В. В. Стратонов

ПО ВОЛНАМ ЖИЗНИ

Том I

Новое литературное обозрение

Москва

2019

Серия выходит под редакцией А. И. Рейтблата.

Рукопись выявлена в архиве и скопирована К. В. Ивановым; подготовка текста В. Л. Гениса и К. В. Иванова; предисловие К. В. Иванова; комментарии В. Л. Гениса при участии К. В. Иванова; послесловие, аннотированный именной указатель и библиографический список В. Л. Гениса.

© В. Л. Генис, комментарии, 2019

© К. В. Иванов, предисл., комментарии, 2019

© OOO «Новое литературное обозрение». Оформление, 2019

* * *

Бурная жизнь астронома, потом чиновника, затем банковского служащего, а потом опять астронома В. В. Стратонова

Имя Всеволода Викторовича Стратонова (1869–1938) — автора публикуемых воспоминаний — было на долгое время вычеркнуто из российской историографии. Вычеркнуто в буквальном, грубом смысле этого слова — с изъятием его книг из фондов российских библиотек, удалением соответствующих каталожных карточек, со старательным замалчиванием его роли в ряде событий, серьезно повлиявших на ход российской истории. Случилось это по ряду причин, не все из которых были политическими. Да, с одной стороны, возглавив забастовочный комитет профессоров Московского университета, он навлек на себя немилость большевистских властей, был арестован и вскоре выслан на так называемом «философском пароходе». Однако, с другой стороны, на момент высылки Стратонов находился в конфликтных отношениях с большинством российских астрономов (подробнее об этом пойдет речь далее). Противоречивое сочетание качеств политически тонко организованного и вместе с тем непримиримо конфликтного человека проходит через всю жизнь Стратонова. Как мы писали в одной из предыдущих публикаций, «за что бы ни брался Стратонов, он везде оставлял глубокий след, но память о нем выветривалась слишком быстро»[1]. Словом, опала Стратонова была результатом в том числе конъюнктурного поражения, а не только открытой идеологической оппозиции.

В 1990‐е гг. В. В. Стратонов был реабилитирован — как политически, так и профессионально[2]. Его научно-административные «авантюры» в период большевистского переворота были признаны скорее благом, чем злом, вполне оправданным последующей научной продуктивностью созданных им научных учреждений, прежде всего — ГРАФО. Стратонов основал первую в России астрофизическую организацию, выработав принципиально новый подход к проведению астрономических исследований. Согласно этому подходу, оптические инструменты следовало располагать в местах, благоприятных для наблюдения, а центры обработки данных — институты — в столицах, чтобы научный коллектив имел возможность быстрого обмена информацией с другими учреждениями. Перед высылкой Стратонову удалось найти квалифицированного преемника своего начинания — В. Г. Фесенкова, под руководством которого организационный комитет ГРАФО был преобразован в Государственный астрофизический институт (ГАФИ). В 1931 г., на волне укрупнения и централизации научных учреждений, ГАФИ был объединен с Московским астрономо-геодезическим научно-исследовательским институтом и обсерваторией Московского университета, в результате чего возник Государственный астрономический институт им. П. К. Штернберга (ГАИШ) — самое титулованное астрономическое учреждение СССР. ГАИШ унаследовал традиции, выработанные в течение десятилетия работы ГАФИ. Это следует хотя бы из того, что печатное издание института — «Труды ГАИШ» — продолжило порядок нумерации томов не Московской обсерватории, а «Трудов ГАФИ».

Сегодня о Стратонове упоминают и в историко-научных статьях[3], и в работах по истории белой эмиграции[4], и в политических обзорах большевистских реформ в сфере образования[5]. Его имя включено в «Летопись Московского университета»[6]. Стали публиковаться[7] фрагменты его воспоминаний. И все же они не образуют полной картины. Будучи вырванными из контекста, они зачастую воспринимаются односторонне и порождают всевозможные аберрации. Между тем воспоминания Стратонова представляют собой целостное литературное произведение — с уникальным стилем, хорошо продуманной композицией, с многочисленными реминисценциями, упоминаниями одних и тех же эпизодов в различных контекстах, что делает их более многогранными и менее однозначными. Стратонов вложил в свои воспоминания много литературного труда и, видимо, действительно рассматривал их как своего рода «подведение черты». И настало время предоставить трибуну ему самому, что мы и делаем в предлагаемом читателю двухтомнике. В этом коротком предисловии я приведу лишь несколько уточнений, которые, надеюсь, позволят сообщить зачастую пристрастным суждениям Стратонова характер достоверного свидетельства.

Воспоминания были написаны Стратоновым в эмиграции. Дата подготовки рукописи не указана, однако, судя по упоминаниям в тексте, окончательная ее версия была подготовлена в начале 1930‐х гг., предположительно в 1934 г. Начало повествования приходится на детские годы, окончание — на высылку из России в 1922 г. Сам Стратонов разделил свои воспоминания на три части, по всей видимости, сознательно связав их с тремя значимыми этапами жизни на родине: события, приведшие его к службе в Ташкентской обсерватории (именно к службе, поскольку тогда она принадлежала военному ведомству), служба в качестве чиновника высокого ранга на Кавказе и бурный послереволюционный период, закончившийся высылкой. Далее я перечислю основные события жизни Стратонова и попытаюсь увязать их с соответствующими фрагментами его воспоминаний.

Всеволод Викторович Стратонов (1869–1938) был вторым (и последним) сыном в семье директора одесской Ришельевской гимназии Виктора Исаевича Стратонова. Детство и отрочество он провел в Екатеринодаре (в настоящее время — Краснодар), куда семья переехала в 1871 г. (Тогда отец Стратонова получил должность прокурора Екатеринодарского окружного суда.) Воспоминания Стратонова начинаются с описания жизни в Екатеринодаре. Он повествует в основном о светских событиях, хотя, по словам моего соавтора краснодарца Виктора Чумаченко, «это было в полном смысле слова детство, проведенное у церковных стен, с разыгрывающимися здесь массовыми сценами православных празднеств, венчаний и похорон, ежедневным колокольным звоном и ручейками людей, стекающимися к заутрене или вечерне»[8]. Окончив в 1886 г. с золотой медалью Кубанскую общевойсковую гимназию, Стратонов поступает в Новороссийский (Одесский) университет. Студенческие годы описаны им довольно подробно. Масса мелких деталей, упоминаемых Стратоновым, дает основание полагать, что с точки зрения изложенных фактов текст довольно верно отражает положение дел в университете. Это ценно для исторической реконструкции и верного прочтения мотивов действующих лиц.

Окончив в 1891 г. университет с дипломом 1-й степени и золотой медалью, присужденной за выпускную квалификационную работу по астрономии «Пассажный инструмент и определение географических координат», Стратонов начинает всерьез задумываться о том, чтобы посвятить свою жизнь астрономии. Проявив незаурядное упорство, после ряда перипетий он смог попасть в Пулковскую обсерваторию, где прошел двухгодичную подготовку по астрофизике — только зарождающемуся тогда новому астрономическому направлению. Время пребывания Стратонова в Пулкове приходится на период острой борьбы между «русской» и «немецкой» партиями в обсерватории, что подробно описано им в первой части воспоминаний. Кратковременное и в целом неудавшееся директорство выдающегося российского астрофизика Ф. А. Бредихина обернулось тем не менее индивидуальной удачей для Стратонова, поскольку именно от него он получил предложение стать астрофизиком недавно основанной Ташкентской астрономической и физической обсерватории.

Приняв предложение Бредихина, Стратонов сразу же попал в тренд передовых астрофизических исследований, что обеспечило ему научный успех. На сэкономленные деньги Военно-топографического отдела Генерального штаба для Ташкентской обсерватории был приобретен один из 13-дюймовых астрографов[9], изготовленных в рамках международной программы по составлению фотографического обзора неба. Это было время оптимизма, возникшего после того, как в астрономии начали массово применяться, как тогда казалось, «точные» и «беспристрастные» фотографические методы. По остроумному замечанию Э. С. Голдена, у астрономов возникло желание оставить своим потомкам «небо, аккуратно разложенное по коробочкам»[10]. Десять лет, проведенных в Ташкенте, Стратонов старательно фотографировал небо, пытаясь найти статистические закономерности в распределении звезд. Результатом этой работы стал объемный труд «Исследования строения Вселенной»[11], содержащий статистический анализ распределения звезд в Млечном Пути. Тогда еще ничего не знали о галактическом строении Вселенной, и это исследование вряд ли было прорывом. Тем не менее оно было одним из многих малых шагов к выяснению строения мира. Окончательный вклад в решение этого вопроса был сделан благодаря постройке великолепных высокогорных калифорнийских обсерваторий, технические характеристики которых многократно превышали скромные возможности ташкентского астрографа.

Энтузиазма Стратонова хватало на то, чтобы вести не только ночные, но и дневные наблюдения. Ночью он фотографировал звезды, а днем — Солнце. Он произвел тщательное измерение скоростей вращения поверхности Солнца на разных широтах. В результате он опубликовал еще одну работу — «О движении солнечных факелов»[12] — с уточнением закона вращения Солнца. Были и другие, не столь значительные работы по изучению нескольких звездных скоплений. Позже, оставив профессиональную астрономию, Стратонов на протяжении всей своей жизни активно занимался популяризацией и написал два учебника по астрономии[13]. Он опубликовал несколько книг, в том числе блестяще оформленную популярную монографию «Солнце»[14], которая удостоилась лестных отзывов со стороны известных отечественных ученых[15] и была рекомендована Министерством народного просвещения для использования в качестве поощрительного подарка выпускникам, окончившим гимназию с золотой медалью[16]. В эмиграции он написал учебник по астрономии для высших школ[17], который был переведен на чешский язык и долгое время использовался в Чехословакии в качестве наиболее распространенного учебного пособия по данной дисциплине[18].

В том, что касается отзывов Стратонова об особенностях военной и общественной жизни в Ташкенте, я хотел бы обратить внимание на некоторые обстоятельства службы в Туркестане, которые существенным образом влияли на выстраивание отношений в крае, хотя и не рефлексировались в повседневном мышлении. Например, в воспоминаниях Стратонова можно встретить множество оценочных замечаний, касающихся деятельности (и вообще образа жизни) военных геодезистов, в кругу которых он вынужден был находиться (напомним, что обсерватория относилась к военному ведомству). В общем и целом его оценка была негативной. Он считал их людьми серыми, думающими только о карьерном росте, лишенными каких-либо общественных, культурных и эстетических интересов. Между тем, как мы понимаем сегодня, ведущаяся в течение всего XIX в. рутинная работа геодезистов-топографов по наращиванию топографических сетей была одной из практик, сыгравших роль мощной трансформирующей силы как в политической, так и в интеллектуальной истории. Она серьезным образом способствовала определению вида современной политической карты мира и задала особый стандарт отношений между политиками, чиновниками и интеллектуалами.

Следует иметь в виду, что главная роль в управлении Туркестанским краем принадлежала военным. Стратонов же, судя по воспоминаниям о студенческих годах, относил себя скорее к миру «театров и кофеен» и был в собственных глазах гражданским интеллектуалом. Наблюдалось очевидное поведенческое несовпадение этих двух корпораций — военной администрации, взявшей на себя функции чиновничества в крае, и интеллектуалов гражданско-либерального крыла, представители которого были немногочисленны в Туркестане и попадали туда случайно. Стратонов оказался в чуждой для себя среде, и колкость его отзывов о сослуживцах, по всей видимости, определялась не столько особенностями его весьма непростого характера, сколько радикальными мотивационными расхождениями.

Тем не менее его интеллектуализм пленял, и он умел находить общий язык с наиболее влиятельными фигурами в крае. Например, в отличие от сослуживцев, у Стратонова были прекрасные дружеские отношения с генерал-губернатором — «полуцарем», часто заезжавшим к нему в гости и в одиночку, и с семьей, что крайне раздражало коллег Стратонова, особенно тех, кто имел более высокий чин. Указанное несовпадение интересов и ожиданий сразу же поставило Стратонова в сложное конфликтное положение с директором обсерватории Д. Д. Гедеоновым. Стратонов описывает его как ленивого ожиревшего человека. Между тем Гедеонов был неплохим геодезистом-теоретиком, его именем назван один из разработанных им геодезических методов. Кроме того, в качестве «производителя астрономических работ»[19] именно он был членом Русско-Английской комиссии для определения северо-западной границы Афганистана, не говоря уже об обширнейших топографических съемках, произведенных им в западной части Туркестанского края.

Со стороны действительно могло показаться, что военные геодезисты просто мчатся по накатанной колее карьерного роста, не обременяя себя лишними заботами. В воспоминаниях В. В. Стратонова есть такие строки: «Эти офицеры быстро делали карьеру по своей прямой дороге в ведомстве <…> они не имели нужды очень заботиться о своей карьере. Геодезистов в России было мало, а воинских геодезических постов относительно много. Карьера каждого была обеспечена в порядке простой очереди» (с. 222). Вероятно, так оно и было. Однако пребывание в «очереди» отнюдь не являлось праздным ожиданием. Корпус топографов формировался в основном из кантонистов — наиболее одаренных солдатских детей. Образование, которое они получали в Школе топографов, можно было назвать высшим — сферическая тригонометрия, высшая геодезия, гравирование, словорезание и т. д. Однако возможность стать офицерами они получали только по истечении 8–12 лет беспорочной службы в солдатском звании. При тогдашнем отношении к солдату вынести это испытание могли не все. Высоких чинов добивались только самые терпеливые, целеустремленные и… «серые», относящиеся к своему делу серьезно и честно, хотя и без излишней эмоциональности. А люди с живой натурой и тонкой душевной организацией (то, чего так не хватало Стратонову) не всегда благополучно доходили до финиша — удачной должности или отставки в высоком офицерском чине[20]. По достижении высоких чинов избранные геодезисты действительно получали необременительные административные должности, которые можно было бы назвать синекурой (что и наблюдал Стратонов, работая в Ташкентской обсерватории). Но путь к этим должностям был тернист. Постоянная смена климата во время непрерывно длящихся экспедиций, в том числе в малообитаемых уральских и зауральских регионах, приводила к развитию тяжелых болезней. Непрерывная работа с оптическими инструментами портила глаза. Все это требовало терпения, выносливости и умения сохранять профессиональные навыки в ситуациях очень далеких от даже приблизительного комфорта. Надо иметь это в виду, читая ироничные отзывы Стратонова о своих сослуживцах.

После десяти лет работы в Ташкенте Стратонов, отчасти из‐за длительного конфликта с директором обсерватории Д. Д. Гедеоновым, отчасти из‐за желания обеспечить более широкие перспективы своей постепенно увеличивающейся семье (в это время у него подрастали двое детей), покидает обсерваторию и после довольно продолжительных — около года — хлопот в Петербурге получает место помощника начальника военно-народной канцелярии наместника на Кавказе И. И. Воронцова-Дашкова. Летом 1905 г. он с семьей переезжает Тифлис. Здесь Стратонов работает до 1912 г., выполняя разнообразные поручения, в числе которых были разбор апелляций по гражданским делам, административные ревизии различных районов Кавказа, выпуск кавказских справочников-календарей и др. Став жертвой одной из многочисленных интриг при дворе наместника, Стратонов был вынужден оставить должность. Здесь опять надо принимать во внимание ангажированность Стратонова, иногда необъективного в отношении своих оппонентов. Например, будучи редактором газеты «Кавказ», он отзывается о другой местной газете — «Голос Кавказа» — как о «газетке бутербродной» (с. 281). Между тем это издание не уступало «Кавказу» ни по числу полос, ни по оформлению, ни, насколько я могу судить, по качеству публикуемых текстов.

