднего роста, статный, с густой шевелюрой черных волос, и глаза у него были такие, что, казалось, он буквально тебя гипнотизирует. Я не раз была свидетельницей того, как под его обаяние попадали мои подруги, правда, сестре никогда об этом не говорила. Ну да Роза и сама это видела и страшно боялась, что у нее уведут жениха. Да еще наш отец невольно подливал масла в огонь. Он радовался за свою старшую дочь – еще бы, такого завидного парня отхватила. И все шутил о том, как ей повезло.

«Вот что значит удача, – повторял он. – Иной раз даже в незамысловатую сеть можно поймать самую большую рыбу в море».

И всякий раз, когда папа по простоте душевной говорил что-то в этом роде, Роза как будто бы съеживалась. А уж когда Альберто читал книги или газеты или пересыпал свою речь мудреными словами, которые она сама не могла не то что понять, но даже произнести, моя сестра чувствовала себя полной дурой и страшно огорчалась.

– Я ему быстро наскучу, – вздыхала она. – И Альберто бросит меня, вот увидишь.

– Что за чушь! – возражала я. – Не такой он дурак, чтобы бросить такое сокровище! Ты же самая добрая девушка в Италии. И готовишь лучше всех в Треспиано. Альберто прекрасно понимает, что ты станешь просто идеальной женой.

– И матерью, – добавляла Роза. – Альберто хочет иметь много детей.

– Конечно. Ты будешь лучшей мамой на свете.

Когда Альберто начал откладывать деньги на отъезд в Америку, Роза даже не стала ничего говорить. Ей не хотелось думать о том, что будет дальше. О том, что ей в одиночестве придется пересечь Атлантику. Но теперь сестра часто просыпалась среди ночи и, в ужасе прижавшись ко мне, пересказывала очередной кошмарный сон, в котором бурлящая вода заполняла ее маленькую каюту, а она никак не могла выбраться наружу.

Однажды за ужином Роза объявила, что у нее чудесные новости. Отец наматывал спагетти на вилку, не особо прислушиваясь к болтовне старшей дочери, но мне стало любопытно, и я выпрямилась на стуле.

– Альберто написал своему дяде Игнацио, – сказала Роза, – и… – (Папа поднял на нее глаза.) – Игнацио согласен жениться на Паолине!

Я чуть не подавилась коркой хлеба.

– Они обвенчаются, как только мы с Паолиной приедем в Бруклин.

Отец весь так и засветился от счастья и поднял бокал кьянти:

– За Игнацио и Паолину! Вот уж не думал, что нам выпадет такая удача!

Родные уже решили мою судьбу. Я должна была поехать в Нью-Йорк и выйти там замуж за Игнацио, похотливого мужчину сорока с лишним лет, который надумал обзавестись молодой женой, чтобы та готовила, прибиралась в доме и стирала его вонючие шмотки.

Меня аж передернуло.

– Я никогда на это не соглашусь!

– Прошу, Паолина, – Роза умоляюще сложила ладони, – ты должна принять его предложение. Если ты будешь помолвлена с гражданином США, у тебя не возникнет никаких проблем с иммиграцией. И самое главное – мы поедем в Америку вместе.

– Этот Игнацио старый. Я никогда не выйду за него. Я его даже не знаю.

– Тише, тише, – попыталась вмешаться наша мама. – Не забывай, что ты младшая дочь в семье. Ты хоть понимаешь, Паолина, как тебе повезло? Подумай обо всех своих кузинах, которые никак не могут найти женихов. Да они бы с радостью ухватились за такую возможность.

Я швырнула салфетку на стол:

– Не верю я в это семейное проклятие. И никогда не верила.

Но пока я так возмущалась, у меня в памяти всплывали имена моей двоюродной бабки Изабеллы, тети Бланки, кузин Аполлонии, Сильвии, Эванджелины, Мартины, Ливии. Все они были младшими дочерями в роду Фонтана. И ни одна из них не обзавелась семьей.

– Ты выйдешь за Игнацио замуж, у вас родятся дети, – продолжала мама. – Господь наконец услышал мои молитвы.

Я так резко встала из-за стола, что чуть не опрокинула стул.

– Что-то у меня аппетит пропал. – И выскочила из комнаты.

За пару шагов до лестницы меня догнала и схватила за руку Роза:

– Паолина, пожалуйста, не сердись. Я думала, ты обрадуешься. Ведь теперь мы можем поехать в Америку вместе.

Я почувствовала себя в ловушке. Да, я хотела помочь сестре, и я очень хотела уехать в США – свободную страну, где перед каждым открываются огромные перспективы. В Америке я бы даже могла поступить в колледж, о чем всегда мечтала. Но ни за что на свете я бы не вышла замуж за человека, которого не люблю.

– Мне не нужен муж. Я буду счастлива, если проживу до конца своих дней в одиночестве.

– Как ты не понимаешь! Для тебя это самый простой способ попасть в Штаты. – Роза притянула меня к себе и прошептала: – Тебя ведь никто не заставит выйти замуж за Игнацио, когда мы уже будем там, в Америке. – И сестра заговорщически подмигнула мне.

А ведь и правда, подумала я. Мы с Розой приедем в США как минимум на год раньше родителей. Америка – свободная страна: там женщины имеют право голоса, они курят, водят автомобили и даже, по слухам, принимают таблетки, которыми можно предохраняться от беременности. Оказавшись там, я смогу делать все, что захочу. У меня аж дух захватило. Я крепко обняла Розу:

– Моя умная сестричка, как же я тебя люблю!

В конце сентября Роза и Альберто поженились. Свадебная церемония прошла, на мой взгляд, как-то слишком простенько и буднично: видимо, я по молодости лет ожидала чего-то грандиозного. А вот Роза была на седьмом небе от счастья.

– Теперь Альберто мой, – говорила она мне. – Мужчина моей мечты стал моим законным супругом, и никто не отберет его у меня.

Спустя два дня после свадьбы мы подали заявления на получение визы: Роза как жена человека, который в скором времени будет жить и работать в Соединенных Штатах, а я – как невеста итальянца, который уже имеет американское гражданство. Нам сказали, что ждать ответа придется несколько месяцев, а может, и целый год. А до той поры мы должны были скопить необходимую сумму на билеты – пересечь океан дорогое удовольствие.

Мне тогда еще не исполнился двадцать один год, и я живо интересовалась всем на свете: иностранными языками, историей, искусством, но вот образования у меня не было никакого. Я устроилась на работу в отель в соседнем городке Фьезоле. Целые дни проводила в прачечной, которая находилась в подвале: там было жарко, влажно, от постельного белья постоянно валил пар – в общем, кошмар. По выходным я помогала маме готовить на всю семью, убиралась в доме и занималась курами и цыплятами. Мама подрабатывала тем, что брала на дом шитье, она учила меня штопать носки и чинить одежду, чтобы я ей тоже помогала.

Но шитье – это скука смертная. Повариха из меня была хуже некуда. Про уборку я и вовсе молчу. Кому понравится целыми днями ползать на карачках, периодически ныряя в ведро? Дома меня заедала тоска, и я предавалась мечтам. В один день фантазировала, будто хожу в Америке в университет, оканчиваю его и становлюсь архитектором. На следующий день – физиком. Иной раз я даже видела себя профессором. Мама называла меня la mia sognatrice – моя мечтательница.

Роза, как замужняя женщина двадцати двух лет, имела больше возможностей. У Альберто был кузен, друг которого работал в галерее Уффици во Флоренции. Если бы Роза сдала соответствующий экзамен, ее могли бы взять на работу гидом в этот всемирно известный музей.

Я так ей завидовала! В галерее Уффици самая богатая в мире коллекция произведений искусства эпохи Возрождения. Моя везучая сестра могла получить престижную увлекательную работу во Флоренции. Но для этого она должна была выдержать экзамен, а это задача не из легких. У Розы глаза стекленели всякий раз, когда она пыталась изучить шестидесятистраничный справочник, который ей дал куратор из галереи. Бедняжка никогда не была любознательной и абсолютно не интересовалась искусством.

Каждый вечер после долгого рабочего дня мы с сестрой усаживались на маленькую кровать в комнате на чердаке, которая была нашей до того, как папа установил перегородку, чтобы у молодоженов было свое помещение. Я спрашивала ее о «Благовещении» Леонардо да Винчи и о «Мадонне Дони» Микеланджело, но Роза ничего не могла запомнить, ее голова была занята совсем другим. Она терзалась по поводу скорого отъезда Альберто и засыпáла меня вопросами, на которые я затруднялась придумать подходящий ответ. Вдруг молодой муж забудет ее, как только уедет из Треспиано? А что, если корабль, на котором мы поплывем в Америку, потонет? Или, допустим, мы приедем в Штаты, а Альберто нас не встретит?

Наконец наступил последний вечер перед экзаменом. Я волновалась так, будто это мне предстояло его выдержать. Роза так ничего и не выучила, она путала даты и не отличала художников от скульпторов.

Я швырнула книжку на кровать и взяла сестру за руки:

– Ты понимаешь, насколько это для нас важно? Ты должна получить эту работу, Роза. Тогда мы скопим деньги на переезд в Америку, где ты станешь жить вместе с Альберто.

Роза улеглась на кровать и тяжело вздохнула:

– La mia sorella testarda, – «моя упрямая сестричка», так она порой меня называла. – Паолина, мне ни за что не сдать этот экзамен! Кто вообще сможет выучить подобную скукотищу?

– Скукотищу? Но ведь это жутко интересно. И, к твоему сведению, я все выучила.

Роза села на кровати. Я прямо видела, как крутятся шестеренки у нее в голове.

– Знаю! – воскликнула она и ткнула в меня указательным пальцем. – Ты сдашь экзамен и станешь гидом. А я займу твое место в прачечной и буду помогать маме по дому.

Я ушам своим не могла поверить. Сестра предпочтет работу в душной прачечной работе экскурсоводом в знаменитой галерее? Но почему?

– Мне надо быть ближе к дому, – сказала Роза словно бы в ответ на мой не заданный вслух вопрос. – Тут я буду в курсе местных сплетен – что там и как у Альберто.

Насколько же она была на этом зациклена! У меня даже сердце сжалось.

– Но, Роза, заявление подавала ты, и в галерее Уффици ждут тебя, а не меня.

Сестра посмотрела на меня в упор:

– Значит, ты притворишься мной.

И я не увидела в ее глазах ни тени сомнения в собственной правоте.

– Роза, нет, мы не можем… – Я буквально лишилась дара речи.

И в то же время где-то в глубине души сквозь кокон страха начал проклевываться азарт. Неужели эта авантюра сойдет нам с рук?

Глава 9

Эмилия

Тетя встряхивает головой, как будто хочет выйти из транса. Я наблюдаю за ней на экране смартфона и надеюсь, что она продолжит свой рассказ, но Поппи тянется к шейкеру.

– Какая захватывающая история! Вы с бабушкой, наверное, были очень близки в молодости?

– Мы обожали друг дружку.

– А я совсем не знала дедушку Альберто. И понятия не имела, что он был сердцеедом, как и о том, что бабушка следила за ним.

– Моя сестра понимала любовь как обладание. – Поппи выливает последние капли джина в бокал. – А я смотрю на это иначе: если хочешь, чтобы любовь длилась долго, нужно постоянно поддерживать интерес к себе. А не привязывать человека веревками. Толку от этого все равно не будет.

– Согласна, – улыбаюсь я. – Так бабушка в конце концов перестала сомневаться в своем Альберто?

– Все наладилось, когда мы приехали в Америку. Как только люди становятся родителями, связь между ними крепнет. Это закон природы.

Я отколупываю от скамейки кусочек зеленой краски.

– Ты ведь никогда не верила в это проклятие, да, Поппи? Даже в молодости?

– Никогда, – смеется тетя. – А ты разве верила?

– Нет, конечно, – отвечаю я и быстро меняю тему: – История очень интересная, но ты ни слова не сказала о моей маме.

– Всему свое время, милая. – Поппи откидывается в кресле. – А пока я закажу нам билеты.

Я чувствую, как внутри постепенно, словно туман над рекой, поднимается и нарастает желание действовать. Как отреагирует бабушка? Что скажет Дария? В голове эхом звучат слова Мэтта: «Ты чуть ли не на цыпочках ходишь вокруг них… только бы они тебя любили. Ты боишься, что если перестанешь им подчиняться, то рано или поздно наступит день, когда ты останешься совсем одна. Как тетя Поппи».

Если судьба изгоя когда-то меня страшила, хотя у меня пока, к счастью, не было такого опыта, то теперь все изменилось. Всего за час я узнала тетю Поппи, от которой моя семья избавилась, как от какой-нибудь пустой консервной банки. И что, разве у нее такая уж тяжелая и незавидная жизнь? Да ничего подобного! Эта женщина вовсе не одинока. Я увидела фотографии ее друзей и даже познакомилась с сыном ее любовника. Сегодня мысль о том, чтобы восстать против родных, уже не пугает меня. Напротив, она меня воодушевляет.

– У тебя ведь есть итальянский паспорт? – продолжает тетя. – Твоя мама должна была об этом позаботиться.

Моя мама родилась в Италии, и, соответственно, у меня должно быть двойное гражданство, а это, видимо, очень важно для тети.

– Правда? Расскажи мне еще что-нибудь про маму, – прошу я.

– Ей нравилось жить на ферме. Мы вместе провели там лето, когда ей исполнилось восемнадцать.

На секунду мне показалось, что тетя меня обманывает или что-то путает. Да бабушка никогда бы этого не допустила.

Но потом Поппи добавляет:

– Естественно, Роза была в бешенстве. Она настаивала, чтобы твоя мама вернулась домой, и Джозефина в итоге подчинилась.

– Я ничего об этом не знала. А еще что-нибудь?

Поппи задумчиво разглядывает свой бокал:

– Вот прилетим в Италию, и я расскажу тебе все, что знаю о твоей маме. Обещаю.

Я чувствую себя словно коллекционер за секунду до того, как снимут покрывало с только что найденного шедевра. В кои-то веки у меня появился шанс сбежать из дому, отправиться в путешествие с двоюродной бабушкой, которая мне очень симпатична, и услышать от нее истории о моей маме. У меня сердце чуть ли не выпрыгивает из груди. В этот самый момент, сидя на скамейке в Петрозино-парке, я принимаю решение.

– Тетя Поппи… – Я делаю глубокий вдох. – Ты права: в этом мире нет ничего невозможного. – У меня на глаза наворачиваются слезы; это от избытка чувств: я одновременно испытываю воодушевление и немного боюсь, но при этом предвкушаю свободу и независимость. – Я полечу с тобой в Италию. А почему бы и нет?

Тетя сияет от счастья:

– Отлично! Эмилия, девочка моя дорогая, ты унаследовала от Фонтана ген стойкости. Ты долгое время держала его под спудом, и вот теперь он, оказавшись на свету, заиграл красками, как Pollia condensata.

– Как что?

– Pollia condensata. Это африканские ягоды, самые яркие в мире. Они переливаются всеми цветами радуги.

Я смеюсь, так непривычно слышать похвалу в свой адрес.

– Спасибо.

– Ну а теперь, когда ты в деле, я могу пригласить также твою кузину и мою внучатую племянницу Лучану.

Я нервно хихикаю:

– Кого? Ты, наверное, имела в виду не Люси, а ее старшую сестру Кармеллу?

– Нет, я говорю о Лучане, двадцати одного года от роду.

Улыбка мигом испаряется с моего лица. У меня такое чувство, будто я ступила в трясину и теперь уже мне не выбраться на твердую почву. Мы с Люси, как младшие дочери в семье, негласно повязаны до конца своих дней. А теперь, когда нам обеим за двадцать, эта связь стала еще крепче. Но мне сложно представить более неудачную попутчицу для путешествия в Европу.

– Я… я не знала, что Люси полетит с нами.

– И она тоже пока об этом не знает. Может, позвоним ей прямо сейчас? Включишь громкую связь и спросишь, не против ли она составить нам компанию.

Представляю, что может сморозить в ответ моя невоздержанная на язык кузина.

– О, пожалуй, лучше не стоит. Люси не из тех, кого ты захочешь услышать по громкой связи.

Поппи хлопает в ладоши:

– Она мне уже нравится!

– Тетя Поппи, Люси недавно устроилась на новую работу. И еще она только-только начала встречаться с одним парнем. Она никуда не поедет: это я тебе гарантирую.

Поппи делает серьезное лицо:

– То есть Люси не поедет с нами, потому что побоится потерять своего кавалера?

– Именно.

– Жуть какая! Позволить кому-то принимать за тебя самые важные решения.

– Люси – младшая дочь в семье, – напоминаю я Поппи. – Как и мы с тобой.

Тетя искоса смотрит на меня и замечает:

– Значит, ты все-таки веришь в это проклятие.

– Я? Нет, конечно! Я ведь уже говорила, что не верю.

Поппи пристально смотрит мне в глаза. Сердце громко стучит в груди, и я мысленно возвращаюсь в тот день в классе сестры Реджины, когда семилетняя Эмилия впервые осознала, что всех младших дочерей в роду Фонтана объединяет некое странное обстоятельство… Но тогда я утешалась тем, что все это случилось когда-то в прошлом. А потом, три года спустя, бабушка Роза решительно вошла в нашу с Дарией комнату и объявила, что все младшие дочери Фонтана прóкляты – в настоящем времени. В тот день, когда Роза вручила мне первый в моей жизни лифчик, она поведала нам с сестрой легенду о Филомене и Марии. Разве могла я, десятилетняя девочка с сиськами-прыщиками, усомниться в словах бабушки?

Но Дарии было двенадцать, она была моей старшей сестрой и защитницей. И она расхохоталась, как только Роза вышла из комнаты.

– Эмми, это же чушь собачья! Не верь ни единому ее слову. Ты не проклята, Богом клянусь! Вот, можешь принять от меня обноски. – Дария выхватила со своей полки старый полинявший бюстгальтер и переложила его в мое отделение. – Но не вздумай принимать всерьез бабушкины глупые сказки.

Не скрою, в тот день я поверила не бабушке, а сестре. Любая девочка ждет, что в ее жизни со временем появятся муж и дети. Но, став старше, я поняла, что Филомена и все младшие дочери семейства Фонтана выдали мне из прошлого своего рода охранную грамоту – идеальное оправдание для того, чтобы избежать всех переживаний и разочарований, которые неизбежно связаны с любовью. Вот парадокс: ни минуты в своей жизни я не верила в это дурацкое проклятие, и тем не менее я ему благодарна.

Я улыбаюсь тете:

– Естественно, я в него не верю. Это просто глупые сказки, старинная легенда. Но Люси верит. И она отчаянно хочет от него избавиться.

– О господи! Тогда сделаем так: ты скажешь Лучане, что, если она полетит с нами в Италию, мы покончим с этим дурацким проклятием семейства Фонтана раз и навсегда.

Я почесываю затылок:

– Но ты ведь не можешь этого обещать. Люси очень серьезно относится к этой легенде. Она тебе поверит, а потом ты сильно ее разочаруешь.

– Не беспокойся, я ее не разочарую. Если вы согласитесь, то обе вернетесь в Штаты освободившимися от этого проклятия. Жизнью клянусь!

У меня даже волоски на руках встают дыбом.

– Но… Разве это возможно?

– А почему бы и нет? Запомни, Эмилия: в этой жизни нет ничего невозможного, – заканчивает разговор тетя.

Глава 10

Эмилия

Когда десять лет назад я описывала Мэтту фамильное проклятие семейства Фонтана, то сравнила его с черной полосой, которая наступила у бейсбольной команды. Фанаты понятия не имеют, когда она закончится, если вообще закончится, но не перестают с азартом следить за игрой.

Точно так же и с проклятием. Кто-то из моих родственников, подобно тете Кэрол, воспринимает его как вызов и намерен сражаться. Другие, вроде бабушки Розы, смиренно принимают его. Попадаются скептики – я, например, – которые готовы поклясться, что все это простое совпадение. Но есть в нашей семье одна нить, которая связывает все лоскуты фамильного одеяла Фонтана. Всем родителям хочется, чтобы именно их младшая дочь вышла замуж и разрушила злые чары. И ведь были попытки, которые почти удались. Так, сестра моей прапрабабушки – уж не помню, как ее звали, – заразилась оспой и умерла всего за три дня до венчания. Или, скажем, бедняжка Оливия: она ведь тоже готовилась к свадьбе, но потом оказалось, что ее жених – священник, давно женат и имеет шестерых детей. Теперь наступил черед нашего поколения. Мы должны победить проклятие. И здесь большие надежды возлагаются на Люси – молодую и красивую. Лучана, можно сказать, в этом деле фаворит: она ведь на целых восемь лет моложе меня.

Солнце клонится к закату, тени наползают на парикмахерскую дяди Дольфи. Я обхожу дом и поднимаюсь по знакомым ступенькам. Бабушкиного брата я навещаю каждый день, но к его сыну и моему дяде Винни, который живет в квартире по соседству, не заходила уже три недели. Стучу в металлическую дверь и надеюсь, что мой стук услышат сквозь грохот музыки: внутри звучит баллада в исполнении Эда Ширана.

– Люси! Тетя Кэрол! Кармелла! – кричу я сквозь сетку. – Есть кто дома?

Я уже готова постучать снова, и тут из-за угла появляется Люси. Она на ходу поправляет лямку бюстгальтера. Сколько ее ни вижу, у нее всегда другой цвет волос. Сегодня она платиновая блондинка. На губах Люси играет слабая улыбка, которую можно было бы назвать похотливой, но как только кузина меня замечает, сразу становится серьезной.

– Эмми? Ты что здесь делаешь? – Люси вытягивает шею, чтобы осмотреть улицу. – Кармеллы дома нет. Мама разносит заказы клиентам. Приходи завтра.

Моя тетя Кэрол занимается продажей косметики «Эйвон» и считает, что оставлять товар на крыльце непрофессионально. Даже один-единственный пузырек лака для ногтей она все равно предпочитает вручать лично. Ну и разумеется, благодарные покупательницы угощают ее чашечкой кофе, к которой прилагается печенье или кусок пирога. В результате с тех пор, как тетя начала распространять продукцию «Эйвон», она поправилась на тридцать фунтов, но зато собрала все слухи от Кони-Айленда до Бей-Риджа.

– Я пришла к тебе, Люси. Мы можем поговорить? Есть свободная минутка?

Лучана бросает взгляд на экран телефона, который держит в руке, и открывает дверь.

– Ну, одна минутка у меня найдется. – Я вхожу в дом, а она снова оглядывает улицу из конца в конец. – Но не больше. Вообще-то, я жду кое-кого на ужин.

Я с трудом сдерживаю улыбку. Моя кузина – в красном эластичном комбинезоне, с подведенными черной тушью глазами – точно настроилась на свидание.

Маленькая гостиная, которая годами служила местом для празднования крестин, первого причастия или окончания школы, как всегда, в идеальном порядке. Согласно правилу тети Кэрол, хуже неприбранного дома только женщина без губной помады. Из кухни выплывает аромат жареного цыпленка. У меня просто слюнки текут. В соседней комнате накрыт стол на двоих: в центре ваза с гортензиями, а по бокам две мерцающие свечи.

– Ты пришла по делу или просто поглазеть? Повторяю: у меня нет времени, – говорит Люси.

Я улыбаюсь. Были времена, когда моя острая на язычок кузина могла больно меня уколоть, но с годами я поняла, что ее иглы направлены на тех, кого она любит больше всех других.

– Исчезну, как только появится твой друг. Обещаю. Просто выслушай. У меня к тебе предложение. – Я делаю глубокий вдох и продолжаю: – Как ты смотришь на то, чтобы отправиться в Италию? По системе «Все включено».

Люси часто моргает:

– В Италию? С тобой?

– И с тетей Поппи. – (Люси давится от смеха.) – Что тебя так развеселило?

Кузина вертится вокруг своей оси и приподнимает рукой волосы:

– Как я тебе в образе платиновой блондинки?

– Потрясающе! – отвечаю я и отвожу глаза, чтобы не ослепнуть; для меня остается загадкой, почему Лучана так старательно скрывает свой натуральный черный цвет. – Мы полетим где-то в середине октября. – Я быстренько описываю нашу тетю и вкратце пересказываю ее историю жизни в Треспиано.

Люси демонстративно зевает, а потом изображает, будто храпит во сне.

– То есть ты предлагаешь мне полететь в Италию со скучной старушенцией, которая уже одной ногой в могиле?

Я мгновенно встаю на защиту тети:

– «Скучная» – это последнее слово, которое к ней подходит.

– Я говорю не про тетю Поппи.

Я трясу головой:

– Очень смешно. Ну же, Люси, соглашайся: это будет здо́рово. И Поппи тебе понравится. Мне показалось, что она… экстраординарная личность. Правда.

– Экстраординарная чокнутая. – Люси снова бросает взгляд на дисплей. – А Роза тебя отпустит?

– Бабушка не станет возражать. – Я поглаживаю шрам под губой и молю Бога, чтобы так оно и было. – Люси, неужели тебе не хочется побывать в Европе? Это же просто здорово!

Люси хмыкает, опять смотрит на телефон и плюхается на диван:

– По мне, так в Вегасе круче. Ладно, изложи подробнее. И сядь уже.

Я сажусь на диван, покрытый одним из покрывал, которое связала тетя Кэрол, – сегодня это плед оранжево-желтой расцветки – и пересказываю свой разговор с тетей Поппи.

– Она хочет, чтобы мы с тобой полетели с ней в Италию и все вместе отметили бы там ее восьмидесятилетие. Кроме нас, у нее никого нет. Поппи… она ведь тоже младшая дочь в семье.

Люси передергивает плечами. Обсуждать эту тему у Фонтана не принято. А потом заявляет:

– Вот именно. Если не хочешь повторить ее судьбу, то пора уже призадуматься. Ты только посмотри на это безобразие! – Она хмурится и тычет пальцем в мой свитер. – В каком секонд-хенде ты это откопала? Или снова совершила набег на шкаф бабушки? Я бы ни за какие коврижки такое убожество не нацепила. – Люси начинает напевать свою версию сингла «I’m Too Sexy» группы Right Said Fred. – Я слишком секси для такого кардигана, ведь это кардиган моей бабульки.

Мне становится смешно.

– Ладно-ладно, я поняла, что тебе не нравится мой свитер.

Люси уже как минимум в двенадцатый раз смотрит на свой телефон.

– Ну так что, поедешь с нами?

– Нет, Эмили, никак не получится. Но ты все равно поблагодари Поппи. Не могу я сейчас: у меня только-только очередной роман закрутился.

– Да, я знаю. Это здорово.

Люси хмуро набирает в телефоне сообщение. Я перевожу взгляд на накрытый стол. Воск от свечей капает на скатерть, из кухни тянется запах подгорелого мяса. Парень Люси опаздывает. Сильно опаздывает. Мне жаль ее. Очень жаль, даже сердце сжимается. Я встаю и улыбаюсь. Надеюсь, улыбка получается бодрой.

– Ладно, не буду тебе мешать. Потом поговорим.

Люси хватает меня за руку так крепко, что ее фиолетовые наманикюренные ногти впиваются мне в кожу.

– Вот только не надо этого, Эм.

– Чего именно?

– Смотреть на меня с сочувствием.

Я сажусь обратно на диван и не представляю, что тут можно сказать или сделать.

– Извини.

– Он только что прислал эсэмэску, что опаздывает. Но он обязательно приедет. Вот увидишь.

– Я не сомневаюсь. Просто, Люси… может, ты достанешь цыпленка из духовки?

Опускаются сумерки, и я включаю торшер. Люси открывает бутылку «Будвайзера». Потом вторую.

– Он уже едет, – говорит она и откупоривает третью бутылку.

– Понятно.

– У нас было целых пять свиданий. – Люси протягивает мне пиво. – Ну, полноценных четыре. Первое, считай, просто перепих. – Люси мельком смотрит на меня. – Тебя это напрягает?

– Нет, – искренне отвечаю я. – Это не мое дело.

Она отколупывает этикетку с бутылки.

– Кармелла считает, что я шлюшка и вечно встречаюсь со всяким отребьем.

Я даже отшатываюсь, услышав такое.

– Твоя сестра правда такое сказала?

Люси пожимает плечами:

– Ну нет, но она наверняка так думает. А мама полагает, что я неудачница. Она Бога молит – причем в буквальном смысле: постоянно на коленях стоит и молится, – чтобы я встретила хорошего парня, обвенчалась с ним и нарожала кучу детишек. И папа туда же. Они оба жуть как боятся, что я никогда не выйду замуж.

– А что в этом такого уж страшного?

Люси смотрит на меня как на дурочку:

– Тогда у них не будет внуков.

– А-а, понятно. У меня в семье все по-другому. На меня давно забили. И меня это устраивает.

– Ага, тебе повезло. А мои предки считают, что у меня есть шанс при таких внешних данных. – Люси смотрит на свое декольте. – Постоянно мне это твердят.

Я вспоминаю очаровательную маленькую Люси с широко распахнутыми любопытными глазенками и толстенькими ножками в синяках и ссадинах. Тетя Кэрол, милейшая женщина, которую я никогда не видела без макияжа, с самого начала возлагала на младшую дочь большие надежды. Вечно записывала ее в танцевальные студии и подавала заявки на все конкурсы «Принцесса Бруклина». Вот только Люси никогда не любила танцевать, а пухленькие девчушки не становятся королевами красоты, так что в результате у бедняжки лишь развился комплекс неполноценности.

Все изменилось, когда Лучана стала подростком. Детский жирок преобразовался в соблазнительные округлости, и Люси постепенно обрела уверенность в себе. Моя кузина очень симпатичная, вот только зачем она напялила этот дурацкий комбинезон а-ля Женщина-Паук?

– Расскажи мне о нем, – прошу я. – О твоем новом парне, с которым ты встречаешься. Забыла, как его…

Люси шумно выдыхает:

– Джек. Такой красавчик, даже мама от него глаз отвести не может. – Она улыбается. – Но я ему по-настоящему нравлюсь, Эм. Он сказал, что никого лучше меня не встречал.

Люси опять проверяет телефон.

Я решаю предпринять еще одну попытку: может, теперь, когда моя кузина хлебнула пива, уговорить ее будет проще.

– Люси, давай отправимся вместе с Поппи в Италию. А то мы ничего не видели в своей жизни, кроме Бенсонхёрста.

Люси задумчиво покусывает ноготь большого пальца.

– Не могу.

– Но почему?

– Эм, ты серьезно думаешь, что Джек будет меня дожидаться, если я уеду?

Этот парень, который решил кинуть мою кузину, определенно мудак. Но она все равно хочет быть с ним. Она младшая дочь в семье, а я прекрасно знаю, что это такое.

Люси снова заводит шарманку про Джека, а я предаюсь своим мыслям. Пора уходить. Вечером позвоню Поппи и скажу ей, что Лучана отказалась от предложения, так что тандема не получится. Поппи найдет себе других компаньонок, Люси останется при своих интересах, а бабушка Роза даже не узнает, что я лелеяла мысль полететь в Италию.

Люси с грохотом швыряет телефон на стол, я аж подпрыгиваю от неожиданности.

– Проверь сообщения, говнюк! – Она откидывается на диване и смотрит в потолок. – Все как обычно. Джек уже потерял ко мне интерес.

– О Люси, мне так жаль!

– Мы неделю не встречались, и теперь этот сукин сын, похоже, собрался меня бросить.

Мне хочется прижать к себе эту отчаявшуюся одинокую девушку, но я сдерживаюсь и говорю:

– Ты заслуживаешь лучшего.

– Ты тоже. И все же это нас не отпускает.

Люси имеет в виду проклятие. Сказать или не сказать ей про обещание Поппи? Нет, пожалуй, не стоит. Если бедняжка настолько наивна, то запросто поверит и в способность тети снять злые чары. А это, конечно же, в принципе…

В голове звучит голос Поппи: «А почему бы и нет? В этом мире нет ничего невозможного».

И я наконец решаюсь:

– Люси, мне надо кое-что тебе сказать. – Я смотрю на кузину, и у меня от волнения сводит живот. – Поппи почему-то убеждена в том, что если мы полетим с ней в Италию, то… – Я умолкаю и в который уже раз поглаживаю шрам под нижней губой.

Вдруг Люси поверит нашей безумной тете? Согласится отправиться в Италию в надежде, что, когда вернется, вековое фамильное проклятие исчезнет без следа? Боюсь, тогда ее постигнет такое разочарование, что моя бедная кузина уже никогда не оправится. Я представляю Люси в пожилом возрасте: она станет озлобленной и подавленной, как все младшие дочери семейства Фонтана на старых фотографиях.

– Поппи клянется, что тогда проклятие будет снято.

– Что за ерунда?

– Согласна, это полный бред. То есть, во-первых, нет никакого проклятия. Это понятно. А во-вторых, сама мысль о том, что Поппи способна… – У меня срывается голос, и я нервно хихикаю.

Люси смотрит на меня, и у нее начинают блестеть глаза.

– Думаю, я, вообще-то, могла бы с вами полететь. Ну, если это так важно для Поппи.

– Хорошо. – У меня такое чувство, будто я ступила на тонкий лед. – Но, Люси, это просто поездка в Италию. Ничего больше. Пожалуйста, не жди, что глупое обещание Поппи…

– Да знаю я! – перебивает меня кузина. – Господи, неужели ты думаешь, что я совсем уже отчаялась и дошла до ручки?!

На самом деле я именно так и думаю, но благоразумно помалкиваю, а у самой сердце сжимается от тревожного предчувствия: что я натворила? Ох, боюсь, затея нашей тетушки окажется самым большим разочарованием в жизни Люси.

А я, получается, сообщница Поппи.

Глава 11

Эмилия

Каждое воскресенье после мессы в церкви Святого Афанасия вся наша семья обедает в квартире бабушки. Мы усаживаемся за особый, сделанный на заказ стол из орехового дерева. Стол этот составляет восемнадцать футов в длину и накрыт тремя старинными скатертями, на каждой из которых пятен больше, чем на фартуке винодела. Мы садимся все на те же старые стулья – а их у Розы две дюжины – и ведем все те же разговоры. Никто не нарушает традицию, разве что изредка дядю Винни вдруг вызывают на работу или у мужа Дарии случается приступ воскресной простуды.

Сегодня нас за столом четырнадцать человек, включая Мэтта, которого я позвала для моральной поддержки. Дария с девочками принесли две буханки хлеба и банку оливок с чесноком. Донни сегодня тоже пришел на семейный обед. Они с Мэттом смотрят в гостиной бейсбольный матч, а дядя Дольфи тем временем гневно разглагольствует о застройке на Сорок второй улице.

– Шесть этажей. Это уже слишком, скажу я вам. Никак не вписывается в архитектуру нашего района.

Я хожу из комнаты в комнату, слышу обрывки разговоров и стараюсь держать себя в руках.

– Новый парень Люси ну очень симпатичный, – шепотом сообщает тетя Кэрол тете Этель. – Думаю, у них получится хорошая семья.

Мне становится тошно. Кэрол говорит о том придурке, который продинамил Люси. Вероятность того, что у них все получится, примерно такая же, как того, что дядя Дольфи вдруг переключится с оперы на рэп.

– Eccellente![14] – восклицает Этель и, склонившись к собеседнице, понижает голос: – Дух предсказал мне un matrimonio presto[15].

Тетя Кэрол смеется:

– Твой дух прав… Свадьба на носу, но мы должны держать это в секрете. Путь Люси сама расскажет тебе о своем новом кавалере.

Моя племянница Мими отрывается от игры в планшете и восклицает:

– Я так люблю секреты!

В два часа дядя Дольфи хлопает в ладоши и зовет всех к столу:

– Mangiamo![16]

Мэтт усаживается рядом с Кармеллой, старшей сестрой Люси. Моя двадцатичетырехлетняя кузина сегодня выглядит лучше некуда: черные кеды-конверсы и красная помада. В прошлом месяце она уволилась из банка и теперь потчует Мэтта ужастиками о неудачных собеседованиях.

Я помогаю бабушке подать закуски, а затем и дымящиеся миски с равиоли. Папа разливает вино. Голоса сливаются в общий хор, вилки клацают о тарелки. Мы чокаемся бокалами с вином, отрываем корки хлеба и обмакиваем их в оливковое масло, смешанное с травами. Но мне кусок в горло не лезет.

– Buona pasta, Rosa[17], – хвалит хозяйку тетя Кэрол.

– Il migliore![18] – соглашается дядя Винни.

Я при первой возможности встаю из-за стола, чтобы убрать тарелки. Прохожу мимо отца, когда он вносит следующее блюдо – каре ягненка.

– Ты как, Эмилия? – спрашивает он. – Что-то нынче бледненькая.

– Все в порядке, – вру я в ответ.

Ягненок выше всяких похвал, но мне не до еды. Жду, когда подадут шоколадный торт с амаретто и разольют по рюмкам граппу. Голоса звучат тише, движения замедляются, сытые тела оседают на стульях.

Люси перехватывает мой взгляд и постукивает пальцем по часам. Она не меньше моего хочет, чтобы все это поскорее закончилось. Сердце громко бухает в груди. Я выпрямляюсь, прокашливаюсь и, стараясь не глядеть на бабушку, говорю:

– У меня есть новости.

Дария, которая сидит напротив меня, шикает на девочек:

– Тихо! Тетя Эмми хочет поделиться с нами каким-то известием.

Мими округляет глаза:

– Ты нашла себе жениха?

Все смеются. Все, кроме Мэтта. Он приподнимает одну бровь, и я отвожу взгляд.

– Нет! – Я машу рукой на Мими и собираюсь с духом. – Я лечу в Италию.

Дария меняется в лице. Все умолкают. Краем глаза вижу, как бабушка осеняет себя крестным знамением.

Мэтт оглядывает всех сидящих за столом и приходит мне на помощь:

– Да, так и есть. Эмилия летит в следующем месяце. Восемь дней в Италии. Круто, да?

Все присутствующие растерянно переглядываются. А потом семья постепенно обретает голос.

– Почему она вдруг собралась в Италию?

– Надеюсь, это безопасно?

– Только не для молодой женщины.

– В Европе сейчас наблюдается жуткий рост преступности.

– Да уж. А еще там эти террористы.

– И цыгане. Мигом обчистят. Да так, что и не заметишь – такой вороватый народ.

Мэтт трет лоб и поглядывает на меня. Я заставляю себя улыбнуться:

– Не накручивайте себя понапрасну, все не так страшно. Это же Италия, наша родина.

– И ты отправишься туда одна, Эмми?

Люси закрывает глаза, как будто приготовилась получить удар под дых. Все взгляды направлены на меня.

– Нет. – Я смотрю на скатерть. – Вместе с Лучаной.

– С кем? – Тетя Кэрол резко поворачивается к дочери. – Ты же не полетишь в Италию? Правда?

Я комкаю салфетку на коленях:

– Мы обе едем туда с тетей Поппи.

Все умолкают, в комнате становится необычайно тихо: кажется, муха пролетит – услышишь. Я поглаживаю шрам. Наконец бабушка со скрипом отодвигает свой стул от стола, молча встает, берет чашку эспрессо и направляется в гостиную с таким видом, будто не слышала ни слова из того, что я сказала.

Папа и дядя Винни сидят на корточках возле кресла бабушки и пытаются как-то ее утешить, а тетя Кэрол засыпает вопросами Люси. Я убираю со стола и стараюсь не подслушивать.

– Лучана, о чем ты только думаешь? Хочешь оставить своего нового кавалера ради какого-то путешествия? Смотри, упустишь свой шанс.

Я складываю тарелки в стопку. Атмосфера накаляется. У Люси на лбу вздувается вена. Повернувшись к матери, моя кузина шепчет сквозь зубы:

– Тетя Поппи обещала снять это чертово проклятие, если я поеду в Италию.

У тети Кэрол глаза буквально лезут из орбит, она наклоняется и хватается за грудь:

– Что? Да неужели?

Мне становится тошно, я опускаю голову и проклинаю себя… и Люси… и тетю Поппи.

Я мою на кухне бокалы, и меня всю трясет от бессилия. Неужели среди наших родственников не найдется ни одного нормального человека, который поддержал бы меня и Люси, просто сказал бы, что рад за нас, и пожелал бы отлично провести время в Италии. Но нет, никто из них не осмелится произнести это вслух, все боятся расстроить бабушку Розу. Она всех под себя подмяла, всех контролирует, включая и меня. Вернее, контролировала до этого момента.

Подходит папа и ставит свою тарелку на стол:

– Восемь дней в Италии. Долго же тебя не будет в магазине.

– Ага. И вообще-то, не восемь, а десять, прибавь еще два дня на дорогу.

Папа быстро оглядывает кухню, а потом наклоняется ко мне и говорит на ухо:

– Я с удовольствием позабочусь о Царапке, пока тебя не будет.

Повернувшись к отцу, я вижу, как у него заблестели глаза. Это просто невероятно! Я хочу его поцеловать. Хочу обнять папу, поблагодарить и сказать, что очень его люблю. Но это было бы слишком, поэтому я просто улыбаюсь:

– Спасибо, папочка. Вообще-то, я думаю попросить Кармеллу, если она захочет пожить у меня. Так для кота будет лучше.

О том, что моя одинокая кузина, которая до сих пор живет с родителями, убила бы за возможность покайфовать в отдельной квартире целых десять дней, я умалчиваю.

– Да, конечно. – Отец поворачивается, чтобы уйти.

– Папуль? – (Он оглядывается.) – Спасибо за поддержку.

Папа сжимает мои плечи и выходит из кухни.

Я набираю воду в раковину, и тут появляется Мэтт.

– Ты была великолепна! – Он наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку.

Это так неожиданно, я еле успеваю увернуться.

– Приятно слышать. Знаешь, возвращайся-ка ты назад: я хочу знать, что они там обо мне говорят.

Мэтт уходит, но в последний момент я по глазам успеваю заметить, как сильно он разочарован.

– Вот дерьмо! – шепчу я и опускаю руки в мыльную воду, приготовившись чистить чугунную сковородку.

Но тут чья-то холодная рука хватает меня за локоть. Я подпрыгиваю на месте и забрызгиваю столешницу мелкими пузырьками. Сквозь запотевшие линзы очков вижу хмурое лицо бабушки. Она подошла так близко, что я чувствую запах эспрессо у нее изо рта.

– Эмилия, ты пошла против моей воли. Ты приняла решение, не рассказав мне. Почему?

Хм, это, наверное, потому, что мне двадцать девять лет и я уже давно думаю своей головой. Но я сдерживаюсь и проглатываю эту непочтительную тираду.

– Не думаю, что ты позволила бы мне уехать, – честно отвечаю я и вытираю руки.

– Правильно. Я бы не позволила. И сейчас не позволю. Не дождешься.

Роза отворачивается и закрывает лицо ладонями. Это у нее такой способ выражать эмоции, не проронив при этом ни слезинки.

– Бабушка, я делаю это не потому, что хочу причинить тебе боль.

Я кладу руку ей на плечо, но она отстраняется.

– Ты сделала мне больно, Эмилия. Очень, очень больно.

– Прости. Но я не понимаю.

Бабушка отворачивается в сторону и промакивает сухие глаза кухонным полотенцем.

– Вот именно, не понимаешь. Куда уж тебе? Ты не знаешь всего. – Бабушка смотрит мне в глаза. – Моя сестра – il diavolo.

– Дьявол? – Мне смешно. – Неправда, Поппи очень даже милая. Ты бы ей позвонила, хотя бы поговорила с ней.

– Ты дура набитая! – У бабушки на лбу вздувается вена, и я боюсь, что ее сейчас хватит удар. – Да Паолина пыталась украсть моего ребенка, мою Джозефину. Прямо у меня из рук хотела вырвать мою малышку.

В кухне становится холодно.

– Тетя… тетя Поппи пыталась украсть мою маму?

– Sì.

Я трясу головой:

– Как? Почему?

Роза изо всех сил бьет себя в грудь:

– Я не могу об этом рассказывать.

– Это же было так давно. – Я пытаюсь говорить уверенно, хотя на самом деле никакой уверенности не чувствую. – Наверняка она раскаивается и…

– Послушай меня, Эмилия Джозефина! – Бабушка прищуривается и тычет мне в грудь кривым артритным пальцем. – Больше никаких разговоров об Италии! И об этой женщине! Я запрещаю!

Уборка, разговоры и кьянти – все это не помогает мне отвлечься, слова бабушки не дают покоя. Я начинаю сомневаться, что поступила правильно. Значит, Поппи пыталась похитить у сестры ее маленькую дочь, свою племянницу? Неудивительно, что бабушка так на нее зла. Так кто же эта женщина, с которой я согласилась полететь через океан в Италию? Неужели и впрямь il diavolo?

В пять вечера на маленьком газоне напротив дома вытягиваются тени. Я выхожу на крыльцо, там дядя Дольфи курит сигару и смотрит на проезжающие мимо машины. Я присаживаюсь рядом.

– Дядя Дольфи, а это правда, что твоя сестра – дьявол во плоти?

Дядя стряхивает пепел и качает головой:

– Да нет, никакой она не дьявол. Просто очень злая.

Я смеюсь:

– Ты не понял: я говорю не о Розе, а о Поппи.

– Паолина? – Дольфи тяжело вздыхает. – Она своими выкрутасами разбила мне сердце. А ведь я раньше так ее любил. Она была лучиком света в нашем доме. Обожала всех разыгрывать. Всегда находила счастливые монетки. А уж какая у нее была фантазия! – Дядя взмахивает руками. – Просто безграничная! Она водила меня гулять в поля. Мы играли, будто мы сиротки, которые заблудились, и за нами гонится злобный монстр. Думаю, она представляла его в образе нашего отца. Знаешь, наш папаша, он ведь жестоко обращался с Паолиной.

– И с бабушкой Розой тоже?

– Да. Такой уж он был человек. Но все знали, что он больше любит старшую дочку. Роза была очень хорошей девушкой до того, как приехала в эту страну. Такое впечатление, будто бы Америка выдавила из нее всю доброту.

– Ты сказал, что тетя Поппи, Паолина, своими выкрутасами разбила тебе сердце. А что именно она сделала?

Дядя стонет так тяжело, словно ему на плечи положили стальной рельс.

– Когда Паолина приехала в США, она как будто с ума сошла. Я тогда еще оставался в Италии, жил в Треспиано с отцом и матерью. Роза и Бруно нам писали, что она вытворяет. Родители очень тяжело это переживали.

– Это когда она пыталась украсть ребенка у Розы с Альберто?

Дядя вскидывает голову:

– Ты знаешь об этом? Откуда?

– Бабушка рассказала. А почему тетя Поппи решилась на такой ужасный поступок?

Дядя выпускает облачко дыма и смотрит куда-то вдаль.

– У нее умер младенец, и она была вне себя от горя.

У меня перехватывает дыхание.

– У тети Поппи был ребенок?

– Она встречалась с одним человеком и забеременела от него, si. Но Паолина должна была понимать, что это плохо кончится: она ведь была младшей дочерью в семье.

Я потираю предплечья, чтобы избавиться от гусиной кожи.

Дядя Дольфи качает головой:

– Бедняжка Паолина… она так и не стала прежней. Когда Роза родила, Паолина не смогла этого вынести. Она сломалась, как сухая веточка. Паолина привязалась к племяннице, она очень полюбила Джозефину, твою маму.

– И решила ее украсть, а потом поняла, что не права, и вернула?

Дядя кивает:

– А спустя два дня она навсегда уехала из Бенсонхёрста. С тех пор ей разрешалось приезжать сюда только на праздники. – Дольфи тушит сигару и кладет ее в нагрудный карман спортивной куртки, как в патронташ. – Так было лучше для всех. Для Паолины жить рядом с Джозефиной было огромным искушением. Роза с Альберто больше ей не доверяли. Твоя бабушка до сих пор считает, что Паолина – pericolosa[19].

Мне так жаль тетю, пережившую в молодости настоящую трагедию. Смогла ли она оправиться после тяжелой потери? Сейчас она выглядит как вполне разумная женщина, которая способна отвечать за свои поступки.

– А ты? Ты тоже считаешь, что она опасна?

Дядя улыбается:

– Не опаснее котенка. Паолина – добрая душа, поверь. – Он кладет ладонь мне на колено. – Знаешь, что я подумал? Если во время путешествия в Италию ты подружишься с Паолиной, то, возможно, сумеешь убедить ее еще разок попросить у Розы прощения. Пока еще не слишком поздно. Мои сестры здорово постарели, и нельзя упускать последний шанс помириться.

Глава 12

Эмилия

Ивот наконец настает день отъезда. Все это время я упорно избегала серьезного разговора с Мэттом под тем благовидным предлогом, что якобы полностью поглощена подготовкой к путешествию. Я, разумеется, понимала, что нам следует объясниться, но все откладывала, откладывала… И вот пожалуйста, дотянула до последнего. Надо хотя бы с ним попрощаться. Пока наше такси едет в аэропорт и Люси занята своими ногтями, я обдумываю, как лучше поступить. Может, послать эсэмэску? Написать, что люблю его и буду скучать. Но в последнее время все так усложнилось. Теперь Мэтт начнет искать скрытый подтекст, может все не так истолковать. Я не хочу, чтобы это выглядело так, будто я вожу его за нос.

И я набираю сообщение:

Увидимся через десять дней. Береги себя.

Ответ, как всегда, приходит мгновенно:

Горжусь тобой, Эмми. Если что, всегда можешь на меня рассчитывать. Кстати, а где моя толстовка?

О господи! Я ведь так и не вернула Мэтту толстовку, которую он одолжил мне в тот вечер, когда Дария устраивала у себя собрание Клуба книголюбов.

Извини. Она висит у меня в шкафу. Можешь забрать ее: Кармелла поживет у меня, пока я в отъезде. Только не входи без стука, напугаешь ее.

Я уже собираюсь отключить телефон, когда приходит еще одна эсэмска:

Мы можем серьезно поговорить, когда ты вернешься? Пожалуйста.

У меня сводит живот. Я делаю глубокий вдох.

Конечно.

Я забрасываю телефон в сумочку и уже хочу ее защелкнуть, как вдруг какой-то предмет на дне бросается мне в глаза. Я замираю. Волоски на руках встают дыбом. Не может быть!

Он холодный и размером с серебряный доллар. По кругу надпись: «Святой Христофор, защити нас». Бронзовый медальон, который когда-то принадлежал нашей маме.

Многие годы этот медальон был для Дарии самой ценной вещью. Отец подарил его старшей дочери на первое причастие.

– Святой Христофор – покровитель путешественников, – сказал тогда папа. – Твоя мама хотела бы, чтобы этот медальон перешел к тебе.

И вот теперь Дария передала его мне. Она, наверное, постеснялась вручить его мне лично и решила тайком подбросить в сумку.

Я с тихим стоном выуживаю талисман из сумки и прижимаю его к груди. Становится так спокойно на душе. Теперь меня оберегают святой Христофор… и память моей мамы… и любовь сестры.

Люси перестает дуть на ногти и, склонив голову набок, смотрит на меня:

– Господи, Эм, что с тобой? Оргазм, что ли, испытала?

Как мы и договаривались, тетя Поппи ждет нас у стойки авиакомпании «Дельта».

В последний раз мы виделись десять лет назад, но я узнаю ее с первого взгляда. Вообще-то, Поппи трудно не заметить – на ней ярко-зеленые слаксы, блейзер в стиле пэчворк и круглые очки в половину лица.

– Ну чем не Элтон Джон, – бурчит себе под нос Люси.

Тетя машет нам сразу обеими руками. Рядом с ней стоят два чемодана на колесиках, оба в фиолетовых, красных и желтых пятнах, как будто кто-то – может быть, и сама Поппи – взял кисти, окунул их в краску и забрызгал идеально белую поверхность.

– Солнце мое! – Тетя трусцой бежит в нашу сторону, у нее блестящий коралловый маникюр в тон губной помаде. – В жизни ты еще прекраснее!

Хотелось бы мне суметь разозлиться на женщину, которая пыталась украсть мою маму, но, когда я делаю шаг навстречу и попадаю в ее объятия, все опасения моментально исчезают. Что бы Поппи ни совершила в прошлом, она дарит мне ощущение, что я любима, и это начинает мне нравиться. И одновременно накатывает чувство вины. Я всю жизнь прожила с бабушкой и вот теперь предаю ее, отправляясь в путешествие с тетей, которую едва знаю.

– Я так счастлива! – Поппи целует меня в обе щеки и поворачивается к Люси. – И ты тоже здесь! – Она собирается обнять Люси, но та стоит руки по швам. – Как я рада тебя видеть, Лучана, – после короткой паузы говорит Поппи и улыбается. – Хотя, возможно, я предпочла бы видеть чуточку меньше.

Люси отшатывается:

– Это еще что значит?

Я отвожу глаза. Мне неловко за мою бедную кузину, которая и впрямь вырядилась не самым лучшим образом. Я просто обомлела, когда она, покачиваясь на высоких каблуках, спустилась со своего крыльца в белом обтягивающем коктейльном платье и черных ботильонах с открытым носком. Кто, кроме нее, мог решить, что одеться так в дорогу – хорошая идея? Но такси стоило кучу денег, а нам надо было успеть в аэропорт. Зачем начинать путешествие с препирательств?

Поппи похлопывает Люси по щеке:

– Это глупое фамильное проклятие превращает нас в дурочек. Дорогая моя девочка, ты только посмотри на себя. Так отчаянно хочется любви, да? Да и твоя кузина не лучше, – тетя показывает на меня, – оделась как старая клуша.

У меня челюсть отваливается.

– Что?

Люси давится от смеха:

– Это точно. Но ты же снимешь его? Проклятие?

Поппи вскидывает голову:

– В свой восьмидесятый день рождения я встречу на ступенях собора в Равелло любовь всей моей жизни.

Теперь уже Люси разевает рот от удивления:

– Это и есть твой план по снятию проклятия?

Лицо Поппи сияет, как у счастливого ребенка. Она кивает. Люси хватает ее за плечи:

– Нет! Нет и нет! Ты же это несерьезно, да? С чего ты взяла, что встретишь любовь в восемьдесят, если я не могу найти ее в двадцать один год?

У меня сердце в пятки уходит. Я пытаюсь смягчить ситуацию:

– Люси хочет сказать, что на данном этапе… на этом этапе твоей жизни… встретить кого-то… это…

– Не хочется тебя расстраивать, Поппи, – перебивает меня Люси, – но трудно найти мужчину, который мечтает о высохших сиськах и сморщенной заднице.

Меня аж передергивает, я молю Бога, чтобы у тети были проблемы со слухом.

Поппи переводит взгляд с Люси на меня:

– Скажи-ка, когда ты перестала верить в чудеса?

Этот вопрос застает меня врасплох. Так и подмывает ответить правду: я перестала верить в чудеса где-то в четвертом классе. Я столько лет молилась и ждала, однако мамы у меня так и не появилось.

– Я здесь только потому, что ты пообещала снять проклятие, – говорит Люси. – Да мама мне уже телефон оборвала. Ждет не дождется, бедняжка, когда я наконец-то от него освобожусь. Пожалуйста, скажи, что у тебя есть план «Б».

Поппи отворачивается и выдвигает ручки своих чемоданов:

– Забудь о проклятии, Лучана. Мы летим в Италию!

Я стараюсь не смотреть на Люси, но чувствую на себе ее взгляды, которые вонзаются в меня, словно кинжалы. Мне хочется подбодрить кузину, сказать, что если даже фамильное проклятие и существует – а ничего такого, понятное дело, нет, – то Поппи его обязательно снимет, что она непременно сдержит обещание. Но я не могу. Похоже, наша двоюродная бабушка может оказаться знатной манипуляторшей, покруче, чем старая леди Грэнтэм из сериала «Аббатство Даунтон».

Паспортный контроль я прохожу следом за Поппи. По сравнению с проштемпелеванным визами и отметками таможни загранпаспортом тети мой документ девственно чист.

– Интересно, сколько стран ты посетила? – спрашиваю я, пока Поппи убирает паспорт в огромную оранжевую косметичку.

– Тридцать четыре, и это еще не предел. Но Италия – страна особенная. Я возвращаюсь туда каждый год.

– Ты каждый год летала в Италию в надежде встретить настоящую любовь?

– О господи, нет, конечно! Только в этот раз. Я, кстати, не была в Равелло с шестьдесят первого года. Этот город я приберегла на следующую неделю.

Мы втроем сидим рядом в зале ожидания на креслах из искусственной кожи и ждем, когда объявят посадку. Люси отвернулась и яростно набирает сообщения в телефоне. Поппи как будто этого не замечает, она сидит с прямой спиной, словно королева, и, улыбаясь, кивает проходящим мимо пассажирам.

– Аэропорт – такое интересное место. Ты не находишь, Лучана?

– Ага, круче только салон, где делают бразильскую эпиляцию, – говорит Люси, не отрывая глаз от телефона.

Поппи откидывает голову назад и смеется:

– Ты такая умная, Лучана, особенно для девушки, которая для перелета через океан выбирает обувь на шпильках.

Люси бросает взгляд через плечо:

– Лучше уж мои ботильоны, чем монашеские туфельки Эмилии.

– А что не так с моими туфлями? Это, между прочим, «Кларкс», и они суперудобные.

Поппи накрывает мою руку своей:

– Дорогая, как только начинаешь одеваться в удобные вещи – считай, все, покатилась по наклонной. Ты когда-нибудь бывала в доме престарелых? Сплошной эластик и липучки.

Упс! Она умудрилась разом уколоть и Люси, и меня.

Люси продолжает набирать сообщение, а Поппи рассказывает мне о своей любви к лошадям:

– Купила Хиггинса на свое шестидесятилетие. – (О своих предпочтениях в музыке.) – Я просто с ума схожу от Chastity Belt. Это новая группа, которая играет в стиле альтернативного рока. Ты их еще не слышала? – (О занятиях по йоге, благодаря которым она сохраняет гибкость.) – Ты в курсе, что семьдесят процентов взрослых людей не могут встать с пола без помощи рук? Представляешь?!

Тетя говорит, а я тем временем за ней наблюдаю. Смотрю, как она жестикулирует, хмурится, откидывается назад или стонет, чтобы передать свои эмоции. У Поппи хватает морщин, это да, однако лицо у нее не такое иссохшее, как у бабушки. И еще эти глаза. Они миндалевидной формы и темно-карие, как у Розы, но готова поставить все свои сбережения на то, что морщинки вокруг тетиных глаз появились не от озлобленности, а от положительных эмоций.

Я вздрагиваю, потому что понимаю, что Поппи замолчала.

– Извини. Я слушаю, продолжай.

Она наклоняется ко мне:

– Дорогая, ты смотришь так, будто видишь меня первый раз в жизни.

Я чувствую, что покраснела, и улыбаюсь:

– Просто я никогда не думала, что ты такая красивая.

– Вообще-то, в детстве я была самым обыкновенным ребенком. Но, знаешь, если посадить человека в правильную почву, он расцветает. И с тобой тоже так будет, когда найдешь свой настоящий дом.

– Мой дом – Бенсонхёрст.

– Правда? – Поппи пристально смотрит мне в глаза. – А что, если ты на тридцатом году жизни вдруг поймешь, что выросла не в том месте?

Мне почему-то становится не по себе, даже в дрожь бросает. Я вспоминаю о медальоне.

– Извини, мне надо позвонить.

Набираю номер сестры и отхожу к окну.

Дария отвечает после третьего гудка.

– Спасибо огромное за медальон святого Христофора. Я только что его обнаружила.

– Это тебе на время, смотри не потеряй.

– Не потеряю, обещаю. Мы уже в аэропорту. – Я чувствую себя на седьмом небе от счастья и улыбаюсь от уха до уха.

– Поверить не могу, что ты на это решилась. Бабушка просто вне себя.

– Ничего страшного, она смирится, – говорю я, хотя сама не очень-то в это верю.

– Так ты вернешься в пятницу?

– В пятницу? В эту? Нет, конечно. Мы вернемся на следующей неделе, во вторник. Двадцать третьего. Восемь дней в Италии и еще два на дорогу. Ты разве не помнишь?

Дария преувеличенно громко стонет:

– Но на этот уик-энд мы планировали поехать в Атлантик-Сити.

Я хлопаю себя ладонью по лбу. О господи! Точно, она ведь купила тогда по акции путевку за полцены, а я согласилась присмотреть за детьми… Но это же было больше месяца назад. Почему Дар мне не напомнила?

– Ой, прости, пожалуйста, совсем забыла! Хочешь, я позвоню Кармелле? Может, она присмотрит за девочками?

– Думаешь, если она наша кузина, то согласится даром сидеть с моими детьми? Да она мне такой счет выставит, мама не горюй.

– Слушай, я все оплачу…

– Не бери в голову, Эмми. Лети себе в Италию и не заморачивайся нашими проблемами. Для тебя ведь куда важнее угодить Поппи, которая разбила бабушке сердце!

Я дрожащими пальцами провожу по шраму под нижней губой.

– Не сердись, Дар. У нас уже скоро вылет. Я не могу сейчас ее бросить.

– Не можешь… или не хочешь?

Я через плечо смотрю на тетю. Она играет в «ку-ку» с сидящим напротив нее малышом. Эта эксцентричная старая женщина готова к очередному приключению, которое может принести ей великую радость… или разбить сердце. Что-то мне подсказывает: если у меня хватило смелости присоединиться к Поппи, то и меня тоже ждет приключение.

– Пожалуйста, пойми…

– Нет, Эмми, я не понимаю. Это совсем на тебя не похоже. Бабушка права: Поппи здорово промыла тебе мозги.

– Дария, прошу…

– Мне надо идти, – перебивает меня сестра и с сарказмом в голосе добавляет: – Хорошенько повеселитесь там, в Италии.

А потом щелчок – и разговор окончен.

Я бегу в туалет, снимаю очки и промакиваю глаза бумажным полотенцем. Дария не на шутку обиделась. Бабушка в ярости. Люси злится. Папа тоже наверняка расстроен. Есть хоть кто-нибудь, кого я не разочаровала? И все ради чего? Ради каприза старой женщины, которая решила, что под конец жизни найдет свою настоящую любовь? Или ради того, чтобы покончить с проклятием, в которое я даже не верю? Я, правда, очень надеюсь услышать рассказы о маме, однако еще не факт, что они будут правдивыми.

Поппи входит в туалет и, увидев меня в зеркале, резко останавливается.

– Ох ты господи! – Она обнимает меня, и я погружаюсь в цитрусовый аромат ее духов. – Девочка моя, что случилось?

– Все нормально. – Я вытираю нос шершавым бумажным полотенцем. – Вернее, все ужасно.

Поппи прижимает меня к своему хрупкому телу, и я готова поклясться, что слышу, как бьется ее сердце. Я закрываю глаза и объясняю:

– Дария очень расстроилась. Она рассчитывала, что я побуду с ее детьми в этот уик-энд.

Тетя отстраняется и смотрит мне в глаза:

– Ты это ей пообещала?

– Еще в августе, – киваю я. – Правда, о конкретной дате мы не договаривались. Честно говоря, я вообще об этом забыла. – Я швыряю скомканное полотенце в урну. – Ну как я могла так подвести сестру!

Поппи берет меня плечи и разворачивает кругом. Теперь я стою к ней задом. Когда тетя вдруг начинает отряхивать мне спину, я даже вздрагиваю от неожиданности и изумленно смотрю на нее через плечо.

– Что ты делаешь?

– Стираю у тебя со спины следы ног.

– Какие еще следы?

– Те, что оставила твоя сестра, когда топталась на тебе.

Поппи смотрит мне в глаза и покатывается со смеху. Я не выдерживаю и тоже хихикаю.

– Что одновременно возвышает и очищает нас? – Тетя берет со столешницы у раковины очки и водружает их мне на нос. – Смех сквозь слезы.

И в этот момент я понимаю, почему решила полететь с ней в Италию.

Минут десять спустя я с покрасневшими, но сухими глазами возвращаюсь к выходу на посадку. Поппи с просветленным лицом наблюдает за людьми, а Люси продолжает с кем-то переписываться по телефону, быстро набирая и отправляя односложные ответы на сообщения. Чтобы отвлечься от мыслей обо всех родственниках, которых подвела, я достаю блокнот с авторучкой и, прикрывая страницу левой ладонью, начинаю марать бумагу. Но Поппи все замечает:

– Да ты у нас писательница!

Я закрываю блокнот:

– Да нет, какое там. Это просто хобби.

– Не смущайся, милая. То, что приносит радость, не может очернить.

Мне смешно.

– Очернить? Кто в наше время использует это старомодное слово?

– Литераторы, кто же еще. А теперь расскажи, что ты сочиняешь?

– Любовный роман, – отвечаю я и быстро добавляю: – Но я вовсе не собираюсь его печатать.

– Роман? Это впечатляет. – Поппи делает серьезное лицо. – У тебя, видимо, богатый опыт в таких делах?

– Ну, не так чтобы очень богатый. У меня был парень в колледже. Лиам. Наши отношения продлились несколько месяцев. – Я смеюсь. – К счастью, у меня богатое воображение.

– Думаю, тут мы с тобой похожи. Я предпочитаю видеть жизнь такой, какой она должна быть, а не такой, какая она есть. – Тетя достает из сумочки помаду. – А этот твой бойфренд… Лиам. Что между вами произошло? Вы были влюблены?

Прямой вопрос Поппи застает меня врасплох. У меня комок подкатывает к горлу. Я заставляю себя улыбнуться:

– Да, наверное. Хотя все закончилось, еще толком не начавшись. Я ушла из Барнарда в зимние каникулы, надо было помогать дяде Бруно в его магазине. Все закончилось тем, что я перевелась в колледж в Бруклине. Лиам и я… мы просто отдалились друг от друга.

Поппи хмурится:

– Ничего не понимаю. Что за хрень?! – Она быстро прикрывает рот ладонью, как будто сама от себя такого не ожидала. – Пардон, вырвалось, но иногда другого слова и не подберешь.

Я не могу удержаться от смеха.

– Лиам был неплохим парнем, – говорю я в надежде закрыть тему.

– И только? – Тетя подкрашивает губы блестящей коралловой помадой. – Эмили, ты заслуживаешь большего. Пришла пора подыскать тебе достойную пару. – Она причмокивает губами. – Мне представляется, что это будет интеллектуал. Мечтатель… Любитель литературы. Парень с острым умом и крепким задом. – Поппи хохочет, и я даже не успеваю ничего возразить, как она вдруг спрашивает: – Ты играешь на каком-нибудь музыкальном инструменте?

– О господи, нет!

– А твой дедушка неплохо музицировал.

– Правда?

Я видела фотографии дедушки Альберто. На них он всегда был запечатлен с сигарой, но с музыкальным инструментом – никогда. Тетя наверняка что-то путает, но мне не хочется с ней спорить.

Поппи протягивает мне помаду. Я отрицательно качаю головой. Она смотрит на мой шрам и бросает помаду в сумочку.

– Ты увлекаешься живописью? Рисуешь?

– Поппи, честное слово, я тебе практически все о себе рассказала. У меня не такая уж интересная жизнь.

– Ничего страшного, Эмилия. Это скоро изменится.

Я перевожу разговор в более безопасную плоскость:

– Расскажи лучше о себе. Ты уехала их Бенсонхёрста в шестьдесят первом году. Что было потом?

На лицо Поппи набегает тень, но она быстро встряхивается.

– Я переехала в Херши, это городок в Пенсильвании. Устроилась на шоколадную фабрику. Работала там на конвейере. – Поппи хватает себя руками за горло и скашивает глаза к носу. – Тоска смертная, хоть удавись.

Я смеюсь:

– А затем ты получила степень по искусствоведению?

Тетя кивает:

– Я пять лет училась на вечернем отделении в Колледже Франклина и Маршалла и получила степень бакалавра. А потом мне выпал редкий шанс: я выиграла грант на обучение в магистратуре Пенсильванского университета. Вот тогда-то я уволилась с фабрики в Херши и переехала в Филадельфию.

Поппи рассказывает о своей работе в Колледже Брин-Мар, о том, как преподавала подросткам искусствоведение.

– Целых сорок лет, даже больше. Но последние десять я предпочитаю работать волонтером.

– Ничего себе!

Я с восторгом смотрю на эту образованную, не потерявшую интереса к жизни независимую даму, которая так не похожа на остальных женщин из рода Фонтана. Даже не верится, что у нас с ней общие корни.

– До посадки еще полно времени. Может, ты расскажешь что-нибудь о моей маме?

Люси отрывается от своего телефона:

– Почему бы не потрепаться на более современные темы. Например, кто твой любимый герой в сериале «Холостяк» или обсудить еще что-нибудь в таком духе?

Так странно, что в моей семье никто, включая Лучану, не понимает, почему я хочу узнать побольше о своей маме. Неужели они действительно не представляют, что можно отчаянно скучать по человеку, которого никогда не знал?

– Да, конечно, – говорит тетя, и я подозреваю, что она согласна с Люси.

Но потом Поппи крепко берет меня за руку и выдыхает так, будто приготовилась сделать первый шаг на трудной и опасной дороге.

Глава 13

Поппи

1959 год, Флоренция, Италия

Слава богу, в галерее Уффици никто ни о чем не догадался. Я, выдав себя за Розу, набрала на экзамене восемьдесят семь баллов из ста и получила лицензию гида. Каждый день я вставала в пять утра и шла пешком две мили до Фьезоле. Там садилась на автобус номер семь, через час выходила на Виа Риказоли в центре Флоренции и там на остановке гордо прикалывала к униформе бейджик «Роза Фонтана Луккези».

Это случилось в декабре. К тому времени я уже месяц работала в знаменитом музее под именем Розы. Я обожала свою работу, но терпеть не могла тускло-коричневый костюм, который должна была носить, как и все гиды. Скучную униформу я оживляла дешевой бижутерией, которая сохранилась у меня еще с подростковых времен. Сегодня надевала пластмассовые бусы, завтра прикалывала брошь с павлиньим пером. И каждый день наматывала на голову яркий шарфик. У каждого гида была указка, служившая ориентиром для группы. Я к своей привязывала оранжевую ленту.

В то утро было холодно. Я стояла у входа в галерею и ждала, пока не соберется моя группа. Вскоре вокруг меня столпились туристы-итальянцы. И где-то в задних рядах я заметила одиноко стоящего молодого человека с пшеничными волосами. Мне показалось, что ему лет двадцать или около того. Очень выразительное, словно высеченное из мрамора лицо и пронзительный такой взгляд. Он был высокий и широкоплечий. Я решила, что это американец или австралиец.

Я представилась группе и одарила всех своей самой широкой улыбкой:

– Коллекция галереи Уффици огромна. Я здесь для того, чтобы ответить на все ваши вопросы. Спрашивайте, не стесняйтесь.

Женщина средних лет подняла руку.

Я вскинула голову: вот она, возможность продемонстрировать свои знания.

– Sì?

– Dove sono i gabinetti?

Где тут туалеты?

Молодой человек с пшеничными волосами рассмеялся. И я, хотя и порядком смутилась, тоже.

Следующие полтора часа я вела экскурсию. Привлекательный блондин не задавал вопросов, но я, даже не глядя на парня, чувствовала его присутствие так, словно от него исходила некая, только на меня направленная энергия. Я успела рассмотреть его волевой подбородок, голубые глаза и длинные ресницы. И еще я не раз подмечала, что, делая вид, будто любуется картинами, он украдкой косится на меня.

Экскурсия закончилась, и незнакомец исчез, забрав с собой частичку моего сердца. Понимаю, звучит банально, но это правда. Мы и словом не перемолвились, но что-то между нами возникло. Такое сразу чувствуешь, это сродни волшебству.

На следующий день я пришла на работу и… снова увидела там его – того самого белокурого красавчика. Ну просто чудеса! Я старалась не смотреть на парня, чтобы не отвлекаться. Но потом все-таки не выдержала… Он улыбнулся мне, и у него на щеках появились ямочки. А глаза, его голубые глаза заблестели, и я словно бы вдруг захмелела, позабыв обо всем на свете.

К счастью, экскурсия вскоре подошла к концу. Я отвечала на последние вопросы, а сама хотела, чтобы все это поскорее закончилось: тогда я найду этого молодого человека с пшеничными волосами и наконец-то с ним познакомлюсь. Но когда моя группа разошлась, он опять исчез. Просто испарился.

Как же я на себя злилась! Господь дал мне второй шанс, а я его упустила. Мы даже словом с этим блондином не перекинулись.

Вечером я возвращалась в автобусе в Фьезоле и на въезде в каждую деревню смотрела в окно: вдруг там в толпе окажется тот молодой человек с голубыми глазами. Я и правда верила, что если увижу его, то сразу выйду из автобуса. Но, увы…

А через два дня прихожу я утром на работу – и кого бы вы думали встречаю там? Все того же голубоглазого красавчика. У меня чуть сердце из груди не выскочило! Он опять примкнул к моей группе и ждал начала экскурсии. Я решила, что уж на этот раз не упущу свой шанс. Я прошла через толпу экскурсантов и остановилась прямо перед ним. Вблизи он оказался еще привлекательнее: мужественное лицо и ослепительно-белые зубы. Высокий и атлетически сложенный, он одновременно казался очень интеллигентным и одухотворенным. Для меня он был неправдоподобно красив, как статуи в галерее Уффици.

– Buongiorno, – поздоровалась я. – Вижу, вы решились на третью экскурсию. Совсем себя не жалеете.

Он посмотрел на меня так, будто ничего не понимает.

– Non capisco[20]. Es tut mir leid[21]. – Парень говорил на смеси итальянского и немецкого.

– Так вы из Германии? – спросила я по-английски. – Теперь понятно, почему вы предпочитаете помалкивать и не задаете никаких вопросов. – Я рассмеялась и указала ему на гида, проводившего экскурсию для немецких туристов. – Вам лучше присоединиться к группе Ингрид.

Он улыбнулся в ответ. Я никогда не забуду, как он тогда на меня посмотрел. Восхищение – вот что ясно читалось в его взгляде.

– Grazie, – поблагодарил он по-итальянски. – Но я есть там, где я хочу быть.

– Так вы все-таки говорите по-итальянски?

У него заблестели глаза.

– Да, немного. Могу спросить дорогу в туалет.

Мы дружно рассмеялись.

– Но вы дважды ходили на экскурсию с туристами из Италии. Вы что-нибудь поняли из того, что я рассказывала?

– Немного. Но мне очень понравилось.

Мне вдруг стало душно.

Я огляделась вокруг, увидела Ингрид и вновь показала в ее сторону:

– Экскурсия с немецким гидом вот-вот начнется.

– Я есть там, где я хочу быть, – повторил он на своем ломаном итальянском. – Мне достаточно слышать ваш голос, а понимать все слова не обязательно.

Когда моя смена закончилась, красивый светловолосый немец ждал меня на площади со стаканчиком мороженого. Разве я могла отказать мужчине, который дважды – нет, трижды! – потратился на экскурсию, не зная языка, и все только ради того, чтобы побыть рядом со мной? В моей жизни, в жизни младшей дочери семейства Фонтана, еще не случалось ничего более романтичного.