Стратонов подробно повествует о своей службе на Кавказе в должности крупного чиновника. Здесь он опять воспринимается чиновничьей средой как лицо более или менее чужеродное. Его коллеги уничижительно называют его «астрономом», полагая, что это обстоятельство является препятствием для надлежащего несения службы. Он описывает двор наместника графа И. И. Воронцова-Дашкова и многочисленные служебные дрязги, уделяет много внимания национальной политике на Кавказе и дает подробную характеристику каждому чиновнику, с которым ему довелось столкнуться. Это был, пожалуй, самый монотонный период в его жизни, не отмеченный сколько-нибудь крупными событиями, но плотно насыщенный рутинной чиновничьей работой. Небольшое исключение составляет период революции 1905 г., усиливший сепаратистские настроения на Кавказе и породивший несколько крупных манифестаций. С точки зрения фактографии описания Стратонова, вероятно, весьма достоверны. Нам удалось обнаружить в тексте его воспоминаний только одну подтвержденную конфабуляцию (см. об этом ниже). Но следует осторожно относиться к его свидетельствам в случаях чрезмерно эмоциональных оценок.

После того как Стратонов покинул Кавказ, ему после продолжительных мытарств удалось устроиться контролером Государственного банка (он служил в Муромском и Тверском отделениях последовательно). В январе 1917 г. ему удалось, наконец, получить место управляющего Ржевским отделением Государственного банка. Он проработал в этой должности ровно год, после чего ему пришлось подать в отставку из‐за служебных осложнений, возникших в результате большевистского переворота. Потеряв место, Стратонов переехал в Москву, где пытался восстановить академические связи. В 1918 г. он смог получить место «ученого консультанта» научного отдела Наркомпроса. В 1919 г. он становится профессором Московского и Туркестанского университетов. Кроме того, после возникновения Комиссии по улучшению быта ученых (КУБУ) Стратонову удалось включить «свой» дом в число московских домов, предназначенных для вселения профессорских семей, лишившихся жилья в ходе революционных событий. Одновременно он становится членом жилищной комиссии при КУБУ. И в МГУ, и в Наркомпросе Стратонов занимал требующие много рутинной работы должности, которых все сторонились. Они были связаны с каталогизацией, составлением смет и прочими мелкими хлопотами. Однако непривлекательность этих должностей компенсировалась возможностями, которые они открывали для человека с богатым опытом административной работы и навыками финансиста. Стратонов хорошо зарекомендовал себя на указанных должностях, и в октябре 1920 г. его избрали деканом физико-математического факультета МГУ.

Все это открыло перед Стратоновым перспективы, о которых он ранее и не помышлял. В 1920 г. он обратился в Наркомпрос с проектом создания в России большой астрофизической обсерватории. Но такая инициатива не могла быть поддержана без учета мнения специалистов. Стратонов решился, используя свои связи в Наркомпросе (с заведующим Научным отделом Д. Н. Артемьевым), составить «анкетный циркуляр» для рассылки ведущим российским астрономам. В воспоминаниях Стратонов пишет: «[Письмо было разослано] от имени Научного отдела и за подписями Артемьева и моей» (Т. II, с. 238). Однако на сохранившейся в архиве копии письма нет никаких указаний на Стратонова, а имя и должность Артемьева указаны, и на письме стоит подпись[21]. То, что имя Стратонова отсутствовало в разосланном документе, косвенно подтверждается и тем, что оно не упоминается ни в одном из ответных писем[22]. Наконец, в ранней публикации Стратонова, которую могли прочесть как Артемьев, так и его корреспонденты, Стратонов не упоминает о своей подписи под письмом: «В марте 1920 года от имени Научного отдела и за подписью Д. Н. Артемьева был разослан анкетный циркуляр группе русских астрономов, причастных к астрофизике, в котором сообщалось о новом начинании и приводился проект программы работ, могущей быть поставленной новому учреждению»[23]. Хотя, строго говоря, это свидетельство тоже не совсем точно. В письме Артемьева не говорилось, что письмо предназначено для опроса многих специалистов, и оно никак не напоминало «анкетный циркуляр», о котором говорит Стратонов. Это был обычный запрос, не содержащий указаний на то, что производится массированный опрос.

У Стратонова и Артемьев были основания не раскрывать до времени имя автора проекта. Стратонову это было выгодно, потому что незадолго до этого у него были столкновения с московскими астрономами по поводу директорства в обсерватории Московского университета. После смерти П. К. Штернберга возник вопрос об избрании нового директора. По возрасту, должности и выслуге лет им должен был стать С. Н. Блажко, мало сомневавшийся в том, что именно его кандидатура и будет утверждена на выборах. Однако неожиданно для всех на заседании предметной комиссии Стратонов поднял вопрос о том, «чтобы с избранием повременить, потому что для столь сильной и знаменитой, благодаря Бредихину, московской обсерватории нужно было бы директора с настоящим ученым именем» (Т. II, с. 458). В воспоминаниях Стратонов пишет, что он имел в виду кого-нибудь из Пулкова, например С. К. Костинского. Однако комиссия не без оснований заподозрила, что он думал, скорее всего, «о своей личной кандидатуре» (там же). Со стороны Стратонова этот шаг был тем более неожиданным (и конъюнктурно предосудительным), что за несколько месяцев до этого именно Блажко дал ему рекомендацию на должность профессора астрономии Московского университета. В итоге директором Московской обсерватории был избран С. Н. Блажко, а Стратонов «возбудил к себе подозрение» со стороны московского астрономического сообщества. Что касается Артемьева, то для него тоже, до тех пор пока проект не получил принципиального одобрения как со стороны специалистов-астрономов, так и со стороны более высокого начальства, анонимная его презентация была менее рискованным шагом, чем открытая поддержка инициативы Стратонова — человека с еще не устоявшимся статусом советского руководителя и специалиста.

Так или иначе, нужно обратить внимание на это стремление Стратонова общаться с коллегами, астрономами и физиками не от своего лица, а через посредство влиятельных государственных инстанций. Это можно интерпретировать, во-первых, как доказательство того, что Стратонов еще не чувствовал себя «своим» среди признанных астрономических специалистов; во-вторых, как сознательную стратегию человека, хорошо понимавшего социальную механику принятия решений в бюрократическом аппарате. В рассматриваемый период все организации, к которым обращался Артемьев, номинально были подчинены Наркомпросу, и потому письмо из этой инстанции должно было восприниматься как официальный запрос, обязательность ответа на который диктовалась административным регламентом[24]. Таким образом, Стратонов ставил своих коллег в ситуацию, когда невозможно было использовать наиболее эффективный прием против «чужака» — игнорировать его действия и замалчивать его инициативы. Кроме того, Стратонов мог надеяться, что ему удастся выяснить, чего ждут от этого начинания ведущие российские специалисты, и одновременно оценить шансы на то, чтобы стать директором планируемой обсерватории.

Здесь все сплелось в одно: и чутье астрофизика, и опыт административной работы, и склонность к риску финансиста. В целом Стратонов достиг чего хотел. Его проект оказался пригодным не только с точки зрения соответствия взглядам того времени — потребности каждого крупного государства обладать собственной большой астрофизической обсерваторией, но и с точки зрения условий, стимулирующих социальную активность специалистов и даже целых научных коллективов. Номинально этот опрос можно считать первым широким обсуждением перспектив развития астрофизики в России. Из-за отсутствия обратной связи и уклонения от открытой дискуссии это обсуждение было слегка тенденциозным, тем не менее оно дало возможность авторам отзывов сформулировать свое видение ряда астрофизических вопросов. Одновременно результаты этого опроса дали Стратонову материал для резюме, маскирующего выявившиеся противоречия, и таким образом создали впечатление единогласной профессиональной поддержки проекта.

Стратонов «продавил» свой проект и стал председателем организационного комитета по постройке обсерватории, минуя практикуемую в академическом сообществе процедуру избрания на должность. Единственным мероприятием, которое с большой натяжкой можно было считать собранием, передавшим Стратонову полномочия в постройке обсерватории, могло быть «одесское совещание», о котором он упоминает в официальной публикации из первого тома «Трудов ГРАФО»[25]. Однако остается неизвестным, имело ли оно место в действительности. Если судить по публикуемым воспоминаниям, Стратонов ездил в Одессу в первый раз в 1920 г., чтобы отыскать дочь, связь с которой он потерял во время Гражданской войны. Ни о каких встречах с астрономами он не упоминает. А вторая поездка состоялась уже после назначения Стратонова председателем организационного комитета по постройке обсерватории.

Будучи деканом физико-математического факультета, Стратонов принимал активное участие в политической борьбе профессоров Московского университета за «автономию» высшей школы, которую она получила благодаря принятию Временным правительством нескольких законодательных новелл[26]. Народный комиссариат просвещения (НКП) попытался дезавуировать их, но профессора успешно сопротивлялись. Решительная попытка НКП взять инициативу в свои руки была предпринята осенью 1920 г., когда одновременно были выпущены два декрета — один об органах управления, а другой — «о порядке положения профессорского и преподавательского состава». Этими декретами упразднялся профессорский совет как главный орган управления университетами. В новом положении говорилось, что президиумы факультетов утверждаются Главпрофобром[27], а правления вузов назначаются НКП из числа кандидатов, выдвигаемых профессорско-преподавательским составом, студенчеством и любыми другими организациями, заинтересованными в результатах работы университетов[28].

На этом этапе реформы главные государственные и политические органы Советской России — Политбюро ЦК РКП(б) и Совнарком — еще не вмешивались в дела высшей школы, полагая, что НКП вполне контролирует ее. До сей поры речь могла идти только об административном соперничестве, хотя сложная для НКП ситуация уже начинала провоцировать его руководителей перейти к методам политической борьбы. Так, в апреле 1921 г. в дополнение к новому положению лидерами НКП было выработано еще одно — внутреннее — распоряжение. Было предложено создать в составе правлений вузов так называемы «тройки», которые должны были состоять из ректора и двух советников при нем, из которых один должен быть студентом. После первой же попытки ввести «тройку» в правление Московского высшего технического училища профессора этого вуза объявили забастовку.

Так был создан прецедент, который поставил руководителей НКП перед серьезным выбором. Нужно было решить, как вести себя по отношению к высшей школе. Идти ли навстречу требованиям профессоров и, следовательно, хотя бы отчасти принимать навязываемую ими «автономию» университетов, предоставляя профессорам право самостоятельно определять внутренние нормы деятельности университетов, или подавлять всякие попытки профессоров в этом направлении в надежде, что политика в отношении к вузам в конечном итоге приобретет отчетливые формы. Лидеры НКП не решились брать на себя ответственность в этом вопросе и обратились в Политбюро ЦК с просьбой выработать окончательное решение[29].

Мнения лидеров партии разделились. Например, А. Д. Цюрупа и А. И. Рыков резко осуждали Луначарского за столь поспешное введение жестких мер. Вопрос долго дискутировался в Политбюро. Было принято компромиссное решение. Чиновника, сделавшего распоряжение о введении «тройки», отстранили от должности. Три человека, назначенные в правление Высшего технического училища (непосредственная причина, вызвавшая бурное негодование профессоров), также были отстранены. Вместо них были выдвинуты другие кандидаты, которые устраивали профессоров, но всему преподавательскому составу Высшего технического училища был объявлен строгий выговор с предупреждением, что «всякое применение прекращения занятий вместо законного обжалования в следующий раз вызовет не менее, чем арест»[30]. Так был сделан первый шаг к тому, чтобы начать политическую борьбу с профессорами. В НКП, пытавшемся спасти сильно зашатавшуюся после забастовки репутацию авторитетного ведомства, была произнесена недвусмысленная фраза о «контрреволюционности московской профессуры».

С конца 1921 г. к реформе высшей школы начинают все плотнее подключаться подразделения с репрессивными функциями — Государственное политическое управление (ГПУ), Народный комиссариат юстиции и Конфликтный отдел ЦК. Сначала это проводится в закамуфлированных формах — созданием внутри НКП подразделений, штат которых набирается из людей, имеющих опыт жестких действий против «врагов советской власти». Затем ГПУ начинает заниматься организацией репрессий в университетах более откровенно, осуществляя такие мероприятия, как «разработка мер по борьбе с контрреволюционными настроениями» в вузах, «рекомендации по урегулированию положения в вузах», «рекомендации в отношении студенческих и научных обществ и собраний» и, наконец, составление списков «подлежащих высылке верхушек враждебных интеллигентских группировок»[31]. По всей видимости, Стратонов попал в упомянутые «списки», поскольку возглавил забастовку профессоров Московского университета с требованием увеличить профессорские оклады, инициированную находившимися в бедственном положении математиками физико-математического факультета. Он подробно описывает эти события в конце третьей части воспоминаний.

С начала 1922 г. НКП играет второстепенную роль в реформе. Проекты сначала подготавливаются представителями ГПУ, затем утверждаются на заседаниях Политбюро и затем передаются в НКП в виде четких, однозначных «директив». 8 и 12 июня 1922 г. работник ГПУ И. С. Уншлихт представил в Политбюро отчет, содержавший рекомендации по урегулированию положения в вузах, которые были приняты с рядом незначительных поправок[32]. Кроме того, на заседании Политбюро 12 июня 1922 г. было принято решение выслать наиболее непримиримых профессоров за границу: «Предложить ВЦИК издать постановление о создании особого совещания из представителей НКИД [Народный комиссариат иностранных дел] и НКЮ [Народный комиссариат юстиции], которому предоставить право в тех случаях, когда имеется возможность не прибегать к более суровому наказанию, заменять его высылкой за границу или в определенные пункты РСФСР <…>. Для окончательного рассмотрения списка подлежащих высылке верхушек враждебных интеллигентских группировок образовать комиссию в составе тт. Уншлихта, Курского и Каменева»[33]. В ночь с 16 на 17 августа все профессора, списки которых были подготовлены Уншлихтом и утверждены Политбюро ЦК, были арестованы[34]. После непродолжительного содержания в тюрьме и коротких допросов всем им было предложено в течение месяца покинуть Советский Союз, подписав предварительно предупреждение, что в случае нелегального возвращения на родину они будут расстреляны[35]. Стратонов согласился на высылку вместе с семьей и был отпущен для подготовки к ней.

После освобождения Стратонов немедленно встретился с В. Г. Фесенковым и получил от него согласие стать председателем Организационного комитета ГРАФО. Вскоре после этого было созвано экстренное заседание астрофизического совещания, на котором Стратонов формально сложил с себя обязанности председателя комитета, передав полномочия В. Г. Фесенкову. 12 сентября 1922 г. кандидатура Фесенкова была утверждена в ГУС[36]. Стратонов же вместе с женой, дочерью и сыном выехали из Москвы в Петроград 26 сентября 1922 г. и 29 сентября отбыли вместе с другими высылаемыми в Берлин на «философском пароходе». О заграничном периоде жизни Стратонова будет сказано в Послесловии.

В заключение я хотел бы сердечно поблагодарить двух замечательных специалистов, без участия которых эта публикация вряд ли бы состоялась, — профессионального библиографа Юлию Владимировну Иванову и профессионального историографа Полину Александровну Захарчук.

К. В. Иванов

Часть I

РАННЕЕ ДЕТСТВО

1. Екатеринодар[37]

Первые воспоминания

Душистый белый снег… Покрываются цветами акаций могильные плиты. В землю вошли эти плиты, над костьми казацких старшин. Они привели Черноморское войско[38], переселенное волей Екатерины II, сюда, в раздольные кубанские степи.

Церковная ограда окружает старенькую деревянную церковку св. Екатерины, в Екатеринодаре. Беленькая церковь утопает в акациях. Они покрываются в начале лета пряно-ароматными белыми гроздьями.