Мы общались на смеси английского, итальянского и немецкого, бурно жестикулировали и смеялись друг над другом. Оказалось, что парень приехал из Радебойля, это городок на берегу Эльбы, неподалеку от Дрездена. Полтора года назад он покинул свой дом и семью ради того, чтобы сбежать из ГДР, где тогда всем заправляли коммунисты. Его звали Эрих.

– Эрих? – переспросила я и слизала мороженое с ложечки. – То есть Рико. Знаешь, у нас в Италии мужское имя всегда заканчивается на гласную.

Эрих прищурился:

– Хорошо. Для тебя я буду Рико. А ты Роза, да?

Я совсем забыла, что на моем бейджике значилось имя сестры. И он слышал, как я говорила экскурсантам, что меня зовут Розой. Я испугалась: а вдруг, если расскажу ему правду, он во мне разочаруется? Или даже сообщит об этом в администрацию музея? Но потом решила рискнуть.

– На самом деле меня зовут Паолина. Я… я только на работе всем представляюсь как Роза.

Эрих внимательно на меня посмотрел и мило улыбнулся:

– Тебе следовало бы выбрать другой псевдоним. Роза – она слишком уж колючая. Ты смелая, яркая и больше похожа на Mohn[22]. Вот какое имя тебе подходит.

Я не знала, что означает это немецкое слово, но оно было созвучно английскому «moon», то есть «луна».

– Луна? – возмутилась я. – Нет уж, спасибо. Ты хочешь сказать, что я похожа на подвешенную в небе головку сыра?

Эрих рассмеялся. Его смех был таким глубоким и теплым, что мне даже захотелось в него закутаться.

– При чем тут луна? Mohn – это такой трепетный яркий цветок. Кажется, вы называете его papavero.

Тут только я поняла, что он имел в виду мак.

– Я обожаю papavero. Но это неподходящее имя для девушки. – Я на секунду задумалась. – А как тебе Поппи? Это английское название того же цветка.

– Поппи, – повторил за мной Рико. – А что, тебе подходит. Жизнерадостно и колоритно… – Он наклонился и очень нежно прикоснулся к моей щеке. – И соблазнительно.

В тот момент, когда его пальцы прикоснулись ко мне, я поняла, что моя жизнь изменилась навсегда. И я оказалась права. Даже сейчас, спустя пятьдесят девять лет, я все еще чувствую прикосновение мужчины, которого по-настоящему и безоглядно полюбила.

Глава 14

Эмилия

Поппи нравится буквально всем, ну разве за исключением Люси. Я пробираюсь за тетей по проходу между кресел и приостанавливаюсь всякий раз, когда она приветствует наших попутчиков: «Добрый день!»; «Удачного путешествия!»; «От винта!». Мельком посматриваю на кузину, которая идет сразу за мной. Она стиснула зубы и время от времени встряхивает головой:

– Черт, Эмилия, во что ты меня втянула? Эта женщина совсем свихнулась.

Я только плечами пожимаю: мол, чего уж теперь говорить.

Мы устраиваемся в одном ряду, на местах, которые получили благодаря новой лучшей подружке Поппи за стойкой регистрации. Люси выбирает место у прохода. Тетя проскальзывает к креслу у иллюминатора. Мне остается сесть в центре, то есть буквально в центре возрастающего между ними напряжения.

– Давай выкладывай уже. – Люси затягивает ремень безопасности. – Были у тебя еще свиданки с этим герром Пшеничные Волосы?

У Поппи затуманивается взгляд.

– Были. – Она похлопывает Люси по щеке и, похоже, даже не замечает, как та морщится. – Рико – это тот самый мужчина, с которым я встречусь на ступенях собора в Равелло.

Моя кузина округляет глаза:

– Ты хочешь сказать, что собралась встретиться не с каким-то случайным мужчиной, а со своим старым знакомым?

– Естественно, Лучана, я ведь не настолько наивна.

Я вздыхаю с облегчением:

– Так, значит, ты влюбилась в Рико и вы двое все это время были на связи?

Тетя недовольно смотрит на меня, так, будто я сморозила какую-то глупость.

– О нет, дорогая, мы не общались уже почти шестьдесят лет.

Люси страдальчески стонет:

– Что за хренотень? Скажи, что ты шутишь. – Она перегибается через меня к Поппи. – Могла бы поделиться этой маленькой подробностью, прежде чем заманивать нас в Италию.

Тетя мило улыбается:

– О какой такой подробности ты говоришь, дорогая?

У Люси от злости подрагивают ноздри.

– С чего ты взяла, что мужчина, с которым вы уже сто лет не общались, вдруг появится на ступенях собора в Равелло?

Поппи с гордым видом вскидывает голову:

– Он обещал.

Лучана закрывает глаза и устало бормочет:

– Ну конечно, они все обещают.

Самолет выруливает на взлетную полосу. Тетя прижимается носом к иллюминатору. Совсем как ребенок. Я не удивлюсь, если она подышит на стекло и начнет водить по нему пальцем. Я тоже наклоняюсь ближе к окну. Внизу сигнальщики флажками указывают пилотам, куда рулить к полосе.

– Смотрите! – радостно восклицает Поппи. – Он мне помахал! – Она машет в иллюминатор, как будто сигнальщик может ее видеть.

Не могу понять: она это всерьез или просто забавляется? Тетя – умная, искушенная женщина, которая к тому же объездила полмира. Или у нее и впрямь крышу снесло? Перевожу взгляд на Люси. Та опять полностью погрузилась в телефон, набирает очередное сообщение. Я вижу, что оно предназначено Джеку.

– Ты еще встречаешься с Джеком? Как у вас дела?

Кузина прикрывает телефон ладонью:

– Все нормально.

Нормально? Ну-ну, что-то непохоже.

Поппи наклоняется к нам:

– А сейчас лучше попрощаться с ним. – Она выхватывает у племянницы телефон, отключает его и кладет в карман кресла.

У Люси отвисает челюсть.

– Но я еще не закончила!

Поппи улыбается:

– Представь, как он удивится. Будет сидеть и гадать, куда ты вдруг пропала и почему.

Люси хочет достать телефон, но вдруг останавливается, как будто обдумывает слова тетушки, и откидывается назад. Один – ноль в пользу Поппи. Я вдруг понимаю, что эти две женщины не такие уж и разные. Обе они продолжают надеяться на то, что любовь все-таки есть.

Самолет разгоняется и взлетает.

У меня желудок поднимается к горлу и опускается обратно.

Поппи хлопает в ладоши:

– Мы в воздухе! Правда, здорово?

– Уймись уже, Поппи, – говорит Люси.

Слава богу, она хотя бы не ругается: лишь смотрит на меня и качает головой, как мамаша, которая стесняется поведения своего ребенка.

Самолет набирает высоту. Разносят еду. Люси глотает таблетку, через минуту кладет голову мне на плечо и начинает тихо посапывать. Это так мило, как будто она снова моя маленькая кузина.

В кресле по другую сторону от меня Поппи надела наушники и смеется, просматривая очередной выпуск шоу с Эми Полер. Я закрываю свой блокнот и наслаждаюсь звуком ее смеха. Да, меня немного злит то, что Поппи нами манипулировала. Но более всего мне ее жаль.

Я исподтишка наблюдаю за тетей. Эта женщина так и не оправилась после того, как потеряла ребенка. Она полюбила мою маму и попыталась забрать ее себе. Может, у нее случилось расстройство привязанности, или как там это называется? Вообще-то, странно. Я попросила Поппи побольше рассказать о моей маме. Она ведь обещала. А вместо этого она целый час излагала нам, как в молодости жила во Флоренции. У меня возникает нехорошее предчувствие. Тетя Поппи и правда хорошо знала свою племянницу Джозефину? Или, может, просто выдумала все, чтобы заманить нас в Италию?

В самолете включают освещение. Раздается треск, и через секунду капитан лайнера по громкой связи объявляет о предстоящей посадке в Венеции, городе на воде. Пассажиры один за другим поднимают шторки иллюминаторов. Салон заливает солнечный свет. Я протираю глаза и поворачиваюсь к Поппи. Она сидит с ровной спиной; губы подкрашены, щеки нарумянены, и я чувствую легкий аромат «Шанели».

– Ты хоть поспала?

– Да какое там! – Тетя машет на меня рукой. – Глаз не сомкнула. Слишком волнуюсь.

Самолет снижается, и я вижу в иллюминатор панораму Венеции. Сверху это похоже на пазл: посреди сверкающего Адриатического моря красивейший город, разделенный величавым изгибом Гранд-канала.

– Смотри! – восклицает Поппи. – Это же новый порт Венеции! А вон там площадь Святого Марка!

Люси встряхивается и тянется к иллюминатору.

Поппи берет нас за руки, подносит их к лицу и срывающимся голосом благодарит:

– Спасибо вам, девочки.

У нее блестят глаза, а у меня сжимается сердце. Обратного пути нет. Теперь уже не будет ни оправданий, ни разумных объяснений, чтобы подсластить пилюлю. Мы в Италии, и здесь всего лишь через каких-то восемь дней Поппи либо обретет безумное счастье, либо ее сердце будет совершенно разбито.

Глава 15

Эмилия

День первый. Венеция

Утро понедельника. В аэропорту Марко Поло толпы людей. Походка Поппи уже не такая бодрая, а оливковая кожа в свете люминесцентных ламп приобретает серый оттенок. Она выглядит на свои семьдесят девять или даже старше. И удивляться тут не приходится: за весь восьмичасовой ночной перелет тетушка глаз не сомкнула – с чего бы ей вдруг быть бодрой и свежей.

Из аэропорта выходим в одиннадцать утра. Венецианская лагуна – закрытая бухта в Адриатическом море – сверкает на солнце, и мы все разом чувствуем прилив сил.

– Hiraeth! – восклицает Поппи и хлопает в ладоши. – Знаете это валлийское слово? Оно означает чувство, которое не так просто передать словами. Тоска по дому, ностальгия, непреодолимая тяга к месту, которое взывает к твоей душе.

– Красиво, – говорю я, – хотя я сама никогда ничего подобного не испытывала.

– Меня это не удивляет. – Тетя слегка склоняет голову. – Но придет день, Эмилия, и ты это почувствуешь.

Спустя пять минут мы садимся в речное такси – это такой небольшой деревянный катер, который заказала Поппи, – и отправляемся в отель на Гранд-канале. Нашего симпатичного водителя зовут Тави. Он стоит у штурвала в обтягивающих джинсах и с косынкой на шее. Люси встает рядом с ним, а мы с тетей располагаемся на красной пластмассовой скамье.

По лагуне туда-сюда снуют лодки самых разных очертаний и размеров, они перевозят пассажиров с материка и обратно. Впереди – Венеция, она манит нас к себе. Город сотен соединенных мостами островов с узкими улочками и набережными вдоль каналов.

– Когда-то в Венецию можно было попасть только на лодке, – просвещает нас Тави. – А в тысяча восемьсот сорок шестом году построили Ponte della Libertà – мост Свободы.

– Мост Свободы, – повторяю я за Тави. – Мне нравится, красиво звучит.

– Это наш путь над водой, – продолжает Тави. – Железная дорога в город.

– А машины как же? – спрашивает Люси.

Тави улыбается:

– В Венеции автомобилей нет. Вместо них у нас речные трамвайчики, на которых мы передвигаемся между островами.

Расстегнув молнию на куртке, Люси наклоняется к Тави и рассказывает симпатичному водителю о паромах в Нью-Йорке. Тави вежливо слушает, но при этом слегка отодвигается и, не отрываясь, смотрит на воду, а не на декольте пассажирки.

Катер поворачивает, я чувствую на лице соленые брызги, как будто нас окропили святой водой.

– Ура! – Поппи вскидывает руки, ее шелковый шарф развевается на ветру.

Тави машет водителям встречных речных такси и кричит вместо клаксона:

– Oi, oi![23]

Поппи тоже им машет и повторяет за Тави:

– Oi, oi!

Ветер дует в лицо. Я вдруг без всякой причины начинаю смеяться:

– Я в Италии! Мы в Италии! Мы и правда сюда прилетели!

Люси качает головой. Она не в состоянии понять, что я двадцать девять лет жила в ожидании этого приключения.

Речное такси несется навстречу старинным дворцам и соборам, роскошным отелям, декорированным в персиковых, розовых и желтых тонах.

– Добро пожаловать в Гранд-канал! – Тави сбавляет скорость. – Это главная магистраль Венеции.

К деревянным сваям пришвартованы мириады лодок и катеров.

– Венеция построена на деревянной платформе, – продолжает водитель. – В пятом веке, после падения Западной Римской империи, на материк вторглись варвары с севера. Люди бежали на болота. А потом многие решили, что заболоченная местность может стать их домом. Эти первые венецианцы вколачивали в песок деревянные сваи и возводили на них платформы. Все эти прекрасные здания, которые вы сейчас видите, стоят на таких платформах.

– Да уж, это действительно плавучий город. – Я с еще большим восторгом разглядываю богато украшенные здания.

Тави пришвартовывается напротив отеля «Ка’ Сагредо». Это розовый дом с белой балюстрадой. Водитель по очереди подает нам руку, помогая перебраться на бетонный причал. Люси сходит с катера последней.

– У вас есть визитка? – интересуется она и с тонким расчетом – уж я-то ее знаю – наклоняет голову так, чтобы волосы упали на один глаз. – Мы остановимся здесь на три дня. Возможно, мне еще понадобятся ваши услуги.

Мне становится неловко.

– Sì. – Тави достает из кармана рубашки визитку и, перед тем как передать Люси, быстро пишет на ней пару слов.

Окрыленная Люси машет отплывающему Тави:

– Arrivederci![24]

По пути в отель она мельком смотрит на визитку и резко останавливается.

– Что?! – У нее перехватывает дыхание. – Вот же сукин сын!

Моя кузина рвет визитку пополам, однако я успеваю прочитать то, что Тави написал на обратной стороне: «Спасибо, но нет».

– Что за хрень? Пытаешься просто быть дружелюбной, а парень уже возомнил, будто ты на него запала.

Поппи кладет руку ей на плечо:

– Дорогая, поверь, если ты тычешь мужчине декольте под самый нос, то это только на такие мысли и наводит.

Люси распахивает дверь в наш просторный номер и не может сдержать эмоций:

– Ух ты! Кто-то реально раскошелился.

Я окидываю взглядом сверкающий паркет и стены светло-серого цвета:

– Потрясающе!

В номере две гигантских размеров кровати и балкон, с которого открывается великолепный вид. Заглядываю в ванную комнату. Белый мрамор и две раковины. Интересно, с каких доходов вышедшая на пенсию преподавательница истории искусств может такое себе позволить?

– Акции «Эппл», – вдруг говорит Поппи.

– Что?

– На них я разбогатела.

– О! – Я чувствую, что краснею.

Эта наездница-учительница-йог еще и мысли читать умеет?

Тетя вскидывает подбородок, глаза у нее сверкают.

– В день, когда в далеком восьмидесятом эта малоизвестная компания вышла на рынок, я инвестировала в нее десять тысяч долларов. Двадцать два доллара за акцию. А потом их стоимость выросла на двадцать девять тысяч процентов. Можете себе представить, сколько я получила, когда их продала? Вот уж повезло так повезло! – Тетя запрокидывает голову и хохочет.

– Супер! – Люси вскидывает кулак.

– Что ж, спасибо, это очень щедро с твоей стороны, – говорю я.

– Деньги – это не сокровище, а инструмент. – Поппи открывает двойные двери, и мы входим в не менее роскошную комнату с отдельным входом.

– Отлично, – говорю я, – у тебя свой номер.

– Вы с Лучаной не против поселиться по соседству?

Люси громко стонет у меня за спиной.

Я качаю головой:

– О, перестань, это же всего на три ночи.

– Да не в том дело! Кажется, я потеряла телефон!

Я срываюсь с места и вместе с Люси начинаю перетряхивать ее чемоданы. А потом мы одновременно вспоминаем: мобильник остался в самолете, в кармане сиденья, там, куда его положила Поппи.

Люси хватает сумочку:

– Я должна вернуться в аэропорт.

Тетя кладет руку ей на плечо:

– Поздно. В самолете уже провели уборку. Забудь о мобильнике.

Люси вырывается:

– Ты с ума сошла? Мне нужно вернуть телефон.

– Я свяжусь с авиакомпанией. – Поппи берет лицо Люси в свои сморщенные руки, смотрит ей в глаза и, как профессиональная гипнотизерша, тихо, но очень уверенно повторяет: – Забудь о мобильнике.

Люси отступает на шаг и трясет головой:

– С тебя новый телефон.

– Когда вернемся, куплю тебе самую последнюю модель. – Тетя похлопывает ее по плечу. – Мне жаль, что так вышло. Но поверь, без телефона ты почувствуешь себя свободной. Это я тебе обещаю.

Моя кузина продолжает чертыхаться, но я вижу, что она смирилась с потерей. И еще я думаю, что Поппи права. Тяжело ждать сообщений от любовника, который их никогда не пришлет. Да еще мамаша, вся в предвкушении обещанного чуда, будет постоянно названивать.

Я прохожу через комнату и раздвигаю гардины из белого шелка. Номер заливает солнечный свет. На балконе два шезлонга и вазоны с красной геранью. Я облокачиваюсь на бетонную балюстраду и вдыхаю соленый воздух, от которого становится щекотно в носу. Тремя этажами ниже туристы прогуливаются вдоль Гранд-канала, фотографируются и лакомятся мороженым. Вода сегодня неспокойная, речные такси оставляют после себя туман из брызг. Я собираю в кулак свитер на груди. Тетя встает рядом и берет меня под руку.

– Моя родина, мой мир, – говорит она, – здесь я встретила Рико.

Я улыбаюсь; правда, улыбка получается вымученная.

– Может, мы действительно найдем твоего друга. Почему бы и не попробовать. Как его фамилия? Давай я погуглю. Если он есть на «Фейсбуке» или в «Твиттере», мы пошлем ему сообщение и напомним…

– Не говори ерунду. – Тетя кладет обе руки на балюстраду и закрывает глаза. – Рико не мог забыть.

Потом она предлагает переодеться, перед тем как пойти любоваться великолепными видами Венеции. Я надеваю джинсы и блузку. Люси втискивается в короткую замшевую юбку и натягивает ботильоны. Поппи выбирает вязаный красно-лиловый кардиган с поясом и огромной брошью в виде светлячка, которую едва можно разглядеть под бусами из бирюзы – каждая бусина с мой кулак. На запястьях у нее разноцветные браслеты. Похоже, они из пластика, но я не уверена.

Тетя перехватывает мой взгляд:

– Один смотрится дешево, а вот дюжина – это уже стиль. – Она водружает на тонкий нос гигантские солнечные очки в красной оправе. – Вперед!

На улице Поппи, похоже, совсем не замечает, как смотрят на ее наряд консервативно одетые европейцы. Она улыбается и машет озадаченным прохожим: «Buongiorno!» Я беру ее за руку. Дома, возможно, мне стало бы неловко из-за ее манер, но здесь, в Италии, я горжусь ею. У этой женщины есть свой стиль, она бесстрашно демонстрирует его и свое настроение всем окружающим.

Люси ныряет в первую попавшуюся рasticceria[25]. Мы заказываем себе ромовые бабы – это такие пропитанные ромом пирожные с заварным кремом.

– Прошу вас, – говорит продавец за прилавком, – мы называем этот десерт fiamma[26]: настолько он насыщен алкоголем.

Я отламываю кусочек пирожного пластиковой вилкой и кладу в рот. Сливочная сладость вступает в столкновение со вкусом крепкого спиртного.

– Мм…

Я млею от удовольствия и не могу понять, почему мои ром-бабы не такие вкусные, а потом решаю, что это все из-за масла. Здешнее масло другое… оно более свежее.

Мы неспешно бредем по Венеции, вдоль наполненных зеленой водой каналов. Идем по узким улочкам: здесь их называют calli. Кажется, весь город находится в состоянии роскошного увядания, и от красоты этого увядания захватывает дух. Штукатурка отслаивается со стен домов, открывая прохожим голые кирпичи. Дизайнеры-урбанисты в Америке наверняка захотели бы такое повторить. Постепенно улочка становится настолько узкой, что я чуть ли не задеваю плечами стены противоположных домов. Солнечный свет исчезает, температура воздуха падает. Кажется, еще секунда – и у меня начнется приступ клаустрофобии. Но впереди слышны голоса и смех, улица становится шире, и на нас уже снова падает солнечный свет.

Судя по цветочным горшкам и красивым табличкам с номерами домов, мы в жилом районе. Открытые черные ставни напоминают распахнутые для объятий руки. Из приоконных ящиков вторых этажей каскадами опускается розовая бугенвиллея. То тут, то там я замечаю маленькие уютные ниши со статуэтками Девы Марии с Младенцем.

– Мне здесь нравится. – Я фотографирую кремового цвета простыни, которые аккуратно развешены на натянутой между двумя домами веревке. – Никогда бы не подумала, что свежевыстиранное белье может быть настолько красивым.

Поппи улыбается:

– Венеция многие века была самым могущественным городом Италии. А сегодня – это просто сказка.

Так и есть. Кажется, чуть ли не в каждом квартале мы переходим горбатый мостик, которых, если верить Поппи, здесь целых триста сорок штук. Я постоянно улыбаюсь, сама не пойму почему. С каждым шагом меня наполняет чувство необъяснимой легкости, как будто я избавилась от кандалов и вот-вот взлечу. Мы поднимаемся на мост, и я непроизвольно пританцовываю. Тетя, глядя на меня, тоже исполняет парочку па. Люси качает головой, и мы втроем прыскаем со смеху.

Прогуливаемся дальше по вымощенным булыжником улицам. Туристы восхищаются выставленными в витринах сувенирами и пускают слюнки, глядя на пирожные. Мимо нас протискивается женщина в балетках и меховом пальто с пакетом из супермаркета в руке. Лавочник в бумажном колпаке стоит, прислонившись спиной к стене, и глазеет на Люси.

Я улыбаюсь. Улица выходит на очередную городскую площадь, или, как называют ее местные, кампо. В центре площади высеченный из камня резервуар с водой. Под ним, хихикая, сидят на корточках детишки и наполняют водой пластиковые бутылки. Я их фотографирую, а потом достаю из сумки карту. Мы, наверное, на кампо Санта-Маргерита или на кампо Сан-Тровазо.

– Убери карту, – советует Поппи. – Венеция – это лабиринт. Бессмысленно искать выход. Я всегда говорила: если потерялась, доверься своему сердцу. Сердце – единственный и самый надежный компас.

Да, все так и есть. Я улыбаюсь и заталкиваю бесполезную карту в сумочку. Мужчина на балконе поет песню на итальянском. Звук его голоса завораживает. Впереди резко вспархивает стая глубей. По периметру площади – бары и дорогие рестораны с яркими цветными тентами, ювелирные лавки, пекарни и пиццерии. В конце площади – небольшой собор. Люди по одному и целыми семьями проходят мимо нас, заглядывают в витрины или усаживаются парами за маленькие металлические столики.

Мы переходим длинный мост. Под ним качаются на воде гондолы, наверное с полдюжины. Поппи хлопает в ладоши.

– Поехали кататься на гондоле! – Она вся дрожит от нетерпения. – Скорее!

– На чем? – удивляется Люси. – На гондоле?

Поппи хохочет:

– О, Лучана, мы ведь не где-нибудь, а в Венеции! Ты только посмотри, какие мужчины! Ну что, которого выберем?

Гондольеры все внешне и по комплекции разные, но одеты одинаково: в полосатые тельняшки и соломенные шляпы.

Люси тычет пальцем в самого симпатичного:

– Quello![27]

Мы сходим на гондолу, она покачивается, и я помогаю Поппи сесть на скамью с красной обивкой. Ароматы канала – это уникальная смесь запахов сырости, рыбы и какой-то необъяснимой свежести. Мы медленно скользим по воде под мостами, причем некоторые из них настолько низкие, что хочется пригнуться. Мимо проплывают набережные с дорогими отелями. На черных металлических перилах балконов закреплены флаги Венеции, в солнечных лучах переливаются красно-золотые полосы. Лодку заносит к стене канала, и наш гондольер отталкивается от нее веслом. Люси с вожделением смотрит на мускулистого загорелого итальянца.

– Согласно местной легенде, у всех гондольеров перепонки между пальцами на ногах, – говорит Поппи. – Это символизирует их любовь к воде.

Люси с нарочитым удивлением приподнимает брови и отвечает на безупречном итальянском:

– Ну, перепонки на ногах меня нисколько не пугают! Главное, чтобы у гондольера было длинное весло.

Я в полном шоке. Люси что, забыла, что наша тетя понимает по-итальянски?

Но Поппи только смеется:

– Лучана, ты меня убиваешь! – Она расправляет плечи. – Как же здорово, что вы обе владеете родным языком. Эмилия, твоя мама гордилась бы тобой.

Я мигом забываю про выходку кузины.

– Это правда? Она хотела, чтобы я знала итальянский? Почему?

Поппи как завороженная смотрит на воду:

– Рико с трудом давался итальянский, но он справился.

– А моя мама? – Я судорожно цепляюсь за руку тети, но очень стараюсь говорить спокойно. – Она свободно говорила по-итальянски? – Мне так хочется узнать про маму хоть что-нибудь еще.

Поппи переводит взгляд на нас с Люси:

– Я не рассказывала вам о том, как Рико играл на скрипке?

– Нет, не рассказывала. – Люси демонстративно зевает. – Но ты не стесняйся – валяй, излагай во всех подробностях.

Глава 16

Поппи

1959–1960 годы, Флоренция

Яработала в галерее Уффици с понедельника по субботу, с восьми до четырех. Но автобус во Фьезоле уходил только в шесть тридцать. Рико работал по ночам, он растягивал перчатки на кожевенной фабрике с семи вечера и до четырех утра. То есть шесть дней в неделю у меня были свободны два с половиной часа. И у Рико тоже. Мы гуляли по Флоренции, говорили на смеси итальянского и немецкого, смеялись над собственными ошибками и с радостью узнавали друг о друге все больше и больше новых деталей.

Однажды, приблизительно через неделю после знакомства, Рико пришел на свидание с кожаным чемоданчиком. Мы сидели на скамейке напротив собора, и вдруг он совершенно неожиданно для меня достал из чемоданчика скрипку и начал играть. Смычок скользил по струнам, извлекая самые прекрасные звуки, которые я слышала в своей жизни. Это было так волнующе. Рико – скрипач! Я просто не могла в это поверить.

Рико рассказал мне, что во время Второй мировой войны его отец попал в плен и там освоил несколько музыкальных инструментов, чтобы его взяли в ансамбль, который развлекал русских солдат. Вернувшись в Германию, он научил сына играть на аккордеоне, гитаре и скрипке. Эрих был одаренным мальчиком и вскоре уже сам учил папу новым песням.

Поставив ногу на скамейку, Рико стоял рядом со мной и прижимал скрипку подбородком. Его музыка завораживала. Первым остановился проходивший мимо старик. Потом – хорошо одетая пара.

Очень скоро нас окружила толпа, человек тридцать или даже сорок: местные торговцы, дети, иностранные туристы. Интерес слушателей, казалось, вдохновлял Рико. Он прохаживался между ними. Грустную балладу сменила жизнерадостная мелодия. Смычок все быстрее летал по струнам. Люди смеялись и прихлопывали в такт. Рико ни разу не сфальшивил! Закончив играть, он отвесил низкий поклон. Толпа оглушительно свистела и яростно аплодировала скрипачу.

А потом слушатели разошлись, и мы с удивлением обнаружили, что они оставили Рико… деньги. Монеты, много монет! Больше, чем он заработал бы за целую смену на фабрике.

– Да ты настоящая звезда! – гордо заявила я.

А когда я собрала монеты и уже хотела отдать их ему, он мягко, но решительно не позволил мне разжать кулак.

– Они твои, Поппи. Я просто хотел произвести на тебя впечатление.

И вот тогда он наклонился и поцеловал меня в первый раз. Поцелуй был медленный, нежный и в то же время очень дерзкий. Мое сердце заклокотало, как Везувий. Не скрою, я прежде уже целовалась с парнями. Но ни разу с мужчиной, с любимым мужчиной.

– Что ж, тебе это удалось, – сказала я, хотя еще плохо соображала. – Ты сумел меня впечатлить.

– Я всегда мечтал стать скрипачом. И сегодня благодаря тебе почувствовал себя настоящим музыкантом.

– Ты должен уйти с фабрики и посвятить все свое время музыке, – мягко сказала я.

– Моя скрипка может наскучить людям, а на фабрике стабильная работа, – возразил Рико. – Вдруг карьера музыканта окажется неудачной?

– Неудача тоже опыт, – пожала я плечами. – Лучше такой, чем вообще никакого. У тебя талант, Рико. Скрипка – это твоя страсть. Она предлагает тебе целый мир, так зачем же отказываться.

Так у Рико появилась новая работа.

Он занял местечко на площади Синьории напротив фонтана Нептуна и, как я и предсказывала, очень скоро стал местной знаменитостью. Люди обожали слушать игру молодого человека с пшеничными волосами, который умел заставить свою скрипку рыдать и смеяться. Рико играл по три, иногда по четыре часа в день, но с четырех до половины седьмого он был только моим.

Мы встречались уже почти месяц. К этому времени я все узнала о своем Рико. Во время войны он был маленьким. От дома на окраине Дрездена, где они жили, после бомбежки камня на камне не осталось. Его семья бежала в Радебойль, там они поселились на лесопилке. Он помнил, как по промерзшей дороге гнали евреев и тех, кто падал без сил, убивали на месте. Это снилось ему в кошмарах. А еще они с сестрой тайком передавали еду пленным американцам, которых держали в лагере через дорогу от лесопилки.

Отец Рико владел небольшой автомастерской. Это он убедил сына покинуть подконтрольную коммунистам Германскую Демократическую Республику. Старшая сестра Рико была влюблена в мужчину, который работал на вафельной фабрике, и наотрез отказалась эмигрировать. Мама, разумеется, тоже никуда бы не поехала без дочери. В общем, их семья застряла в ГДР… все, кроме Рико.

«Ты должен уехать, – сказал ему отец за полтора года до нашей встречи. – Здесь дальше будет лишь хуже. Уезжай, но никому ни слова. С собой возьмешь только разрешение на въезд-выезд, велосипед и немного марок, чтобы хватило купить билет на поезд. Пограничники должны думать, что ты собираешься вернуться. Больше ничего не бери, даже сменную одежду. Если пограничники найдут у тебя зубную щетку, то сразу поймут, что ты пытаешься бежать. В Мюнхене пересядешь на поезд до Миндельхайма. Это такой городок в Баварии, в районе Нижний Алльгой. Там сдашься властям Западной Германии. Тебя хорошо встретят, выдадут разрешение на поездки по стране и купоны, которыми можно расплачиваться в продуктовых магазинах и молодежных хостелах. На марки ГДР там мало что купишь. Потом на велосипеде поедешь в Австрию. И уже оттуда, Эрих, ты будешь волен отправиться, куда душа пожелает».

Глаза отца Рико блестели от слез.

«Никому не рассказывай о своих планах. Когда ты не вернешься, власти заподозрят неладное. Нас начнут допрашивать. Ведь ты совершишь так называемое Republikflucht[28]. Если поймают, наказание будет жестоким. Ты меня понимаешь?»

Рико кивнул. Принять такое решение было очень непросто.

«А как же мама? И Карина? Я ведь должен с ними попрощаться».

Отец взял его лицо в свои мозолистые ладони.

«Нет, мой мальчик. Никто ничего не должен знать, даже они».

«Но они решат, что я их бросил».

«Предоставь это мне, я обо всем позабочусь».

Рико повернулся ко мне. Его взгляд затуманился.

– Я молил Бога, чтобы мама поняла меня и простила. – Он опустил голову и, помолчав секунду, добавил: – И Карина тоже.

– Это твоя сестра?

Рико покачал головой:

– Нет, Карина – моя невеста.

У меня чуть сердце не остановилось, когда я это услышала. Чертово проклятие все-таки настигло меня! Я всегда считала, что эта старинная легенда – полная ерунда. И вот пожалуйста: младшая дочь семейства Фонтана без памяти влюбилась в мужчину, у которого уже есть невеста.

Глава 17

Эмилия

Яберу тетю за руку:

– О, Поппи, мне так жаль. Рико женился на другой? Что было дальше?

Она хлопает меня по коленке:

– Расскажу в другой раз.

– Так, значит, это не сказки, – заключает Люси. – Но ты же снимешь с нас фамильное проклятие, да?

– Хватит уже забивать голову всякой ерундой! – отвечает тетя. – Не существует никакого проклятия!

Я смотрю на Поппи и мысленно пытаюсь внушить ей, чтобы она сказала что-нибудь такое, что поможет Люси расслабиться. У моей кузины очень усталое лицо и темные круги под глазами. Ей непременно надо раз и навсегда избавиться от этого ужаса.

– А вот здесь мы сойдем, – говорит гондольеру Поппи, и гондола замедляет ход у моста. – Мне надо немного вздремнуть. За ужином я продолжу свой рассказ о Рико.

– Ну уж нет! – Кузина не на шутку разозлилась, но я ее не виню. – Хватит с нас рассказов об этом двуличном говнюке! – Она скрещивает руки на груди. – Если ты и впрямь думаешь, что твой распрекрасный Рико после стольких лет вдруг объявится и сделает тебе предложение, то ты просто чокнутая старуха!

– Люси! – не выдерживаю я.

Но Поппи только качает головой:

– Похоже, Лучана, ты любишь сгущать краски.

– Ты обещала снять проклятие, – срывающимся от волнения голосом напоминаю я Поппи. – Люси тебе поверила. Она рассчитывает на тебя.

– Вот именно! – поддакивает кузина. – Вообще-то, я здесь только ради этого.

Поппи отмахивается:

– Тебе постоянно внушали то, во что ты должна верить. А что ты сама считаешь правдой? Подумай и реши: в этом настоящая сила.

Гондола останавливается.

– Тебе легко говорить, – возражает Люси. – Ты древнее всех пирамид на свете. А как же я? Мне еще всю жизнь предстоит страдать от этого проклятия.

Поппи похлопывает племянницу по щеке:

– Удивительно, правда? Мы изо всех сил стараемся соответствовать тому, что говорят о нас окружающие: как хорошему, так и плохому.

Люси затаскивает меня в первую попавшуюся тратторию. За одним из столиков компания стариков пьет пиво «Перони». Над стойкой висит телевизор с плоским экраном, и все не отрываясь смотрят футбольный матч. Болеют за свою городскую команду, оранжево-черно-зеленых.

– Вперед, Leoni Alati![29] – кричат старики, демонстрируя свою верность футбольному клубу «Венеция».

Мы садимся за столик, и Люси заказывает графин вина. С нашего места видно, как по вымощенной булыжником улочке удаляется от траттории хрупкая фигурка Поппи. Я понимаю, что по-хорошему надо бы догнать ее, проводить до отеля и уложить в постель. Этот город – настоящий лабиринт, бедняжка может заблудиться. Но я сейчас слишком зла на тетю. «Подумаешь, – говорю я себе, – старуха уже не первый раз в Венеции. Ничего с ней не случится».

Люси упирается локтями в стол и проводит пальцами по волосам:

– Что за фигня? Поппи развела нас, как лохушек?

Я задумчиво киваю:

– Похоже на то. Чем дальше, тем меньше я ей верю. Тетушка просто хочет оживить свои романтические воспоминания, вот и заманила нас сюда, чтобы у нее были благодарные слушательницы.

– Поппи совсем о гордости забыла. Этот жалкий урод закрутил с ней роман, хотя был помолвлен с другой, а она до сих пор все еще по нему сохнет.

Официант приносит вино. Пока он разливает его по бокалам, я рассказываю Люси историю, которую мне поведал дядя Дольфи. О том, что Поппи потеряла ребенка, а потом у нее был нервный срыв.

– Господи Иисусе! – Лучана поднимает бокал. – И она еще говорит, что никакого проклятия не существует?!

Я выжидаю, пока кузина не сделает большой глоток вина, и спрашиваю:

– А ты сама когда в него поверила?

Люси фиксирует взгляд на телевизоре. Крылатые львы проигрывают.

– Мне было восемь лет, – говорит она, и я вижу, как подрагивает жилка у нее на шее. – Да, черт побери, всего лишь восемь! Вот тогда мои родители и сказали мне, что я проклята. – Люси, не отрывая взгляда от телевизора, встряхивает головой. – В ту пору о проклятиях я знала только из сказок. Например, какая-нибудь дурочка должна спать годы напролет или же некто обречен вечно жить в шкуре зверя. Поэтому я страшно перепугалась и решила, что должна любой ценой выйти замуж и стать счастливой. – Люси наконец поворачивается и смотрит мне в глаза. – Дело было так. Мы с моей лучшей подружкой Джулией играли на улице в футбол. – Она улыбается. – Я притворилась, будто не слышу, как мама зовет меня: «Лю-си! Лю-си! Пора домой!» Даже в восемь лет я чувствовала, что это унизительно. Я же не какой-то там кокер-спаниель. Вот я ее и не послушалась. И чем дольше это продолжалось, тем больше она злилась: «Лучана Мария Фонтана, а ну немедленно иди домой!» Я думала, что она хочет усадить меня за пианино или заставить повторить танцевальные па, которые мы с ней разучивали. Мама очень злилась, когда я играла в футбол, считала, что это неподходящее занятие для девочки. Все твердила, что это игра исключительно для мальчишек, а мне надо держаться от них подальше. Я шепотом попросила Джулию помочь мне где-нибудь спрятаться. Она схватила меня за потную от страха руку, и мы побежали за ее дом. Нашли отличное укрытие в кустах у сарая и засели там, как два лягушонка.

Люси снова улыбается.

– Естественно, вскоре появилась Кэрол. Первое, что мы увидели: юбка в цветочек и розовые туфли-лодочки. Джулия закрыла мне рот грязной ладошкой, чтобы я не завизжала от страха. Так мы сидели в кустах, давились от смеха и смотрели, как мама ходит по двору и зовет: «Лучана? Лю-си?» А потом: бац! – и ветки куста раздвинулись, прямо как в фильме ужасов. Мы знали, что этим дело и закончится, но все равно завизжали и вцепились друг в дружку мертвой хваткой. Солнечный свет слепил глаза. А затем я увидела, что над нами нависла физиономия мамы, вся в красных пятнах. Никогда этого не забуду. Она была такой не от злости, скорее – она была в панике. Мама схватила меня за руку и рывком подняла на ноги. Она тащила меня через двор, а я все оглядывалась на Джулию. Моя подружка сидела в кустах и одними губами говорила: «Держись». А я, не знаю почему, одними губами отвечала: «Постараюсь».

Люси надолго прикладывается к бокалу с вином. А затем продолжает:

– В тот вечер, после того как отец пришел домой, они с мамой усадили меня на диван. Папа отослал Кармеллу из комнаты, так что я сразу догадалась, что разговор будет серьезный.

«Давай расскажи ей», – велела мама.

Голос у нее был слишком уж спокойный. Помню, я тогда еще подумала, что, наверное, кто-то умер. Или что мама с папой решили развестись, как родители Франчески Фальконе.

Папа, видно, решил не ходить вокруг да около и рубанул с плеча:

«Над тобой тяготеет фамильное проклятие».

Мама аж на месте подпрыгнула:

«Винни, ну разве так можно! – И посмотрела на меня. – Твой папа все правильно говорит. Но, amore[30], ты не волнуйся. Ты обязательно избавишься от этого проклятия».

У меня сердце так колотилось, что чуть из груди не выскакивало. Что еще за фамильное проклятие?

Папа встал с дивана, прошел в коридор, снял со стены старую семейную фотографию и принес обратно. Это фото было сделано в Италии сто лет назад. Я видела его тысячу раз, но никогда по-настоящему не разглядывала. Папа положил снимок на диван рядом со мной.

«Видишь этих женщин, Лучана?»

Он по очереди тыкал пальцем в лица древних бабок и прабабок, которые умерли задолго до моего рождения.

«Да, папа».

«Ни одна из них никогда не была замужем. Никогда».

– «Ясное дело. Кто же захочет жить с такими страшными тетками?» – подумала я тогда, но вслух этого, естественно, не сказала.

Люси опускает глаза и грустно так улыбается. А потом продолжает свой рассказ.

– Тут мама перехватила инициативу. Она взяла мои руки в свои и сказала: «В роду твоего папы младшие дочери вот уже много-много лет не выходят замуж». Потом немного помолчала; наверное, надеялась, что я сама догадаюсь, что из этого следует. Но я не догадалась. Клянусь, я вообще не понимала, о чем она толкует: что взять с восьмилетней девчонки. И тогда мама добавила: «А ты ведь у нас тоже младшая дочь, Лучана».

Люси вертит бокал с вином и встряхивает головой:

– Я внимательно смотрела на фотографию, разглядывая старых теток с безжизненными лицами и потухшими глазами. А потом заметила: «Какие-то они все несчастные».

«О да, – согласилась мама. – Они были несчастливы, а потом озлобились. Ведь бедняжки так и не познали радость материнства, не стали хозяйками в доме, да и любящих мужей у них никогда не было».

Вот тут я и правда испугалась. Это же прямо как в сказке, в страшной сказке, где на младшую дочь насылают проклятие и она превращается в злобную старую ведьму.

«Я… я тоже стану такая, как они?» – в ужасе спросила я родителей.

Мама улыбнулась и погладила меня по голове:

«Нет, mia dolce[31]. Ты у меня красавица. Ты обязательно снимешь это проклятие и избавишь всех остальных младших дочерей семейства Фонтана от столь ужасной участи. Ясно?»

Я слегка успокоилась и закивала:

«Ладно. Хорошо. Я стану принцессой, которая спасет всю деревню».

Но даже в восемь лет я понимала, что снять проклятие не так-то просто.

«А как это сделать?» – дрожащим голосом спросила я у Кэрол.

«Слушайся свою маму. Я тебя научу. Правило номер один: никакого футбола! Держись подальше от этих противных мальчишек!»

Глава 18

Эмилия

Люси подзывает официанта и показывает на наш уже почти опустевший графин:

– Повторите.

Она выливает остатки вина себе в бокал. Рука у нее подрагивает, а я не знаю, что и сказать. Моя бедная кузина всю свою жизнь пыталась стать той, кем она не является, боялась превратиться в старую ведьму или – что еще хуже – в одинокую старую ведьму. У меня в памяти всплывают слова Поппи: «Удивительно, правда? Мы изо всех сил стараемся соответствовать тому, что говорят о нас окружающие: как хорошему, так и плохому».

– Мне так жаль, что тебе пришлось пройти через все это. – Я беру Люси за руку. – Но Поппи права. Это проклятие семейства Фонтана – самоисполняющееся пророчество, не более того. Старый как мир миф, который обесценивает незамужних женщин; он придуман для того, чтобы поставить нас в подчиненное положение.

Люси вырывает у меня руку:

– Я ни черта не понимаю! Но против фактов не попрешь: вот уже двести с лишним лет ни одна младшая дочь в роду Фонтана не может найти себе мужа.

– И почему ты считаешь это проклятием? Может, это, наоборот, благословение?

Кузина невесело улыбается:

– Тоже мне, острячка выискалась. Много ты понимаешь!

Официант приносит второй графин. Люси собирается наполнить мой бокал, но я прикрываю его ладонью.

– Да ладно, – говорит Люси. – Хватит уже изображать пай-девочку. Хоть сегодня попробуй быть клевой.

И я, словно подросток, который хочет соответствовать ожиданиям ровесников, убираю руку и позволяю ей наполнить мой бокал.

– Прости, Люси, я не оправдала твои надежды. Поппи явно просто хочет поговорить о своем Рико.

– Думаешь? Получается, мы вроде как у нее в заложницах. Прилетели, чтобы она смогла оживить воспоминания о своем единственном возлюбленном. А он, похоже, был тот еще фрукт.

– Да, грустно все это. И вообще, он, возможно, давно уже умер. Бедная тетя Поппи!

– Ты еще жалеешь эту манипуляторшу? Такое поведение не заслуживает уважения. Она просто нас подкупила: оплатила путешествие, заманила в Италию, пообещав снять проклятие. Поппи элементарно нас обманула, а мы, как последние идиотки, купились на ее ложь. Вся эта поездка – пустая трата времени.

Я провожу пальцем по краю бокала:

– Не скажи. Дядя Дольфи считает, есть шанс, что после этой поездки Поппи и бабушка наконец помирятся.

– Я тебя умоляю! – хмыкает Люси. – Да никогда этого не будет!

– А еще Поппи обещала рассказать мне о маме.

– Ага, очередной развод. Мне жаль огорчать тебя, Эм, но ты сама подумай: она уехала из Бенсонхёрста, когда твоя мама была еще совсем маленькой. А потом приезжала лишь два раза в год, на праздники. Так что ни черта Поппи не знает, только вид делает.

Я массирую виски. Выходит, тетя меня обманула. Ради этой поездки я поставила под угрозу отношения с родными и наплевала на работу, а она так с нами обошлась.

Что ж, не стану говорить, будто меня не предупреждали. Бабушка, наверное, уже достала Дарию упреками в мой адрес и тирадами о том, что я ее предала. Мне становится тошно. Я впервые понимаю, почему Роза не хочет иметь ничего общего со своей младшей сестрой.

– Но Поппи говорила так искренне.

Люси качает головой:

– Обманщики всегда кажутся искренними.

Спустя еще сорок минут кузина допивает последние капли вина, а я прошу принести счет.

– Многовато для поездки по системе «Все включено». – Голос Люси звучит, как поставленная на замедленную скорость запись.

Я достаю из кармана бумажник:

– Ничего страшного. Я расплачусь.

– Вот ведь попали, а? Застряли здесь на восемь дней. – Люси смотрит на меня остекленевшими глазами, а потом вдруг изменяется в лице. – Слушай, вообще-то, мы уже вполне можем свалить.

– Сейчас пойдем, только сперва заплачу по счету.

– Да я не про то говорю: мы можем свалить домой! Поппи хорошо знает Италию, прекрасно ориентируется, так что без нас не пропадет. А про немца своего пусть другим рассказывает. Давай прямо сейчас вернемся в отель, упакуем чемоданы и рванем в аэропорт.

– Но это глупо. Проделать такой путь… Это же Италия.

– Ага. – Люси встает, ее качает из стороны в сторону. – Теперь можно всем говорить, что мы были в Венеции.

Кузина нетвердой походкой бредет к выходу, я хватаю сумку и иду следом:

– Люси, не делай скоропалительных выводов. Тебе здесь понравится. Мы ведь еще ничего толком не видели.

Выйдя на улицу, Люси смотрит в одну сторону, потом в другую. И заключает:

– Старые дома. Итальянские рестораны. Итальянские пекарни. Ну чем не Бенсонхёрст?

Бабушка права: отправиться с Поппи в путешествие было ошибкой. Но улететь обратно – тоже не выход. Я в этом уверена и все же понимаю настроение захмелевшей Люси. Плавучий город очаровал меня утром, а сейчас растерял свою магию.

Люси гордо марширует по улице, я едва за ней поспеваю. Через двадцать минут мы чудесным образом находим дорогу в отель «Ка’ Сагредо».

Когда входим в номер, сквозняк раздувает белые гардины.

Люси указывает в сторону балкона:

– А я-то думала, что она хочет прикорнуть.

На балконе, опершись руками на балюстраду, стоит Поппи. Она смотрит на канал и совсем не замечает, что мы за ней наблюдаем. Тетя переоделась в свободный восточный халат, легкий бриз развевает ее черные с проседью волосы.

Войдя в комнату, Люси сразу бросается к чемодану, потом выдвигает полки, достает свою одежду и начинает судорожно ее упаковывать. Но я не могу сдвинуться с места, стою и как завороженная смотрю на тонкую фигурку на балконе. Хрупкая женщина на фоне блекло-голубого неба.

– Собирайся, – шепотом командует Люси. – Позвоним ей из аэропорта. Вернее, ты позвонишь, мой-то телефон тю-тю.

– Я остаюсь. Она такая одинокая. Люси, ты только посмотри на нее.

Кузина подходит ко мне. Мы наблюдаем за тетей, которая наслаждается видом Венеции. Она стоит к нам в профиль. А потом вдруг, совершенно неожиданно для нас, поднимает шевелюру черных с проседью волос и снимает ее – ну прямо как крышку с кастрюли.

У меня перехватывает дыхание, Люси взвизгивает. Поппи резко поворачивается в нашу сторону.

Она смотрит на нас широко открытыми глазами. Лысая, как младенец.

Глава 19

Эмилия

Ноги сами несут меня через комнату к этой женщине с абсолютно лысой головой. Какой же беззащитной она стала, лишившись волос. Подойдя ближе, я замечаю у нее на виске шрам, тонкий, как после операции.

Тетя прикрывает его ладонью:

– Мой боевой шрам. – Она не очень уверенно улыбается. – Операция вкупе с химиотерапией и облучением пошла мне на пользу. Какое-то время я чувствовала себя очень даже ничего. Но эти зловредные клетки решили вернуться в отель под названием «Поппи». Меня предупреждали, что они на такое способны. Похоже, я все сделала, чтобы им было комфортно и уютно в моей черепушке.

У меня сильнее бьется сердце, я молю Бога, чтобы тетя отмахнулась от моего следующего вопроса.

– Ты… ты умираешь?

– Все там будем. – Поппи улыбается так, будто это я нуждаюсь в утешении.

– Да, но ты… я… – Я начинаю запинаться, а тетя берет мою руку в свою.

– Лучше сформулируем это иначе: я пока еще жива.

Я обнимаю Поппи и крепко зажмуриваюсь. Как же я люблю эту своенравную, хрупкую, потерянную женщину!

– Почему ты нам не рассказала? – Люси готова разрыдаться, от ее злости не осталось и следа. – Теперь понятно, почему мы здесь. Врач не разрешил тебе путешествовать одной.

Поппи искренне удивлена подобным предположением:

– Что? Ты думаешь, какой-то доктор мог бы меня остановить?

У меня щиплет глаза, я растягиваю в улыбке дрожащие губы.

– Конечно нет, – хором отвечаем мы с Люси.

Ну да, она в определенном смысле нас использовала, но я все равно не могу не восхищаться моей тетей. Она такая храбрая. Поппи хотела отправиться в свое последнее путешествие с родными людьми и выбрала двух племянниц, которых едва знала.

Тетя вкратце рассказывает нам историю своей болезни.

– Эпендимома – это опухоль в головном мозге. Моя росла медленно, но все-таки умудрилась отравить мне жизнь, дрянь эдакая.

Она улыбается так, будто смертельная опухоль – всего лишь какая-то надоедливая букашка, не более того.

Я смаргиваю слезы:

– Что мы можем для тебя сделать?

– Да, мы сделаем все, что ты захочешь, – поддерживает меня Люси. – Ты только скажи.

Поппи по очереди притягивает нас к себе и целует в лоб.

– Больше мне ничего и не надо. Лишь бы быть с моими девочками в тот момент, когда я наконец-то встречусь с любовью всей своей жизни.

Я украдкой смотрю на кузину.

– А теперь идите. – Поппи машет на нас руками. – Мне надо немного вздремнуть. К вечеру буду свежая как огурчик, обещаю.

Мы с Люси бредем вдоль канала. Каждая погружена в свои мысли. Заходим в лавки, покупаем мороженое, заглядываем в соборы. Вот только ничто нас не радует. Наша тетя умирает.

– Стоило самим организовать эту поездку специально для Поппи, – говорит Люси, пока мы идем по Рио-делла-Сенса.

– Согласна. – По каналу, чихая, проплывает моторка. – Рико не появится в Равелло. Ты ведь это понимаешь?

– Ага. – Кузина смотрит в сторону канала. – Похоже, эта старушенция с поехавшей крышей реально ждет, что он на ней женится.

– Нет, конечно. Поппи не настолько наивна.

– Я серьезно. А с чего бы еще она так настаивала на этой встрече? Да еще на ступенях собора?

Я резко останавливаюсь и поворачиваюсь к Лучане:

– О господи! Думаю, ты права. Что, если она и впрямь рассчитывает на то, что Рико столько лет спустя объявится и женится на ней?

– И таким образом фамильное проклятие будет снято. Поппи исполнит свое обещание. Возьмет и решит все проблемы в одну кучу.

Понятно, что не «в одну кучу», а «до кучи» или «одним махом», но у меня нет желания поправлять Люси.

– Извини, я виновата перед тобой, – говорю я, – втянула тебя в эту историю, ничего толком не выяснив. Ты ведь рассчитывала, что тетя Поппи сумеет избавить тебя от злых чар.

Люси отводит глаза:

– Глупо было надеяться. Теперь я это понимаю. Мы обречены страдать до конца жизни.

– Ты этого не заслужила.

– И ты тоже, – говорит она.

Дальше идем молча. Мимо, держась за руки, проходят влюбленные парочки. Женщина в полукедах несет ребенка в рюкзаке-кенгуру на груди. Два румяных малыша мчатся мимо на самокатах. Люси с тоской смотрит им вслед, кажется, она бы не отказалась прокатиться вместе с ними.

Я мысленно представляю маленькую Лучану, которой строго-настрого запретили играть в футбол.

– Люси, а почему ты подчинилась маме?

Она очень долго не отвечает, потом пожимает плечами:

– Думаю, по той же причине, что и ты подчиняешься бабушке. Мы не слушаем свое сердце, поскольку верим, что нас за это полюбят.

Мне нечего ответить. Люси не нуждается в моем сочувствии. Я думаю о властной тете Кэрол. Вспоминаю, как сама вечно старалась услужить бабушке Розе, всячески прогибалась, лишь бы только она была мной довольна. Как там Мэтт говорил? Ходила на цыпочках вокруг нее и Дарии. Значит, Люси права? Мы с ней предали самих себя в надежде, что нас когда-нибудь за это полюбят те, на чью любовь глупо было рассчитывать?

В половине седьмого возвращаемся в отель. Солнце клонится к закату и заливает город золотым светом. Тетя верна своему слову, после сиесты она свежа как огурчик: приняла душ и нарядилась в шелковое оранжевое платье. На шее бусы – полдюжины цветных ниток, на ногах – лиловые туфли-лодочки. Когда мы входим в номер, она салфеткой убирает с губ излишки коралловой помады и поправляет парик.

– Волосы – самая большая моя потеря. – Поппи смотрится в зеркало. – Рико так нравилась моя шевелюра.

Люси бросает на меня многозначительный взгляд и удаляется в ванную комнату с охапкой всякой косметики, включая шампунь.

– Эмилия, ты можешь воспользоваться моей ванной, – предлагает Поппи. – Ты же хочешь навести красоту в свой первый вечер в Венеции?

– Навести красоту? Откровенно говоря, я устала как собака.

Тетя берет мои руки в свои:

– Уставшие люди утомляют окружающих. Ну же! Займись собой. И смотри не ленись.

Спустя двадцать минут я выхожу из клубящейся паром ванной Поппи. Чувствую себя другим человеком. Мокрые волосы забраны в хвост, очки протерты от пятен, в общем – готова к выходу.

Зову кузину:

– Люси?

Краем глаза замечаю Поппи, которая стоит на балконе.

Дверь ванной распахивается.

– Я здесь.

Люси в халате с эмблемой отеля и с тюрбаном из полотенца на голове стоит перед запотевшим зеркалом. На туалетном столике шеренга косметики «Эйвон».

Я не могу сдержать стон:

– Ты еще не готова?

Кузина оценивает меня взглядом:

– И ты, судя по всему, тоже, если только не собралась обслуживать столики в дешевом ресторанчике.

Я смотрю на свои черные слаксы, красную блузку и не могу сдержать смех:

– Я не имею привычки заморачиваться с нарядами. Такая уж я пофигистка.

– Знаешь, пофигистки обычно всем парням пофигу. – Люси передает мне помаду. – Давай хоть губы слегка подкрась.

Я отступаю на шаг и непроизвольно прикасаюсь к шраму под нижней губой.

– Нет, спасибо.

Люси только качает головой. Я отворачиваюсь, и тут рядом возникает Поппи с ярким шелковым шарфиком в руке.

– Ты позволишь?

Я торможу только долю секунды, а потом послушно наклоняю голову. Тетя повязывает шарф мне на шею, а я вдыхаю цитрусовый аромат ее духов.

Поппи отступает на шаг и склоняет голову набок:

– Так-то лучше.

В качестве последнего штриха она слегка взбивает шарф у меня на шее.

– Неплохо, Поппи, – говорит Люси и поворачивается ко мне. – Эмили, твоему стилисту вот-вот стукнет восемьдесят. До чего же ты докатилась.

Мы выдвигаемся на ужин: тетя в оранжевом платье, я в ярком шелковом шарфе и Люси в серебристом платье-чулке. Тени удлиняются, зажигаются уличные фонари. По пути к лифту я беру Поппи за руку. На выходе Люси тоже берет ее за руку и ведет через лобби. Так мы идем по вымощенной булыжником мостовой. В квартале от отеля Поппи не выдерживает и вырывается от нас:

– Может, перестанете уже обращаться со мной, как с умирающей старушенцией?

И не успеваем мы и глазом моргнуть, как тетя избавляется от наших заботливых рук и быстро идет к мосту. Мы с Люси еле-еле за ней поспеваем. Сворачиваем на широкую улицу. Какая-то женщина высунулась из окна, чтобы снять высохшее белье, и приветливо машет нам. В окнах домов уже горит свет, на улицу выплывают ароматы приправ. Я представляю, как целые семьи рассаживаются ужинать вокруг стола, и стараюсь запечатлеть все это в памяти, чтобы когда-нибудь описать в своем романе.

Поппи сворачивает на узкую улочку и ненадолго останавливается: лишь затем, чтобы подобрать с мостовой монетку и опустить ее в сумочку. Здесь намного холоднее и темно, как будто солнце уже зашло. Я начинаю подозревать, что мы заблудились.

– Ага, вот оно! – радостно восклицает тетя, увидев вывеску ресторанчика «Карлуччи». Он находится в самом конце улицы Пеццана.

Поппи направляется туда, распахивает двери и входит в ресторан уверенно, как самый дорогой гость.

В полумраке зала дюжина столиков с горящими свечами. Пахнет свежеиспеченным хлебом и чесноком. У меня аж в животе урчать начинает от этих ароматов. За барной стойкой хозяин заведения, невысокий пожилой мужчина с закрученными усами. Он поднимает голову, видит тетю и весь преображается – взмахивает руками и бросается ей навстречу:

– Paolina! Benvenuta, amore mio![32]

Он заключает Поппи в объятия, приподнимает над полом и начинает кружить, а она смеется, как школьница.

Наконец мужчина отпускает ее.

– Луиджи! – Тетя отступает на шаг, оглядывает его, начиная с ненатурально черных волос до броги. – Арестуйте его, он украл мое сердце!

Хозяин ресторана краснеет, как мальчик.

– Я скучал по тебе, мой цветочек. – Он немного отстраняется. – А ты все такая же. В чем твой секрет?

– Черные волосы и белые зубы. – Поппи рупором подносит ладонь ко рту. – У большинства наших ровесников все обстоит наоборот.

Луиджи запрокидывает голову и хохочет. Они не отрываясь смотрят друг на друга, пока Луиджи наконец не вспоминает о своих обязанностях.

– Твой любимый столик.

Он усаживает нас за стол возле окна и предупредительно раскладывает салфетки нам на колени.

Тетя сначала представляет Люси. Луиджи кланяется и пожимает ей руку:

– Benvenuta. Добро пожаловать.

– А это – Эмилия.

Я улыбаюсь:

– Добрый вечер.

Луиджи смотрит мне в глаза и целует руку:

– Bellissima. Come tua nonna.

Какая красавица. Копия бабушка. Мне льстит комплимент пожилого итальянца, и я не собираюсь его поправлять.

Два часа кряду хозяин ресторанчика обхаживает нас, как самых дорогих гостей. Лично выбирает вино к каждому блюду. Я уже сыта и немного захмелела, но тут он приносит на десерт zabaglione – яичный крем с добавлением вина и малины. У Луиджи он более терпкий, чем у меня, и… гораздо вкуснее. Вернусь домой, буду аккуратнее с сахаром.

Подходит Луиджи с подносом. На подносе три изящных бокала с ликером.

– «Фернет»? «Франжелико»? «Лимончелло»?

Пить мне совсем не хочется, но по взгляду Люси я понимаю, что лучше не сопротивляться.

Кузина берет бокал «Франжелико», откидывается на спинку стула и вдруг спрашивает:

– Тетя Поппи, ты боишься смерти?

Хорошо, что я еще не успела пригубить «Фернет», а то бы точно поперхнулась.

– Люси!

– Есть немного, – невозмутимо отвечает Поппи. – Но в то же время очень хочется узнать, что там, по другую сторону.

Так странно беседовать на эту тему с тетей, которая стоит на пороге смерти и, надо признать, чувствует себя вполне комфортно.

– А ты веришь в Бога? – тихо спрашиваю я.

– Ну конечно! Хотя не в общепринятом смысле слова. По мне, так любовь для души куда важнее, чем воскресная месса. Все просто. Когда любишь по-настоящему, безоглядно – это и есть твое богослужение. Мне доводилось встречать людей, которые ни разу в жизни не переступали порога церкви, но при этом были, на мой взгляд, самыми что ни на есть святыми. Попадались мне и другие, усердные богомольцы, которые настолько далеки от христианства, что, думаю, и сам Господь, глядя на этих самодовольных лицемеров, порядком удивляется.

Люси прыскает со смеху:

– Аминь.

Поппи отпивает маленький глоточек «Лимончелло».

– Но больше всего мне хочется посмотреть свой фильм. Ах, какое это, должно быть, удовольствие.

Неужели наша тетя – продюсер?

– Что еще за фильм? – спрашиваю я.

– Тот, который, как говорят, каждый человек успевает просмотреть за считаные секунды до смерти. Признаюсь, у меня мурашки по коже бегут, когда я об этом думаю. Понимаешь, мой фильм – это драма, детектив и триллер, изрядно сдобренный сценами из романтической комедии. – У Поппи начинают блестеть глаза. – Вы, мои дорогие, пока еще на съемочном этапе. Пусть ваш фильм будет увлекательным! Таким, чтобы дух захватывало! А когда придет время его посмотреть, я бы хотела, чтобы вы захлебывались слезами, покатывались от смеха и прятали глаза от неловкости. Но, ради всего святого, не допустите, чтобы ваша история оказалась настолько скучной, что вы уснули бы, не досмотрев ее до половины.

Люси улыбается:

– Эм, кажется, эта речь обращена к тебе.

Тетя задумчиво смотрит на свой бокал:

– Ни одна жизнь не обходится без трагедии.

Тут к нашему столику подходит Луиджи:

– Amore mio, желаешь что-нибудь еще?

Так странно слышать, как старый друг флиртует с Поппи и называет ее «любовь моя». Мне кажется, что тетя должна приберечь такие слова для Рико. Но она не видела его уже бог знает сколько лет. У нее были и другие мужчины, Томас например. Или, кто знает, может, даже этот усатый Луиджи.

Тетя достает из сумки кошелек с монетами:

– Спасибо, дорогой, ужин просто великолепен. Я была так счастлива с тобой повидаться.

– Всегда к твоим услугам. – Хозяин ресторанчика улыбается, не в силах оторвать от Поппи взгляд.

Тетя берет его руку и кладет ему на ладонь монетку:

– На удачу.

Луиджи подмигивает:

– Добавлю в свою коллекцию. Когда увидимся в следующий раз, Паолина?

Тетя встает из-за стола и целует его в щеку:

– Очень скоро, поверь мне.

У Поппи блестят глаза, в них отражаются печаль и светлая радость. Тетя прекрасно знает, что другого раза не будет. Как это, должно быть, мучительно – прощаться навсегда с теми, кого ты любишь, и в то же время огромное счастье, что у тебя есть такая возможность.

Мы возвращаемся в отель. На черном бархатном небе россыпи звезд. Тетя берет нас под руки:

– Итак, на чем я остановилась? Ах да, Рико начал играть на скрипке.

– Нет, Поппи, – возражает Люси, – извини, конечно, но он играл на твоих чувствах. У него была в Германии невеста, ты не забыла? От бесконечных пересказов твоя история любви не станет менее трагичной. Уж я-то прекрасно знаю, чего ждать от таких парней. Рико не появится у собора. Вы не общались больше пятидесяти лет. Он, может, вообще уже умер.

– Люси, пожалуйста! – У меня просто нет слов.

Поппи останавливается, поворачивается к племяннице и смотрит ей в глаза:

– Скажи мне, Лучана, ты хочешь, чтобы я сняла проклятие, или нет?

Глава 20

Поппи

1960 год, Треспиано

Мы с Рико встречались на площади шесть дней в неделю, с понедельника по субботу. Я гнала прочь мысли о невесте Рико, не позволяя им мешать моему счастью. В конце концов, предполагалось, что меня в Америке тоже ждет жених. Рико любил меня, я в этом не сомневалась. Мы разговаривали, гуляли, лакомились мороженым и пирожными, держались за руки и целовались украдкой. Но мне этого было мало. Я хотела, чтобы Рико был безраздельно моим.

Это случилось в четверг, восьмого февраля. Я навсегда запомнила этот день. Шел дождь. Я закончила работу в галерее и спешила на свидание. Рико, как всегда, ждал меня на площади. Он стоял под зонтом с оранжевой фрезией в руке.

– В это время года papavero уже не найти. – Он поцеловал меня в щеку. – Хочешь кофе?

Я дрожащей рукой взяла у Рико фрезию, посмотрела ему в глаза и, собравшись с духом, призналась:

– Я бы с удовольствием зашла к тебе в гости. Если ты не против.

Никогда в жизни я не чувствовала себя настолько беззащитной, как в тот момент. Сердце так колотилось в груди, что казалось, Рико видит, как оно пульсирует у меня под блузкой.

Спустя секунду, которая длилась целую вечность, он погладил меня по щеке, улыбнулся и спросил:

– Ты действительно этого хочешь, amore mio?

Я не могла вымолвить ни слова, поэтому просто кивнула в ответ. Рико легонько поцеловал меня в лоб и повел с площади.

Он снимал маленькую комнатку над ателье мужской одежды. Четыре оштукатуренные стены, комод с зеркалом и узкая кровать – что еще нужно влюбленным? В комнате было чисто и тепло, настоящий рай.

Рико медленно расстегивал мою блузку и целовал меня в шею, в губы, в щеки. Я стояла перед ним обнаженная. В окно просачивался бледно-серый свет. Глаза Рико сияли от нежности.

– Ты восхитительна, – прошептал он.

В этот момент я впервые в жизни почувствовала себя в полной безопасности.

Дождь стучал по подоконнику. Рико уложил меня на кровать. Вскоре ритм дождя передался нашим телам, а потом раскат грома сотряс меня всю до кончиков пальцев. Спустя минуту я лежала в его объятиях, и мы оба были растроганы до слез.

Мы молчали. Когда становишься свидетелем волшебства, пропадает дар речи.

С того дня Рико звал меня il mio unico amore[33]. Я никогда не спрашивала его о невесте: он считал меня своей единственной любовью, и этого было вполне достаточно.

Два месяца мы предавались блаженству. Мы не посвящали в свою жизнь друзей, на нас не давили родственники, мы даже от будущего были свободны. Никто не знал о наших регулярных свиданиях, во время которых мы гуляли, разговаривали и занимались любовью. Это было время между прошлым и будущим. Не имея возможности рассчитывать на завтра, мы дорожили днем сегодняшним, радовались каждой проведенной вместе минуте и не хотели думать об угрозе, которая поджидала нас за горизонтом.

В тот обычный апрельский понедельник мы с Рико, взявшись за руки, шли через площадь. Зацвели papavero, и Рико купил мне букет. Пошли дальше, остановились напротив Палаццо Веккьо. Там Рико рассказал мне о том, что он чувствовал, когда впервые оказался в Западной Европе.

– Никогда этого не забуду. – У него от волнения заблестели глаза. – Я стоял на железнодорожном вокзале, один, в чужой стране, а чувствовал себя легко, как будто с меня сняли тяжелые кандалы. Ощущение свободы переполняло, особенно после того, через что пришлось пройти моей семье.

Я смахнула слезинку со щеки, и тут рядом с нами возникла Роза, прямо как с неба свалилась.

– Паолина? – Она переводила взгляд с меня на Рико и обратно. – Ты что тут делаешь?

Я словно онемела. Старшая сестра меня застукала. Я много недель хотела рассказать ей о Рико, о том, как безнадежно в него влюбилась, но так и не собралась с духом. Ну не могла я поделиться своим секретом даже с той, кому доверяла больше всех на свете.

– Роза, – наконец сказала я, – познакомься, это мой друг Рико. Вообще-то, он больше чем друг. – Я нервно хихикнула и засунула руки глубоко в карманы. – Я люблю его, Роза.

Сестра протянула ему руку:

– Рада познакомиться. Вам, наверное, приходится нелегко, учитывая, что Паолина помолвлена с мужчиной, который живет в Америке. С очень достойным и симпатичным. У него свой магазин.

Я только ахнула. Рико повернулся ко мне, его глаза потемнели от боли.

– Нет, Роза… Я передумала выходить за Игнацио.

– Мы уезжаем через год, – продолжила сестра, словно и не слышала меня. – Вы ведь знаете об этом?

У меня сжалось сердце. Я закрыла глаза, потому что не могла смотреть ни на него, ни на нее. А потом я почувствовала, как Рико взял меня за руку.

– Мне жаль, Роза, – спокойно, но твердо сказал он, – но этого не будет. Дело в том, что мы с вашей сестрой любим друг друга.

Роза окинула его взглядом, явно заметила заплатку на рукаве отглаженной хлопчатобумажной рубашки и сбитые носки начищенных туфель.

– Вы хороший человек, Рико, я в этом не сомневаюсь. И моя сестра любит вас, это очевидно. Но вы не понимаете. Вы ставите под удар ее будущее. Дело в том, что моя сестра – младшая дочь в семье и она обречена до конца своих дней оставаться одинокой. Игнацио – единственный шанс Паолины избавиться от этого проклятия. Прошу вас, – Роза сцепила ладони, – умоляю, не лишайте ее этого шанса.

Моя сестра, моя самая надежная заступница думала, что действует мне во благо. Да, она с ума сходила по своему Альберто, но я сомневалась, что Роза знала, что такое настоящая страсть. Она просто не могла понять нас с Рико.

– В Америке Паолину ждет благополучная жизнь, – продолжала Роза так, будто моя судьба была предрешена. – А что вы можете ей дать? Расскажите мне. У вас есть планы на жизнь? Свое дело? Кто вы по профессии?

– Рико играет на скрипке, – вставила я.

– На скрипке? – Взгляд сестры стал холодным, исчез даже слабый намек на сочувствие. – А чечетку он отбивать не умеет?

Отчаяние спустило с поводка жестокость, я и не подозревала, что сестра может быть такой.

– Роза, остановись. Рико умный, сильный и талантливый. И я люблю его всем сердцем. Я никак не могу уехать в Америку.

Роза долго и пристально смотрела мне в глаза, а потом безвольно опустила плечи.

– La mia sorella testarda. – Она покачала головой. – А как же я без тебя?

Мне стало больно за любимую сестру.

– У тебя все будет хорошо. Я приеду к тебе в Америку, Роза. В гости. Мы с Рико приедем повидать тебя.

Роза посмотрела на Рико и прикусила нижнюю губу.

– Ну что же, если моя сестра действительно счастлива с вами, то я вас благословляю.

Рико обнял Розу:

– Danke schön…[34] то есть grazie mille[35]. – Они рассмеялись. – Надеюсь, вся семья Поппи… Паолины будет так же добра, как и вы, Роза.

– Конечно, – не задумываясь, сказала я. – Ты должен приехать к нам в Треспиано. Пора уже познакомиться с моими родителями и братом.

Роза отошла от нас на шаг и выразительно на меня посмотрела:

– А не рано ли, Паолина?

Сестра явно хотела уберечь Рико от неприятных переживаний, но я была так счастлива, что ничего не замечала.

– Пожалуйста, приезжай к нам в субботу на обед. Мои родные обязательно тебя полюбят.

В глазах Розы мелькнул страх. Наши отец с матерью никогда бы не приняли Рико, для них он был нищим иностранцем, который ставил под удар будущее их дочери. И Роза это прекрасно понимала.

Глава 21

Эмилия

День второй. Венеция

Вторник мы проводим как завзятые туристы. Посещаем рынок на кампо Сан-Джакомето – это площадь, где находится самая старая церковь в Венеции. Поппи восторгается идеальными пропорциями выставленных в витрине сфольятелла – слоеных пирожных, которые напоминают по форме хвост лобстера, – и покупает всем по одному.

Я надкусываю угощение и киваю в сторону колокольни:

– Гляньте-ка на эти старинные часы.

– Только не вздумайте сверять по ним время. – Поппи промакивает салфеткой губы и смотрит на Люси. – Они красивые и эффектные, но все знают, что на них нельзя полагаться: такое в жизни случается сплошь и рядом.

Люси метким броском закидывает салфетку в урну. Она словно бы не уловила толстый намек Поппи.

– Значит, вы с Рико расстались, – осторожно говорю я, на ходу поправляя шарф.

Тетя со вчерашнего вечера ни разу не упоминала имени Рико. Я не хочу на нее давить, но очень уж хочется узнать, что было дальше.

Поппи смотрит на меня так, как будто не понимает, о чем это я толкую.

– Ну, ты ведь сама сказала, что твои родители никогда бы не приняли такого зятя.

Тетя останавливается на мосту и облокачивается на железные перила. Внизу проплывает гондола. На заднем сиденье обжимаются влюбленные, но гондольер не обращает на них никакого внимания.

– Мы с Рико никогда не расставались. Любовь никуда не делась из наших сердец, а значит, мы все еще вместе.

Люси смотрит на меня и закатывает глаза:

– Ага, кто бы сомневался.

Мы проходим мимо Галереи Академии, потом мимо театра «Ла Фениче».

– Это один из старейших и красивейших оперных театров в Европе, – говорит Поппи. – Он открылся еще в тысяча семьсот девяносто втором году.

– Скукота-а-а, – тянет Люси, играя в какую-то игру в моем телефоне.

Тетя хмыкает:

– Кто скучает, с тем и скучно.

Ближе к вечеру мы садимся на террасе в кафе «Флориан» – это самая старая кофейня в Италии и один из символов Венеции – и наслаждаемся аперитивом. В небо вспархивают голуби, а я придумываю сюжеты, которые могли бы развернуться на этой людной площади. Мы потягиваем Spritz veneziano – венецианский коктейль из просекко, «Апероля» и содовой, украшенный долькой апельсина. Коренастый мужчина с аккордеоном ходит между столиками, наигрывая неаполитанскую тарантеллу. Поппи притоптывает в такт одной ногой.

– La vita è bella! – Она поднимает свой бокал. – Жизнь прекрасна!

Я тоже поднимаю бокал:

– Лучшее время дня.

На тарелке закуска: итальянские оливки, сыр таледжо, инжир в панчетто и мини-сэндвичи с вялеными томатами и козьим сыром. Я отламываю кусочек таледжо.

– По легенде, именно в эту кофейню заглянул после побега из тюрьмы Казанова, – просвещает нас Поппи.

– Круто, – говорю я, разглядывая арочные окна с белыми подъемными шторами и кремовые тенты.

Красавцы-официанты в белых пиджаках с черными галстуками-бабочками снуют туда-сюда с подносами, удерживая их над своими широкими плечами.

– Да, – продолжает Поппи. – В восемнадцатом веке кафе «Флориан» было единственным, куда допускались женщины. Подозреваю, именно это и повлияло на выбор Казановы.

– Типичный козел, – говорит Люси. – Сунул-вынул-убежал.

За соседним столиком устроилась молодая итальянская пара. Они сидят так близко, что мы волей-неволей слышим их разговор. Мужчина лет тридцати с небольшим – симпатичный, вот только с одеколоном переусердствовал – трещит без умолку: рассказывает о своей работе, о том, сколько заколачивает, и о своих планах купить «мерседес».

Его девушка извиняется и удаляется в туалет.

Поппи ждет, пока она не отойдет на приличное расстояние, и поворачивается к кавалеру.

– Первое свидание? – интересуется она на своем родном языке.

Итальянец кивает:

– Это так очевидно?

– Что ваша дама больше любит – рассвет или закат? – Мужчина хмурится, но тетя продолжает: – Если появится такая возможность, что она предпочтет: дополнительный месяц отпуска или месячное жалованье? Какое ее самое счастливое воспоминание детства? Если ей позволят взять с собой на необитаемый остров только одну книгу, то какую она выберет?

Незнакомец криво улыбается:

– Полегче, синьора. Я уже сказал – это первое свидание.

– Тогда, если не хотите, чтобы оно оказалось последним, – говорит Поппи, – советую почаще использовать это, – она показывает на ухо, – и пореже это, – она пальцами изображает часто открывающийся рот.

Я в ужасе наблюдаю за ними. Мне неловко, и в то же время я в полном восторге от Поппи.

Улыбка медленно сползает с лица мужчины. Он встает и неуверенной походкой уходит.

Люси покатывается со смеху:

– Вот это отличный способ заткнуть напыщенное трепло! – Они с тетей, как баскетболистки после заброшенного мяча, ударяют друг друга ладонями. – А со мной… с нами ты не хочешь поделиться своей мудростью? Я понимаю, ты больна и все такое, поэтому не настаиваю. Но…

Поппи с любопытством смотрит на племянницу:

– Но – что, дорогая?

Люси делает глубокий вдох. Я вижу, что она старается держать себя в руках.

– Ты обещала снять фамильное проклятие. Просто морочила нам головы, да?

Поппи наклоняется к Люси и гладит ее по щеке:

– Милая, вам с Эмилией абсолютно нечего бояться. Да, вы младшие дочери, но никакое проклятие не помешает вам быть счастливыми. Это я тебе обещаю.

Люси гневно раздувает ноздри. Тетя, может, и желает Люси добра, но с таким же успехом она могла бы сообщить инвалиду-колясочнику, что у него прекрасные крепкие ноги.

Я хватаю кузину за руку:

– Поппи хочет сказать, что каждый сам кузнец своего счастья. Не стоит волноваться из-за какой-то глупой легенды. И напрасно тетя Кэрол с детства задурила тебе голову.

Люси хмурится:

– Ты так считаешь? А что ты вообще об этом знаешь? Мама внушила мне, что я сумею избавиться от этого проклятия. И я непременно от него избавлюсь.

– Забудь о том, что говорила твоя мама. Это не имеет значения. Даже если ты никогда не выйдешь замуж, это еще не значит, что ты будешь всю жизнь страдать. Успокойся, Люси. У тебя все будет хорошо. Нет, даже не просто хорошо, а прекрасно.

Кузина вылавливает из коктейля дольку апельсина и обсасывает мякоть.

– Я все равно выйду замуж.

– Да. Конечно. Очень может быть. Но, Люси, ты придаешь замужеству слишком большое значение. Поверь, и без обручального кольца можно жить счастливой полноценной жизнью.

– Поверить тебе? Если хочешь знать правду, ты мой стимул по жизни, Эм. Ты меня вдохновляешь.

Я улыбаюсь и поправляю очки на носу:

– Правда?

– Ага. Когда я смотрю на тебя, это сразу придает мне сил бороться. – Люси отбрасывает апельсиновую корку на салфетку. – Потому что я не хочу, чтобы моя жизнь была такой же убогой, как твоя.

Меня словно бы под дых ударили. В надежде на поддержку я поворачиваюсь к Поппи, но тетя спокойно смотрит на меня и ждет, что я отвечу.

– Что ты хочешь этим сказать? – уточняю я.

– Только то, Эм, что твоя жизнь – полный отстой.

Я пытаюсь рассмеяться, но получается фальшиво.

– Неправда! У меня уютная квартирка, славный кот и… совсем нет долгов. – Я задумчиво прикасаюсь к шраму под губой. – Я могу готовить что хочу и когда хочу. А если нет аппетита, то могу вообще ничего не готовить. Вечерами и в выходные я сама выбираю, чем заняться. – Я в ударе, аргументы всплывают сами собой. – Могу хоть десять часов подряд валяться на диване в пижаме и смотреть сериалы. Прихожу и ухожу, когда захочу. Меня не волнует, кто и что думает по поводу моей внешности.

– И никто никогда не разбивал твое сердце?

На секунду у меня перед глазами возникает распухшее до неузнаваемости лицо Лиама. Но я усилием воли отгоняю эту картину, в который уже раз за последние десять лет.

Я расправляю плечи:

– Нет.

– И ты никогда не злилась из-за того, что какой-то мудак пообещал тебе позвонить, но так и не позвонил?

– Опять ты за свое! Нет, никакой, как ты выражаешься, мудак меня не разочаровывал.

Тут вступает Поппи:

– И когда ты видела в толпе своего любимого, мир для тебя не окрашивался новыми красками?

Это просто смешно.

– Тетя, даже для тебя это слишком.

Поппи наклоняется ко мне, она не собирается отступать:

– И чувство, что если ты больше никогда его не обнимешь, то умрешь, тебе тоже не знакомо?

– Да нет же. – Я поворачиваюсь к Люси; замечательно: они с Поппи заодно. – Ладно. Я вас поняла. Возможно, я упустила кое-какие радости жизни. Но это все так мимолетно. Вы в курсе, что, согласно результатам социологических исследований, шестьдесят процентов живущих в браке чувствуют себя несчастными?

– И что? – возмущается Люси. – Ты предлагаешь выйти из игры только потому, что какие-то там исследования показывают, что твои шансы выиграть составляют четыре из десяти?

– Я не собираюсь выйти из игры. Я вообще в ней не участвую. Мне по барабану, существует фамильное проклятие или нет, я не хочу становиться частью мира влюбленных.

– Ты рехнулась! – Люси поворачивается к Поппи и продолжает так, как будто меня нет рядом: – Есть один парень, его зовут Мэтт, и он влюблен в Эмилию, сколько я себя помню.

– Это неправда.

– Он очень даже ничего, если не смотреть на зубы. Но Эм его к себе не подпускает.

– Мэтт – мой лучший друг. И я не испытываю к нему никаких чувств, кроме дружеских. – Я предательница, нельзя о таком рассказывать. – Люси, забудь обо мне. Посмотри на тетю Поппи. Она успешная, счастливая женщина, живет полноценной жизнью, путешествует по всему миру. И при этом она никогда не была замужем.

– Давай лучше посмотрим на тебя, Эм. Да твоя жизнь настолько бедна событиями, что может уместиться в наперсток. В твоем некрологе напишут: «Одинокая девочка, которая всю жизнь тщетно старалась угодить бабушке. Женщина, которая не оправдала надежд».

Я примирительно поднимаю руки:

– Мне все равно, кто и что напишет. Я счастлива, чувствую себя в безопасности и… – Я прикусываю было язык, но не выдерживаю: – И в отличие от тебя не бегаю за мужиками. Господи, тебе хоть тату на груди делай: «Следующий, пожалуйста!»

У Люси взбухает на лбу вена. Кузина наклоняется ко мне:

– Я лучше погибну, чем дезертирую с поля боя. Ты хоть понимаешь, какой груз взвалила на мои плечи? Ты сдалась, и я осталась одна.

– Я никогда не просила тебя снять с нас проклятие.

– Ну еще бы! – взрывается Люси. – Правда в том, что тебе оно нравится. Признай уже это наконец. Отличное оправдание для того, чтобы оставаться зачуханной старой девой в старомодных хлипких очочках да еще с этим жутким хвостиком. Проклятие – это твое разрешение на выход. Так что не пудри мне мозги.

– Да, к сожалению, Эмилия проявляет малодушие, – кивает тетя.

Я поправляю на носу свои пусть и старомодные, но вполне себе крепкие очки.

– Что? Ты считаешь меня малодушной?

– Ты права, Поппи, – поддакивает Лучана. – Эм – трусиха, да еще и эгоистка в придачу. Ей до других никакого дела нет.

– Интересно, с каких это пор я должна решать твои проблемы? – удивляюсь я.

– Не только мои! А ты хоть раз подумала о Мими? Или о младших дочерях Фонтана, которые еще только появятся на свет?

Я пожимаю плечами:

– Уверена, с Мими все будет хорошо.

– А со мной нет! – Люси раскраснелась, я впервые вижу, что она не просто разозлилась, но ей действительно больно. – Я осталась одна, и я иду ко дну. А ты, ты как будто сидишь на своем частном острове. Тебе комфортно и чертовски скучно наблюдать за тем, как я отчаянно машу руками и глотаю воду, пока меня уносит течение.

Моя кузина, которая никогда не плачет, вытирает кулаком набежавшие на глаза слезы. У меня сжимается горло. Пусть я не верю в проклятие, но это еще не значит, что я не могла стать его жертвой. Мне нравится жить одной, и я буду очень даже рада, если все так и останется. Но Люси такой статус не устраивает. Она устала от постоянного давления, от ожиданий и несбывшихся надежд. Всю жизнь ей внушали, что без мужчины женщина ничего не стоит.

Да, к двадцати девяти годам я не сделала абсолютно ничего, чтобы снять проклятие семейства Фонтана. Но до сегодняшнего дня мне, признаться, и в голову не приходило, что, возможно, следовало хотя бы попробовать.

На обратном пути в отель мы останавливаемся у ювелирного магазина и разглядываем выставленные в витрине цепочки. Люси не может решить, какая лучше – золотая или серебряная; в результате мы уходим ни с чем. Кузина на меня не смотрит. Ее слова, да и слова Поппи тоже, тянутся за мной, преследуют, как приставучая младшая сестра. Может, я еще не отошла от долгого перелета, или по дому начинаю тосковать, или это из-за болезни Поппи, но почему-то нынче в волшебном городе Венеция меня абсолютно ничего не радует. И в голове постоянно звучит слабенький голосок: «Эм – трусиха».

Вечером, после того как я за ужином неохотно поклевала baccalà mantecato – это сливочный мусс из соленой трески, который подается с палентой, – мы возвращаемся в отель.

Одиннадцать часов, я готова забраться в постель и написать пару страничек своего романа. А вот Люси, которая за ужином осушила чуть ли не весь графин вина, наоборот, оживляется.

– Пойдем, Эмили, прогуляемся.

Она наконец-то смотрит на меня и, вскинув руки, исполняет маленький танец.

Я тоже поднимаю руки, но только для того, чтобы натянуть через голову ночнушку.

– Ты это серьезно? Неужели тебе совсем не хочется спать?

– Да брось ты! Просто спустимся, выпьем по бокалу в баре отеля.

– Давай лучше завтра, – предлагаю я, а сама надеюсь, что за двадцать четыре часа кузина забудет о моем обещании.

Люси открывает рот, чтобы что-то сказать, но так ничего и не говорит.

Уже в ванной я слышу, как открывается и закрывается дверь в номер. Когда выхожу из ванной, в комнате никого нет.

Два часа ночи. Я сижу на балконе и любуюсь Большим каналом. Вода сверкает в лунном свете и тихо плещется о причалы. На темно-синем небе россыпи звезд. Я в Италии, в четырех тысячах миль от дома, прилетела сюда против воли семьи. И после этого я – трусиха?

Открывается застекленная дверь. На балкон выходит Поппи в халате в горошек и домашних туфлях на невысоком каблуке с вышитыми золотом геральдическими лилиями. Кому могло прийти в голову шить тапочки на каблуке?

– Так и знала, что найду тебя здесь, – говорит тетя. – Ты весь вечер была расстроена.

– Просто не привыкла, чтобы меня называли малодушной.

Поппи упирается руками в балюстраду и смотрит на канал:

– Лучана поставила под угрозу то, во что ты веришь. Понимаю, ты чувствуешь себя некомфортно. Она заставила тебя усомниться. Теперь ты спрашиваешь себя: а вдруг я и впрямь все эти годы пряталась за фамильным проклятием?

Я задумчиво тру шрам под губой.

– Да, пожалуй, в этом есть доля правды. И это относится к нам обеим. Я хочу сказать: ни ты, ни я даже и не пытались снять проклятие.

Тетя поворачивается ко мне:

– Дорогая, в этом отношении мы с тобой совсем не похожи. Понимаешь, я прожила полноценную жизнь. У меня был Рико. А позже Томас. Я счастлива, что родилась женщиной. Мне бы и в голову никогда не пришло подавлять свою сексуальность. А вот ты, дитя мое, боюсь, именно это и делаешь.

Я ушам своим не верю.

– Это потому, что я ни с кем не встречаюсь? Потому, что не зациклена на замужестве?

– Меня вот ни настолько, – тетя щелкает пальцами, – не волнует, выйдешь ты замуж или нет. Это твой выбор. Мне лишь хочется, чтобы ты была естественной и доверяла своим чувствам. Но ты ведешь себя так, будто у тебя кишка тонка быть женщиной.

– Такая уж я уродилась.

– Звучит как отговорка. Почему бы не постараться стать лучше? – Я не успеваю ответить, поскольку Поппи продолжает: – Эмилия, дорогая, ты одеваешься и ведешь себя так, словно специально стараешься казаться непривлекательной. Как будто затолкала свою женственность в шерстяную кофту и застегнулась на все пуговицы. Девочка моя, ты очень симпатичная, но упорно не хочешь это признать. А вот твой славный Мэтт – бьюсь об заклад! – наверняка считает тебя красавицей.

Я скрещиваю руки на груди:

– Да, я не люблю флиртовать, я не модница и совсем не эффектная женщина. Но это я. Я такая, какая есть.

Тетя задумчиво смотрит на меня, склонив голову набок:

– Да. Ты стала такой. Но, Эмилия, дорогая, ты не обязана оставаться такой всю жизнь.

Часы на прикроватном столике показывают три двадцать семь. Где же Люси? Бар в отеле закрывается в два. Надеюсь, с кузиной все в порядке. И почему только я с ней не пошла?

Лежу, уставившись в потолок, вспоминаю Лиама и думаю о том, что случилось с младшими дочерями семейства Фонтана, у которых хватило смелости влюбиться. А голос в голове все повторяет: «Эм – трусиха!»

Вот если бы сейчас поговорить с Мэттом. Он бы меня успокоил, сказал бы, что Люси заблуждается, да и тетя Поппи тоже не права: со мной все в порядке и меняться не надо.

Или не сказал бы? Мэтт явно хочет, чтобы мы были не только друзьями. Неужели я и впрямь не подпускаю его к себе, потому что трушу? А вдруг именно я могла бы стать той младшей дочерью, которая снимет родовое проклятие и спасет Люси, Мими и прочих? Мне нравится Мэтт. Так ли уж важно то, что я в него не влюблена?

Я переворачиваюсь на бок. Казалось бы, разговор с Поппи должен был помочь мне разобраться в собственных мыслях, но в результате я лишь еще больше запуталась. Что плохого в том, что я такая, какая есть? Я не хочу уподобляться Люси, которая полагается исключительно на свою сексуальность.

Но, Эмилия, дорогая, ты не обязана оставаться такой всю жизнь.

Значит, я малодушно пряталась? Позволила проклятию стать моим клеймом, моим, так сказать, личным брендом? Легко оправдывать собственную пассивность семейной легендой.

Внизу хлопает дверь. Я надеваю очки и смотрю на часы. Четыре ноль семь. В номер беззвучно проскальзывает Люси. Слава богу! Я включаю прикроватную лампочку. Кузина аж подскакивает от неожиданности.

– Господи, Эм! Ты меня до инфаркта доведешь!

Волосы у нее спутались, одежда помята. У меня к ней тысяча вопросов… но я не хочу знать ответ даже на один из них.

– Извини. Просто я за тебя волновалась.

– Я уже большая девочка.

Люси швыряет ключи на стул и скидывает туфли.

– Да, конечно, прости.

Она усаживается на край кровати и начинает растирать ступни. Вид у нее измученный. Она одинока и совершенно разбита.

– Люси, я не хочу, чтобы ты считала меня трусихой.

Кузина смотрит на меня и ждет, что я скажу что-нибудь более конкретное. Нечто такое, что действительно ей поможет.

– И я постараюсь измениться.

Глава 22

Эмилия

День третий. Венеция

Половина девятого утра. Среда – наш последний день, а значит, и наш последний вечер в Венеции; завтра мы отправляемся в Тоскану. Еще до рассвета я пообещала Люси, что начну новую жизнь. Но смогу ли я измениться? И действительно ли хочу этого?

В чудесном внутреннем дворике отеля расставлены накрытые скатертями столы, на каждом – ваза с подсолнухами. Кроме нас с Поппи, во дворе никого. На завтрак подали фрукты, йогурт домашнего приготовления и восхитительные пирожные. Я размешиваю сливки в кофе и поглядываю на кусочек лазурного неба над головой:

– Похоже, нынче выдался отличный денек.

Поппи расправляет салфетку на коленях:

– Сегодня предлагаю прогулку на теплоходе.

Я смотрю на тетю, замечаю сероватый оттенок кожи и заострившиеся скулы. Паолина Фонтана такая милая и приятная в общении, что легко забываешь про ее болезнь.

– Отличная идея! – соглашаюсь я. – Моим ногам не помешает передышка.

Мимо буфета бредет Люси с мокрыми волосами, я машу ей рукой, и она поворачивает к нашему столику.

– Кто-нибудь может объяснить, почему надо было вставать ни свет ни заря?

Поппи хлопает в ладоши и объявляет:

– Сегодня мы пойдем ко Дворцу дожей, это одна из самых популярных достопримечательностей в Венеции. Дворец пережил не один пожар, был восстановлен, но сохранились и те части, которые были построены в Средние века.

– Уверена, он никуда бы от нас не делся, если бы мы встали, как все нормальные люди.

Поппи с интересом смотрит на Люси:

– Как провела ночь?

Люси оглядывает дворик, как будто кого-то высматривает:

– Отлично!

У меня сжимается сердце. Где она была почти всю ночь? Каково это – неустанно искать свою любовь?

Поппи намазывает на круассан абрикосовый джем.

– Некоторые люди получают определенное удовольствие от страданий. Надеюсь, Лучана, ты не из их числа.

Люси бросает на нее испепеляющий взгляд:

– Я не мазохистка, уж можешь мне поверить.

– Рада это слышать. Такие люди выбирают себе партнеров, как модницы сумку. Да, дизайнерская модель хорошо смотрится на плече и вызывает всеобщее восхищение. Но очень скоро купившая ее женщина понимает, что переплатила. Она стала обладательницей эксклюзивной сумочки, хотя на самом деле ей был нужен рюкзак. – Тетя кладет нож на стол. – Ценой в пару центов.

Люси удивленно смотрит на Поппи. Признаюсь, я тоже не поняла, что наша тетя хотела этим сказать.

Площадь Святого Марка, или Piazza San Marco, как называют ее итальянцы, считается в Венеции излюбленным местом для встреч. Однако мне как писательнице больше по душе романтическая характеристика, которую дал ей Наполеон: «самая красивая гостиная Европы».

Серые прямоугольные плиты под ногами исчерчены белыми полосами, которые образуют геометрический рисунок, напоминающий орнамент восточного ковра. Одну сторону площади целиком занимает знаменитый собор Святого Марка, в его тени чувствуешь себя маленькой и ничтожной, как пылинка.

– Квадрига. – Поппи указывает на четверку великолепных бронзовых лошадей. – Символ гордости и могущества Венеции. Ее в тысяча двести четвертом году привезли сюда из Константинополя крестоносцы. А в тысяча семьсот девяносто седьмом году Наполеон разграбил площадь, и скульптуры переправили в Париж. Спустя восемнадцать лет их вернули. Увы, они начали разрушаться из-за загрязнения воздуха. В наши дни оригинал хранится в музее базилики.

Люси громко стонет и трет виски:

– Везет, как всегда. Первый раз отправилась в Европу, и меня угораздило оказаться в одной компании с училкой, преподавательницей искусствоведения.

Переходим крытый мост Вздохов, он соединяет здание Дворца дожей, в котором в былые времена располагался зал суда, с тюрьмой.

– Представь, что ты узник, которому вынесли приговор, – говорит тетя и подходит к стене из известняка. – Отсюда ты в последний раз можешь взглянуть на мир. Это лорд Байрон дал мосту такое название: представил, как тяжело вздыхают осужденные, в последний раз бросая взгляд на прекрасную Венецию.

Я останавливаюсь у небольшого окошка и смотрю вниз. Люди всех национальностей гуляют по площади, заходят в магазины, рестораны и музеи. Они говорят на самых разных языках, у каждого есть свои секреты, воспоминания о счастливых и трагических моментах, о которых они никогда и никому не расскажут. Я, Эмилия Джозефина Фонтана, бреду в этом лабиринте. От набежавших слез щиплет глаза – я представляю, как приговоренных к смерти оттаскивают от окон на мосту. Они уже никогда не увидят этот бурлящий водоворот жизни. И внезапно я ощущаю себя самой счастливой женщиной в мире. Я свободна, и моя совесть чиста, – во всяком случае, судить меня не за что. Гуляю, где хочу, путешествую без помех, совершаю ошибки и вольна пускаться в авантюры.

Люси берет меня за руку, и я вздрагиваю от неожиданности.

– Ты что, весь день собралась глазеть в это окно? – спрашивает она.

– Нет. – Я улыбаюсь и иду дальше. – Определенно нет.

Ближе к шести мы идем обратно в отель, чтобы, как выразилась Поппи, почистить перышки. В двух кварталах от гостиницы тетя вдруг останавливается, возвращается на два шага назад и начинает рассматривать витрину магазина с вывеской «Оптика».

– Эмилия, подойди-ка сюда.

Спустя полчаса я стою перед зеркалом, а на прилавке рядом разложены очки. Целая дюжина. Тетя водружает мне на нос очередные очки, на этот раз в черепаховой оправе. Они большие и шикарные, полная противоположность моим неубиваемым, в тонкой металлической оправе.

– Идеально! – Тетя поворачивается к Люси. – Согласна?

– О да-а. В сто раз лучше, чем это уродство, которое Эм носит… уж и не помню, сколько лет.

Я поглаживаю шрам под губой.

– Что за глупая затея? Если вы таким образом пытаетесь превратить меня в красавицу, то у вас ничего не получится.

– Красоту сильно переоценивают, – хмыкает тетя. – Я всегда считала, что в женщине должна быть индивидуальность, изюминка, и тогда она станет привлекательнее любой стандартной красотки. – Она поворачивается к стильной статной продавщице, которой место не в магазине, а где-нибудь на подиуме. – Когда будут готовы эти очки?

– Сможете забрать утром. – Голос у продавщицы холодный и отстраненный. – Но если у вас нет рецепта, то нам понадобятся оригинальные линзы.

– Договорились. – Поппи вручает ей новую оправу, а заодно и мои старые очки.

– Нет, – я тяну к ним руку, – я не могу без очков. И потом – они очень даже хорошие.

– При всем моем уважении, – замечает роскошная продавщица, – они просто ужасны.

Люси прыскает со смеху.

Я пожимаю плечами:

– Главное, что в них я все отлично вижу. Серьезно. Какая разница, эти или те?

Тетя похлопывает меня по плечу:

– Давай проверим?

Солнце клонится к закату. Мы с Люси стоим в ванной у большого зеркала. Я убираю волосы в хвост, а она красится. Без очков все вокруг как в легком тумане. Я рада, что кузина не предлагает мне прогуляться сегодня вечером. Но в голове все еще звучат слова Поппи: «Ты не обязана оставаться такой всю жизнь».

Я делаю глубокий вдох и с напускным энтузиазмом спрашиваю:

– Ну и куда мы сегодня отправимся?

Люси смотрит на мое отражение в зеркале:

– Ты это серьезно? Эм, ты и правда хочешь прошвырнуться по клубам?

У меня сводит желудок.

– Да, хочу.

Люси скрещивает руки на груди и оглядывает меня с головы до ног. Я снова в черных слаксах, но на этот раз в сером свитере.

– Ну, в этом ты точно не пойдешь.

Она кладет компакт-пудру на столик и исчезает. Через секунду возвращается с черной юбочкой, которая по размеру скорее подошла бы моей племяннице Мими.

– Ну-ка примерь.

Я как дурочка таращусь на крохотный кусочек блестящей синтетической ткани. Последний раз я надевала мини-юбку одиннадцать лет назад, когда встречала Новый год с Лиамом. И тогда все закончилось катастрофой. Я снимаю слаксы и напяливаю юбку. Она обтягивает так, что ни вздохнуть ни охнуть.

– Слишком мала.

Я уже готова раздеться, но Люси меня останавливает.

– Идеально. – Она тащит меня из ванной в комнату к шкафу и снимает с плечиков прозрачную блузку. – Надевай.

– Люси, но я такое не ношу…

– Хватит уже спорить.

К счастью, на мне спортивный бюстгальтер, иначе я бы и без очков все видела.

Скрестив руки на груди, я пытаюсь сопротивляться:

– Слишком откровенно.

– Этот твой спортивный лифчик портит всю картину, – фыркает кузина. – У тебя нет чего-нибудь кружевного? – интересуется она и сама отвечает: – Разумеется, нет. Глупо было спрашивать. Ладно, и так сойдет.

Люси тащит меня обратно в ванную и решительно снимает резинку, удерживающую мой хвост. Волосы распадаются, как у Медузы горгоны.

Я прикрываю голову руками:

– Что ты делаешь?

Люси хватает со столика какой-то флакон и выдавливает на ладонь густую жидкость.

– Всегда любила возиться с волосами. Моей первой клиенткой была Линдси, кукла Кармеллы. – Кузина втирает жидкость мне в волосы. – Сестричка меня тогда чуть не убила, но с ирокезом Линдси была чудо как хороша.

И Люси, вместо того чтобы выпрямлять мне волосы, как я это всегда делаю, начинает расцеплять мои кудряшки и формирует из них небрежные крупные локоны.

– Все равно они долго не продержатся, – говорю я, – закучерявятся, как только выйду из отеля.

– Стой спокойно. – Люси берет пудреницу и быстро обмахивает кисточкой мои щеки.

Я даже возразить не успеваю. В носу чешется так, что очень хочется потереть его о плечо.

– Закрой глаза! – командует Люси.

Я подчиняюсь. Кузина наносит мне на веки тени и слегка притормаживает, чтобы вырвать пару волосков.

– Ой!

– Терпи! Красота требует жертв.

Потом она жирно подводит мне глаза карандашом и в несколько слоев красит тушью ресницы.

– Voilà[36]. – Люси поворачивает меня лицом к зеркалу.

Я моргаю, пока изображение не становится четким. В зеркале отражается знойная брюнетка с томным взглядом, в прозрачной блузке и с открытым ртом.

– Я не могу выйти из отеля в таком виде!

– Почему? Ты очень даже секси!

В открытых дверях появляется Поппи. Увидев меня, она аж подпрыгивает от удивления.

– Эмилия? – Тетя хохочет. – А ты и впрямь стараешься измениться!

Поппи хватает со столика помаду и протягивает ее мне.

– Нет! – Я отступаю на шаг и трогаю пальцем шрам. – Только не это.

– Она ненавидит свои губы, – объясняет тете Люси.

Поппи смотрит на меня с нескрываемым интересом:

– Этот малюсенький шрам играет для тебя огромную роль. Из чего я могу сделать вывод, что он предмет твоей тайной гордости. А теперь, может, кто-нибудь поведает мне, откуда он взялся?

Мы перемещаемся на балкон. Лучи заходящего солнца окрасили Венецианскую лагуну в цвет розовой сахарной ваты. Люси расчесывает влажные волосы и начинает рассказывать тете историю, которую сама слышала уже как минимум дюжину раз.

– Когда это случилось, Эмилии было… Сколько? – обращается она ко мне. – Лет десять?

– Одиннадцать.

– Ее папа и дядя Бруно отправились рыбачить на Кони-Айленд. А Эм с Дарией увязались за взрослыми.

– Мы упросили их взять нас с собой, – киваю я. – Там ведь располагался наш любимый парк развлечений. Но к полудню мы с сестрой обошли все аттракционы и вернулись на пирс, где рыбачили папа с дядей.

– Там им, естественно, стало скучно, – перебивает меня Люси, – и они начали маяться дурью.

Звучит забавно.

– Все верно, – подтверждаю я. – Мы рылись в ящиках со снастями, разглядывали блесны и поплавки и наверняка все там перепутали. Дядя, чтобы нас отвлечь, предложил поучиться закидывать удочку.

– Дария, естественно, должна была попробовать первой, – вставляет Люси.

– Угу. Я встала у нее за спиной. Ждала своей очереди и слушала, объяснения отца, как все правильно делать. – Я трогаю шрам и живо представляю события того давнего дня. – Дария откинула удочку назад, но не так плавно, как учил папа. Получилось резко, как удар хлыста.

Люси морщится:

– А дальше произошло ужасное: крючок зацепился за нижнюю губу Эмилии!

– О господи! – ахает Поппи. – Это, наверное, было… – она подмигивает Люси, – охренеть как больно!

– Да уж! – смеюсь я. – Как будто оса укусила, причем не одна, а целых десять. Я закрыла рот ладонью и почувствовала под рукой что-то странное. Скосив глаза вниз, увидела торчащий из губы рыболовный крючок и начала кричать.

Папа сразу кинулся ко мне. Никогда не забуду, какое у него тогда было лицо. Оно отражало неприязнь, жалость и страх одновременно. Он все повторял: «Нет! Нет! Нет!»

– Перепугался до усрачки, – говорит Люси. – И тогда за дело взялся дядя Бруно. Он достал из ящика со снастями кусачки…

У тети расширяются зрачки:

– Что он взял?

– Ну, маленькие такие плоскогубцы для рыболовов, – поясняю я. – Дядя прикрикнул на меня, велев сидеть тихо. Я старалась не хныкать. Но мне в жизни не было так больно, честное слово! Я зажмурилась и вцепилась в папину руку. Дядя Бруно зажал кусачками крючок. Мне губу как будто прижгли раскаленным добела железом. Что было потом, я не помню. Отключилась.

– Всю дорогу домой дядя Бруно гнал машину как ненормальный, – рассказывает дальше Люси. – Когда они приехали, у Эм губа распухла, словно персик. Бабушка бесновалась, но было уже поздно. Дядя Бруно раскурочил ей губу. – Люси с задумчивым видом смотрит на меня. – Сейчас все уже не так страшно, но шрам, если присмотреться, еще виден. Конец истории.

Внизу воды канала ритмично плещут о бетонный причал.

На самом деле это еще не все.

Заключительную часть истории я никогда никому не рассказывала. А сейчас вижу ту давнюю сцену так же четко, как мерцающие огни на поверхности Венецианской лагуны. И добавляю:

– Папа скомкал футболку и прижал ее к моей губе. Футболка пахла рыбой, по́том и соленой водой. Когда он ее убрал, чтобы бабушка могла увидеть рану, Роза схватилась рукой за горло и перекрестилась. А затем произнесла: «Dio mio![37] Теперь рассчитывать больше не на что. С таким лицом ее точно никто замуж не возьмет».

Люси хватает меня за руку:

– Нет, она не могла такое сказать!

– Папа предложил отвезти меня в больницу. Однако бабушка подняла руки, как будто сдается, и, уходя в свою комнату, бросила: «Perché preoccuparsi?»[38] Я очень хорошо это помню.

Глава 23

Поппи

1960 год, Треспиано

Втот день, когда к нам на обед должен был приехать Рико, с самого утра зарядил дождь. Потоки воды превратили поля в одеяло из лоскутов суши и воды. Но мама никогда не пропускала воскресную мессу, так что плохая погода ее не останавливала. В соборе Святого Ромула было сыро и гуляли сквозняки. Я преклонила колени и, сцепив холодные как лед пальцы, молила Бога о чуде.

«Пожалуйста, помоги Рико найти нужные слова. Помоги ему рассказать о нашей любви. Пусть папа ему поверит. Господи, умоляю, не забирай у меня единственную радость, единственного человека, с которым я хочу прожить всю свою жизнь».

Мы вышли из церкви, все семеро втиснулись в старый папин «фиат» и отправились домой. Струи дождя рикошетили от асфальта. Рико планировал добираться к нам на велосипеде: автобусы по воскресеньям не ходили. Я понимала, что проехать тринадцать километров под проливным дождем – это, конечно, нереально. На ферме телефона не было, так что он не мог со мной связаться. Судя по всему, знакомство Рико с моими родителями откладывалось. Мне было грустно, когда я думала об этом, и в то же время я чувствовала облегчение.

Дома я занялась обычными воскресными делами: собрала яйца в курятнике, подмела пол в амбаре. В два часа накрыла стол к обеду.

Роза в который уже раз делала салат из артишоков. Ей кто-то сказал, что артишоки повышают фертильность.

– Мы с Альберто хотим, чтобы в семье было много детей, – пояснила она маме, которая в этот момент стояла у плиты и добавляла орегано в томатный соус «маринара».

Кто-то постучал в дверь. Я аж подпрыгнула от неожиданности. Мы с сестрой переглянулись. Никогда не забуду этот момент. Роза все поняла. Догадалась, что это Рико. И порядком испугалась. За него и за меня.

– Все будет хорошо, – сказала я, изображая полнейшее спокойствие, пригладила волосы и пошла к двери.

И там я увидела его. Он стоял на пороге мокрый насквозь, но при полном параде: белая рубашка, коричневые брюки и галстук. Я с трудом сдержала смех. А Рико, как увидел меня, весь расцвел.

– Это не тебе, – сказал он, кивнув на букет маргариток. – Это для твоей мамы.

Я чуть не задохнулась от накатившей на меня нежности. Я ни секунды не сомневалась: родители не смогут устоять перед обаянием этого парня.

Я даже не успела впустить его в дом; рядом возникла Роза и отпихнула меня в сторону:

– Папа убьет тебя… Он вас обоих убьет. Пожалуйста, уходи. Сейчас же. Не то Паолине будет хуже.

– Но, Роза, Рико всю дорогу сюда шел пешком, под проливным дождем.

– Папе на это плевать. Они с мамой возлагают огромные надежды на твой брак с Игнацио. И наверняка возненавидят любого, кто встанет между ним и тобой. Тем более что Рико даже не итальянец. – Роза посмотрела на него и повторила: – Пожалуйста, уходи. Пусть ваши отношения будут секретом. Хотя бы пока.

– Позвольте сказать вашему отцу всего пару слов, – спокойно и уверенно ответил Рико. – О большем я не прошу.

И вошел в дом. Сердце у меня колотилось, как взбесившийся метроном. Мне так хотелось верить, что все образуется. Но Роза, похоже, говорила правду. Неужели папа прогонит Рико?

В кухне я, спрятав дрожащие руки за спину, представила гостя маме.

– Buongiorno, signora Fontana, – по-итальянски поздоровался Рико и протянул ей букет.

Мама выхватила у него маргаритки и, кивнув в сторону гостиной, где в это время отдыхал наш папа, шепотом сказала:

– Grosso errore. Большая ошибка.

Но было уже слишком поздно. В дверях появился отец. Он стоял, уперев руки в бока, и, казалось, мог заслонить собой всю комнату. Время как будто остановилось. Рико подошел к отцу. Мой жених был выше среднего роста, но папа возвышался над ним, как гора.

Если Рико и приготовил речь, то в этот момент он ее забыл и сразу выпалил:

– Я люблю вашу дочь.

– Fuori! – ответил отец. – Убирайся! Вон из моего дома!

– Папа! – Я подбежала к Рико и взяла его за руку. – Прошу, выслушай его.

Отец посмотрел на меня и гаркнул:

– Stai zitta! Заткнись! – Он властно махнул рукой. – И пусть этот иностранец уйдет отсюда! Немедленно!

У меня из глаз брызнули слезы. Как можно быть таким жестоким? Мне захотелось сбежать из дому, чтобы доказать свою любовь к Рико. Но я понимала, что в этом случае навлеку на себя гнев родных. С другой стороны, если я выберу семью, то потеряю любимого.

Рико сделал выбор за меня.

Он посмотрел на моего отца – снизу вверх. И сказал:

– Я уйду, но вы ошибаетесь на мой счет, синьор Фонтана. Никто не будет любить вашу дочь так, как я.

Отец криво ухмыльнулся:

– Много ты понимаешь. Паолина помолвлена с солидным мужчиной, у которого свое дело в США. Там у моей дочери будет все, что она пожелает. Америка – страна возможностей. И что самое главное – там она будет со своей семьей. Вам, немцам, этого не понять.

– Папа! – У меня просто сердце разрывалось от его несправедливых слов. – Не говори так.

Отец пренебрежительно махнул рукой в сторону Рико:

– А то я не читал в газетах о гражданах ГДР, которые легко бросают своих родителей, жен, детей и прочих родственников ради так называемой свободы. – Он презрительно ухмыльнулся. – Мы не такие. Связи в итальянских семьях не рвутся, как гнилые нитки.

Рико дернулся, как будто его током ударило, но даже голоса не повысил и ответил так же спокойно:

– Вы не понимаете, о чем говорите. – Он повернулся ко мне и поцеловал в щеку. – Addio, mio unico amore. Прощай, моя единственная любовь.

Я пошла за ним. Как я могла расстаться с мужчиной, который называл меня своей единственной любовью?! Однако на полпути к двери отец крепко схватил меня за руку.

– Папа, пожалуйста. Я люблю его…

Он с размаху залепил мне пощечину. Все произошло очень быстро: я услышала звонкий шлепок, а потом почувствовала обжигающую боль.

Роза метнулась ко мне.

– Папа! Нет!

Отец взглядом заставил старшую дочь замолчать и снова переключился на меня:

– Зачем ты рискуешь, Паолина, ставишь под удар все, ради чего мы работали, все, о чем мы мечтали? – (Я не могла вымолвить ни слова.) – Игнацио – солидный мужчина. Он согласен взять тебя в жены, а ведь ты – не будем забывать об этом – младшая дочь в семье. Так что не веди себя как эгоистичная дура. Как ты смеешь отказываться от такого шанса?! Даже думать забудь об этом немце. Это приказ! Ты едешь в Америку, и точка! Capisci?

У меня подгибались колени, я даже схватилась за руку сестры, чтобы устоять на ногах. Пока я собиралась с духом, Роза ответила вместо меня:

– Да, папа, она все поняла.

Глава 24

Эмилия

Вцентре накрытого скатертью столика рядом с зажженной свечой стоит уже практически пустая бутылка вина. Сумерки постепенно превратились в темноту, только что вымытые тротуары отражают свет фонарей.

– На сегодня хватит. – Поппи отрывает взгляд от окна. – Если продолжу, вы пропустите свой последний вечер в Венеции.

– Все нормально. – Я передвигаюсь на краешек стула. – И что было потом?

– Ага, расскажи. – Люси допивает последние капли из своего бокала. – Наш прадед был обычным мудаком или он реально думал, что ты будешь счастлива с этим Игнацио?

Тетя улыбается, но взгляд у нее тяжелый.

– Папа любил меня. Они с мамой желали мне счастья.

Я даже поперхнулась, услышав такое заявление:

– Ты это серьезно?..

Тетя поднимает руку, жестом предлагая мне замолчать.

– С годами я поняла, что жизнь становится приятнее, когда предпочитаешь думать о людях хорошо, а не плохо.

Подходит официант с ликерами.

– Спасибо, «Франжелико» не нужно, – говорит Поппи. – Принесите счет.

Я чувствую, как по шее на спину стекают капельки пота.

– Люси, ты все еще хочешь пойти прогуляться?

Пожалуйста, скажи «нет». Пожалуйста, скажи «нет». Ну пожалуйста, очень тебя прошу.

Кузина хмурится.

– Ес-тест-вен-но. – Она отвечает по слогам, как будто хочет донести до меня, насколько это глупый вопрос.

Поппи хлопает в ладоши:

– Вы непременно должны заглянуть в «Al Volto», это самый старый винный бар в Венеции.

– Никогда о нем не слышала, – говорит Люси. – В Интернете много пятизвездочных отзывов об «Иль кампо». Пишут, что там классная музыка, крафтовые коктейли и много ragazzi caldi[39].

На последних двух словах она выставляет груди вперед и, как цыганка, трясет плечами.

Поппи хмыкает, подписывая чек:

– Дело ваше. Развлекайтесь, девочки. – Встав, она достает из сумочки кошелек и кладет на стол две монеты. – На удачу.

– Спасибо, Поппи! – Люси хватает одну монетку и смотрит на меня, удивленно изогнув брови. – Теперь есть надежда, что нам повезет.

У меня сосет под ложечкой. Поппи придвигает свой стул к столу и машет нам рукой:

– Пока-пока, увидимся утром!

– Подожди! – Я в панике. – Мы проводим тебя до отеля.

– Ерунда, тут идти всего три квартала, со мной все будет в порядке.

Да уж, в этом я не сомневаюсь. А со мной?

Люси ориентируется с помощью приложения, которое загрузила в мой телефон.

– Черт, где же это?

Мы сворачиваем за очередной угол и переходим через очередной мост.

– Извини, без очков я ничем не могу тебе помочь.

– Этот проклятый остров похож на зеркальный лабиринт.

– Может, вернемся в отель? Потусуемся завтра, когда приедем во Флоренцию.

Люси вытягивает шею, чтобы получше разглядеть название улицы.

– Порядок, сюда.

Она выводит меня на кампо Санта-Маргерита. Обходим площадь по периметру.

– Вот оно! – Кузина показывает пальцем на ничем не примечательную дверь с маленькой табличкой: «Иль кампо». – Мы на месте. – Люси быстро оценивает меня взглядом, выуживает из сумочки карандаш для губ и целится им в меня. – Стой спокойно.

Я отступаю на шаг:

– О нет, только не это!

– Ты слышала, что Поппи сказала? Шанс выиграть битву появится, лишь когда в нее вступишь.

Сердце начинает стучать с перебоями. Люси подводит мне губы, потом мажет их блеском. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не вытереть губы тыльной стороной ладони.

Кузина отступает на шаг и довольно улыбается:

– Чудесно!

Я испытываю смешанные чувства. С одной стороны, все еще не уверена в себе. Теперь окружающие сразу обратят внимание на мои губы, а значит, и на шрам. Этот тоненький голубой зигзаг виден так же отчетливо, как мой спортивный бюстгальтер под прозрачной блузкой. С другой стороны – да пошло оно все к черту! Сегодня я буду открытой.

Захожу в клуб следом за Люси. На нас сразу набрасываются громкая музыка в стиле техно и клубы сигаретного дыма. Люси боком продвигается в направлении бара. Без очков все вокруг видится немного размытым. Я моргаю, и зрение на секунду фокусируется. Бар битком набит молодежью, посетители в основном студенческого возраста. В клубе, похоже, все выдержано в оранжевых тонах: стулья, диван, обои на стенах, ковры на полу. У меня начинает болеть голова.

Люси подает мне бокал. Когда я пробую его содержимое, намазанные блеском губы липнут к краю бокала. У напитка вкус лайма, но при этом он пряный и обжигающий.

– Зеленый чили и цитрусовая водка, – громко, стараясь перекричать музыку, объясняет Люси.

– О, это интересно… спасибо, – благодарю я и делаю еще один маленький глоток.

Люси расплачивается с барменом и как будто не замечает смуглого парня с покрасневшими глазами, который чуть ли не тычется носом ей в декольте. А мне улыбается его рыжий приятель-недомерок. Он напоминает укороченную версию принца Гарри. Разворачиваюсь и иду следом за кузиной к оранжевому дивану. Слава богу, наконец-то мои ноги смогут отдохнуть! И как только Люси умудряется расхаживать на каблуках по двенадцать часов в день?

За небольшим круглым столиком сидят парень и симпатичная брюнетка. Они пьют мартини. Когда мы проходим мимо, молодой человек в открытую оглядывает меня с головы до ног.

– Козел! – на ходу бросает Люси и поворачивается ко мне. – Терпеть не могу парней, которые заценивают других баб прямо при своей девчонке.

Подходим к незанятому оранжевому дивану.

– О, мои ноги! – с громким стоном говорю я, плюхаясь на диван, и сбрасываю шпильки, которые одолжила мне Люси.

– Пей! – командует она.

– Но я уже выпила вина за ужином.

– Пей, – настойчиво повторяет кузина.

Осторожно отхлебываю еще коктейля «чили-цитрус-водка» и передергиваюсь.

– Вот молодец, хорошая девочка, – улыбается Люси. – Ты ведь реально пытаешься измениться, да?

В надежде, что это придаст мне уверенности, я делаю большой глоток жуткого пойла.

Мы не прислушиваемся к своему сердцу… или к желудку, если есть надежда, что нас за это полюбят.

Спустя полчаса и два убойных цитрусовых коктейля мы с Люси заводим компанию с квартетом высоких блондинок из Нидерландов. У них отличный английский, а вот я, похоже, скоро уже лыка вязать не буду.

– Вы такие классные! – говорю я, но в моем исполнении это больше похоже на «Кто тут утопился?».

– За новых друзей! – предлагает тост Люси, и мы все чокаемся.

Я опрокидываю свой восхитительный коктейль. Люси, которая сидит рядом со мной, сканирует зал от стены до стены, как будто снимает мерку для нового ковра, потом решительно ставит бокал на стол и встает:

– Идем! Будем танцевать!

Блондинки вскакивают из-за стола и направляются к танцполу. Я старательно втискиваю ноги в туфли. Сердце бешено колотится о ребра. Люси хватает меня за руку и рывком поднимает.

– Подожди. – Я, спотыкаясь, иду за ней. – Я не танцевала… сто лет.

Стены зала раскачиваются. Люси вытаскивает меня на паркетный пол, где впритирку извиваются потные тела. Я неловко тяну вниз подол юбки. Парень с шарфом на шее перемещается мне за спину и начинает двигать бедрами в опасной близости от моего зада. Я вскрикиваю и поворачиваюсь кругом. Такое ощущение, что у меня распух язык.

– Ты это видела? – кричу я на ухо Люси.

Но кузина в ответ лишь игриво трясет плечами и смеется:

– Расслабься!

Я оглядываюсь вокруг. Толпа счастливых миллениалов смеется и скачет с поднятыми над головой руками. Похоже, я здесь самая старая. Кроме Люси, я в этом клубе никого не знаю, да и во всем городе тоже. Меня захлестывает волна абсолютной свободы. Здесь я могу быть кем угодно, кем захочу.

Начинаю чувствовать ритм собственного тела. На меня смотрят и улыбаются. Ноги благодаря алкоголю уже почти не болят. Парочка рядом со мной имитирует в танце половой акт.

Это и правда весело – танцевать в компании смеющихся девушек. Но постепенно мои новые подруги начинают разбредаться. Блондинки нашли себе компанию молодых людей. Люси переместилась ближе к смуглому парню, который заценивал ее возле барной стойки. Теперь она на противоположной стороне танцпола, раскачивает руками над головой, изгибается и охотно демонстрирует кавалеру «холмы Фонтана»

Я улыбаюсь, и вдруг мой желудок начинает громко урчать. Меня подташнивает.

Стараясь держаться ровно, я протискиваюсь между танцующими, но тут рядом возникает двойник принца Гарри. Парень совершенно без всякого повода хватает меня за руки. С чего он взял, что мне приятно прикосновение его потных ладоней, непонятно. Он снова подмигивает, как прежде на танцполе. Интересно, мне одной кажется, что, когда люди подмигивают, лица у них кривятся так, что аж противно становится?

Очень стараюсь отдаться музыке в стиле техно с преобладающими басами. Я в Венеции, в ночном клубе. Пью коктейли и танцую с парнем. Сегодня я выполняю данное Люси обещание. Я выхожу на свободу.

В желудке урчит.

А где же Люси? Куда она подевалась?

Продолжаю покачиваться в ритм музыке и одновременно оглядываю зал поверх макушки Гарри. Музыка замедляется. Гарри рывком прижимает меня к себе, у меня аж шейные позвонки щелкают. Наши тела напоминают сэндвич с желе и арахисовым маслом, только один кусок хлеба – мой кусок – раза в два больше другого. Просто чудесно. Я танцую с двадцатилетним парнем. А что это тычется мне в бедро? Вот дерьмо! Да у этого недомерка на меня член встал!

Я предпринимаю попытки отдалиться и обозреть танцпол в поисках Люси. Ага, вот и она. Эй? Что она делает? Собирается уйти с этим парнем в черном? Я машу рукой, пока она наконец меня не замечает. Люси тычет пальцем в парня, показывает мне язык, а потом и большой палец. Я изображаю улыбку и надеюсь, что кузина правильно истолкует ее значение: «Только попробуй меня бросить!»

– Расслабься, красотка, – громко шепчет Гарри.

Интересно, как можно расслабиться, когда тебя зажимает такой шибздик? Делаю глубокий вдох. Это все не для меня. Я здесь исключительно ради Люси. А сегодня она счастлива.

Песня заканчивается, Гарри хватает меня за руку и волочит через весь танцпол:

– Идем.

Сердце глухо бухает в груди.

– Подожди. – Я осматриваюсь в поисках Люси. – Моя кузина…

Но у Гарри мертвая хватка, он, словно ребенка, тащит меня за собой. Мне даже больно. И голова как будто ватой набита. Я плохо соображаю, покорно следую за парнем мимо бара и вытягиваю шею в надежде увидеть Люси. Все расфокусировалось. Где же она?

Дверь распахивается, меня встречает волна холодного воздуха, дверь закрывается.

На площади тихо. Какое блаженство! Я делаю глубокий вдох, а Гарри тем временем тянет меня за угол. Он явно идет к цели.

– Стоп! – Я вырываю руку из его хватки. – Мне надо найти кузину.

– Она ушла с Этаном. – У него британский акцент, кто бы сомневался.

– С кем?

– С моим приятелем. – Он кивает вправо. – Идем.

– Куда? И в такой час? Я тебя даже не знаю. – (Гарри сверкает глазами, словно я пошутила.) – Без Люси я никуда не пойду. Нас тетя дома ждет…

Его узкие губы без предупреждения затыкают мне рот. Я просто столбенею от шока и отвращения. Влажный язык проникает мне в рот.

– Стоп, – успеваю сказать я, но он прижимается еще сильнее.

На вкус – это как чеснок с прокисшим пивом. Меня начинает мутить. Я пытаюсь вырваться, но парень крепко меня держит. Он тискает мою задницу!

– Отпусти!

У меня все-таки получается оттолкнуть этого Гарри, но он накидывается на меня, как шимпанзе, и обхватывает одной рукой за шею.

В животе опять урчит. Водка-чили-и-что-то-там-еще бунтует в желудке. Коктейль поднимается по пищеводу. Я не в силах его остановить. Упираюсь рукой в грудь Гарри и со всей силы его отталкиваю. Он, спотыкаясь, отходит назад.

– Что за хрень!

Я сгибаюсь пополам и блюю ему прямо на штаны и дорогие фирменные кроссовки.

– Мать твою! – вопит Гарри.

Я вытираю рот тыльной стороной ладони:

– А теперь отвали. Я понятно выразилась?

Гарри таращит на меня глаза, потом поднимает обе руки:

– Ты больная сучка!

Я смотрю, как он уходит. Меня распирает от гордости.

– Да, я такая.

И после этого блюю снова, на этот раз в урну.

Глава 25

Эмилия

Не могу поверить, что наблевала на англичанина. И поделом ему. Все мужики – свиньи, за исключением Мэтта и Лиама. Неужели бедная Люси постоянно сталкивается с подобными экземплярами? Нет уж, спасибо, мне такого не надо!

Возвращаюсь в помещение, но кузины нигде не видно. Куда она подевалась? Под конец выхожу из клуба и жду, когда она появится…

Проходит минут сорок, я более или менее протрезвела и начинаю паниковать. В баре уже почти никого не осталось. Пора возвращаться в отель. Черт, Люси, где же ты?!

В два ночи из клуба нетвердой походкой выходят последние посетители – это квартет девиц из Нидерландов.

– Эй, вы не видели Люси? – спрашиваю я.

– Видели, – отвечает одна из них. – Часа два назад. Она ушла с тем парнем в черном.

Слышу скрип за спиной, оборачиваюсь; итальянец в белой рубашке закрывает дверь на навесной замок.

– Подождите, – говорю я. – Там еще моя кузина осталась.

Молодой человек качает головой:

– Нет, синьорина, там никого нет, все ушли.

У меня голова идет кругом. Что теперь делать? Какой протокол у девушек, которые решили потусоваться? Что случается, когда подруга решила с кем-то замутить? Она вернется сюда? Мне ее ждать? Или теперь каждая сама по себе? Почему я не расспросила об этом раньше? И почему, черт возьми, мы не одолжили телефон у Поппи?!

Жду еще двадцать минут. На кампо Санта-Маргерита ни души, и я понятия не имею, в каком направлении надо идти, чтобы попасть в гостиницу. Прошло три дня, но Венеция для меня так и осталась лабиринтом. У меня же были карты, ну почему, когда надо, их никогда не оказывается под рукой? Захожу в приложение в телефоне, но без очков ни черта не видно.

Схватившись руками за голову, я поворачиваюсь вокруг своей оси, потом медленно двигаюсь в ту сторону, откуда, как мне кажется, мы сюда пришли. Сворачиваю в переулок. Свет фонарей на площади тускнеет. Мне становится не по себе. Я не узнаю это место и не уверена, что иду в правильном направлении.

Из темных окон последних этажей доносятся чьи-то крики. У меня мурашки бегут по телу от страха. Надо сосредоточиться, но я все еще плохо соображаю. Трусцой бегу в конец улицы, и плевать, что каблуки цокают так, что за версту слышно. Выскакиваю на перекресток. Улица разбегается в трех направлениях.

– Вот дьявол!

Вокруг так темно, что совершенно нереально разглядеть названия улиц на домах. Пульс учащается. Выбираю одну из улочек, потом возвращаюсь, разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, иду в противоположную сторону. Ох, если бы сейчас рядом был Мэтт! Он бы встряхнул меня, помог бы рассуждать здраво. Но это несправедливо. Нечестно использовать его как пятновыводитель всякий раз, когда я вляпываюсь в дерьмо, а потом выкидывать за ненадобностью.

На улице появляется парочка молодых людей. Я бросаюсь им навстречу.

– Простите, пожалуйста. Mi scusate.

Голос у меня дрожит. Парень раздраженно отмахивается, как будто я какая-нибудь приставучая побирушка, и они идут дальше.

Я двигаюсь по узкой улочке, поднимаюсь на мост. Не могу понять: мы переходили через него или нет? Проклятье!

Вспоминаю случай из детства. В приготовительном классе отменили занятия из-за снегопада. Мы с Дарией возвращаемся из школы. Сапоги на резиновой подошве утопают в жидком снегу. Дария идет рядом, но снег слепит глаза, и я почти не вижу ее. Мне становится страшно, что мы никогда не найдем дорогу домой.

«Не потеряй меня!» – кричу я, а кусачий ветер дует в лицо.

Старшая сестра берет мою руку в варежке в свою и говорит, что никогда меня не оставит. И я вдруг чувствую себя в полной безопасности.

Остановившись, запускаю руку в сумку, нащупываю медальон со святым Христофором, а потом достаю телефон.

У нас дома сейчас вечер. Я прищуриваюсь и с трудом нахожу нужный номер.

Сестра отвечает после второго гудка:

– Эмми?

У меня сжимается горло.

– Дар, – с трудом выдавливаю я.

– Ты уже дома? Прошу, скажи «да». Бабушка с ума сходит.

Я закрываю глаза. Я совсем одна на этой узкой улочке и, кажется, сейчас бы все отдала, лишь бы оказаться в своем маленьком уютном Эмвилле.

– Я потерялась.

– Что происходит? Ты где? – В ее голосе звучат те же настойчивые нотки, что и одиннадцать лет назад, когда я позвонила ей в новогоднюю ночь.

– Я в Венеции. Люси куда-то ушла, а я заблудилась и не пойму, где нахожусь.

Дария облегченно вздыхает:

– Все в порядке, не дергайся. У тебя же есть адрес отеля? Вызови такси. Не пытайся искать Люси. Просто возвращайся в гостиницу.

– Хорошо. – Не вижу смысла напоминать сестре о том, что в Венеции нет машин; она почувствует себя глупо. – Спасибо, Дар.

– И это все твои проблемы?

Я смотрю вдоль пустой улочки:

– Нет. Есть кое-что еще. – Я прислоняюсь к оштукатуренной стене, как будто она может послужить мне укрытием. – Что с нами произошло, Дар? – В воздухе повисает гробовая тишина; я потираю саднящее горло. – Я тебя чем-то обидела? И теперь ты меня из-за этого ненавидишь?

– О чем ты, Эмили?

На самом деле она все прекрасно понимает, я в этом даже не сомневаюсь.

Я тяжело сглатываю и с трудом выдавливаю из себя:

– Я люблю тебя, Дар.

Так неловко говорить о своих чувствах, мы уже сто лет не были искренни друг с другом.

Сестра выдерживает короткую паузу, а потом произносит:

– Слушай, ты должна вернуться, и поскорее. Никогда не видела бабушку в таком состоянии.

На меня наваливается пьяная тоска. Я слышу вдалеке чьи-то шаги, потом футах в сорока вижу силуэт мужчины.

– Ладно, мне пора.

Прячу телефон в карман и быстро иду по улице. Пульс учащается. Впереди еще один мост. Господи, где я?

Мои каблуки громко цокают по мосту. От страха иду очень быстро, но шаги незнакомца все равно неумолимо приближаются. У меня земля горит под ногами. Меня сейчас похитят, убьют, продадут в сексуальное рабство. Неужели это наказание за то, что я предала бабушку?

А шаги уже совсем рядом. Я готова закричать и вот-вот лишусь сознания от страха. Сбоку возникает высокий мужчина.

– Posso aiutarla?

Я ловлю ртом воздух, у меня дрожат ноги, еще немного – и я упаду в обморок.

– Я могу вам помочь? – повторяет незнакомец по-английски.

В тусклом свете фонаря трудно разглядеть его лицо.

Пытаюсь восстановить дыхание.

– Оставьте… отстаньте от меня. Пожалуйста.

– Все в порядке, – говорит он. – Не бойтесь, я вас не обижу.

Я набираюсь смелости и поворачиваюсь к нему лицом. Его карие глаза светятся, как свечи в темной пещере.

– Вы заблудились?

– Я… – Я беру себя в руки. – Я ищу дорогу в отель «Ка’ Сагредо», это на кампо Санта-София.

Мужчина задумчиво трет подбородок:

– Да, я знаю, где это. Идемте со мной.

– Нет. Просто скажите, куда идти.

– Так вы вряд ли запомните. Будет проще, если я вас провожу.

– Тогда ладно, извините. – Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Подождите. – Мужчина поднимает руки. – Вижу, вы мне не доверяете. Это разумно, следует быть осторожной. Ладно. Идите вон туда. – Он показывает в противоположную сторону. – В конце улицы повернете направо, потом налево и еще раз налево. Затем перейдете мост…

– Стойте, – перебиваю я. – Хорошо… пойдемте вместе.

Незнакомец ведет меня по темной улице. Это странно, но инстинкт подсказывает мне, что с ним я в безопасности. Он берет меня за локоть, и мы переходим мост. Пять минут спустя идем по еще одной узкой улочке и поднимаемся на очередной мост. Здесь светло и даже как-то празднично. С полдюжины гондол покачиваются внизу, они как будто ждут меня.

Мужчина машет рукой гондольеру, помогает мне спуститься в лодку и садится рядом.

– Меня зовут Джованни, – представляется он. – Джованни Гелли.

– А я Эм… Эмилия Антонелли.

Я вспоминаю о прозрачной блузке и прикрываю грудь руками.

Гондольер отталкивается веслом от причала. Мы медленно плывем по лунной дорожке на темно-синей воде. Я поеживаюсь от холодного ночного ветра. Джованни накидывает мне на плечи свою кожаную куртку:

– Так лучше?

– Спасибо, – улыбаюсь я.

Джованни болтает о том о сем, и я постепенно расслабляюсь. Он рассказывает, что работает официантом в ресторане своего дяди. А затем интересуется, откуда я приехала.

– Из Нью-Йорка, – отвечаю я, но не уточняю, что из Бенсонхёрста, пусть думает, что с Манхэттена.

Джованни приподнимает брови и понимающе кивает.

– Моя мечта – когда-нибудь побывать в Калифорнии. – Он пожимает мне руку. – Без обид, я слышал, что Нью-Йорк – прекрасный город.

Я смеюсь. Мне легко и так приятно ощущать тепло его руки, чувствовать, как его бедро прижимается к моему бедру. Я с удовольствием вдыхаю исходящий от его куртки мускусный запах. Видела бы меня сейчас кузина! И тетя Поппи. Я стараюсь, как и обещала. Пусть это звучит, как говорит Люси, слишком возвышенно, она вообще считает, что я живу в своем оторванном от жизни мирке, но это, без сомнения, самый романтичный момент в моей жизни.

Спустя двадцать минут гондола останавливается. Я поднимаю голову и вижу отель «Ка’ Сагредо». Господи, как же мне хочется остаться здесь, в этой маленькой лодке с красивым итальянцем, который подарил мне чувство абсолютной защищенности!

– Вот вы и на месте, – бархатным голосом говорит Джованни. – Доставил вас в целости и сохранности, как и обещал.

– Спасибо. Вы мой спаситель.

– Рад был вам помочь, Эмилия. – Джованни подает мне руку и помогает выйти из гондолы. – Желаю хорошо провести остаток ночи.

Он улыбается. Его глаза излучают нежность. У меня сердце чуть не выпрыгивает из груди. Может, пригласить его на бокал вина? Как мне следует вести себя в такой ситуации? Как повела бы себя Люси?

Я с трудом сглатываю:

– Доброй ночи.

Джованни машет мне рукой:

– Buona notte[40].

По пути в отель ругаю себя последними словами. Люси всегда будет пенять мне за этот упущенный шанс.

Я уже у входа, и тут он меня окликает:

– Эмилия!

Я оборачиваюсь:

– Да?

Джованни качает головой, улыбается и манит меня пальцем.

У меня сердце снова чуть не выпрыгивает из груди. Я иду к гондоле и думаю только о том, чтобы не сорваться и не побежать. С каждым шагом чувствую себя все увереннее. Ты стала такой. Но ты не обязана оставаться такой всю жизнь. Поппи права. Я могу быть той, кем захочу. И сегодня ночью я буду смелой.

Последний шаг. Я могу дотянуться до него рукой. Не оставляю себе шанса струсить, встаю на цыпочки, закрываю глаза и целую Джованни в губы.

Он дергается, как будто я его шокером ударила, и вытирает губы тыльной стороной ладони.

– La mia giacca[41]. – Джованни показывает на куртку у меня на плечах.

– О господи! – Я еще чувствую, как колются его усы. – Мне показалось… – Я заливаюсь краской от стыда. – Простите. – Я сдергиваю куртку и передаю ее Джованни. – Еще раз спасибо.

Машу ему рукой и быстро удаляюсь в сторону отеля, а сама кляну себя на чем свет стоит. Какая же я идиотка!

– Эмилия! – снова окликает меня Джованни.

Закрываю глаза и задерживаю дыхание. Оборачиваюсь. Его глаза мерцают в лунном свете.

– Боюсь, что моей жене не понравилось бы, – говорит он, – если бы она узнала, что я одолжил свою куртку прекрасной девушке, с которой путешествовал ночью по волшебной лунной дорожке.

У меня получается улыбнуться. Джованни, не отрываясь, смотрит мне в глаза, а гондольер отталкивается веслом от причала. Я стою и смотрю, как мой герой – мой женатый герой – постепенно исчезает в темноте.

Глава 26

Эмилия

День четвертый. Венеция

Ялежу в кровати с блокнотом под боком. Пялюсь в потолок и думаю о Джованни, о Дарии, о Люси, которая до сих пор еще не вернулась в отель. В час, когда непроглядно-черная ночь уступает место лиловому рассвету, наконец-то слышу, как открывается дверь в номер.

Приподнимаюсь на локте:

– Привет, Люси.

– Тихо ты! – шипит кузина и, не переодеваясь в пижаму, забирается под покрывало и закрывает глаза.

Где она пропадала целую ночь? Все ли с ней в порядке? Как она добралась до гостиницы?

При тусклом свете разглядываю ее бледное лицо. Щеки немного распухли от избытка алкоголя, волосы спутались. Когда Люси спит с приоткрытыми губами, сразу видно, что она совсем не такая крутая, какой хочет казаться, а очень даже ранимая.

Она провела ночь с тем парнем из «Иль кампо»? Меня в дрожь бросает при одном воспоминании о том, как его приятель Гарри зажимал меня возле бара. То есть это нормально для одиноких женщин? От нас ждут, что мы будем трахаться с незнакомцем без малейшего намека на симпатию? Без обещаний встретиться назавтра, даже не притворяясь, будто влюблены?

– Эм? – сонным голосом зовет меня Люси.

– Что?

– Как думаешь, есть шанс, хотя бы самый малюсенький, что Поппи действительно избавит нас от проклятия?

– Я… я не знаю. Просто не представляю, как она сможет это сделать.

Кузина кивает и довольно быстро засыпает снова.

Я осторожно убираю прядь волос с ее лица. Люси – воительница, ступившая на минное поле свиданий. В отличие от меня она не сдается и раз за разом ввязывается в битву. От слез щиплет глаза. Бедная, бедная Люси! А я – трусиха.

Если это чертово проклятие действительно существует, клянусь, что с этого момента я буду делать все, абсолютно все, чтобы только от него избавиться!

Пролежав в постели еще час, я понимаю, что уже не засну, и на цыпочках выхожу на балкон. Солнце постепенно окрашивает небо в розовый цвет. Канал притих, слышен только легкий плеск воды о бетонный причал.

– Buongiorno.

Я вздрагиваю. Тетя Поппи в халате и босиком сидит в шезлонге и пьет кофе. Она улыбается и расставляет руки для объятий.

– Доброе утро! – Я наклоняюсь и обнимаю тетю. – Ты рано встала.

– Я никогда не пропускаю рассвет. – Поппи похлопывает по шезлонгу, я усаживаюсь рядом, и она обнимает меня за плечи. – Расскажи, как прошел твой вечер. Хорошо провели время?

Я смотрю на розовый горизонт:

– Это была настоящая катастрофа, с легкой примесью отвращения и унижения. Ах да, еще сдобренная солидной порцией ужаса.

– Всегда непросто, когда притворяешься не тем, кто ты есть на самом деле, – говорит Поппи.

– Что ты имеешь в виду?

– Вчера вечером ты вырядилась и накрасилась, как Люси.

– Но ты же сама меня подначивала.

Поппи вытирает тушь, размазанную у меня под глазом.

– В поисках своей настоящей личности порой приходится примерить не одну личину. Понимаешь, никогда не узнаешь, кто ты на самом деле, пока не откажешься от желания быть кем-то другим. – У тети блестят глаза. – А теперь продолжай, расскажи о своем вечере.

Я тяжело вздыхаю:

– В баре было очень много людей, и я не смогла найти Люси. Я пошла домой одна и потерялась. И я понятия не имела, в какой стороне отель. Здесь все улицы, мосты и площади похожи друг на друга. – У меня даже дыхание учащается при воспоминании о том, сколько страха я натерпелась этой ночью, но я расправляю плечи и добавляю: – Было темно, а я… – На губах тети появляется лукавая улыбка, но я стараюсь не обращать на это внимания. – Я надеялась, что кто-нибудь мне поможет, но люди равнодушно проходили мимо. Просто гуляли… – Во мне поднимается волна раздражения. – Чего ты улыбаешься? Меня ведь могли убить.

Поппи пожимает плечами:

– Да, и теперь, я уверена, ты больше никогда не окажешься одна на улице после проведенного за выпивкой вечера. Все могло очень плохо закончиться, но, к счастью, ты сумела сохранить самообладание. Ты умная, одаренная женщина, Эмилия, и сегодня ночью ты пережила приключение.

– Приключение? Да это был сущий кошмар!

– Жизнь преподнесла тебе ценный урок, он пойдет тебе на пользу, когда наконец-то примешь решение стать самой собой. – Тетя берет меня за руки, словно собирается поделиться очень мудрым советом. – Потерявшись, всегда находишь красоту. Можно потеряться в книге. В чьих-то глазах. В симфонии, которая способна растрогать тебя до слез. – Поппи улыбается. – Можно в звездную ночь потеряться в прекрасном плавучем городе. Это же чудесно, правда? А вот быть найденной – это сплошное разочарование.

Я была одна в чужом городе, изрядно пьяная и до смерти перепуганная. Но и в словах тети тоже есть определенный смысл. Я танцевала с крутыми девушками. Дала отпор мерзкому типу. Смогла вернуться в отель. Если забыть о том, что Джованни оказался женатым мужчиной, было так чудесно сидеть рядом с ним в гондоле. Теперь у меня и впрямь появилось воспоминание, история, которой можно с кем-нибудь поделиться, или даже сцена для будущего романа.

Я смотрю на Венецианскую лагуну, на мелкие волны в розовых и коралловых тонах и начинаю гордиться собой. На секунду даже позволяю себе поверить в то, что я одаренная. В то, что, когда вернусь в Бенсонхёрст, в свой безопасный район и окажусь в окружении родных и друзей, смогу время от времени теряться. Потому что теперь я узнала, где можно найти красоту.

– Когда я в следующий раз решу потеряться, то сделаю это трезвой. И в очках!

– Говорю же, ты умная женщина. – Тетя тихо смеется, а потом уже серьезно продолжает: – Твоя кузина… она тоже потерялась, но иначе. Мы должны помочь Лучане найти себя.

Во вторник в оптике много посетителей. Я сижу напротив зеркала, а продавщица-супермодель примеряет на меня новые, сделанные на заказ очки.

– Bellissima! – довольно восклицает она.

Я замечаю, что за нами с интересом наблюдает мужчина в кожаной куртке.

– Вы скоро привыкнете к тому, что привлекаете внимание, – шепчет продавщица.

В десять часов мы садимся в поезд на вокзале Санта-Лючия. Я в новых очках иду за Поппи по проходу. Сегодня она бледная, как привидение, это особенно бросается в глаза по контрасту с ее нарядом – широкие желтые слаксы и белая блузка с банановым принтом, а под воротником – малиновый аскотский галстук. И тем не менее все смотрят не на тетю, а на меня. И как только я позволила уговорить себя на покупку таких приметных очков? Я скучаю по своим старым и удобным, в которых меня никто не замечал. Заняв свое место, я открываю сумочку и тянусь за потертым очечником.

Люси крепко берет меня за руку:

– Даже не вздумай.

Бросаю очечник обратно в сумку. Надо признать: в оправе с большими линзами обзор гораздо лучше.

Поезд отходит строго по расписанию, ровно в десять тридцать пять. Тетя сидит напротив нас с Люси, она уткнулась носом в окно и машет всем подряд.

Вскоре острова Венеции тают вдали. Я мысленно прощаюсь с волшебным плавучим городом, с его бесконечными каналами, золотистыми закатами, лабиринтами вымощенных булыжником улиц и древними мостами.

Я ставлю свой телефон на подзарядку, но розетка, похоже, не работает. Поворачиваюсь к Люси. Она массирует лоб и выглядит при этом кисло, как свернувшееся молоко.

– Хорошо вчера погуляла? – как минимум третий раз за утро спрашиваю я.

Люси потягивается, и на ее лице появляется улыбка.

– Ты же его видела. Горячий парень, да?

– Да, – соглашаюсь я и пытаюсь вспомнить лицо того типа. – И он реально на тебя запал.

Улыбка кузины исчезает.

– Еще бы, а теперь мы уезжаем, и я больше никогда его не увижу.

– Вы можете поддерживать связь. Есть же электронная почта.

Люси закатывает глаза:

– Да уж, этот парень просто мечтает обзавестись подружкой по переписке. Ну ты и сказанула, Эм!

Поппи смотрит на внучатую племянницу и говорит:

– Существует множество возможностей получше узнать человека. И не стоит их игнорировать.

Люси достает из сумки тюбик с блеском для губ.

– О чем это ты?

Она передает мне тюбик, я недолго колеблюсь, но потом выдавливаю немного на кончик пальца.

– Близость – это связь не только телесная, тут и голову подключать надо, – поясняет тетя. – Когда используешь лишь один вариант, все заканчивается либо бессмысленным сексом, либо платоническими отношениями. А надо стремиться к гармонии.

– Да неужели? – хмыкает Люси. – Кто бы мог подумать! Спасибо, доктор Фил[42].

Несмотря на скептическую реакцию кузины, мне совет тети кажется полезным. Может, наши отношения с Мэттом и впрямь могут перерасти во что-то большее, если я приложу определенные усилия?

Поппи снова отворачивается к окну, а я шепотом говорю Люси:

– Она просто хочет помочь. Я вот тоже тебя не понимаю. Серьезно. Ты подвергаешь себя опасности, когда соглашаешься пойти с абсолютно незнакомыми парнями. Да, тебе нравится секс. Это понятно, но…

– С чего ты взяла, что мне нравится секс?

Люси смотрит на меня в упор, и я вижу в ее глазах такую боль, что не могу вымолвить ни слова. Моя кузина, которая за три дня дважды уходила ночью в «самоволку», отвязная девица, которая так лихо отдается любому мужику, стоит ему только проявить интерес, оказывается, даже не получает удовольствия от секса.

Мы не слушаем свое сердце, когда думаем, что это поможет нам стать любимыми.

За окнами проплывают желтые поля и зеленые холмы, где пасутся стада овец, изредка попадаются каменные фермерские дома. Вскоре я погружаюсь в свою вымышленную историю, представляю, как герои моего романа втайне от всех проводят выходные в этом странном месте. Пока я набрасываю в уме сюжетные линии, Люси возится с моими волосами, она разделяет их на пряди и бормочет что-то о том, какая именно прическа лучше подойдет к овалу моего лица. Я улыбаюсь и осторожно, чтобы не помешать кузине, открываю блокнот. Сидя спиной к Люси, я начинаю писать и очень скоро забываю обо всем на свете.

Минут через десять я отвлекаюсь и ощупываю голову. Коса спадает мне на плечо. Я оборачиваюсь и вижу, что Люси, заглядывая через плечо… читает мою историю!

Я захлопываю блокнот.

– Эй! – возмущается кузина. – Я еще не дочитала.

– И как долго ты подглядываешь?

– Достаточно долго, чтобы понять: ты пишешь книгу. – Она выхватывает у меня блокнот.