Это — первое из еще отчетливых детских воспоминаний[39]. Наша семья жила в домике, выходившем на эту Екатерининскую площадь[40]. И здесь, в церковной ограде, любили мы проводить ранние детские досуги.

Давно уже нет деревянного дома под соломенной крышей, где мы жили. Он принадлежал нотариусу Соломко. Скромный домик заменила каменная громада. Нет больше Екатерининской церковки. Какой убогой показалась она мне в зрелые годы… На ее месте позже был воздвигнут великолепный собор.

Екатеринодар в семидесятых годах

Екатеринодар был тогда небольшим городом, лишь тысяч двадцать населения.

Главная торговая артерия, Красная улица, с одной стороны заканчивалась богадельней. Позже на ее месте воздвигли каменные дома городской больницы. За богадельней был громадный степной пустырь, поросший травой. На нем два раза в год устраивались ярмарки. Они имели тогда большое значение: закупки, особенно продовольственные, производились горожанами на полгода.

Далеко за ярмарочной территорией было кладбище. Нас прислуга запугивала в детстве рассказами о творящихся на нем по ночам чудесах.

Красная улица — низенькие одноэтажные магазины, вперемешку с жилыми домами. Магазины были скорее лавчонками, иногда скрытыми в полумраке за колончатой галереей.

С другой стороны Красная улица заканчивалась громадной площадью. Она охватывала четыре городских квартала. Позже ее застроили: воздвигли атаманский дворец, окружной суд[41] и пр. В ту же пору здесь был только поросший сорной травою пустырь. По нем вечерами проезжали, как по проселочной дороге, казачьи возы, поднимая облака пыли. Везли из ближайших станиц продукты на ранний утренний базар.

Уже подростком, живя в одном из выходивших на эту площадь домов, я устраивал себе развлечения. Ходил я неплохо на высоких, саженных ходулях. Выйду, бывало, темным вечером на площадь, обопрусь о телеграфный столб…

Вдали слышится скрып возов. Приближаются…

Сбрасываю внезапно, от головы вниз, сколотые простыни. Иду на возы…

Визг баб… Рев детей… Перепуганные казаки гонят вскачь лошаденку, куда попало.

Здесь же происходили смотры казачьим полкам, устраивались и джигитовки.

За площадью этой, в сторону Кубани, была еще старая «крепость». Она когда-то защищала столицу переселившихся на Кубань черноморцев от нападений черкесов. Помню еще существовавший крепостной вал, а посреди крепостной территории деревянную церковь. Это была первая церковь, построенная казаками на Кубани. Называлась она собором[42], хотя в городе существовал уже и другой, новый собор — на Красной улице.

На моих глазах этот старенький собор и разбирали. Больно было смотреть, как церковь таяла, обращаясь в кучи бревен и досок…

На большую площадь выходил сад, сначала называвшийся «войсковым», а позже ставший «городским». От детства сохранился в памяти куплет из «Орфея в аду»:

Когда я был аркадским принцем,

По Красной улице гулял,

И, направляясь к богадельне,

В сад городской я вдруг попал[43].

Хорошо там бывало, в этом городском саду, на широчайших — как казалось в детстве — аллеях, на площадках, где гремела по вечерам казачья духовая музыка, в таких удобных для детских игр густых порослях между аллеями… Радостно было обнимать развесистые вековые дубы. Для их обхвата сплетали свои вытянутые руки пять-шесть ребятишек…

Под одним из вековых дубов, у старого «собрания»[44], обедала когда-то — так гласила легенда — «сама императрица Екатерина», которая, между прочим, здесь никогда не бывала.

А войсковые празднества! А благотворительные «народные гулянья»!

Аллеи из акаций разукрашены гирляндами разноцветных бумажных фонариков с огарками. И часто, когда свеча догорает, к нашей радости вспыхивают сами фонари. Иногда и мы этому помогали ловко брошенным камнем…

На площадках сияют «звезды» и «елки» из разноцветных стеклянных шкаликов. Края аллей унизаны плошками — глиняными чашками с салом и фитилем. Они чадят и портят воздух… Но какое удовольствие, подкравшись, чтобы не увидели взрослые, толкнуть плошку сильным размахом ноги. Плошка летит далеко в кусты… Ничего, что при этом у самого штанишки заливаются растопленным салом.

Заведовавшая нашим гардеробом бабушка руками разводила:

— Где это ты, Воля, так выпачкался?

— Право, не знаю…

Эти иллюминации производили большее впечатление, чем виданные в зрелые годы роскошные иллюминации Петергофа или Парижа.

Гремят на гуляньях казачьи оркестры… Войсковой хор певчих — казаки и казачата, в белых черкесках и папахах, с красными бешметами, со свешивающимися с плеч красными башлыками… Лихо разливаются, с присвистом:

Эх-ма, поди прочь, поди прочь, поди прочь;

Скинь-ка шапку, скинь-ка шапку,

Да пониже поклонись![45]

Или еще:

Ну, что-ж, кому надо — гулял я…

Ну, кому какое дело — гулял я![46]

Старая скромная ротонда в дни войсковых празднеств разукрашивалась огромными персидскими коврами и взятыми из войскового арсенала арматурами[47]: звездами и узорами из шашек и штыков. Это было потрясающе красиво.

Только одна Красная улица имела право называться городской. По обе стороны от нее Екатеринодар выглядел, как станицы старого времени. Маленькие домики — хаты, под соломенными крышами, — посреди дворов. Часто при них и садики. Заборы — везде деревянные.

Тротуары — тоже деревянные, в две или в три доски, закрепленные на поперечных брусьях. При дождях почва размякает, и эти доски танцуют. Торчащие из них гвозди дырявят обувь и калоши. Кирпичные тротуары — лишь на Красной, да изредка у домов богатых.

По сторонам тротуаров — водосточные канавы, иногда широкие и глубокие. В дождливое время они так заливаются, что ребятишкам не только купаться, но и утонуть в них можно. Это и случалось. А зимой на них отлично кататься на коньках — говорю по опыту.

От Красной одна часть города спускалась к Кубани. У реки домики маленькие, точно карточные. Сильно теснятся на склоне Кубани. При пожарах выгорают пачками. А почти каждую весну эта часть города заливается Кубанью. Из воды торчат тогда соломенные крыши, а между ними плавают лодки с домашним скарбом.

По другую сторону от Красной улицы город спускался к озеру-болоту Карасуну. Здесь еще сохранялся старый лес, среди которого когда-то строился Екатеринодар. Отдельные дома тонули среди массы деревьев.

На Карасуне — ныне он засыпан и застроен — происходили катанья на лодках, и на пароме переправлялись в лесок Дубинку, где устраивались пикники, гулянья. Зимой Карасун замерзал и обращался в великолепный каток. Теперь Дубинка занята вокзалом и железнодорожными строениями.

Кроме Дубинки, переходившей в своей крайней части в «дачу Бурсака», на некотором расстоянии от города был лесок Круглик.

Чистяковской рощи тогда не было. Ее создатель, городской голова Г. С. Чистяков, был в ту пору еще моим одноклассником, и мы просидели с ним на одной парте почти весь гимназический курс. Я шел одним из первых в классе, Чистяков же любил полениться и нередко поэтому списывал классные работы у меня. Он обладал большой силой, и, когда я, опасаясь взыскания, не позволял ему списывать, Гаврила Чистяков, действуя одними ногами, незаметно сгребал меня под скамью. Учитель видел над партой лишь мою голову. Мне, конечно, влетало. Приходилось ему уступать. Впоследствии Чистяков, — с которым мы всю жизнь оставались друзьями, — уже в роли городского головы, возил меня в коляске, запряженной пожарными лошадьми, показывать свое детище — рощу, которая тогда напоминала воткнутые в землю карандаши.

Весною и осенью Екатеринодар утопал в грязи. Почва — мягкая, черноземная. В жизни не видел я таких ужасных грязевых озер в городах, какие образовывались здесь, на площадях и улицах. Фаэтоны извозчиков, а также возы нередко опрокидывались. И в грязевых озерах нередко тонули лошади, а порою возницы или седоки.

Моя мать, отправляясь весною или осенью на «вечера», нередко надевала, для перехода через улицы, охотничьи сапоги. А то, вспоминаю, случалось, что родителей сопровождал дворник с громадной охапкою сена и с досками. Сено бросалось в грязь, сверху хлюпали доски. По такому кратковременному настилу родители спешили переправиться через улицу[48]. Иной раз на балы публика свозилась в тарантасах, запряженных тройками почтовых лошадей.

После грязи и разлива Кубани — новый бич: полчища комаров! Боже мой, что тогда делалось! Для спасения от комаров в окна вставлялись деревянные рамы, с натянутой в два слоя кисеей; спали под кисейными пологами; курили и дымили во всю. И все-таки тонкий комариный победный писк, перед самым укусом, — нигде вас не оставлял[49]. Лица и тела разукрашивались красными звездами… Мальчишкою я часто взбирался на вершину дуба и там отсиживался от комаров: они высоко не подымаются.

Летом южное солнце сильно высушивало почву. Улицы покрывались мягким, толстым слоем пыли. Экипажи сопровождались серым облаком, которое впитывалось открытыми окнами домов.

А что делалось, когда по улице тянулся обоз… Покрикивают казаки на волов:

— Цоб, цобе!

И как будто не замечают — привыкли, что ли, — что они тонут в сером тумане.

С пылью боролись только около скромного деревянного дома на Красной улице, где жил глава области — наказный атаман[50]. Сюда к вечеру выезжал пожарный обоз. Бочка за бочкой тонкою струей из кишки выливалась вода на кирпичную мостовую. А прохожие по обеим сторонам улицы завистливо глазеют на создаваемое пожарными блаженство для атамана.

Неподалеку от атаманского дома помещалась и пожарная команда. Во дворе стояла деревянная вышка, а на ее верхушке, по балкончику, день и ночь разгуливал дежурный пожарный, выглядывая, не покажется ли где в городе подозрительный дым или даже огонь.

О водопроводе тогда еще никто не думал. Во всех дворах вырыты были колодцы, часто с журавлями.

Освещение было жалкое и, конечно, керосиновое. Сравнительно светлее было только на средней части Красной улицы. В остальных частях города изредка тускло маячили фонари на столбиках.

Тьмою на улицах великолепно пользовались грабители и особенно подростки-хулиганы. Каждый вечер, а тем более каждая ночь, давали достаточно материала для уголовной хроники.

Ограбление, или хотя бы беспричинное избиение одиноких прохожих, было заурядным явлением. Часто раздавались ночные вопли:

— Карау-ул!

— Помогите!

Одинокие полицейские, на редких постах, предпочитали тогда спрятаться, как будто их вовсе и нет. С рассветом на улицах нередко находили трупы.

На помощь полиции по ночам часто высылались казачьи разъезды, но и они мало помогали. Кто мог, выходил по вечерам с револьвером в кармане.

Добровольцы. Война

Соборная площадь заполнена народом. Так бывает только в высокоторжественные дни. Но сегодня — обыкновенное воскресенье! Выстроены войска, развеваются трехцветные флаги, происходит молебствие…

И вид площади не совсем обычный. На почетном месте не генералитет стоит в парадных мундирах, а несколько десятков весьма просто одетых людей. На них пиджаки и фуражки, какие тогда носили мещане; многие из них, однако, с медалями на груди.

К ним обращаются с речами, кричат им «ура»… Потом их ведут к установленным на площади столам, заставленным блюдами и бутылками.

Это — торжественные проводы добровольцев! Они едут в Сербию, в 1876 году, в отряд генерала Черняева[51]. Их и угощает город.

Как будто немного прошло времени, и соборная площадь снова переполнена. На этот раз густыми рядами стоят пешие пластунские батальоны и конные казачьи полки.

Война объявлена! Великая по своему порыву освободительная война 1877 года[52].

Жадно перечитываются телеграммы о ходе военных действий, переживаются все ее перипетии. Настроение у взрослых сумрачное… Под Плевной — неудача за неудачей.

Но вот — осенний день, и весь город во флагах. Общее ликование:

— Плевна взята![53]

Убийство Александра II

Ясный весенний день. Мне — одиннадцатый еще лишь год. Сегодня весь город на улицах, залитых весенним солнцем. Сады распускаются, покрываются зеленым пухом…

И вот по всему городу разносится весть. Получена телеграмма:

— Убит император Александр II[54]!

Все взволнованы: Государь — и вдруг убит? Поднялась чья-то рука? На тротуарах собираются непривычные для глаза толпы… Развешиваются наспех сшитые черные флаги.

В кругах, где протекало мое детство, это убийство вызвало неподдельное возмущение. Александр II был, конечно, популярен, и благодаря освобождению крестьян, и благодаря балканской освободительной войне. Тогда революционное брожение ограничивалось только кружками зеленой молодежи.

До сих пор вспоминается стихотворение екатеринодарской казачки — девочки Соляник-Краса:

Плачь, о плачь, ты, Русь родная!

Стыд, позор твоим сынам!

Глаз своих не осушая,

Смыть не в силах будешь срам!

Чешская колония

Отец мой[55] был страстным славянофилом, и у нас в доме постоянно находили ласку, а также и обед «братушки» из Болгарии и Сербии. Отец собирал для них деньги, обмундировывал, помогал устроиться в университете, посылал им туда ежемесячные пособия.

И гувернантки бывали у нас, детей, только — русские[56]. Последней же из них, специально для обучения нас по-немецки, была чешка из Праги, М. Ф. Фидлер.

Она сначала удивляла манерой растягивать окончания слов; позже мы узнали, что такова общая манера у чехов говорить. Еще ребенком выучила она меня песенке:

На том пражскем мосте

Розмаринка росте;

Жадны еи незалива,

Она пршеце росте[57].

В старости, попав по злой воле большевиков в Прагу, я с интересом осматривал знаменитый Карлув мост. На этом историческом мосту сколько угодно статуй святых. Но на его каменной асфальтированной броне нет и помина о какой-либо розмаринке, которая растет, хотя ее никто и не поливает…

В Екатеринодаре в ту пору образовалась небольшая, но тесная чешская колония из педагогов чехов, затем пивоваров и нескольких барышень — гувернанток. Следуя примеру отца, еще некоторые знакомые выписали из Праги, по рекомендации нашей Марьи Федоровны, ее подруг. Возглавлял же колонию учитель древних языков в гимназии В. И. Ракушан. Родители разрешали М. Ф. брать меня с собой на их вечеринки, вероятно, в видах практики по-немецки. Но там была для меня другая практика: чехи целый вечер пели чешские песни и пили, пили… Пиво поглощалось в сказочном количестве. Стол заполнялся буквально десятками пивных бутылок. Морю выпиваемого пива содействовало участие в колонии пивоваров. А так как хозяин дома Ракушан очень учитывал, что мой отец — друг попечителя учебного округа К. П. Яновского, то и я, мальчуганом, чувствовал себя на этих собраниях неплохо.

После двух лет обучения нас М. Ф. вышла замуж — тоже за пивовара[58]. Через несколько лет она нас навестила уже с целым выводком детей. Вспоминала со слезами время пребывания у нас гувернанткой:

— Это были самые лучшие мои годы!

Познакомившись впоследствии с чешской жизнью, я ее понял. В Чехии женщины и девушки — чернорабочие на семью и на мужчин. У нас же она неожиданно для себя попала на «барское» положение.

Первая любовь

Мне было лет десять, а ей шестнадцать. Она была красавица Ната, дочь видного должностного лица. Ею увлекались многие, в частности — мой старший брат, ее ровесник. На балах для молодежи, куда и меня приводили в нарядном костюмчике и в белых перчатках, она танцевала нарасхват. Я не мог оторвать глаз от порхавшей по залу красавицы Наты. Она на меня-пигмея не бросала даже и взгляда. Детская душа переживала страдания… Года через два семья Наты переехала жить в Москву, а в моем сердце осталась неизгладимая память о пленительной красавице.