– Отдай!

Лучана держит блокнот над головой и читает вслух:

– «Он погладил ее по щеке, и от его прикосновений у нее по коже так и побежали мурашки».

– Прекрати!

– «Она посмотрела на него, и в ее глазах зажглось желание».

Наконец отнимаю у Люси свой блокнот.

– Ты только не тяни с продолжением! – говорит она. – Мне интересно узнать, что будет дальше.

Я запихиваю блокнот в сумку и трясу головой. Это так унизительно, мне даже дышать трудно.

– Прекрати. Это не смешно.

– А я и не пыталась тебя развеселить. И какой смысл прятать? Если ты пишешь книгу, то наверняка хочешь, чтобы ее прочитали, разве нет? Кстати, коса получилась что надо. Эй, Поппи, глянь, какую прическу я соорудила Эм.

На бледном лице тети появляется слабый румянец.

– Эмилия, да ты просто красавица! Отличная работа, Лучана! Рико очень любил, когда я заплетала косу.

Люси перекидывает косу мне на плечо.

– А ты потом видела Рико? Ну, после того, как твой отец, образно говоря, отрезал ему яйца?

Поппи вздыхает:

– Та апрельская ночь, когда отец прогнал Рико, была самой долгой в моей жизни. Я не могла ни о чем думать. Не могла заснуть. Казалось, я даже дышать больше не могу. И я отчаянно молилась. А наутро у меня в голове прояснилось. Я поклялась себе, что больше никогда не буду слушать тех, кто принимает решение за меня. – Поппи смотрит в окно. – И почему только я не сдержала слово, данное себе самой?

Глава 27

Поппи

1960 год, Флоренция – Амальфи

Япервая выскочила из автобуса на остановке «Площадь Синьории» и бежала не останавливаясь до дома, где Рико снимал квартиру. Мне надо было его увидеть, я должна была рассказать ему о своем выборе. Я выбрала его. Еле-еле отдышавшись, я вошла в дом и шепотом позвала:

– Рико?

Глаза постепенно привыкли к полумраку. Я моргнула раз, другой. В комнате было пусто. Все, что принадлежало Рико, исчезло. Бритва, расческа, футляр от скрипки. У меня защемило сердце. Мужчина, которого я любила, исчез.

За спиной скрипнула дверь. Я обернулась, рассчитывая, что это вернулся Рико, но вместо него увидела женщину с ведром и шваброй.

Я кинулась к ней:

– Меня зовут Поппи, я подруга Рико, то есть Эриха. Вы не знаете, где он?

Женщина достала из кармана халата конверт и протянула его мне. На нем по диагонали было написано: «Поппи».

Я вскрыла конверт.

Моя единственная любовь!

Когда ты получишь это письмо, я уже буду ехать на поезде в сторону Неаполя. Сердце мое просто разрывается от горя, но я должен оказаться подальше от тебя. Есть такой город – Амальфи, он сбегает по горным склонам к Салернскому заливу. Говорят, людей там еще больше, чем во Флоренции. Толпы богатых туристов, которые ищут развлечений. Я начну все с чистого листа. Новая жизнь в Амальфи: красивейшее побережье, солнце и свобода. Это то, ради чего я сюда приехал. Правда, теперь я всегда буду тосковать по тебе. Мio unico amore, ты – самое важное, что случилось в моей жизни.

Пожалуйста, прояви уважение к воле отца; поверь, я тоже прекрасно все понимаю. Кровь родная не водица, и я не хочу, чтобы из-за меня ты рассорилась с семьей. Не оглядывайся назад с печалью. Помни только о любви, о том сладостном времени, когда две души сливались в одной песне.

Желаю тебе без помех добраться до Америки.

Не сомневаюсь, что там ты обретешь счастье и ни в чем не будешь нуждаться. Ну а я стану каждый вечер перед сном молиться за тебя, просить Господа, чтобы никто и никогда тебя не обидел. Верю, что Всевышний услышит мои молитвы.

И еще: я буду любить тебя до последнего вздоха, до того момента, которого одновременно жду и боюсь.

Я самый счастливый и самый несчастный человек в этом мире.

Моя прекрасная papavero, люблю тебя и буду любить, сколько хватит сил.

Рико.

Я сразу приняла решение и ни секунды не колебалась. Выскочила из квартиры, помчалась на железнодорожный вокзал и уже через два часа покинула Флоренцию. Сошла с поезда и пересела на автобус. Ближе к сумеркам автобус прибыл в Амальфи. И я сразу спросила, как пройти на главную городскую площадь.

И он действительно был там, на Пьяцца-дель-Дуомо. Люди хлопали скрипачу из Германии. Надо же, совсем новый человек в этом городке на побережье Тирренского моря, а вокруг него уже собралась небольшая толпа. Рико играл нашу любимую песню, хит Дорис Дэй «Que será, será». Он впервые исполнял ее на публике. А я шепотом подпевала: «Que será, será[43]. Whatever will be, will be. The future’s not ours to see»[44].

Смычок скользил вверх-вниз по струнам, настойчиво и в то же время очень нежно. Я стояла, сцепив руки; сердце колотилось, как птица в клетке.

А потом Рико увидел меня. Он опустил смычок и подбежал ко мне:

– Mio unico amore!

Рико обнял меня и поднял над землей. Слезы застилали глаза, я ничего не видела. Люди вокруг смеялись и аплодировали. В этот момент я поняла: я дома.

Мы сняли крошечную квартирку над пекарней в небольшом городке Равелло в трех километрах от Амальфи. Я сразу устроилась на работу в пекарню на первом этаже. Рико каждый день играл на скрипке – до обеда и вечером. Людей на Амальфитанском побережье действительно оказалось очень много, да и туристы тут были богаче, чем во Флоренции, однако наши заработки были весьма скромными. Зато мы чувствовали себя как королевская чета, хотя нашим дворцом и служила крохотная комнатка. Каждый вечер мы поднимались на крышу, пили вино и любовались тем, как солнце садится в Тирренское море.

Лето постепенно перетекло в осень. Наступил октябрь, ночи стали холоднее. У нас в квартире не было отопления, мы спали в обнимку под несколькими одеялами, наше дыхание превращалось в пар. Рико каждый день спрашивал меня, какой подарок я хочу на свой день рождения. Думаю, он боялся, что я чувствую себя одиноко, скучаю по родным и жалею о том, что решила последовать за ним. И каждый раз я неизменно отвечала: «Тебя».

В тот год двадцать второе октября выпало на субботу. Погода была чудесная. Хозяин пекарни дал мне выходной. Мы с Рико весь день провели вместе: ходили по магазинам, с утра заглянули в кафе на чашечку капучино, а ближе к вечеру выпили там по бокалу вина. Когда солнце начало клониться к закату, я сидела на площади, смотрела, как выступает Рико, и благодарила небеса за то, что они послали мне такого красивого и талантливого мужчину. Это был мой самый лучший день рождения.

В половине восьмого я вернулась домой и приготовила ужин. Спустя час Рико легко взбежал по лестнице, в руках у него была перевязанная красной лентой коробка. Он обнял меня, оторвал от пола и страстно поцеловал.

Клянусь, я запомнила этот момент на всю жизнь: запах чеснока от дымившегося на плите соте, его сильные руки на моей талии и золотые искры в его глазах.

Рико перестал меня кружить, усадил на стул и выключил плиту.

Потом протянул мне коробку и с загадочным видом произнес:

– Это тебе.

Я развязала ленту и открыла коробку. Внутри было белое платье из тонкого льна. Ничего красивее я в жизни не видела. И я знала, что Рико не мог позволить себе такой дорогой подарок.

Он лег на кровать, заложив руки за голову, и улыбался, глядя, как я примеряю его подарок. Ткань была такой мягкой. Я чувствовала себя настоящей принцессой. Это было как в сказке. Прежде я почти всю жизнь донашивала за Розой платья, которые шила наша мама.

– Мне очень нравится, – сказала я. – Но оно, наверное, очень дорогое.

– Для тебя, моя прекрасная Поппи, я готов отдать все на свете – да и этого будет мало. – Рико спрыгнул с кровати и взял меня за руку. – Идем.

Я рассмеялась:

– Куда это ты собрался на ночь глядя?

Но он увлек меня за собой вниз по лестнице и вывел из дома.

На улице было холодно. Рико обнял меня за плечи. В небе месяц играл в прятки с облаками и рисовал тени на улицах. Город готовился ко сну, а Рико привел меня на ступени кафедрального собора Равелло.

– Что-то рановато ты нынче решил помолиться, – пошутила я.

Рико поцелуем заткнул мне рот, не дав договорить. А потом опустился на одно колено:

– Паолина Мария Фонтана, ты согласна стать моей женой?

Глава 28

Эмилия

День четвертый. Флоренция

Поезд прибывает во Флоренцию, на вокзал Санта-Мария-Новелла. Поппи выпрямляется и оглядывается по сторонам с таким видом, будто забыла, где мы.

Люси берет ее за руку:

– И что было дальше? Вы поженились? Ты избавилась от проклятия?

– Рико не являлся гражданином Италии. А у меня не было с собой свидетельства о рождении. Я не догадалась его захватить, когда уходила из дому.

Моя кузина громко стонет:

– И что? Ты сняла проклятие или нет?

Поппи задумчиво смотрит на нее и говорит:

– Я продолжу свой рассказ позже.

Люси опускает голову на откидной столик и легонько стучит по нему кулаком.

На вокзале полно туристов, повсюду, куда ни посмотри, развешаны плакаты с объявлением о грядущей sciopero[45], что бы это ни значило, и требованиями справедливой зарплаты для железнодорожных рабочих. Поппи высматривает водителя, который должен отвезти нас в Треспиано. Она вся сияет, когда наконец его замечает, и радостно машет рукой:

– Габриэле!

Тетя идет, да, она не бежит и даже не семенит, а медленно идет по платформе на плохо гнущихся ногах. Высокий итальянец в джинсах и белой рубашке приподнимает ее над перроном, а она целует его в обе щеки. Я невольно улыбаюсь. Просто удивительно, сколько у Поппи друзей здесь, в четырех тысячах миль от дома.

Тетя машет нам с Люси:

– Идите сюда, девочки. Познакомьтесь, это Габриэле, наш водитель. Он все три дня будет в полном нашем распоряжении.

Люси исполняет свой коронный номер. Движение первое: наклоняется, чтобы Габриэле мог заглянуть ей «под капот». Движение второе: поправляет волосы так, чтобы несколько локонов прикрывали один глаз. Я думаю, она считает, что это очень сексуально, но лично мне всякий раз, когда я это вижу, хочется достать из сумочки заколку для волос.

– Привет, я Люси, – представляется она томным голосом.

Но Габриэле, надо отдать ему должное, не пялится на грудь, а смотрит ей в глаза… вернее, в глаз.

– Рад познакомиться, Люси. – У него низкий голос и очень сексуальный итальянский акцент.

Потом он поворачивается ко мне, и я почему-то вздрагиваю.

Габриэле смеется:

– Простите, не хотел вас напугать.

Я встряхиваю головой и поднимаю руку:

– Нет, все нормально, я нисколько не испугалась.

Вот только участившееся сердцебиение свидетельствует об обратном. Я с опаской смотрю на Габриэле: эти темные глаза чересчур проницательные, а саркастическая улыбка слишком обольстительная.

– Габриэле Вернаско. – Он протягивает мне теплую ладонь: какое крепкое у него рукопожатие. – Но вы зовите меня просто Гэйб, и давайте сразу перейдем на «ты».

Он ведет нас со станции к машине, наши чемоданы тянутся за ним, как стадо мулов. Люси семенит рядом с Гэйбом и без умолку болтает. Мы с Поппи плетемся позади и, полагаю, обе любуемся широкими плечами нашего провожатого, его непослушными темными кудрями и…

Поппи толкает меня локтем в бок и подмигивает:

– Интересный мужчина, да? – Я чувствую, что краснею, а тетя смеется. – Похоже, ты начала оживать, Эмилия, учишься быть собой.

Когда Поппи сказала, что Габриэле в нашем распоряжении на ближайшие три дня, я подумала, что его роль ограничится исполнением обязанностей водителя. Но оказывается, он не только шофер, он еще и экскурсовод, и хозяин гостиницы.

Гэйб укладывает наши чемоданы в багажник черного внедорожника:

– Предлагаю, перед тем как отправиться в гостиницу, пообедать в городе.

Тетя хлопает в ладоши:

– Отличная идея!

Вчетвером идем по улицам Флоренции, где Поппи много лет назад работала гидом и познакомилась с Рико. Река Арно разделяет этот красивейший средневековый город на две части. Флоренция совсем не похожа на Венецию. Она сакральная и космополитичная, модная и в то же время сохраняет старинное очарование.

Я чувствую аромат жареного мяса и свежего хлеба, и у меня начинает урчать желудок.

– Обожаю trippa[46]. – Габриэле останавливается возле уличного киоска. На тенте надпись – «Lampredotto». – Хочешь попробовать нашу версию гамбургеров? – спрашивает он меня.

– Конечно, – отвечает Люси и встает рядом с Гэйбом. – Я очень люблю мясо. Это свинина или говядина?

– Лампредотто делается из сычуга, это часть коровьего желудка, – поясняет тетя. – С виду напоминает миногу.

Люси брезгливо морщится, подносит руку ко рту, как будто ее сейчас вырвет, и спрашивает:

– Как будет по-итальянски «что за херня»?

Габриэле в ответ лишь улыбается, явно не собираясь учить гостью таким выражениям.

– Ладно, я понял, что это блюдо вам не по вкусу. А как насчет пиццы?

Оказавшись в центре Флоренции, мы выходим на чудесную площадь Синьории. Здесь продают палки для селфи и разные безделушки. Туристы гуляют с телефонами на изготовку, фотографируют копию статуи Давида и Палаццо Веккьо, где теперь располагается городская ратуша. Я медленно поворачиваюсь кругом, снимая панораму площади. Даже не верится, что я стою здесь, в колыбели Возрождения, а вокруг исторические памятники, о которых я только в книжках читала, и скульптуры великих Микеланджело и Донателло.

– Видите? – Я показываю на стрелочку. – В той стороне галерея Уффици. Это ведь там ты работала, да, Поппи?

– Да, – отвечает тетя, а сама смотрит в противоположном направлении.

Я оборачиваюсь. Поппи не отводит взгляда от фонтана, возле которого много лет назад играл на скрипке ее Рико. В центре восьмиугольного фонтана – статуя Нептуна; вокруг него смеющиеся сатиры и бронзовые речные божества; мраморные кони выскакивают из воды. Как, наверное, странно вернуться в город, над которым не властно время, где площадь выглядит точно так же, как шестьдесят лет назад, когда они с Рико гуляли по ней, взявшись за руки. Каждая мелочь, каждая деталь здесь должны напоминать тете о ее любви.

Габриэле показывает на небольшое кафе, и мы устраиваемся за столиком под огромным зонтом. Пьем вино, наслаждаемся вкуснейшей пиццей с моцареллой и базиликом. Гэйб рассказывает нам о своей предыдущей работе: он продавал элитные автомобили в частном дилерском центре на Виа Валфонда.

– Нет в мире автомобиля красивее «ламборджини диабло». Но вскоре это занятие мне надоело. Наши клиенты были очень состоятельными, так что я заколачивал хорошие деньги. Но эта работа разъедала мне душу.

Я киваю, мне нравится искренность Габриэле, я восхищаюсь его прямотой и, признаюсь, любуюсь его мускулистыми руками. Вспоминаю то, что сама делаю каждый день. Торгуя выпечкой, много не выручишь, да и покупатели у нас далеко не богатые люди. Но почему же сегодня мне кажется, что работа в маленькой кухне «Пекарни-кулинарии Луккези» разъедает мне душу?

– А какие-нибудь знаменитости в ваш центр заходили? – спрашивает Люси.

Кажется, она совсем не понимает, о чем говорит Гэйб.

Он добродушно смеется, так, словно беседует с маленькой девочкой.

– Да, и не раз. Как-то я продал «феррари» Стингу. – Гэйб снова переключает внимание на меня. – Я нашел настоящее призвание, когда впервые увидел свою будущую гостиницу. Естественно, тогда это была никакая не гостиница, а старый обветшавший фермерский дом, который к тому моменту пустовал уже около двух лет. Но я смог разглядеть его потенциал.

Габриэле пристально смотрит мне в глаза, как будто посылает зашифрованное послание о том, что и во мне он тоже видит потенциал. Надо бы его предостеречь, рассказать, как вчера я заблевала брюки одному парню.

– Я понял, что, если отнестись к этому дому с любовью и должной заботой, ему цены не будет.

Габриэле улыбается, а я вспоминаю слова Поппи. Ты не обязана оставаться такой всю жизнь. И в этот момент я впервые понимаю, как сильно хочу найти свое истинное лицо.

Примерно часа в четыре мы возвращаемся к внедорожнику. Гэйб распахивает заднюю дверь, тетя делает шаг в том направлении, но я ее останавливаю:

– Нет, Поппи, ты лучше садись спереди.

– Ерунда, – она забирается на заднее сиденье, – я уже сто раз видела здешние пейзажи.

Гэйб помогает ей пристегнуть ремень безопасности, а потом открывает переднюю дверь.

Люси твердо решила занять место рядом с водителем. Она кидается туда с криком:

– Кто не успел, тот опоздал!

– Кто и куда опоздал? – Гэйб непонимающе округляет глаза, как будто ждет, что сейчас возле машины появится еще какой-нибудь американский турист.

– Просто поговорка такая, – объясняет ему Люси. – Это значит, что я сяду…

– Эмилия? – перебивает ее Гэйб и широким жестом приглашает меня занять пассажирское место.

– Я? Впереди?

– Прошу тебя.

Стараясь не смотреть на Люси, я забираюсь на пассажирское сиденье. Я уверена, что она недовольна, но не отказываться же мне, в самом деле?

Я пристегиваю ремень безопасности, оглядываюсь назад и с извиняющимся видом улыбаюсь кузине. Она закатывает глаза.

Вскоре шум за окном утихает, машин вокруг становится все меньше, и улица превращается в проселочную дорогу: мы покинули Флоренцию. Гэйб сбрасывает скорость на каждом крутом повороте.

– У этой дороги изгибы покруче, чем у Афродиты, – говорит он.

– А я подумала о Бейонсе, – улыбаюсь я.

Гэйб смеется, и у меня на душе становится хорошо.

В полном восхищении любуюсь ландшафтом: эти пасторальные пейзажи настолько красивы, что так и подмывает выйти из машины и прогуляться по полям. Мимо проплывают холмы и террасы виноградников. Тут и там попадаются стога сена, повсюду пасутся коровы и овцы. Из труб маленьких сельских домишек поднимается дым. Я мысленно представляю, как дружная семья воображаемого фермера обедает за длинным деревянным столом.

Обгоняем четырех велосипедистов. Я открываю окно и машу им рукой. В воздухе пахнет сеном и лавандой, я вдыхаю аромат полной грудью.

Гэйб улыбается, тоже открывает окно и поясняет:

– Люблю запах этой земли, люблю чувствовать на щеках легкий ветерок.

На клеверном поле мирно пасутся несколько лошадей. Я оборачиваюсь, чтобы сказать про них Поппи, но она уже задремала. Тетя сейчас такая беззащитная – подбородок опустился на грудь, парик слегка съехал набок.

– А ты?… – Голос Габриэле заставляет меня вздрогнуть; он усмехается и протягивает ко мне руку. – Эмилия, не надо так дергаться, я вовсе не страшный.

– Знаю! – смеюсь я. – Извини. О чем ты хотел спросить?

– Ты деревенская девушка?

– Вообще-то, нет, – я улыбаюсь, – но сегодня – да.

– Ты должна вернуться сюда весной, когда цветут маки и окрестные поля словно бы полыхают в огне. А ранним утром, когда выпадает роса, – это просто невероятное зрелище. А вон то поле, – Гэйб показывает налево, – летом все в улыбающихся подсолнухах. Невозможно грустить, когда видишь, как они, задрав свои головки, смотрят на солнце.

Я улыбаюсь: Габриэле одновременно такой мужественный и романтичный.

Разговор обрывается. Мы едем по холмам, дорога идет то вверх, то вниз, то в объезд.

– Как называются те горы? – спрашиваю я, показывая на горизонт.

В уголках глаз Гэйба появляются морщинки.

– Вообще-то, мы называем их холмами.

Я со стоном качаю головой:

– Ну конечно. Холмы. Я из Бруклина, для меня любой холм – гора.

Он согласно кивает:

– Понимаю. Некоторые люди в самых обычных вещах видят нечто грандиозное. Думаю, Эмилия, ты как раз из таких.

Я обдумываю его слова. Неужели я действительно такая? И если да, то достоинство это или недостаток?

Габриэле похлопывает меня по руке и как будто отвечает на мой вопрос:

– Это хорошая черта.

Вскоре мы сворачиваем на длинную неасфальтированную подъездную дорогу. На полпути нас встречает лохматый черный пес, он бежит рядом с внедорожником, лает и отчаянно виляет хвостом.

– Ciао[47], Мокси, – здоровается с ним Гэйб.

Мы останавливаемся напротив очаровательного здания, построенного из разнокалиберных камней с вкраплениями кирпича.

– Приехали, – говорит Габриэле.

– Очень красивый дом! – Я поворачиваюсь назад.

Тетя спит с открытым ртом, совсем как ребенок.

Люси легонько похлопывает ее по щеке:

– Поппи, мы на месте.

Тетя не реагирует, и меня в какой-то момент охватывает страх, но потом я с облегчением вижу, что она дышит.

– Может, пусть она тут поспит немного, – предлагаю я.

Люси кивает. Мы смотрим на Поппи и, подозреваю, думаем об одном и том же. Это путешествие дорого ей обошлось. Наша жизнелюбивая Поппи угасает.

Мы оставляем окна открытыми и тихо уходим от машины.

Крыша из терракотовой черепицы радует глаз, и повсюду глиняные горшки с яркими цветами. По краям выложенной плиткой дорожки благоухают кусты красных роз. Над старинной деревянной дверью табличка: «Каза Фонтана».

Я обращаю на нее внимание:

– Фонтана? Но это же фамилия нашей семьи.

Гэйб кивает и открывает дверь:

– Sì. Здесь прошли детство и юность Поппи.

Я резко останавливаюсь:

– В этом доме?

– Я купил его у Поппи восемь лет назад. Естественно, я отреставрировал его и кое-что переделал.

– Подожди-ка… Этот дом принадлежал Поппи?

– Она приобрела его сорок лет назад, после того как арендная плата выросла настолько, что ее отец, синьор Фонтана, оказался уже не в состоянии платить землевладельцу.

Я не верю своим ушам.

– Поппи выкупила дом для своего отца?

– Ну да. Рискнула, взяв в банке кредит на солидную сумму. Если бы не Поппи, ее отец с матерью были бы вынуждены переехать к родственникам. А благодаря младшей дочери они смогли до самой смерти жить в этом доме.

Я часто моргаю и все никак не могу взять в толк:

– Значит, она с ним помирилась?

Гэйб кивает:

– И даже наняла сиделку, которая ухаживала за престарелым синьором Фонтаной.

Интересно, а бабушка Роза и дядя Дольфи знали, что Поппи спасла их родителей, когда те могли оказаться на улице? Я снова смотрю на опускающиеся каскадом поля, но в этот раз уже иными глазами. Теперь я представляю, как Альберто и Бруно работают в поле, а Роза приносит им обед. А этот прекрасный сад? Похоже, он сохранился в неизменном виде: тут все как было еще при моей прабабушке, синьоре Фонтана. Но ведь этот дом, кроме всего прочего, хранит ужасные воспоминания, воспоминания о том, что невозможно простить. Именно здесь отец строго-настрого запретил Поппи встречаться с Рико, прогнав ее возлюбленного. Почему она сейчас решила сюда вернуться?

Мы входим в кухню, точно так же вошел сюда Рико в то роковое воскресенье. Пол, наверняка из оригинального камня, блестит, как отполированный. Стены облицованы яркой красной и желтой кафельной плиткой. Двухконфорочная газовая плита, холодильник «Сабзиро» и стильные светильники создают в кухне современную атмосферу, но я все равно так и вижу, как моя прабабка стоит возле старой плиты и предупреждает Поппи и Рико о том, что они совершают большую ошибку. Меня даже в дрожь бросает.

– Сюда, – говорит Гэйб.

Проходим через арочный проем в гостиную. Комната просторная, высокий потолок поддерживают массивные, грубо оструганные балки, в углу – сложенный из камня камин. На одной стене висят современные, написанные маслом картины, а противоположная от пола до потолка заставлена книжными полками. Кожаная мебель и ковры внахлест на полу создают уютную атмосферу, которой, я полагаю, в пятидесятые годы прошлого века здесь и не пахло. Возле камина – кресло. Я представляю, как в тот день в нем сидел отец Поппи и как он встал, когда в доме появился Рико.

Я слышу чьи-то шаги, оборачиваюсь и охаю, увидев, как в комнату медленно входит Поппи. Сейчас она выглядит как жалкая пародия на ту энергичную женщину, которая без предупреждения появилась на экране моего смартфона два месяца назад. Плечи у нее поникли, под глазами темно-синие круги.

– Spettacolare![48] – Поппи оглядывает гостиную, обращает внимание на современную живопись и предметы антиквариата. – Этот старый дом выглядит meraviglioso[49], Габриэле. – Она поправляет парик. – Чего обо мне в данный момент не скажешь.

Тетя смеется, а я не в силах даже улыбнуться. Как можно восторгаться и радоваться, вернувшись в дом, где тебя предали, и так цепляться за тело, которое тебя подводит?

Поппи настаивает на том, чтобы мы поднялись в ее бывшую комнатку под самой крышей. Там следующие три дня будем ночевать мы с Люси. Гэйб открывает скрипучую дверь, и мы все вчетвером проходим в тесную спальню. Слева – крохотная ванная, ее, наверное, только недавно оборудовали. Дощатый пол за долгие годы истерся до блеска, но разноцветные коврики на полу поднимают настроение. Между двумя одинаковыми кроватями небольшое окно в старом переплете: оно пропускает в комнату свежий воздух и солнечный свет. Я представляю, как Поппи и Роза смотрят в это окошко на небо, загадывают желание, увидев падающую звезду, и делятся своими девичьими секретами.

Тетя молча оглядывает помещение, а потом просто разворачивается и выходит из комнаты.

Мы оставляем наверху свои чемоданы и спускаемся следом за ней.

Гэйб, придерживая тетю под руку, доводит ее до комнаты на первом этаже. Это помещение, декорированное в ярко-оранжевых тонах, он называет «номер Поппи». В вазе на прикроватном столике – свежие полевые цветы. На полу из керамической плитки – ковер из сизаля. На белом пуховом одеяле – разноцветные подушки. Идеальная комната для моей неординарной тетушки.

Поппи целует Габриэле в обе щеки:

– Grazie.

Она садится на край кровати и устало вздыхает.

– Ужин в восемь, – говорит Гэйб. – Тебе что-нибудь принести? Чашечку чая?

Поппи смотрит на Люси, на Габриэле, на меня и отвечает:

– У меня все есть, и больше мне ничего не нужно.

Я жду, пока голоса Люси и Гэйба не стихнут в коридоре, потом помогаю тете снять туфли и спрашиваю:

– Поппи, я не понимаю, почему ты выкупила этот дом для своего отца? Он ведь хотел разрушить твою жизнь.

Тетя снимает парик и берет с прикроватного столика бутылку с водой.

– А для чего еще нужна семья? Мы должны помогать друг другу. – Она показывает на свою сумочку. – Дай мне лекарство, оно в боковом кармашке.

Я достаю из сумки пузырек и успеваю прочитать предупреждение на этикетке: «Осторожно: влияет на способность к вождению автотранспорта и управлению механизмами».

Мне становится не по себе, я вытряхиваю красную капсулу на ладонь и передаю ее Поппи.

– А твой отец потом хотя бы попросил у тебя прощения? Или, может, мама?

– Нет, но этого и не требовалось. Я давным-давно их простила. – Тетя проглатывает капсулу, а я помогаю ей удобнее устроиться на подушках. – Любишь – прощаешь – любишь – и снова прощаешь. Это, моя дорогая девочка, круговорот любви.

Меня поражает ее благородство.

– А почему они не переехали в Америку?

– Поначалу планировали, но Бланка, младшая сестра моего отца, внезапно умерла от перитонита.

Я беру в изножье кровати одеяло и укрываю им тетю.

– Не вижу связи. Каким образом смерть прадедушкиной сестры помешала их эмиграции?

– Мать отца, моя бабушка, еще была жива. Предполагалось, что тетя Бланка будет за ней присматривать.

– Но Бланка внезапно умерла, и твой отец вынужден был остаться, чтобы ухаживать за престарелой матерью?

– Sì. Им пришлось распрощаться с мечтой об Америке. Такой удар! Вообще-то, Бланка была здоровой женщиной, на шесть лет моложе брата. Все думали, что она будет присматривать за матерью. А что еще ей делать? Она ведь была младшей дочерью в семье. Она, правда, встречалась с одним фермером. Он был вдовец и вполне мог предложить ей руку и сердце. Но это никого особо не волновало.

Глава 29

Эмилия

Тусклые солнечные пятна расползаются по нашей маленькой комнатке. Люси тихо посапывает на кровати. Из кухни поднимаются ароматы готовящегося ужина. Я откладываю блокнот, отключаю зарядное устройство телефона и встаю с кровати.

Габриэле застаю в кухне. Он с закатанными рукавами нарезает помидоры. Его лицо так и озаряется радостью при моем появлении. Хотя, возможно, мне это просто показалось.

– А вот и ты.

Гэйб улыбается, и я на что угодно готова поспорить: эта его улыбка безотказно действует на женщин. Он поднимает бокал с напитком насыщенного красного цвета:

– Не откажешься, если я предложу аперитив?

В такое время? Мы же пили вино за ланчем.

– Не откажусь!

– Сделаю тебе знаменитый «Негрони». Рецепт этого коктейля сто лет назад придумал граф Камилло Негрони. Это было здесь, в Тоскане.

– Отлично!

Я забираюсь на высокий табурет. Гэйб смешивает джин и горький ликер «Кампари», а я стараюсь не смотреть на его загорелые руки с черными волосками.

– Удалось насладиться маленькой сиестой? – спрашивает Габриэле и добавляет в бокал джиггер сладкого вермута.

– Я никогда не любила спать днем.

– Я тоже. Помнится, в детстве это очень расстраивало мою няню.

– У тебя была няня?

Гэйб опускает голову, нарезая апельсин, и непослушная черная прядь волос падает ему на лоб.

– Мой отец был весьма востребованным ювелиром. Они с мамой очень много путешествовали, а мы с сестрой вечно торчали дома с нянями. У меня было обеспеченное, спокойное и очень одинокое детство. – Гэйб криво ухмыляется. – Я часто спрашивал себя: зачем наши родители вообще завели детей?

Он старается говорить беззаботно, но я слышу в его голосе нотки скрытой обиды.

– О! – отвечаю я сочувственно. – Мне очень жаль.

Габриэле с бокалами в руках обходит кухонный остров и садится на табурет рядом со мной.

– Не надо меня жалеть. Посмотри вокруг, я живу в раю. Если бы не отцовское наследство, я бы никогда не смог купить эту гостиницу. – Он поднимает свой бокал: – Salute[50].

Я отпиваю глоток и мысленно засыпаю Гэйба вопросами: «Ты женат? У тебя есть дети? А твои губы, какие они на вкус?»

– Божественно вкусно, – говорю я и скорее показываю на свой бокал.

– А у тебя, Эмилия? У тебя было счастливое детство?

– Да, – машинально отвечаю я; но нет, сегодня я не стану торопиться с выводами. – Правда, моя мама умерла, когда мне было всего два года. У меня остались о ней только какие-то обрывочные воспоминания.

Я смотрю в окно, вечернее солнце окрашивает поля в оранжевые и золотые тона.

– Помню, как она стоит возле плиты и что-то размешивает в кастрюле. Помню ее глаза, когда она смотрит на меня с такой неподдельной любовью и нежностью. Потом кладет ложку на стол и обнимает меня. Мама прижимает меня к себе так крепко, что я чувствую, как бьется ее сердце. Мы как будто становимся одним целым. – Я встряхиваю головой. – Конечно, возможно ничего этого на самом деле и не было.

– Было, Эмилия. – Гэйб смотрит на меня в упор, его лицо так близко, что я могу разглядеть маленький шрам у него на подбородке. – Эти чувства, они где-то глубоко внутри нас. Мы рождаемся с инстинктивным знанием – мама нас любит. А когда это уходит, у нас в душе поселяется печаль, которую уже никогда не заглушить. – Он опускает глаза и качает головой. – Извини, что-то я в философию ударился.

Я прикасаюсь к его руке:

– Ничего. Все нормально. Ты так хорошо сформулировал то, что я чувствую всю свою жизнь.

Габриэле вновь поворачивается ко мне и, не отрываясь, смотрит на мое лицо. Его темные глаза затуманивается, а я с трудом сдерживаюсь, чтобы не погладить черную щетину на его чудесной щеке.

– Помощь нужна?

Я спрыгиваю с табурета, сердце бешено колотится в груди.

В дверях кухни застыла Люси в черных джинсах и красных туфлях. Вид у нее такой, будто она случайно стала свидетелем какого-то секретного эксперимента и теперь ломает голову, что же это было.

В вечернем воздухе плывет блюз. Мы с Люси накрываем стол во дворе – в беседке, опутанной глицинией. Первым делом – закуски: ветчина, молодой сыр, нарезанная тонкими ломтиками сердцевина артишока и оливки леччино.

Тетя появляется, как только Гэйб открывает бутылку кьянти.

– Чудесно. – Она говорит слабым голосом и даже после дневного сна двигается очень медленно.

У меня звонит телефон. Это снова Дария. Я уже пропустила один ее звонок, когда у меня разрядился мобильник.

Люси поднимает бокал и произносит своим самым чарующим голосом:

– За тебя, Габриэле!

Я быстро посылаю Дарии сообщение о том, что перезвоню завтра, и отключаю телефон.

– Salute, – отвечает Гэйб.

Когда мы с ним чокаемся, у меня дрожит рука.

– Не стоит так нервничать, – говорит он и подмигивает.

Я отвожу взгляд и беру бокал двумя руками.

– А где София? – оглядываясь по сторонам, спрашивает Поппи. – Она здесь? А мальчики?

У меня останавливается сердце: София? Мальчики?

– Здесь, – отвечает Гэйб, – завтра с ней увидишься. Она настояла на том, чтобы сегодня мы поужинали в спокойной обстановке.

Я чувствую, как у меня горят щеки. Слава богу, сейчас вечер и это не так заметно! А я-то, дура, с ним флиртовала. Могла же догадаться, что все так и будет!

– Ерунда! – возмущается Поппи. – Сходи и приведи их. И напомни Софии, что возраст неизменно побеждает красоту.

– Поппи, тебя, как всегда, не переупрямить, – смеется Гэйб.

Он встает из-за стола и идет по выложенной плиткой дорожке к небольшому коттеджу.

А спустя пару минут возвращается в обнимку с женщиной лет двадцати пяти, которая ведет двух кудрявых мальчиков. У женщины модная короткая стрижка, а одета она в джинсы с высокой талией и блузку без рукавов. Старший мальчик отпускает руку матери и бежит к Поппи.

Тетя принимает его в свои объятия:

– Франко! Как же ты вырос!

– Мне четыре с половиной года, – гордо объявляет ребенок.

– Мальчик, которому уже почти пять лет, заслуживает счастливую монетку. – Тетя кладет монетку в карман Франко.

– А Данте только два, – говорит он. – Ему еще рано получать монетку. Да, мама?

– Sì, Франко, – кивает женщина и треплет малыша по голове.

– Моя прекрасная София! – Поппи заключает в объятия молодую хозяйку гостиницы и целует ее в обе щеки, потом смотрит вниз на Данте, который стоит, обняв мамину ногу, и сосет большой палец. – Привет, дружочек.

Поппи хочет взять малыша на руки, но она настолько ослабла, что не может даже оторвать его от земли. У меня сердце кровью обливается, и я отворачиваюсь, чтобы пощадить гордость тети.

– Знакомьтесь: это София, – говорит Гэйб.

Люси протягивает женщине руку:

– Приятно познакомиться, Софи, то есть София.

Та смеется:

– Мне нравится имя Софи, можешь звать меня, как захочешь.

– Круто! Ух ты, какая классная татушка! – Люси наклоняется, чтобы лучше рассмотреть на обнаженном плече новой знакомой изысканную татуировку – сплетенный из роз венок Венеры. – Это ведь один из символов феминизма?

– Grazie, – благодарит София и слегка притрагивается к плечу. – Да, это напоминание о том, что женщины не менее сильные и талантливые, чем мужчины. Хотя кому я объясняю? Для вас, американок, это уже давно в порядке вещей.

– Боюсь, не для всех, – задумчиво произносит Люси и внезапно толкает меня в бок. – Знакомься: моя кузина Эмми, идеальное воплощение американской застенчивой женщины.

– Спасибо на добром слове, – закатив глаза, говорю я и пожимаю руку Софии.

А мой ум тем временем никак не может примириться с сердцем. Хотя, вообще-то, все это было вполне ожидаемо. Естественно, Габриэле женат. И неудивительно, что его жена – красавица с огромными темными глазами и обаятельной улыбкой. Она молодая. И очень милая. Черт бы ее подрал!

– Рада с вами познакомиться. У вас чудесная гостиница.

София улыбается:

– Это гостиница моего брата, но все равно спасибо.

– Твоего брата? – вырывается у меня помимо воли.

Вот так поворот!

За спиной Софии стоит Габриэле; я вижу, как весело блестят его глаза.

– Так ты сестра Гэйба?

София кивает.

– Может, сядем за стол? – предлагает хозяин и снова мне подмигивает.

Сердце радостно колотится в груди. И с чего это я взяла, что подмигивание уродует людей?

Гэйб включает в саду подсветку, и вечер окрашивается в золотистые тона. Теперь нас за длинным деревянным столом семеро. Мы приступаем к закускам. Люси сидит между Франко и Данте и дразнит мальчишек, притворяясь, будто ворует их носы. Они взвизгивают каждый раз, когда она показывает украденный нос, а на самом деле дулю.

– Еще! – просит Франко.

София ерошит ему волосы:

– Хватит уже, маленький мужчина, дай Люси спокойно поесть.

Гэйб уносит пустые тарелки и возвращается с дымящимися мисками ribollita. Это вкуснейший тосканский суп из фасоли, черствого хлеба и свежих овощей. Снова наполняем опустевшие бокалы. Голоса за столом звучат громче, иногда все говорят одновременно. На небе взошли звезды. Легкий ветерок приносит запахи винограда, лаванды и дыма от костра. Я наслаждаюсь картиной и понимаю, что этот день… этот момент я воссоздам еще не один раз. В памяти и на бумаге.

С неба падает звезда.

– Загадывайте желание! – кричит Поппи. – Просите у нее все, чего только сердце пожелает!

Сегодня моя кузина не спорит, она поднимает лицо к небу и закрывает глаза.

Я загадываю желание для Поппи и Рико, а потом, впервые в жизни, и для себя тоже.

Позже за бокалом холодного сладкого вина я при свете луны шепотом спрашиваю у Люси:

– Ты о чем звезду попросила?

Но она притворяется, будто не слышит.

Глава 30

Эмилия

День пятый. Треспиано

Проснувшись в пятницу утром, я с удивлением вижу, что Люси уже натягивает через голову рубашку. Сегодня она выглядит особенно мило: в волосах моя заколка, лицо без косметики прямо светится.

– Раненько ты нынче поднялась, – говорю я.

– Неохота терять драгоценное время.

Люси ныряет в крохотную ванную, а я зарываюсь под одеяло, поскольку уверена, что следующие полчаса кузина посвятит макияжу. Но она появляется в комнате уже через две минуты. Я потрясена: Люси только чуть тронула губы блеском и пахнет от нее зубной пастой.

– Увидимся внизу. – Она выходит из комнаты, но через секунду заглядывает обратно и добавляет: – Косу не трогай, волосы немного растрепались, но так даже лучше.

Я долго с наслаждением принимаю ванну, заворачиваюсь в полотенце и критически осматриваю висящие на плечиках в шкафу блузки. Моя одежда старомодная и тусклая, как поблекшие обои в бабушкиной квартире. Когда вернусь домой, обязательно куплю себе обновки. Разумеется, не мини-юбку и не прозрачную блузку, но что-нибудь яркое и стильное, такое, что больше подходит той женщине, какой я хочу стать.

Сегодня утром единственный достойный вариант: черные легинсы и белая блузка, которая как раз прикрывает бедра.

Вытерев полотенцем зубную щетку, я ставлю ее в стаканчик. Косметичка Люси – настоящее искушение. Секунду-другую я раздумываю, а потом достаю компакт-пудру и осторожно ее открываю. Делаю глубокий вдох и выуживаю из косметички пуховку, наклоняюсь к зеркалу и слегка пудрю нос и щеки. И уже в следующую секунду я выгляжу как обласканная солнцем, цветущая женщина.

Сфокусировав взгляд на шраме под губой, я тянусь за маскирующим карандашом, но одергиваю себя. Зигзагообразная голубая линия больше не является свидетельством того, что я некрасивая и никчемная. Она, напротив, говорит о моем мужестве. Я смазываю губы блеском и надеваю новые очки.

– Так держать, Эм! – шепчу я своему отражению. – Пока еще не горячо, но уже теплее.

Я спускаюсь вниз и распахиваю застекленные двустворчатые двери. В небе толпятся белые облака. Полной грудью вдыхаю воздух Тосканы. Поппи на террасе разгадывает кроссворд. Она похожа на маленькую девочку, которую усадили за стол для взрослых. Перед ней стоит миска с нетронутыми свежими фруктами.

– Доброе утро! – Я целую ее в мягкую щеку и удивляюсь, какая у нее горячая кожа. – Как самочувствие?

– Лучше не бывает. – Тетя оценивает меня взглядом. – Ты сегодня такая соблазнительная!

Я улыбаюсь. В последний момент я сменила спортивный бюстгальтер на черный бесшовный и не стала застегивать блузку на верхние пуговицы.

– Серьезно? Я и правда хорошо выгляжу?

– Не просто хорошо, а великолепно! – Тетя снимает с шеи ярко-розовый шарф. – Давай, дорогая, повяжи его.

– Нет, я не могу взять твой шарф.

– Прошу тебя, у меня сегодня такое чувство, будто он меня душит.

Я наклоняюсь к Поппи: она небрежно повязывает шарфик мне на шею.

– Вот так-то лучше.

Я трогаю ее лоб, и мне становится тревожно.

– После завтрака надо будет съездить к врачу.

Поппи вскидывает голову:

– Ты что, заболела?

Я многозначительно смотрю на тетю, а она похлопывает меня по руке и легкомысленно отвечает:

– Доктор подтвердит то, что я и без него уже знаю. Какой смысл к нему ехать?

Она снова переключается на кроссворд. Разговор закончен.

Возможно, мне следует проявить настойчивость, но Поппи все равно не переубедишь. Я сжимаю ее плечо и ухожу.

Выложенная плитками дорожка приводит меня на террасу, где Люси и София отдыхают, сидя в шезлонгах. На Софии широкая длинная юбка и завязанная узлом хлопчатобумажная рубашка. Волосы она убрала назад и закрепила обручем, в мочках каждого уха по три сережки.

Увидев меня, она улыбается:

– Эмилия! Давай к нам.

Я присаживаюсь на краешек шезлонга Люси, мелкими глотками пью кофе и слушаю продолжение их разговора.

– Мы… – София смотрит на меня и быстро объясняет: – Мы с мужем разошлись через два месяца после рождения Данте. Габриэле пригласил нас пожить у него, он хотел участвовать в жизни племянников.

– А ты работаешь? – интересуется Люси.

София качает головой:

– Наш отец позаботился о том, чтобы мы с братом ни в чем не нуждались. Возможно, хотел таким образом искупить то, что постоянно отсутствовал, пока мы росли. – Она пожимает плечами. – Но это уже совсем другая история. В общем, я наслаждаюсь свободой и спокойно воспитываю сыновей. А в разгар туристического сезона помогаю Габриэле на кухне. – Она слегка наклоняет голову набок. – А ты чем занимаешься?

Люси рассказывает Софии, что обслуживает столики в баре «У Рулли». И заключает:

– Разумеется, это временная работа, карьеру там не сделаешь. Когда-нибудь у меня будет свое заведение, ну, ты понимаешь, где я сама стану хозяйкой, а еще у меня будут дети и все такое.

У Люси розовеют щеки, словно бы ей неловко оттого, что она рассказала о своей мечте. Никогда еще я не любила свою кузину так сильно, как в этот момент.

Уж не это ли желание она загадала прошлым вечером?

В коттедже, который стоит в дальнем конце лужайки, распахивается дверь, и на пороге появляется Данте в пижаме, а следом за ним и Франко.

Они смотрят по сторонам, потом замечают Софию и с криками «Мамочка! Мамуля!» бегут в нашу сторону.

София соскакивает с шезлонга и встречает их на лужайке. Она садится на корточки, и мальчики с разбега падают в ее объятия.

– Мои маленькие мужчины! – говорит София и целует сыновей.

Мы с Люси наблюдаем за тем, как Франко и Данте, словно обезьянки, карабкаются на маму. Она заваливается на спину. Все трое радостно визжат и смеются.

– Вот именно об этом, – шепчет мне Люси, – я и попросила падающую звезду.

У меня сжимается горло.

– Это чудесное желание, Лучана, – говорит подошедшая к нам Поппи. – Вот только непонятно, что мешает тебе воплотить его в реальность?

Люси встречается с Поппи взглядом, и я догадываюсь, что у нее наготове дюжина резких ответов.

«Да у меня нет постоянного парня, не то что мужа. Благодаря Эм я капитально застряла в траншеях свиданий. Может, если ты снимешь это чертово проклятие, как обещала, у меня наконец-то появится шанс!»

Но Люси, похоже, всерьез задумывается над вопросом тети.

– Я всего лишь одинокая официантка. И не гожусь в матери.

– То, что ты делаешь, не имеет значения, – возражает ей Поппи. – Важно, что ты собираешься делать. – Она берет Люси за плечи и легонько поворачивает в сторону Софии, которая играет с мальчиками. – Поверь в свою мечту, дорогая, и она непременно сбудется.

После ланча с сэндвичами caprese – хрустящий хлеб с моцареллой, сочными помидорами и базиликом – я осторожно предлагаю Поппи пойти вздремнуть.

Тетя хмыкает, словно сама мысль о сиесте представляется ей абсурдной.

– Зачем лежать в комнате, если можно посидеть в парке? – Голос у нее стал хриплым, это сложно не заметить. – Природа – лучший лекарь, вы со мной согласны?

– Согласны, дорогая наша упрямица, – улыбается Габриэле и берет со стола ключи от машины. – Поедем в Сады Бардини. Это мой любимый парк. Уверен, Поппи, тебе там понравится. – Он смотрит на меня. – И тебе, Эмилия, тоже.

Мое сердце отбивает ритм джиги.

К нам подходит Люси и становится рядом:

– По-моему, прекрасный план.

– Я должна взять для мальчиков солнцезащитный крем, – говорит София.

Спустя еще двадцать минут мы всемером загружаемся во внедорожник Гэйба и едем во Флоренцию. В этот раз Люси сидит на пассажирском месте рядом с Габриэле. Я топчу в себе ростки ревности.

В городе между автобусами и такси маневрируют скутеры и велосипеды.

– В этом парке потрясающие статуи, – рассказывает Гэйб, – и еще там водятся самые разные птицы: сизые голуби, вяхири, иволги.

– А аттракционы там есть? – интересуется Люси. – «Чертово колесо»? «Русские горки»?

Гэйб смеется, как будто услышал очень смешную шутку:

– Нет, Люси, это же не Диснейленд.

Едем по мосту через Арно. По сонной реке плывет одинокая байдарка. В этой части города тихо. Гэйб паркуется у широкого бульвара. Мы направляемся ко входу в парк. Поппи опирается на меня; несмотря на хорошую погоду, она надела самую теплую кофту, а рука у нее холодная как лед. Я не на шутку пугаюсь: еще совсем недавно у нее явно была температура.

София и Люси идут впереди нас, они стараются не отставать от Франко и Данте.

– Не бегите так! – кричит мальчикам София, но они ее не слушают.

У Франко на бегу развязываются шнурки, еще секунда – он падает и начинает реветь.

– Ничего страшного, – говорит мать, рассматривая его коленку.

Но Франко ей не верит и плачет еще громче, а вскоре к нему присоединяется младший брат.

– Ну-ну, Данте! – Гэйб наклоняется к малышу, – Помнишь, что я тебе говорил? Мужчины Вернаско не плачут.

Моя кузина фыркает и, присев на корточки рядом с Данте, утешает малыша:

– Ты не беспокойся, с твоим братиком все в порядке. – Потом она поворачивается к Софии. – Вы идите погуляйте, а я пока потусуюсь с этой парочкой.

Софи смотрит на Люси такими глазами, будто та жертвует ей свою почку:

– Правда?

– Я не большая поклонница статуй и птичек, но страсть как люблю мороженое. – Она ерошит волосы Данте. – А ты?

Данте взвизгивает от восторга, а коленка Франко волшебным образом заживает.

– А можно, я тоже пойду с вами?

Люси дает ему «пять»:

– Естественно!

София скрещивает руки на груди и некоторое время с улыбкой смотрит на Люси и мальчиков, потом поворачивается к брату:

– Встретимся на этом месте в четыре?

– Ты не пойдешь в парк? Но тебе же нравятся Сады Бардини.

Люси машет на Софию рукой:

– Иди отдыхай. Я справлюсь.

Но та качает головой:

– Сегодня я, пожалуй, предпочту полакомиться мороженым.

Я с недоумением смотрю, как моя кузина и ее новая подруга с сыновьями уходят от парка. Неужели Люси добровольно отказалась провести день в компании Габриэле?

– У тебя славная кузина, – говорит Гэйб, провожая взглядом счастливый квартет.

Находчивая? Да. Забавная? Определенно. Но славная? Нет, для описания Лучаны Фонтана я бы не стала использовать этот эпитет.

В голову невольно закрадывается подозрение: «Что-то тут не так. А может, Люси хочет сперва завоевать расположение мальчиков, а потом уже через них подобраться и к дяде?»

Мы с Гэйбом сопровождаем Поппи по дорожке для променада. Неподалеку прогуливается, взявшись за руки, молодая парочка. На идеально подстриженных лужайках резвятся дети. Поппи то и дело хватается за мою руку, вскоре я замечаю, что у нее начинается одышка.

– Может, отдохнем немного? – предлагает Габриэле.

– С какой стати? Ты устал?

Мы с Гэйбом переглядываемся и улыбаемся.

Заходим в парк; нас окружают буйная зелень, цветы, фонтаны и прекрасные скульптуры.

– Смотровая площадка – мое любимое место, – говорит Гэйб.

Кипарисы и древние дубы неровно окрашены солнечным светом. Над головой щебечут дрозды, зарянки и голуби.

Поппи хлопает в ладоши:

– Ее величество Природа! – Она поднимает лицо к небу и делает глубокий вдох. – И почему я здесь никогда не бывала?

– Это скрытая жемчужина, sì?

Мы усаживаем Поппи на каменную скамью с видом на ее любимый город. Внизу, как змея, извивается Арно. Красные черепичные крыши оживляют ландшафт. Я вижу кафедральный собор или, как его здесь называют, Duomo, а рядом с ним знаменитую Campanile di Giotto[51]. Мы садимся по бокам от Поппи, и Гэйб начинает рассказывать историю парка.

– Когда-то это были частные владения, для публики Сады Бардини открыли только в две тысячи пятом году.

Он не успевает закончить фразу, а тетя уже опускает голову на грудь.

Габриэле украдкой смотрит на меня:

– Видно, плохой из меня рассказчик. Тебе тоже скучно?

Я улыбаюсь. Конечно нет.

– Она должна быть в постели, – шепотом говорю я.

– Поппи не хочет упускать момент. У нее настоящий талант, твоя тетушка обладает поразительной joie de vivre[52], как говорят французы. Она умеет радоваться жизни, думаю, мы могли бы у нее поучиться.

Мы любуемся городом. Сюда не долетают шум машин и прочие звуки, только птицы где-то чирикают. Я встаю и, прикрыв ладонью глаза от солнца, смотрю на красивейшую панораму Флоренции. Гэйб подходит ко мне и кладет руку на талию. У меня мурашки бегут по спине.

– Здесь просто чудесно!

– Я надеялся, что тебе понравится. Я считаю, Сады Бардини – очень романтичное место, здесь намного тише, чем в других парках. – Он смотрит мне в глаза. – Я ведь романтик, если ты еще не заметила.

У меня горят щеки, я не знаю, что на это сказать. Гэйб выходит на газон и садится на мягкую траву.

– Иди сюда, – он хлопает по траве ладонью, – посиди со мной.

Кровь стучит у меня в ушах. Я пытаюсь сесть, но теряю равновесие и плюхаюсь прямо на бедро Гэйба.

– Извини! – Я в ужасе перемещаюсь на газон. – Я не очень грациозная.

Гэйб вытягивает длинные ноги и облокачивается на локти. В глазах у него пляшут смешинки.

– С тобой легко, Эмилия.

– В смысле – спокойно?

– Ну да, и это тоже. А вот Люси, – он усмехается, – я чувствую, что она может быть очень… неуравновешенной.

Я срываю травинку и смотрю на город:

– В этом нет ее вины. Она ведь младшая дочь в семье, как, впрочем, и я.

И я рассказываю Гэйбу о проклятии семейства Фонтана, хотя вовсе не собиралась этого делать.

– Понимаешь, – говорю я, – это просто наш глупый семейный миф сводит ее с ума. Все, чего Люси хочет от жизни, – это выйти замуж, обзавестись семьей. И она очень боится, что этого никогда не случится.

– А ты? Ты веришь в то, что проклята?

– Проклята? Ха! – Я изображаю самоуверенную улыбку. – Думаешь, я такая наивная?

Но Габриэле не смеется. Он смотрит мне в глаза, как будто хочет прочитать в них правдивый ответ. У меня перехватывает дыхание. Здесь я должна сказать: «Естественно, я в это не верю. И никогда не верила. Что за глупости?!» Однако вместо этого я обхватываю колени и задумчиво смотрю вдаль.

– Сначала не верила. Но это продлилось недолго.

– А потом? – Его бархатный голос действует на меня как сыворотка правды. – Что случилось потом?

– Ну, кое-что произошло с одним парнем, с которым я встречалась в колледже. До него, да и после него тоже, у меня ни с кем не было серьезных отношений.

Гэйб понимающе улыбается:

– Первая любовь оказалась несчастной. На твоем месте любая девушка подумала бы, что проклята.

– Мы вместе поехали домой на зимние каникулы. Лиам пригласил меня на Новый год в Делавэр. Его лучший друг устраивал грандиозную вечеринку. Бабушка запретила мне ехать, но я сбежала, пока она была на работе. От Бенсонхёрста до Нью-Касла всего два часа езды по Девяносто пятой автостраде. И все по прямой. Дария одолжила мне свой красный джип, она звала его Рита.

Я жутко нервничала из-за предстоящего знакомства с родителями и младшей сестрой Лиама. Но они оказались чудесными людьми. Короче говоря, в тот вечер, когда мы с Лиамом собрались отправиться на вечеринку, пошел мокрый снег. Его мама была категорически против того, чтобы мы ехали куда-то в такую погоду, но он настоял на своем. Решили, что поведу я, джип Дарии устойчивее на дороге, чем машина Лиама.

Я поднимаю голову – по небу бегут пушистые облака. А затем продолжаю свой рассказ:

– Я даже не успела ничего понять. Вот только что мы смеялись и подпевали Рианне, а уже в следующий момент машина завиляла и начала вертеться вокруг своей оси. Я потеряла контроль, и нас вынесло на встречную полосу. А потом – ничего.

У меня часто колотится сердце. Габриэле накрывает мою ладонь своей.

– Я очнулась, когда носилки с Лиамом загружали в «скорую». Я хотела его позвать, но не смогла: из горла вырвался только тихий хрип. Тогда я повернулась к врачу, который осматривал мою ногу. Он покачал головой и, как будто прочитав мои мысли, сказал: «Молись, девочка».

Гэйб гладит меня по щеке:

– О, cara mia, мне так жаль.

Я делаю глубокий вдох. Все, что я пыталась забыть, оживает у меня перед глазами. Кровь на приборной доске. Свесившаяся с носилок безвольная рука Лиама.

– У него были множественные повреждения внутренних органов. Родители Лиама приехали в больницу. Клянусь, его мать сразу постарела лет на десять. Пока его оперировали, я позвонила Дарии. Я так рыдала, что почти не могла говорить. Поняв наконец, что произошло, сестра громко взвыла. Никогда этого не забуду. Она выла, как дикий зверь, и все повторяла: «Вот же гребаное проклятие!» Дария не святая, но прежде я никогда не слышала от нее таких слов. Я сначала не сообразила, а потом до меня дошло: моя старшая сестра и защитница, которая всегда говорила, что никакого проклятия не существует, на самом деле верила в семейную легенду.

Я закрываю глаза. Меня бросает в дрожь, совсем как одиннадцать лет назад, когда я вдруг ясно осознала причинно-следственные связи.

– До того как Дария произнесла эти слова, мне и в голову не приходило, что Лиам оказался при смерти из-за того, что я проклята. Мы с ним стали слишком близки, и проклятие должно было разрушить наше счастье. Как оно делало это уже на протяжении двух столетий.

Габриэле обнимает меня за плечи:

– Carissima[53], ты не виновата в той аварии.

– Прошло четыре дня, а Лиаму становилось все хуже. Он был без сознания. У него начали отказывать жизненно важные органы. На пятый день я пошла в часовню при больнице, встала на колени и умоляла Бога, чтобы Он помог Лиаму. Я поклялась, что, если Лиам выживет, я разорву наши отношения и больше никогда его не увижу.

– Но, Эмилия, это неразумно.

– И уже на следующий день Лиам открыл глаза. А потом быстро пошел на поправку. А через десять дней, когда он уже более или менее оклемался, я очень деликатно с ним рассталась.

Габриэле качает головой:

– И это несмотря на то, что ты его любила.

Я наблюдаю, как дрозд скачет вокруг дуба.

– Именно поэтому я и не могла больше с ним встречаться. Риск был слишком велик. Лиам – чудесный парень, а я могла его погубить.

– Но ты разбила ему сердце.

– Он очень достойно это воспринял. Рано или поздно мы бы все равно расстались. Заболел мой дядя Бруно, надо было помогать в магазине, и мне пришлось перевестись в бруклинский колледж.

– Значит, здоровье твоего друга восстановилось?

– Да, в полном объеме. Какое-то время мы с ним изредка созванивались и переписывались. Но я сдержала данное слово. Мы больше никогда не виделись.

Гэйб с нежностью гладит меня по волосам:

– Это же просто coincidenza[54]. Та авария и последующее его выздоровление – все это никак не связано с глупой семейной легендой. – Я опускаю голову, но Габриэле пальцем поднимает мой подбородок. – Только не говори мне, что и впрямь веришь в фамильное проклятие. Или все-таки веришь?

Я смотрю ему в глаза:

– Пожалуй, я лучше промолчу.

Я и сама уже толком не понимаю, во что на самом деле верю, а во что нет.

Глава 31

Эмилия

День шестой. Треспиано

Всубботу утром мы вновь собираемся за старинным деревянным столом. На завтрак у нас булочки с хрустящей корочкой, сыр, прошутто и дыня.

Габриэле хлопает в ладоши:

– Сегодня едем на природу. Все согласны?

– Конечно, – отвечаю я.

– У меня дети, – София и смотрит на Люси, – но вы езжайте отдыхайте.

– Я помогу тебе с мальчиками, – говорит Люси.

Кузина не хочет поехать с Гэйбом? Опять? Это точно неспроста.

– А ты, Поппи? – спрашивает Габриэле.

Тетя кашляет и отрицательно качает головой:

– У меня много дел. Надо подготовиться к Равелло.

Мне становится тревожно. Женщина, которая никогда не говорит «нет», сейчас находит оправдание, чтобы не ехать на природу. Видно, дело совсем уж плохо. Надо было уговорить ее показаться доктору. Но смысл? Моя тетя смертельно больна, и никакие таблетки ей не помогут.

Я наклоняюсь и целую Поппи в щеку:

– Я останусь с тобой.

– Еще чего не хватало!

– Тогда пообещай, что сегодня будешь отдыхать. Поешь фруктов. И не забывай надевать кофту.

Поппи отмахивается:

– Не волнуйся, я просто экономлю силы для Равелло.

Мы с Гэйбом обходим дом, и тут я вдруг понимаю, что нас осталось только двое и мы весь день проведем наедине друг с другом.

– Можно все отменить, – предлагаю я, а сама молю Бога, чтобы этого не случилось.

– Хочешь разбить мне сердце? – Гэйб протягивает руку. – Идем. – Он приводит меня в старый каменный гараж. – Раз уж мы едем вдвоем, можно отправиться на мотороллерах. По сельской местности лучше путешествовать на двух колесах.

Я не могу сдвинуться с места.

– Ну же, давай. – Габриэле показывает на мотороллер «Веспа» цвета морской волны. – Забирайся.

У меня кровь пульсирует в висках. Я подхожу очень медленно и осторожно, как будто передо мной дикий зверь.

Я не позволю себе испортить этот день.

Ставлю ногу на педаль, и в ту же секунду все мое тело напрягается.

– Тебе не нравится?

– Нет, он красивый. – Я отхожу от мотороллера и тяжело вздыхаю. – Но я решила, что больше не сяду за руль. Вообще никогда.

Гэйб наклоняет голову и внимательно на меня смотрит. Я отворачиваюсь, чувствую себя при этом дурочкой и трусихой и не могу даже пошевелиться. Наконец Гэйб берет меня за руку и подводит к сверкающему черному «Дукати»:

– Ладно, тогда будешь просто пассажиром. – Он хлопает по сиденью. – Запрыгивай на борт.

Гэйб, улыбаясь, застегивает мне шлем на подбородке, а потом садится за руль. Мои бедра прижимаются к его бедрам, мои руки обхватывают его за талию.

Габриэле оборачивается:

– Ты в Штатах когда-нибудь ездила на заднем сиденье мотоцикла?

Меня охватывает ужас, и одновременно я чувствую радостное возбуждение.

– Нет, ни разу.

Гэйб запрокидывает голову и смеется.

Господи, у него даже ноздри сексуальные.

– Buonissimo![55] Я удостоился чести первым прокатить тебя на мотоцикле. Не сомневаюсь, что ты будешь в полном восторге и до конца жизни подсядешь на это дело. Вот увидишь, это будет просто потрясающе!

Пожалуй, «потрясающе» – не то слово, которое могло бы передать мои впечатления от поездки с Гэйбом. Я стараюсь запомнить каждый момент этого дня, чтобы однажды использовать драгоценные россыпи эмоций при написании своего романа.

Гэйб отлично управляет мотоциклом, но я все равно дико нервничаю на каждом крутом повороте или когда он обгоняет длиннющий междугородный автобус.

Он то и дело откидывается назад и спрашивает: «Как там, на корме?» или «Как там моя девочка?».

А я только улыбаюсь в ответ.

Мимо проплывают оливковые рощи и поля лаванды. Ветер обжигает лицо; еще никогда я не чувствовала себя такой живой и свободной.

На ланч останавливаемся на вершине виноградника. Гэйб паркует мотоцикл под деревом и помогает мне слезть. Из каменной постройки возле дома появляется колоритный мужчина – настоящий великан с лохматыми черными волосами. Слегка прихрамывая, он направляется к нам и радостно кричит:

– Габриэле!

– Джузеппе Натоли! – Гэйб подбегает к мужчине, крепко его обнимает, а потом поворачивается ко мне. – Познакомься, эта красавица – моя подруга Эмилия. Она прилетела к нам из Нью-Йорка.

Джузеппе целует мне руку:

– Benvenuta a casa mia. Добро пожаловать в мой дом.

Он проводит нас на уютную веранду с видом на холмы, покрытые террасами виноградников. Где-то в доме звучит приятная музыка. В центре веранды один-единственный накрытый красной скатертью стол. На столе ваза с подсолнухами и два комплекта столовых приборов.

– Все как ты хотел? – спрашивает Гэйба Джузеппе.

– Perfetto[56].

Я настораживаюсь. Значит, Габриэле организовал все это заранее… для меня?

Провожая меня к столу, он сжимает мне плечо, и у меня начинает покалывать все тело.

«А ведь и правда, – думаю я, – все просто идеально».

– Виноделие в Тоскане – семейная традиция, – объясняет мне за ланчем Гэйб. – Вот уже четвертое поколение Натоли владеет этими виноградниками. Мы пьем их фирменное кьянти.

– Очень вкусно. – Мне становится неловко из-за того, что я не умею должным образом описывать вкус вина.

Гэйб осторожно вытирает с моей нижней губы каплю вина, а потом облизывает палец:

– Sì. Delizioso[57].

И у меня в животе в который уже раз вспархивают бабочки.

После ланча мы продолжаем наше путешествие по сельской местности Тосканы, иногда останавливаемся, чтобы осмотреть соседнюю деревню или наведаться к виноделам, с которыми Габриэле водит дружбу. И повсюду его встречают как родного.

Когда поворачиваем обратно, небо уже окрашено в лиловый цвет. Я знала, что этот день рано или поздно закончится, но мне все равно становится грустно. Вдоль дороги все чаще появляются дома, а на горизонте уже маячит силуэт города. На окраине Флоренции Гэйб замедляет скорость и находит парковку на одной из улиц. Я ничего не могу понять.

Гэйб снимает шлем:

– Гулять так гулять, согласна?

– На сто процентов!

Он берет меня за руку, и мы идем по узким, как велосипедная дорожка, улочкам с бутиками, обувными магазинами, мороженицами и ресторанами. На освещенные фонарями улицы просачиваются ароматы рагу из баранины с чесноком. Мы заходим в магазин, и я выбираю кожаные перчатки для Дарии. Красивая женщина за кассой, пробивая чек, с вожделением посматривает на Гэйба. Меня распирает от гордости. Неужели это действительно я, Эмилия Джозефина Фонтана Антонелли? Ну разумеется, я, какие тут могут быть сомнения!

Ужинаем в уютном ресторанчике в цокольном этаже старой художественной галереи. Владелец заведения – друг Габриэле. Когда мы выходим из ресторана, на улице уже совсем стемнело, а воздух стал прохладнее. Гэйб обнимает меня одной рукой за плечи.

Мы бредем по площади Синьории, совсем как когда-то моя прекрасная тетя и ее возлюбленный с волосами пшеничного цвета. Нас обгоняет компания смеющихся подростков. Две пожилые женщины – с идеальными прическами, в темных пальто и туфлях на низком каблуке – гуляют под руку. Я думаю, это вечерний ритуал двух старинных подруг.

Останавливаемся напротив статуи Давида. Я разглядываю обнаженного мальчика-пастуха. Таким он был, когда оценивал своего противника – великана Голиафа. Решительное лицо и совершенное тело. Гениально. У меня от восхищения пропадает дар речи; даже не верится, что Микеланджело был простым смертным.

– Это копия, – говорит Гэйб и берет меня за руку. – Настоящую статую, чтобы она не разрушилась под воздействием осадков и выветривания, еще в тысяча восемьсот семьдесят третьем году перенесли в Галерею при Академии изящных искусств. Если хочешь на нее посмотреть, можем завтра сходить.

Я качаю головой:

– Мы завтра уезжаем.

– Ах да. Ну тогда отложим до следующего раза. – Он крепче сжимает мою руку.

Радость, как пузырьки, заполняет меня всю: кажется, еще немного – и я взлечу.

Идем дальше. Мимо быстро проходят молодые люди, которые говорят на незнакомом мне языке. Их взгляды на секунду задерживаются на нас, словно мы с Гэйбом излучаем какую-то особую энергию.

Мое внимание привлекает странный звук. Габриэле тоже его слышит. Да это же скрипка плачет и манит нас к себе. Мы, не перемолвившись ни словом, ускоряем шаг. Напротив Лоджии Ланци – это аркадное строение со множеством статуй, своего рода музей под открытым небом – собралась толпа. Гэйб тянет меня вперед. Мы пробираемся сквозь толпу, и я вижу: под одной из арок играет на скрипке молодой блондин в джинсах и футболке.

– Рико, – шепчу я и прикрываю рот ладонью.

Рядом с ним стоит симпатичная рыжеволосая девушка. Она закрыла глаза и некоторое время раскачивается в такт музыке. А потом ангельским голосом начинает петь «Ave Maria».

Я чувствую озноб. Вся площадь словно бы разом притихла. Люди молча идут на волшебные звуки. Голос девушки отражается от вымощенного плиткой пола; у нас над головами проносится птица – она летит куда-то в ночь, и ее крылья хлопают в такт музыке. Кажется, даже статуи малоизвестных мастеров в глубине Лоджии Ланци слушают прекрасную музыку.

– «Ave Maria, – поет девушка, – gratia plena»[58].

Слезы застилают глаза. Габриэле притягивает меня к груди, обнимает двумя руками и упирается подбородком мне в макушку.

– «Ave, аve, Dominus»[59].

Голос певицы надрывает сердце и проникает в самую душу. Песня звучит все громче. Слезы текут у меня по щекам. Девушка берет последнюю ноту. Музыка умолкает. На площади на секунду воцаряется тишина, а потом слушатели разражаются аплодисментами.

– Браво! – сквозь слезы кричу я. – Браво!

Я поворачиваюсь к Гэйбу. Он сияет, и щеки у него тоже мокрые от слез. Он обнимает меня, но мы оба не в силах вымолвить ни слова. Да этого и не нужно. Как однажды сказала моя мудрая тетя: «Когда становишься свидетелем волшебства, пропадает дар речи».

Полночь. Двигатель мотоцикла смолкает, и я слышу звуки ночи: где-то вдалеке воет собака, громко стрекочут цикады. Габриэле за руку ведет меня по дорожке к гостинице. Мы заходим внутрь, пол скрипит, словно дом приветствует нас. Янтарный огонь в очаге слабо освещает кухню. Мы сразу идем к лестнице.

У меня в груди бьют крыльями дюжины колибри. Поднимаемся по лестнице. Может, войти в его комнату? Мы уже почти на самой площадке. Или мне следует идти дальше, в свою спальню под крышей?

На лестничной площадке Гэйб останавливается и поворачивается ко мне. Я так волнуюсь, что не могу дышать. Он вопрошающе смотрит на меня в темноте. Берет локон моих волос и наматывает его на палец. Сердце грохочет в груди. Его сильная рука обнимает меня за шею и притягивает к себе. Я чувствую на щеке его жаркое дыхание. Рот Габриэле всего в паре дюймов от моего. Отступать поздно: наши губы наконец встречаются.

У меня кружится голова, мой рот наполняет сладкий вкус портвейна. Меня бросает в дрожь. Я отступаю на шаг.

– Давно не практиковалась, – признаюсь я и сдавленно хихикаю. – Утратила навык.

– Не прибедняйся, Эмилия. – Гэйб снова притягивает меня к себе, но я упираюсь рукой ему в грудь.

– Серьезно. В последний раз это было одиннадцать лет назад.

Он прикладывает палец к моим губам:

– Тсс. Мы обсудим это позже, sì?

Прежде я всегда считала, что роль секса переоценивают, и лишь теперь поняла, что к чему. Та давняя непродолжительная связь с Лиамом дарила мне радость, я действительно получала удовольствие. Но с Габриэле это была настоящая магия. Надеюсь, наступит день, когда и Люси испытает нечто подобное.

Моя голова лежит на плече Гэйба, он рассеянно поглаживает большим пальцем мою руку и целует в макушку. У меня сжимается горло. Я не знала… я не позволяла себе думать о том, как сильно хочу снова услышать стук мужского сердца рядом со своим собственным.

– Ты очень страстная женщина, Эмилия. Поражаюсь, как ты смогла одиннадцать лет запрещать себе любить. Твоя душа просто переполнена любовью.

Я тяжело сглатываю. Утром я расстанусь с этим красавчиком – хозяином гостиницы. К полуночи мы с Люси и Поппи будем на Амальфитанском побережье. Я и Гэйб живем на разных континентах. Скорее всего, я больше никогда не увижу его. Я знала это, когда открыла ему свое сердце. И я уже начинаю по нему тосковать.

– Я буду скучать по тебе, – шепчу я, поглаживая волосы у него на животе.

– И я по тебе, мой огонек. – Гэйб крепче прижимает меня к себе. – Знаешь, большинство людей способны лишь высекать искру. Искры – это хорошо. Но ты, любовь моя, – настоящее пламя. – Гэйб приподнимается на локте и смотрит на меня сверху вниз. – Ты разожгла во мне огонь, Эмилия. И я никогда тебя не забуду.

Я улыбаюсь в темноте. Тетя Поппи обещала снять проклятие, и мне не следовало в ней сомневаться.

Мы снова занимаемся любовью, но в этот раз медленнее. Я позволяю себе исследовать его тело и с радостью отдаюсь его прикосновениям, которые переворачивают мою душу. Когда все закончено, Гэйб тяжело опускается на подушки и закрывает глаза. Его дыхание постепенно замедляется.

Я жду. Как я должна поступить? У меня только что был потрясающий секс, лучший в моей жизни, и я заведена, как тугая пружина в часах. Такое чувство, будто я пришла на вечеринку на всю ночь, но все остальные уже устали и легли спать и только я одна хочу, чтобы веселье продолжалось.

– Габриэле, – шепчу я в темноте.

– Ммм, – мычит он сквозь сон.

– Тебе понравилось?

Его рука вяло опускается на мое плечо.

– Sì. Очень.

Улыбка приклеилась к моему лицу.

– Мне вернуться в свою комнату? – шепотом спрашиваю я, потому что считаю, что таковы правила, а сама хочу, чтобы он умолял меня остаться.

– Sì, – отвечает Гэйб, – увидимся утром, carissima.

– Да, хорошо.

Спустя секунду его дыхание становится спокойным, как волны прилива, набегающие на океанский берег.

Я на цыпочках иду по дощатому полу. Габриэле прав: надо соблюдать приличия, в конце концов – в этом доме живут дети.

Я открываю скрипучую дверь и, перед тем как выйти, вглядываюсь в темную комнату, которая еще хранит наши запахи.

– Grazie, Габриэле, – шепчу я.

Уходя, я оставляю дверь открытой, на случай, если он вдруг позовет меня обратно в свои объятия.

Когда я захожу в нашу спальню, Люси начинает ворочаться. Я очень медленно, чтобы не разбудить кузину, ложусь на кровать. Едва моя голова касается подушки, Люси поднимает руку и ощупывает тумбочку, пока не натыкается на часы. Смотрит на них и констатирует:

– Два часа ночи. Хорошо погуляли?

Я не в силах сдержать радость, она так и распирает меня.

– О, Люси, я никогда не забуду этот день. Гэйб просто потрясающий.