Судьбе угодно было, чтобы почти через полвека, в первые годы большевизма, я встретил свою Нату. Мы оказались обитателями одного и того же дома в Москве, громадного, семиэтажного[59]. Этот дом, по моей инициативе, был советскою властью передан в ведение союза научных деятелей. Но по этой причине мне пришлось взять на себя тяжкую и ответственную обязанность коменданта дома.

Красавица уже давно была вдовой жандармского полковника, старухой под шестьдесят лет, имела взрослого сына эпилептика.

Что за удар для детских воспоминаний!

Старуха мазалась, скрывая свои морщины… Но что всего хуже — имела в своей квартире тайный игорный притон.

На это обстоятельство не раз обращал мое комендантское внимание бывший присяжный поверенный В. А. Орлов, личность, вызывавшая во всех сомнение. О нем даже существовало мнение, что он тайный агент Чека. От Орлова можно было ожидать и доносов и чего угодно. Я неоднократно убеждал Нату частным образом — бросить это грязное дело, указывая на возможные и для нее, и для меня, как коменданта, последствия, в случае доноса Орлова. Она отговаривалась, будто ее посещают для игры в карты только ее личные знакомые… Да едва ли она и могла бросить хотя и грязный, но, по условиям жизни в большевицком раю, единственный для нее возможный источник существования.

Дошло один раз до скверной истории. Кого-то слишком обыграли, вышла общая драка, в которой приняли участие и Ната с сыном. Вызвали милицию, составили протокол… Все же, щадя ее и ее больного сына, я не дал делу официального хода.

Но уже невольно мне пришлось причинить Нате весьма крупную неприятность. В наш «профессорский» дом большевицкая власть насильственно вселила два десятка красноармейцев — конюхов соседних кавалерийских курсов. Большие это были нахалы! Их «старший», рыжий парень, — меня фамильярно величал не иначе, как «папашей».

Пришлось разместить эту орду, к тому же еще и привередничавшую, по разным квартирам, где только было место. Жизнь в таких квартирах оказалась вконец отравленной. Вселил я с полдюжины конюхов и в комнаты бедной Наты. Товарищи не только изгадили ее квартиру до самого крайнего свинства, но безжалостно и систематически ее обворовывали, взламывая сундуки и т. п.

Железная дорога

Мертвяще тихая жизнь Екатеринодара вдруг потрясена:

— К нам собираются строить железную дорогу!

Это было в начале восьмидесятых годов. Сомнения, ожидания… Разрешат или не разрешат? Наконец, радостное известие:

— Разрешено!

Обширный район, где до того в черноземных полях казаки плелись на запряженных волами — точно у их предков-чумаков — возах, утопая в ненастье в грязи, где черкесы пробирались на узких двухколесных арбах по горным дорогам, где почтовая тройка уже удивляла скоростью движения… И вдруг — железная дорога!

Разговоры, ожидания, волнения…

— Вот приедут инженеры!

Цены стали вдруг расти, особенно на квартиры.

И они, наконец, приехали — эти давно ожидаемые инженеры, эти особенные люди, с зелеными кантами на форменной одежде и с серебряными пуговицами! Приехали и, не торгуясь, позанимали лучшие помещения в городе — под управления и под свои квартиры.

Они внесли небывалое оживление в жизнь. Кутили, поливали ужины шампанским, сорили деньгами.

Инженеры стали героями дня, любимцами публики. Барышни и дамы отставили на второй план своих обычных кавалеров — казачьих офицеров в их длинных черкесках. В частных домах, в обществе, в клубах — инженерам принадлежало первое место.

Дорогу повели от станции Тихорецкой, через Екатеринодар, к Новороссийску[60].

Вот начались и у нас земляные работы! Весь город устремлялся за город смотреть, как за городским садом сотни повозок и тачек подвозили и сбрасывали землю. Чудесным образом, точно в сказке, росла высокая насыпь…

Потом центром внимания стал железнодорожный мост через Кубань. Толпы народа ходили за две версты от города и, стоя на берегах мутной Кубани, смотрели, смотрели…

А берега кишели рабочими! Кессоны опускались в воду. Росли быки[61]. Громадные чудовища, невиданные краны — с грохотом цепей опускали развернутые лопасти землечерпалки и вытаскивали со дна Кубани полные ковши ила и грязи.

И вот — свершилось! Сначала появились рабочие «кукушки»[62], а затем и настоящие паровозы. Стали ходить рабочие поезда, а потом и пассажирские.

Новая эра! Старый Екатеринодар прямо на глазах умирал. Нарождался новый Екатеринодар. Нахлынули дельцы, спекулянты. Стали открываться конторы, появились роскошные магазины.

Жизнь пошла новым темпом, старина отходила.

2. Казачество

Кубанские казаки

Кубанскому казачеству жилось вольготно, земли было много. Наделы тогда доходили: на казачью семью — в десятки десятин, а на офицерскую — до сотни и больше. Жить можно было привольно, богато! Казаки и жили в общем без нужды. Но работать не очень любили. Охотнее сдавали свою землю в аренду пришлым из центральной России — «иногородным». Сами больше жили доходами с труда этих последних, хотя это и не было общим правилом.

Так возник в области весьма многочисленный контингент иногородных, — граждан второго сорта, ограниченных по сравнению с казаками в правах. Это ограничение сыграло весьма плохую роль при большевизме и для казаков, а рикошетом — и для всей России. Затаенное недовольство побудило иногородных, во время походов Корнилова, Деникина и в последующие годы, массами выступать против казаков на стороне большевиков. Кто знает, как протекала бы борьба с красными здесь, не существуй этого антагонизма? Во всяком случае, внутреннее междоусобие доходило до невероятного ожесточения.

За исключением нескольких станиц: Кавказской, Ладожской, Усть-Лабинской и еще одной-двух, напоминавших русские уездные города, все остальные состояли из типичных малороссийских белых хат, с неизбежным вишневым садиком, с желтыми подсолнухами во дворе, да еще с журавлем-колодцем. Станичные улицы утопали в пыли или в грязи. О мостовых в станицах еще не думали.

Громадные пространства полей отделяли станицу от станицы. И вдоль прежней «линии»[63] местами еще догнивали «вышки» старого времени, на которых когда-то дежурили сторожевые казаки, зорко охраняя край от внезапных набегов черкесов[64].

Да, жилось тихо, спокойно и обильно! Справлялась «царская служба»[65], на которую семье казака, правда, приходилось порядком тратиться, потому что казак должен был являться на службу со своим конем и обмундированием. Но в последующие за службой годы — довольно безмятежная сытная жизнь и только немного работы.

Флегматичность, неподвижность, лень и любовь к горилке и люльке были чисто хохлацкие.

Как-то ехали мы целою семьей в Новороссийск. Около Копыла, позже переименованного в станицу Славянскую, — переправа на пароме через Кубань.

Ямщик, соскочив с козел, бегает, «гукает» паромщика:

— Алексий! А, Алексий!!

Молчание.

Бредет на поиски. На самом берегу, под стогом сена, слышен храп.

— Алексий! Подай перевозу!

Храп.

— Алексий! Чи це ты?

Шевеление. Зевок во весь рот.

— Ни! Це не я…

Повернулся на другой бок. И снова раздался храп.

Отцу, вместе с ямщиком, толчками в бок и угрозами, удалось, наконец, внушить паромщику, что Алексий — это именно он сам и есть.

Кубань… Эта мутная, быстрая река от детских лет представлялась мне особенно грозною. Много страшного наслушался я в детстве о том, как в ее бурных водоворотах тонут беспомощно казаки, а особенно казачата. И когда в темноте приходилось переплывать через эту мутно-загадочную реку, тускло отражавшую в ряби течения свет паромного фонаря, в душу западал страх:

— Скорее бы на ту сторону…

Переправа, длившаяся десяток минут, казалась бесконечной.

Военный центр

Екатеринодар был тогда только военно-административным центром, с ничтожно развитой промышленностью. Она стала расцветать лишь после проведения железной дороги. До того же времени военная казачья жизнь служила главным интересом.

На улицах — почти исключительно казачьи бешметы или черкески. Иногородных крестьян или торгашей армян — только немного. Лучшие дома — военные учреждения, да еще жилища более богатых казаков.

Казачьи полки и сотни на пыльных улицах… Движутся ряды за рядами — песенники впереди. В разноцветных черкесках, в больших барашковых папахах — даже в лютую жару, на лошаденках всевозможных мастей. Сверкают на солнце винтовки, искрится грань шашек и кинжалов; колышутся цветные сотенные значки[66]…

А казачьи джигитовки! Сколько захватывающего в этой конной игре казаков, безумно смелой, рискованной для жизни.

Наклонится казак на полном карьере, скользнет под брюхо лошади, — и вот он уже на другой стороне коня и снова в седле… Мчится казак, стоя на седле и размахивая ружьем… Подхватывают казаки на полном скаку мнимо раненного товарища… Два-три скачущих образуют вместе сложную группу, иногда даже двухярусную!

Ну, иной раз на плацу увидишь, как сорвался бедняга, и его уносят…

Празднества в высокоторжественные дни!

В арсенале, на окраине города, хранились войсковые регалии: старые казачьи знамена, затем знамена, отбитые в боях у неприятеля; булавы, перначи[67], царские грамоты войску в роскошных бархатных папках и т. п.

В высокоторжественные дни все эти регалии выносились к войсковому собору. Составлялась длинная процессия из офицеров, урядников и почтенных седобородых казаков. Торжественно несут среди улицы лес знамен и другие регалии, каждый с двумя ассистентами. Толпы народу сопровождают процессию по тротуарам.

На соборной площади происходил казачий круг; совершалось молебствие. Потом парад, салют из пушек, и длинная процессия в том же порядке относила регалии в арсенал.

Но вся масса кубанского казачества была малокультурной, диковатой. С женами нередко обращались жестоко. Побои жен нагайкою случались не только в простых казацких семьях, но бывали и в офицерских — я лично бывал тому свидетелем.

Казакам была свойственна скупость, доходившая до таких, например, курьезов, как отобрание ранее сделанных подарков. Эта манера породила и особый термин:

— Черноморский подарок!

Значит, подарок, который может быть и отобран дарившим.

Отношение к русским

Среди кубанского казачества и тогда существовала определенная враждебность к русским. Корни враждебности уходили к Запорожской Сечи, но, должно быть, усилились насильственным переселением казаков на Кубань. С годами враждебность затихала, но никогда не умирала. И она явно и пагубно выявилась в эпоху борьбы генерала Деникина с большевиками.

С этою враждебностью мы столкнулись тотчас же по приезде в Екатеринодар. Москали или кацапы — такое прозвище было для нас обыденным на протяжении долгого ряда лет. Более культурные казаки выражались корректнее:

— Мы — казаки; вы — русские…

По приезде нам трудно было, например, найти себе приют; не давали квартир в наем:

— Не дадим москалям!

С этим русофобством доходило до курьезов. На большую площадь, около самого городского сада, выходила усадьба старика Дубоноса. Этот черноморец так вознегодовал на приезд в кубанскую столицу, при введении в области новых судебных учреждений, ненавистных ему москалей, что — как говорили — поклялся никогда, пока жив, не выходить со своего двора. Так до смерти, будто бы, и не выходил. Мы, мальчишками-гимназистами, любили засматривать сквозь щели дощатого забора, что делает в своем дворе старый строптивец[68].

На ту же площадь выходил старый, с колоннами, как строилось в старину, белый дом кубанского легендарного героя, старика генерала Павла Павловича Бабыча[69]. О нем в казачьих военных песнях распевалось: «Едет Бабыч в белой бурке!»

Помню и сейчас невысокого, плотного, с седою низко остриженной головою маститого старца. Он любил летом сидеть, в белом кителе, на своем балконе с колоннами. Этот дом был дружески открыт для русских. Его сын Михаил был карским военным губернатором[70], а позже кубанским наказным атаманом. М. П. был затем зверски замучен большевиками.

Немалую роль в смягчении отношений между русскими и казаками сыграл бывший в семидесятых годах долгое время войсковым атаманом генерал Н. Н. Кармалин. Его заслуги для области вообще признавались, хотя едва ли оценивались достаточно. При нем, например, и преимущественно благодаря ему, область впервые покрылась сетью учебных заведений.

Кармалин был дружен с моим отцом, и, по просьбе отца, я навестил в 1894 году, будучи в Петербурге, почтенного старца, бывшего тогда членом Военного совета[71]. Старик встретил меня ласково и не отпустил без обеда. На него произвела впечатление моя странная профессия — астроном. Он неоднократно обращал на это внимание за обедом своих детей.

Обедало еще несколько человек посторонних, преимущественно молодых гвардейских офицеров. Старик ко всем обращался не иначе, как на ты. Офицер Молоствов говорил слишком много острот и не всегда удачно. Н. Н. Кармалин обращается ко мне через весь стол:

— Ты, Стратонов, не думай, что у нас всегда говорят только глупости. Иногда разговаривают и поумнее.

Молодые офицеры не обиделись или сделали вид, что не обижаются.

3. Новороссийск

Поездки в Новороссийск

Переезды из Екатеринодара в Новороссийск на лошадях — о железной дороге в ту пору еще и мыслей не было — представляли незабываемую прелесть. Мы ездили почти каждое лето сюда, к морю; ездили в собственном тарантасе, поместительном, как Ноев ковчег. Размещались в нем чемоданы, корзины, узлы, узелочки, матрацы, подушки. Казалось, что при такой нагрузке в тарантас уже никак не втиснешься: все заполнено вещами! А, смотришь, кое-как все и уселись. Сначала сидят недовольные: мешают ноги соседа, стесняет какой-нибудь узел или корзина… Но проедешь несколько верст, — все утрамбовалось: для каждой ноги нашлось свое и вполне достаточное место, и ехать вовсе не плохо.

Станица! Несемся по ее уличкам в облаках пыли. Нас провожает неистовый лай стай собак, мчащихся с высунутыми языками за тарантасом. Казачки — ладонь над глазами — с любопытством выглядывают из‐за тростниковых оград…

— Тпру-уу!

Почтовая станция. Отпрягли взмыленную тройку. А новый ямщик уже лихо ведет новую… Побрякивают на дуге колокольчики. Старый ямщик — у крыльца, ждет, снявши шапку, своего двугривенного. А на станции, в комнате для проезжающих, с клеенчатыми диванами и со стенами, украшенными правилами для проезжающих, портретами генералов и следами раздавленных клопов, стол уже завален разными вкусными вещами, извлеченными бабушкою из заготовленных в узлах запасов…

Трясут лошади степной дорогой. Ветер мягко ласкает лицо, раздувает пузырем рубаху ямщика. Колокольчики звенят, ямщик что-то напевает… А из степи несутся теплые, ароматные струи.

Вечереет. Оживает степь. Неумолчно трещат цикады, покрикивают перепела. На полях засветились костры. Поближе к предгорьям по сторонам экипажа носятся рои светляков. Загораются яркие звезды на бархате неба…

— Но-о, родимыя! Но-о, кавалергардския… Фью-фьюууу!

— Дилин, дилин! Дилин-дилин!

Голова куда-то склонилась. И дремлется под покачивание тарантаса.

Вот и Крымская станица. Здесь — ночлег.

Радостно, со свежими силами, выезжаем ранним утром. Дорога вьется среди зеленых предгорий. Кое-где, на склонах холмов, виднеются редкие хутора. Все выше и выше поднимаемся к перевалу. Шоссе извивается среди лесистых склонов. Мимо дороги тянется одинокая проволока телеграфа. Она закреплена кое-где прямо на деревьях.