Кузина стонет и переворачивается на бок:

– Тогда какого черта ты не пришвартовалась?

– Куда?

– Ты должна была закончить начатое, Эм. Гэйб – мужчина. А мужчины всегда только этого и ждут.

Я могла бы рассказать Люси правду, это наверняка произвело бы на кузину впечатление. Но я не стану ничего ей говорить. Это мой секрет. Мой и Габриэле.

– Спокойной ночи, Люси.

Когда я просыпаюсь, в комнате еще темно. На часах на прикроватном столике тринадцать минут пятого. Воспоминания о том, что случилось этой ночью, накрывают меня горячей волной. Я закрываю глаза и улыбаюсь. Я это сделала. Я влюбилась. Или подпустила любовь так близко, как никогда в своей жизни. Меня переполняют гордость и чистая, без каких-либо примесей радость.

Когда мы с Габриэле встретимся снова? До Рождества еще целых два месяца. Я приглашу его в Нью-Йорк. Я позволяю себе пофантазировать, и у меня сладко замирает сердце. Я украшу Эмвилл и приготовлю свои фирменные праздничные блюда. На это Рождество куплю настоящую елку. Мы вместе ее выберем. Папа обязательно полюбит Гэйба. А как же бабушка? Ничего, она как-нибудь переживет. Представляю, в какой восторг придет Дария. А Люси и Мими будут спасены!

Я трясу головой. Нельзя забегать так далеко вперед, надо притормозить. Но Поппи права: почему бы и нет? В этой жизни нет ничего невозможного. Тетя и впрямь сдержала свое обещание – сняла фамильное проклятие.

Я переворачиваюсь на бок. Может, разбудить Люси? Так хочется обо всем ей рассказать. Она была права, когда упрекала меня. Я дезертировала с поля боя и никогда не давала любви шанса.

Пытаюсь в темноте разглядеть на кровати напротив очертания кузины.

– Люси?

Ее постель кажется плоской, а в комнате подозрительно тихо. Я не слышу, как Люси сопит во сне. Приподнимаюсь на локте, глаза постепенно привыкают к лунному свету. Я сажусь и включаю лампу на прикроватном столике.

Кровать Люси пуста.

Мне становится дурно. Нет. Нет! Она бы никогда так со мной не поступила. Я вскакиваю, тру виски и пытаюсь найти разумное объяснение. Она, наверное, в ванной. Или уже спустилась вниз.

Но свет в ванной выключен, и у моей кузины нет привычки вставать в пятом часу утра.

Боже, ну до чего же мне плохо!

Я выхожу из комнаты и тихо, на цыпочках, спускаюсь по лестнице. Никогда еще я так не желала, чтобы интуиция подвела меня.

Пожалуйста, пусть она будет открыта!

Прохожу в конец коридора.

Дверь в комнату Гэйба, та самая дверь, которую я накануне оставила нараспашку, плотно закрыта.

Глава 32

Эмилия

День седьмой. Треспиано

Выдергиваю из шкафа чемодан и швыряю его на кровать. Я не стану плакать. Выдвигаю полку и охапками перекладываю свои вещи в чемодан. Надо немедленно уехать отсюда. Я не вынесу, если увижу Гэйба. Смогу ли я когда-нибудь простить Люси? Наше чертово путешествие продлится еще двое суток. Сорок восемь мучительных для меня часов.

Рука натыкается под легинсами на что-то твердое. Это мой блокнот. Я уже два дня ничего не писала. Достаю с полки блокнот и прижимаю его к груди, как незаслуженно брошенного друга. Потом нахожу авторучку.

Отодвинув чемодан в сторону, усаживаюсь на кровати, облокотившись на спинку, и начинаю быстро-быстро писать. Слова бурным потоком выливаются на бумагу: одна страница, затем вторая. Я еще никогда так легко и с такой откровенностью не описывала свои эмоции.

Когда спустя два часа Люси входит в комнату, у меня готовы три главы новой книги. Пожалуй, это не будет роман со счастливым концом.

Волосы у Люси спутаны, ясное дело – после бурного секса. Она в пижаме: хлопчатобумажные шорты заела попа, тесная майка на бретельках сидит на ней, как нарисованная.

– Эмили? – Кузина отступает на шаг; она улыбается, но вид у нее виноватый. – Ты нынче рано встала.

Девушка, которая обычно до полудня еле ворочает языком, сейчас бодра и весела.

– И уже начала собираться? – Она показывает на мой чемодан. – Ты меня удивляешь. – Люси плюхается на кровать и обводит комнату взглядом. – Так не хочется отсюда уезжать.

Я резко захлопываю блокнот:

– Еще бы тебе этого хотелось!

Кузина внимательно смотрит на меня, хмурится, а потом отворачивается и с досадой произносит:

– Вот дерьмо! Так ты за мной следила?

Я стискиваю зубы, чтобы не наговорить лишнего.

Люси опускает голову:

– Эм, пожалуйста, не злись на меня.

И тут я срываюсь:

– Ну конечно! Ты, наверное, ждешь моего благословения? Господи, это отвратительно!

Люси заливается краской:

– Не осуждай меня, Эмили! Пожалуйста! Мне так нужна сейчас поддержка. Неужели ты не понимаешь? А я-то, дура, в глубине души надеялась, что ты отнесешься к этому спокойно.

– Спокойно? – Я сама пугаюсь злости, которая звучит в моем голосе, но одновременно это и приносит мне облегчение. – Ты решила, что Эм – половая тряпка и, как всегда, безропотно примет удар? – Я расставляю руки в стороны. – Вперед, Люси, воткни мне в сердце еще один нож! Унижай меня, как Дария и бабушка! Вытри о меня грязные ноги, не стесняйся!

Люси в ужасе шарахается от меня:

– О чем ты говоришь?

– Заткнись! Прежней Эм больше нет! – Я вскакиваю с кровати и нависаю над кузиной. – Я не половик у двери. Никто не смеет вытирать о меня ноги! Слышишь? Ты не будешь спать с тем, кого я наконец-то… – У меня срывается голос, и я с трудом сдерживаю слезы. – С тем, кому я открыла свое сердце! И нечего ждать, что я скажу тебе: «Ничего страшного, все в порядке, я не в обиде». Ну уж нет! Я устала быть милой. Я тоже имею право на счастье!

Меня начинает колотить нервная дрожь, и я отворачиваюсь. Сначала слышу, как скрипит кровать, а потом меня обнимают теплые руки кузины. Она садится рядом и начинает тихонько меня раскачивать, словно баюкая, а я прикусываю щеку в надежде, что это не даст мне расплакаться.

– Успокойся, я была не с Гэйбом, – шепотом говорит Люси, слегка отстраняется и разворачивает меня лицом к себе; у нее на ресницах блестят слезы; кузина улыбается, и у нее начинает дрожать подбородок, когда она поясняет: – Я была с Софи.

В нашу комнатку под самой крышей поднимается запах свежеиспеченного хлеба. Мы с Люси бежим вниз по лестнице, как дети в рождественское утро. Я вижу Габриэле и резко останавливаюсь; мое сердце переполнено любовью. Он наливает сливки в кувшин и, улыбаясь, болтает с кем-то по мобильному:

– Va bene. Sì[60]. – Гэйб поднимает голову и, заметив меня, улыбается и завершает разговор: – Ciao, amico mio![61] – Он убирает телефон в карман, вытирает руки о джинсы, подходит и целует меня в щеку. – Buongiorno! Хорошо спалось, carissima?

– Sì. – Я встаю на цыпочки и тоже целую его в щеку, а потом отважно шепчу ему на ухо: – В следующий раз я бы хотела проснуться рядом с тобой.

Гэйб наклоняет голову набок:

– Ты остаешься до завтра?

– Нет, – смеюсь я. – Я имела в виду, когда мы увидимся в следующий раз. Когда бы это ни случилось.

– А-а, ясно. Это будет для меня настоящим подарком. – Гэйб сжимает мою руку и поворачивается к кофемашине. – Капучино?

В кухню входит София. Она радостно улыбается мне:

– Эмилия! А мы скучали без тебя вчера. Надеюсь, мой брат хорошо тебя развлекал?

– Все было на высшем уровне, – отвечаю я. – А вы как день провели?

– Повеселились от души. Люси учила Франко играть в футбол. Ты бы их видела.

В кухню с Данте на бедре и с Франко на закорках влетает Люси. Я не могу сдержать улыбку.

– Доброе утро, – приветствует она Габриэле и опускает Франко на пол.

– Нет! – кричит мальчик. – Я хочу играть в лошадок!

– Потом поиграете, – строго говорит кузина. – Дядя Гэйб приготовил нам завтрак.

Люси наклоняется к Франко:

– Вот поедим, маленький мужчина, а потом покажем Эмми, как ты умеешь забивать голы. Договорились?

– Да! – радостно кричит Франко.

Люси смеется и целует его в нос.

На них невозможно смотреть без улыбки. Моя кузина так и брызжет весельем.

– А где Поппи? – спрашиваю я.

– Она уже спускалась на чашечку кофе, – отвечает Гэйб. – Сказала, что завтрак сегодня пропустит.

Мне становится тревожно, я чувствую себя виноватой, ведь вчера я почти не видела тетю. Пока мы с Люси веселились и влюблялись, Поппи увядала.

– Пойду проведаю, как там она.

– Пусть поспит подольше, – говорит Гэйб и словно бы предостерегает меня взглядом.

После завтрака мы с Софией и Габриэле стоим на траве и наблюдаем за тем, как Франко неуклюже пинает мяч, а Люси пытается его поймать.

– Не отвлекайся, сосредоточься! – командует она. – Вот так, молодец!

– Твоя кузина – очень терпеливый тренер. – София, заслоняя глаза от утреннего солнца, приставляет ладонь козырьком ко лбу. – Франко ее просто обожает.

– Я вижу.

София поворачивается ко мне и спрашивает:

– А в Нью-Йорке в ноябре какая погода?

– Сыро и пасмурно. – Я вскидываю голову. – А что?

Софи засовывает руки в карманы широких штанов и пожимает плечами:

– Вот думаю, сможет ли Франко поиграть в футбол, когда мы приедем к вам в гости?

– Вы к нам приедете? В следующем месяце?

София зажмуривается и кивает; по ее лицу видно, что она очень взволнована.

– Sì! Таков наш план.

Я обнимаю ее за плечи:

– Это просто здорово! – Потом поворачиваюсь к Гэйбу. – Ты слышал? Твоя сестра собирается приехать к нам погостить. Приезжайте вместе! В Нью-Йорке в ноябре так красиво!

Он улыбается, продолжая наблюдать за племянником:

– Красиво? Только что ты сказала, что сыро и пасмурно.

– Но обязательно будет красиво, если вы приедете.

Франко забивает гол, и Гэйб хлопает в ладоши.

– Боюсь, это невозможно, – говорит он. – У меня работа.

– Закрой гостиницу! – Я не в силах себя контролировать. – В ноябре ведь не сезон. Прилетай в Нью-Йорк.

Я слишком тороплюсь. Становлюсь навязчивой. Но я не могу остановиться. София, должно быть, видит, что девица от отчаяния совсем потеряла рассудок, и деликатно отходит в сторонку, чтобы мы могли поговорить наедине.

– Прошу тебя, Габриэле, скажи, что приедешь. Если не в ноябре, то на Рождество. Я покажу тебе город. Все фасады магазинов украсят и…

Гэйб прикладывает палец к моим губам:

– Эмилия, я, когда еще только-только с тобой познакомился, сразу понял, что ты из тех, кто видит грандиозное в обыденном. Боюсь, ты перепутала меня с горой, а я – заурядный холм.

Я стою в комнатке под самой крышей и, чтобы не заплакать, кусаю костяшки пальцев. Как он может? Переспал со мной, шептал мне на ухо сексуальные слова, а сегодня ведет себя так, будто я просто очередная постоялица в его гостинице. Видно, фамильное проклятие никуда не делось.

Я смотрю на часы. Через десять минут Габриэле повезет нас на железнодорожный вокзал. Смогу ли я вынести эти полчаса в одной с ним машине? Рыдания вырываются из груди, колени подкашиваются. Я опускаюсь на пол и стискиваю ребра руками.

Я так хотела любить и быть любимой. Притворялась, что все это меня совершенно не волнует, но на самом деле хотела. И очень сильно.

Если бы я только могла сейчас поговорить с Мэттом. Он бы назвал Гэйба тупым куском дерьма. Дал бы мне снова почувствовать себя желанной. Но я, конечно же, не стану ему звонить.

Медленно встаю на ноги, сморкаюсь и вытираю слезы. Я должна быть сильной. Ради Поппи.

Я волоку чемодан вниз и по пути заглядываю в комнату тети. Заставляю себя улыбнуться. Впереди самая долгожданная часть путешествия, и я не позволю себе ее испортить.

– Привет! Как настроение накануне дня рождения? Я прихвачу твой чемодан?

Поппи сидит на краю кровати и сжимает в руках коробку с салфетками. Утром Люси помогла тете принять ванну и одеться. Сейчас на ней красный свитер из объемной пряжи и черные слаксы. Крупные бирюзовые бусы выглядят такими тяжелыми на тощей шее, что, кажется, могут повалить Поппи на пол. Даже парик как будто бы стал ей велик, и тетя, чтобы не дать ему соскользнуть, словно лентой, повязала его бирюзовым шелковым шарфом. Моя жалость к себе испаряется в одну секунду. Я сажусь рядом с тетей и поправляю шарф у нее на лбу.

– Ты как себя чувствуешь? Хватит сил на поездку?

– Естественно, – отвечает Поппи.

Наша тетя – настоящий боец, но ее выдает голос: он стал более хриплым и в нем совсем не слышен энтузиазм.

Сегодняшнее путешествие будет особенно утомительным: три с половиной часа на поезде до Неаполя, а потом еще два – на автобусе до Равелло.

– Тетя Поппи, тебе надо показаться врачу.

Она вытягивает из коробки салфетку и встает с кровати:

– Рико ждет. Мы должны ехать.

Я качаю головой и веду ее к внедорожнику. Признаюсь, меня охватывал ужас при одной только мысли о том, что предстоит всю дорогу до вокзала сидеть рядом с Габриэле. Но почему-то, увидев Софию с ключами от машины в руке, я чувствую себя обманутой.

– Оставь чемодан здесь, – говорит она, – я сама положу его в багажник.

– Значит, ты… ты повезешь нас на станцию?

– Sì. – София смотрит на меня и печально улыбается. – Мне жаль, Эмилия. Мой брат хорош в роли радушного хозяина, но совершенно не умеет прощаться.

Я сижу на заднем сиденье внедорожника, смотрю в окно и вполуха слушаю, как болтают София и Люси.

– Я живу своей жизнью день за днем, шаг за шагом, и меня совершенно не беспокоит мнение других людей, – заявляет София. – А тебя?

– И меня не беспокоило, лет до восьми, а потом все изменилось, – признается Люси. – Но сейчас я вновь стану собой.

Я так горжусь кузиной, мне хочется сказать ей об этом, но я не доверяю своему голосу: только бы не разреветься.

Поворачиваюсь к окну. Треспиано и мои мечты о Гэйбе исчезают вдали вместе с сельскими пейзажами. Щиплет глаза, я смаргиваю набежавшие слезы. Сегодня мое сердце разбито. А завтра будет разбито сердце Поппи. Что не так с любовью? Люси была права: я никогда не хотела участвовать в этой игре. Меня вполне устраивал статус одинокой женщины. А когда я все-таки ступила на игровое поле, меня – бумс! – моментально сбило с ног крученым мячом. Никогда еще не чувствовала себя такой отвергнутой, униженной и опустошенной. Кому нужны эти страдания?

Пока мой разум находит логически обоснованные преимущества жизни без любви, мое сердце вспоминает, как чудесно было лежать в объятиях Габриэле, как я почувствовала себя по-настоящему живой, а мир, в котором мне никогда не было комфортно, наконец-то принял меня.

Машин на дороге становится все больше, мы подъезжаем к окраине Флоренции. Здесь прошлым вечером Гэйб обнял меня за плечи, и я ощутила себя на седьмом небе от счастья. Неужели это было на самом деле? Мои мысли переключаются на Люси. Я критически относилась к ее любовным похождениям, чувствовала свое превосходство, а в результате оказалась ничуть не умнее, попавшись в ту же самую ловушку.

Холодные пальцы Поппи сплетаются с моими. Я отворачиваюсь от окна.

– Эмилия, вскоре ты поймешь, что жизнь не всегда прямая и ровная дорога. Гораздо чаще это объездные пути и тупики, фальстарты и разочарования. Лабиринт, который сводит с ума и в котором невозможно ориентироваться, потому что все карты бесполезны. – Она сжимает мою руку. – Но ты непременно должна заглянуть в каждый его уголок.

Тетя передает мне бумажную салфетку. Не представляю, как она обо всем догадалась. Поппи хлопает ладонью по сиденью, и я придвигаюсь к ней поближе. Я понимаю, что это я должна ее успокаивать, но все равно не могу устоять. Я кладу голову ей на плечо, и она гладит меня по волосам:

– Я горжусь тобой, Эмилия.

– Гордишься? Но я же выставила себя полной дурой.

– Ерунда, все глупости ты уже оставила позади.

Я всматриваюсь в лицо тети и пытаюсь понять, что она имеет в виду.

– Ты наконец-то по-настоящему влюбилась. – Поппи наклоняется ко мне и шепчет: – Пусть даже и в никчемного кобелину.

– Что? Ты знала, что Габриэле – кобель? – Я бросаю взгляд на Софию, но та, к счастью, увлечена разговором с Люси. – Почему ты меня не предупредила? – уже шепотом спрашиваю я. – Почему позволила мне провести с ним весь вчерашний день? Ты понимаешь, что мы… – Я умолкаю.

– Естественно, понимаю. Ты созрела, чтобы на себе испытать, что такое настоящая страсть, – тетя лукаво мне подмигивает, – а грязные кобели знают много всяких трюков.

Я массирую лоб. Может быть, когда-нибудь я вспомню этот разговор и посмеюсь.

Может быть.

У вокзала Санта-Мария-Новелла не протолкнуться от машин, между которыми суетятся нервные пассажиры. София настаивает на том, что проводит нас до поезда. Мы входим в здание вокзала, и тут у меня звякает телефон.

Сообщение от Дарии.

Ты где?

Вот черт! Сестра злится, но я сама виновата – хотела ведь ей перезвонить… еще три дня назад. Однако так увлеклась Гэйбом, что совсем об этом забыла.

На ходу набираю ответ:

На вокзале во Флоренции. Перезвоню через 5 мин. Обещаю!

Где конкретно?

Я чуть ли не врезаюсь в Люси; оказывается, они с Поппи и Софией уже остановились. Оглядываюсь по сторонам. Вокруг царит настоящий хаос. Туда-сюда снуют злые, возбужденные люди. Голоса у них слишком громкие, и все явно чем-то недовольны. Слева от меня выстроилась длиннющая очередь в билетную кассу. Мужчина вручает нам какую-то листовку. Я понимаю только два слова: «salario еquo» – «справедливая зарплата».

– Вот черт! – София отводит нас к краю платформы. – Железнодорожники бастуют.

Поппи хватается за грудь:

– Какая же я невнимательная. Они ведь всегда заранее предупреждают о таких вещах.

– Они анонсируют забастовки? – Я замечаю на стене постер, точно такой же я видела на вокзале в Венеции.

– Скорее едем на другой вокзал, – предлагает Люси.

– Это sciopero nazionale[62], – говорит Софи, внимательно изучив листовку. – На ближайшие сутки движение поездов остановлено по всей стране.

– И что нам теперь делать? – спрашивает кузина. – Самолеты в Равелло летают?

– Нет. Но вы можете долететь до Неаполя, а там пересядете на автобус.

В разговор встревает оказавшийся рядом американец:

– Билеты на все местные рейсы уже распроданы. – Он показывает нам свой айфон. – Я просмотрел сайты всех авиакомпаний. Раньше завтрашнего дня отсюда не выбраться.

У меня сжимается сердце. Я боюсь смотреть на Поппи.

– Можете арендовать машину, – предлагает София. – Или вернитесь в гостиницу. – Она улыбается Люси. – Брат будет рад провести еще один день в вашей компании.

У меня голова идет кругом. Эта стачка – знак, который послала нам судьба, чтобы мы вернулись в «Каза Фонтана»? Может, Габриэле успел прозреть? И, осознав, что чуть не потерял меня навсегда, он побежит ко мне навстречу с распростертыми руками?

Люси отрицательно качает головой:

– Нет, мы должны добраться до собора в Равелло.

Я закрываю глаза, мне стыдно, что я такая эгоистка. И киваю:

– Да, конечно.

– Это очередь в прокат? – Кузина оглядывает толпу. – Черт, мы здесь весь день простоим!

А служащий уже вешает на пункт проката объявление: «Esaurito».

Люди в очереди недовольно гудят и громко чертыхаются.

– Все продано, – поясняет София.

Поппи тихонько скулит; когда я это слышу, у меня сердце кровью обливается.

Я беру ее руки в свои:

– Только, пожалуйста, не волнуйся. Мы обязательно доберемся в Равелло. Обещаю.

Но на самом деле я очень сильно в этом сомневаюсь.

– Можете взять машину Габриэле, – предлагает Софи.

– Нет, – возражаю я, – это неудобно.

– Очень даже удобно. Я уверена: брат и сам бы это предложил, если бы знал, что все так обернется.

«Да неужели? – думаю я. – Чтобы загладить чувство вины?»

– Не переживайте, мы придумаем, как вернуть ее обратно из Равелло. А у нас есть мотоцикл и мотороллеры, будем пока ими пользоваться.

Люси хлопает в ладоши:

– Отличный план! Так и сделаем.

Мы идем против течения толпы к выходу с вокзала. И внезапно я встречаюсь взглядом с молодой брюнеткой, которая движется нам навстречу. На ней джинсовая куртка, а за плечами – рюкзак. Надо же, как эта женщина похожа на мою старшую сестру. Очень похожа. Ну просто одно лицо…

– Дария? – удивляюсь я, а потом громко кричу и машу ей рукой: – Дария!

Люси с тревогой смотрит в мою сторону. А потом, я даже не успеваю ничего объяснить, тоже ее замечает.

– Что за черт?! Дария здесь? В Италии?

Глава 33

Эмилия

Струдом прокладываю себе дорогу в толпе на платформе. Я задыхаюсь от любви, рада до безумия, не могу поверить своим глазам.

– Неужели это и правда ты?! – Я обнимаю сестру и со всей силы прижимаю ее к себе. – Ты прилетела в Италию! Проделала ради меня такой путь, ну просто в голове не укладывается!

– Полегче, сестренка. – Дария смущенно хихикает и выворачивается из моих объятий. – А тебя не узнать. Новые очки.

Я начинаю ее благодарить, но в следующую секунду вдруг понимаю, что это был не комплимент.

– Как ты нас нашла?

– По плану маршрута, который ты оставила у отца.

– Даже не верится, что ты здесь! О господи, спасибо, что прилетела!

– А что мне еще оставалось делать? Ты звонишь из Венеции посреди ночи. Вся перепуганная, говоришь, что потерялась. Потом разговор прерывается, и больше от тебя ни звука. А под конец я получаю одно-единственное малюсенькое сообщение. Ты обещаешь перезвонить. И что? Перезвонила? Нет.

Сестра беспокоилась обо мне. Приехала, чтобы меня спасти. У меня рот до ушей, как у счастливой дурочки.

– Извини, – говорю я, а сама все продолжаю улыбаться. – Как видишь, я добралась до гостиницы целая и невредимая.

Дария поворачивается к Люси:

– А ты? Ты вообще хоть когда-нибудь отвечаешь на звонки?

– Я как сюда прилетела, сразу рассталась со своим страшненьким «Самсунгом», – не моргнув глазом, отвечает Люси. – Скучаю по нему, как по старым наушникам. – Она берет сестру Гэйба под руку. – Кстати, познакомься, это София.

София протягивает Дарии руку и смущенно улыбается:

– Приятно познакомиться.

Дария переводит взгляд с Софии на Люси и обратно и только потом пожимает протянутую руку.

Кузина большим пальцем показывает на Поппи:

– И ты, конечно же, узнаешь нашу тетю Поппи.

Та выходит вперед и, собираясь обнять Дарию, говорит:

– Моя дорогая девочка, я так рада тебя видеть.

Но сестра в буквальном смысле слова отшатывается от Поппи. Мне даже хочется дернуть ее за руку и сказать, чтобы она вела себя прилично.

– Спасибо, – холодно говорит Дария и поправляет рюкзак.

– Ты приехала как раз вовремя, чтобы успеть с нами в Равелло, – продолжает Поппи так, будто поведение внучатой племянницы совсем ее не задело.

– Да! – с энтузиазмом добавляю я. – Прямо как подгадала. Равелло – главная цель нашего путешествия. Поймешь почему, когда узнаешь историю Поппи. Мы по дороге все тебе расскажем.

– Надеюсь, к вечеру мы доберемся туда, – добавляет тетя. – Все зависит от того, как быстро водит Лучана.

Люси отступает на шаг:

– Я не умею водить, у меня даже прав нет. Пусть лучше Эмили.

У меня учащается пульс. Я замечаю, что Дария очень внимательно на меня смотрит и при этом многозначительно улыбается:

– Так ты сядешь за руль, Эмми?

Сестра прекрасно знает, что я ни за какие коврижки этого не сделаю.

Я сцепляю дрожащие руки и шепотом отвечаю:

– Нет.

София смотрит на меня так, будто пытается понять, что происходит между этими странными американскими сестрами.

– Я бы сама вас отвезла, но мне надо вернуться к детям. И потом, я очень боюсь ездить по горным дорогам.

Поппи машет на нее рукой:

– Не волнуйся, я сама поведу автомобиль.

Не будь это так грустно, я бы точно рассмеялась. Поппи и ходит-то еле-еле. Да к тому же она принимает лекарство, которое негативно влияет на управление транспортными средствами: я вспоминаю предупреждение на этикетке.

Остается только один выход.

– Дария, может быть, тогда ты нам поможешь?

Сестра изумленно вскидывает голову:

– Что?

– Ты отвезешь нас?

– Я?

– Ну да, ты. – Я умоляюще складываю руки. – Пожалуйста, Дар, умоляю, скажи, что ты отвезешь нас в Равелло.

Дария смотрит на часы, потом на Люси и Софию и под конец на Поппи. Тяжело вздыхает:

– Где ваша машина?

На парковке полно раздраженных и растерянных людей. Они подзывают такси, спорят, кто пришел первым, а кто должен встать в конец очереди. София с неприязнью наблюдает за происходящим и передает ключи Дарии.

– Мне не хочется с вами прощаться, но я должна вернуться к моим маленьким мужчинам.

– Мы отвезем тебя в гостиницу, – предлагает Люси.

– Нет, Габриэле подберет меня в квартале отсюда, там наверняка не так людно. Вам пора. До Равелло ехать целых шесть часов.

Софи обнимает меня, а потом со слезами на глазах прощается с Поппи. Тетя достает из сумки кошелек с монетками. Видно, что дается ей это с большим трудом. Она кладет одну монетку на ладонь Софи.

– На удачу. А теперь ступай – поделись своим светом с этим миром!

София целует тетю в обе щеки:

– Непременно. – Потом поворачивается к Люси, и у нее затуманиваются глаза. – Увидимся в ноябре. – Софи убирает за ухо Люси выбившийся локон. – Береги себя.

Моя кузина кивает.

– Grazie, – сдавленным голосом благодарит она и повторяет: – Grazie.

София уходит, но через несколько шагов оборачивается:

– Ciao! Будьте осторожнее на поворотах!

Пока Дария набирает адрес на GPS автомобиля, мы с Люси помогаем Поппи устроиться на заднем сиденье. Она морщится и трет виски. Мы пристегиваем ремень безопасности и укрываем ее своими куртками. Погода теплая, но тетю все равно знобит. Ей бы сейчас в постель под пуховое одеяло, а может, лучше и вовсе в больницу. Но это, разумеется, невозможно. Мы проделали весь этот путь с одной-единственной целью и теперь никак не можем отступить.

– Постарайся поспать, – говорю я тете.

Она прислоняет голову к окну и закрывает глаза.

Дария, ориентируясь по GPS, уверенно ведет машину по улицам Флоренции. Я сижу на пассажирском месте и сверяюсь со своей картой: наконец-то она пригодилась. И прихожу к выводу, что сестра выбрала не самый оптимальный маршрут. Я уже открываю рот, чтобы сказать ей об этом, но потом решаю лучше промолчать. Дария терпеть не может, когда ее критикуют. И потом, она устала, проделала такой путь. Прилетела в Италию, и мы проведем вместе следующие два дня.

– Спасибо, что приехала, – снова говорю я. – Ты не представляешь, как много это для меня значит. Даже не верится, что ты пошла ради меня на такие жертвы. Небось билеты стоят кучу денег.

– Бабушка заплатила.

– Бабушка? – изумляюсь я. – Ты это серьезно?

– Да, представь себе.

– Но тебе пришлось взять отгулы на работе. Ты оставила девочек и Донни.

– Не бери в голову.

– Нет, правда, я очень, очень это ценю! – Я поворачиваюсь и смотрю на профиль сестры. – Я знаю, Дар, мы сейчас не так близки, как раньше. Но в глубине души я никогда не сомневалась в том, что всегда могу на тебя положиться. Это доказывает, что…

– Прекрати, Эм! Просто замолчи… пожалуйста. Ты меня отвлекаешь!

– Хорошо. Извини.

Я откидываюсь на спинку сиденья и чувствую себя уязвленной. Мы молча проезжаем еще одну милю, и только потом я замечаю, что поглаживаю свой шрам под губой. Я крепко сцепляю руки на коленях и смотрю в окно на взлетающий самолет. Следом за ним взлетает еще один. Впереди появляется указатель: Aeroporto di Firenze-Peretola[63].

Я сверяюсь с картой.

– Дария, кажется, мы едем не в ту сторону.

Но сестра меня игнорирует. Она сворачивает ко въезду в аэропорт. Я перестаю что-либо понимать.

– Только время зря потеряем, – говорит с заднего сиденья Люси. – Один парень на вокзале сказал, что билеты на все местные рейсы уже раскуплены.

Дария не реагирует. Она следует указателю «Международный терминал. Отправление».

Мне вдруг становится дурно.

– Что происходит, Дар? Нам надо в Равелло. Завтра день рождения Поппи.

Подъезжаем к терминалу. Дария паркуется у тротуара и выключает зажигание. Потом хватает свой телефон, пролистывает фотографии, находит нужную и показывает ее мне.

– Видишь? Это мой обратный билет в Штаты. – Она листает дальше. – А это твой.

Я с открытым ртом рассматриваю электронный билет: на нем мое имя и сегодняшняя дата.

– Но я не могу… я не могу все бросить и вернуться домой.

– Глупости! Люси позаботится о Поппи. А ты нужна бабушке.

Я хватаюсь за голову.

Почему прилетела Дария? Потому что волновалась за меня? Потому что она меня любит?

К горлу подкатывает тошнота.

– Ты… ты проделала такой путь только для того, чтобы забрать меня домой?

Дария наблюдает за тем, как перед нами тщетно пытается припарковаться «альфа ромео».

– Бабушка настояла.

– Она что, с ума сошла? Это же самая важная часть путешествия. Завтра у Поппи день рождения. Мы только ради этого сюда и прилетели.

Сестра поворачивается и смотрит мне в глаза:

– Ну подумай хорошенько, Эмми. Поезда не ходят. Билеты на самолеты распроданы. Никто из вас не водит автомобиль, а эта, – она кивает на спящую на заднем сиденье Поппи, – на ладан дышит. Тебе не кажется, что сама Вселенная посылает вам один сигнал за другим? Хотя… эта ваша поездка в принципе ничем хорошим закончиться не могла. Три младшие дочери вместе!

У меня дрожь пробегает по позвоночнику.

– Дария, хватит уже чушь пороть! – громко и уверенно заявляет с заднего сиденья Люси, наклоняется вперед, как будто собралась протиснуться между нашими креслами, и говорит, сузив глаза: – Эта поездка все изменила. Мы больше не прокляты. Видела бы ты, как Эм смеялась и флиртовала с братом Софии. Могу поклясться, ты бы ее не узнала.

– Да неужели? – Дария смотрит на меня: – И чем это для тебя обернулось?

Я мысленно вижу прекрасные глаза Габриэле, а в них – поддельная любовь и пустые обещания. Я закрываю ладонями лицо. Какие еще сюрпризы приготовило для меня проклятие семейства Фонтана?

– Я должна отвезти Поппи в Равелло, – мямлю я.

Дария пожимает плечами:

– Что ж, счастливого пути в автомобиле без водителя.

Я стискиваю зубы. Мне хочется закричать: «Я сяду за руль!» Но слова застревают в горле. Я тру шею, затылок и чувствую, что волосы стали липкими от пота.

– Идем. – Дария отстегивает ремень безопасности. – Наш рейс через полтора часа. – Она открывает дверь и выходит из машины.

У меня сердце колотится как бешеное.

Я смотрю назад, на Люси, и предлагаю:

– Может, полетим домой? Все вместе. Поменяем билеты. Чем скорее Поппи вернется в Штаты, тем скорее она сможет показаться своему врачу.

Но Люси преисполнена решимости:

– Я остаюсь.

– Поторопись, – говорит Дария.

Я сижу, закусив губу. Сестра ждет. Она нуждается во мне. Я со вздохом отстегиваю ремень безопасности и поворачиваюсь к Люси:

– Хорошо. Значит, вы с Поппи вернетесь в гостиницу? У Поппи есть номер Гэйба.

Кузина испепеляет меня взглядом:

– Поверить не могу, что ты позволяешь сестре манипулировать собой!

– Она мною не манипулирует. Я не могу сесть за руль, Люси! Если я даже останусь, ничего не изменится. Мы все равно не сможем добраться до Равелло. Так почему мне не вернуться пораньше, если это сделает бабушку счастливой?

– Даже не смей оправдываться, Эм! – У Люси от злости подрагивают ноздри. – А я-то думала, что ты изменилась.

Кинжал вонзается прямо мне в сердце. Я бросаю быстрый взгляд на Поппи. Слава богу, она не проснулась! Что бы тетя сказала, если бы узнала, что я ее бросаю?

Дария облокачивается на внедорожник, на одном ее плече висит черный рюкзак.

– Пошли, Эмми.

Я потираю шрам и никак не могу решиться сдвинуться с места, меня словно бы паралич разбил.

– Завтра вовремя выйдешь на работу, – продолжает она. – Бабушка будет довольна. И не сомневайся, Эмми, она будет тебе благодарна до конца своих дней. Для бабушки верность превыше всего. – Сестра понижает голос: – У нее чуть инфаркт не случился от одной только мысли о том, что ты предпочла ей Поппи. Господи, Эм, да как ты могла так поступить с Розой: она ведь заменила нам мать!

У меня перехватывает дыхание.

– Нет, Дария. Она была матерью для тебя, но не для меня.

– Да какая разница! – раздраженно морщится Дария. – Давай пошевеливайся!

Внезапно кровь ударяет мне в голову.

– А ты уже давно мне не сестра, Дар.

– Отлично! Я проделала такой путь, и это твоя благодарность.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

– Ты приехала, чтобы сорвать нашу поездку, – говорю я сквозь зубы и чувствую, как во мне закипает накопившаяся за многие годы злость и пузырьками всплывает на поверхность. – Тебе невыносимо видеть, как я, убогая младшая дочь, делаю что-то для собственного удовольствия. Бабушка основательно промыла тебе мозги. Как и папе. Да и мне тоже.

– Ты бредишь.

У меня из груди вырывается короткий нервный смешок.

– Ошибаешься! Это я раньше бредила, жила как в тумане, а сейчас прозрела. Это проклятие очень выгодно для тебя: как же, ты ведь у нас главная, старшая дочь, избранница судьбы. Ты бабушкина любимица, ее гордость и радость. И ты так боишься потерять этот свой статус, что готова принести меня в жертву. Да, ты пожертвовала нашими отношениями только ради того, чтобы угодить Розе. А я тебе не прислуга, ясно?

– Да катись ты к черту, Эм!

Дрожащей рукой я открываю дверь. Чувствую, как бешено колотится сердце в груди. Я вылезаю из машины, подхожу вплотную к Дарии. Смотрю в глаза той, кого совсем недавно любила больше всех на свете.

– Нет. – У меня дергаются губы и дрожит подбородок, но голос звучит уверенно и спокойно. – К черту я не собираюсь. Я еду в Равелло.

Дария сверлит меня взглядом. Может, надеется, что я сейчас рассмеюсь и скажу, что пошутила. Мне даже немного жаль, что я не могу так поступить.

Я оттесняю сестру от машины и сажусь за руль.

– Не делай этого, – успевает сказать она, пока я закрываю дверь.

Включаю зажигание, ставлю рычаг переключения передач в нейтральное положение.

– Остановись, Эм, ты совершаешь большую ошибку.

Очень мягко нажимаю на педаль газа. Внедорожник медленно трогается с места. Наблюдаю, как Дария постепенно исчезает в зеркале заднего вида. Меня мутит, я ни жива ни мертва от ужаса, но при этом чувствую какую-то странную отчужденность.

Останавливаюсь только у следующего терминала. Опускаю голову на руль. У меня трясутся колени. Что я наделала? На заднем сиденье кто-то тихо хлопает в ладоши.

– Браво! Браво, девочка моя! – Поппи протягивает руку и хватает меня за плечо. – Ты самая яркая ягодка в мире.

Я глотаю слезы и не могу вымолвить ни слова.

Люси хмыкает.

– Кажется, наша Эмми отрастила себе парочку яиц, – говорит она и поднимает ладонь. – Здорово показала этой сучке, кто тут главный.

Я хлопаю ее по ладони, но без особого энтузиазма: все-таки есть в моем поступке что-то от предательства. Ведь Дария моя сестра, и я люблю ее, несмотря ни на что. Но сегодня, хоть убей, я не могу принять ее сторону.

Люси перебирается на пассажирское место, одергивает рубашку и поворачивается ко мне:

– Так ты пошутила, когда сказала, что не сядешь за руль?

Глава 34

Эмилия

Пока я рассказываю Люси о клятве, которую дала после аварии с Лиамом, к нам подходит охранник из службы безопасности аэропорта.

Он стучит в окно:

– Partite! Уезжайте!

– Черт! – У меня сдавливает горло, я приветливо машу ему рукой.

– Значит, все, что ты говорила Дарии, – враки? – Люси облокачивается спиной о пассажирскую дверь. – Скажи, Эм, так ты веришь в проклятие или нет?

– Не знаю, Люси, честно. – Я массирую виски и понимаю, как жалко это звучит. – И еще я очень боюсь спугнуть нашу удачу.

– Что-то я не врубаюсь. То есть у тебя, понятное дело, после той аварии крыша немного поехала и ты дала клятву, что больше никогда не увидишь Лиама. Но, черт, как связаны фамильное проклятие и твоя способность водить машину?

– Сейчас объясню. Ты познакомилась с Софи. Ты счастлива, верно?

– Ага, просто невероятно.

– Вот! Именно в такие моменты это и происходит. Проклятие – как будто для того, чтобы доказать свою силу, – наносит по нам удар. Тогда и случаются аварии. Все заканчивается травмами, увечьями или даже…

– Гибелью? Этого ты боишься? Боишься, что можешь меня угробить?

– Да… то есть нет… Я боюсь, что тебя убьет наше фамильное проклятие. Как оно уже чуть не убило Лиама. – Я тяжело вздыхаю. – Никогда себе не прощу, если из-за меня…

Кузина машет на меня руками:

– Да успокойся ты уже, Эм! Говорю заранее, пока у меня еще не отключился мозг, пока нос на месте и пока я не превратилась в урну с пеплом: я тебя прощаю.

Мы смотрим друг другу в глаза. Две отважные младшие дочери семейства Фонтана, решившие испытать судьбу.

– Забудь о проклятии, Эмилия.

Мы оборачиваемся. Значит, Поппи слушала нас все это время?

– Забудь, – повторяет она.

В этом слове смешались надежда и риск. Забыть о страхе. Забыть о чувстве вины. Забыть о ложных убеждениях.

Охранник аэропорта решительно идет к нашей машине, свистит в свисток и тычет в нас рукой:

– Partite!

У меня сводит желудок, я поднимаю большой палец и одними губами отвечаю:

– Хорошо! – Потом отворачиваюсь. – Черт!

Делаю глубокий вдох, очень медленно и с величайшей осторожностью выжимаю педаль газа. А потом забываю обо всем на свете, полностью сосредоточившись на дороге.

Спустя полтора часа я наконец ослабляю хватку на руле. На заднем сиденье тихо посапывает Поппи. Я разминаю шею, пытаюсь расслабиться и поглядываю на GPS.

– Погодите-ка… мы что, проехали всего восемьдесят три километра?

– Ага, где-то так, – говорит Люси. – По моим подсчетам, мы как раз поспеем в Равелло ко дню рождения Поппи. К девяносто седьмому.

– Главное, доехать в целости и сохранности, – парирую я, не отрывая глаз от дороги. – Наберешь за меня эсэмэску Дарии? Телефон в сумочке. Напиши ей, что я… – Слова застревают в горле.

О каком одолжении не так давно попросила меня Поппи? Перестать извиняться, когда я не чувствую себя виноватой.

– В общем, пожелай ей счастливого пути и напиши, что мы увидимся через три дня.

– Надеюсь, – бормочет Люси, набирая эсэмэску, – я могу сообщить ей, что ты наконец-то испытала оргазм? – Она поднимает голову и смотрит на меня. – Нет, серьезно. Если сейчас вдруг умрешь, он у тебя хотя бы был, верно?

Я хочу улыбнуться, но пока не получается. Неужели это было всего день назад? Пусть недолго, но я успела побыть счастливой. Я часто моргаю. Нельзя грустить, только не сейчас, когда Люси вся на взводе, а Поппи полна надежд. Усилием воли я заставляю себя забыть о том, какое блаженство испытала в объятиях Гэйба. Вернее, я помещаю эти воспоминания в тайный уголок в своем сердце, загляну туда позже.

– Люси, ты в курсе, что я ужасно за тебя рада? То есть действительно очень, очень рада. София – крутая женщина. И ты тоже.

– Спасибо. А я немного боялась, как ты на это отреагируешь. Боюсь, Кэрол с Винни каждого по три удара хватит, когда они узнают правду.

– Ничего, оклемаются. Твои родители увидят то, что сейчас вижу я. Ты снова стала Люси. Теперь ты настоящая.

Кузина расплывается в улыбке:

– Правда?

– Ну конечно. И я горжусь тобой. Всякая любовь требует отваги. А твоя в особенности.

– Значит, я отважная? Это хорошо, да?

– Очень хорошо.

Люси отворачивается к окну:

– Знаешь, я уже много лет отказывалась принимать себя такой, какая я есть. Так что я не с бухты-барахты решила вдруг заделаться лесбиянкой. Я просто перестала сопротивляться.

Примерно милю едем молча.

Когда Люси заговаривает снова, голос ее звучит гораздо мягче:

– Думаю, мне следует пригласить тебя вступить в клуб «Отыметые и брошенные».

Она что, издевается? Я крепче сжимаю руль.

– Это не тот клуб, в который хочется вступить, – продолжает Люси, – но что-то мне подсказывает: большинство людей пару раз в жизни проходят инициацию.

Я пропускаю грузовик и только потом искоса смотрю на кузину. В ее глазах столько доброты и сочувствия, я даже и не предполагала, что Люси может быть такой.

– Я оказалась полной дурой, – вздохнув, признаюсь я.

– Ты просто была неопытной. Не знала правил игры. Ничего, ты научишься. И если тебе станет от этого легче, меня тоже отымели и бросили.

– Тот парень, Джек, – припоминаю я.

Люси кивает:

– И еще миллион с чем-то таких же говнюков.

У меня смех застревает в горле.

– О Люси, что же мне теперь делать? Как пережить все это? – Я трясу головой. – Знаю, ты думаешь, что я драматизирую. Мы ведь были знакомы всего три дня.

– Это не важно, – говорит кузина. – Все дело в отношениях. Если возникла близость, а потом отношения разрывают, то невольно появляется такое чувство, будто из тебя выдавили всю радость до капли. Ты не то что есть или спать не можешь, но, кажется, даже дышать не в состоянии. И ты уверена, абсолютно уверена в том, что никогда уже не станешь прежней.

Я мельком смотрю на собеседницу:

– Но ведь это неправда?

Люси вздыхает:

– Нет, Эм, это правда. Ты действительно уже никогда не станешь прежней.

У меня из груди вырывается протяжный стон. Я в ужасе представляю, какое жалкое существование ожидает меня впереди.

Но кузина снисходительно похлопывает меня по коленке:

– Ты станешь лучше. Намного лучше.

Спустя пять часов, когда я наконец начинаю расслабляться, мы въезжаем в провинцию Салерно. На западе виднеется силуэт Неаполя. До Равелло остается всего пятьдесят пять километров. Пейзаж внезапно меняется. Длинная прямая автострада превращается в жуткий серпантин, который то поднимается, то опускается, а то и вовсе идет вдоль скал над обрывом.

Двигатель ревет на крутом подъеме. Люси сидит с прямой спиной, лицо у нее напряжено.

– Ничего, ты справишься, – заверяет она меня, а сама отчаянно цепляется за торпеду.

У меня вспотели ладони. Я ахаю, увидев за острыми скалами пенящиеся воды Салернского залива.

– Проклятье! – ору я и пытаюсь справиться с головокружением.

– Только не смотри вниз, – предостерегает меня кузина.

Сердце бешено грохочет в груди.

– Ну мы и попали! Похоже, нам конец!

– Нам никак нельзя падать в пропасть, – говорит Люси. – Если разобьемся, то угробим чужую машину. Некрасиво получится!

Я не отвожу взгляда от дороги. Задерживаю дыхание на очередном крутом повороте. Впереди появляется экскурсионный автобус. Сбрасываю скорость. Впереди автобуса – трейлер. Мы еле-еле плетемся. Позади нас образовывается пробка. Я смотрю в зеркало заднего вида. Машина, которая едет сразу за мной, периодически выныривает на встречную полосу, явно намереваясь обогнать меня… и автобус… и дом на колесах.

– Расслабься, – советует Люси. – Наплюй на всех этих недовольных водителей, которым ты не даешь проехать.

– А что мне делать? Я не могу пойти на обгон.

Шофер сзади начинает сигналить. Люси оборачивается и показывает ему средний палец.

– Прекрати! Ты провоцируешь разборки на дороге.

Водитель снова сигналит. Он пойдет на огромный риск, если попытается обогнать меня, а заодно и автобус с трейлером. Он хочет, чтобы я пропустила его вперед.

– Проклятье!

За очередным поворотом начинается прямая дорога.

– Жми! – говорит Люси. – Давай! Обгони этих улиток!

– Что? Нет!

За нами начинает одновременно сигналить вся длинная очередь машин. Это из-за меня на дороге образовалась пробка. Меня начинает трясти. Я включаю поворотник и очень осторожно выезжаю на встречную полосу.

– Ну же! – вопит кузина.

Я выжимаю педаль газа, и внедорожник резко набирает скорость.

Еще немного – и я обгоню автобус, но впереди очередной поворот.

– О господи! – в ужасе восклицаю я.

Двигатель рычит. Я пытаюсь вклиниться между автобусом и трейлером, но места не хватает.

– Пустите же меня! – кричу я, а Люси подбадривает меня:

– Вперед!

Я жму на газ. У меня нет выбора – надо обогнать дом на колесах. У меня от пота подмышки стали мокрыми.

– Ура! Мы победили! Ты сделала это, Эм!

И тут из-за поворота, метрах в десяти впереди, появляется автомобиль. Он мчится прямо на нас.

– Охренеть! Мы все умрем! – Люси прикрывает голову и сползает с кресла на пол.

У меня сердце выскакивает из груди. «Господи, прошу Тебя! Помоги!» Я жму на газ. Встречная машина все ближе. Длинный металлический трейлер едет параллельно со мной.

– Пусти меня, козел!

За секунду до столкновения я круто выворачиваю руль и возвращаюсь на свою полосу. Встречное авто со свистом проносится мимо.

– О мой бог!

Я смотрю на Люси. Она, схватившись за голову, скрючилась на полу.

– Можешь сесть обратно.

Кузина осторожно подтягивается на пассажирское кресло.

– Господи, Эм, ты нас чуть не угробила!

Я нервно хихикаю:

– А я тебя предупреждала.

Люси улыбается:

– Я уже приготовилась остаться без носа, но превращаться в урну с пеплом не собиралась.

В глубине моей души есть темный закуток, где давно поселился страх и прекрасно там себя чувствует. И вот сейчас дверь в этот закуток открылась, и туда хлынул свет. Я смеюсь. Сначала тихо, потом громче. Ко мне присоединяется Люси. Очень скоро это становится похоже на истерику. Мы хохочем и таким образом избавляемся от страха и пережитого шока. Кузина стучит по приборной доске, слезы текут у нее по щекам.

– Видела бы ты свое лицо, когда появилась та машина!

Тут я бросаю взгляд в зеркало заднего вида и замечаю, что Поппи тоже посмеивается.

– Извини, тетя, – говорю я. – Мы что-то расшумелись. Больше не будем. Ты спи.

– И пропустить все веселье? Да ни за что!

Глава 35

Поппи

1960 год,

Равелло, Амальфитанское побережье

Втот вечер, в мой двадцать первый день рождения, массивные двери собора очень громко скрипели. Мы обмакнули пальцы в чашу со святой водой и перекрестились. В соборе царил полумрак, посетителей не было, пахло фимиамом и заплесневелыми коврами. В молитвенной нише горели целые ярусы свечей – белые огоньки в море безмолвия.

Рико провел меня по центральному проходу к алтарю. Взял мои руки в свои. Глаза его сверкали, когда он говорил:

– Я, Эрих Йозеф Краузе, беру тебя, Паолина Мария Фонтана, в законные жены. Я обещаю любить и почитать тебя всю свою жизнь, пока смерть не разлучит нас.

Я приложила пальцы к дрожащему подбородку и тоже произнесла дрожащим от волнения голосом слова клятвы.

– Могу я поцеловать невесту?

Рико взял мое лицо в ладони, и, когда его губы прикоснулись к моим, нас спугнули чьи-то шаги. Из темноты вышел священник, но это был не отец Пьетро, а незнакомый молодой человек с темными волосами и тонким длинным носом.

Он поднялся на три ступени к алтарю и встал рядом с нами.

– Склоните головы, – сказал он и возложил на нас руки. – Да благословит и защитит вас Господь! Да облегчит он путь, который лежит перед вами. И наделит вас смирением, чтобы вы с одинаковым достоинством встречали и счастье, и горести. Будьте крепкими, как красное дерево, столкнувшись с трудностями, и гибкими, словно ива, когда требуется прощение. И главное – любите радостно, с благодарностью и верой, во имя Христа. Аминь.

– Аминь, – повторили мы за этим непонятно откуда взявшимся молодым священником.

Потом мы поблагодарили его и вышли из церкви, уже как самые что ни на есть настоящие муж и жена.

На улице Рико притянул меня к себе и поцеловал. А я спросила:

– Как будет по-немецки «мой муж»?

– Mein Ehemann, – ответил он и погладил меня по щеке. – Однажды, когда твои родители примут меня, мы вернемся сюда для настоящей церемонии, и тогда я по-настоящему стану твоим мужем.

– О чем ты говоришь? – Я затрясла головой. – Mein Ehemann, мы женаты. И ничего реальнее этого быть не может.

Рико сжал мою руку:

– Я чувствую то же самое.

И тут я заметила, что на каменной ступени церкви что-то блестит. Я наклонилась, подняла монетку и показала ее Рико:

– Смотри, это нам на счастье.

Мы стояли и разглядывали монетку, как будто она и впрямь обладала волшебной силой. Рико накрыл мою руку своей:

– Я хочу, чтобы через год, в твой день рождения, мы снова стояли на этом месте и любили друг друга ничуть не меньше, чем сегодня.

У меня холодок пробежал по спине. Мы оба были очень счастливы в тот момент, но где-то в глубине души уже догадывались: впереди нас ждут мрачные времена.

– Через год? – бодро переспросила я, чтобы хоть как-то рассеять мрачные предчувствия. – Это слишком просто.

– Хорошо, – Рико почесал подбородок, – мы вернемся сюда в день твоего тридцатилетия.

– Через девять лет? Нет, надо придумать что-нибудь поинтереснее.

Я зажала монету в кулаке, отыскала в небе свою любимую звезду и подумала, что никому не дано знать грядущее.

– Мы будем стоять здесь, на ступенях кафедрального собора Равелло, в день, когда мне исполнится восемьдесят лет. Обещай, что так и будет, mein Ehemann.

Рико улыбнулся, и глаза его заблестели от слез.

– Да. В день, когда тебе исполнится восемьдесят лет. Обещаю.

Глава 36

Эмилия

День седьмой.

Равелло, Амальфитанское побережье

Яслышала о людях, которые, попав в какое-то новое место, будь то огромный мегаполис или маленький городок, старый замок или хижина на берегу озера, вдруг чувствуют, что вернулись домой после долгого и утомительного путешествия. Поппи называет это валлийским словом «hiraeth» – тоска по дому, ностальгия, непреодолимая тяга к месту, которое взывает к твоей душе. Едва оказавшись в Равелло, я и сама, кажется, начинаю понимать, что это не досужие выдумки.

Солнце садится за Тирренское море и окрашивает весь пейзаж в пастельные тона. Тут и там яркие вкрапления живых изгородей из пурпурной бугенвиллеи, и повсюду вазоны с красной геранью, корзины с лиловым алтеем и желтым львиным зевом.

– Я дома! – восклицает Поппи, открывает окно и впускает в машину легкий бриз, который приносит аромат роз и запах морской воды. – Наконец-то!

По ту сторону скал приглушенно гудит, словно напевает колыбельную, Средиземное море. В этой тихой деревне, население которой составляет меньше трех тысяч человек, все пережитые за день волнения сразу куда-то испаряются. Но это место нельзя назвать сонным, здесь есть своя мощная энергетика. Вверх по извилистым улочкам поднимаются хайкеры с палками для скандинавской ходьбы; велосипедисты мчатся мимо, не снижая скорости, но приветственно машут им руками.

Я останавливаюсь напротив элегантного бутик-отеля на Пьяцца-дель-Дуомо, что в самом центре Равелло. И замечаю во дворе великолепный фонтан.

Онемевшей от напряжения рукой вытаскиваю ключ зажигания и с облегчением вздыхаю:

– Спасибо Тебе, Господи!

– Ты сделала это, Эм, – улыбается Люси. – Ты села за руль, и ты ну просто охренеть как классно водишь.

Тетя радостно вскрикивает и берется за дверную ручку, но кузина усаживает ее на место:

– Не так быстро, Поппи. Значит, ты все это время была замужем? Почему ты нам не сказала?

Я резко оборачиваюсь, мне так хочется поскорее услышать ответ на этот вопрос.

Тетя смотрит в окно и говорит:

– У нас не было свидетелей и не было документов. Мы жили во грехе. Сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что нам следовало отнестись к этому серьезнее. Нам в голову не приходило заключать брак вне католической церкви. Дело в том, что мы тогда не понимали: время уходит.

Люси переводит взгляд с Поппи на меня, потом снова смотрит на Поппи:

– И все-таки это значит, что проклятие снято, да? Все эти годы не было никакого проклятия!

– Мы с Рико верили, что Бог благословил наш брак. Мы обменялись кольцами, которые купили в ближайшем магазине, совсем дешевыми, не дороже бутылки молока. Мы часто приходили в собор и наводили справки о молодом священнике, который внезапно появился в тот вечер. Но отец Пьетро, старый и совершенно седой, настаивал на том, что в этом приходе он единственный служитель. После воскресной мессы мы расспрашивали прихожан. Но никто не видел молодого темноволосого священника с длинным тонким носом.

– И что это значит? – не унимается Люси. – Вы состояли в законном браке или нет?

Тетя поднимает руки:

– Было ли это законно? Или, может, аморально? Что скажут окружающие? Меня станут критиковать? Отвернутся от меня? – Поппи кладет руку на плечо Люси, и я понимаю, что сейчас она говорит о Софии, а вовсе не о своем Рико. – Может, так оно и будет. Но когда ты действительно любишь, то это тебя совершенно не смущает. Научись отвечать: «И что с того?»

Наш номер на втором этаже отеля «Микеланджело» впечатляет даже больше, чем тот, в котором мы жили в Венеции: гостиная, две королевских размеров кровати. Голубые тисненые обои, лепной потолок, на стенах – написанные маслом картины. Мы с Люси распаковываем вещи, а тетя стоит в сторонке и смотрит в окно. Я убираю чемодан и подхожу к Поппи.

На противоположной стороне площади виднеется симпатичная белая церковь с простым крестом на пирамидальном шпиле. Два арочных окна над зеленой двустворчатой дверью похожи на изогнутые брови.

– Там, – Поппи указывает пальцем, – я завтра встречусь с Рико.

В ее голосе столько надежды. Я открываю рот, чтобы предупредить ее, но понимаю, что это глупо. Пусть моя никогда не унывающая тетя проживет еще один день с верой в то, что чудеса возможны.

Колокола звонят семь раз. Элегантно одетые пары туристов выходят из отеля и отправляются на ужин. Теплый вечер располагает к тому, чтобы надеть босоножки и юбку, но Поппи останавливает свой выбор на жилете из искусственного меха. По пути в ресторан тетя предлагает зайти на виллу Руфоло.

– Эту виллу в тринадцатом веке построил один богатый купец. Мы с Рико обожали гулять по садам Руфоло.

Большинство туристов уже разошлись, вокруг тишина. Мы заходим в строение, похожее на древнюю сторожевую башню, и, миновав арочный проем, идем дальше по усаженной кипарисами и липами дорожке.

Поппи останавливается:

– Закройте глаза.

Мы подчиняемся. Когда я снова открываю глаза, у меня захватывает дух от восторга. Такое ощущение, будто мы попали в какую-то сказку.

В центре дворика круглый фонтан, а вокруг него – клумбы с тропическими растениями и розами самых разных сортов и оттенков. Меня неудержимо тянет к краю террасы. В трехстах футах внизу сверкает на солнце Салернский залив, а небо все в лиловых и золотистых разводах.

Ко мне подходит Поппи:

– Это место называют Сад души. Здесь Рико иногда играл на скрипке.

Тетя поворачивается и медленно обводит сад взглядом. Я не сразу понимаю, что она высматривает своего Рико.

– Я одна проголодалась? – спрашивает Люси, возвращая нас в реальный мир. – Может, перекусим?

Мы направляемся в «L’Antica Cartiera», уютный ресторанчик, который специализируется на морепродуктах. Он находится на краю скалы, и из окна открывается прекрасный вид на побережье. Внизу волны бьются об утесы, а мы наслаждаемся тартаром из тунца, кораллового цвета лобстером и теплым салатом из фенхеля с помидорами. Поппи каждую минуту поправляет парик и вскидывает голову, когда на террасе ресторана появляется новый гость. И всякий раз у меня сжимается сердце.

Официант разливает вино.

– За моих прекрасных девочек! – говорит Поппи, поднимая свой бокал. – Лучана, ты наконец-то поняла, что тебе не нужна гламурная сумка.

Люси сияет:

– Да… Теперь я осознала свою ошибку. Я подыскивала себе модный клатч, хотя сама по жизни – девчонка, которая вечно ходит с рюкзаком.

– Ты становишься той, кем тебе суждено стать.

– Да, ты у нас молодец! – Я чокаюсь с кузиной.

– Я молодец? Да ты посмотри на себя. Ты дала отпор Дарии. И ты вела машину по этой сумасшедшей дороге.

Еще чуть-чуть – и я совсем загоржусь. Десять лет я жила в своем маленьком мирке, словно улитка в раковине, и никого туда не допускала. Я позволяла манипулировать собой, мною управляли страх и вера в проклятие.

– И что самое главное, – продолжает Поппи и чокается с нами обеими, – Эмилия выжила после первой несчастной любви.

Я тяжело вздыхаю:

– Спасибо, что напомнила.

– Теперь ты сможешь писать свой роман.

– Вообще-то, я уже давно его пишу.

– Главный инструмент художника вот здесь. – Тетя показывает на сердце. – Раньше ты писала головой. А сейчас, моя дорогая, ты будешь писать сердцем.

Я собираюсь на нее разозлиться, хочу еще немного побыть жертвой, но Поппи, как всегда, права. Теперь я принадлежу к числу посвященных, я инсайдер, мне больше не надо прижиматься носом к окну, чтобы подглядывать за другими, пытаясь понять, что же это за чувство такое – любовь.

Официант подает огромную неаполитанскую пастьеру. Поппи первой отламывает вилкой кусок сливочного пирога и закрывает глаза.

– Deliziosa! – Она промокает губы салфеткой. – Существует легенда о том, что когда-то давно одна женщина, жена рыбака, оставила на берегу корзину с яйцами, рикоттой, цукатами и цветами апельсина. Так она хотела умилостивить богов, чтобы ее муж вернулся домой живым и невредимым. Придя на берег на следующее утро, она обнаружила, что волны перемешали все ее дары. А когда рыбак приплыл обратно, она приготовила для него вкуснейшую пастьеру.

– Мило, – говорит Люси, облизывая вилку, – но мы бы лучше послушали твою историю. Она напоминает мне захватывающий роман с продолжением. – Кузина подталкивает Поппи локтем в бок. – Итак, мы остановились на главе «Первая брачная ночь».

Поппи хихикает и отмахивается от Люси:

– Надо ли говорить, что она была волшебной? Но… – улыбка слетает с ее лица, – вскоре, как это часто бывает, все изменилось.

Глава 37

Поппи

1960–1961 годы,

Равелло, Амальфитанское побережье

Это случилось в ноябре, в пятницу, ровно через месяц после нашего венчания. Погода была облачная.

Мы с Рико бродили по рынку от прилавка к прилавку, покупали дыни и помидоры, как вдруг кто-то позвал:

– Эрих? Эрих Краузе? Sind Sie das?[64]

Акцент определенно был немецкий. У меня чаще забилось сердце, я почувствовала, что и Рико тоже напрягся. В Италии было очень много беженцев из Восточной Германии, но Рико пока ни разу не встречал знакомых. В этот момент я поняла, чего ему стоило эмигрировать. У него был такой вид, будто пограничникам все-таки удалось его настигнуть.

Рико крепче сжал мою руку, и мы медленно обернулись. Перед нами стоял молодой человек, круглолицый и розовощекий, с обезоруживающей улыбкой.

Рико шумно выдохнул, и я заметила, как у него расслабились плечи.

– Фриц Кульман! – Они обнялись и похлопали друг друга по спине. – Ты давно в Италии?

Рико говорил по-немецки, но я понимала большинство слов.

– Бежал из ГДР в прошлом месяце, а сюда приехал только неделю назад.

– Darf ich vorstellen[65], – сказал Рико и притянул меня к себе. – Meine Frau[66].

У меня от гордости тепло разлилось по всему телу. Он представил меня как свою супругу. Что бы там ни было, а мы поклялись быть вместе, пока смерть не разлучит нас.

Фриц посмотрел на меня, потом на Рико.

– Frau? – переспросил он и нахмурился.

А потом затараторил так быстро, что я за ним не поспевала. Но я хорошо расслышала имя Карина. Он несколько раз его упомянул и все время добавлял при этом Verlobte, то есть невеста.

Рико морщился каждый раз, когда слышал ее имя.

– Nein. Nein[67], – говорил он и тряс головой. – Я не люблю Карину. И она это знает.

Рико явно хотел сменить тему разговора.

Он повернулся ко мне и сказал:

– Фриц, как и я, из Радебойля. Он учился в одном классе с моей сестрой Иоганной.

Фриц рассказывал Рико о том, что творится дома: с продуктами перебои, пограничный контроль ужесточили, коммунистическое правительство уничтожает частный бизнес. У меня начали дрожать руки от нехорошего предчувствия. Фриц вторгся в наш маленький пузырик, где мы жили спокойно и счастливо, и я была уверена, что он прячет в кармане иголку.

– А моя семья? – Рико шагнул вперед и отпустил мою руку. – Мастерская отца в порядке? Как мама? А Иоганна, у нее все хорошо?

– Так ты ничего не знаешь?

– О чем? Что тебе известно?

Фриц посмотрел себе под ноги и почесал в затылке:

– Твой отец… у него был инсульт. И он… он…

– О господи! – Рико схватил земляка за руки. – Он жив? Говори!

– Да, когда я уезжал, герр Краузе был жив. Но он стал другим человеком. Так что теперь его автомастерскую наверняка отберут и национализируют. Если уже не отобрали. Это вопрос времени.

Мы бегом помчались на почту. Рико уже несколько недель не звонил домой. Его семья ничего обо мне не знала, он вообще не посвящал родных в подробности своей жизни. Мы с головой погрузились в свою любовь, и все прочие люди на земле казались нам лишними. После этой встречи мы осознали, какими были эгоистами.

Рико три часа пытался дозвониться в мастерскую отца. Я стояла рядом, растирала ему напрягшиеся плечи, приносила воду в бумажных стаканчиках и слушала, как он ругает себя на чем свет стоит. Наконец его соединили. Телефон прозвонил один раз. Мы затаили дыхание. Второй.

– Krause Autoreparatur[68]. – Я стояла, прижавшись к мужу, и слышала, что ответила женщина на том конце провода.

– Иоганна, это я, – сдавленным от волнения голосом сказал Рико.

Рико и его сестра беседовали на немецком. Они говорили очень быстро, это был сплошной поток вопросов и ответов. Как пулеметная очередь. Я снова ничего не понимала, только изредка на меня, как из засады, выскакивали отдельные фразы.

– Komm nach Hause.

– Du musst.

– Wir brauchen dich.

Возвращайся домой.

Ты должен.

Ты нам нужен.

Когда мы вышли из здания почты, мой прекрасный мир вдруг стал уходить у меня из-под ног. Рико посадил меня на край бетонного фонтана виллы Руфоло.

Он взял мои руки в свои и стал рассказывать о том, что его отец в тяжелом состоянии.

– У него отнялась вся правая половина. Он даже ложку держать не может, не то что гаечный ключ. Он не способен говорить и целыми днями сидит в кресле-каталке. Мама кормит его, купает, как малое дитя. Иоганна говорит, что они совсем с ним замучились.

Рико отвернулся, а я массажировала ему спину, пока он не собрался с силами, чтобы продолжить:

– Иоганна старается удержать мастерскую на плаву. Но как? Она же ничего не понимает в ремонте автомобилей. Ее муж пытается ей помогать, но они скоро потеряют семейное дело. Представители властей уже два раза к ним приходили. Они давят на сестру, да и на маму тоже. Хотят знать, где я и почему не возвращаюсь домой. Все сроки уже давно прошли. Они угрожают Иоганне. Говорят, если я в ближайшее время не объявлюсь, мастерскую национализируют.

Меня бросило в дрожь. Если Рико не вернется, их семейный бизнес, который основал и так любил его отец, заберет государство.

– Мы должны ехать, – тихо сказала я. – Прямо сейчас.

Рико покачал головой:

– Нет. Мой дом здесь, с тобой. В Италии.

Но я понимала, к чему это может привести. У Рико доброе сердце, он потом всю жизнь станет корить себя за то, что не помог родным.

– Семья должна быть на первом месте. Ты сам мне говорил. Мы поедем. Ты будешь работать в мастерской, пока твой отец не выздоровеет.

Рико набрал побольше воздуха, задержал дыхание и выдохнул. Он ссутулился, как будто принятое решение тяжелым грузом легло ему на плечи.

– Ты права, я должен поехать. – Рико посмотрел мне в глаза. – Но только один.

Я вскочила на ноги:

– Я твоя жена. Я должна сопровождать mein Ehemann.

– Восточная Германия не курорт!

Рико еще никогда не говорил со мной таким резким тоном. Я часто заморгала, чтобы не расплакаться. Он это заметил и смягчился.

– А ты пока поживешь у родителей в Треспиано. – Рико с нежностью погладил меня по щеке. – Я люблю тебя, Поппи, и всегда буду любить. Но сейчас каждый из нас должен на время вернуться домой. Как только отец поправится, я снова приеду к вам, но на этот раз уже не как соискатель твоей руки, а как твой муж. И синьор Фонтана ничего не сможет сделать.

Рико старался говорить уверенно, но глаза его потемнели от боли. Мне хотелось облегчить эту боль, однако я была слишком эгоистичной.

– Нет, я не смогу без тебя жить, – заявила я.

– Ты всегда будешь со мной, – шепотом сказал Рико и поцеловал меня в лоб. – Я вернусь и построю для тебя большой дом. У нас родятся дети. Такие же красивые, как и ты. Они будут жить в свободной стране. – Он взял мое лицо в ладони. – А на твой восьмидесятый день рождения мы поднимемся по ступеням кафедрального собора в Равелло. Обещаю.

В тот вечер я достала его старый кожаный чемодан, потом сняла со шкафа банки с монетами, которые были нашей копилкой, и удивилась, какими они стали тяжелыми. Еще несколько лет – и мы могли бы купить маленький домик, о котором давно мечтали.

Рико вошел в комнату, как раз когда я укладывала банки в чемодан.

– Нет. – Он открыл первую банку и, отсыпав себе ровно столько, чтобы хватило на дорогу, вернул ее мне. – Тебе понадобятся деньги на билет до Флоренции.

Мне стало страшно.

Что ждет меня дома? Я не сомневалась в том, что Роза будет на моей стороне. Но отец меня возненавидел. Да и мама наверняка сделает мою жизнь невыносимой. Но даже возвращение в Треспиано было легкой прогулкой по сравнению с тем, через что предстояло пройти Рико.

Когда он вышел из комнаты, я взяла из банки деньги на билет и на покупку кое-каких необходимых вещей. Остальное ссыпала в конверт и вложила туда же записку.

Возвращайся целым и невредимым. И знай, что я люблю тебя и, пока мы будем в разлуке, стану молиться за тебя. Я буду тосковать по тебе каждый день, каждую минуту, каждую секунду.

Я решительно вытерла слезы. Я старалась держаться уверенно, но на самом деле до смерти боялась за Рико. Потом липкой лентой я приклеила к записке свою самую счастливую монетку – ту, которую нашла на ступенях собора.

Мы непременно очень скоро увидимся. Но если что, не забывай: в мой восьмидесятый день рождения мы должны вместе подняться по ступеням собора в Равелло.

Наш последний закат мы провожали, сидя на крыше. Медленно потягивали вино, пока небо из темно-оранжевого не стало черным. На следующее утро я помогла Рико закончить паковать вещи. Я чувствовала себя опустошенной. Заворачивала в вощеную бумагу хлеб с ветчиной, а слезы так и лились из глаз. Вдруг его арестуют на границе или когда он вернется домой? Отправят в тюрьму, будут бить?

План у Рико был такой.

До границы Италии он доедет на поезде, а дальше – на велосипеде или на машине, если какой-нибудь добрый человек согласится его подвезти. У Рико сохранился обратный билет с открытой датой, который он купил почти два года назад и которым никогда не думал воспользоваться. В Западном Берлине он по этому билету сядет на поезд и вернется в Восточную Германию, в тюрьму, которая когда-то была его домом.

Понятное дело, его будут допрашивать на границе, станут над ним издеваться, требовать, чтобы он рассказал, где был все это время. Но разумеется, в конце концов ему разрешат вернуться в изолированную от мира Восточную Германию.

– Их задача – удерживать людей в стране, – объяснял мне Рико, – а не выпускать. Потому что кто же в здравом уме решит вернуться в ГДР? Я напишу тебе, как только приеду в Радебойль.

– Там тебя уже будут ждать мои письма, – пообещала я.

– Нет, сперва подожди, пока не получишь от меня первую весточку. – Рико поцеловал меня в нос. – А потом уже пиши хоть каждый день.

– Но почему я должна ждать?

– Власти вскрывают почту, читают письма, иногда даже уничтожают их. Если они перехватят твое послание, то сразу поймут, что я предпринимал попытку бежать из страны. И тогда мне придется за это поплатиться.

Меня всю передернуло, когда я представила, как моего мужа избивают пограничники.

Рико достал из кармана маленький перочинный ножик, встал на стул и вырезал на стене над дверью нашей спальни:

Мы выбираем любовь.

ПФ + ЭК.

Мы отошли на пару шагов и прочитали эти простые слова. Я упала в объятия мужа, мне в тот момент хотелось умереть.

Я могла бы уговорить его остаться, и он бы пошел мне навстречу, я всей душой в это верила. Но вспомнила, как однажды Рико сказал мне: «Кровь родная – не водица». Нельзя заставлять человека выбирать между долгом и чувством.

Впервые в жизни я осталась совсем одна. Мой поезд уходил в четыре, так что у меня было время собраться, но я не могла себя заставить сделать это, у меня просто не было сил. Я бесцельно бродила по квартире: казалось, будто меня выпотрошили, вынули из меня душу, осталась лишь пустая оболочка.

Я пообещала Рико, что вернусь в Треспиано, но при воспоминании о холодном каменном доме, о жестоком нраве отца у меня подкашивались ноги. Да, со временем мама с папой наверняка простили бы меня. Но у родительского прощения была своя цена. Они хотели, чтобы я поехала вместе с Розой в Америку и вышла там замуж за Игнацио. А это представлялось совершенно невозможным. Я уже была замужем. Я была связана узами брака с мужчиной, которого любила всем сердцем.

Прошел час, потом второй, а я даже не начала паковать вещи – не могла. Я решила подождать до завтра. В нашей маленькой квартирке, где до сих пор еще висела в шкафу рубашка Рико, а в стаканчике возле раковины рядом с моей стояла его зубная щетка, мне было не так одиноко. Здесь я могла спать, укрывшись потрепанным одеялом, которое мы с Рико делили на супружеском ложе.

Прошел день, второй, третий. Возвращение под родительский кров представлялось мне походом в дремучий лес, где в чаще между деревьями клубится ядовитый туман. В моей душе поселился страх. Потом пришла способность сопротивляться. К концу недели я приняла решение: я не вернусь в Треспиано. Я не могла покинуть эту маленькую квартирку над пекарней, единственное место, где чувствовала себя действительно дома.

Но Рико-то думал, что я отправлюсь в Треспиано и стану там ждать от него весточки. Он будет писать на папин адрес.

Я написала Розе и попросила ее пересылать мне послания Рико. В том, что они будут приходить, я ни секунды не сомневалась.

Спустя еще неделю я устроилась на вторую работу. Утром я пекла хлеб в пекарне на первом этаже, а по вечерам мыла посуду в пиццерии неподалеку от дома. На две зарплаты, хотя и скромные, можно было сводить концы с концами.