Мы вслушиваемся на станции у телеграфного столба, как гудит проволока. Хотим в этом гуле разобрать слова передаваемой телеграммы.

Последняя перед Новороссийском станция Липки. Она — среди деревьев, в лесу. Прохладная тень, струится ручеек, птицы заливаются. А где-то наверху заблудившиеся над деревьями клочья застывших на месте облачков.

Приближаемся к перевалу. Местами дорога совсем узка. Пожалуй, и не разъедешься. А то и сорвешься вниз, в пропасть… Ямщик поворачивается, говорит:

— Вот как раз здесь… Осенью этою — тарантас проезжей купчихи сорвался… Оступилась пристяжка, а за ней и тройка свернула. И все — вниз!

— Ну, и что-ж?

— Поразбивались до последнего. Все!

С жутью косишься на глубокое ущелье.

Приближается важный момент, которого ждешь со все возрастающим нетерпением:

— Должно открыться море!

Перевал. И вдруг перед глазами открывается оно — могучее, широкое, уходящее синевой вдаль, где сливается с синевой неба.

Глаз от него не оторвешь… А далеко внизу, как игрушечные детские кубики, белеет кучка домов Новороссийска.

Извилистое шоссе то прячет, то снова открывает панораму моря. Изредка белеют на нем, под солнечными лучами, паруса фелюг. Громадная бухта пуста.

Предгорьями, среди невысоких кустарников и дубков, подъезжаем, наконец, к пустому, безлюдному берегу… Проезжаем по дребезжащим доскам мостик через Цемесское болото. И с особою нежностью смотрим на мягкие волны, лениво, точно по обязанности, лижущие берег. Позже впечатлительность притупляется, и уже привыкаешь и к морскому рокоту, и к шепоту волн. Но первая встреча с морем, после годовой разлуки, глубоко волнует!

Новороссийск в семидесятых годах

Тогда, в семидесятых и восьмидесятых годах, Новороссийск был еще совсем маленьким городком. Весь можно было бы обойти в полчаса, а то и быстрее. Сотня, или около того, маленьких одноэтажных домиков, построенных из серого местного «дикаря» или из белого ноздреватого камня, привозимого парусниками из Керчи. Крыши — всюду черепичные. Никаких мостовых, никаких тротуаров.

Домики ютились возле приморской крепостцы, со стенами из «дикаря», прорезанными узкими бойницами. Крепостца почему-то называлась адмиралтейством. В ней помещалась «гребная флотилия»: два-три десятка матросов, с одним офицером. Флотилия состояла из полудюжины гребных катеров и фелюг.

Возле адмиралтейства — базарная площадь; за нею — небольшое число уже последних городских домиков. Вдали, за городом — пороховая башенка.

Поодаль, на площади, около единственной и очень скромной церкви, позже называвшейся собором, стояли долго еще потом сохранявшиеся казармы. В них расположена была местная воинская команда. Этой старинной казармой городок здесь и заканчивался.

На некотором расстоянии от Новороссийска, отделенная от него пустырем, расположилась небольшая станица. Еще дальше виднелись развалины старой турецкой крепости.

Цемесское болото тоже отделялось от города незастроенным пустырем. За болотом следовали предгорья, покрытые дубками, кизилем, можжевельником, держи-деревом[72] и пр. Никаких жилых построек… На этом месте позже возник целый привокзальный город, а также нефтяной и цементные заводы, а далее в ущельях — целый ряд дач.

Иностранцев в Новороссийске, если не считать греков и турок, тогда еще не было. Греки занимались торговлей и хлебопечением. И удивительно вкусными казались на морском воздухе продукты греческих пекарен: большие бублики и свежий хлеб! Турки же, превосходные моряки, занимались по преимуществу рыболовством.

Уже позже, на противоположной от города стороне бухты, появился первый цементный завод, на котором хозяевами были немцы, преимущественно прибалтийские. С нахождением же нефти около станицы Ильской, открылось нефтяное предприятие «Штандарт», где хозяевами были французы.

Дачная жизнь

Дачники наезжали почти исключительно из Екатеринодара. Они находили приют в освобождаемых на лето комнатах у местных горожан, в пустующей летом единственной в городке школе и т. п. О комфорте заботились мало. Спали на простых сенниках и довольствовались самой скромной мебелью, которую брали напрокат на лето в лавчонках. Гостиниц в Новороссийске еще вовсе не было. Были только весьма первобытные номера, которыми некоторые и пользовались.

Вся прелесть новороссийской летней жизни состояла в приобщении к морю, в купаниях. В великолепной бухте не было еще и намека на набережную, молы и пр. На берегу, возле адмиралтейства, стоял десяток деревянных будок-купален, на вбитых во дно столбах. Купальни соединялись с берегом мостками. В сильное волнение мостки сносило на берег, а купальни жалостно склонялись, под напором воды, на бок и взывали о ремонте. В сильные бури сносило, впрочем, на берег и их.

Купальни принадлежали местному чиновничеству и купцам. Приезжие, по знакомству или в качестве жильцов, получали, как символ права на пользование купальнею, ключ от двери, подвешенный на пробке: ключ часто попадал в воду…

Летняя жизнь сосредотачивалась на берегу. Сюда три раза в день собирались для купания: утром, днем и вечером. На берегу скоплялось все население городка. Более пожилые и интеллигенция пользовались купальнями. Остальные — особенно молодежь — раздевались на берегу и купались в адамовой простоте, без купальных костюмов. Только женщины из интеллигентной среды надевали купальные костюмы — наподобие ночных рубах.

А пляж в Новороссийске был тогда неплохой. На некотором расстоянии вдоль берега дно было песчаное. Потом это место, при постройке порта, было засыпано. Стали купаться на камнях.

Тихо протекала жизнь. Ничего подобного тому промышленному и спекулятивному грохоту, который впоследствии так испортил идиллическую до того жизнь городка.

Норд-ост

Летняя жизнь иногда отравлялась местным ветром — борой, или, как его здесь, в соответствии с направлением, называют, — норд-остом. Это — воздухопад, обрушивающийся по временам с ближнего горного хребта на приморскую береговую полосу. Средина полосы норд-оста — у Новороссийска. Иногда норд-ост достигает страшной силы.

Это случается по преимуществу зимой. Норд-ост бывает тогда гибельным для судов. На рангоуте[73] брызги леденеют, и, вследствие перемещения центра тяжести, суда иногда опрокидываются и гибнут. Нередко суда выбрасывались норд-остом на берег. Брызги уносятся ветром над городом далеко от берега, покрывая подветренные стены и черепичные крыши домов ледяной корой.

Летом норд-ост — его в простом народе прозывали: «мордос», — редко бывает так грозен. Все же, когда он сильно задувает, жизнь почти замирает. Город утопает в облаках пыли, проникающей во все отверстия в домах. Выходить на улицу — сущее мучение.

По счастью, сильные норд-осты бывают не часто. Длятся они обыкновенно не дольше трех дней, изредка — от недели до десяти дней.

Когда задует норд-ост — а он часто срывается внезапно — вся громадная бухта становится темно-синей и покрывается сотнями тысяч крупных белых барашков. Воздух наполняется унылым, изводящим воем ветра…

Пароход!

Настоящим событием в жизни городка бывал в эту пору приход, два раза в неделю, парохода. Большие пароходы тогда в Новороссийск еще не заходили, а сообщение поддерживали только колесные старики: «Великий князь Михаил» и «Генерал Коцебу»[74].

Когда над одноэтажным домиком Агентства Русского общества пароходства и торговли[75] взвивался трехцветный флаг с двуглавым орлом и с почтовыми арматурами, новороссийцы знали, что в глубине бухты показался пароход.

Тот, кто мог, спешил к деревянной пристаньке у адмиралтейства.

Вспенивая воду колесами, подходил маленький «Коцебу» или всегда почему-то накрененный «Михаил» — и бросал, грохоча цепью, якорь в полуверсте от берега. Навстречу выносились на веслах казенные катера и гребные фелюги — с пассажирами и с грузами. На пароход устремлялись и любопытные горожане, и дачники — посмотреть на пассажиров, поискать между ними знакомых, купить газет, а то и просто полакомиться в пароходном буфете. Изредка съезжали и пассажиры в городок, хотя это не стоило труда, так как стоянка парохода редко длилась более часа. Фелюги непрерывно подвозили кипы табаку на пароход и свозили с него товары для городка.

Гудок — эхо которого повторялось в ущельях, — и пароход уходил, оставляя громаднейшую бухту пустой снова на три-четыре дня.

Совершенно пустой она все же не была. Близ берега стояло несколько парусных двухмачтовых судов, да с полдюжины фелюг турецких рыболовов.

Шхуна

Иное лето рейд оживлялся приходом на продолжительную стоянку шхуны. Так назывались небольшие деревянные военно-морские суда, весьма мало, впрочем, боеспособные. Это были паровые трехмачтовки, с узкой и высокой трубою и парусным рангоутом. Суда были довольно красивы, но на парах они ходили лишь со скоростью 6–7 узлов в час… Названия свои носили по береговым местностям: «Пицунда», «Бомборы», «Ингур», «Казбек» и т. п.

Приход на стоянку военной шхуны, с экипажем в сотню матросов и с десяток офицеров, вносил громадное оживление. Моряки принимали участие в жизни городка, а избранное общество горожан ездило в гости на шхуну, где встречалось с традиционным гостеприимством моряков старого времени.

Очень эффектной казалась детскому впечатлению шхуна в торжественные царские дни[76]. От бушприта через мачты и до кормы, и от каждой мачты к бортам — она расцвечивалась разноцветными сигнальными флагами. А во время салюта, точно в настоящем сражении, снопы огня из пушек прорезывали окутывавшее шхуну дымовое облако. Эхо повторяло в ущельях по несколько раз каждый выстрел, а дым тянулся далеко по бухте.

Пикники

Главным, однако, развлечением в жизни новороссийских дачников бывали пикники. Направлялись «на ту сторону», то есть противоположную городку, во «второе», в «девятое» или в Пенайское ущелье. Это были наиболее живописные ущелья. Отправлялись иногда на лошадях, на больших и поместительных пароконных линейках, забиравших сразу по восемь душ, не считая еще места на козлах. Чаще, впрочем, ездили на лодках. Так как в пикниках участвовало обыкновенно и местное начальство, то брались казенные катера. Матросы этим бывали довольны, ибо получали щедрое вознаграждение, не говоря об остатках угощения и о водке.

Ручеек журчит по дну ущелья… А возле ручья кипят несколько самоваров. Под деревьями разостланы ковры и пледы. А на скатертях такие вкусные вещи… В нескольких шагах в сторону можно рвать сочный кизиль, лесные орехи, терн, ежевику… Возвращались в Новороссийск уже при луне.

Было в Новороссийске за городом и подобие клуба — маленькая ротонда. Взрослые там играли в карты, танцевали. Но мы, дети, туда редко допускались.

У нас был свой мирок, на улицах городка и особенно на берегу моря. Мы целыми днями удили рыбу и вели дружбу с уличными ребятами. Меня кто-то из них назвал «предводителем дворянства». Я не знал, что это такое; но это прозвище, привившееся на целое лето, казалось мне весьма обидным.

Улицы Новороссийска были как будто приспособлены для наших игр. На них не было почти никакой езды, везде был песок. А если и пройдет дождь, — то уже через полчаса бывало совсем хорошо: вода быстро стекала по скалистым или песчаным склонам, грязи не было и в помине. Песок только еще влажный…

А наши детские катанья на лодках! Мальчишкой, лет десяти, с еще более молодым уличным товарищем, мы самовольно захватили чью-то плоскодонную утлую лодчонку. Она была предназначена для плавания по болоту Цемесу в камышах. Но мы мужественно перетащили это корыто к морскому берегу и поплыли на нем через всю бухту «на ту сторону» и обратно. Плавание в этой скорлупе отняло у нас часов семь. Я обессилел и едва ворочал лопатами-веслами; мой младший компаньон был тем более ни к чему. Со шхуны потом передавали, что вахтенный офицер приказал готовить шлюпки для нашего спасения… Но мы доплыли все же благополучно. Дома была тревога, и я получил от отца заслуженное возмездие.

Позже все изменилось. Новороссийск стал преобразовываться. Провели к нему железную дорогу. Построили порт. Развился широкий экспорт хлеба; воздвигли величайший в России элеватор. Соорудили целую систему пристаней.

Начался наплыв хищников иностранцев и всех видов спекулянтов…

Быстро изменился Новороссийск и стал расти во все стороны. Возник привокзальный город. Станичка совсем слилась с городом. На «той» стороне возникло два цементных городка. В пустых ранее ущельях и на береговых предгорьях со всех сторон стали строиться дачи. Повсюду зазеленели виноградники.

Порт заполнялся в иные дни десятками пароходов разных наций. Пляж погиб, засыпанный при постройке набережной. Вышедшие от противоположных берегов бухты встречные молы отрезали часть бухты от моря…

И вся прелесть этого поэтичного раньше маленького городка безвозвратно исчезла. От старого остались только не меняющееся море, да горы, — все же самое лучшее, что есть в Новороссийске!

ГИМНАЗИЧЕСКИЕ ГОДЫ

Кубанская войсковая гимназия

Какое блаженное было время, когда я сдал, в 1881 году, экзамен — прямо в третий класс гимназии[77]! Ног под собою от счастья не чувствовал. За неимением других подходящих слушателей, усердно внушал нашему дворнику, что я теперь являюсь как бы казенным человеком, а не обыкновенным мальчиком, как некоторые другие…

С величайшей гордостью надел я впервые гимназическое кепи — фуражек мы еще не носили. А когда мне принесли гимназический мундир, стало несомненным, что в моей жизни произошло событие необычайной важности.

Гимназия наша называлась Кубанской войсковой. Были тогда такие гимназии в казачьих областях, носившие полувоенный характер: на Дону, на Кубани, на Урале и пр. У нас, например, даже прислуга в гимназии были казаки, откомандированные от частей.

Кубанская гимназия существовала в разных видоизменениях с двадцатых годов[78]. В предшествовавшие годы она находилась в Ейске и лишь в 1876 году была переведена в столицу области. Войско отстроило для нее прекрасное двухэтажное здание на площади, против собора. В материальном отношении гимназия была обставлена неплохо. А в видах наибольшей о ней заботливости войска — почетным попечителем гимназии был по самой своей должности начальник штаба области.

Для казачьих детей существовал пансион — душ на сто. Казачата привозились в пансион прямо из станиц. Не казаков принимали в пансион неохотно и только в виде редкого исключения.

Пансионеры и форму носили особенную: темно-синие мундиры с красным стоячим воротником, красные канты на обшлагах и брюках, серебряные пуговицы; шинели были черного сукна. Остальные гимназисты, не принадлежавшие к казачьему сословию, носили общую гимназическую форму: синие мундиры с серебряным галуном на стоячем воротнике; белые канты и серебряные пуговицы; шинели полагались нам серые.

Впрочем, в мое время мундиры стали заменять, кроме торжественных случаев, серыми форменными блузами, а у пансионеров — черными.

Казаки-пансионеры считались в гимназии, конечно, привилегированными, хозяевами, — и обучались в основных классах. Остальные — русские, или кацапы, то есть дети городских обывателей, только терпелись в гимназии и обучались в параллельных классах. В качестве внимания к служебному положению отца моего и я попал в основной класс. В старших классах, впрочем, происходило уже объединение основных и параллельных.

Казачата-станичники часто вносили в гимназию некоторую дикость, объяснимую беспризорным их детством. Собственно же воспитания пансион им почти не давал, хотя при нем воспитатели и числились. Функции последних были наружно-полицейские.