Каждый день я молилась за Рико, я просила Бога, чтобы Он дал ему здоровья, сил и мужества. Прошел месяц. Каждое утро после смены в пекарне я бежала на почту в надежде, что там меня ждет весточка от Рико. Но письма приходили только от Розы. Сестра на многих страницах изливала мне душу: ей казалось, что между ней и Альберто образовалась пропасть. Роза была уверена, что не заслуживает его и что однажды муж непременно ее бросит. По ночам она просыпалась вся в слезах, а когда искала у Альберто утешения, он не понимал, почему она беспокоится. Он называл жену глупой, и ей от этого становилось только хуже. Роза делилась своими страхами с мамой; та заверяла дочь, что все наладится с рождением ребенка. И, только описав все свои страдания, сестра делала короткую приписку: «От Рико по-прежнему ничего».

Я чувствовала, что Роза изменилась: в ней постепенно накапливалась горечь, она замкнулась, а мысль о том, что Альберто ее разлюбит, превратилась в навязчивую идею.

Когда мне становилось особенно тяжело, я начинала сомневаться в том, что любовь вообще существует. Может, мы с Рико изначально были обречены на сердечные муки, поскольку стремились обрести невозможное?

В феврале, самом непогожем и тоскливом месяце года, грусть превратилась в отчаяние. Я не чувствовала солнечного тепла. Не слышала смеха. В свободные от работы часы я сочиняла письма и, прекрасно понимая, что не смогу отправить их Рико, умоляла его вернуться. Я описывала ему свои страдания, признавалась в том, что на самом деле не такая храбрая и самоотверженная, какой хотела казаться. Я отчаянно нуждалась в нем, и для меня теперь уже было не важно, что Рико сейчас нужен своей семье. Какое мне дело до других?

Жизнь монотонно перемалывала один бессмысленный день за другим. С шести вечера до двенадцати ночи я мыла посуду в пиццерии, а с четырех утра до двух дня пекла хлеб в пекарне «Пьяченти». Силы закончились, и мной овладела апатия. Днем, в перерыве между двумя работами, я лежала на кровати и тупо смотрела на слова, которые вырезал над дверью Рико. Я отчаянно пыталась заснуть, но мешало яркое солнце. Четыре стены, которые когда-то хранили наш смех и нашу страсть, превратились в душегубку, где было просто невыносимо находиться. Шум с улицы проникал в открытые окна: голоса девушек, которые оживленно болтали на крыльце пекарни. Радостный женский смех. Я и сама когда-то была такой.

У меня потрескались губы, во рту появился привкус картона, я не могла не только есть, но и пить. Однажды, услышав, как меня рвет в туалете, хозяин пиццерии отправил меня домой посреди смены. Было девять часов вечера, на улице уже стемнело. Мне мерещилось, будто за мной идут какие-то злодеи. В дверях зданий прятались чьи-то тени, я была уверена, что это волки. Быстрее. Надо ускорить шаг. Но я не могла идти быстрее. У меня ноги словно бы свинцом налились. Я еле шла по улице. Добравшись до нашего дома, я открыла дверь и рухнула прямо на лестницу.

Я лежала на твердых деревянных ступенях и с трудом дышала. Я попыталась собраться с силами и проползти вверх еще четыре ступеньки.

И вот тогда я услышала, что наверху со скрипом открылась дверь. Причем не какой-нибудь квартиры, а нашей! Я подняла голову, поморгала и попыталась разглядеть лицо человека, который стоял надо мной. Впервые за два месяца у меня радостно забилось сердце. А потом я погрузилась в темноту.

Глава 38

Эмилия

День восьмой – день рождения Поппи.

Равелло

Просыпаюсь от звука воды, которая течет из крана. В номере еще темно, но из-под двери в ванную просачивается свет. Поппи уже встала. Наступил ее день.

Накануне вечером мы с Люси забросали ее вопросами.

Кто стоял на лестнице? Это был Рико? Он вернулся?

Но тетя умолкла, как будто воспоминания лишили ее сил.

Хватаю с тумбочки очки и телефон. Теперь я хотя бы знаю его фамилию. Набираю в строке поиска: «Krause Autoreparatur, Radebeul». Проклятье, ничего! Следующая попытка: «Erich Krause». Всплывает больше трехсот ссылок.

– Что ты там делаешь? – сонным голосом спрашивает Люси и, включив лампу на прикроватном столике, сворачивается калачиком.

– Пытаюсь найти Рико. – Я показываю ей телефон. – В основном вся информация на немецком. Надо, наверное, ориентироваться на год рождения, хотя мы знаем его только приблизительно. Так мы сможем отсеять ненужное и сузить круг поисков.

– На это у тебя уйдет целая вечность. – Люси аккуратно забирает у меня телефон и кладет его на столик. – Может, доверимся в этом отношении судьбе? А мы с тобой лучше позаботимся о Поппи, ведь сегодня – ее день.

Люси застает меня врасплох, я и не думала, что кузина может быть такой чуткой. Всего неделю назад она хотела все бросить и вернуться в Америку, ей было плевать на мечту Поппи. Но теперь она изменилась: стала более великодушной, в ней уже нет той ожесточенности, что прежде. Не могу сказать, верит Лучана в то, что проклятие снято, или нет, но я вижу, что у нее появилась надежда. А это все меняет.

– И пусть судьба будет благосклонна к юбилярше, – говорю я.

– У меня хорошее предчувствие, – отвечает Люси, и в ее глазах вспыхивают искорки.

Я отворачиваюсь. Давно ли моя кузина начала верить в чудеса?

И с каких пор я сама перестала в них верить?

Погода нынче прохладная. На горизонте собираются кучевые облака, солнечный свет просачивается сквозь них, и над городом словно бы повисает лавандовая дымка. По площади слоняются мужчины, я внимательно рассматриваю их: у одного в руках газета и стаканчик кофе, у другого – карта, а третий сжимает зонт. Поппи направляется к собору. Походка у нее по-прежнему медленная, но сама она выглядит сегодня гораздо бодрее, чем во все предыдущие дни. Я задержалась, чтобы прихватить наши плащи, и теперь иду чуть позади и любуюсь тетей. На ней белое платье. Оно слегка пожелтело и помялось, да к тому же, похоже, велико ей, но Поппи перехватила его красным кожаным поясом. На шее у именинницы ярко-красный шарф и бирюзовые бусы. И, как всегда, запястья украшает множество разноцветных браслетов.

– Хорошее утро выдалось в твой день рождения, – бодро произношу я, стараясь не обращать внимания на собирающиеся над морем тучи.

Она оглядывается:

– Я знала, что день будет погожий. Я пятьдесят девять лет ждала этого. Вот, даже подвенечное платье надела.

– Да ну? – Я трусцой догоняю Поппи и внимательнее разглядываю наряд из старого льна. – Неужели это то самое платье? Тебе ведь Рико его подарил, да?

– Нет, Джордж Клуни.

У тети на щеках появляются ямочки-морщинки, но потом очень быстро исчезают.

Она останавливается и смотрит на розовое оштукатуренное здание с поблекшей вывеской под навесом: «Пекарня Пьяченти».

– Здесь ты работала, – замечает Люси.

Но Поппи смотрит не на витрину пекарни, она подняла голову и разглядывает окно на втором этаже. Там горит свет.

– Твоя бывшая квартира, – понимающе говорю я.

– Да, наша с Рико.

Тетя смотрит на дом так, словно он и есть ее потерянная когда-то любовь. Потом она крестится и идет дальше к своей цели.

Утренняя месса только что закончилась, человек десять прихожан неторопливо спускаются по ступеням кафедрального собора Равелло. Поппи внимательно вглядывается в лицо каждого. Когда последний прихожанин уходит, тетя ставит ногу на первую ступеньку и смотрит на оставшиеся пятнадцать. Для нее это равносильно восхождению на Эверест.

Мы с Люси торопимся встать рядом, но тетя отмахивается от нашей помощи. Поппи расправляет плечи и кладет руку на бетонный парапет. На подъем у нее уходит целых шесть минут, но она совершает его с невероятным достоинством. Когда я тоже поднимаюсь и подхожу к ней, она держится за грудь.

– Браво! – Я целую ее в щеку.

– Рико мог увидеть. Я бы не хотела, чтобы он подумал, будто я не в состоянии преодолеть один лестничный пролет.

Я смотрю вниз на площадь, но, естественно, никакого Рико там нет и в помине.

Первый час исполнен надежды.

Я открываю дверь, и Поппи входит внутрь. Она быстро осматривает собор изнутри, на случай если Рико забыл, что они договорились встретиться снаружи.

Убедившись, что внутри пусто, тетя смеется:

– Сейчас еще только восемь утра. Он всегда любил поспать.

Колокола звонят девять раз. Солнце исчезло окончательно, на землю, как святая вода, опускается туман. Поппи стоит под козырьком у входа и, словно императрица свое королевство, царственно оглядывает площадь. Вот только наша королева высматривает одного человека, одного-единственного мужчину. Но его нигде нет.

Поппи не сдает позиции все утро. Только один раз ныряет в собор, чтобы «припудрить носик». Я снимаю свитер и кладу его на верхнюю ступеньку, чтобы Поппи могла отдохнуть. И почему я не догадалась взять какой-нибудь стул или хотя бы подушку? Тетя сначала протестует, но потом все-таки соглашается присесть. Это для нее тяжело, и нам с Люси приходится ей помогать. У меня даже мелькает мысль, что мы можем не довести ее обратно до гостиницы. Поппи не жалуется, но я-то вижу, как она морщится от боли, слышу хрипы у нее в груди. Тетя совсем плоха.

У нас за спиной открываются двери. Из собора выходит пастор – седой мужчина с длинным тонким носом. Увидев, как мы, словно три нахохлившихся голубя, сидим на верхней ступеньке, он останавливается.

– Святой отец, – обращается к нему Люси, – не могли бы вы нас сфотографировать?

– С превеликим удовольствием.

Я передаю священнику – он представляется нам как отец Бенедетто – свой смартфон, а Люси тем временем помогает Поппи подняться на ноги.

– Bei sorrisi! – говорит отец Бенедетто. – Улыбочку!

Он возвращает мне смартфон. Я проверяю, хорошо ли получилось, но в то же время замечаю, что Поппи подходит ближе к священнику. Она внимательно изучает его лицо и особенно нос. Потом прижимает руку к сердцу и говорит:

– Это вы! Вы венчали меня с мужем пятьдесят девять лет назад, здесь, в соборе Равелло. Мой муж был из Германии. Вы наверняка его запомнили.

Отец Бенедетто поджимает губы и качает головой:

– Нет, синьора, я служу в Равелло всего сорок лет.

– Но… – Тете изменяет голос.

Священник разворачивается и спускается по влажным ступеням собора.

– Ты, наверное, обозналась, – утешаю я тетю, поглаживая ее по спине.

Колокола звонят двенадцать раз. Начинается дождь, Я чувствую, что проголодалась, и предлагаю:

– Может, сделаем перерыв на ланч?

– У меня в желудке нет места для еды, там порхают бабочки. Я скоро увижу Рико.

– Брось. Давай прогуляемся, сколько можно сидеть на одном месте.

Но Поппи и слышать об этом не хочет.

– Вы идите, девочки. А я боюсь разминуться с Рико.

– Он тебя подождет, – заверяет ее Люси.

– Да, конечно, но зачем заставлять беднягу ждать? Он и так прождал достаточно долго.

Глава 39

Поппи

1961 год,

Равелло, Амальфитанское побережье

Явидела все вокруг как в тумане и чувствовала на лбу мокрое кухонное полотенце. Где я? Я смутно помнила, как упала на лестнице.

Я попыталась сесть, но чья-то рука опустила меня обратно на подушку.

Откуда-то издалека донесся голос:

– Лежи спокойно.

У меня не было сил сопротивляться. Я закрыла глаза и снова впала в забытье. Потом сквозь сон услышала, что Роза просит меня открыть рот. Но так не хотелось просыпаться.

Вдруг что-то обожгло мне губы. Я вздрогнула и открыла глаза.

Роза сидела рядом со мной на краю дивана и держала в руке дымящуюся миску.

Она поднесла мне ко рту ложку и скомандовала:

– Ешь!

Жидкий соленый суп обжигал горло.

– Еще одну, – сказала сестра.

Я послушно ела, пока в миске не осталось ни капли супа.

Тогда Роза взяла чашку с водой и заставила меня пить. После второго глотка ко мне вернулся голос.

– Что ты здесь делаешь? – прохрипела я.

Сестра поставила чашку на стол.

– На прошлой неделе пришло письмо. – Она достала из кармана конверт. – Из Германии.

Я аж вскрикнула:

– Слава Богу! И ты из-за этого поехала в такую даль? Спасибо тебе, Роза.

Я потянулась за письмом, но сестра его не отдала.

– Лежи спокойно. Я сама прочитаю.

Моя любимая Поппи!

Молю Бога, чтобы это письмо застало тебя здоровой и невредимой. Может, ты читала и другие мои послания, а может, и нет. Я говорил тебе, что корреспонденцию в Восточной Германии частенько перехватывают, а бывает, что и конфискуют.

Я снова дома, хотя дома себя не чувствую, во всяком случае не так, как раньше. Мое сердце осталось в Равелло, в нашей крохотной квартирке над пекарней. Мой дом там, где ты.

Я надеялся, что к моему приезду отцу станет лучше. Надеялся, что смогу очень скоро распрощаться с родными и вернуться к тебе, любовь моя.

Увы, этого не случилось. Все оказалось очень плохо. Моя мама, которая всегда была хрупкой женщиной, постарела на двадцать лет. Она ни одного предложения до конца договорить не может, чтобы при этом не расплакаться, и так исхудала, что я боюсь, у нее от малейшего усилия сломаются косточки.

Мама наотрез отказывается выходить из дома, неотлучно дежурит возле отца.

Все легло на плечи Иоганны, но она одна не в состоянии удерживать наш бизнес на плаву. От ее мужа толку мало. Иоганне приходится каждый день ездить в город за продуктами. Продуктов на всех не хватает, и в магазины выстраиваются длинные очереди. Иногда, чтобы купить буханку хлеба, приходится отстоять пару часов. Вчера ей повезло приобрести банку мангового сока. Его доставили в Германию аж с Кубы, потому что на Кубе тоже строят коммунизм. Один глоток этого сладкого нектара заставил меня почувствовать себя в раю, хотя на самом деле я живу в аду.

Целыми днями, засучив рукава, работаю в мастерской. Уже дюжина автомобилей стоит в очереди на ремонт. Лежу под машинами, меняю масло, ремонтирую двигатели, залезаю под капот и не перестаю мечтать о тебе, моя прекрасная Поппи. Я представляю твое лицо, и это дает мне силы идти сквозь бесконечные темные дни.

С тех пор как мы расстались, я не переставал думать о тебе и пришел к выводу, что ты должна поехать в Америку.

Я начала задыхаться, а Роза погладила меня по руке и сказала:

– Рико прав. Он желает тебе добра. Мы все желаем тебе добра.

– Нет! – горячо возразила я. – Я ни в коем случае не уеду из Италии. Буду ждать, когда вернется mein Ehemann.

На лице сестры промелькнула тревога.

– Паолина, прошу тебя, не глупи. Я знаю, тебе больно это слышать, но этого никогда не будет, la mia sorella testarda.

Я отвернулась, а Роза продолжила читать письмо Рико:

Радебойль, прекрасный город моего детства, превратился в мрачное и унылое место. Границу двадцать четыре часа в сутки охраняют вооруженные солдаты, так что попытка бежать теперь может стоить жизни. Хотя, чего уж там скрывать, amore mio, я в любом случае не могу сейчас уехать. Такое чувство, будто с каждым днем дверь на свободу для меня закрывается все плотнее и плотнее. Для нашей семьи я – единственная надежда сохранить наш бизнес и продолжить жалкое существование на грани голода. Но, что хуже всего, я уверен, что мама не переживет, если я снова их брошу.

Ты хотела сопровождать меня сюда, чтобы мы были вместе, но я был против. Я и сейчас запрещаю тебе приезжать в ГДР. Я живу в тюрьме и никогда не позволю тебе совершить этот безумный шаг.

Поэтому прошу, mio unico amore, уезжай. Отправляйся в Америку, в страну свободы и процветания. Я хочу, чтобы ты вышла там замуж. Да, прими предложение твоего двоюродного дяди, если он покажется тебе хорошим человеком. У меня будет спокойнее на душе, если я буду знать, что ты в безопасности, счастлива, что о тебе есть кому позаботиться и что мои глупые мечты не разрушили твою жизнь.

Но знай: я люблю тебя и буду любить всегда, до последнего вздоха.

Однажды мы обязательно встретимся. Я стану жить с мечтой о твоем восьмидесятом дне рождения, о нашей пятьдесят девятой годовщине, когда я снова обниму тебя на ступенях кафедрального собора в Равелло.

А до тех пор я буду издали охранять тебя, твои воспоминания, нашу любовь.

Навеки твой,

Рико.

Я взяла у Розы письмо и три раза его перечитала.

– Надежды больше нет, – пробормотала я, мне стало трудно дышать, и я попыталась сесть. – Мой муж не приедет за мной.

Роза взяла меня за руку:

– Муж? Почему ты так называешь Рико?

Я рассказала сестре о том, как мы обвенчались без свидетелей в соборе Равелло, о таинственном молодом священнике, который благословил наш брак.

– Мы женаты, и мне так его не хватает.

У сестры глаза затуманились от слез.

– Мне пришлось расстаться с моим Альберто четыре недели назад. Двенадцатого января они с Бруно уехали в Америку.

Я взяла ее за руку. Мне стало стыдно. Моя несчастная сестра тоже тоскует по любимому мужу, а я только о себе и думаю.

– О Роза, мне так жаль! Ты тоже страдаешь. – (Сестра кивнула и вытерла платком нос.) – Я понимаю, что ты переживаешь. Теперь я знаю, какое это сильное чувство – любовь. Она поглощает тебя целиком, и ты готова поклясться, что умрешь, если больше никогда не обнимешь своего милого. Наверняка ты, как и я сейчас, ощущаешь себя сорвавшимся с дерева листком, которым играет ветер.

– Sì. Так и есть. – Роза посмотрела на свои руки. – Хотела бы я, чтобы Альберто тоже так ко мне относился.

– Даже не сомневайся. От него есть вести? Как они с Бруно устроились на новом месте? Альберто, наверное, ждет не дождется, когда ты к нему приедешь. Он ведь тебе пишет?

У сестры слезы навернулись на глаза.

– Прислал всего одно письмо. А Бруно маме – уже полдюжины. Он расписал ей паб, что располагается по соседству, и современных американских женщин, с которыми успел перезнакомиться. Не сомневаюсь, Альберто тоже с ними встречается.

– Роза, прекрати. Муж очень тебя любит.

Но я и сама понимала, что это неправда. Теперь, познав любовь, я легко распознавала ее отсутствие. Я никогда не видела, чтобы Альберто с нежностью смотрел на мою сестру. При мне он ни разу не убирал с ее лица упавшую прядь волос, не массировал ей затекшие плечи, не гладил по щеке большим пальцем. И по ночам за перегородкой на их половине комнаты всегда было тихо. Так тихо не бывает, когда занимаются любовью. У нас с Рико уж точно не получилось бы.

– Альберто пишет, что хочет, чтобы я как можно скорее приехала в Америку. Я должна поторопиться, пока он не передумал.

– Он не передумает. У вас еще столько всего впереди. Вот родятся дети…

Сестра улыбнулась, но в глазах у нее была тревога. Я быстро подсчитала, сколько они прожили с Альберто. Семнадцать месяцев. И все еще нет ребенка.

– Папа говорит, что через полгода он уже скопит денег нам с тобой на билеты.

А тем временем снизу, из пекарни, в комнату, как обычно, начали просачиваться запахи. Меня бросило в пот. Я сглотнула, чтобы подавить подступившую к горлу тошноту.

– Но, Роза, я же тебе сказала, что никогда не выйду замуж за Игнацио. Ты должна меня понять. Без Рико я никуда не поеду. – Я посмотрела на письмо. – Я должна ему написать, что буду ждать его здесь. Его отец наверняка выздоровеет.

– Лежи спокойно, – велела сестра и поцеловала меня в лоб. – Завтра напишешь своему Рико, а сейчас тебе надо поспать.

Утром я проснулась на диване под потертым одеялом. Я хотела встать, но руки и ноги как будто судорогой свело. Рассвет окрасил комнату в розовый, как ракушка изнутри, цвет.

Который сейчас час? Пора на работу! Я должна спуститься в пекарню.

Я с трудом выползла из-под одеяла. Встала. Постояла, держась за спинку дивана, пока не почувствовала уверенность в ногах, и босиком, хватаясь за стенку, пошла через комнату в ванную. Проходя через нашу спальню, я увидела спящую сестру и чуть не вскрикнула, но вовремя успела зажать рот ладонью. Наше с Рико брачное ложе – узкая кровать, покрывало кораллового цвета, под которым мы с ним спали и которое еще хранило его запах, – было осквернено.

Я зашла в ванную и встала под душ. Струя воды смывала мои слезы. Я проклинала себя за эгоизм. Роза проделала такой путь, чтобы привезти мне письмо от Рико. Конечно, она заслужила спокойный сон на кровати. Я только жалела, что больше не смогу прижать к лицу лоскутное одеяло и на прощание вдохнуть запах любимого мужа.

Роза вошла, когда я, стоя на коврике, вытиралась полотенцем. Едва увидев меня, она закрыла рот ладонью и испуганно отступила на шаг назад.

Мы с сестрой с детства жили в одной комнате. И сроду не стучали, перед тем как войти в ванную. Никогда не прикрывались, если были без одежды. Но за последний год многое изменилось. Я стала женщиной. Я схватила тонкое полотенце и попыталась прикрыть наготу.

Роза с опаской приблизилась ко мне на один шаг. Потом еще на один.

А затем быстрым движением выхватила у меня полотенце и закричала:

– О нет!

Я стыдливо опустила глаза. По сравнению со своей фигуристой сестрой я, естественно, выглядела как скелет.

– Incinta! – воскликнула она и так и не смогла закрыть рот.

У меня волоски на руках встали дыбом.

– Что такое?!

Роза взяла меня за плечи и развернула к зеркалу:

– Господи, Паолина, да неужели ты сама не видишь, что беременна.

Глава 40

Эмилия

Мы с Люси обнимаем тетю за плечи, чтобы хоть как-то защитить ее от болезненных воспоминаний. Ее беременность, увы, закончилась печально. Дядя Дольфи мне все рассказал.

– Я боялась, что Роза будет вне себя от ярости, – говорит Поппи. – Но она не злилась, совсем.

– Она тоже была беременна, да? – высказывает предположение Люси. – Потому и проявила к тебе сочувствие?

– Да, но Роза тогда еще об этом не знала. А когда узнала, что станет матерью, словно… заново на свет родилась.

– И перестала бояться, что дедушка ее разлюбит? – спрашиваю я.

– Да, родительские обязанности укрепили их отношения.

Две беременные сестры, но как по-разному все у них сложилось: у одной были родительская поддержка, муж, а потом и здоровый ребенок; а у второй… До чего же несправедлива жизнь! Я смотрю через площадь на прекрасный пейзаж Равелло. На террасах холмов – увитые виноградом беседки из столбиков и реек.

Идиллическая картинка в этот пасмурный день навевает тоску. Каково это – жить в таком прекрасном месте, когда у тебя сердце разрывается от горя? Находила ли Поппи успокоение, слушая шум прибоя или глядя на барашки волн Тирренского моря? Или же созерцание бесконечного горизонта наполняло ее отчаянием? Сколько еще времени она здесь провела, в этой маленькой квартирке, продолжая работать в пекарне «Пьяченти»? Их квартира… А ведь это мысль!

Я поднимаюсь со ступеньки:

– Скоро вернусь.

Стрелой несусь через площадь, по пути обдумывая идею, которая пришла мне в голову. Если тетя сможет войти в свою бывшую квартиру, если снова окажется там, где жила вместе с Рико? Может, это подарит ей успокоение? На подходе к старой пекарне меня встречают запахи кофе и свежеиспеченного хлеба. Я невольно обращаю внимание на то, что этот симпатичный оштукатуренный дом давно уже пора покрасить. Дверь открывается, из пекарни выходит высокий итальянец в рубашке «хенли» и в сдвинутой на затылок шапочке «бини». В одной руке у него книга, в другой – кофе навынос. Он придерживает дверь локтем. Какая-то старушка, шаркая ногами, заходит в пекарню.

– Grazie, Нико, – говорит она. – Ты поведешь своего дедушку к воскресной мессе?

– Мы ни за что ее не пропустим, синьора Каппелло, – с улыбкой отвечает молодой человек.

– Ты хороший мальчик. – Старушка, похлопав его по щеке, заходит в пекарню.

Когда я приближаюсь, этот Нико все еще улыбается и придерживает дверь локтем:

– Прошу, синьорина.

– Grazie, – говорю я, – но мне не сюда.

Он спускается с крыльца, и дверь захлопывается у него за спиной.

– Хорошо, но вы потом непременно туда загляните, у синьора Пьяченти лучший капучино во всем Равелло. И хозяин, увы, только что поведал мне, что закрывает свое заведение в конце этого года. – Он смотрит на мутные окна пекарни. – Будь у меня побольше времени и денег, я бы продолжил его дело.

– Вы пекарь? – интересуюсь я.

– Нет, хотя выпечку просто обожаю.

– Ну, это уже хорошо, – смеюсь я. – А научиться печь не так уж и сложно.

– На самом деле, – продолжает молодой человек серьезно, – у меня другие планы на это место. Я давненько уже к нему присматриваюсь.

– Похоже, теперь у вас появился шанс.

Он слабо улыбается:

– Да это только так, мечты. Я ведь un avvocato[69].

– Что? Вы – авокадо? – недоуменно переспрашиваю я. – В каком смысле?

Мой собеседник запрокидывает голову назад и весело смеется. У него искренний, звонкий смех, от которого на душе сразу становится теплее.

Я хлопаю себя по лбу:

– Ой, поняла! Вы – адвокат. Простите, пожалуйста, но мы в Бруклине редко используем это слово.

– Да, очаровательная незнакомка из Америки, я – адвокат, как и мой отец и отец моего отца. Но для вас, если пожелаете, я могу быть экзотическим фруктом.

Я снова смеюсь:

– Приятно познакомиться, синьор Авокадо.

Мы смотрим друг на друга и улыбаемся. И только через несколько секунд я понимаю, что стою тут и глазею на этого безупречного незнакомца – «безупречный» подчеркнуть, – в то время как у меня неотложное дело.

– Ой, что-то я заболталась, мне надо идти.

– Позвольте угостить вас кофе и десертом. Прошу, составьте мне компанию.

– Извините, не могу. – Я протягиваю ему руку. – Удачи вам, синьор Авокадо.

Он крепко пожимает мне руку и дарит на прощание самую широкую искреннюю улыбку; кажется, у него даже глаза улыбаются.

– И вам тоже, прекрасная незнакомка из Америки. Сiao, и до следующей встречи.

Перед тем как войти во двор с другой стороны, я оглядываюсь. Красавчик-адвокат провожает меня заинтересованным взглядом. Я поднимаю руку и улыбаюсь ему. Теперь я еще на один шаг приблизилась к той женщине, которой так хочу стать.

В тенистом дворе растет идеальных пропорций лимонное дерево, повсюду вокруг цветы в кадках, а стены дома увиты плющом.

Поднимаюсь на второй этаж; меня аж в дрожь бросает, когда я представляю, как на этих ступеньках пятьдесят девять лет назад моя бедная тетя лишилась чувств.

Подхожу к двери в квартиру, делаю глубокий вдох и стучу. И уже в следующую секунду начинаю сомневаться. Наверное, не слишком-то вежливо вламываться вот так к незнакомым людям? И еще неизвестно, захочет ли Поппи снова увидеть это место.

Я поворачиваюсь к лестнице, но поздно: дверь уже открыли и на пороге стоит симпатичная девушка лет двадцати, в джинсах и футболке.

– Posso aiutarla? – спрашивает она и вытягивает шею, заглядывая мне через плечо. – Я могу вам помочь?

– Sì, – говорю я. – Простите за вторжение. Дело в том, что моя тетя жила в этом доме много лет назад. Завтра мы улетаем из Италии. И я хотела спросить, может, вы согласитесь показать ей квартиру? Это место очень много значит для нее, мы были бы ужасно вам благодарны.

Девушка теребит на шее кулон; длинные пальцы ее унизаны кольцами – я насчитала их как минимум четыре.

– Боюсь, сейчас не самое удобное время.

– Да, конечно. Просто я должна была попытаться. Понимаете, это ее последняя поездка в Италию. Больше она сюда уже точно никогда не вернется.

– Мне жаль. Но видите ли, эта квартира принадлежит моему парню. Его сейчас нет дома, а я не вправе решать такие вопросы.

– Понимаю.

Я возвращаюсь на ступени собора. Поппи о своей попытке организовать экскурсию по ее бывшей квартире, естественно, не рассказываю. Меньше всего тете сейчас нужен еще один повод для расстройства.

Во второй половине дня пасмурное небо начинает давить на психику, и у меня окончательно портится настроение. Я сажусь рядом с тетей и беру ее холодную как лед руку в свои. Она кашляет, причем кашель отрывистый и хриплый. Ей определенно нужно в постель. Это сидение на ступеньках может плохо для нее закончиться.

Внизу, на площади, Люси, примостившись на скамейке, разговаривает с Софией по телефону. Я поправляю шарф у Поппи на шее.

– Может, сделаем перерыв? Я провожу тебя в отель и вернусь сюда, буду высматривать твоего Рико…

– Об этом и речи быть не может, – с каменным лицом заявляет тетя.

– Тогда давай зайдем в собор, – предлагаю я. – Всего на одну минутку.

На этот раз Поппи уступает.

Я открываю массивную дверь, нас встречают запахи мокрого бетона и свечного воска. Из-за сквозняков внутри не намного теплее, чем снаружи. Поппи окунает пальцы в чашу со святой водой и крестится. Потом переводит дыхание и ведет меня за руку в дальний конец собора. Поравнявшись со статуей Девы Марии, останавливается. Пресвятая Дева взирает на нас сверху вниз с возвышения в нише и улыбается. Поппи берется за спинку молитвенной скамьи и становится на колени. Пока она молится, я зажигаю свечку.

Спустя минуту тетя крестится, и я помогаю ей подняться. Поппи поворачивается к нефу, смотрит в один конец прохода, потом в другой.

В соборе пусто, только впереди какая-то женщина молится, преклонив колени у боковой скамьи.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но тетя не двигается с места. Я слежу за ее взглядом. Рядом с женщиной стоит спиной к нам кресло-каталка. В полумраке ее почти не разглядеть. Присмотревшись, я вижу воротник черного пальто и чей-то затылок с редкими клочками волос мышиного цвета.

– Рико? – шепчет тетя.

В ее голосе – вопрос, призыв и мольба. У меня на руках волоски становятся дыбом.

Поппи, хватаясь за спинки скамеек, черепашьим шагом идет по проходу к мужчине, навстречу своей мечте.

– Рико? – снова зовет она, и ее голос растворяется в воздухе.

У меня учащается пульс.

«Господи, прошу, яви чудо!» – умоляю я.

Поппи не останавливается, она идет быстро, насколько позволяет ее больное тело. Наконец до кресла-каталки остается всего один фут.

– Рико? – хрипит тетя, но мужчина не реагирует. – Рико, это ты?

Женщина быстро встает с колен и поворачивается в нашу сторону.

Она приветливо нам улыбается и шепотом поясняет:

– Mio padre, Salvatore[70].

Но Поппи ей не верит.

Она хватается за металлическую ручку и обходит кресло-каталку. Пристально вглядывается в черты мужчины.

Потом меняется в лице, подносит руку ко рту и хриплым голосом говорит:

– Mi dispiace. Простите, мне очень жаль.

Когда мы идем обратно по проходу, я стараюсь не смотреть на тетю. Увы, конец путешествия, которого она ждала почти шестьдесят лет, оказался весьма печален.

В шесть часов вечера на площади зажигаются фонари. Наши плащи вымокли, голос у Поппи совсем осип.

– Вы небось думаете, что вообще не было никакого Рико.

– Да ничего подобного, – возражаю я.

– Мы знаем, что Рико – реальный персонаж, – уверяет ее Люси. – Просто он по какой-то причине не смог сегодня здесь появиться.

Тетя смотрит на Люси, потом на меня, затем снова на Люси:

– Вы думаете, он меня никогда не любил? Или что он забыл обо мне?

Я и правда верю, что в жизни Поппи был некий Рико. И вполне вероятно, что он любил ее пятьдесят девять лет назад. Но сейчас этого человека, может быть, даже нет в живых. Или его чувство оказалось не таким сильным, как непреходящая и непоколебимая любовь тети. Но я не собираюсь делиться с именинницей своими сомнениями. Вместо этого я обнимаю ее за плечи, чтобы хоть как-то смягчить удар.

– Почти шестьдесят лет, – продолжает Поппи, и ее хриплый голос обретает уверенность, – я жила с верой в то, что любима. Это помогало мне в самые темные времена. – Она оборачивается и благоговейно смотрит вверх, на собор, словно бы видит там ангела. – И теперь, когда занавес моей жизни опускается, я не должна и не хочу прекращать в это верить.

В девять вечера на Пьяцца-дель-Дуомо становится темно. Вдалеке гремят раскаты грома. Мы с Люси стоим под зонтами у подножия лестницы и смотрим вверх, на тетю Поппи. Она, ссутулившись, сидит на том же месте. Мы укрыли ее колени гостиничным полотенцем и сделали накидку из полиэтилена. Любой прохожий может принять ее за бездомную старуху.

– Ну пожалуйста, отведи ее обратно в гостиницу, – прошу я Люси. – А я останусь и буду ждать Рико.

– Забей, Эм. Поппи не двинется с места. Мы должны позволить ей досидеть до конца.

– Ясно же, что Рико не придет, а ей с каждым часом становится все хуже.

– Знаю. – Люси покусывает губу. – Но разве можно отговорить человека отказаться от того, чего он ждал всю свою жизнь?

Глаза кузины полны сочувствия, но я вижу в них и что-то еще… мудрость. До меня доходит, что Люси понимает тетю гораздо лучше, чем я. Она знает, каково это: годы напролет ждать исполнения мечты, в то время как все вокруг настоятельно требуют, чтобы ты от нее отказалась.

Колокола звонят двенадцать раз. Мы втроем идем по пустой площади. Подходим к отелю. Поппи останавливается, оборачивается и в последний раз смотрит на собор, как будто все еще надеется, что Рико там, но они просто разминулись.

Глава 41

Эмилия

На следующее утро мы бросаем свои чемоданы в вестибюле отеля и помогаем тете устроиться на невероятных размеров диване. Через десять минут приедет такси и отвезет нас в аэропорт.

– Кто-нибудь хочет кофе? – спрашиваю я.

Люси поднимает руку:

– Двойной эспрессо, пожалуйста.

– А ты, Поппи? – Я присаживаюсь напротив нее на корточки. – Принести тебе капучино?

Тетя выглядит потерянной среди этих диванных подушек, она совсем не похожа на ту женщину, которая всего неделю назад энергично расхаживала по дому с шейкером для мартини в руке. Сегодня она впервые отказалась от парика и соорудила на голове тюрбан из шелкового шарфа. Лицо у нее серое, глаза провалились. Но она, несомненно, красива.

Поппи качает головой и поднимает руку. У меня комок застревает в горле. Утром мы с Люси обнаружили, что тетя не забронировала для себя обратный билет домой. Она свято верила в то, что до конца своих дней останется жить в Равелло вместе с любимым. Мы купили ей билет онлайн, но она с того момента не произнесла ни слова.

Выхожу из отеля. Сегодня, в отличие от вчерашнего дня, без солнцезащитных очков не обойтись. Легкий восточный бриз ласкает кожу. Я делаю глубокий вдох и, в надежде стряхнуть прах с сердца, трусцой бегу через площадь к пекарне «Пьяченти». Воздух наполнен запахами цветущих деревьев и розовых кустов. Внизу белые пенистые волны накатывают на берег. Вид настолько великолепный, что я невольно останавливаюсь. Господи, как жаль, что Рико не появился вчера на ступенях собора! Бедная тетя Поппи распрощалась со своей мечтой и теперь будет доживать остаток жизни, сознавая, что больше никогда не увидит мужчину, по которому тосковала столько лет.

– Эй, american girl![71]

Я резко разворачиваюсь. Мужчина в белой панаме встает из-за столика уличного кафе. Я не сразу его узнаю. Сегодня он в темных очках, и его улыбка способна растопить арктический лед.

– А, синьор Авокадо! Buongiorno.

Он машет мне рукой, подзывая к своему столику:

– Присоединяйтесь. И позвольте представить вам моего дедушку Бенито.

Напротив молодого человека сидит старик, одна половина лица у него перекошена, как после инсульта. Он подает мне трясущуюся руку.

– Piacere di conoscerla[72]. – Я пожимаю его вялую руку.

Старик мямлит что-то невразумительное.

Синьор Авокадо смотрит на него сверху вниз и говорит:

– Мой дед – исключительно умный человек. Он научил меня всему, что я знаю о законе… и жизни.

Бенито бросает взгляд на внука, и видно, что его переполняет любовь.

– Giorgio! Un altro caffè, per favore[73].

Молодой человек убирает газету, освобождая для меня место за столиком.

– Спасибо. Я бы с радостью к вам присоединилась, но мне надо идти. Я только за кофе и обратно.

– Тогда встретимся завтра? – с надеждой предлагает синьор Авокадо, и я почти уверена в том, что мой ответ его убьет.

– К сожалению, я сегодня улетаю домой, в Америку.

У бедняги и впрямь такой вид, будто у него почва уходит из-под ног.

– Нет. Пожалуйста, останьтесь еще на день. Очень прошу. Я покажу вам прекраснейший город Амальфи, где живу и работаю. Это совсем недалеко от Равелло.

Я смеюсь, отрицательно качаю головой и на прощание машу ему рукой:

– Хорошего вам дня!

Пока жду в пекарне «Пьяченти» свой заказ, я вспоминаю чудесную улыбку синьора Авокадо, то, с каким участием он относится к своему дедушке и как искренне парень расстроился, узнав, что я уезжаю. После вчерашнего, исполненного горечью поражения дня эта мимолетная встреча для меня подобна лучу надежды. Может быть, когда-нибудь я встречу любовь и она будет такой же, как у Поппи и Рико. И может быть – относительно этого я сильно сомневаюсь, но все-таки, – воспоминания, которые всплыли во время нашего путешествия, какими бы горько-сладкими они ни были, подарят моей тете успокоение.

Спустя пять минут я, держа в руках латте для себя и эспрессо для Люси, пытаюсь поправить очки и едва не сталкиваюсь с входящей в пекарню девушкой.

– Mi dispiace, – в унисон извиняемся мы и смеемся.

Девушка показывает на меня пальцем:

– Это же вы приходили вчера посмотреть квартиру?

– Да. – Я узнаю кольца на ее длинных пальцах. – Еще раз прошу прощения за вторжение.

– Я поговорила со своим парнем. Он сказал, что мне следовало впустить вашу бабушку.

– Мою тетю, – поправляю я. – Пожалуйста, поблагодарите от меня вашего приятеля.

– Он сейчас дома, так что, если хотите, можете зайти.

Я качаю головой:

– Спасибо, но сегодня утром мы уезжаем. Такси, наверное, уже ждет. Спасибо еще раз. Вы очень добры.

Сегодня дважды за утро меня узнали на улице. Это так приятно, как будто я стала частичкой маленькой коммуны Равелло. Я влетаю в лобби отеля и замираю на месте, увидев Люси. Она сидит в кресле и увлеченно читает… Нет. Только не это. Мой блокнот!

Я решительно подхожу к кузине, ставлю стаканчики с кофе на стол и выхватываю блокнот у нее из рук:

– Что ты делаешь? Я же тебе говорила: это личное.

Люси пожимает плечами:

– Но почему ты так упорно это от всех прячешь? Кстати, очень неплохо написано. Разумеется, твоей книжке вряд ли дадут какую-нибудь престижную премию, но я бы с удовольствием ее почитала.

Я часто моргаю и готовлюсь съязвить в ответ. Однако Люси серьезно смотрит на меня, это явно не насмешка. У меня очень медленно разжимаются сомкнутые намертво челюсти. Кузина берет со столика свой кофе, и я спрашиваю:

– Правда? Ты бы хотела почитать мой роман?

Люси дует на кофе:

– Черт, горячо! Ага, я бы даже его купила. Эта новая история в сто раз лучше той, которую ты сочиняла в Венеции. В этой есть душа.

Моя радость вырывается наружу. Я громко смеюсь и обнимаю кузину за шею:

– Спасибо!

Люси изображает, будто задыхается:

– Господи, Эм, ты что, придушить меня хочешь? И кстати, давай позавтракаем.

– Какой там завтрак? У нас времени в обрез.

– Ах да, забыла тебе сказать: звонил водитель. Наш рейс отложили, так что он заберет нас в полдень.

У меня учащается пульс, мысли крутятся с бешеной скоростью.

– Забудь про завтрак, у меня есть предложение получше.

Я поворачиваюсь к Поппи и быстро рассказываю о том, что нас пригласили на экскурсию в ее старую квартиру.

– Нынешний хозяин сейчас как раз дома. Пойдем?

Меня поражает полнейшее безразличие тети. Я-то думала, что она оживится, а она, когда мы выходим из отеля, еле волочит ноги.

– Ты действительно уверена, что это хорошая идея? – шепотом спрашивает меня Люси. – Я хочу сказать, это может ее доконать.

– Посмотри на нее, хуже точно не будет, – отвечаю я.

Мы заходим в тенистый двор. Поппи оглядывается по сторонам и направляется к чугунной скамейке под лимонным деревом.

– Хочешь отдохнуть, перед тем как подниматься? – спрашиваю я.

Тетя не отвечает. Боится воспоминаний? Или, что еще хуже, сомневается в любви Рико и думает, что мужчина, которому она была предана последние пятьдесят девять лет своей жизни, обманывал ее?

Глава 42

Поппи

1961 год,

Равелло, Амальфитанское побережье

Яисхудала, меня можно было даже назвать костлявой, но при этом трудно было не заметить, что грудь округлилась, а бедра стали шире. И соски сделались чувствительнее, да еще и тошнило постоянно. Не говоря уже о том, что менструаций не было третий месяц.

Неожиданные новости и сам поход в ванную окончательно лишили меня сил. Мне надо было оклематься. Роза помогла мне одеться и, уложив на диван, побежала вниз – умолять хозяина пекарни, чтобы он дал мне еще три дня за свой счет.

Когда она вернулась, я уже села и смогла написать целых два предложения:

Мой дорогой Рико, наша любовь приумножается. Скоро ты станешь отцом.

Мысль, которая всего час назад повергала меня в ужас, теперь приводила в восторг. Я ношу ребенка Рико! Мы станем родителями.

Роза подошла к дивану:

– Что ты делаешь?

У меня стучало в висках, я прижалась лбом к дивану:

– Теперь все изменится. Рико захочет быть со мной и с нашим малышом. Я поеду к нему. Мы будем жить в Германии с его отцом, матерью и сестрой. Пусть бедно, но зато вместе.

– В стране, которую он называет тюрьмой? Неужели ты думаешь, что о такой судьбе для своего ребенка мечтает Рико? Нет, Паолина. Я прочитала тебе его письмо: он хочет, чтобы ты уехала в Америку.

Но я не слушала сестру и отказывалась рационально мыслить.

– Может быть, его отец не так уж и болен. Может, Рико решит бежать из ГДР и вернется в Италию.

Роза уперла руки в бока:

– Чтобы его убили при попытке перейти границу? И как ты сможешь после этого жить?

Меня бросило в дрожь, веки стали тяжелыми.

Сестра присела на краешек дивана рядом со мной и осторожно забрала у меня ручку.

– La mia sorella testarda. Если ты уверена, что так будет правильно, я тебе помогу. – Она прицелилась ручкой в лист бумаги. – Давай диктуй, а я буду писать.

Мне было неловко говорить Розе о самом сокровенном. Я так хотела пообщаться с Рико один на один, сама поделиться с мужем своей радостью, рассказать ему, что у нас будет ребенок. Но сестра оказалась права. Я до того ослабла, что даже писать не могла.

Я совершенно выдохлась, пока диктовала письмо. Роза помогла мне поставить в конце свою подпись, на большее у меня не было сил.

Я задремала и проснулась, когда сестра входила в комнату.

– Спи спокойно, – сказала она и поцеловала меня в лоб. – Письмо отправлено.

Я благодарно закрыла глаза и снова заснула. Мое послание на пути к Рико. Скоро мы будем вместе.

Роза оказалась для меня настоящим подарком небес. Если бы она тогда не приехала, я бы наверняка умерла. Сестра осталась еще на неделю и выхаживала меня, пока я окончательно не поправилась. Она договорилась с домовладельцем о снижении арендной платы и уговорила хозяина пекарни дать мне несколько выходных. Она помогла мне написать Рико еще три письма и заполнила шкафчики в кухне продуктами: свежими фруктами, сыром, булочками с хрустящей корочкой и мясом.

Когда ко мне вернулся аппетит, сестра готовила мои любимые блюда.

– Ты должна есть, – говорила она, – будущей маме нужны витамины.

Я поглаживала живот, мне нравилась его округлость, чудесный овал, который повторял очертания нашего малыша.

Когда пришло время расставаться, я заплакала.

– Ты спасла жизнь не только мне, но и моему ребенку, – сказала я сестре, провожая ее на вокзале. – Я этого никогда не забуду.

Она обняла меня за плечи и крепко прижала к себе:

– Я счастлива, что смогла помочь. А теперь и ты сделай мне одолжение. – Роза тихонько похлопала меня по животу. – Обещай, что будешь хорошо заботиться о моем племяннике… или о племяннице.

Это было так благородно со стороны сестры, которая сама никак не могла забеременеть.

– Я придумаю какую-нибудь отговорку для родителей и вернусь через шесть месяцев, когда тебе придет время рожать. – Она погладила меня по щеке. – Я бы с радостью приезжала к тебе чаще, но ты же знаешь, у нас нет лишних денег.

– Все нормально, – заверила я сестру. – Надеюсь, что Рико вернется еще раньше.

У Розы затуманились глаза, она кивнула:

– На случай если вдруг не вернется, я буду рядом.

И тут мне стало страшно: а вдруг все сложится так, что мне придется рожать в одиночестве? Неожиданно для себя я вдруг почувствовала тоску по дому и схватила Розу за руки:

– Ты расскажешь маме?

Сестра отрицательно покачала головой:

– Боюсь, это ее убьет.

– Но мы ведь женаты, – возмутилась я.

– Нет, Паолина, мама не сочтет ваш брак законным и решит, что ты просто-напросто нагуляла ребенка. Так что давай пока будем держать все в секрете, хорошо?

На следующей неделе меня перестало тошнить по утрам. Как будто кто-то щелкнул переключателем, и я снова стала здоровой. Нет, не просто здоровой… счастливой!

Я ощутила прилив энергии и развила бурную деятельность. Приобрела в магазине подержанных вещей детскую кроватку и целый день красила ее в белый цвет. А потом еще пририсовала красные, синие и зеленые горошины. Я потратилась на клубок шерсти и вязальные спицы. Словом, я всячески готовилась к рождению ребенка. И заранее выбрала имена: Эрих – если родится мальчик; а если будет девочка, то Иоганна, в честь сестры Рико и нашей матери (Иоганна – это ведь немецкий вариант Джованны). Я была уверена, что судьба проявит благосклонность по отношению к нам.

Глава 43

Эмилия

На колени Поппи упал лист с лимонного дерева. Она подняла голову, глаза у нее блестели от слез.

Я обняла тетю:

– Тебе не обязательно рассказывать о том, что было дальше. Я все знаю. И мне очень, очень жаль, что так случилось. – (Поппи высвободилась из моих объятий и удивленно на меня посмотрела.) – Дядя Дольфи рассказал мне, что ты потеряла ребенка. Бедняжка, такой удар! Я знаю, как тяжело ты это перенесла.

– Сначала все было просто замечательно. Я родила в срок здоровую девочку, мою Иоганну. – У Поппи начинает дрожать голос. – Я держала ее на руках и кормила грудью. – Тетя прикрывает рот ладонью. – Я, как только увидела свою доченьку, сразу полюбила ее всем сердцем. Это было волшебное время. Я и подумать не могла, что все так внезапно закончится.

Я глажу Поппи по спине, мы втроем сидим на скамейке, хлюпая носом, и тут из-за угла появляется девушка с множеством колец на пальцах.

– Buongiorno! – бодро здоровается она, потом видит заплаканную Поппи, переводит взгляд на красный нос Люси и резко останавливается.

Я встаю со скамейки и вытираю мокрые щеки.

– Простите… Мы тут… предавались воспоминаниям.

– У вас есть время посмотреть квартиру?

Я поворачиваюсь к Поппи:

– Пойдем?

Тетя прикрывает подбородок рукой и кивает.

Поднимаясь по лестнице, мы все по очереди представляемся новой знакомой.

– А я – Елена, – говорит девушка.

Она открывает дверь и придерживает ее бедром, пока мы с Люси доводим Поппи до лестничной площадки.

Когда мы заходим в квартиру, у меня сразу повышается настроение. Большие окна, светлый дощатый пол и высокий потолок, несмотря на небольшую площадь помещения, создают ощущение свободного пространства. Тетя вскидывает подбородок и обводит взглядом комнату. На светло-серых стенах развешены яркие картины в золоченых рамах.

Поппи ахает. Я слежу за ее взглядом – она смотрит на большую картину над диваном: там изображен огромный букет оранжевых маков.

– Рapavero, – тихо произносит тетя.

Я вся покрываюсь гусиной кожей. Неужели это не простое совпадение?

Слышатся чьи-то шаги, и вскоре в комнату входит симпатичный молодой человек лет двадцати с небольшим. У него выразительное лицо и густые пшеничные волосы.

– Mein Ehemann, – охнув, шепчет тетя и, вытянув вперед руки, очень медленно идет к нему. – Mein Ehemann!

Парень изумленно смотрит на гостью и слегка хмурится. Видеть все это просто невыносимо.

Он подходит к Поппи, неловко ее обнимает и вежливо говорит:

– Здравствуйте, меня зовут Ян.

Акцент у него явно немецкий. Я растираю предплечья, чтобы избавиться от мурашек.

– Это моя тетя Поппи… Паолина Фонтана. Она когда-то давно жила здесь с… со своим мужем Рико.

Хозяин квартиры с сочувствием улыбается тете:

– Мне жаль, но здесь нет человека с таким именем.

Поппи трясет головой:

– Но ты так на него похож…

– Я живу тут совсем недавно, эту квартиру купил в свое время мой дедушка Эрих.

– Эрих? – Тетя хватается за грудь и с мольбой в глазах смотрит на молодого человека. – Эрих Краузе?

Мы сидим на современном диване кремового цвета, Ян устроился напротив, а Елена ушла в кухню, чтобы приготовить всем кофе.

Ян рассказывает, что дедушка купил эту квартиру в качестве pied-à-terre[74] в тот год, когда умерла его жена.

– А в прошлом марте он продал свой дом в Германии и переехал сюда насовсем: заявил, что именно здесь хочет провести остаток жизни.

Я тяжело сглатываю, они с Поппи разминулись всего на несколько месяцев.

– О, Поппи, – шепчу я ей на ухо, – Рико хотел быть здесь.

Тетя кивает, у нее начинает дрожать подбородок. Если у Поппи и были какие-то сомнения, сейчас они окончательно исчезли.

– Дедушка ничего не стал тут менять, оставил все как было: крохотная кухонька, обшарпанные полы.

– Да неужели? – удивляется Люси. – А мне вот кажется, что полы вовсе даже не обшарпанные, и вообще, квартира очень даже современная.

В комнату входит Елена с подносом, уставленным чашками кофе.

– Видели бы вы ее пару месяцев назад. – Она ставит поднос на кофейный столик из тика. – Мы собираемся продать жилье, поэтому пришлось привести все в соответствие с современными требованиями.

– Идемте, я проведу для вас экскурсию, – предлагает молодой человек.

Правда, экскурсией это назвать сложно. Ян показывает нам совмещенную с гостиной кухню, дает возможность заглянуть в отделанную мрамором ванную комнату и в спальню, откуда открывается вид на площадь.

Войдя в спальню, Поппи сразу оборачивается и задирает голову.

Я встаю рядом и пытаюсь разглядеть на недавно покрашенной стене буквы, которые много лет тому назад вырезал ножом Рико.

– Ты видишь надпись?

– Нет, – сдавленным голосом отвечает Поппи. – Но она там. И всегда там будет.

Тетя выходит в коридор и без разрешения открывает дверь. За дверью – лестница, я догадываюсь, что она ведет на площадку на крыше. Поппи смотрит вверх, а потом медленно закрывает дверь. Наверняка она слишком ослабла и помнит печальный опыт подъема на шестнадцать ступеней в кафедральном соборе.

Возвращаемся в гостиную и снова усаживаемся на диван.

Ян наклоняется вперед и упирается руками в колени:

– А теперь, Поппи, мне было бы очень интересно узнать, как вы познакомились с моим дедушкой?

Поппи рассказывает историю своей любви, а я смотрю на Яна и пытаюсь по его лицу понять, что он чувствует. Парень расстроен? Разозлился? Или ему неловко? Не так-то легко узнать о том, что у твоего деда в другой жизни была жена, женщина, которую он любил так сильно, что даже купил квартиру, где они когда-то жили, только чтобы почувствовать себя ближе к любимой.

– Вот поэтому мы здесь, – говорю я. – Ваш дедушка и моя тетя поклялись друг другу, что пятьдесят девять лет спустя встретятся на ступенях кафедрального собора Равелло.

– Невероятно! Это многое объясняет. – Ян чешет щетину на подбородке. – Здоровье деда быстро ухудшалось. Мы понимали, что ему надо вернуться в Германию, а он все твердил, что непременно должен быть здесь в годовщину своей свадьбы, что должен встретиться со своей прекрасной женой. Мы решили, что он теряет рассудок, ведь бабушка Карина уже умерла.

– Значит, он женился на Карине, – ни к кому конкретно не обращаясь, констатирует тетя и смотрит куда-то вдаль, как будто пытается усвоить эту информацию.

– Да, они прожили вместе сорок семь лет. Мой отец был старшим из четырех их детей. Его звали… – Ян поднимает глаза, как будто о чем-то догадался. – Его звали Пауль.

У меня комок подкатывает к горлу. Рико назвал своего первенца в честь Паолины?

Поппи достает из сумочки перевязанную лентой стопку писем. Не меньше дюжины, это точно. На всех один и тот же адрес: «Krause Autoreparatur, Radebeul, Deutschland».

– Их регулярно отсылали обратно, и в конце концов я перестала ему писать.

Тетя передает конверты Яну, я успеваю прочитать на верхнем сделанную от руки надпись: «Не надо больше писать. Пожалуйста».

Ян внимательно ее изучает.

– Почерк моей бабушки, – говорит он и качает головой. – Все письма приходили на адрес мастерской, а почтой занималась тетя Иоганна. Подозреваю, что она передавала ваши послания не брату, а своей будущей невестке. Понимаете, обе эти женщины отчаянно хотели удержать моего деда в Радебойле. – Ян смотрит на конверт. – Пожалуйста, поймите, она вовсе не была плохой или злой, моя бабушка Карина. Она была хорошей женой и матерью. Они с дедом… жили в согласии. До падения Берлинской стены люди не ждали особых радостей от жизни.

– Когда он ушел? – шепотом спрашивает Поппи.

Ян смотрит на нее, как будто не понимает, о чем речь.

– Тетя хочет знать, когда умер ваш дедушка, – поясняю я.

– Но он еще жив. Насколько я знаю. На прошлой неделе приезжал отец, хотел забрать его в Германию, но дед был слишком слаб для такого путешествия. У него вдруг резко повысилась температура, и его отправили в больницу Святого Леонардо в Салерно. Оказалось, что у него заражение крови.

– Так Рико жив? – дрожащим голосом переспрашивает Поппи.

– Так он жив! – Я вскакиваю. – Мы должны его увидеть!

– Боюсь, вас постигнет разочарование. Мой дедушка, он абсолютно… Забыл, как это называется… Невосприимчив? Неконтактен? Отец говорит, что он ничего не ест и с тех пор, как его увезли из Равелло, не произнес ни слова.

– Я должна его увидеть, – заявляет Поппи.

– Но вы же сегодня улетаете, разве нет? – Ян качает головой. – Салерно в часе езды на восток, вы просто не успеете на свой рейс.

Поппи решительно встает с дивана:

– Я не покину mein Ehemann. Тем более сейчас! – Она произносит это так, как будто готова ринуться в бой против любого, самого грозного противника.

Прежняя Эмилия наверняка нашла бы тысячу оправданий, лишь бы только избежать бабушкиного гнева и вернуться домой. Поппи очень больна, ей надо поскорее показаться своему врачу. Какой смысл ехать к Рико, если он в таком состоянии? В пекарне без меня не справляются, я не могу подвести родных.

Но теперь все иначе.

Я беру Поппи за руку:

– Я тоже останусь.

Тетя крепко сжимает мою ладонь и поворачивается к Люси:

– Я знаю, Лучана, у тебя новая работа, ты должна вернуться.

– И пропустить все веселье? – Кузина криво усмехается. – Ну уж нет, Поппи! Птичка по имени Лучана никуда не полетит.

Через полтора часа мы впятером – Ян с Еленой, тетя Поппи, Люси и я – быстрым шагом идем по чисто вымытому коридору больницы Святого Леонардо. Я толкаю впереди себя коляску, которую врачи дали нам напрокат для Поппи. Она на ходу подкрашивает помадой губы. Сердце у меня бешено колотится.

Господи, пусть Рико еще хоть немного поживет, чтобы они успели попрощаться!

Наконец мы у палаты номер 301. Медсестра раздает нам бумажные маски: необходимо соблюдать стерильность. Ян подает Поппи руку, но моя гордая тетя сама встает с коляски. И автоматически похлопывает себя по голове, как будто хочет поправить волосы. Но сегодня особый день, и она отказалась от парика, только голову повязала шелковым шарфом. Поппи замирает с рукой на лысой голове и втягивает сквозь зубы воздух. Я могу представить, о чем она сейчас думает. Любимый увидит ее лысой.

– Ты великолепна, – говорю я сквозь маску и показываю на дверь. – Пошли!

Глава 44

Эмилия

Салерно, Италия

Жалюзи опущены, в палате полумрак, пахнет дезинфицирующими средствами и гноем. Шипят и мигают медицинские приборы. Мы с Люси и Еленой стоим в сторонке, а Поппи подходит к больничной кровати и зовет:

– Рико!

На безжизненное серое лицо в старческих пигментных пятнах и со вчерашней щетиной словно бы надели маску безмолвного отчаяния. В вену на сгибе руки воткнута игла от капельницы, в носу – кислородные трубки. Тетя со слезами на глазах наклоняется и говорит:

– Рико, это я – Поппи.

Старик на кровати – Эрих Краузе – не двигается. Меня знобит. Он вообще дышит? Поппи гладит его по голове, волосы у него по-прежнему густые, только седые и с виду жесткие. Из ноздрей и ушей торчат волоски. Но я узнаю мужественный подбородок, который описывала тетя, и могу мысленно представить, как красивый молодой парень играет на скрипке на площади Синьории.

– Рико, – напряженным голосом просит Поппи, – очнись. Это я, mein Ehemann! – В каждом ее слове звучит отчаяние.

Рико неподвижен. Ян подходит к нему с другой стороны кровати.

– Opa[75], у тебя гости, – громко и настойчиво говорит он.

– Это я, Поппи, – дрожащим голосом добавляет тетя, трясущейся рукой снимает бумажную маску, медленно наклоняется и целует его в дряблую щеку, повторяя: – Это я, Поппи.

Она поправляет больничную рубашку, разглаживает зеленую ткань. Рубашка слегка съезжает. На плече у Рико виден шрам. Тетя проводит пальцем по зарубцевавшейся ране.

– Что с тобой случилось, любовь моя?

– Пулевое ранение, – поясняет Ян. – Дедушка пытался бежать из Восточной Германии. Сначала в шестьдесят первом, а потом второй раз – в шестьдесят третьем.

Поппи опускает голову на грудь старика; я почти вижу, как тетя излучает гордость, любовь и сострадание.

– Я знала. Я знала, что ты попытаешься вернуться ко мне. Я должна была остаться в Италии и ждать тебя. Прости меня. Прости.

Потом она выпрямляется, а Ян обтирает щеки старика влажной салфеткой.

– Поппи здесь, она пришла. Очнись, дедушка.

– Прошу тебя, Рико, мне столько всего надо тебе рассказать.

В палате воцаряется тишина. Из коридора доносятся приглушенные голоса. Мы ждем, надеемся, молимся, чтобы старик откликнулся на призыв Поппи. Она гладит его по руке, по щекам, неотрывно смотрит на его безжизненное лицо и шепчет, шепчет о своей любви. На это очень больно смотреть, и все равно стоило преодолеть четыре тысячи миль, чтобы увидеть, как Поппи в последний раз прикасается к своему любимому Эриху и говорит ему нежные слова.

Мне кажется, будто бы что-то изменилось. Я подхожу на шаг ближе. Сердце выскакивает из груди.

У больного едва заметно дрогнули брови.

– Рико! – в очередной раз восклицает тетя. – Это я, Поппи. Очнись, mein Ehemann.

Рико морщит лоб. Меня начинает трясти.

Пожалуйста, открой глаза!

Ничего в жизни я еще не хотела так сильно. Я бы отдала этому человеку всю свою энергию до последней капли.

Поппи тихо поет:

– Que será, será. Whatever will be, will be.

У нее хриплый голос, и она фальшивит, но я не слышала, чтобы кто-то исполнял эту песню лучше.

У Рико вздрагивают веки. Я прямо чувствую, скольких усилий ему стоит открыть глаза. Поппи со стоном наклоняется и гладит любимого по щеке.

– Это я, Рико, – срывающимся голосом говорит она. – Я пришла, как мы и договаривались. Приехала в Равелло. На нашу годовщину. Я прождала тебя у собора весь день.

Правый глаз Рико приоткрывается и в ту же секунду закрывается снова.

– Да! – Тетя одновременно смеется и захлебывается от слез. – Это я, любовь моя, твоя Поппи!

Очень медленно, словно собрав все оставшиеся силы, старик открывает глаза.

– Дедушка! – кричит Ян и торопливо надевает ему на нос очки.

Рико моргает и, похоже, вообще ничего не видит. Я из-за плеча Поппи смотрю на его слезящиеся голубые глаза.

Поппи рыдает:

– Мой синеглазый рыцарь! Я люблю тебя, милый. Я так люблю тебя!

Тетя наклоняется и прижимается мокрой щекой к его лицу. Она шепчет ему о своей любви, о своей неувядающей любви, шепчет нежные слова, которые мечтала сказать ему все пятьдесят девять лет разлуки.

Рико снова закрывает глаза.

– Я всегда верила, что мы встретимся снова. Я никогда не переставала тебя любить.

Не знаю, слышит он это или опять впал в забытье. Но Рико снова очень медленно открывает глаза, поднимает худую сморщенную руку, ту, в которой когда-то держал скрипку, и прикасается к лицу моей тети.

– Поппи. – Его потрескавшиеся губы беззвучно шевелятся, но ошибиться невозможно, он говорит: – Mio unico amore.

Остаток дня Рико лежит с закрытыми глазами, как будто все последние силы истратил на признание в любви к Поппи. Может быть, мне это только кажется, но прежняя маска исчезла, и теперь его лицо излучает безмятежность и удовлетворение. Хочется верить, что после всех этих лет, лишь на несколько секунд увидев свою любимую, он наконец-то обрел покой.

Часы посещений заканчиваются. Ян с Еленой уходят, пообещав подождать нас в машине. Мы с Люси тоже покидаем палату, чтобы Поппи могла наедине пожелать доброй ночи своему принцу, тем более что это свидание может оказаться последним в их жизни.

Пока Люси бродит по коридору и разговаривает с Софией по тетиному мобильнику, я достаю свой, чтобы отправить эсэмэску. В Нью-Йорке сейчас полдень, и Мэтт, скорее всего, на работе. Как в нескольких словах описать ему события этой недели?

Столько всего случилось. Тетя сегодня встретила любовь всей своей жизни. Мы останемся в Равелло, пока ее любимый… не поправится.

Я нервно сглатываю и молюсь Богу за Рико.

Отправляю сообщение и набираю номер Кармеллы. Как я и думала, моя милая кузина приходит в восторг, узнав, что может подольше пожить в Эмвилле, ухаживая за котом.

– Эм, не торопись, оставайся в Италии, сколько хочешь, – говорит она. – А теперь устраивайся поудобнее, дорогая, я расскажу тебе о своих делах. У тебя есть минутка или лучше полчасика?

– Нет, извини, мы собираемся уезжать из больницы, а мне еще папе надо позвонить.

– Ну и ладненько, – отвечает Кармелла. – Просто знай, что мне чудесно живется в Эмвилле. Царапка, правда, как всегда, вредничает. Поговорим, когда вернешься.

И наконец я делаю звонок, который откладывала весь день.

Папа снимает трубку после первого же гудка:

– Слава богу, Эмилия, ты дома! – Я представляю, как он стоит за мясным прилавком, прижав плечом телефон к уху, и готовит свежие порции сосисок для покупателей, которые заходят в наш магазин после работы. – Теперь бабушка наконец-то отдохнет. Ты заглянешь сегодня на работу или увидимся вечером?

Сердце глухо стучит в груди.

– Папуля, я еще в Италии. Мы с Люси пока задержимся, побудем здесь с Поппи.

Отец тяжело вздыхает. И я без слов понимаю, как тяжело ему пришлось в последние десять дней.

– Что за глупости, Эмилия?! Ты должна немедленно вернуться. Люси и без тебя прекрасно справится.

– Я нужна тете Поппи.

– А бабушке ты нужна еще больше. Она ждет не дождется, когда уже ты выйдешь на работу. Ты обязана относиться к ней с уважением.

Я смотрю в открытую дверь триста первой палаты, тетя гладит по лицу спящего Рико.

– Ничего я никому не обязана, уважение нужно еще заслужить.

Сама не знаю, как вдруг выдала такое: явно сказывается влияние тети.

– О чем ты говоришь? – не понимает папа.

– Я говорю, что не знаю, когда вернусь домой. Я останусь здесь, насколько потребуется, потому что нужна Поппи.

Мы едем в Равелло. Октябрьская полная луна освещает извилистую дорогу. Поппи сидит между мной и Люси на заднем сиденье. Она положила голову мне на плечо. По радио играет грустная баллада, а я мысленно благодарю Бога.

Люси поворачивается к тете:

– Можно тебя кое о чем спросить, Поппи? Те письма, которые тебе возвращала Карина, они все были отправлены из Италии. А из Штатов ты ему писала?

– Нет, ни разу. Мне было слишком стыдно. – Тетя вздыхает. – Понимаешь, главная обязанность матери – всячески заботиться о своем ребенке. Я не могла признаться Рико в том, что не уберегла нашу малышку, только не в письме. – Она отворачивается к темному окну. – Я должна была подождать, пока не смогу рассказать все, глядя ему в глаза.

Глава 45

Поппи

1961 год,

Равелло, Амальфитанское побережье

Второго августа я встречала Розу. Когда сестра вышла из автобуса в сером свободном платье и в накинутой на плечи шали, я сразу заметила, что она изменилась. Она выглядела старше и как-то мягче, чем за полгода до этого, когда мы виделись с ней в последний раз. Лицо у нее округлилось, а во взгляде, уж не знаю откуда, появилась умудренность. И фигура у нее словно бы расцвела – грудь налилась, бедра стали шире.

Сестра заметила, как я на нее таращусь, и порозовела:

– Просто я ела слишком много пасты, вот и поправилась.

– Меня не проведешь. Ты беременна!

У Розы на глаза набежали слезы, и она перекрестилась.

Я бросилась ее обнимать.

– У нас у обеих родятся дети, как мы всегда мечтали!

– Перестань. Пожалуйста. Давай не будем об этом говорить, ладно? Сейчас твое время.

Я поняла: сестра так долго не могла забеременеть, что теперь боится сглазить.

– Ты великолепно выглядишь, – сказала я. – Альберто с ума сойдет, когда тебя увидит.

На этот раз на имя Альберто сестра отреагировала спокойно.

– Он пишет мне каждую неделю. Ждет не дождется, когда я приеду в Америку.

– Конечно ждет не дождется. – Я погладила свой круглый живот. – Роза, ну до чего я тебе благодарна, что ты приехала и будешь рядом, когда придет мое время рожать.

Я действительно была ей очень признательна, но к этому чувству примешивалась горечь. В душе я всегда верила, что в этот момент рядом со мной будет Рико. Однако теперь моя вера сильно пошатнулась. Я даже не знала, жив ли он.

– А что, от Рико ничего нет?

К тому времени он уже знал, что писать мне надо в Равелло, но я все равно, затаив дыхание, ждала, что Роза ответит: «Представь себе, есть».

– В прошлом месяце пришло одно письмо.

У меня чуть сердце не выпрыгнуло из груди.

– Рико думает, что я в Треспиано? Где оно? Дай мне скорее!

Сестра покачала головой:

– Папа нашел письмо до того, как я успела его спрятать. Он был в ярости. Я буквально жизнью рисковала, когда выкрала послание, пока отец разговаривал с мамой.

Я улыбнулась: никак не ожидала, что сестра может быть такой смелой.

– Grazie, Роза. А теперь, пожалуйста, я должна его прочитать.

– У меня его нет. Я бросила письмо в камин, пока папа не видел.

Я ахнула:

– Ты его сожгла?

– У меня не было выбора. Иначе он бы нас обеих убил. Не сердись, Паолина. Но перед тем как сжечь письмо, я его прочитала.

– Ты его прочитала? Что Рико пишет? Когда он приедет?

Сестра отрицательно покачала головой:

– Он не может приехать. И он хочет, чтобы ты эмигрировала в Америку и вышла там замуж за Игнацио.

Я почувствовала, что мне нечем дышать.

– Нет! Рико – мой муж! Как он может просить меня о таком?

Сестра с искренним сочувствием посмотрела на меня:

– Послушайся его, Паолина. Рико любит тебя и желает только добра. Он прекрасно понимает, какая жизнь ждет вас у него на родине. Восточная Германия – это настоящая тюрьма. Люди стремятся сбежать оттуда. Ты газеты читаешь? Рико прав: он хочет для тебя лучшей жизни и, что самое главное, верит, что ты сделаешь все ради счастья вашего ребенка. – (Я ослепла от слез.) – Подумай о ребенке, Паолина. Не будь эгоисткой. Ты больше не можешь думать только о себе.

Роза взяла меня под руку, и мы, волоча каждая по чемодану, пошли домой.

Оказалась, сестра выдумала для мамы с папой целую историю: якобы я разлюбила Рико и бросила его. И теперь она приехала за мной. Мы вместе отправимся в Америку. Она уже попрощалась с родителями.

– Все наши документы и твой паспорт у меня; все, что нам нужно, в этих чемоданах. Наш теплоход отходит из Неаполя через полтора месяца.

– Но, Роза, я не собираюсь никуда уезжать. Я должна ждать мужа…

Сестра подняла руку, чтобы я замолчала.

– У мамы с папой сразу полегчало на душе, Паолина. Их младшая дочь наконец-то взялась за ум. Они так волновались, что мне придется одной плыть через океан.

Разумеется, Роза страшно боялась, что ей придется плыть в Америку одной. Сестра понимала, что должна поторопиться с отъездом, она ведь носила ребенка Альберто. И не оставляла надежды уговорить меня отправиться в Штаты вместе. Когда Роза принимала решение, спорить с ней было бесполезно. Но на этот раз я вознамерилась доказать, что и меня тоже не переупрямить.

– Я убедила папу купить два билета, – продолжала сестра. – У нас в запасе еще целых шесть недель, Паолина… – Она повернулась ко мне и оглядела с головы до ног. – За это время ты успеешь родить, мы возьмем ребенка и втроем уедем отсюда в Америку, в страну свободы, и начнем там новую жизнь с Альберто и Игнацио.

Пять дней спустя, седьмого августа тысяча девятьсот шестьдесят первого года, с помощью синьоры Туминелли, повитухи, которую сестра нашла в соседней деревне, родилась моя доченька Иоганна Роза Краузе. У нее были густые темные волосы, темно-синие глаза, как у Рико, и такая же ямочка на левой щеке.

Говорят, с появлением ребенка женщина меняется. Когда она в первый раз берет свое дитя на руки, что-то в ней переворачивается и приоритеты становятся иными.

Помню, как я лежала на свежих простынях, а новорожденная малышка спала у меня на груди. Я с благоговением смотрела на это чудо, которое сотворили мы с Рико. Я разглядывала ее нежную кожу, длинные реснички, которые напоминали солнечные лучи на ее розовых щечках, и крошечные пальчики, похожие на спички с перламутровыми головками.

– Вот ты и дома, – шептала я. – Пусть доброта наполнит твое сердечко, расти великодушной и возьми все лучшее от меня и от своего отца. – Слезы застилали мне глаза. – Твоего папочки сейчас здесь нет, но он очень любит тебя. Он… Мы… мы оба хотим тебе счастья. У тебя будет чудесная жизнь, полная возможностей, ты станешь жить в достатке и радости. Обещаю тебе. И папа тоже обещает.

Восемь дней спустя Роза влетела в квартиру, размахивая газетой.

– Коммунисты построили стену! – кричала сестра. – Позавчера три прохода между Восточной и Западной Германией перекрыли, а сейчас они возводят стену из бетона в пять метров высотой. – Роза читала статью, положив руку на живот. – Поверху протянут колючую проволоку, везде понатыкают сторожевые вышки, а на них будут стоять солдаты с пулеметами. – Она бросила газету на стол и взяла мои руки в свои. – Проход в ФРГ закрыт, Паолина. Навсегда. Рико никогда не вернется.

Глава 46

Эмилия

Япромокаю салфеткой щеки Поппи. Боюсь, она слишком слаба для столь тягостных воспоминаний. Тетя откидывается назад и закрывает глаза:

– Я оплакивала потерю Рико и уже не могла радоваться рождению дочери. Берлинская стена стала последней каплей. Я упустила дочь, погрузилась во мрак отчаяния и не понимала, как быстро она угасает.

Так вот, значит, как все было. Коммунисты построили Берлинскую стену. Рико оказался в ловушке. Поппи страдала от глубокой депрессии и даже не понимала, что ее ребенок умирает. Я содрогнулась. Но все-таки что именно произошло с Иоганной? Роза поступила правильно, что привезла сестру в Америку. Однако Рико навсегда остался в Европе. Два любящих сердца разлучили жестокие родители и эта треклятая стена.

Я целую руку тети:

– Бедняжка, сколько же всего тебе пришлось пережить! Мне так жаль!

– И мне, – сдавленным голосом говорит Люси. – А что было потом?

– А потом подошел срок Розы. Признаться, мы обе удивились. Когда сестра приехала в Равелло, она не ожидала, что родит так скоро. Так или иначе, все прошло благополучно, и Роза решила назвать дочь Джозефиной, в честь бабушки по материнской линии.

У меня мурашки по всему телу. Одна сестра дает жизнь ребенку, а другая хоронит свою новорожденную дочь. Причем происходит это почти одновременно. И почему боги так жестоки? Неудивительно, что Поппи перенесла всю свою любовь на племянницу.

В салоне автомобиля из колонок звучит печальная баллада. У меня начинает щипать в носу. Люси сворачивает из свитера подушку и, прислонив ее к дверце, тихонько посапывает. Я обнимаю Поппи одной рукой, она вздыхает и даже как будто мурлычет. Сейчас она – ребенок, которого нужно убаюкать. Дыхание Поппи замедляется, тело расслабляется. У меня затекает рука, ее как будто иголками колют. Но я не двигаюсь. Вдыхаю сладкий запах тетиных духов, чувствую, как она ритмично дышит рядом, и надеюсь, что когда-нибудь в будущем смогу закрыть глаза и заново пережить этот момент.

– Мне следовало быть настойчивее. Я виновата в том, что мы с тобой так редко виделись, – шепотом говорит Поппи. – Прости меня, Эмилия.

Я глажу ее по легкому пуху на голове:

– Тебе не за что извиняться. Ты пыталась. Но бабушка не позволила мне… – Я умолкаю; я уже взрослая, и несправедливо винить во всем бабушку.

– В следующий раз, когда увидишь Розу, скажи ей, что мне очень жаль, что все так вышло. Передай моей сестре, что я люблю ее.

Дядя Дольфи был прав. Примирение подарит Поппи покой… И бабушке, возможно, тоже.

– Почему ты не хочешь сказать ей это сама? Мы можем позвонить Розе завтра.

Поппи трясет головой:

– Я звонила Дольфи перед отъездом из Штатов. Мы с ним очень мило побеседовали. Но Роза… она даже не станет со мной разговаривать.

Я от злости стискиваю зубы:

– Она упрямая, прямо как моя старшая сестричка.

– Это верно. Я много раз пыталась достучаться до Дарии.

Я удивленно смотрю на тетю:

– Правда? Она мне никогда не рассказывала. Тебе, наверное, было очень обидно?

– Ерунда. Мы с тобой вместе, и этого достаточно.

– Да. Все хорошо, просто замечательно, – шепчу я и целую Поппи в макушку. – И спасибо тебе.

– Я люблю тебя, Эмилия.

– И я тебя, бабушка.

Я оговорилась, но почему-то не тороплюсь исправить ошибку.

И тетя тоже меня не поправляет.

Ян высаживает нас около пекарни и вручает Поппи связку ключей от старой квартиры Рико.

– Она в вашем распоряжении, живите там, сколько захотите. А я сам пока переберусь к Елене.

Люси помогает Поппи переодеться в ночную сорочку и уходит спать на диван в гостиной. Я смачиваю платок и вытираю им мягкие щеки тети.

– Всегда мечтала еще хоть раз переночевать в этой комнате, – говорит она, глядя на стену над дверью. – Рико вырезал здесь наши инициалы. Их просто не видно, но они все еще там.

– Я знаю. Он очень тебя любил.

– И сейчас любит, – напоминает Поппи, и мне становится стыдно, что я употребила прошедшее время.

Свежие простыни похрустывают, когда я укрываю ими тетю, которая сворачивается, как котенок. Я устраиваюсь рядышком и выключаю лампу на прикроватном столике. В комнату с площади просачиваются полоски янтарного света.

– Ты позвонила Броуди в Пенсильванию? – спрашивает Поппи.

– Да. – Я мысленно благодарю ее помощника по хозяйству. – Он сказал, что будет с радостью присматривать за фермой до твоего возвращения. И просил тебе передать, что каждый день занимается выездкой Хиггинса и держит его в форме.

Поппи кивает:

– Броуди отказался от прибавки жалованья, хотя, видит Бог, деньги ему не помешают. Я тебе говорила, что он потерял ногу во Вьетнаме? Никогда ни одной жалобы от него не слышала. Настоящий мужчина, весь в покойного отца.

Сейчас даже кажется странным, что у Поппи была другая долгая жизнь без Рико. У нее были отношения с отцом Броуди, которого она называла своим компаньоном. Жизнь моей прекрасной тети близится к концу, и мне хочется узнать, жалеет ли она о чем-нибудь.

– А тебе никогда не хотелось снова выйти замуж? Родить еще детей?

– Нет, – не раздумывая, отвечает Поппи. – Хотя я действительно любила Томаса.

– Отца Броуди? А разве он не был для тебя просто… утешительным призом?

Тетя поворачивается ко мне:

– Когда-нибудь ты поймешь, Эмилия: с возрастом становишься щедрее и уже не так скупишься на слово «люблю», как в молодости. Томас заново научил меня смеяться. А я, надеюсь, послужила ему неплохим утешением после смерти жены. Мы были хорошими товарищами, Томас и я. – Тетя улыбается, словно вспоминает добрую историю.

Бриз шуршит тонкими занавесками.

– А тебя не расстраивает, что Рико женился на Карине?

– Я бы расстроилась, если бы он не женился. Понимаешь, Эмилия, любовь может обойтись без страсти, а страсть – без любви.

В комнате становится очень тихо. Я вспоминаю улыбку Мэтта, приподнимаюсь на локте и пытаюсь разглядеть в темноте лицо Поппи.

– Ты действительно в это веришь? И правда думаешь, что можно вступить с человеком в серьезные отношения, может быть, даже создать семью, не испытывая к нему сильных чувств?

– Я знаю, что такое случается сплошь и рядом.

Мне становится не по себе. Я хочу кое-что выяснить. Такое впечатление, будто я разговариваю с мудрецом, который знает ответ на вопрос, над которым я годами ломала голову. И теперь все зависит от того, что именно Поппи мне скажет.

– Но разве это честно? Неужели этого достаточно? Разве мне… разве всем не следует ждать любви, от которой бросает в жар?

Поппи улыбается:

– А на этот вопрос, дорогая, каждый отвечает сам. Я вот, например, к восьмидесяти годам поняла: любовь выступает в самых разных амплуа. Муж. Утешитель. Защитник. Любовник. Товарищ. Рико – моя единственная настоящая страсть. Но я очень многое могу сказать в защиту любви, которую дарят преданная дружба или просто добрые товарищеские отношения. Особенно в мире, который порой так и норовит врезать тебе кулаком под дых.

Я вижу, как заблестели в темноте глаза Поппи.

– Под конец жизнь становится простым уравнением. Каждый раз, когда ты кого-нибудь любишь – мужчину или ребенка, кота или лошадь, – ты добавляешь яркую краску в этот мир. А отказываясь любить, наоборот, стираешь эту краску. – Тетя улыбается. – Вот и решай, что тебе больше нравится: черно-белый карандашный рисунок, акварель или написанная маслом картина. – Она прикасается к моей щеке. – Я не говорю, что ты должна жить в постоянном поиске, но прошу тебя: никогда не упускай шанса полюбить, не проходи мимо и для начала хотя бы внимательно присмотрись к человеку, прежде чем его отталкивать.

Я слушаю Поппи, а сама пытаюсь примириться с мыслью, что Мэтт-приятель может стать Мэттом-любовником. Может, я действительно недостаточно внимательно его рассмотрела?

Я начинаю засыпать, и тут Поппи крепко сжимает мою руку. Я даже удивляюсь, откуда у нее столько сил.

– Твоя мама, Эмилия, очень тебя любила.

Я замираю. Мама умерла, когда мне было всего два годика. И бóльшую часть этого времени она тяжело болела. Всю жизнь меня мучил вопрос: может, это я стала причиной ее недуга?

– Но как ты… – Слова застревают у меня в горле. – Почему ты так в этом уверена?

– Ты была ее ангелом. Так она тебя называла.

Слезы катятся у меня по щекам. Я всю жизнь мечтала о том, чтобы кто-нибудь мне это сказал.

– Но она же меня совсем не знала. Не знала, какая я. Я была крошечным ребенком. И мы провели вместе так мало времени.

Поппи крепче сжимает мою руку:

– Материнская любовь не измеряется временем, Эмилия. Она возникает мгновенно и длится вечно. Можешь мне поверить, дорогая, уж я знаю это наверняка.

Глава 47

Поппи

1961 год;

на борту теплохода «Христофор Колумб»: по пути из Италии в США

Роза все-таки добилась своего. Впрочем, как и всегда. Но если быть честной, я поехала с ней по доброй воле. Мне казалось, что это единственное правильное решение. Восьмидневный вояж от Неаполя до Нью-Йорка, слава богу, прошел спокойно. Днем дул теплый бриз, и только иногда случалась гроза. Но у новорожденной Джозефины день с ночью перепутались. Каждый вечер, когда мы забивались в нашу тесную каюту, девочка широко открывала глазки и начинала изучать этот мир. Материнские обязанности изматывали сестру, и я делала все, чтобы малышка не мешала ей спать по ночам. Я часто укутывала ее и тихонько уходила на палубу. Там мы стояли и смотрели на восток, туда, где жил мой Рико. Мы вместе наблюдали за тем, как поднимаются и опускаются черные волны. Я показывала племяннице созвездия и рассказывала о том, как счастливо сложится ее будущая жизнь.

Роза понимала, что я тоскую, но все равно была как на иголках, когда я оставалась с Джозефиной одна. Сестра не раз подлавливала меня, когда я притворялась, будто я – молодая мама и плыву за океан к своему любимому мужу. В такие моменты она деликатно напоминала, что роли матери и жены принадлежат ей, а не мне.

Но между мной и Джозефиной возникла связь, и Роза не могла этого отрицать. Малютка была моей постоянной слушательницей и неизменным источником радости. Она внимательно изучала мое лицо, хмурила бровки, когда я рассказывала ей о своем любимом Рико, самом лучшем мужчине на свете. А когда мои глаза застилали слезы, она хватала меня за палец, как будто хотела сказать, что понимает, как мне больно.

Я называла девочку своим маленьким чудом и говорила, что она – единственная причина, почему я еще не умерла. И это было правдой.

Глава 48

Эмилия

Бедная моя тетя… Долгое и одинокое морское путешествие с каждым днем отдаляло ее от прошлого – любимого мужа и ребенка, которого она потеряла… Ночи она проводила с новорожденной малышкой, которая так напоминала ей собственную дочь. Неудивительно, что Поппи перенесла всю свою материнскую любовь на крошечную племянницу и очень к ней привязалась.

– Теперь все понятно: ты полюбила Джозефину, как родную дочь. Ты горевала и никому не хотела навредить.

У тети начинается приступ кашля. Я хлопаю ее по спине, и у меня появляется дурное предчувствие. Поппи умирает. Она нуждается в прощении. Я сперва не слишком серьезно к этому отнеслась, но сейчас понимаю, что ей необходимо это услышать. Пусть даже не от сестры.

– Я не виню тебя в том, что ты сделала с моей мамой, – тихо говорю я. – Не сержусь, что ты пыталась ее похитить.

– Похитить? – шепчет тетя. – Ну да, так они это назвали.

– Ты была не в себе. Неужели бабушка этого не понимала?

– Я верю, что в глубине души она меня поняла. Это Альберто настоял на том, чтобы я уехала. И Роза, естественно, приняла его сторону. Я поставила ее в ужасное положение: бедняжке пришлось выбирать между мужем и сестрой. Всю жизнь об этом жалею. Дня не проходит, чтобы я не сомневалась в правильности своего решения. И конечно, постоянно раскаиваюсь в том, что так безрассудно тогда себя повела.

– Тихо-тихо, – успокаиваю я Поппи, – все это осталось позади. Ты сама построила свою новую прекрасную жизнь и населила ее людьми, которые любят тебя. Ты должна гордиться собой.

Тетя умоляюще смотрит на меня:

– Когда снова увидишь Розу, скажи ей, что я сожалею. Скажи, что я люблю сестру и всегда по ней скучала.

У меня сердце кровью обливается. А потом вдруг приходит решение. Я смотрю на тетю в ярком свете луны, а в голове бьется мысль: вдруг у меня получится привезти бабушку в Италию, чтобы они могли встретиться, перед тем как попрощаться навсегда?

Говорят, время лечит. Но я, став свидетельницей одновременного выздоровления тети и ее любимого Рико, ответственно заявляю: лечит вовсе не время, а любовь.

В среду утром первым делом уговариваю Поппи показаться врачу. Мы с Люси все это время думали, что причина быстрого ухудшения ее состояния – опухоль головного мозга. И были очень удивлены, когда молодой терапевт диагностировал у нее респираторную инфекцию. Он внутривенно ввел ей коктейль из антибиотиков, стероидов и физраствора. Днем в четверг тете уже не терпится поскорее оказаться рядом с Рико.

Я арендую белый кабриолет – Поппи велела нам не скупиться, – и следующие полторы недели мы каждый день встаем на рассвете и едем в Салерно. И даже если утро холодное, она запрещает мне опускать верх.

– Вот для чего придуманы сиденья с подогревом, – говорит Поппи. – А теперь жми на газ. Господи, Эмилия, это «мазерати», а не минивэн!

Тетя сидит у кровати Рико, причесывает его, бреет, шепчет ему слова любви, а он постепенно возвращается к жизни. Мы каждый день наблюдаем улучшение его состояния. Он открывает глаза. Он улыбается. Пытается произнести пару слов. Начинает говорить короткими предложениями. Доктор называет это чудом. Поппи – судьбой. А я считаю, что это просто прекрасно.

Через неделю Рико уже может самостоятельно есть, и, когда мы приезжаем, он обычно сидит в кресле-каталке и пощипывает струны своей скрипки или возится со старым фотоаппаратом «лейкой». Лицо у него уже не такое бледное, и, глядя на Рико, я легко могу представить молодого скрипача из Германии, который очаровывал своей игрой толпы туристов… и мою тетю. Да, его подбородок сейчас не назовешь высеченным из мрамора, и мускулы наверняка уже не такие крепкие, но у него по-прежнему пронзительно-голубые глаза, густая шевелюра вьющихся волос и ослепительная улыбка, которую так обожала Поппи.

Мы с Люси, не сговариваясь, твердо решили, что, пока тетя жива, не уедем из Италии.

Чтобы дать Поппи и Рико побыть наедине, перемещаемся в комнату отдыха для посетителей. Кузина часами сидит за больничным компьютером, благо здесь Интернет бесплатный, и что-то выискивает, но от моих расспросов упорно уклоняется. К счастью для нас обеих, я предпочитаю по старинке писать ручкой. Только теперь слова выливаются на бумагу сплошным потоком, как будто все вокруг несет заряд любви, света и возрождения.

Возвращаясь в палату, мы часто застаем Рико и Поппи в больничной кровати. Они лежат, прижавшись друг другу, и Рико гладит возлюбленную по лысой голове. Порой они смеются, вспоминая какие-то давние истории. Но бывает, мы застаем их в слезах, думаю, они говорят об умершем ребенке или о времени, которое потеряли.

Однажды, в дождливый понедельник, Рико заявляет Поппи:

– Я хочу, чтобы мы обвенчались в нашем соборе. У меня готовы все документы.

Но она лишь машет на него рукой:

– Что за глупости, мы и так женаты!

Моя независимая тетя, младшая дочь семейства Фонтана, после всех этих лет не нуждается в подтверждении их с Рико любви.

Она целует его в щеку:

– Ты уже почти шестьдесят лет mein Ehemann. И всегда им будешь.

Рико улыбается:

– А ты всегда будешь моей женой.

Тетя хлопает себя по губам, словно бы спохватившись, и поворачивается к нам с Люси:

– О, дорогие мои, мы такие эгоисты! Может быть, для вас важно, чтобы мы с Рико поженились?

Поппи намекает на то, что, если мы все еще хотим, чтобы она сняла проклятие младших дочерей семейства Фонтана с помощью свидетельства о браке, она это сделает. Это будет железным доказательством, документальным подтверждением несостоятельности фамильной легенды. Лично мне даром не нужно такое доказательство. Но может быть, Люси оно нужно? И я позволяю кузине ответить за нас обеих.

– Если вы поженитесь, – медленно, как будто взвешивая каждое свое слово, говорит она, – только для того, чтобы доказать, что этого идиотского параноидального проклятия никогда не существовало, я буду первой, кто не явится на вашу свадьбу.

Третье ноября, суббота, теплый облачный день. Мы сидим за столом в больничном дворике и играем в новую карточную игру, которой научила нас Поппи.

– Ты жульничаешь, – упрекаю я Рико. – Неудивительно, что ты постоянно выигрываешь.

Рико хмыкает и качает головой, у него в уголках глаз появляются тонкие морщинки.

– Тебе просто не везет, mein Mädchen.

«Моя девочка». Тетя тоже так меня называет. Он убирает карты в коробку и тянется под стол за своим старым фотоаппаратом.

– Хватит уже фотографировать, – говорит Люси и, когда Рико щелкает затвором, показывает язык.

Потом она отнимает у него «лейку», машет нам с Поппи рукой и командует:

– Теперь вы втроем.

Тетя встает с одной стороны от меня, а Рико – с другой. Их руки соединяются у меня за спиной. Поппи целует меня в щеку. Я поворачиваюсь к Рико, его голубые глаза сияют от радости и любви.

– Скажите «formaggio»![76] – командует кузина на смеси английского и итальянского.

Меня это смешит, и в этот момент она фотографирует.

Убрав «лейку», Люси передвигается на краешек стула.

– Знаете что? Я наконец решила, чем займусь в этой жизни. Готовы услышать? – Она стучит по столу, изображая барабанную дробь. – Я хочу стать мужским парикмахером, а потом еще и барбером. Разумеется, без подготовки в этом деле не обойтись, но ведь существует масса курсов!

– Чудесно! – говорит Поппи и хлопает в ладоши.

– Так вот что ты постоянно искала в Интернете. – Я протягиваю руку, чтобы стукнуться с кузиной кулаками. – Это же здорово, Люси.

– Я скинула всю информацию Кэрол и Винни. Мама считает, что будет лучше, если я пойду на курсы косметологов, но мне нравится стричь мужчин. А эпиляция, шугаринг и всякие там косметические процедуры – это не мое.

Мне даже не верится, что передо мной та самая девушка, у которой вся ванная комната забита косметикой; да у нее даже зубная щетка сделана в форме подводки для глаз.

– Я уже обсудила это с дедушкой, – продолжает Люси. – Он говорит, что я могу практиковаться у него в парикмахерской.

Я представляю парикмахерскую дяди Дольфи: пустые кресла и классическая музыка. Наш любитель оперы просто не знает, во что ввязывается. Энергичная внучка встряхнет его сонное заведение, как укол адреналина. Дядя Дольфи для виду начнет громко возмущаться, но в глубине души будет рад. Его жизнь снова наполнится смыслом. Его парикмахерская, его детище, которому он отдал столько сил, попадет в хорошие руки. О чем еще можно мечтать в его-то годы?

– Отрадно видеть, когда человек знает, чего он хочет, – замечает Поппи. – В следующем году, когда ты окончишь курсы, а Эмилия допишет свой роман, мы снова встретимся здесь и все вместе это отметим.

– Конечно, – ни секунды не сомневаясь, соглашается Люси.

Но я молчу. Мы даже не знаем, проживет ли тетя еще год. Интересно, что думает Рико?

Поппи смотрит мне в глаза, и я наконец говорю:

– Насчет романа я не уверена… Ты думаешь, я допишу его за год? Боюсь, это вряд ли получится…

– А почему бы и нет? – подмигивает мне тетя. – В этом мире нет ничего невозможного.

Когда приходит докторша в белом халате и с планшетом под мышкой, Люси объясняет Рико разницу между косметологом и барбером.

– Вот вы где! – говорит врач. – Синьор Краузе, у меня для вас хорошие новости: все анализы в пределах нормы, так что я подготовлю документы для выписки, и завтра вы можете ехать домой.

Рико теряет дар речи. Представляю, как он счастлив.

Завтра он вернется домой, в небольшую квартирку, где в молодости жил вместе с Поппи. Он выздоровел, и у нее простуда тоже прошла. Моя миссия выполнена. Хотя, возможно, не до конца. Хорошо бы еще наконец-то помирить сестер.

Я встаю из-за стола и делаю Люси знак выйти. Мы переходим в небольшой цветник, где благодарные пациенты оставляют на камнях свои автографы.

– Знаю, знаю, – говорит кузина, – влюбленным птенчикам надо побыть наедине, а стенки в этой больничке слишком тонкие.

Я качаю головой:

– Какая деликатность! Да уж, дяде Винни действительно стоило открыть школу хороших манер. Люси, я возвращаюсь домой.

– Подожди, Эм! Куда ты так торопишься? Мы можем снять квартирку здесь, в Равелло.

– Я должна съездить в Штаты. Всего на несколько дней.

Я рассказываю кузине, чем закончилась история Поппи. Говорю о том, что малышка Иоганна умерла, а тетя, вынужденная путешествовать через океан с новорожденной дочкой Розы, перенесла на племянницу всю свою любовь и в результате произошло то, о чем она не перестает сожалеть вот уже шестой десяток лет.

– Я уговорю бабушку простить сестру. Она должна вернуться вместе со мной в Италию и помириться с Поппи, пока еще…

Пока еще не слишком поздно.

Глава 49

Эмилия

Два дня спустя, в понедельник, когда первые лучи рассвета только-только начинают подкрашивать горизонт, мы с кузиной ставим у двери свои чемоданы.

Рико направляет объектив «лейки» на Поппи, Люси и меня и как минимум в пятый раз спрашивает:

– Вы уверены, что должны уехать?

– Ты же знаешь: мы ненадолго, – отвечает Люси и строит рожи перед фотоаппаратом. – Я только разобью сердца родителям известием о Софии, а Эмили найдет, кому сдать свою квартирку. Мигом обернемся.

Мы не стали посвящать их в свой план. Шансов на то, что удастся привезти сюда бабушку для воссоединения сестер, слишком мало, так что ни к чему понапрасну обнадеживать Поппи.

– Счастливого пути, девочки, – говорит тетя и сует каждой из нас в сумочку по монетке. – И не забывайте делиться своим светом с этим миром. Не стоит себя недооценивать, ваш свет может быть очень важен для того, кто живет среди туч.

– Ой, хватит уже наставлений! – стонет Люси. – Мы скоро вернемся, ты и глазом моргнуть не успеешь. – Она подмигивает Поппи. – Так что ловите момент, голубки, пока есть возможность побыть вдвоем. Шучу.

Тетя хохочет и крепко обнимает Люси:

– Лучана, ты бесподобна! – Она смотрит на меня, и лицо у нее становится серьезным. – Эмилия, так ты поговоришь с Розой? Скажешь ей, что я сожалею о том, что все так вышло?

Я целую ее в щеку:

– Можешь не сомневаться.

Рико расставляет руки для объятий. Он определенно набрался сил, но все еще слишком худой.

– Auf Wiedersehen, meine schöne Enkelin, – произносит Рико на своем родном языке, а потом отстраняется и со слезами на глазах гладит меня по щеке. – Ich liebe dich.

Перевод не требуется, я и так все понимаю по глазам.

– И я тоже тебя люблю.

Мы с Люси идем в конец улицы, где нас ждет одинокое такси. Водитель курит, облокотившись на капот. Увидев нас, он щелчком отбрасывает окурок и открывает багажник. Пока Люси помогает загрузить наши чемоданы, я поворачиваюсь к маленькому розовому зданию, где находится пекарня. Поппи и Рико стоят возле ворот, и наступающий рассвет окрашивает их фигуры в лиловый цвет.

Я в последний раз машу им рукой и кричу, в надежде, что они меня услышат:

– Я люблю вас!

Рико одной рукой обнимает Поппи за плечи, а она промокает глаза носовым платком. Рико наклоняется и нежно целует ее в щеку. Он что-то ей говорит, и я даже отсюда слышу тетин смех.

Любовь, абсолютно в каждом своем проявлении, превращает мир из черно-белого карандашного рисунка в бесподобную, написанную яркими красками картину.

Самолет на Нью-Йорк набит под завязку. Я ставлю сумку под сиденье впереди и все думаю о тете и Рико. Мне посчастливилось стать свидетельницей их любви. Будут ли и в моей жизни такие же отношения?

Почесываю шею и мысленно представляю мужчину, который любит меня и готов ждать, когда я вернусь после миссии в Италии, и не важно, сколько времени это займет. Этот мужчина заставляет меня смеяться и всячески поддерживает, рядом с ним я делаюсь лучше. И я не сомневаюсь, что он с радостью станет героем моей последней главы, когда я буду старой, больной и совсем седой.

Я достаю смартфон и отправляю Мэтту эсэмэску:

Лечу домой, скоро увидимся.

Делаю глубокий вдох.

Согласна: нам пора уже серьезно поговорить.

Представляю свое будущее с Мэттом. Поппи уже, увы, недолго осталось, а потом я вернусь в Штаты. Бенсонхёрст станет моим миром. Навсегда. Не знаю почему, но на меня вдруг накатывает тоска. Моя привычная жизнь – работа в пекарне, просмотры сериалов с Мэттом – теперь кажется удушающе скучной. Я пытаюсь убедить себя в том, что после стольких приключений это нормально. Я перестроюсь и очень скоро стану жить так, будто никогда и не уезжала из Бруклина.

Закидываю смартфон обратно в сумку. По проходу движется молодой бортпроводник и разливает напитки. Он как раз добрался до нас.

Люси опускает столик.

– Пока ты писала сообщение, я заказала тебе содовую.

– Danke schön, – почему-то по-немецки благодарю я.

Она вскрывает пакет с солеными крендельками.

– Так ты и правда по-немецки разговариваешь? Мне показалось, ты поняла, что именно утром Рико сказал тебе на прощание.

Я беру кренделек у нее из пакета.

– Ну да, в целом поняла. Вообще-то, я два года учила немецкий в колледже.

Люси закатывает глаза:

– Моя кузина – эрудит. Ну и о чем он говорил?

– Он сказал: «До свидания, моя прекрасная… кто-то там. Я тебя люблю». – Я улыбаюсь. – Надо будет посмотреть в словаре, как переводится слово «Enkelin».

Люси смеется:

– Скажите, пожалуйста, как романтично! Похоже, старина Рико запал на нашу Эмили.

Бортпроводник ставит на поднос Люси диетическую колу, смотрит на меня и говорит:

– Внучка.

– Что, простите?

– «Enkelin» – это по-немецки «внучка».

Время как будто замедляется. Меня захлестывает горячая волна.

– Ха! Тоже мне полиглот! – торжествует Люси. – Самых элементарных слов не знаешь!

Глава 50

Эмилия

Бруклин

На станцию метро «Кингс-Хайвей» в Бенсонхёрсте мы прибываем около четырех дня. И на меня сразу набрасываются запахи и звуки, на которые я раньше не обращала внимания. Сигналят машины. Грохочет мусоровоз. Где-то вдалеке тарахтит отбойный молоток. Так хочется вдохнуть аромат моря, услышать звон колоколов и ощутить в своей руке теплую руку Поппи.

Когда подходим к углу Семьдесят второй улицы, ноябрьское небо становится похоже на синевато-серый шифер. Впереди возникает дом из красного кирпича, и у меня сводит живот. Такое чувство, будто весь прошедший месяц исчез без следа и я вернулась в свою прежнюю жизнь. Только теперь я знаю, что где-то есть совершенно другой мир.

Люси поправляет сумку на плече:

– Удачно тебе поговорить с Розой.

– Спасибо, – благодарю я. – А тебе рассказать родителям о Софии.

Она кивает и втягивает воздух сквозь зубы:

– Старушка Кэрол кирпичами обделается, как узнает.

Бедная кузина! Больше всего на свете она хочет получить одобрение родителей. Но разве все мы хотим не того же?

– Я могу пойти с тобой, так сказать, для моральной поддержки.

Люси слабо улыбается:

– И почему я думала, что ты размазня? – Она наклоняет голову набок и притворяется, будто внимательно меня разглядывает. – Подожди-ка… наверное, из-за мятых брюк цвета хаки? А может, из-за гнущихся очков?

Я хлопаю ее по руке:

– Очень смешно.

– В любом случае спасибо, – говорит Люси. – Но я и сама разберусь.

– Не сомневаюсь. – Я смотрю на пролетающий в небе самолет. – А знаешь, вообще-то, тете Кэрол не из-за чего особо расстраиваться. Ты ведь просто решила наконец-то последовать ее совету.

– Это как?

– Помнишь, мама объяснила тебе, восьмилетней девочке, как снять проклятие? – Я стараюсь говорить серьезно, но сама чувствую, что вот-вот не выдержу и засмеюсь. – Вспомни первое правило Кэрол. Как оно звучало?

– «Никакого футбола!»

– Верно. А дальше?

Люси озадаченно смотрит на меня, однако уже через секунду хохочет как сумасшедшая. И я тоже.

– А ведь точно: «Держись подальше от этих противных мальчишек!»

Устало тащусь по знакомой лестнице и вхожу в Эмвилл. В нос ударяют ароматы молотого кофе и лимонного масла. На вешалке в прихожей висит бейсболка с вышитым логотипом «Кузумано электрик». Я трясу головой. Мэтт, как пес, который метит свою территорию: пришел забрать толстовку и оставил вместо нее бейсболку.

– Эй, Царапка, ты где?

Я кладу на стол в кухне холщовую сумку и замечаю записку:

Добро пожаловать домой, Эмилия!

Спасибо, что позволила пожить в Эмвилле. Я ТАК ПОЛЮБИЛА ЭТО МЕСТО. Царапка очень по тебе скучал, и я тоже. Мне столько всего надо тебе рассказать, но это не горит – сперва отдохни с дороги. Увидимся завтра на работе.

Чмоки.

Я улыбаюсь и прохожу в гостиную. Царапка спрыгивает с подоконника, потягивается и лениво идет навстречу, как будто всем своим видом хочет показать, что совершенно не скучал по мне.

– Привет, красавчик! – Я беру кота на руки. – Вот я и дома.

Но дома я себя не чувствую. Вспоминаю, как Поппи спросила меня накануне нашего отъезда в Европу: «А что, если ты на тридцатом году жизни вдруг поймешь, что выросла не в том месте?»

И все-таки – нет. Я всем сердцем полюбила Италию, но это была просто поездка. Мой мир – это Бенсонхёрст. Здесь Мэтт. У него налаживается бизнес. Это хорошее место для жизни, здесь я создам семью.

Дрожащими пальцами набираю сообщение:

Привет, я уже дома. По пиву?

Ответ приходит лишь через пять минут.

Извини, не получится. Я сейчас в «Финише», но как раз собираюсь уходить. Давай завтра вечером?

Я с облегчением вздыхаю и сразу чувствую себя виноватой.

Ладно. Так даже лучше.

Впервые после памятного объяснения в аэропорту Флоренции звоню Дарии.

– Ты вернулась.

Она и впрямь сказала это с облегчением или мне показалось?

– Да. – Я не решаюсь признаться в том, что скоро снова уеду. – Как у тебя дела? Как там девочки?

– О, все хорошо. – Сестра включает бесцветную интонацию, которую использует исключительно в разговоре со мной.

Я массирую висок.

– Послушай, насчет того, что между нами произошло…

– Да?

Она наверняка ждет моих извинений, но я вместо этого предлагаю:

– Давай забудем о недоразумении?

– Просто не верится, что ты это сделала, Эмми.

Я с трудом сдерживаю улыбку:

– Мне тоже.

– Ты где сейчас?

– У себя. Могу зайти к вам, если ты дома. – Я достаю из сумки двух фарфоровых куколок и чудесные перчатки для сестры, которые обошлись мне недешево. – У меня есть подарки для племяшек, да и для тебя тоже. – Я поглаживаю мягкую черную кожу. – Купила нечто особенное.

– Да, хорошо. Сестра Донни с девочками вот-вот вернутся. Они пошли за пиццей. Хотя… Давай ты лучше принесешь все завтра в пекарню? Ты же выйдешь на работу?

Ладно, не хочет меня видеть – не надо. Пойти, что ли, прогуляться?

В пабе «Финиш» меня встречают запахи попкорна и несвежего пива. Для вечера понедельника здесь прилично народу. Возле музыкального автомата две блондинки со смехом опускают в щель монетки. У бильярдного стола – четверо мужчин: трое стоят, опираясь на кии, а четвертый готовится загнать шар в лузу. Оглядывая паб, я понимаю, что неплохо бы подкрепиться. Замечаю у стойки синюю рабочую рубашку, и у меня екает сердце. Так и есть: Мэтт все еще здесь.

Медленно подхожу ближе. Он сидит ко мне спиной, одной рукой листает смартфон, а во второй держит кружку с пивом. Мне почему-то становится нечем дышать. Вот оно. С этим мужчиной я проживу всю свою жизнь, здесь, в Бенсонхёрсте. С ним спокойно. Он надежный. Веселый. Обаятельный. И главное, он любит меня. Так почему же я готова расплакаться?

Тихонько подхожу к стойке. Мэтт и не подозревает, что я стою сзади. Наклоняюсь, чтобы поцеловать его в шею, и чувствую запах одеколона «Эйвон», которым обычно пользуется дядя Винни. Отворачиваюсь, чтобы подавить приступ тошноты. Делаю глубокий вдох. Потом еще один. Ничего страшного, это всего лишь одеколон. Я привыкну. А еще лучше – подберу для него другой, по своему вкусу.

Ладно, вторая попытка. Облизываю губы. Наклоняюсь, но на этот раз стараюсь не дышать. Мои губы прикасаются к его шее.

Мэтт вскидывает голову и смеется.

– Привет! – Он разворачивается на табурете и слегка отстраняется. – Ой, Эмс, это ты?

Я улыбаюсь:

– Что, не узнал? Девочка та же, но очки другие.

– Ага. – Он смотрит куда угодно, но только не на меня. – Не ожидал тебя сегодня здесь увидеть.

Сажусь на соседний табурет и ставлю подарочный пакет на барную стойку:

– Это тебе.

У Мэтта звонит телефон, он быстро его проверяет и кладет на стойку экраном вниз.

– Ну же, – я подталкиваю к нему пакет, – открывай.

Он мешкает, потом достает из пакета шарф. Рука у него подрагивает: раньше я такого за нашим непробиваемо спокойным электриком не замечала.

– Очень красивый. Спасибо, Эмс.

– Ты как? В порядке?

Я заставляю себя взять его дрожащие руки в свои. Мне сразу становится неловко – такой интимный жест не про нас. Слава богу, это длится всего лишь пару секунд!

Мэтт высвобождает руки и хватается за кружку.

– Все отлично. – Он надолго прикладывается к пиву, потом трясет головой, как будто хочет, чтобы у него прояснилось в мозгах. – Как тебе Италия?

– Чудесная страна!

– А тетя Поппи?

– Она потрясающая! – У меня пересыхает во рту, слова застревают в горле. – Благодаря ей я кое-что поняла. – Делаю глубокий вдох. – И теперь готова принять взрослое решение.

Снова звонит телефон. Мэтт поднимает его всего на пару дюймов над стойкой и мельком смотрит на экран. Но для меня все происходит как в замедленной съемке, и я за долю секунды успеваю прочитать имя абонента: «Кармелла».

Заказываю еще один кувшин пива.

– Salute!

Мэтт улыбается, и мы чокаемся.

– Хорошо, что ты снова дома, Эмс. – У него розовеют щеки, и он трясет головой. – Ты и правда спокойно к этому относишься?

Я хлопаю его по плечу:

– Спокойно? Да я просто в восторге. Серьезно, Мэтт. И как я только проморгала? Ведь все к этому и шло. У вас сходные интересы, вы оба любите боулинг и крафтовое пиво. Кармелла такая милая, да и ты парень хоть куда. Давно надо было вас свести.

– Она всегда казалась мне ребенком. Но сейчас, на третьем десятке, разница в пять лет – полная ерунда.

– Ну конечно ерунда, – соглашаюсь я. – И ты выглядишь очень счастливым.

Мэтт секунду смотрит мне в глаза:

– Да. Не обижайся, Эмилия, но не мог же я ждать тебя вечно.

Я отворачиваюсь.

Он трогает меня за плечо:

– Серьезно. Я не подхожу тебе, Эмс. Хотелось бы – но, увы…

– И мне хотелось бы. – У меня срывается голос. – Кармелле очень повезло.

– Это мне повезло. – Мэтт улыбается, глядя в кружку. – Она понимает меня, Эм. С ней я… не знаю даже, как объяснить… рядом с Кармеллой я чувствую себя дома. Понимаешь, о чем я?

Меня буквально захлестывают эмоции, которых я в этот момент совсем не ожидала. Любовь. Радость. Облегчение. И еще, признаюсь, мне становится немного грустно.

– Да, конечно понимаю.

Я очень надеюсь, что однажды и сама испытаю нечто подобное.

Глава 51

Эмилия

Когда я во вторник утром выхожу из дому, на улице еще темно. На шее у меня новый шарф, в руке – пакет с подарками. В парикмахерской дяди Дольфи горит свет. С каких это пор он стал открываться в шесть утра?

Трусцой подбегаю к парикмахерской и стучу в стеклянную дверь:

– Эй, есть кто? – Я вхожу; звякает колокольчик. – Дядя Дольфи?

В парикмахерской полный бардак. На полу в ряд стоят четыре картонные коробки, частично заполненные старыми фенами и полупустыми бутылками с шампунем. В голове мелькает мысль об ограблении. Но потом до меня доходит: хозяин заведения просто готовится к приходу внучки Люси.

В подсобке громко и ясно звучит музыка, а потом вступает голос певца. Я замираю на месте. Спустя несколько секунд всю парикмахерскую заполняет какая-то незнакомая ария: неистовая, нежная и невероятно печальная. Ничего подобного у дяди я еще не слышала. Закрыв глаза, я прижимаю ладонь к груди и начинаю раскачиваться в такт музыке.

Исполнитель, как это ни грустно, умолкает, и я открываю глаза. Дядя Дольфи наблюдает за мной, стоя в противоположном конце помещения. Он скрестил руки на груди, во взгляде одновременно любопытство и настороженность.

– Понравилось? – тихо спрашивает он.

У меня дрожит подбородок.

– Это ты сам сочинил, – говорю я, и это не вопрос, а утверждение.

– В семьдесят девятом году я арендовал студию, – смущенно признается дядя. – И записал свою оперу.

– А чей это голос такой красивый? – спрашиваю я, хотя сама уже знаю ответ. – Неужели твой?

– La mia[77], – кивает Дольфи.

Я бросаюсь к дяде, обнимаю его и срывающимся голосом говорю:

– Какая прекрасная музыка! Дядя Дольфи, найди продюсера и продай свою оперу. Еще не поздно.

Он берет меня за плечи и отступает на шаг. Потом вытирает большим пальцем мою мокрую щеку:

– Я затронул чьи-то чувства. И этого вполне достаточно. Больше мне ничего и не нужно.

Я открываю рот, чтобы возразить, хочу объяснить, почему он не прав, но дядя уже отвернулся и бросает в коробку старые щетки.

– Скоро тут вместе со мной будет работать Люси. Семейный бизнес перейдет к моей внучке. – Дядя Дольфи грозит мне расческой. – Если уж наметила дорожку к мечте, не сходи с нее.

Мы с бабушкой заняты на кухне делом: я раскатываю тесто и готовлю начинку для вишневого пирога, а она варит пасту и жарит перцы. О моей поездке Роза не обмолвилась ни словом. Она даже не сказала: «Добро пожаловать домой». И о Поппи тоже не спрашивает. Время от времени я поглядываю на бабушку и все думаю, как лучше начать разговор о примирении. У нее скорбное лицо, а никогда не исчезающая морщина между бровями, кажется, стала еще глубже. Я пытаюсь представить, какой Роза Фонтана была много лет назад. Она ведь когда-то искренне любила младшую сестру, она вы́ходила Паолину и специально приехала, чтобы помочь ей при родах Иоганны. Но у меня ничего не получается.

В десять в кухню впархивает Кармелла, моя милая кузина и новая девушка Мэтта. Она в рваных джинсах и кедах.

– Эмми! – Кармелла целует меня в щеку. – Потрясно выглядишь! Мне нравятся эти новые очки.

Я обнимаю и кружу кузину. Бабушка бросает в нашу сторону гневные взгляды, но я стараюсь не обращать на нее внимания.

– Я так счастлива за тебя!

Кармелла запрокидывает голову и набирает полную грудь воздуха:

– Мне даже не верится, Эмми! Мэтт такой душка. И как я прежде этого не замечала? Даже и не знаю, как тебя благодарить. Если бы ты не позволила мне пожить у тебя, если бы Мэтт не пришел за своей толстовкой, мы бы никогда…

Я не даю ей договорить:

– У вас бы в любом случае все получилось. От судьбы не уйдешь.

Кармелла надевает сетку для волос и достает из корзины фартук:

– Ну ладно, хватит обо мне. Я хочу все-все узнать о твоем путешествии. Тебе понравилось в Италии? Правду говорят, что в этой стране все мужчины – сплошь красавцы? И еда такая, что пальчики оближешь? А как насчет тети Поппи, она действительно со странностями?

– Это путешествие… оно все изменило, – отвечаю я. – А Поппи, она потрясающая…

– Silenzio! – прикрикивает на меня бабушка с противоположной стороны стола и шумно, со свистом дышит. – Я не желаю слышать об этой женщине.

– Бабушка, перестань, – пытаюсь вразумить ее я. – Она все та же младшая сестра, которую ты когда-то обожала. Поппи любящая и добрая, мудрая и веселая. Было бы просто замечательно, если бы вы с ней помирились, пока еще не поздно. Прошу тебя. Несмотря на все то, через что вам обеим пришлось пройти, она любит тебя.

Роза прищуривается:

– И через что же именно нам пришлось пройти? Что она вам с Лучаной наговорила?

– Поппи честно нам обо всем рассказала. Как вы жили в Треспиано и как она потом сбежала к Рико. Как ты выхаживала ее, когда нашла на лестнице без сознания. Как затем привезла ее в Америку. И даже про то, о чем она всю жизнь сожалеет: как пыталась забрать у вас с дедушкой мою маму.

Бабушка смотрит на меня так, будто хочет понять – правду я говорю или нет.

– Поехали вместе со мной в Равелло, – прошу я.

Я стараюсь держаться спокойно. Сейчас нужно взвешивать каждое сказанное слово. Не знаю, как это сделать, но я должна убедить бабушку в том, что это необходимо.

– У твоей сестры рак мозга. Она раскаивается в своем поступке. И очень хочет помириться с тобой. Повидайся с Поппи. Умоляю тебя. Пока еще не поздно.

Роза гневно раздувает ноздри.

– Эта женщина для меня давно умерла. Займись лучше делом, Эмилия. – Она отворачивается и перекладывает перцы на поднос из нержавеющей стали. – Ты и так слишком долго отдыхала.

Я сжимаю кулаки:

– Ты упрямая, как…

Бабушка резко разворачивается:

– Хочешь что-то мне сказать?

Сердце громко колотится в груди. Усилием воли я заставляю себя посмотреть ей в глаза. Медленно повторяю слова, которые она адресовала моему отцу, когда тот хотел, чтобы доктор осмотрел рану у меня на губе.

– Perché preoccuparsi.

Чего ради волноваться?

Бабушка целых десять секунд испепеляет меня взглядом, а потом решительным шагом выходит из кухни. Двери захлопываются у нее за спиной.

Кармелла стоит, прикрыв рот ладонью. А я молча разворачиваюсь и разбиваю яйцо о край миски, чертыхаюсь и вылавливаю скорлупу из теста.

Когда звонит дверной колокольчик, я все еще не могу унять дрожь в руках. Выглядываю из кухни в окошко. Миссис Фортино, как всегда по вторникам, заходит к нам в пекарню. Смотрится в зеркало. Папа втягивает живот. Бабушка шипит, как змея. Мне становится тошно.

– Ну прямо какой-то день сурка, – бормочу я себе под нос.

Кармелла смеется, но я подозреваю, что это нервное.

Снова звякает колокольчик.

Теперь это Любитель Канноли.

– Кармелла, – прошу я, – займись этим типом. В августе он шумно восторгался нашими канноли и, похоже, здорово запал на них.

Кузина выглядывает в окошко:

– Ага, точно. Он приходил на прошлой неделе. Тетя Роза заставила меня его встретить.

– Неужели? А меня так бабушка ему показать не захотела.

– Прикинь, она сказала ему, что я не только bella panettiere[78], но и bellezza[79]. – Кармелла смеется. – Как будто его волнует, красавица пекла канноли или уродина.

Наблюдаю за тем, как посетитель проходит к прилавку, и поворачиваюсь к кузине:

– Он пришел, чтобы встретиться с тобой?

– О черт, нет, конечно! Да я его вообще видела лишь один-единственный раз в жизни.

Не отдавая себе отчета в том, что делаю, срываю с головы сетку для волос и развязываю фартук. Выхожу из кухни с высоко поднятой головой.

– Эмми? – зовет меня Кармелла. – Ты куда?

Роза стоит за прилавком.

Увидев меня, злобно шипит:

– Возвращайся к работе.

И тут меня осеняет: бабушка никогда не хотела, чтобы я встретила свою любовь. Но почему? Чтобы вечно продолжать меня контролировать? Чтобы под рукой всегда была внучка, которая позаботится о ней, когда она станет беспомощной?

Роза сверлит меня взглядом, но мне плевать. Я выхожу в проход между прилавками. Мистер Канноли стоит возле кассы и подает Дарии кредитку. Костюм у него явно недешевый, а стрижка просто идеальная. Он мельком смотрит на меня.

Я подхожу ближе и протягиваю ему руку:

– Добрый день, я Эмилия Антонелли. Слышала, вы фанат моих канноли?

У него теплая рука и ухоженные ногти.

– Так это вы пекарь? – Он оглядывается, ожидая увидеть Кармеллу. – А я думал… в прошлый раз была другая девушка.

– Нет-нет, это я. Правда, семья хранит меня в строжайшем секрете – прячет от конкурентов.

Мистер Канноли оживляется:

– Похоже, у них это отлично получается. Рад знакомству, Эмилия Антонелли. А я Дрейк. – Он оценивает меня взглядом и достает визитку из дорогого бумажника натуральной кожи. – Непременно позвоните мне, за дюжину этих божественных канноли я готов пригласить вас на ланч в любой ресторан по вашему выбору. – Он пожимает мне руку и выходит из пекарни.

Двери закрываются, я смотрю на визитку.

«Дрейк ван Барен Третий». Ну и имечко!

С улыбкой убираю визитку в карман.

– Какого черта ты с ним заговорила?! – удивляется Дария.

Слышу свист нейлоновых чулок, оборачиваюсь и вижу бабушку. Она с перекошенным лицом решительно идет в мою сторону. Дышит с присвистом, как паровоз. Никогда еще не видела ее такой.

Роза возмущенно тычет в меня пальцем:

– Ты выставила меня лгуньей! Как ты могла! Теперь мы потеряли доверие выгодного клиента!

– Ты права. Мне не следовало так поступать. – Я делаю шаг навстречу бабушке. – Мне еще в августе, когда этот покупатель захотел познакомиться с пекарем, надо было выйти из кухни. Но я тогда вела себя как последняя дура, потому что ты здорово промыла мне мозги.

Роза машет рукой, чтобы я убиралась. У меня кровь стучит в ушах. Миссис Фортино с отцом стоят у меня за спиной и изумленно наблюдают за происходящим. Но я слишком зла: мне плевать, кто все это увидит и что обо мне подумает.

– Всю жизнь я, как дура, считала, что недостойна любви. Вы – несколько поколений Фонтана – выдумали какой-то дурацкий миф, а я в него поверила. Но на самом деле нет никакого фамильного проклятия. Его никогда не существовало.

Моя рука тянется к нижней губе, но я останавливаю себя и смотрю бабушке в глаза. Мой шрам здесь, на виду, и у меня хватает смелости не скрывать его.

– Столько лет из-за этого малюсенького шрама я чувствовала себя уродиной. Но теперь он, наоборот, делает меня сильной. Сколько ни старайся, ты меня все равно не сломаешь.

Бабушка беззвучно разевает рот.

– Эмилия! – пытается вмешаться отец.

Я поднимаю руку, чтобы он заткнулся:

– Я больше не позволю собой манипулировать. С меня хватит! Я возвращаюсь в Италию. И надеюсь, бабушка, ты тоже поедешь со мной. Сестра любит тебя. Она ждет, что ты простишь ее. Поппи хочет в последний раз с тобой повидаться.

Роза глумливо ухмыляется:

– Эта женщина – воплощение зла.

Я с трудом держу себя в руках:

– Нет. Твоя сестра добрая, она любит тебя и ждет прощения. Она намного лучше тебя. – Я марширую в кухню, на ходу вижу, как отец с открытым ртом провожает меня взглядом; в этот момент он похож на сбитую кеглю в боулинге. – А ты, – говорю я ему, – неужели ты готов всю жизнь так прожить – ходить на полусогнутых перед тещей?! Господи, папа, да имей же достоинство! – Миссис Фортино пытается улыбнуться, я обнимаю ее за плечи, и мы вместе смотрим на отца. – Тебе выпал шанс любить и быть любимым. Посмотри: вот замечательная женщина, милая и добрая. Ты ей давно нравишься. Ради всего святого, воспользуйся своим шансом! Стань тем мужчиной, в которого когда-то влюбилась моя мама.

Перед глазами все плывет от слез. Я, не обращая внимания на пышущую гневом бабушку, прижимаю к себе отца:

– Я люблю тебя, папа!

Как же давно я не говорила ему об этом.

– Я тоже… люблю… тебя… – еле слышно шепчет папа.

Но я слышу его. И улыбаюсь.

Я распахиваю двери и вхожу в кухню.

Кармелла встречает меня с распростертыми объятьями:

– О господи, Эмилия! – Она готова разреветься. – Ну ты и дала жару! Я раньше такое только по телевизору видела! Никогда бы не подумала, что ты можешь быть такой крутой!

Я шумно выдыхаю:

– Подменишь меня?

– Да, конечно, передохни маленько. Ты заслужила.

– Нет, Кармелла, я ухожу насовсем. – Я достаю из-под прилавка свой смартфон. – И больше сюда не вернусь.

На лице кузины расцветает улыбка:

– Давно пора.

– Не знаешь кого-нибудь, кто снимет Эмвилл? Может, хочешь сама там поселиться?

Кармелла изумленно таращит на меня глаза, а потом кивает и интересуется:

– А за котом надо будет ухаживать?

– Только до тех пор, пока я не придумаю, как переправить Царапку в Италию.

Я выбрасываю визитку Дрейка ван Барена в урну.

– Эй! – кричит Кармелла. – Ты что делаешь? – Она достает ее из урны. – Непременно позвони ему, Эм. Он же хочет пригласить тебя на ланч. Кто знает…

– Этот тип не в моем вкусе. – Я беру у кузины визитку и рву ее пополам. – Но мне все равно было очень приятно.

Быстро прохожу по коридору и по пути замечаю подарки для Дарии и девочек, которые утром оставила в кухне. Пакет Дарии открыт, перчатки лежат на столе.

Вхожу в кухню, подношу перчатки к лицу и вдыхаю их запах. Сестра не сказала, что открыла пакет с подарками. Даже не сказала – понравилось ли ей. Впрочем, это даже к лучшему.

Медленно надеваю перчатки. Ощущение просто божественное. Разворачиваюсь и чуть ли не сталкиваюсь нос к носу с бабушкой.

Она стоит, уперев руки в бока:

– Какая чудовищная неблагодарность! Сперва ты самовольно уехала, а когда вернулась, то решила, что лучше нас всех и что теперь тебе все позволено, да?

Я смотрю на нее и пытаюсь собраться с мыслями. Эта злая женщина, которая много лет унижала меня, ходячая карикатура на бабушку… и на сестру…

– Ты разбиваешь мне сердце, Эмилия. – Роза промокает глаза краем фартука, этот драматический жест знаком мне с самого детства. – Я всегда знала, что ты никчемная девица и толку из тебя не будет.

Ну какая бабушка скажет такое своей внучке? Разве так можно? И тут вдруг в памяти всплывают слова Рико: «Meine schöne Enkelin. Моя прекрасная внучка». У меня мурашки бегут по рукам. Неужели? И как я только раньше обо всем не догадалась?

Делаю шаг к бабушке и резко, без предупреждения вырываю фартук у нее из рук:

– Хватит уже, Роза! – Бабушка изумленно вскидывает голову, а я смотрю ей в глаза. – На самом деле ты не моя бабушка. И никогда ею не была.

У Розы отвисает челюсть, она становится бледной как смерть. Теперь мне все окончательно ясно. В ее глазах столько ненависти, что и слова ни к чему. И у меня не остается сомнений: это Роза украла мою маму у Поппи.

Глава 52

Эмилия

Ясказала своим родным, что не было никакого проклятия. Но это не совсем так. Настоящим проклятием младших дочерей из семейства Фонтана было ощущение безнадежности, которое породил этот миф: глупая легенда много лет разъедала самооценку бедных женщин, уничтожала их веру в мечты… и в самих себя.

Взбегаю по цементным ступенькам и стучу в сетчатую дверь:

– Люси, открывай! Это я! Я возвращаюсь в Италию!

Дверь распахивается, и я испуганно отступаю. Моя обычно веселая тетя Кэрол стоит, прислонившись к косяку. Она не накрашена, веки покраснели. У меня сжимается сердце. Люси все рассказала родителям, а меня не было рядом, и я не смогла ее поддержать.

– Тетя Кэрол, – я делаю шажок вперед, – с тобой все в порядке?

– Нет, Эмилия. – Тетя морщит нос. – Все очень плохо.

Кладу руку ей на плечо:

– Тетя Кэрол, пожалуйста, постарайся…

Но она не дает мне договорить:

– Я двадцать один год молилась, однако проклятие оказалось слишком сильным. Лучана никогда не встретит свою любовь. – Кэрол смотрит на меня и вымученно улыбается. – И ты тоже, Эмилия.

– Вот черт! – громко ворчу я себе под нос, но не уходить же, когда пошла игра, а потому я упираю кулаки в бедра и твердо заявляю: – Люси не проклята. Клянусь тебе! Наоборот, она наконец-то нашла свое счастье. Я точно знаю, потому что сама была тому свидетелем. Это, может, и не те отношения, которые ты себе представляла, и тебе потребуется какое-то время, чтобы к ним привыкнуть, но твоя дочь действительно счастлива. Она встретила особенного человека и полюбила. Ее любовь прекрасна, она настоящая и чистая. И никто: ни ты, ни дядя Винни, ни это чертово проклятие – не сможет заставить ее отречься от своей любви. – (Кэрол начинает плакать.) – По-моему, у тебя два варианта, – уже мягче говорю я. – Ты можешь стать суперкрутой мамой и принять свою дочь такой, какая она есть, или…

Тетя сама озвучивает второй вариант:

– Или превратиться в узколобую жалкую гомофобку, как выразилась Лучана, и потерять ее навсегда.

– Да, все так и есть, – слабо улыбаюсь я.

– Она слишком о многом просит. – Кэрол закрывает лицо ладонями. – Боюсь, это невозможно…

– Это возможно. – Я обнимаю ее за плечи. – Жизнь покажется тебе гораздо интереснее, когда ты научишься говорить «А почему бы и нет?». Поверь, в этом мире нет ничего невозможного.

За спиной тети появляется Люси с новым смартфоном в руке. Кэрол торопливо уходит, словно для нее невыносимо находиться рядом с дочерью. Люси жестом приглашает меня зайти в дом, а сама болтает по телефону:

– Эй, Поппи, угадай, кто ко мне пришел?

Она нацеливает на меня смартфон. Я улыбаюсь в ярко-желтый экран и представляю, как бабушка с дедушкой сидят на своей площадке на крыше.

– Привет, тетя Поппи!

Я вся дрожу от радости. Мне так хочется назвать ее бабушкой и признаться, что я знаю, как все было на самом деле. Но нет, пожалуй, я лучше подожду, пока она сама мне не скажет, когда мы снова увидимся в Равелло.

– Привет, солнце мое!

На экране наконец появляется лицо Поппи. Она не на крыше, а дома, сидит на диване рядом с торшером. И у нее на голове вместо парика розовая вязаная шапочка с ушками, как у котенка. Неужели тетя привезла эту шапочку из Америки? Я перестаю улыбаться. Что-то не так. Поппи в халате, и у нее не накрашены губы.

– Как ты себя чувствуешь?

– На все сто, – говорит Поппи, явно желая меня успокоить, и наклоняет голову. – А ты разве не должна быть на работе?

Я встаю рядом с Люси так, чтобы она могла видеть нас обеих.

– Мы возвращаемся в Равелло. – Я смотрю на Люси. – Да?

Кузина поворачивается в сторону кухни и вытягивает шею, как будто надеется, что мама нас подслушивает.

– Да, черт подери!

Поппи хлопает в ладоши:

– Эмилия, а ты нашла, на кого переоформить аренду квартиры?

Я присаживаюсь на подлокотник дивана:

– Да, и уже готова съехать.

Поппи понимающе улыбается:

– О, дорогая, у меня такое предчувствие, что теперь, когда ты обрела свой голос, многое может пойти наперекосяк.

За спиной Поппи появляется Рико – мой дедушка, – он входит в комнату с чашкой чая на блюдце. А где же бокал вина? Или хотя бы кофе? Итальянцы пьют чай, только когда больны.

Рико наклоняется:

– Guten Tag, Emilia[80].

Его лицо так близко к экрану, что мне невольно делается смешно.

– Guten Morgen[81]. У нас здесь еще утро, Рико. Как поживаешь?

– Прекрасно, – отвечает он с грубым немецким акцентом. – А вот жена меня беспокоит. Проснулась сегодня с мигренью.

Я вскакиваю на ноги:

– Мы с Люси вылетаем первым же рейсом.

Поппи отбирает у Рико телефон.

– А как там моя сестра? – спрашивает она, и теперь в ее голосе явственно звучат настойчивые нотки. – Ты с ней поговорила?

У меня сердце кровью обливается. Поппи все еще надеется на прощение той, которая не желает ее прощать. Она умоляюще смотрит на меня, ждет и надеется услышать, что сестра любит ее.

Больше всего на свете мне хочется сказать ей правду. Сказать, что ей не нужна любовь Розы, что ее сестра злобная манипуляторша и просто не способна никого простить.

Но я заставляю себя улыбнуться:

– Да, Роза просила передать тебе… – Я выдерживаю паузу, чтобы унять дрожь в голосе. – Она сожалеет о том, что между вами случилось.

– Она меня прощает?

Я киваю и с трудом шепотом произношу слова, которые моя собеседница так хочет услышать:

– Да, она тебя простила. – (Поппи зажмуривается, я слышу ее тихий стон.) – Сестра любит тебя, – добавляю я.

Поппи опускает голову, у нее с кончика носа капают слезы.

Рико подходит ближе и салфеткой промокает ей щеки.

– Что я тебе говорил? Тебя любят. Тебя простили. – Он поднимает голову и смотрит на меня. – Спасибо, Эмилия. Наконец-то она обретет покой.

Не знаю, может, и не следовало обманывать Поппи, но мне хочется думать, что Роза, где-то в глубине своей зачерствевшей души, хотела бы сказать умирающей сестре то, что она так боится произнести вслух.

На полу посреди комнаты лежит раскрытый чемодан. Я упаковываю последний свитер и захлопываю чемодан, потом достаю из шкафа кошачий корм, и тут кто-то стучит в дверь.

– Даже не пытайся отговорить меня, папа! – кричу я и сыплю на подоконник сухой корм в форме рыбок. – Мне все равно, что ты скажешь. В пекарне я больше не работаю. Я возвращаюсь в Италию, там мой дом.

– Эмми, это я. Пожалуйста, открой.

Дария? Что она здесь делает? Я распахиваю дверь, скрещиваю руки на груди и отступаю в сторону:

– Я так понимаю, ты пришла за своими перчатками? – Моя сестра, которая никогда не плачет, прикрывает рот ладонью, и я делаю шаг вперед. – Дар? Что случилось?

Сестра закрывает глаза и трясет головой.

Вся моя злость тут же испаряется.

Я беру ее за руки:

– Заходи. – Веду Дарию в кухню и сажаю за стол. – Успокойся. Хочешь чего-нибудь? Воды? Кофе?

– Нет. Ничего не надо. Просто… выслушай меня, – срывающимся голосом просит сестра. – Я такая сука, Эмми! И я… я пришла, чтобы сказать тебе это.

Та Эмилия, которой я когда-то была, начала бы протестовать. Она бы полчаса пыталась разубедить сестру, рассказывая Дар, какая она милая, ну просто ангел во плоти.

– Да, – говорит та, которой я стала. – Ты была сукой. Целых десять лет, если быть точной.

– Скорее одиннадцать.

А ведь Дария права.

– Ты изменилась, когда я поступила в колледж. Ты злилась на меня и врала мне все эти годы. На самом деле ты верила в проклятие.

– Нет, Эмми.

– Ты все мое детство говорила мне, будто не веришь в него, а сама верила.

– Это неправда.

– Ты скармливала мне это дерьмо, врала…

– Я тебя не обманывала! – Сестра повышает голос, и у нее на лбу набухает голубая жилка. – Клянусь, я и правда не верила в проклятие! – Она переводит дух. – Тогда не верила, когда мы были еще девочками.

– И что с тех пор изменилось?

Дария отводит взгляд:

– Ничего.

Я ударяю кулаком по столу. Мы обе вздрагиваем, настолько это неожиданно.

– Немедленно отвечай!

– Все изменилось, когда ты познакомилась с Лиамом!

Дария упирается локтями в стол и начинает массировать виски.

Я жду в надежде, что сестра добавит в пазл потерянный фрагмент, который не позволял найти разгадку все эти годы.

– Бабушка жутко разозлилась, когда узнала, что у тебя в колледже появился парень. Она говорила мне, что проклятие обязательно помешает тебе полюбить и быть любимой.

Мне жутко хочется вывалить сестре всю правду, рассказать, какая Роза на самом деле обманщица. Но эта женщина для сестры всю жизнь была как мать, другой она не знала. Если я когда и решусь откровенничать с Дарией, этот разговор потребует деликатности, а сейчас я на такое точно не способна.

– Да она просто сумасшедшая.

– И я тоже тогда сказала ей, что это полный бред. Но она настаивала, говорила, что ваши с Лиамом отношения плохо закончатся. А потом в зимние каникулы я одолжила тебе свой джип. У бабушки буквально крыша съехала, когда она узнала, что ты отправилась на Новый год к Лиаму. Она кляла меня на чем свет стоит за то, что я тебе помогла. Ходила из угла в угол по кухне и все перебирала свои четки. Она была уверена, что должно случиться что-то ужасное, что проклятие непременно вмешается.

Перед моим мысленным взором возникает безжизненное тело Лиама. Руки моментально покрываются гусиной кожей.

– Мы тогда жутко разругались. Я удивлялась, как вообще можно верить в подобную чушь. – Дария смотрит в потолок и делает глубокий вдох. – А потом ты позвонила мне из Делавэра. Ты была в истерике, говорила, что вы попали в аварию… – Сестра трясет головой и отворачивается.

Я наклоняюсь к ней и накрываю ее руку своей ладонью:

– И ты решила, что это доказывает бабушкину правоту.

Дария смотрит на меня, слезы подрагивают у нее на ресницах.

– Я тогда чуть с ума не сошла, Эмми. Я так за тебя боялась. Всю жизнь меня пичкали байками о младших дочерях семейства Фонтана: как сейчас помню историю про прадедушкину сестру Бланку, которая внезапно умерла, когда начала встречаться с одним овдовевшим фермером. Я страшно перепугалась и с тех пор делала все, что могла, лишь бы только ты не встретила свою любовь. Потому что я знала… вернее, я думала, что любовь убьет тебя.

Так, значит, сестра пыталась защитить меня? Я поворачиваюсь к окну. С белесого неба на землю медленно падает снег.

– Вот почему ты полетела в Италию и хотела вернуть меня домой.

– Я очень разозлилась, когда ты наотрез отказалась возвращаться. И страшно испугалась: три младшие дочери Фонтана вместе. Ты понимаешь? Я была уверена: случится что-то ужасное.

– Но ничего такого не произошло.

– Знаю. Нет никакого проклятия. Теперь я это понимаю, понимаю так же четко, как и тогда в детстве. – Дария всхлипывает и смеется одновременно. – Я взрослая разумная женщина. Даже не верится, что я купилась на какие-то глупые байки.

– Я тоже на это купилась. – Я откидываюсь на спинку стула и пытаюсь разобраться, чем же руководствовалась моя сестра. – Да, теперь понимаю. Вроде как. Но почему ты так со мной обращалась? Чтобы угодить бабушке?

– Эмми, я не пытаюсь найти себе оправдание. Клянусь! Но поверь: быть избранной – в кавычках – старшей дочерью тоже не сахар. Ты просто не понимаешь…

– О, избавь меня от описания своей тяжкой доли, – иронически замечаю я.

– Но это правда! – Дария смотрит куда-то вдаль. – У тебя всегда было то, о чем я мечтала. Свобода.

Я даже подскакиваю на месте.

Сестра поднимает руку:

– Только не делай вид, будто тебя это удивляет. Ты прекрасно знала, что я сомневалась: выходить за Донни или нет. Помнишь, как я хотела какое-то время попутешествовать и уже собралась уехать в Колорадо вместе с Карлеаной Гараджолой? Это ведь ты тогда выступила против.

– Я? Неправда! Это бабушка тебе запретила.

– Да, но ты встала на ее сторону.

С трудом припоминаю, как все было.

Вот Дария хватает меня за руку и тащит в кухню. У меня такое чувство, будто сердце превратилось в мешок с мокрым песком. Роза стоит у раковины из нержавейки и опускает тарелки в мыльную воду. Сестра, запинаясь, пытается сказать, что собирается расторгнуть помолвку, поскольку пока не хочет обзаводиться семьей и собирается поехать с подружкой в Колорадо. Отчетливо вспоминаю, какое облегчение я почувствовала, когда Роза в ответ заявила: «Твой долг – выйти замуж за этого мужчину и родить дедушке внуков». Потом – лицо Дарии. Она смотрит на меня с мольбой в глазах. Ждет, что я поддержу ее. А я не могу вымолвить ни слова.

– Мне правда жаль, Дар, что все так вышло.

Сестра пожимает плечами:

– Я должна была понять, что для тебя это слишком. Ты до смерти боялась бабушку и в принципе не могла ей возразить.

У меня сжимается сердце. Я делаю глубокий вдох:

– На самом деле я до смерти боялась потерять тебя. Вдруг ты осталась бы в этом самом Колорадо? У меня, кроме тебя, никого не было. Я была эгоисткой и думала только о себе. Ты простишь меня? Пожалуйста.

Сестра смотрит мне в глаза и, всхлипнув, улыбается:

– Все нормально. Донни – хороший отец. Я обожаю наших девочек. Ты ведь знаешь это, да?

– Да, конечно, у тебя прекрасная семья.

Дария кивает. А потом со вздохом добавляет:

– Так-то оно так. Но иногда я спрашиваю себя: ну почему я не младшая дочь в семье? У тебя было столько возможностей устроить свою жизнь, Эмили, но ты, пока не встретила Поппи, все их одну за другой упускала. Ты поселилась в этом маленьком Эмвилле, превратила его в свой личный дом престарелых, не хватало только кресла-качалки и коробки с вышитыми салфетками.

Это уже не очень смешно.

– Но ты ведь даже не попыталась меня встряхнуть. Я бы сказала, что ты, наоборот, делала все, лишь бы только я там и оставалась.

– Знаю. Я боялась, что ты уедешь, и одновременно злилась на тебя за то, что ты остаешься. А потом, когда у нас с Донни родились дети, стало понятно, что иметь тебя под рукой очень даже удобно. – Дар криво усмехается. – Чего уж там, я просто не представляю, как бы справлялась без тебя все эти годы. Я рассуждала так: если дать тебе почувствовать, что ты нужна, ты никогда не уедешь, а если не уедешь, то с тобой ничего не случится. Но, Эмми, дело-то в том, что ты заслуживаешь большего.

– Да, и теперь благодаря Поппи я это знаю.

Дария шмыгает носом:

– Я горжусь тобой! Сегодня, когда ты дала отпор бабушке, это было круто. К черту пекарню, тебе здесь и впрямь не место! Помяни мое слово, Эм: ты далеко пойдешь!

У меня начинает подрагивать подбородок.

– Но, Дар, ты тоже могла бы достичь большего.

Сестра грустно улыбается:

– Нет, меня вполне устраивает работа в магазине. Я сама себе график устанавливаю: ухожу-прихожу, когда захочу. Где еще мне такое позволят?

А ведь бабушка и впрямь испортила свою любимицу, старшую дочь в семье.

Дария отодвигает стул от стола и встает.

– Ладно, мне пора на работу, а тебе, – она кивает на чемодан, – в аэропорт.

У меня щекочет в носу, клянусь, если бы сестра сейчас попросила меня остаться, я бы никуда не уехала! Но, к счастью, Дар ни о чем таком не просит, она просто меня обнимает. И это совсем не похоже на прохладные обнимашки, к которым я уже давно привыкла. Дария крепко прижимает меня к себе. У меня слезы набегают на глаза, я почти забыла, как это прекрасно – физически почувствовать любовь сестры.

– Я люблю тебя, Дар.

Сестра тихонько всхлипывает:

– А я тебя еще больше. – Она отпускает меня и поворачивается к выходу. – Позвони, когда приедешь в Равелло.

– Подожди, Дар, я должна тебе кое-что отдать.

Сестра берет с кухонной стойки перчатки:

– Какая красота! Спасибо тебе, Эмми.

Я опускаю руку в карман:

– И вот это тоже возьми.

Дария смотрит на медальон, который лежит у меня на ладони. Святой Христофор – покровитель путешественников, память о нашей покойной маме, самая ценная реликвия сестры. Она сжимает мои пальцы в кулак.

– Пусть останется у тебя. Я так хочу. И мама бы наверняка тоже со мной согласилась. – Дария целует меня в щеку и уходит.

Спустя еще десять минут я тискаю на прощание Царапку и, стоя у входной двери, в последний раз оглядываю свою маленькую квартирку, которая очень скоро станет называться Кармеллавиллем. Похлопываю по карману, чтобы почувствовать медальон и счастливую монетку Поппи, потом беру чемодан и выхожу из Эмвилла. Ухожу из своей старой жизни.

Глава 53

Эмилия

Равелло

Вечернее солнце окрашивает Салернский залив и крыши домов Равелло в розовые и золотистые тона. Даже не верится, что всего два дня назад я работала в пекарне в Бенсонхёрсте. А сейчас я здесь, сижу вместе с Люси, бабушкой и дедушкой на открытом воздухе и ем вкуснейшее жаркое из морепродуктов: тут тебе и моллюски, и сибас, и соус песто. Легкий бриз покачивает пламя полудюжины свечей. Моя бабушка Поппи в просторном халате лимонного цвета, а на шее у нее бусы, очень похожие на ярко раскрашенные пасхальные яйца. Парик расчесан, уложен и выглядит очень свежо, а сама она уверяет, что чувствует себя лучше некуда.

Люси потихоньку ворует моллюска из тарелки Рико, а я все думаю: стоит ли притворяться не пойми кем только ради того, чтобы нас полюбили? До того как отправиться вместе с Поппи в Италию, я даже не осознавала, насколько меня не устраивает собственная жизнь. Я могла бы до конца дней прозябать в Бенсонхёрсте и чувствовать себя более или менее счастливой. Но теперь я понимаю, что это все равно как постоянно ходить в прозрачной блузке и на шпильках. Если так уж непременно надо, то ладно, можно и потерпеть. Но, подчиняясь навязанному мне дресс-коду, я была бы на миллионы миль от себя настоящей. И думаю, кузина тоже со мной согласится.

Рико открывает вторую бутылку красного вина «Таурази ризерва», и Люси рассказывает о том, как она вывалила на головы родителям свои новости.

– Кэрол, естественно, выпала в осадок, а вот папа повел себя геройски. Кто бы мог подумать?

Рико улыбается:

– Самое ценное – стать свидетелем проявления человеческого достоинства.

Это звучит так по-немецки, что кузина недоуменно хмурится.

Поппи хлопает ее по руке и «переводит»:

– Рико хотел сказать, что твой отец совсем не такой высокомерный хмырь, каким ты его считала, и это очень здорово.

Мы все хохочем.

– Да? Ты это имел в виду? – Люси «дает пять» Рико. – И еще папа заявил, что старушка Кэрол непременно очухается, как только сможет встать на ноги.

– Возможно, – говорю я, а сама, не отрываясь, смотрю на Поппи, – твои родители и сами все знали и просто ждали, когда ты скажешь им правду.

У меня сердце часто колотится в груди. С того самого момента, как мы вчера приехали в Равелло, я не перестаю подкидывать в разговор намеки и жду, что Поппи признается мне, что они с Рико – мои родные бабушка и дедушка. Ну сколько можно скрывать правду? Наше время на исходе. И так уже сколько мы его потеряли.

Поппи, как будто не услышав намека в моей реплике, улыбается, отворачивается и смотрит на небо цвета манго.

– Я пятьдесят девять лет молила Бога об этом: еще раз увидеть закат в Равелло. А еще я мечтаю о закате в Тоскане. – Она поворачивается и смотрит в глаза Рико. – Прошу, развей часть моего праха в Треспиано, хорошо?

Рико гладит ее по руке:

– Все сделаю, как ты пожелаешь, mio unico amore.

Поппи вся так и светится от любви; она любит жизнь, но умирает. В это так трудно поверить. Эти двое заслуживают еще немного счастья. Мы все этого заслуживаем. Неужели она не хочет рассказать мне правду? Не хочет, чтобы я назвала ее бабушкой?

Рико поднимает бокал и, чтобы разрядить обстановку, произносит тост:

– За закаты… и, главное, за рассветы.

– Salute, – добавляет Люси.

Я дрожащей рукой чокаюсь со всеми и очень стараюсь не показать, как в глубине души расстроена.

– Доброй ночи, – говорит Поппи и встает.

Мне хочется закричать: «Постой! Объясни, почему ты все эти годы скрывала истину от меня и от моей мамы?»

Она уже почти ушла, и тут я не выдерживаю:

– Мы можем поговорить?

Поппи разворачивается, у нее в глазах вспыхивает искорка страха.

– Конечно, Эмилия, завтра мы обязательно поговорим. – Она машет нам рукой. – Пока-пока.

Я вскакиваю на ноги и заявляю:

– Я знаю, как все было на самом деле!

Время словно бы останавливается. Поппи очень медленно оборачивается. Смотрит на меня. Моргает: раз, второй.

Я делаю глубокий вдох и уже спокойнее спрашиваю:

– Но я хочу знать почему? Почему все именно так получилось? Расскажи мне. Прошу тебя.

Поппи прикладывает руку к груди, а Рико, сидя за столом, шепчет ей одними губами:

– Время пришло, mio amore.

Она смотрит на Рико, переводит обеспокоенный взгляд на меня, а потом разворачивается и исчезает на лестнице.

Слезы щиплют глаза, и я опускаю голову. Я так надеялась, что Поппи захочет меня признать. Рико теплой рукой растирает мне спину.