Между собою пансионеры «балакали» только по-казацки, то есть, попросту, по-малороссийски; в гимназии же обязательным языком был русский. Среди пансионеров постоянно происходили драки, раздавалась неумолчно матерная брань. В старших классах процветали разврат и пьянство. Водка доставлялась в пансион «своими», то есть казаками-прислугой.

Идеалом для наших пансионеров тогда служили бурсаки из «Бурсы» Помяловского[79]; им старались всячески подражать.

Одно из первых моих впечатлений в классе: во время перемены поймали мышь. Пансионер Перепелов взобрался с мышью на кафедру:

— Сейчас будет жертвоприношение!

Ухватил мышь за задние лапки и медленно разорвал ее пополам. Пансионеры гоготали от удовольствия; никто не возмутился.

Постоянно и без причины избивались более слабые товарищи, вытирали им лицо грязной меловой тряпкой… Полную чашу этого пришлось испить и мне, попавшему в основной класс. Драки и взаимные пощечины, а также площадная ругань — не выводились даже до восьмого класса, хотя, правда, заметно ослабевали.

Гимназисты попадались очень великовозрастные. Несколько моих товарищей по третьему классу имели по восемнадцать-двадцать лет. Одного родители, взявши из нашего третьего класса, тотчас, к нашему большому соблазну, и оженили. Эти молодцы, занимавшие традиционную «Камчатку», то есть последний ряд скамей, и уже многое в жизни познавшие, оказывали плохое влияние на своих младших 11–12-летних одноклассников… Они, между прочим, жестоко избивали учившихся лучше, чем они, товарищей — малышей за неудачное подсказывание, за ненаписание за них работы и т. п.

В параллельных классах, где преобладали дети ремесленников, мещан, мелких чиновников и пр., такого одичания не было. Но нравы улицы были все же и там господствующими.

Вечерами гимназисты ходили толпами, с дубинами в руках. Они посещали публичные дома, участвовали там в побоищах, разбивали в нетрезвом виде стекла в окнах домов, сваливали и ломали уличные фонари…

Наша гимназия под конец обратила своей исключительной распущенностью на себя внимание не только местного, но и тифлисского начальства[80]. Начался тогда ряд мер по приведению ее в порядок. Состав учащихся был «омоложен». Великовозрастных казаков частью перевели в казачье юнкерское училище в Ставрополе, а частью просто исключили за слишком продолжительное сидение в одних и тех же классах.

После удаления великовозрастных внешнее поведение гимназистов стало приличнее, но внутренняя грубость сохранилась.

Ввиду все же непрекращавшейся распущенности, а главное, ввиду развития в гимназической среде революционных тенденций, в последний год моего пребывания в гимназии была сделана попытка ее милитаризировать. Это выразилось, между прочим, и в том, что нас обязали становиться во фронт перед генералами, а также перед нашими директором и инспектором. Учителям же нашим, а также всем офицерам мы обязаны были отдавать честь.

Это последнее приказание доставляло большие уколы нашему самолюбию. Наши великовозрастные товарищи, исключенные из младших классов за неуспешность и громкое поведение, вернулись через два-три года из юнкерского училища офицерами, хорунжими. Нас обязывали теперь козырять им как начальству, и они над нами на этой почве часто просто издевались. Возникали конфликты между молодыми офицерами и гимназистами старших классов… Но вдруг все кончилось катастрофой!

Директора

Стоял жаркий майский день. Мы выстроены, во время большой перемены, во дворе гимназии, на уроке гимнастики. Стоя в шеренгах, обливаясь потом, застегнутые на все девять пуговиц наших суконных мундиров.

Директор гимназии, грузный с лысиной Гурий Гурьевич Ласточкин, над нами, наконец, сжаливается:

— Господин директор разрешает расстегнуть… через две пуговицы третью!

Прохладнее от такой милости никому не стало, но в этом распоряжении как-то весь Ласточкин и выказался. Он не творил ни добра, ни зла, но проявлял много ненужного педантизма[81]. При нем подтягивание гимназии, на котором настаивало начальство, шло очень медленно. Вероятно, по этой причине он был в 1884 году смещен.

Новым директором был назначен Казимир Лаврентьевич Вондоловский. Ему предшествовала молва, как об исключительно строгом администраторе.

Гимназия затрепетала — и не только учащиеся, но и учителя. Пошли разговоры:

— Едет… Не едет…

И вдруг молниеносно разнеслось:

— Приехал!!

Нас собрали всей гимназией в актовом зале. Выстроили в ряды. Мы ждали директора с игривым любопытством. Успевшие его повидать рассказывали об юмористической внешности нового директора. Раздавались шуточки…

— Смирна-а!

В дверях появилась, сопровождаемая целой педагогической свитой, красочная и оригинальная фигура. Высокий, худощавый, точно Дон-Кихот… Седой, с маленькой мефистофельской бородкой. Глаза сверкают. Вошел с высоко поднятой головой… Молча остановился…

И все замерло.

Вдруг он загремел, да еще как!

— Вы прославились своим безобразным поведением на весь Кавказ! Смотрите!! Чтоб все это было забыто раз навсегда! Я вас приведу в порядок!! Горе будет вам, безобразники! Пощады не ждите!!

Он гремел несколько минут, показавшихся нам очень долгими. Но закончил смягченно:

— Знаю, что не все вы безобразники! Те из вас, кто ведет себя безукоризненно, кто прилежно занимается, найдет во мне покровителя и защитника.

Многих искренне обуял страх. Внешность нового директора вдруг перестала казаться смешной; она показалась уже грозной… Возникшие, было, о нем анекдоты не находили слушателей.

Он сразу взял гимназию в железные тиски. Внешне поведение гимназистов сильно подтянулось. Гимназические надзиратели, старавшиеся раньше обойти гимназистов как-нибудь сторонкою, теперь осмелели. Но Вондоловский иногда и пересаливал.

Например, он издал приказ, запрещающий гимназистам выходить из дому после пяти часов вечера. Это было преувеличенное «военное положение», особенно неуместное для летнего времени, когда в Екатеринодаре в пять часов еще и солнце жарило. А чтобы выйти куда-нибудь позже этого часа, даже с родителями, требовалось получать специальное письменное разрешение директора или инспектора. В очень тяжелое положение попали те, кто существовал частными уроками, возможными для гимназистов только по вечерам, те, кто должен был выходить из дому, помогая не имевшим прислуги родителям.

Конечно, это нелепое правило повело лишь к изощрению в обмане. Гимназисты стали переодеваться в «штатское», почти каждый завел накладные усы и бороду… Однако осмелевшие надзиратели часто ловили виновных, и они водворялись в карцер. Да и сам Вондоловский с инспектором Г. В. Шантариным постоянно бывали вечерами на улицах, следя за исполнением этого приказа.

Главной ареной вечерней охоты за гимназистами бывал городской сад. Сюда вечерами стекались горожане — подышать свежим воздухом. Здесь и переодетые гимназисты, с подклеенными бородами, перебегали из освещенных аллей в темные, прятались в кустах… А за ними гонялись надзиратели…

Сама жизнь под конец заставила рьяного директора отменить это распоряжение.

Преподавателем был К. Л. Вондоловский неудачным. Он преподавал, например, нам в восьмом классе географию России. Придерживался он буквально текста учебника Белохи[82], страницы которого мы должны были заучивать почти наизусть. Таким образом дело дошло у нас до русских среднеазиатских владений, которыми очень интересовался мой отец и заразил своим интересом и меня.

Повторяя буквально слова учебника, Вондоловский рассказал нам о таком административном устройстве края, которое было уже несколько лет назад изменено. Со свойственной молодости непосредственностью я поднялся и, получив от преподавателя слово, указал, что теперь это устройство уже иное, и именно такое-то…

Вондоловский, видимо растерявшийся, промолчал. Но на следующем уроке для восстановления своего престижа прочитал мне перед классом нотацию:

— Административное деление с течением времени может и изменяться. Но это не имеет значения для вас! Ваша обязанность в точности заучивать именно так, как сказано в вашем учебнике![83]

Преподаватели

Вот несколько более ярких лиц из альбома моих преподавателей[84]:

Законоучитель, о. Григорий Смирнов, обращал на себя внимание исключительно кудлатой головой. Грива его волос свешивалась на самые уши и закрывала их. В гимназии возникла легенда, будто у о. Григория уши кем-то отрезаны, а потому он прикрывает волосами то место, где они были. Слух этот дошел до священника. Впоследствии он стал, как будто нечаянно, приподнимать на уроках прядь волос, демонстрируя ученикам наличие ушей.

Среди учащихся о. Григорий был мало популярен. Отчасти в этом он и не был виноват. Ему пришлось заменить ушедшего, еще до моего поступления, очень любимого учениками протоиерея Кипарисова, и одно это было уже для Смирнова неблагоприятным. Но и сам он не обладал даром завоевывать симпатию. Повышенной требовательностью и улыбкою, казавшейся у него насмешливой, он восстанавливал против себя юношество.

Через год после прибытия его в гимназию произошло нечто безобразное:

— Законоучителя ученики оплевали!

В одном из младших классов, во время урока о. Смирнова, ученики стали бросать со двора, через открытое окно, в священника всякой дрянью: дохлыми крысами, тряпками и т. п. Одновременно с ученических скамей действительно будто бы последовало несколько плевков.

Учебное начальство постаралось эту историю смягчить. Да и сами участники безобразия не любили потом о нем вспоминать. Несколько из них было исключено из гимназии, а остальные так или иначе наказаны.

Затем отношения стали улучшаться; и сам священник счел нужным смягчить свою строгость.

Смирнов обыкновенно обращал урок в проповедь — «учил закону». Но часто увлекался, и ученики своими вопросами ставили его в затруднение.

Как-то он стал нам проповедовать, что если человек определяется словом, оканчивающимся на «ист», то такой человек в сущности — ничего не стоящая дрянь. Ехидно дав понять, что сюда надо отнести и «гимназиста», он стал затем перечислять ничего не стоящих людей: «социалист», «нигилист», «анархист» и т. д.

Поднимается ученик Перевозовский, сам сын священника:

— Батюшка, значит, сюда же относится и «евангелист»?

Взрыв хохота! О. Григорий растерялся и ничем не мог ответить, кроме уничтожающего взгляда с насмешкой.

Симпатичны воспоминания о преподавателе словесности Викторе Ивановиче Яцюке. Он был, должно быть, галичанин: выговор — не чисто русский. Мягкий, немного женственный, слабонервный… Но старался пробудить в нас живую искру: сообщал по литературе много больше, чем требовалось программой. Давал для чтения свои университетские записки и лекции, старался приохотить нас к литературе. Когда В. И. читал нам в классе письмо Жуковского, с описанием смерти Пушкина[85], он и сам прослезился… Часто устраивал у нас литературные собрания, диспуты.

В более поздние годы он стал инспектором реального училища в Екатеринодаре же. Едва ли вышел из него удачный администратор, а власть изменила его мягкий характер. Ученики более позднего времени рассказывали о нем уже в других тонах. Говорили, что он склонен стал пускать в отношении учащихся и руки в ход…

Яркое впечатление производил молодой преподаватель истории Федор Владимирович Лях. Он был между прочим одноруким: левая рука была ампутирована после несчастья на охоте. Но Ф. В. мастерски обходился и одной рукой.

Кубанский казак по происхождению, Лях попал в родную ему гимназию. Нам импонировали рассказы о том влиянии, которым пользовался Ф. В. в студенческой среде. Он за что-то и пострадал, сидел в тюрьме, а тогда это было редкостью. Все это создавало над ним столь благородный тогда ореол либерала.

Преподаватель был он хороший и интересный. С учениками держал себя корректно и с достоинством. Историю у него мы учили охотно и знали ее недурно. Часто задавал он желающим еще специальные работы, и их делали с удовольствием.

Математику и физику преподавал Александр Степанович Веребрюсов. Очень красочный тип! Ученый по всему складу, он стал вероятно педагогом лишь по случайности. Ему следовало бы стать ученым математиком или теоретиком астрономом; по последней науке у него были и кое-какие труды[86]. Составил он также и свои учебники по элементарной математике[87]. Но свой предмет не столько преподавал, сколько читал по нем лекции. Дело не спорилось, и математику мы знали плохо.

Высокая прямая фигура, с устремленным куда-то сквозь очки взором, маячит по классу. Он более занят своими мыслями, чем происходящим вокруг него. Мы не остаемся в долгу — каждый делает, что хочет. И только если кто-либо слишком углублялся в постороннее чтение, Веребрюсов говорил визгливо:

— Что вы там Поль-де-Коком, что ли, зачитываетесь?

Оригинал по натуре, Веребрюсов долго воевал с директором, не желая менять своего черного сертука на форменный вицмундир. Нас занимало, чем кончится эта борьба. Но такой формалист, каким был директор Вондоловский, не мог не победить. Из-за постоянных коллизий с начальством Веребрюсов должен был уйти из гимназии. Затем он как-то не мог нигде прочно устроиться, и в последующие годы, когда я был уже на службе, обращался за помощью и ко мне. Жаль было этой profession manquée[88].

Самыми нелюбимыми были преподаватели классицизма.

Преподаватель латинского языка Виктор Васильевич Модестов и на самом деле давал все основания к такой неприязни. Это была насквозь прокрахмаленная, высушенная, бездушная фигура…

Как-то представлялось маловероятным, что у него есть своя жизнь, со всем человеческим. Он скорее казался механизмом, созданным для того, чтобы каждодневно нас мучить по поводу существования латинского языка…

Когда на пороге класса появлялся этот небольшого роста человек, с длинным лицом, обильно поросшим, точно у кукурузы, темно-русыми волосами, в длинном до колен форменном сертуке, — казалось, будто на шею опускается тяжелый камень.

Гробовая тишина в классе. Унылые лица…

С каменным лицом усаживается Модестов на кафедре. Медленно просматривает классный журнал, где против наших фамилий им поставлены ему одному понятные иероглифические пометки. И среди мертвого молчания произносит, точно судебный приговор, фамилию очередной своей жертвы.

С невыразимой тоской на душе выходит жертва, с Юлием Цезарем или с Саллюстием в руках, к кафедре… А мы радуемся:

— Пронесло мимо!

Он нас давил грамматикой и скучнейшей манерой налегать, при изучении классиков, на грамматические формы. Прелесть содержания от нас ускользала без следа. Наводил тоску даже на чтение поэтов: Овидия, Горация… Мы от поэзии ничего не извлекали, кроме опротивевшей грамматики, да сухой, размеренной скандировки. Сплошное уныние, а не уроки!

Об оценке Модестовым наших ответов мы судили довольно безошибочно. Если раздавалось резкое и строгое:

— Сесть!

можно было единицу считать обеспеченной.

При слегка раздраженном:

— Сядьте!

мы ожидали двойку.

Относительно равнодушно-презрительное:

— Сидите!

соответствовало тройке.

Наконец, спокойное и мирное:

— Садитесь!

обещало отвечающему четверку. Об оценке ответов Модестовым пятеркою я что-то не помню.

Мы ненавидели латинский язык всей душой. С другими учителями бывало, что окружали их после урока, задавали вопросы, обращались со своими нуждами. Но подойти к Модестову… это мало кому приходило в голову. А кто пробовал, отскакивал, как от холодного душа.

Уроки греческого языка, наоборот, часто представляли настоящую оперетку.

Преподавал его чех, Матвей Григорьевич Астряб. Добрый человек, но слишком мягкий, со слабым характером, хотя и не лишенный житейской хитрости. Он даже старался дать нам знания, знакомил, хотя и не особенно мастерски, с красотами классицизма. Но все его старания разбивались о наше молодое озорство, нелюбовь к предмету и его полное неумение поддержать порядок в классе.