– Наша Поппи – принципиальная женщина, – поясняет он и тяжело вздыхает. – Боюсь, даже слишком принципиальная.

С лестницы доносится звук шагов, я поднимаю голову и вижу Поппи: она выходит на площадку на крыше, в руке у нее большой конверт из оберточной бумаги.

– Я хотела, пока Роза жива, сохранить это в тайне. Мне показалось, что так будет правильно. – Поппи смотрит на Рико. – Mein Ehemann несколько недель пытался меня переубедить. Пожалуй, он прав.

Она достает из конверта стопку скрепленных в верхнем правом углу печатных листов.

– Я написала это в гостинице, пока вы, девочки, гуляли по Венеции.

Я тяжело сглатываю:

– Так вот почему ты настояла на отдельном номере.

– Теперь ясно, – говорит Люси, – а то я думала, что ты надеялась замутить с каким-нибудь старичком.

Поппи в шутку хлопает ее по плечу и садится рядом со мной за стол:

– Помнишь, Эмилия, когда мы еще только планировали наше путешествие, я пообещала тебе рассказать про маму? И вот теперь ты наконец-то все узнаешь.

Я смотрю на заглавную страницу в стопке: «История Поппи: глава последняя, 1961 год».

Глава 54

Поппи

1961 год, Италия – США

Рико не мог выбраться из-за Берлинской стены, и моей единственной поддержкой стала Роза. Без нее я бы просто сломалась. Это сестра заставляла меня каждый день вставать с кровати. Она выгуливала меня по рынкам и помогала заботиться об Иоганне.

Несмотря на крайне подавленное состояние, я продолжала кормить Иоганну грудью, а малышка не теряла аппетит и быстро набирала вес. Сестра проявила сострадание и перестала уговаривать меня отправиться вместе с ней в Америку. Она понимала, что это бесполезно, ведь, даже узнав о возведении Берлинской стены, я не захотела покинуть Италию. Я была уверена в том, что однажды Рико непременно вернется и, когда этот день настанет, я должна ждать его в Равелло.

Через месяц после родов, в понедельник утром, Роза наконец признала свое поражение.

– Ну что же, la mia sorella testarda, – сказала она, складывая выстиранное белье, – видно, никакая сила не способна заставить тебя поехать со мной в Америку. Ладно, тогда завтра мы собираем вещи: к концу недели ты должна вернуться в Треспиано.

– В Треспиано? Но зачем? Мой дом в Равелло.

Сестра резко развернулась, держа в руке пеленку:

– Нет, Паолина, я больше не могу помогать тебе с дочкой. Через десять дней я уезжаю в Америку, а ты будешь жить с родителями.

И тут мне стало страшно. Я была матерью-одиночкой без гроша в кармане, и выбора у меня не было. Я понимала, что без помощи родителей просто не смогу растить Иоганну. Но при мысли о возвращении на ферму мне становилось дурно.

– Как думаешь, мама будет сильно злиться? – спросила я, надеясь, что, несмотря ни на что, мои страхи окажутся напрасными.

– Sì. Думаю, что да. Но разумеется, не так, как папа. Он просто вне себя.

Я охнула:

– Ты что, все им рассказала?

– Прости, Паолина. Так получилось. Не могла же я до скончания века скрывать это от родителей.

Я посмотрела на малышку, которая в тот момент сосала мою грудь, и с надеждой произнесла:

– Они полюбят Иоганну, она же их внучка.

Роза покачала головой:

– Полюбят? Ее? Ох, сестренка, как ты можешь быть настолько наивной? – Она посмотрела на меня так, будто я несмышленыш, которому надо объяснять очевидные вещи. – Наша мама – гордая женщина. Ты и сама прекрасно это знаешь. Представь, какое это для нее унижение. Сначала дочь, вопреки родительской воле, сбежала с немцем. А через год она возвращается с внебрачным ребенком, и вся деревня об этом знает. Это разобьет ей сердце. Я-то всегда буду тебя любить, Паолина. Но вот мама? Боюсь, что нет.

У меня сдавило виски. О каком бы счастливом будущем я ни рассказывала своей малышке, сама я в тот момент в него не верила. Я представляла, как она, незаконная дочь шлюхи Фонтана, будет жить на ферме, презираемая бабушкой и дедушкой, как над ней будут насмехаться наши односельчане. И тогда я в первый раз почувствовала злость на Рико. Как он мог нас оставить? Как он мог предпочесть родителей жене и ребенку?

– Ну когда же он за нами приедет? – вслух спросила я.

– Рико не вернется, пойми уже наконец. – Сестра протянула ко мне руки, но я уклонилась от ее объятий.

– Ты не можешь этого знать.

– Коммунисты возвели вокруг Восточной Германии стену, Паолина! Какие еще доказательства тебе требуются? Ты больше никогда не увидишь своего Рико. Выкинь эту дурь из головы!

У меня слезы брызнули из глаз.

– Он меня любит. Он вернется, вот увидишь.

– О да, твой Рико оставит парализованного отца, – с сарказмом сказала Роза, – бросит пожилую мать и сестру, которые без него в буквальном смысле слова пропадут. Или, может, он рискнет собственной жизнью и попытается бежать через границу под пулями пограничников? И все ради тебя.

Я вдруг поняла, какой была глупой, и отвернулась.

Сестра притянула меня к себе.

– Ну-ну, успокойся, – шептала она и гладила меня по спине. – Уж тебя-то меньше других должен удивлять такой несчастливый конец истории. Ты младшая дочь семейства Фонтана и прекрасно знаешь, что никогда не выйдешь замуж.

– Но я уже замужем!

Роза как будто меня не слышала, она отступила на шаг и поправила мне воротник:

– А теперь пора возвращаться домой. Ничего, худо-бедно все образуется. Мама поможет тебе растить малышку Иоганну, как бы она к ней ни относилась. Ты станешь помогать папе в поле. Когда девочка подрастет, она тоже начнет работать на ферме. В общем, с голоду не помрете.

У меня сжалось сердце. Не о такой жизни я мечтала для своей дочери. Но что я могла сделать? Мне нечего было ей предложить. Я вытерла мокрые щеки. Надо любой ценой уберечь ее от всех этих унижений. Должен же быть какой-то выход! От меня зависело будущее Иоганны, и я никак не могла ее подвести.

Очень медленно, буквально по одной искорке, у меня в душе разгорался огонь надежды.

– Ну уж нет, – твердо сказала я, – моя девочка будет расти в любви. – (Сестра молча складывала полотенце.) – Моя дочь вырастет гордой… и свободной! – (Роза посмотрела в мою сторону.) – Если… – медленно начала я. – Если я поеду с тобой в Америку, это ведь не значит, что я обязательно должна буду выйти замуж за Игнацио?

На губах сестры появилась слабая улыбка.

– Постой-ка, ты ведь не хочешь ехать в Америку.

– Не важно, что я хочу, главное, чтобы Иоганне было хорошо. И я уверена, Рико бы со мной согласился.

Роза задвинула корзину для белья под кровать и покачала головой:

– Боюсь, сейчас уже слишком поздно. Власти никогда не пустят в Штаты мать-одиночку с внебрачным ребенком.

– И ты только сейчас решила мне об этом сказать? – изумилась я. – Ты же умоляла меня поехать с тобой, чтобы моя малышка выросла в Америке. А сама все это время знала, что подобное невозможно?

– Я только на прошлой неделе узнала, когда кое-что проверяла.

Я закрыла глаза. Все, у меня больше не осталось вариантов. То, что еще минуту назад казалось предательством, теперь было единственным верным решением. Я должна уехать вместе с Иоганной в Америку, только там, а не в Италии или Германии ее ждет светлое будущее.

Роза прошла через комнату и снова покачала головой:

– Вот если бы ты была замужней женщиной, которую в США ждет законный супруг, тогда бы вас с малышкой без вопросов впустили в страну.

Я схватилась за голову и завертелась вокруг своей оси:

– Роза, помоги! Пожалуйста, давай что-нибудь придумаем. Я в ответе за жизнь дочери, от меня зависит ее счастье. Ее единственный шанс стать счастливой – уехать в Америку.

– Ты знаешь, я бы очень хотела тебе помочь. Мы с Альберто с радостью примем вас и поможем вырастить Иоганну. У него ведь уже есть там работа и хорошая квартира. Но сначала ты должна попасть в Америку. – Сестра прикусила ноготь большого пальца и заходила по комнате. – Может, у тебя получится тайком пронести малышку на корабль?

– Нет. Это слишком рискованно. Один Бог знает, что с ней сделают власти, если нас поймают. – Я закусила внутреннюю сторону щеки. – Должен быть другой способ.

И тут меня осенило. Это могло сработать.

Я посмотрела на Розу:

– А что, если…

– Что?

– Ничего.

– Договаривай уже.

У меня голова шла кругом. Я сделала глубокий вдох и медленно выдохнула:

– Что, если… – С каждым сказанным словом мой план приобретал все более четкие очертания. – Если ты притворишься матерью Иоганны? Только на то время, пока мы не приедем в Америку.

– Не выдумывай. Я не похожа на ее мать… Я вообще пока еще не похожа на мать.

– Нет, похожа. А твою беременность мы замаскируем, и все легко поверят, что ты недавно родила.

Я подтянула платье сестры на талии. Помню, еще удивилась, что у нее не вырос живот. Альберто уехал в Америку семь месяцев назад, живот давно уже должен был стать круглым.

– Роза, у тебя когда срок?

Сестра хлопнула меня по рукам и расправила платье.

– На границе нас мигом разоблачат, – сказала она, как будто не услышав моего вопроса. – Дочка слишком к тебе привязана.

– Но я ведь буду рядом. – Я взяла сестру за руки. – Никто ничего не заподозрит. Я буду о ней заботиться, буду кормить – все как сейчас, а ты только на людях станешь притворяться ее матерью.

Роза нахмурилась:

– А свидетельство о рождении? Таможенники захотят взглянуть на него.

– Достанем другое. Эта твоя повитуха за небольшую мзду запросто новое сделает. Тебя запишем как мать, Альберто как отца.

– Ох, Паолина, нас поймают…

– Не поймают. Обещаю. Прошу тебя, скажи, что ты согласна.

Роза тяжело вздохнула:

– Мне надо подумать, сестренка. Ты слишком о многом просишь.

Прошел день. Потом второй. Я еле сдерживалась, чтобы не сорваться на крик. Мне нужен был ответ. А Роза вдруг как-то разом сникла и подурнела, я часто заставала ее на коленях и с четками в руках. Я поставила сестру в ужасное положение, вынуждая ее ради будущего моей девочки пойти на обман. На третий день, когда до отплытия теплохода оставалась всего одна неделя, я не выдержала:

– Роза, ну сколько можно! Умоляю, скажи, что ты согласна притвориться матерью Иоганны. Если не хочешь помочь мне, сделай это для своей племянницы.

Сестра закрыла глаза и перекрестилась, а потом на ее лице появилась улыбка.

– Ты хотела сказать – для моей дочери.

Я засмеялась и бросилась ее обнимать. В тот момент я любила сестру больше жизни и была безумно ей благодарна.

– Да! Для твоей дочери!

В первый день, когда пришлось отлучить малышку от груди, я вся обревелась. Мы с Иоганной обе не желали, чтобы нашу близость нарушила какая-то бутылочка. Мне очень не хватало моментов, когда дочурка прижималась к моей груди и сопела так, будто никто, кроме меня, не мог ее накормить. Но Роза была права: если мы хотели пересечь Атлантический океан под видом тети с племянницей, девочку надо было приучить к бутылочке.

Как мы и предполагали, синьора Туминелли за несколько монет с радостью не только изготовила фальшивое свидетельство, но и подделала подпись чиновника.

Чернила еще не успели высохнуть, когда повитуха нервно протянула листок Розе, явно желая поскорее со всем этим разделаться.

– Я об этом ничего не знаю, – сказала она и, подняв вверх указательный палец, повторила: – Ничего!

У меня сердце бешено заколотилось в груди. Я стала преступницей. Мы с сестрой внимательно изучили новый документ: мать – Роза Луккези, отец – Альберто Луккези.

Я нервно сглотнула:

– Очень похоже на настоящее, никто и не догадается, что оно поддельное. – А потом я увидела графу с именем ребенка: Джозефина Фонтана Луккези – и очень удивилась. – Погоди-ка, ее ведь зовут Иоганна.

Роза положила свидетельство между двумя картонками и аккуратно заклеила края липкой лентой:

– Не говори глупости. Мы с Альберто никогда бы не выбрали немецкое имя.

Она все продумала: и впрямь, ни к чему давать повод для лишних вопросов на границе. Но у меня все равно почему-то стало тяжело на сердце.

В тот сентябрьский день, когда мы садились на теплоход «Христофор Колумб», Роза с Иоганной на руках выглядела как самая настоящая мать. Пограничник только мельком глянул на мою малышку в розовом одеяльце, которое я связала накануне, и не раздумывая проштамповал бумаги сестры. Я с двумя чемоданами и сумочкой с детскими вещами стояла сзади Розы. Сердце от волнения выскакивало из груди, но мне хорошо удалась роль заботливой тетушки, и меня тоже без лишних вопросов пустили на борт. Я облегченно выдохнула. Пока все шло по плану.

– Смотри! – крикнула Роза и показала на толпу провожающих на причале.

Я прикрыла глаза от солнца и посмотрела туда, куда показывала сестра. Там в своих лучших воскресных нарядах стояли наши родители. Они приехали из Треспиано в Неаполь только ради того, чтобы с нами попрощаться.

Слезы застилали глаза, я подняла руку и крикнула, стараясь перекричать шум двигателя:

– Мама! Папа! Я люблю вас!

Папа тоже поднял руку. Мама помахала в ответ и послала нам воздушный поцелуй.

– Ваша внучка! – крикнула я.

Сестра, которая стояла рядом со мной, гордо подняла крошечную Иоганну. Мама схватилась за сердце.

– Bellissima! – крикнул папа, взял фотоаппарат, который висел у него на шее, и сделал снимок.

– Они любят малышку, – сказала я Розе. – Я знала, что они ее полюбят.

– Да, – ответила сестра, – они гордятся внучкой.

А уж как я гордилась своей девочкой!

– Grazie! – крикнула я папе срывающимся от волнения голосом. – Grazie mille!

Я смеялась сквозь слезы и гладила пушистые волосики и розовые щечки Иоганны.

Этот момент можно обозначить как последний в моей жизни, когда я испытала ни с чем не сравнимую радость. Я и предположить не могла, что, отправившись к светлому будущему, где-то там, за темно-синими водами океана, потеряю свою малышку.

Каждый вечер я проводила со своей дочуркой. И каждое утро она засыпала как раз в тот момент, когда наступала пора передать ее Розе. Мы прогуливались по палубе, и пассажирки часто останавливались, чтобы полюбоваться на спящего ангелочка на руках у моей сестры.

– Какая хорошенькая! – умилялись они и спрашивали: – Это ваш первый ребенок? Сколько ей?

– Да, первый, – отвечала Роза. – Нам уже семь недель, и в Бруклине нас ждет папочка.

В такие моменты я испытывала гордость, и в то же время мне было неприятно. Естественно, я не вмешивалась в их разговоры. Никто не должен был узнать о нашем секрете. Но на душе почему-то было так тягостно, будто меня обокрали.

Вскоре Роза перезнакомилась с молодыми мамочками, которые плыли на теплоходе вместе с детьми. Они сидели под зонтиками, рассказывали друг дружке о своих детях, о мужьях и ахали, восторгаясь фотографиями. Мне так хотелось посидеть вместе с ними, но Роза всегда напоминала, что я должна вести себя тихо, как мышка. Обычно она отправляла меня в каюту отдохнуть. А когда кто-нибудь из женщин предлагал поиграть в карты, или когда надо было поменять пеленки, или если сестра просто уставала от ребенка, она звала меня.

Между мамочками как будто бы установилась особая связь, а меня не допускали в круг избранных, и я чувствовала себя брошенной и одинокой. Я тосковала по Рико и уже начала сожалеть о том, что покинула Италию.

Но когда я говорила сестре о своих душевных мучениях, она неизменно отвечала:

– Это была твоя идея, Паолина. Не забывай об этом.

А потом начинала расписывать, какая чудесная жизнь ждет Иоганну в Америке. Говорила, что нам никогда бы не выпал такой шанс, если бы она не согласилась ради меня пойти на обман. И ведь все это было правдой. А то, что я чувствовала себя несчастной… Что ж, подумаешь, вполне можно и потерпеть, ведь сестра стольким рисковала ради нас с малышкой.

Огромный теплоход плыл семь дней и ночей. Каждый день приближал нас к Америке, к светлому будущему Иоганны, но внутренний голос говорил другое: прошлое не отпускало меня, я чувствовала себя предательницей. Мне снились кошмары: Рико возвращается домой, он колотит кулаками в дверь нашей квартиры, а я сижу, запертая в шкафу, и не могу ничего сделать. Я просыпалась в холодном поту, совершенно без сил, и реальность вползала в мою жизнь вместе с рассветом. Я предала Рико, и думать о возвращении было уже поздно.

Наступила восьмая ночь. Мы с Иоганной никак не могли уснуть.

Я стояла на палубе и укачивала свою малышку.

– Тише-тише, – шептала я. – Все хорошо, а будет еще лучше.

От ночной прохлады пробирал озноб. Я сама не могла понять, кого успокаиваю – дочь или себя.

Небо на востоке начало светлеть, на горизонте появились акварельные полоски персикового и лавандового цвета. Я присмотрелась. Впервые за восемь суток вдалеке что-то засветилось.

С верхней палубы донеслись радостные крики. Меня бросило в дрожь. Я приподняла Иоганну так, чтобы она могла видеть, что ждет ее впереди.

– Смотри, моя красавица. – Я прижалась мокрой щекой к ее головке. – Видишь землю? Это наш новый дом. Там ты будешь расти свободной и сможешь стать, кем захочешь.

Я плакала и все никак не могла остановиться. Если бы кто-нибудь спросил меня, почему я плачу, я бы сказала, что это слезы радости, но это было далеко не так. В этот момент я почувствовала всю тяжесть принятого мною решения. Я отреклась от мужа, отреклась от своей любви. Я в тысячах милях от дома, и обратного пути нет.

Вдруг кто-то вцепился в мою руку. Я вздрогнула и обернулась. Сестра смотрела на меня расширившимися от ужаса глазами:

– Ты что делаешь?

Я представила, как это выглядело со стороны: я вся в слезах стою, перегнувшись через перила, а у меня на руках завернутая в розовое одеяльце Иоганна.

– Я не могу жить без Рико. Я должна вернуться домой.

Я услышала звон пощечины и испуганно подняла руку к лицу. У меня перехватило дыхание. Малышка громко заплакала, словно тоже ощутила на щеке ожог от удара.

– Сейчас же прекрати! – Роза выхватила у меня дочку. – Думаешь, одна ты страдаешь? Да ничего подобного! Я потеряла ребенка! Возможно, у меня теперь вообще никогда не будет детей! Но я же не собираюсь бросаться за борт!

Я бы никогда не покончила с собой. Роза ошибалась, и я могла бы все ей объяснить. Но не стала этого делать, мне в тот момент было не до оправданий.

– О Роза! – Я схватилась за грудь. – Мне так жаль! Бедная моя сестренка, расскажи, что случилось?

Роза прикрыла рот ладонью, но я видела, как задрожали и скривились ее губы.

– Все произошло так быстро. Еще дома, пятого июня. Это называется замершая беременность: ребенок вдруг перестает развиваться и погибает в утробе. – Сестра сглотнула комок в горле. – Обещай, что ты никогда и никому об этом не проговоришься. Никто не должен знать.

– Но мама ведь знает? А папа?

Сестра замотала головой:

– Это стало бы для них слишком большим разочарованием. Папа так мною гордился. Он ждет, что старшая дочь нарожает ему много внуков.

Я впервые поняла, как сильно давило на сестру проклятие семейства Фонтана.

– Неужели и Альберто не в курсе?

– Альберто я тем более не стала рассказывать. – Роза посмотрела мне в глаза. – Муж не должен был ничего узнать до моего приезда в Америку. Зачем ему жена, которая не способна выносить ребенка?

У меня мурашки побежали по всему телу. А вдруг это у Розы уже не первый выкидыш? Я обняла сестру и забыла обо всех своих горестях.

– Ничего, милая. Врачи в Америке помогут тебе. У тебя будет много детей. Мы – Фонтана, у нас в роду все женщины очень сильные. Мы не сдаемся. Если дверь никак не открыть, мы берем в руки топор, но своего добиваемся.

Роза улыбнулась, однако улыбка получилась вымученная, а глаза ее остались грустными. Откуда мне было знать, что сестра воспримет мои слова как руководство к действию.

Альберто прослезился, когда в первый раз увидел мою Иоганну. Он наклонился и поцеловал ее в лобик, а у меня комок подкатил к горлу: это Рико, а вовсе не дядя Альберто должен был подарить ей первый отцовский поцелуй. Роза передала малышку мужу, вместе они были очень похожи на любящих родителей. Иоганна схватила Альберто за мизинец. Он смотрел на нее как на чудо, в которое никак не мог поверить. Потом повернулся к Розе и впервые за все время взглянул на нее с любовью.

– Моя любимая, – сказал он и поцеловал жену в губы. – Ты сделала меня счастливым.

Сестра не посвятила его в наш план? У меня громко застучало сердце. Я ждала, что Роза сейчас все ему объяснит, но она взирала на мужа с такой любовью и преданностью, что я даже отвела глаза.

Я пыталась как-то себя успокоить. Ясное дело, не могла же сестра вот так с бухты-барахты взять и все рассказать Альберто. Она боялась, что новость о выкидыше разобьет ему сердце. И потом, мы до сих пор стояли на виду у таможенников. Как только приедем в Бруклин, она все ему объяснит.

В то утро Роза надела свое лучшее синее платье с пояском на талии, которое выгодно подчеркивало все ее округлости, только ткань на бедрах натянулась, а пуговицы на груди грозили оторваться в любую секунду. Мне стало грустно. У сестры было тело родившей женщины, но не было ребенка.

Я разгладила мятые складки на старом красном платье в белый горошек, которое сшила еще в Треспиано. Свое лучшее льняное платье я доставать не стала, оно лежало в чемодане и хранило память о дне моей свадьбы. Подняв голову, я увидела за спиной Альберто мужчину средних лет, он стоял и разглядывал меня, как корову на ярмарке. Ага, значит, это и есть тот самый Игнацио.

Я скрестила руки на груди и спокойно слушала, как он, даже не подозревая, что я все понимаю, на ломаном английском шепчет на ухо Альберто свои комментарии:

– Ты вроде говорил, что у нее кожа белая, как сливки. А эта девица слишком уж смуглая. И худосочная какая-то. Подержаться не за что.

У меня внутри все клокотало от злости. Да, я сильно похудела за время плавания, это правда. И загорела на солнце. Но он сам-то отнюдь не красавец: живот как дыня и розовая лысина. Что этот тип о себе возомнил?

– Ладно, сойдет. – Мужчина достал из кармана связку ключей.

Я почувствовала приступ тошноты. Неужели этот Игнацио и впрямь думает, что я приехала, чтобы выйти за него замуж? Роза и ему ничего не объяснила?

Игнацио посмотрел на меня и самодовольно улыбнулся. Судя по всему, он даже не пытался мне понравиться: наверняка считал себя завидным женихом. В общем, дядя Розиного мужа производил просто отталкивающее впечатление.

Мы загрузили багаж в шикарный бирюзовый автомобиль Игнацио: судя по эмблеме на багажнике, это был «олдсмобиль». Альберто с Иоганной на руках расположился на заднем сиденье рядом с Розой, а мне ничего не оставалось, кроме как сесть рядом с водителем.

Игнацио включил радио, и – надо же такому случиться – из всех возможных песен зазвучала именно «Que será, será». Чтобы не заплакать, я даже щеку прикусила.

Роза в полном восторге перегнулась ко мне через кресло:

– Ты только посмотри, Паолина! У Игнацио своя машина!

Я развернулась к Альберто:

– Тебе, наверное, неудобно? Я могу подержать девочку.

Он посмотрел на малышку:

– Ей здесь нравится, да, Джозефина?

Игнацио газанул, и его «олдсмобиль» сорвался с места. Ремень страха, который стягивал мой живот и который я изо всех сил старалась не замечать, затянулся еще туже.

Альберто жил в бедно обставленной однокомнатной квартирке над мясной лавкой. Он стоял, прижимая Иоганну к груди, а Роза критически осматривала помещение, где гуляли сквозняки и пахло кровью и сырым мясом. В крохотную кухоньку еле-еле втиснулись пара шкафчиков, обшарпанная плита и старый холодильник с вмятинами. Нетрудно было догадаться, о чем думала в этот момент моя сестра. Где тот прекрасный дом, который обещал ей муж? Где чудесная машина, которая стирает белье?

– Спать будешь здесь, – сказал мне Альберто и кивнул в сторону продавленного дивана в углу.

Мне было неловко, он наверняка предпочел бы жить вдвоем с женой. Но надо отдать зятю должное: он сумел искренне мне улыбнуться.

– Это и твой дом, Паолина. Поживешь у нас, пока вы с Игнацио не обвенчаетесь.

– Но, Альберто, я…

– Хватит! – оборвала меня Роза. – О планах на свадьбу потом поговорим.

Иоганна начала хныкать, но, когда я подошла, чтобы взять ее на руки, Альберто отстранился от меня.

– Все хорошо, доченька, сейчас мама тебя перепеленает. – И он отдал малышку Розе.

Я стояла с открытым ртом, а сестра нервно хихикала и старалась не смотреть мне в глаза. Альберто улыбнулся, и на лице его появилось мечтательное выражение:

– La mia famiglia è qui, finalmente.

Моя семья, наконец-то мы вместе.

Долгие годы, вспоминая этот момент, я проклинала себя за то, что сразу не сказала ему, что на самом деле Джозефина – моя дочь. Я тогда сочувствовала Розе из-за того, что она потеряла ребенка, это мне и помешало, а еще она все-таки была моей сестрой, и я не могла так просто ее предать. Роза хотела, чтобы муж, пусть и ненадолго, почувствовал радость отцовства. Она и не подозревала, что Альберто сразу всей душой полюбит мою малышку. Сначала Роза тянула время, а потом у нее не хватило духу лишить его этой радости. Как сказать мужу, который держит на руках чудесную здоровую малышку, о том, что его ребенок умер несколько месяцев назад, так и не родившись?

И начался сущий кошмар. Всю следующую неделю, пока Альберто работал в лавке, мы с Розой по десять часов в день проводили с Иоганной-Джозефиной. Я требовала, чтобы сестра объяснилась наконец с мужем, и она всякий раз неизменно обещала, что расскажет ему правду. Альберто каждый вечер, вернувшись с работы, скидывал башмаки, тщательно мыл руки на кухне и сразу шел к малышке. Он пел ей песенки, укачивал, шептал что-то на ушко и гладил по волосикам. Так, во лжи, проходил еще один день.

Не знаю, может быть, когда сестра узнала, что вряд ли сможет иметь детей, у нее в душе что-то надломилось. Или она настолько боялась потерять Альберто, что готова была пойти на все, лишь бы только удержать мужа… даже выдать племянницу за родную дочь? Или она действительно думала, что так будет лучше для всех нас?

Так или иначе, но к концу недели Роза перестала обещать, что во всем признается Альберто.

Она с грустью смотрела на меня и говорила:

– La mia sorella testarda, ну как можно быть такой эгоисткой? Разве ты не видишь? Я же стараюсь ради Джозефины. Теперь у нее будет полноценная семья: и мама, и папа, и любящая тетя.

– Но у нее уже есть мама!

– А что ты можешь ей дать, Паолина? Ты ведь потеряла рассудок от горя и хотела броситься за борт!

– Это неправда. Я бы никогда ничего подобного не сделала.

В тот вечер я наконец приняла решение. Когда Альберто пришел домой, я встретила его с Иоганной на руках. Он потянулся к малышке, но я отстранилась от него и заявила:

– Так дальше продолжаться не может. Мне очень жаль тебя разочаровывать, Альберто, но ты должен знать правду. На самом деле это не ваша с Розой дочь, а моя. И зовут ее не Джозефина, а Иоганна.

Он отпрянул, и лицо у него исказилось: бедняга был в шоке и не мог ничего понять.

– Роза? – крикнул Альберто. – О чем она говорит?

Казалось, прошел целый час, пока сестра не вышла из кухни.

Она смотрела только на мужа, а меня… меня тут как будто и не было.

– Бедная Паолина пережила настоящую трагедию, и у нее слегка помутилось в голове. Я тебе уже рассказывала, Альберто. Ей нельзя волноваться.

– Ничего подобного, я нормальная, и нечего из меня делать сумасшедшую.

Сердце бешено колотилось в груди, но я усилием воли заставила себя говорить спокойно. Я вкратце рассказала Альберто о том, что сама попросила Розу притвориться, будто она мать Иоганны.

Когда я закончила, он сочувственно посмотрел на меня и сказал:

– Нет, Паолина, ты ошибаешься, ничего этого на самом деле не было. Джозефина – наша дочь. Роза уже давно поделилась со мной радостным известием. Еще когда прислала мне письмо, которое я выучил наизусть. Она написала: «Мой дорогой, наша любовь приумножается. Скоро ты станешь отцом».

Я рухнула на диван, мне стало ясно, что все обстоит гораздо хуже, чем я думала. Письмо, которое я продиктовала для Рико, сестра отослала Альберто. Только сперва переписала его своим почерком. А Рико? Он вообще знал, что я беременна?

– Но это мои слова! – крикнула я, захлебываясь слезами. – Это письмо предназначалось Рико, а не тебе!

Зять тоже повысил голос:

– Хватит, Паолина! Я видел бейджик, который ты прикалывала к униформе, когда работала в галерее Уффици. Ты притворялась Розой. Но ты не Роза, понимаешь ты это? И Джозефина не твоя дочка, никакая она не Иоганна. Игры закончились, capisci?

– У Розы был выкидыш, – тихо сказала я. – Она потеряла ребенка еще в июне. Мне очень жаль, Альберто, но это правда.

– И какие у тебя доказательства? – Лицо Альберто раздулось и побагровело от ярости. – Если девочка твоя – покажи бумаги.

Мне стало дурно. Я вспомнила про фальшивое свидетельство о рождении, да и во всех документах, выданных американским консульством, моя малышка фигурировала под именем Джозефины Луккези. У меня даже молоко к тому времени закончилось. После родов мое тело восстановилось легко и быстро, как резиновое, только бедра сделались чуть шире и на животе остались две темные полоски. А вот Роза, наоборот, выглядела как недавно родившая женщина: дряблый живот и отвисшие груди.

Я посмотрела на сестру, только она одна могла подтвердить, что я говорю правду.

– Скажи ему, Роза, – взмолилась я. – Прошу тебя. Пришло время открыть правду.

– Да, – согласился Альберто, – слово за тобой, Роза.

Сестра побелела, у нее затряслись руки, и она сунула их в карманы фартука. В тот момент я презирала и даже ненавидела предательницу, но мне все равно было больно на нее смотреть.

Когда она наконец заговорила, голос ее звучал чуть громче шепота:

– Моя бедная сестренка, на самом деле это у тебя случился выкидыш. В тот день, когда я нашла тебя на лестнице.

Иногда мне казалось, что Альберто обо всем догадался. Но в те времена еще не было ДНК-тестов. Я умоляла их с Розой сдать кровь, чтобы мы узнали, у кого из нас какая группа, но Альберто и слушать меня не хотел. Он не сомневался в своем отцовстве, а заставить его я, разумеется, не могла. Правда, внешне моя малышка не походила ни на Розу, ни на Альберто. У нее была светлая кожа, а у них смуглая. Волосики у нее были мягкие и на солнце отливали золотом, а глаза, как и предсказывала Роза, постепенно стали карими, но при определенном освещении в них появлялись голубые искорки, словно бы таким образом моя дочка подавала знак о своем истинном происхождении.

Но для всех, кроме меня, Иоганна была Джозефиной Луккези, единственной дочкой Розы и Альберто.

Я обратилась за помощью к старшему брату и умоляла его выслушать меня; я не сомневалась в том, что Бруно встанет на мою сторону. Но он только посмотрел на меня с жалостью и достал из комода письма от мамы. Она в каждом письме подробно описывала беременность Розы, рассказывала, как у старшей дочери растет живот и как этому радуется вся семья.

– Я знаю, что твой ребенок погиб. Мне очень жаль. – Брат прижал меня к груди. – Но, Паолина, надо жить дальше.

Я оттолкнула его от себя с такой силой, что он, спотыкаясь, попятился назад.

– Они всё врут!

Бруно смерил меня тяжелым, как у отца, взглядом, решительно подошел к столу и достал с полки фотографию:

– Ты должна прекратить это, Паолина! Твое поведение всех пугает. – Он сунул мне в руку фотографию.

Это был тот самый снимок, который папа сделал в порту Неаполя. Счастливая Роза стоит на палубе теплохода и гордо демонстрирует родителям свою новорожденную дочь. А на обратной стороне надпись, сделанная маминым почерком: «Роза и Джозефина, 17 сентября 1961 года».

Я разрыдалась.

Бруно взял мое лицо в ладони:

– Тише-тише. Все хорошо. Ты еще родишь ребенка, он будет здоровенький и только твой. Игнацио до сих пор согласен взять тебя в жены. Представляешь, какая удача? Ты, младшая дочь семейства Фонтана, станешь первой, кто разобьет злые чары и обзаведется семьей!

Мне хотелось кричать от отчаяния. Никто мне не верил. Я возненавидела Америку. Я ненавидела Альберто. Сестра стала для меня чужой. Мы общались только в случае крайней необходимости, и каждый раз эти обрывочные разговоры заканчивались ожесточенными спорами. Чтобы не сойти с ума, я с утра до вечера хлопотала по дому – убиралась и готовила – и при этом постоянно взвешивала свои шансы на будущее.

О том, чтобы выйти замуж за Игнацио, не могло быть и речи. Я должна была забыть о своей мечте поступить в университет. Во-первых, у меня не было денег, а во-вторых, я никогда бы не бросила свою малышку.

Пока я живу с Розой и Альберто, я нахожусь рядом с Иоганной, но возможности стать ее мамой мне не дождаться никогда. Да, жить во лжи тяжело, но зато мы будем вместе, и я смогу помогать ей советом, участвовать в ее воспитании. Наверняка Рико поддержал бы меня.

Между нами установилась особенная связь, и это раздражало Альберто. Зять страшно злился, когда я называла малышку Иоганной или когда он видел, как она на меня смотрела, пока я пела ей песенки. Притворялся, будто не замечает, как она улыбалась, когда я целовала ее в пухленькую щечку, и весь багровел, когда девочка плакала и никто, кроме меня, не мог ее успокоить. Мое сердце было переполнено любовью. Мы с дочерью знали правду.

Альберто начал уставать от моего присутствия. Спустя месяц он устроил Розу продавщицей в лавку и настоял на том, чтобы она брала малышку с собой. Я не сомневалась, что он сделал это специально, чтобы разлучить нас с Иоганной. Когда стало ясно, что я не выйду за Игнацио, зять начал донимать меня разговорами о том, что пора бы уже подыскать себе жилье, и при этом предлагал варианты в других районах. Он ясно давал понять, что хочет жить с женой и дочерью, а я в их доме лишняя.

Я потеряла покой, у меня начались приступы отчаяния. Я понимала, что должна забрать свою дочь у Розы с Альберто, пока они не разлучили нас навсегда.

И тут я совершила ужасную ошибку, о которой потом сожалела всю свою жизнь. Я сбежала с Иоганной, совершенно не понимая, как и на что буду жить. Возможно, если бы не этот опрометчивый поступок, я могла бы остаться в жизни дочери, сняла бы квартирку неподалеку и со временем убедила бы Альберто в том, что не представляю никакой угрозы для его семьи. Но сделанного не воротишь.

Я сбежала с дочерью зимним утром, в выходной Розы. Альберто был на работе. Я подгадала момент, когда сестра ушла в ванную, схватила сумку с нашими вещами, взяла на руки укутанную в одеяльце Иоганну и выскользнула из квартиры.

Я села в первый попавшийся автобус и доехала до конечной остановки.

Надо ли говорить о том, что Гарлем в те времена был жутким местом. Но, что хуже всего, я переоценила свои шансы на самостоятельную жизнь. В результате спустя неделю я – без гроша в кармане и совершенно без сил – с заболевшей малышкой на руках вернулась в Бенсонхёрст. Я пришла к Бруно и умоляла его приютить нас.

Брат, пока подогревал молоко, рассказал, что Альберто выдвинул против меня обвинение в похищении ребенка.

Это стало последним ударом – у меня подкосились колени. Альберто выиграл. Отправив меня в тюрьму, он бы раз и навсегда вычеркнул меня из жизни моей малышки.

Возможно, мне следовало поблагодарить брата, который согласился выступить в роли парламентария. Он отправился поговорить с Альберто и Розой и, вернувшись через три часа, изложил мне их условия. Обвинение против меня будет снято. Меня не посадят в тюрьму. В обмен на это я уеду из Бруклина. Навсегда. Приезжать разрешается только дважды в год: на Рождество и на Пасху. Я могу посылать Джозефине поздравительные открытки, но должна пообещать, что никогда не буду предъявлять на нее родительские права.

Я пыталась убедить себя в том, что для дочки так будет лучше. Она вырастет в полной семье, с двумя любящими родителями и не узнает, что такое нищета, презрение родни и насмешки соседей. Я же сама могла предложить Иоганне только свою любовь, а этого, во что бы я там ни верила, было недостаточно.

Мысль о разлуке с дочерью едва не убила меня. Я липкой лентой приклеила монетку к дну колыбельки, так чтобы ее не могли увидеть, и ушла. Три квартала я, совершенно опустошенная, брела к автовокзалу. А там мне в глаза бросился рекламный плакат «Херши – самый сладкий город на Земле»[82], и я купила билет в один конец в Херши, штат Пенсильвания. В тот момент в моей жизни было слишком много горечи, и требовалось хоть как-то ее разбавить.

Правда, в следующие два года мою жизнь трудно было назвать сладкой. Я практически сразу пожалела о принятом решении, но обратного пути не было. У меня не осталось ни единого шанса убедить кого бы то ни было в своей правоте. Какая мать бросит своего ребенка? Меня раздирало чувство вины, я презирала и ненавидела себя. Что бы подумал Рико, если бы узнал, что я добровольно отступилась от нашей дочери? В ту пору я на собственной шкуре узнала, что означает термин «саморазрушение». Откровенно говоря, я хотела умереть, но благодаря таким друзьям, как Томас, и будучи от природы все-таки оптимисткой, выстояла и даже обрела в жизни смысл. Моя малышка нуждалась во мне, и я не могла ее подвести.

Следующие двадцать семь лет я жила ради праздничных дней, в которые мне разрешалось видеться с моей дочерью Иоганной Розой Краузе.

Глава 55

Эмилия

Яприкрываю ладонью дрожащие губы:

– Бедняжка, через что тебе пришлось пройти! Ну до чего же мне жаль тебя!

Глаза Поппи блестят от слез, она протягивает ко мне руки:

– Девочка моя.

Я обнимаю ее, тычусь носом ей в шею и чувствую благословенную любовь моей матери, любовь, которой я никогда не знала.

– Бабушка… – Я наконец-то сказала это слово, и как же это приятно! – Я всю жизнь мечтала тебя обнять.

– А я тебя.

Я смотрю на Рико, слезы ручьями текут у него по щекам.

– Дедушка… – Я иду к нему как в тумане.

– Meine schöne Enkelin.

Его мокрая щека прижимается к моей.

Я улавливаю ароматы одеколона и мятных конфет. Я всегда думала, что именно так и должен пахнуть дедушка.

– У меня никогда не было дедушки, – запинаясь, говорю я.

– А у меня никогда не было внучки, – отвечает Рико. – Ты даже не представляешь, как я счастлив, что ты у меня появилась.

– Выходит, теперь Ян – мой троюродный брат, а еще у меня куча родственников в Германии.

Поппи берет меня за руку:

– Теперь ты понимаешь, что моя Иоганна в каком-то смысле умерла, когда на свет появилась Джозефина. И Роза на самом деле стала матерью в тот день, когда я предложила ей выступить в этой роли.

– А мама Эмилии так и не узнала правду? – спрашивает Люси.

Поппи неопределенно пожимает плечами:

– Я думаю, она догадывалась. Нежные сердца хорошо различают правду и ложь.

Мне до боли жаль Поппи… мою бабушку. Она хранила этот страшный секрет чуть ли не всю свою взрослую жизнь. Она проявила благородство и согласилась стать отверженной, женщиной, которую все считали воровкой.

– Надо реабилитировать твое доброе имя, – заявляю я. – Не только мы с Люси, но вся семья должна узнать правду. И не важно, что Роза еще жива.

Поппи отрицательно качает головой:

– Роза уже понесла наказание. И потом, я ведь тоже отчасти виновата.

– Не понимаю…

– Я поставила ее перед ужасным выбором и искренне в этом раскаиваюсь.

– В чем тебе раскаиваться? Она украла твою дочь.

– Да, – кивает Поппи, – но я, когда попросила Розу притвориться матерью Иоганны, не знала, что у сестры случился выкидыш и она оказалась в очень трудном положении. Получилось так, будто я предложила ей самый легкий выход из этой ситуации. Искушение было слишком велико. Роза приняла решение, пошла на обман, а потом уже не могла отказаться от своих слов. Она не сомневалась, что потеряет мужа, а возможно, и утратит любовь наших родителей, если они узнают, что она не способна выносить ребенка. Представляю, какой тяжелой ношей был для нее этот секрет. И чтобы его сохранить, бедняжка вынуждена была ожесточиться. Тот, кто не способен завоевать сердца любовью, выбирает своим оружием страх.

– Как ты можешь сочувствовать Розе? Она разрушила твою жизнь.

Поппи тянется ко мне, и мы берем друг друга за руки.

– Немногие рождаются со страхом в сердце. Это отчаяние порождает страх. А страх порождает жестокость. Моя сестра была в отчаянии.

Я смотрю на мерцающие огни на площади перед собором и наконец понимаю, почему Роза так упорно продолжала верить в проклятие семейства Фонтана. Это служило для нее оправданием. Пока миф о несчастливых младших дочерях был жив, Роза могла говорить себе, что в судьбе Поппи виновато проклятие, а сама она тут ни при чем.

– И я совсем не обрадовалась, когда спустя годы секрет Розы вышел наружу. Джозефина заболела, и Альберто велели сдать для дочери кровь. – Поппи качает головой. – Если бы он согласился сделать анализ, когда я его об этом просила, то узнал бы, что, поскольку и у него, и у Розы положительный резус, у них никак не мог родиться ребенок с отрицательным резусом. Альберто скончался вскоре после смерти Джозефины, но он успел попросить у меня прощения. Думаю, бедняга умер от разбитого сердца.

– Господи, он, наверное, чувствовал себя жертвой предательства!

– Ага, – кивает Люси. – Закон бумеранга: вспомни, как он в свое время отказался поверить Поппи.

– Таким образом ты получила доказательства, – говорю я Поппи.

– Да, но у меня нет желания ими воспользоваться. Роза – несчастная женщина. Она потеряла дочь и мужа. Я не стану настраивать против нее всю семью. – Поппи смотрит мне в глаза. – И тебя, Эмилия, прошу о том же.

Я опускаю глаза:

– Я уже все ей высказала. Пожалуйста, не сердись!

Поппи берет меня за руку:

– Конечно, солнышко. Но прошу тебя, обещай мне, что, пока Роза жива, больше никто из родных об этом не узнает.

Моя прекрасная благородная бабушка до сих пор защищает свою сестру.

Поппи достает из конверта фотографию и бережно, как очень хрупкую и ценную реликвию, кладет ее на стол:

– Мое любимое фото.

Это старый пожелтевший снимок, сделанный «Поляроидом». Я сразу узнаю наш старый коричневый диван. На диване – молодая брюнетка в каком-то жутком свитере с подплечниками печально смотрит на младенца, которого держит на руках. Она такая милая… и хрупкая. Я смеюсь сквозь слезы и провожу пальцем по ее лицу.

– Мама…

– Господи Иисусе! – вдруг восклицает кузина. – Поппи, да вы с Эмилией прямо одно лицо!

Я смотрю на женщину сорока с чем-то лет, которая сидит рядом с мамой. Стройная, темноволосая и темноглазая. Она держит на коленях двухлетнюю Дарию, одной рукой обнимает свою дочь Иоганну-Джозефину и улыбается в объектив.

– Так вот оно что, – говорю я, а сама глаз не могу отвести от молодой бабушки. – Теперь я понимаю, почему Роза никогда меня не любила. – А ведь я и впрямь невероятно похожа на эту храбрую и самоотверженную, мудрую и прекрасную женщину, которая дала жизнь моей маме. – Все очень просто: глядя на меня, Роза видела тебя, Поппи. Я не давала ей забыть правду.

Глава 56

Эмилия

Одиннадцать месяцев спустя.

Треспиано

Яркое солнце. Я прикрываю ладонью глаза. Теплый бриз ласкает кожу. Вдыхаю ароматы роз и шалфея. В увитой плющом беседке под пурпурной бугенвиллеей сидят Люси и София. Я смотрю на них, и мое сердце наполняется любовью. София уткнулась носом в айпад, а кузина устроилась за маленьким металлическим столиком, положив ноги на стул напротив, и любуется виноградниками.

Подхожу к ним по выложенной каменными плитками дорожке. Люси, увидев меня, улыбается. Она загорела под тосканским солнцем, волосы коротко подстрижены и взлохмачены.

– Ну наконец-то! – радуется Люси. – Хоть будет с кем поговорить. А то эта красавица, – она показывает большим пальцем на Софию, – никак не оторвется от твоего романа.

– Не мешай! – София машет на нее рукой, но глаза от айпада не поднимает.

Мой будущий роман! Я не могу в это поверить. Это пока черновая версия, которую еще предстоит шлифовать и доводить до ума, но редактор предсказывает, что осенью он станет настоящим бестселлером. История прекрасной итальянки, которая в шестидесятые годы полюбила скрипача из Восточной Германии. Я закрываю глаза и мысленно благодарю бабушку Поппи. Она вдохновила меня. Без нее у меня не хватило бы смелости или просто душевных сил, чтобы поделиться этим сюжетом со всем миром.

Представляю, как Поппи грозит мне пальцем и говорит: «Не обманывай себя, Эмилия. Раньше ты просто не могла найти свой голос. А теперь обрела его, и следующий роман будет только твоей историей».

Интересно, она все еще верит, что я встречу свою настоящую любовь? Для некоторых людей непременное условие счастья – это обручальное кольцо на пальце. Но мы с Поппи не из таких. В Италии Поппи сняла фамильное проклятие семейства Фонтана: она помогла мне обрести свободу, заставила поверить в себя. Теперь я могу выбирать: влюбляться мне или нет, вступать в брак или оставаться незамужней. Но одно я знаю точно: все возможно.

– Вот смотрю я на вас с Софией и вижу: вы по-настоящему счастливы.

Кузина улыбается. Это искренняя улыбка: она идет из глубины души и светится в глазах.

– Все просто супер, вот если бы только еще не этот чертов океан между нами. – Люси пожимает плечами. – Que será, será. Кто знает, что ждет нас впереди? А пока мы счастливы. Неделя здесь – неделя там. Пацанам нравится в Бенсонхёрсте. Я тебе говорила, что Франко хочет стать барбером? – Кузина смеется. – Дедушка Дольфи уже и кресло для него зарезервировал. Да, кстати, они все в апреле приедут на свадьбу твоего папеньки.

– Отлично!

Отец в прошлом месяце попросил руки у миссис Фортино, и они, вообще-то, настаивали на проведении скромной церемонии. Но когда две итальянские семьи решили породниться, скромная свадьба – это оксюморон. Так что торжество предполагается с размахом. И думаю, в глубине души папа этому даже рад, просто стесняется признаться.

Люси разглядывает растущую рядом хурму, ее осенняя крона напоминает мозаику из оранжевых и темно-желтых плодов.

– Знаешь, я постоянно искала того, кто меня полюбит, а на самом деле хотела полюбить сама.

– Главное, что твоя мечта исполнилась.

Люси кивает:

– И твоя тоже, Эм. Даже не верится, что моя кузина – известная начинающая писательница.

Я машу на нее рукой:

– Какая там известная! И вообще, «известная» и «начинающая» – это два взаимоисключающих понятия.

Люси закатывает глаза:

– Не цепляйся к словам! Главное, что я жутко тобой горжусь, и ты тоже должна гордиться собой. Нечего скромничать!

У меня оживает мобильный.

– Это Дария, – говорю я, – потом ей перезвоню.

Люси наклоняет голову набок:

– Ты еще не сказала ей?

– Пока нет.

– Но теперь уже можно. Поппи ведь разрешила поднять занавес после смерти Розы.

– Прошло всего полгода. Дар еще горюет. Они с Розой были очень близки. Но когда-нибудь я обязательно расскажу ей правду. Она и девочки должны узнать, какой невероятной женщиной была Поппи – их бабушка и прабабушка.

– И какой злобной каргой была Роза.

– Нет. Поппи права: бедняга попала в капкан лжи и это отравило ее душу. Представляешь, когда мы с Поппи разговаривали с Розой по фейстайму всего за несколько часов до ее смерти, она плакала.

– Да ты что? Прямо настоящими слезами? Как у людей?

Я не могу сдержать улыбку:

– Ага. Мне показалось, что даже ее сиделка была в шоке.

Тут кто-то подходит ко мне сзади и начинает разминать мои плечи. Я вздрагиваю, потом смотрю наверх. Вижу Габриэле и похлопываю его по руке:

– Доброе утро, Гэйб.

– Buongiorno, bellezza.

Что называется – почувствуйте разницу. Год назад я бы растаяла от одного лишь прикосновения этого мужчины. Я вспоминаю, как тогда, вернувшись в свою комнату – красная как рак да еще с разбитым сердцем, – чувствовала себя донельзя униженной. А сегодня тот день для меня – самое романтичное свидание в моей жизни.

Тогда я думала, что поцелуи – это обещания, а секс предполагает совместное будущее. Теперь я стала умнее и смотрю на жизнь более реалистично. Если меня спросят, была ли у меня несчастная любовь, я с гордостью признаю, что да, и не стану скрывать, что тогда героем моего романа был Габриэле Вернаско.

Я слышу шум мотора и непроизвольно расправляю плечи. Над подъездной дорогой поднимаются клубы пыли.

– Он приехал! – Я вскакиваю из-за стола и бегу в обход дома к парадному входу.

Мне навстречу идет Рико в слаксах цвета хаки и соломенной шляпе. В одной руке у него футляр со скрипкой, а в другой небольшой металлический контейнер. Он опускает все на землю и протягивает ко мне руки:

– Mein Mädchen.

– Mein Ора! – Я тычусь лицом ему в грудь и буквально задыхаюсь от нахлынувших чувств.

Рико наконец отходит на шаг и спрашивает:

– Как ты?

– Мне так не хватает Поппи!

– Она была бы счастлива, что мы все, как и договаривались, собрались вместе в день ее рождения.

Все, кроме нее самой. Мы с Рико наверняка одновременно об этом подумали.

– Ты подарил ей самые счастливые месяцы в ее жизни.

– И ты тоже, мы оба, – срывающимся голосом поправляет меня дедушка.

Взявшись за руки, идем к «Каза Фонтана», к дому, где когда-то жила его любимая. Рико останавливается за пару шагов до крыльца и шарит рукой в кармане.

– Наше pied-à-terre в Равелло. – Он протягивает мне старый медный ключ. – Мы с Поппи всегда хотели, чтобы ты стала его хозяйкой.

Я отступаю на шаг:

– Нет, я не могу. А как же Ян?

Дедушка мягко, но уверенно вкладывает ключ мне в руку:

– Ян согласен. Ты наша внучка, так что квартира твоя. Только тебе нужно будет встретиться с адвокатом – это наш хороший знакомый, потом объясню, где его найти, – и подписать кое-какие бумаги. Мы с Поппи подумали, что наша полная счастливых воспоминаний квартира станет для тебя трамплином в будущее.

Я смотрю на ключ. Он как символ всего, что ждет меня впереди.

– Спасибо, дедушка! Мы с тобой будем жить там вместе. Я куплю диван…

Рико похлопывает меня по щеке:

– Я должен вернуться в Германию. Но ты обязательно купи диван… Я буду к тебе приезжать. – Он улыбается. – И Лучана тоже станет тебя навещать. И София с мальчиками. А еще, придет время, наверняка и Дария с девочками захочет погостить в Италии.

Дария. Как бы это было хорошо!

Мы ждем, пока сумерки не опустятся на поле, где когда-то в поте лица трудились мои прадедушка с прабабушкой и их дети. Мы поднимаемся на холм. Вечер теплый, тишину нарушают только стрекот насекомых и шорох травы у нас под ногами.

Я расстилаю одеяло, а Рико ставит на землю футляр со скрипкой, потом с нежностью целует металлический контейнер.

Мы с дедушкой и Люси по очереди берем из контейнера по горсточке праха Поппи. Рико поворачивается лицом на запад, туда, где небо уже окрасилось в персиковые и лавандовые тона:

– Как мы тебе и обещали, mio unico amore. Последний закат в Тоскане.

Он достает скрипку. Звучат сладостно-горькие аккорды «Que será, será». Я поднимаю руку к небу и раскрываю сжатый кулак. Легкий бриз подхватывает пепел, и на мгновение прах Поппи сверкает в лучах заходящего солнца… А потом исчезает за горизонтом, растворяется в бесконечности.

У меня перед глазами оживает картинка: бабушка Поппи и моя мама вместе – они смеются, обнимаются и танцуют на небесах.

– А почему бы и нет? – шепчу я. – В этом мире нет ничего невозможного.

Глава 57

Эмилия

Несколько дней спустя.

Амальфитанское побережье

День клонится к закату. На берегу двое мужчин в черных робах складывают зонтики и шезлонги. Я сверяюсь с картой и быстрым шагом иду по улочкам прибрежного города Амальфи.

Выхожу на усаженную деревьями Виа Помикара и снова сверяюсь с телефоном, чтобы найти адрес адвоката, про которого говорил мне дедушка. Проходя мимо белого оштукатуренного и увитого плющом и бугенвиллеей дома, совершенно случайно замечаю над дверью табличку «Studio Legale di De Luca e De Luca»[83].

Толкаю вишневого цвета полированную дверь. Она со скрипом открывается, и я захожу внутрь. Еще несколько минут, буквально пара формальностей – и я стану домовладелицей. У меня от счастья буквально крылья за спиной вырастают.

Приемная стильно обставлена, но в ней ни души. Куда же подевались все сотрудники конторы? Где-то в глубине дома играет радио.

Иду дальше и тихо подаю голос:

– Эй, есть тут кто?

Музыка звучит громче. Я подхожу к открытой двери и замираю на месте. Мужчина лет тридцати сидит, положив ноги на стол. У него небольшая бородка, а на груди – раскрытая книга. Голова откинута назад. Сотрудник конторы так сладко посапывает, что просто нельзя не улыбнуться.

Я громко покашливаю. Мужчина вздрагивает, выпрямляется, и книга падает на пол.

– Merda! – восклицает он.

«Merda» в переводе с итальянского означает «дерьмо».

Он смотрит на меня и быстро поднимает книгу; кажется, это какой-то криминальный роман.

– Scusi.

– Ничего, – говорю я, – это вы меня простите… Я вас, – хочется сказать «разбудила», но я выбираю более мягкое выражение, – потревожила.

Мужчина, как я понимаю, адвокат, проводит рукой по волосам и поправляет галстук:

– Все хорошо, просто ваше появление… э-э-э… несколько неожиданно… – Он быстро берет со стола очки, надевает их и смотрит на меня. Прищуривается. – Мы знакомы?

– Нет. Но на прошлой неделе я говорила по телефону с кем-то из сотрудников вашей фирмы. Возможно, даже с вами. Мы договорились, что я приду сегодня, чтобы подписать бумаги, которые оставила моя тетя, то есть бабушка.

Адвокат просматривает папки с бумагами на столе:

– Вы, должно быть, беседовали с моим отцом. У него сегодня выходной. – Он достает одну папку и, прищурившись, смотрит на титульный лист. – Вы Эмилия Антонелли?

– Да, это я.

– Угу, внучка Поппи и Рико. Ну наконец-то! – Он пожимает мне руку. – Здравствуйте, Эмилия. – (Какая у него теплая рука!) – Я Доменико Де Лука. – Он опять ко мне присматривается. – И все-таки я точно где-то вас видел.

– Вряд ли. Я ничего подобного не припоминаю.

– Может, раньше… месяцев шесть или восемь назад? Я просто не способен забыть такое красивое лицо.

Еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

– Спасибо за комплимент, но вы наверняка что-то путаете.

– А вот мне так не кажется. – Доменико встает и поглаживает бороду.

Я смотрю на бумаги:

– Это для меня?

– А-а, ну да, – спохватывается адвокат.

Он жестом предлагает подойти к другому столу, отодвигает для меня стул. Я сажусь, а он устраивается рядом.

Доменико высокий и широкоплечий, а когда он пододвигает ко мне первую страницу, я замечаю, что у него на пальце нет обручального кольца. Не то чтобы мне это очень интересно – просто замечаю, и все. Пока читаю документ, Де Лука объясняет мне значение некоторых юридических терминов. Голос у него глубокий и, признаться, и впрямь почему-то кажется мне знакомым. А еще от этого симпатичного юриста словно бы исходит тепло, и от него вкусно пахнет мылом. Мужской запах. Это мешает мне сосредоточиться.

Я отрываюсь от бумаг и понимаю, что адвокат замолчал.

Доменико внимательно смотрит на меня:

– Нет, определенно я помню это лицо и эти глаза. – Он приподнимает руку, как будто хочет прикоснуться к моей щеке. – Мы с вами встречались в кафе «Джардини»? Скажите, что да.

Я трясу головой:

– Никогда о таком даже не слышала.

Он не отрывает от меня глаз:

– А может, вы позволите пригласить вас на ужин? И мы разрешим эту загадку?

С тобой все ясно, красавчик. Небось решил, что ты неотразим и на тебя клюнет любая неопытная синьорина. Как бы не так: со мной этот номер не пройдет.

– Давайте лучше подпишем бумаги, – говорю я и достаю из сумочки авторучку.

Я качу чемодан на колесиках по выложенной булыжником улочке. Здороваюсь с проходящей мимо парочкой. Равелло окрашен в бронзовый цвет, где-то внизу волны с шумом набегают на берег. Вспоминаю валлийское слово, которое когда-то слышала от Поппи. «Hiraeth». Поппи тогда сказала, что в один прекрасный день я пойму, что оно значит. Сегодня этот день настал. Бабушка была права. У меня такое чувство, что этот приморский городок в тысячах миль от того места, где я родилась и выросла, и есть мой дом, по которому я тосковала всю свою жизнь.

Останавливаюсь возле розового оштукатуренного здания. Тускло светятся окна старой пекарни. Я представляю, как там шестьдесят лет назад пекла рано утром хлеб моя бабушка. За мутным стеклом витрины – табличка «Affittasi»[84].

Пытаюсь рассмотреть, что там внутри. Ожидаю увидеть металлический потолок, печи и неровные оштукатуренные стены, но вижу идеальный интерьер книжного магазина с полками от пола до потолка по центру и небольшим пространством для чтения в глубине.

Пока иду во внутренний двор, я пытаюсь понять: нужен ли Равелло такой книжный магазин?

Стоит зайти во двор, и шум площади тут же умолкает. Вокруг все увито плющом и розами. Под лимонным деревом – столик с двумя стульями. Я невольно улыбаюсь: идеальное место, чтобы, спокойно расположившись в тени, сочинять очередной роман.

Обернувшись, я вижу порог дома и сразу перестаю улыбаться. Смогу ли я когда-нибудь подниматься по лестнице и не думать о том, как моя беременная бабушка лежала, едва живая, на этих ступенях? Она выдержала, у нее хватило сил и благородства, чтобы достойно пройти через все испытания. Надеюсь, мой шрам будет служить мне напоминанием о том, что и я смогу все вынести и преодолеть. В конце концов, я внучка Поппи Фонтана.

Старым медным ключом я открываю замок. Дверь со скрипом распахивается. Вхожу в квартиру Поппи и Рико, теперь это мой дом. Здесь, в Равелло, я напишу свой следующий роман. А почему бы и нет? В этом мире нет ничего невозможного.

Я щелкаю выключателем. Оживают картины: старая, с маками, и другие, более современные. Прохожу в гостиную. Слезы застилают глаза, когда я вижу фотографию, которую сделала Люси год назад во дворе больницы. Она стилизована под ретро и занимает бóльшую часть стены. На снимке я сижу между Поппи и Рико и радостно смеюсь. Бабушка целует меня в щеку, а дедушка смотрит на меня с невероятной нежностью, тепло которой я только сейчас начинаю по-настоящему ощущать.

Хожу из комнаты в комнату, улыбаюсь и мысленно благодарю бабушку с дедушкой. Эта квартира – просто мечта. Откуда они знали, что именно здесь я почувствую себя дома?

На столе в кухне лежит записка на итальянском:

Добро пожаловать домой, Эмилия.

Верю, что ты полюбишь это место, как в свое время полюбили его мы с бабушкой. Вспоминай о нас, когда будешь с бокалом вина провожать солнце на крыше.

Елена с Яном шлют тебе привет и наилучшие пожелания. Они будут рады с тобой повидаться, когда ты здесь обустроишься. Я приеду в следующем месяце, и мы вместе поужинаем.

До встречи!

С любовью,

дедушка.

P. S. Надеюсь, проблем с подписанием бумаг не возникло. Синьор Де Лука, наш адвокат, – настоящий подарок небес.

Взгляд фиксируется на слове «адвокат», и я сразу все вспоминаю.

Сверяюсь с часами на руке. Почти семь. Надеюсь, он еще там, читает свой детектив?

В мозгу, как вспышка, слова Поппи:

Мне представляется, что это будет интеллектуал. Мечтатель… Любитель литературы.

Пролистываю в телефоне деловые номера, нахожу нужный. Сердце буквально выскакивает из груди. Он отвечает после второго гудка:

– Нико де Лука.

– Я знаю, где мы виделись, – говорю я, а сама улыбаюсь. – Помните, я еще перепутала вас с авокадо?

Мой собеседник секунду молчит, а потом меня волной накрывает его теплый смех.

– Да! Точно! Кафе «Джардини». Напротив пекарни «Пьяченти».

Я улыбаюсь по пути в коридор:

– Вы, кажется, в тот день были в солнцезащитных очках и еще в шляпе, если не ошибаюсь.

– А самое главное: я тогда был чисто выбрит!

А ведь точно. Борода! Это она сбила меня с толку!

Захожу в спальню Поппи и Рико, то есть теперь в мою спальню. В местном соборе звонят колокола. Отодвигаю занавески и смотрю на площадь, на церковь в лучах заката. И замечаю:

– Столько времени прошло. Даже не верится, что вы меня помните.

– Такую встречу не забудешь. Вы возникли передо мной, как ангел, и напомнили о моей мечте.

О какой еще мечте? Я припоминаю наш разговор:

– Вы тогда, кажется, что-то говорили о пекарне?

– Sì. А теперь вы – владелица дома.

Я ничего не понимаю:

– Как? Я? Весь дом принадлежит мне? Вместе с пекарней?

– Sì. Я же объяснил вам это, перед тем как вы подписали бумаги.

У меня перехватывает дыхание. Боже, до чего же я благодарна бабушке и дедушке за столь щедрый подарок! Но как мне теперь поступить?

– То есть теперь мне нужно найти арендатора? – уточняю я. – Я ничего не понимаю в коммерческой недвижимости.

– Не волнуйтесь. Мой отец поможет вам во всем разобраться. Или дядя. – Доменико выдерживает паузу, а когда начинает говорить снова, в его голосе звучит скрытая надежда, и в то же время он как будто меня соблазняет. – Но может быть, Эмилия, вы предпочтете выбрать меня?

Я буквально лишаюсь дара речи. В душе понимаю, что его вопрос – это предложение. Я счастлива, я владелица pied-à-terre и чувствую себя здесь по-настоящему дома. У меня лучший в мире дедушка, любящие сестры: родная, Дария, и двоюродные – Лучана и Кармелла. Да, есть еще Мэтт Кузумано, мой двоюродный зять, или как там это правильно называется? Да как ни назови, важно, что он по-прежнему остался моим лучшим другом. А еще у меня куча родственников в Германии, и я буду счастлива с ними повидаться. И самое главное – скоро опубликуют мой роман. Столько всего, и стоит ли рисковать ради шанса стать любимой… познать радости и горести любви?

Его предложение – оно как мост. Я могу его перейти, а могу и отправиться в обход. Прямо чувствую, как Поппи берет меня за руку и говорит: «Никогда не упускай шанса полюбить, не проходи мимо и для начала хотя бы внимательно присмотрись к человеку, прежде чем его отталкивать».

– Простите, Эмилия, – добавляет Нико, – боюсь, я слишком навязчив.

Я отпускаю занавеску и поворачиваюсь спиной к окну. Лучи заката падают на стену над дверью. Подхожу ближе и прищуриваюсь. Вырезанные ножом буквы закрашены, но я их различаю. Одну… потом вторую. По спине у меня бегут мурашки. Я отчетливо вижу надпись:

Мы выбираем любовь.

ПФ + ЭК.

– Все нормально, – отвечаю я и, зажмурившись, признаюсь: – Я выбираю вас.

От автора

Дорогой читатель!

Несколько лет назад я получила из Германии письмо – очень длинное, на шести страницах. Написал его Дитер Кречмар. Это старый человек, его детство прошло в Германии во время Второй мировой войны, он на себе испытал все «прелести» нацистского режима, а потом жил в ГДР за «железным занавесом». В 1965 году Дитер и Иоганна – любовь всей его жизни – бежали из Дрездена на Запад. Дитер стал знаменитым фокусником, и теперь он хотел, чтобы я помогла ему написать мемуары.

Я ответила Дитеру, что его история просто потрясающая, но я, к сожалению, не занимаюсь нон-фикшн. Мы стали переписываться и даже пару раз встречались, когда Дитер приезжал в США.

Но его история – она никак меня не отпускала. Я не переставала думать об этом человеке и о том, через что ему пришлось пройти. А потом я взглянула на проблему под другим углом: каково это, когда один из влюбленных оказывается в свободной стране, а второй остается за «железным занавесом»? И вскоре у меня родился замысел романа. Правда, главной героиней его стала итальянская женщина, но мой друг из Германии любезно позволил мне использовать в романе эпизоды своей жизни и даже сказал, что это доставит ему радость.

Надеюсь, вам понравились Поппи и Рико, Эмилия и Люси.

Я писала эти персонажи и придумывала их приключения с огромным удовольствием.

До новых встреч!

С наилучшими пожеланиями,

искренне ваша

Лори Спилман.

Благодарности

Одна из задач литературного творчества – передавать мысль не напрямую, а посредством художественных образов. И хотя я всячески постаралась продемонстрировать свою сердечную благодарность тем, кто помогал мне в процессе создания романа, уверена, что этого недостаточно. Поэтому я все же прибегну к простым словам и попытаюсь с их помощью выразить свою глубочайшую признательность многим людям.

Прежде всего я хочу от всего сердца сказать спасибо моему дорогому другу Дитеру Кречмаре, благодаря которому появился Эрих Краузе. Дитер, спасибо, что связались со мной, писательницей, которая живет в тысячах милях от вашего дома в Германии, и поделились своими сладостно-горькими воспоминаниями. Пусть история вашей жизни отразилась в этом романе лишь косвенным образом, но ваши сила духа и способность преодолевать трудности, ваше золотое сердце и чувство юмора освещали мне путь в этом долгом творческом путешествии.

Тетя Поппи, должно быть, подарила мне счастливую монетку, потому что мой литературный агент Дженни Бент и ее замечательные коллеги из разных стран мира – настоящий подарок судьбы. Я искренне благодарна каждому из этих людей.

Я в полном восторге от работы с фантастической командой издательства «Berkley» под руководством Клэр Цион и особенно благодарна своему блестящему редактору Саре Блуменсток. Благодаря ее вниманию к деталям и недюжинному терпению эта история многое выиграла. Также хочу выразить признательность другим преданным своему делу специалистам: въедливому корректору и сотрудникам отделов рекламы, продаж и маркетинга.

Grazie mille моим дорогим друзьям Джоу и Элейн Натоли за то, что они щедро потчевали меня рассказами о своей жизни в Бенсонхёрсте и помогли понять суть феномена большой итальянской семьи в Америке. Миллион благодарностей дивной Вики Моерман, которая поделилась со мной личными фотографиями из Италии. Ее красноречивые описания оживили эту далекую страну в моем воображении.

Огромный респект моим бесценным друзьям, которые во время написания этого романа всячески меня поддерживали. Особенно хочется поблагодарить Линду Зилстру, Кати О’Нил, Джули Лоусон Тиммер и мою сестру Натали Кифер. А еще я очень признательна и всегда отдаю должное моей давней читательнице и коллеге по перу, блестящей и искрометной Эми Бейли Олл.

Благодарю моих чудесных друзей: читателей, блоггеров и продавцов книг. Я польщена и отчасти даже смущена тем, что вы относитесь ко мне с такой неподдельной теплотой. Спасибо, что ждете и с энтузиазмом встречаете мои романы, рассказываете о них другим и делитесь со мной своими мыслями.

Я невероятно признательна родителям, Господу Богу и своему ангелу-хранителю: надеюсь, я достойна вашей любви. И наконец, огромное спасибо моему мужу Биллу, без которого у меня точно бы ничего не получилось.

Примечания

1

Дедушка Альберто (ит.).

2

Добрый день, Роза (ит.).

3

Быстро (ит.).

4

Да, бабушка (ит.).

5

Спасибо (ит.).

6

Восхитительно! (ит.)

7

Моя сладкая племяшка (ит.).

8

Моя дорогая (ит.).

9

Почта (ит.).

10

Тихо! (ит.)

11

Прости (ит.).

12

Неприличная, непристойная (ит.).

13

Понимаешь? (ит.)

14

Замечательно! (ит.)

15

Скорый брак (ит.).

16

Пошли обедать! (ит.)

17

Восхитительная паста, Роза (ит.).

18

Просто восторг! (ит.)

19

Опасна (ит.).

20

Не понимаю (ит.).

21

Мне жаль (нем.).

22

Мак (нем.).

23

Эй! (ит.)

24

До свидания! (ит.)

25

Кондитерская (ит.).

26

Пламя, огонь, факел (ит.).

27

Этот! (ит.)

28

Букв. «бегство из Республики» (нем.); незаконное перемещение гражданина ГДР в ФРГ или Западный Берлин.

29

Крылатые львы (ит.); прозвище футбольного клуба «Венеция».

30

Любовь моя (ит.).

31

Солнышко (ит.).

32

Паолина! Добро пожаловать, любовь моя! (ит.)

33

Моя единственная любовь (ит.).

34

Большое спасибо (нем.).

35

Большое спасибо (ит.).

36

Вот так (фр.).

37

О Господи! (ит.)

38

Чего ради волноваться? (ит.)

39

Горячие парни (ит.).

40

Спокойной ночи (ит.).

41

Моя куртка (ит.).

42

Имеется в виду Филлип Кэлвин Макгроу – американский психолог, писатель, ведущий популярной телевизионной программы «Доктор Фил».

43

Что будет, то и будет (исп.).

44

Что бы ни произошло, нам не дано знать будущего (англ.).

45

Забастовка (ит.).

46

Рубец (ит.).

47

Привет (ит.).

48

Какая красота! (ит.)

49

Просто изумительно (ит.).

50

Твое здоровье (ит.).

51

Колокольня Джотто (ит.).

52

Жизнерадостность (фр.).

53

Моя дорогая; родная (ит.).

54

Совпадение (ит.).

55

Просто супер! (ит.)

56

Идеально (ит.).

57

Да. Вкусно (ит.).

58

Радуйся, Мария, преисполненная благодати! (лат.)

59

Славься, славься Господь (лат.).

60

Хорошо. Да (ит.).

61

Пока, дружище (ит.).

62

Общенациональная забастовка (ит.).

63

Аэропорт Флоренции, Перетола (ит.).

64

Это вы? (нем.)

65

Позволь тебе представить (нем.).

66

Моя жена (нем.).

67

Нет. Нет (нем.).

68

Автомастерская Краузе (нем.).

69

Адвокат (ит.).

70

Это мой отец, Сальваторе (ит.).

71

Американская девушка (англ.).

72

Приятно познакомиться (ит.).

73

Джорджио! Еще один кофе, пожалуйста (ит.).

74

Пристанище, второй дом (фр.); имеются в виду квартира или дом, расположенные на некотором расстоянии от основного места жительства человека, куда хозяин недвижимости только наезжает время от времени.

75

Дедушка (нем.).

76

Сыр (ит.).

77

Мой (ит.).

78

Прекрасный пекарь (ит.).

79

Красавица (ит.).

80

Добрый день, Эмилия (нем.).

81

Доброе утро (нем.).

82

Небольшой городок Херши называют самым сладким местом на Земле, поскольку именно там расположена крупнейшая в мире кондитерская фабрика.

83

«Юридическая контора Де Лука и Де Лука» (ит.).

84

«Сдается в аренду» (ит.).

Content

Лори Нельсон Спилман
Счастливые сестры Тосканы

Пролог

Глава 1 Эмилия

Глава 2 Эмилия

Глава 3 Эмилия

Глава 4 Эмилия

Глава 5 Эмилия

Глава 6 Эмилия

Глава 7 Эмилия

Глава 8 Поппи

Глава 9 Эмилия

Глава 10 Эмилия

Глава 11 Эмилия

Глава 12 Эмилия

Глава 13 Поппи

Глава 14 Эмилия

Глава 15 Эмилия

Глава 16 Поппи

Глава 17 Эмилия

Глава 18 Эмилия

Глава 19 Эмилия

Глава 20 Поппи

Глава 21 Эмилия

Глава 22 Эмилия

Глава 23 Поппи

Глава 24 Эмилия

Глава 25 Эмилия

Глава 26 Эмилия

Глава 27 Поппи

Глава 28 Эмилия

Глава 29 Эмилия

Глава 30 Эмилия

Глава 31 Эмилия

Глава 32 Эмилия

Глава 33 Эмилия

Глава 34 Эмилия

Глава 35 Поппи

Глава 36 Эмилия

Глава 37 Поппи

Глава 38 Эмилия

Глава 39 Поппи

Глава 40 Эмилия

Глава 41 Эмилия

Глава 42 Поппи

Глава 43 Эмилия

Глава 44 Эмилия

Глава 45 Поппи

Глава 46 Эмилия

Глава 47 Поппи

Глава 48 Эмилия

Глава 49 Эмилия

Глава 50 Эмилия

Глава 51 Эмилия

Глава 52 Эмилия

Глава 53 Эмилия

Глава 54 Поппи

Глава 55 Эмилия

Глава 56 Эмилия

Глава 57 Эмилия

От автора

Благодарности

Примечания