Одни во время урока поют вполголоса хором, другие читают посторонние книги, третьи готовят другие уроки. Вместо молитв «до» и «после учения», читалось что-то фантастическое и бесконечно длинное. Когда этот небольшого роста человек, с лысиной, в очках, с покрасневшим от досады лицом, выражал сомнение в правильности текста молитвы, ему безапелляционно разъясняли:

— Это требование нашей православной церкви, Матвей Григорьевич!

Был день, когда несчастного «грека» довели до белого каления. Раздобыли маленькую шарманку. Поместили ее под ножку парты. Самой шарманки не видно, а рукоять можно поворачивать ногою.

Едва в классе, где греческий урок шел первым, прочитали молитву, как понеслись звуки «Травиаты»[89].

Астряб вскипел и бросился на обыск. Стал искать в партах. Осмотрел их все… Увы, ничего не нашел. Но едва он сел на кафедру, как снова полились звуки печальной арии Виолетты.

Бедный М. Г. опять бросился искать. Перещупал в том месте класса, откуда лилась музыка, даже карманы ученических брюк… Ничего нет подозрительного. А едва взошел на кафедру, — снова музыка…

Мучительный урок, наконец, кончается. Перемена. Идет Астряб в другой класс. Едва вошел, — опять жалоба умирающей Виолетты:

Adio, del passato

I sonni irridenti![90]

Снова безрезультатные обыски… И так продолжалось весь день, все пять уроков. Обессиленный неравной борьбой, М. Г. пытался спасти положение шутками:

— Уу! Маленькие какие… Забавляются!

Последствий для проказников все это не имело. Сам М. Г. не решился жаловаться. Вероятно, не хотел обнаружить, до чего пала у него в классах дисциплина.

В другой раз ученики умудрились — уже не помню, каким способом, — провести от парт проволоки к кафедре. Как только Астряб уселся, кафедра, вместе с преподавателем, поехала к ученикам… На этот раз, из‐за неожиданного происшествия, Астряб серьезно вспылил. Но вместо того, чтобы послать за директором, он сам побежал его разыскивать. Когда они пришли, следы преступления были скрыты. Ученики в один голос говорили:

— Ничего подобного не было! Матвею Григорьевичу это показалось…

Виновных не нашли; весь класс был только оставлен на один час после уроков.

Потешал учеников своим плохим русским языком и другой чех — преподаватель греческого языка В. В. Шиллер. Он запутался, например, между русским «запомните» и значениями того же слова по-чешски: zapominati — забывать (как и по-малороссийски). Объясняя греческую грамматику, Шиллер внушал:

— Это важное правило. Забудьте его получше!

Дружный хохот учеников вызывал в нем изумление.

Гимназическое обучение

В ту эпоху пичканье мозгов учащихся классицизмом, введенным недоброй памяти министром гр. Д. Толстым, достигло апогея. Поэтому классические гимназии первенствовали. Реальные училища существовали, но терпелись правительством лишь как неустранимая уступка общественному мнению, и окончившие их не получали права на поступление в университет.

Своих преподавателей древних языков было, однако, слишком мало. И среднюю русскую школу залила волна чехов-классиков, преимущественно преподавателей греческого языка.

Нас буквально давили латынью и греческим. Латинский язык начинался с первого же класса, и его уроков бывало в неделю от пяти до семи. Греческий язык вдавливали в нас с такою же напряженностью, начиная с третьего класса. По преимуществу душили нас грамматикой и переводами с русского на эти мертвые языки — пресловутыми «extemporalia»[91]. Классиков из нас все же не вырабатывалось; мы эти языки ненавидели. А так как почти половина времени, вообще проводимого в гимназии, уходила именно на древние языки, то невольно ненависть к ним переходила в неприязнь к самой гимназии.

Запрещенный плод сладок, а им для нас являлось… естествознание и прежде всего биология, признаваемые опасными, как ведущие к атеизму и материализму. Когда в наши руки случайно попадал учебник анатомии или физиологии человека, мы с жадностью его проглатывали — именно ввиду его запрещенности. Книга читалась тайком, держа ее под партою, или же наспех глоталась в уборной… И мы действительно рисковали подвергнуться за такое недозволенное чтение гимназическим скорпионам[92].

Зачитывались мы тайно и другими запрещенными книгами, например… Писаревым. Но настоящий азарт конспиративного чтения наступал тогда, если к нам попадали брошюры Лаврова или Бакунина[93]. Они воспринимались, как откровение…

Все же обучение у нас было поставлено неплохо. В то время существовал порядок, допущенный в виде опыта исключительно на Кавказе, — прохождение курса средней школы без экзаменов. Это была мера, введенная попечителем Кавказского учебного округа К. П. Яновским. Устранив переводные годовые экзамены, Яновский установил переводы из класса в класс на основании проявленной в течение года успешности. Для лучшей же ее проверки устраивались в конце каждой четверти учебного года репетиции, как письменные, так и устные. И те, и другие — экспромтом.

На устные репетиции приходил неожиданно в класс директор или инспектор, а изредка и преподаватель той же специальности. На практике вызывались при этом только неуспевающие, реже — троечники. Хороших учеников почти никогда не тревожили. Вся репетиция заканчивалась в течение одного урока. Письменные же репетиции были обязательны для всех; они производились без ассистентов.

Позже этот порядок, в видах общегосударственной нивелировки, был отменен министром народного просвещения Деляновым — к великому огорчению Яновского. На основании опыта я решительно предпочел бы эту систему общепринятой — ежегодных переводных экзаменов.

Конечно, как и везде, нас принуждали ходить по субботам и воскресеньям в церковь, заставляли говеть и пр., часто убивая этим бывшие у некоторых зачатки религиозности и ни в ком их не зарождая.

Гимнастики было очень мало, а спортивных упражнений и вовсе не было. Занятие спортом считалось делом несерьезным. Типичная фигура гимназиста того времени — сутулый бледный юноша, часто с развившейся близорукостью, без признаков молодой жизнерадостности.

Кружки

Как естественный противовес одностороннему школьному образованию в гимназической среде постоянно возникали кружки для самообразования. Читали доклады и диспутировали на литературные темы. Охотнее читалась, на конспиративных собраниях, подпольная или запрещенная заграничная литература — Л. Мартов, Бакунин и т. п., — или же обсуждались общественно-политические вопросы.

Были и кружки с определенно революционным оттенком, преследуемые властью. Несколько товарищей, настроенные революционно, склонили как-то и меня пойти на одно из таких собраний.

Пришли в один из домиков, на самой окраине города. В «конспиративной» комнате на кровати набросана целая куча гимназических шинелей и «штатских» пальто. В комнате уже набралось десятка два молодежи. Большинство — наши же гимназисты. Но было еще несколько довольно развязно державших себя девиц, один казак-вольноопределяющийся и затем несколько неопределенных фигур, почему-то показавшихся аптекарскими учениками; большинство, если не все, с еврейскими чертами лица.

Накурено до крайности; лампа на столе светит, точно сквозь туман. Долго, однако, не начинают. Чего-то перешептываются в небольших кучках.

Подходит ко мне одноклассник Гречка, — один из приведших меня:

— Пойдем со мною! Одевайся…

— В чем дело?

— Потом скажу. Надо!

Удивился я. Оделись, вышли. Прошли молча квартала два.

— Ну, что же такое? Объясни, наконец!

— Тебе там нечего делать…

Тогда только я понял. Очевидно, опасались меня как сына прокурора и решили «выставить». Тогда меня это и возмутило, и оскорбило. В нелегальные кружки уже и сам я после этого не соглашался ходить, ни на какие приглашения.

Выпускной экзамен

Вот, наконец, с гимназическим курсом и кончено! Остался только выпускной экзамен — тогда акт большой важности.

Его производили, для вящей торжественности, в большом актовом зале. Стол с зеленым сукном, с золотыми кистями… За столом — экзаменационная комиссия, с директором во главе. Все — не по-обычному, парадно!

В параде также и экзаменующиеся. Блузы здесь не разрешаются. Заставили нас облечься в гимназические мундиры.

По залу расставлены в шахматном порядке парты. Каждая предназначена только для одного. Парты отделены, одна от другой, метрами четырьмя: всякое сношение между абитуриентами — экзаменующимися должно быть пресечено… Время от времени между партами циркулируют члены комиссии или надзиратели… Такова обстановка письменных экзаменов; с них дело и начинается.

Трепещущие, мы собрались и ждем. Вот в дверях зала появляется высокая сухая фигура директора. Проходя к экзаменационному столу, он осматривает нас строгим взглядом: все ли меры против нас приняты… Наши сердца сжимаются еще больше.

Директор занимает свое место. Затем вынимает из папки конверт. Это — экзаменационная тема! Она получена непосредственно от учебного округа, из Тифлиса. Конверт прошит накрест проволокой, а концы проволоки припечатаны сургучными печатями. Члены комиссии поочередно осматривают пакет: удостоверяются в целости печатей. Затем директор выходит на средину зала и, высоко подняв руку, показывает издали зачем-то пакет и нам. Ему подносят ножницы. Подняв высоко над столом конверт, директор медленно разрезает проволоки. Из конверта вынимается листок бумаги. Тема! Мы окончательно замираем от волнения… Листок просматривается по очереди членами комиссии. Один из них выходит к доске и пишет на ней тему.

Свершилось!

Вся эта торжественная церемония с конвертом была производима благодаря скандалу, происшедшему в прошлом году. Ранее обыкновенно бывало, что выпускные ученики наперед узнавали экзаменационные темы. Посредством тайных сношений между собой абитуриенты кавказских гимназий устраивали денежный сбор. На собранные средства подкупался кто-либо из служащих в канцелярии попечителя, и темы здесь выкрадывались. Или же, если это не удавалось, подкупался почтовый чиновник в Тифлисе. Он распечатывал искусно на почте конверт, снимал копии тем, передавал их кому следует, а вновь запечатанный пакет путешествовал далее. Применялись и другие способы.

Но как раз в предыдущем году у директора одной из тифлисских гимназий Лилова темы перед экзаменом были похищены из его письменного стола. Виновники обнаружились легко: сын самого директора и его племянник — оба выпускные гимназисты. К скандалу отнеслись довольно мягко: виновники были на год лишены права держать выпускные экзамены. Вместе с тем, однако, были введены усиленные меры предосторожности, впервые примененные к нашему выпуску.

Но и абитуриенты изощрялись в мерах самопомощи. По заранее распределенным между собой ролям один из экзаменующихся просился выйти по естественной надобности. Он оставлял в условленном месте копию темы. Подкупленный сторож передавал эту копию специально мобилизованным лучшим ученикам седьмого класса, которые, пользуясь всеми пособиями, спешно изготовляли работу. Тем же путем, но через другого выходившего, работа или решение математической задачи попадала в зал. Она спешно размножалась, а копии либо перебрасывались от одного к другому в виде смятых бумажных шариков, либо оставлялась под подносом с графином воды, стоявшим на окне для охлаждения экзаменующихся. В таких случаях у абитуриентов внезапно проявлялась массовая жажда…

Письменные экзамены прошли благополучно; начались устные.

Здесь также была организована самопомощь. Один вызывался добровольцем и отвечал первый, без «обдумывания». Двое же следующих предварительно «обдумывали» доставшийся им билет на двух партах, у противоположных стен зала. В парты сторожа заблаговременно подкладывали книги, конспекты и все, что могло бы помочь «обдумыванию».

К этому плутовству нельзя было отнестись слишком строго. Оно было естественной самозащитой при нелепой системе, где происходит не столько экзамен знаний, сколько — памяти. В самом деле, что мог бы извлечь экзаменующийся из учебника математики или любой грамматики, перелистывая их тайком в течение десяти минут, полагавшихся на обдумывание, если бы не был знаком с предметом раньше?

Но на самом последнем экзамене — он был по истории — произошла у нас катастрофа. На противоположных партах «обдумывали» двое: Атарщиков и я. Атарщиков маневрировал неловко: это заметили. К нему подлетел инспектор Шантарин… и извлек из парты целый ворох пособий.

Перенеся «вещественные доказательства» на экзаменационный стол, Шантарин направляется ко мне:

— У вас тоже такой склад?

— Нет, Григорий Васильевич!

Он отходит. Хорошее «нет» — там полно! Терять времени нельзя. Сгребаю все, что было в парте, втискиваю под мундир, в карманы. Живот мой внезапно распухает…

Меня вызывают. И тотчас же инспектор идет обыскивать мою парту. Поздно!

Атарщикову угрожала кара. Но этика требовала: один за всех, все за одного. Раньше, однако, чем мы успели что-либо предпринять для помощи ему, дело повернулось совсем неожиданно.

Атарщиков был постоянным церковнослужителем при о. Григории Смирнове. Теперь этот последний убедил его выдать, в целях самозащиты, всех и все. Атарщиков так и сделал. Дело вдруг стало серьезным. Началось расследование, допросы, заседания… Экзамен был объявлен недействительным, и о преступлении нашем донесли на распоряжение попечителя учебного округа. Мы повисли в воздухе и гадали, что же с нами будет? Неужели придется все сдавать сначала?

Атарщикову, признанному нами предателем, был объявлен бойкот[94].

Недели через три пришло мудрое распоряжение попечителя Яновского: не применять никаких репрессий, повторить заново только злополучный экзамен по истории[95].

После окончания

Итак, гимназия окончена! Мне лично повезло: получил золотую медаль. Но и весь класс сдал благополучно, срезавшихся не оказалось. Буквально мы не чувствовали под собою от радости земли… Кончено с ненавистным классицизмом; впереди — студенчество!

Этого события нельзя было не отпраздновать. Мы ознаменовали его ночным пикником на одном из безлюдных островков Кубани. Переплыли реку и расположились на песке между кустами. Разложили громадный костер, чтобы спастись от комаров. Пировали и пели, пели и пировали… Пили за всех. Один из товарищей, поступивший затем в кавалерийское училище, провозгласил:

— Выпьем теперь за государя императора!

Несколько голосов запротестовало:

— Нет, за него мы пить не будем…

Вернулись уже засветло.

Настало время собираться в университеты. Некоторые из окончивших заявили, что они не имеют никаких средств на эту попытку. Мы устроили в театре городского сада благотворительный концерт, с участием гастролировавшей в Екатеринодаре малороссийской труппы. Ее тогда возглавляла талантливая и симпатичная артистка М. К. Заньковецкая.

Мы, молодые устроители, рассудили, что участвующим в концерте артисткам надо поднести букеты. Но тратить деньги из скромного сбора сочли неправильным, а своих денег ни у кого не было. Как раз в день концерта в клубе, в городском саду, был обед, устроенный местной золотой молодежью в честь артисток, с тою же М. К. Заньковецкой во главе. Мы понадеялись, что соберем деньги среди этой публики, и смело заказали цветы. Товарищи командировали меня с подписным листом. Но все отшучиваются, острят, а денег не дают.

С повешенным носом возвращаюсь по аллее в театр. Позади — шаги. Кто-то берет меня под руку. Оглядываюсь — есаул артиллерист Шелест.

— Ваши товарищи, верно, затратили на цветы свои деньги?

— Да…

— Сколько? Передайте, пожалуйста, товарищам!

Раньше, чем я, растерявшийся, его поблагодарил, он уже удалился. Этот красивый урок я запомнил на всю жизнь.

Нас окончило человек тридцать пять. И сразу начали рваться нити, так крепко, как казалось, нас годами связывавшие. Пошли мы разными путями: одни стали врачами, другие — юристами, третьи — военными… Из моих одноклассников вышел ряд полезных людей, но выдающихся деятелей как-то не выработалось. Судьба разметала нас, и мало кто позже встречался друг с другом.

Конец гимназии

Наш выпуск оказался, между тем, для Кубанской войсковой гимназии лебединой песнью, — последним!

Революционные тенденции, как говорилось, у нас сильно проникли в среду учащихся. Поэтому жандармские обыски и аресты в среде гимназистов становились все более и более заурядным явлением. В связи со всем этим и возникла попытка милитаризировать гимназию.

В начале 1887 года произошел роковой для России факт, далеких последствий которого никто тогда, конечно, и во сне не мог предвидеть. На Невском проспекте в Петербурге были задержаны 1 марта три молодых студента с бомбами, готовившие покушение на Александра III.

Это были: Андреюшкин, из нашей Кубанской гимназии, Генералов, из Лубенской, и Осипанов. Все трое были первокурсниками, только недавно вышедшими из стен средней школы. Вместе с ними был повешен молодой химик Ульянов (брат Ленина).

Андреюшкин был одним классом старше меня: окончил курс в 1886 году. Живо его помню: плотный юноша, с широким угреватым и покрытым следами оспы лицом, угрюмый, неприветливый и, в общем, малозаметный.

Все три студента были повешены. Если справедливо, как на то указывают большевицкие официальные биографы, что именно казнь Ульянова сделала из его брата того Ленина, который так громко вошел в историю, то надо признать, что эти виселицы обошлись России дорого!

Принялись и за те гимназии, из стен которых вышли крамольные юноши. Не помню, чем кончилось дело для двух других, но Кубанскую войсковую гимназию, как революционный очаг, постановлено было закрыть.

Взамен гимназии для молодых казаков Кубанским войском была учреждена сотня стипендий в разных кадетских корпусах. Эти стипендии, однако, по большей части оставались незамещенными. В здание нашей гимназии перевели Кубанское реальное училище.

Городское же управление Екатеринодара, взамен закрытой, немедленно открыло свою мужскую гимназию.

Юбилей

Много прошло с тех пор лет. И вот в 1930 году среди эмигрантов кубанцев в Праге вспомнили, что истекло 110 лет со времени открытия на Кубани первого среднего учебного заведения, Черноморской гимназии, которая затем была преобразована в Кубанскую войсковую гимназию и которую преемственно заменило Кубанское Александровское реальное училище. Этот зародыш произошел 29 июня 1820 года, и первым директором Черноморской гимназии в Екатеринодаре был протоиерей Кирилл Васильевич Россинский.

Столетие существования средней школы истекло в эпоху ожесточенной гражданской войны на Кубани, когда было не до юбилеев. Поэтому более просвещенные кубанцы решили ознаменовать 110 лет со времени этого события. Вот что говорилось в воззвании:

«Дорогие кубанцы! Минуло десять лет, как злая судьба выгнала нас из родного края. Сколько тысяч лучших кубанцев положили свою жизнь в борьбе за свой родной край! Но враг не столько силою, как хитростью, демагогическими обещаниями, склонил на свою сторону и многих из наших братьев — и мы проиграли. Враг одолел обманом! Тысячи раз каждый из нас ставил себе вопрос — почему мы проиграли? Без сомнения, конечная причина нашего несчастья — это неумение разбираться в том, что нам говорят, неумение за льстивыми словами видеть правду, отсутствие у народа в целом надлежащего образования…

Мы потеряли родину, тяжелым трудом приобретенное добро, сейчас мы почти нищие, и единственное утешение в жизни — это при соответственном случае вспомнить про родную Кубань. В этом году как раз и есть такой исторический для Кубани случай! 29 июня истекает сто десять лет, как на Кубани было открыто среднее учебное заведение — Черноморская гимназия, которая была главным источником культурного развития Кубани. С течением времени она была преобразована в Кубанскую войсковую гимназию, которой наследовало Кубанское Александровское реальное училище. Не будем забывать, что в то время, когда только что минуло 28 лет, как наши предки заселили кубанские просторы, открытие среднего учебного заведения было показателем больших духовных их стремлений; эта школа воспитала тысячи кубанских работников, которые создали славу Кубани…

Прошли годы, и гимназию постигло несчастье — сгорело ее помещение, вследствие чего и по причине сильных лихорадок в Екатеринодаре, Черноморская гимназия была переведена в гор. Ейск, где поместилась в большом казенном, б[ывшем] крепостном здании…

Через довольно продолжительное время войско, теперь уже Кубанское, образованное из Черноморского и Линейного, построило прекрасное здание для этой гимназии в Екатеринодаре, куда она перешла в 1876 году 25 сентября. Торжественно было освящено здание и церковь св. Сергия Радонежского при нем…

Войсковая школа на Кубани просуществовала ровно 100 лет, давши колоссальное культурное наследие.

Советская власть, оккупировав Кубань в 1920 году, уничтожила ее и взамен ввела свою школу, передавши даже здание КАРУ[96] правительству Адыгейско-Черкесской республики[97]; церковь из него была вынесена в Екатерининский собор в качестве придела. Уничтожила она форму школы, но не уничтожила культурного духа, и мы твердо верим, что настанет время, когда возродится войсковая школа на Кубани и в нашем „храме славы“ вспомянут и основателей его, и духовного отца его — первого директора прот. К. В. Россинского».

Был организован в Праге, для празднования юбилея, комитет из представителей разных казачьих организаций. Как стали отыскивать питомцев этой гимназии, то самым старейшим из них оказался я. Меня и просили прочитать свои воспоминания на юбилейном собрании 28 июня 1930 года.

Я согласился, но список организаций, под флагом которых был намечен юбилей, оказался для меня, как русского общественного деятеля, неприемлемым. И даже одно помещение моего имени в программе такого начинания вызвало в русской эмиграции разговоры. Действительно, в их числе были: «Объединение вольного козачества»[98], которое не могло опровергнуть, что оно субсидируется польским правительством в антирусских политических видах, «Громада украiнцiв с Кубанi»[99] и т. п. С сожалением, но я должен был отказаться от возможности вспомянуть старину с молодыми кубанцами. Впрочем, и самое юбилейное празднование плохо удалось.

СТУДЕНЧЕСКИЕ ГОДЫ

1. Жизнь студенческая

Первые шаги

Дорогое, невозвратное время! «Весны златые дни»[100]… Быстро, быстро они промчались!

В ту пору, когда я окончил гимназию, свободы в выборе университета у нас не было. Учебные округа были приписаны к определенным университетам. Правительство стремилось прекратить накопление студентов в столичных университетах; это считалось опасным для сохранения в них спокойствия.

Мы, кавказские абитуриенты, имели право поступить только в Киевский, Харьковский и Новороссийский (в Одессе) университеты. Столицы для нас были закрыты. Я избрал свою родину — Одессу.

В начале августа 1887 года, подъезжая морем к Одессе, с волнением всматривался я в возвышавшиеся над мглистой полосой утреннего тумана верхушки церквей, крыши громадин домов и белый маяк на Большом Фонтане[101]. Что-то даст новая жизнь?.. Так заманчивая своей первой самостоятельностью…

На пароходе шла поступающая в тот же университет целая компания молодежи из Закавказья: русские, армяне, грузины, татары… Гортанная кавказская речь будущих студентов неумолчно оглашала палубу.

Тотчас же по приезде привелось наблюдать известное солнечное затмение 7 августа 1887 года. В центральной России оно наблюдалось как полное, а потому вызвало и много интереса, и много нелепой тревоги. В Одессе оно наблюдалось только как частное, и притом очень рано, вслед за восходом солнца. Но всероссийский громадный интерес к затмению заразил и Одессу. Тысячи одесситов заполняли с закопченными или с цветными стеклами аллеи Александровского парка. Многие провели, в ожидании восхода солнца, ночь в ресторане парка. Очевидно, они не теряли даром времени. Об этом наглядно свидетельствовали, как раз в начале затмения, мелькавшие в одной компании в воздухе и опускавшиеся на чьи-то головы стулья.

Кончены необходимые формальности, и вот я, в новеньком мундире с синим воротником, слушаю лекции на юридическом факультете.

Синий воротник… Тогда удивляло, почему при встрече со студентами пожилые люди так любили заявлять:

— И я тоже был студентом!

Отец мой посмеивался:

— И ты со временем будешь иметь ту же слабость…

Действительно, вид синего воротника — уже даже не в жизни, а хотя бы на сцене — всегда будит рои воспоминаний.

На юридическом факультете

Студентов юристов на первом курсе было не так много, человек восемьдесят. Среди них очень много было евреев. В ту пору прием евреев в наш университет формально ограничивался десятипроцентной нормой. Вследствие конкурса по аттестатам норму заполняли почти исключительно евреи — золотые медалисты. Но норма была фиктивной. Многие еще умудрялись попадать по протекции, распоряжением министра. Евреев, однако, мало привлекал физико-математический, а тем более историко-филологический факультеты. Всю почти их массу соблазняла карьера адвоката, и на курсе нашем, сплотившеюся группой, они заняли главенствующее место.

Первые же лекции по русскому праву — его читал заслуженный профессор Ф. И. Леонтович, уже глубокий старик — породили во мне смущение. Утомляло многоглаголание по вопросам, которые казались и без того ясными. А затем неприятно удивило, когда Леонтович стал цитировать весьма большое число определений разных юристов, что собственно такое — право.

— Странная наука, — думалось мне, — если сами ученые не могут договориться о том, что надо понимать под таким основным термином…

Все же месяца два я усердно слушал лекции по юриспруденции. Но затем настоящее уныние навели на меня лекции по римскому праву проф. Табашникова, а также по статистике — Федорова.

Стал посещать лекции на других факультетах: филологическом, естественном и математическом. Резким контрастом представилась ясность, точность и определенность математических формулировок.

Мой переход на физико-математический факультет вызвал удивление. Декан проф. В. Н. Лигин говорил:

— Обычное дело, что математики не выдерживают и уходят на юридический. Но ваш обратный переход — первый в моей практике случай[102].

Студенческая жизнь

В ту пору уже третий год действовал университетский устав 1884 года, кратко называвшийся «новым»[103].

В силу его требования мы носили форму: темно-зеленый мундир (щеголи делали себе черные мундиры) с синим воротником и позолоченными пуговицами с орлом, такое же пальто с синими петлицами и фуражка с синим околышем.

В парадных случаях полагался мундир с шитым золотом воротником. Его заводили себе лишь немногие, главным образом — богатые студенты из бессарабских дворян. Обыкновенно же в торжественных случаях студенты привешивали к мундиру лишь шпагу генеральского фасона.

Разрешалось еще — и щеголи этим широко пользовались — носить серую длинную «николаевскую» шинель офицерского образца. Шинель эта часто смущала молодых солдат, и они козыряли студентам. Это вызывало негодование в молоденьких офицерах, и провинившимся солдатам влетало. Впрочем, в Одессе между студентами и молодыми офицерами всегда существовала конкуренция.

Не носили тогда формы только студенты четвертого курса, которые поступили в университет еще при старом уставе 1863 года. Они резко выделялись своими штатскими костюмами среди форменных сертуков и тужурок более молодых студентов.

Считалось особым шиком иметь мундир с выцветшим синим воротником или с таким же околышем на фуражке:

— Бывалый, мол, студент, а не какой-нибудь фукс — первокурсник!

Своего рода хороший тон требовал от студента быть недовольным новым уставом и при каждом подходящем случае высказывать пожелание о возвращении к старому. Администрация университета иногда задавала студенту коварный вопрос:

— В чем именно вы усматриваете преимущество устава 1863 года над уставом 1884 года?

Очень часто протестант лишь беспомощно открывал рот…

Но, конечно, новый устав больно ударил и по профессуре, лишив университеты автономности, и по студентам. В частности, студентов сильно раздражал учрежденный над ними внутренний полицейский надзор, в виде органов инспекции, с инспектором студентов во главе.

Студенты на первом семестре мало работали. В головах был хмель. Опьяняла внезапная свобода. И этой свободой упивались до пресыщения. Это было тем возможнее, что тогда переводных курсовых экзаменов вовсе не было. Требовалось только сдать ограниченное число репетиций для зачисления на следующий курс, что не представляло большого труда. Настоящей проверкой знаний являлся государственный экзамен, уже по окончании курса.

Мы были обязаны записываться в каждом полугодии на определенное число лекций, минимум в 18 часов в неделю, уплатить за каждый такой час в пользу профессора по 1 рублю, кроме 25 рублей, платимых за полугодие в пользу университета, а затем дело обучения предоставлялось собственной добросовестности студента.

Формальный контроль все же существовал, но он производился, собственно, над посещением студентами здания университета, а не самих лекций. Каждый студент получал определенный нумер; в студенческой раздевальной на этот нумер он должен был вешать пальто и фуражку. Служащий же инспекции, педель, обходил в часы лекций вешалки и отмечал нумера с висящими фуражками.

Этим педелем был старик с мефистофельским лицом, довольно добродушный. Имени его никто не знал. Он предпочитал ладить со студентами и за подносимую пачку папирос отмечал отсутствующих. Иногда же прибегалось к вознаграждению сторожа, который вешал на надлежащее место запасную фуражку. Не помню, впрочем, случаев каких-либо последствий за непосещение лекций.

При дешевизне жизни многое тогда было студентам доступно[104].

Самым излюбленным среди студентов был ресторан Брунса, во дворе громадного двухэтажного дома Вагнера, который выходил на Дерибасовскую, Екатерининскую и Ланжероновскую улицы — целый квартал! Ресторан славился пивом, сосисками с капустой и другими дешевыми яствами.

Популярна еще была среди студентов маленькая столовая на углу Херсонской и Дворянской улиц. Здесь за двадцать копеек можно было выпить стакан плохого кофе с молоком и с булочкой или за ту же цену получить простенький завтрак. Глухо говорили, будто хозяин этой, всегда заполненной студентами, столовой — агент жандармской полиции; но так ли это, осталось неизвестным.

Студентов в то время в Новороссийском университете было немного: около пятисот. Почти — состав гимназии!

Театр

Не было, кажется, города в России, где общественная жизнь так тесно переплеталась бы с театром, как это было в Одессе. Театр для одесситов был действительно любимым детищем.

Конечно, и в круге интересов студенчества театр играл большую роль. В свою очередь и артисты очень считались со студентами ввиду их организованности и голосистости. Студенты могли и успех создать и погубить артиста.

Прекрасный Городской театр[105] был открыт только в декабре 1887 года. В первое же время мы посещали по преимуществу «Русский театр»[106].

Это был громадный каменный сарай, мало удобный для своего назначения; помещался он в переулке близ Дерибасовской улицы. Позже он был перестроен до полной неузнаваемости. Но мы неудобств театра почти не замечали и, сидя на простых деревянных скамьях боковой галерки, откуда была даже не вся сцена видна, чувствовали себя вовсе не плохо.

Там подвизалась недурная оперетка Арбенина. Любимицей нашей была пухлая и уже не первой молодости примадонна Троцкая. Она была особенно хороша в «Маскотт»[107]. И мы без конца вызывали:

— Троцкая! Троцка-ая!!

Не один раз возвращался я домой совершенно охрипшим из‐за этой самой Троцкой.

Здесь же, в Русском театре, постоянно гастролировала малороссийская труппа «батьки» Кропивницкого[108]. По местным условиям, благодаря наличию боевых украиноманов, она всегда имела сборы. Ее возглавляли блиставшая талантом М. К. Заньковецкая и затем Н. К. Садовский. Выдающимися артистами были и братья Садовского: по сцене Саксаганский и Карпенко-Карый; последний был одновременно и драматургом, пополнявшим репертуар малороссийской труппы. Но наибольшим из них успехом пользовался Садовский, выступавший в ролях героев. Он был тогда красивый высокий мужчина, особенно эффектный в театральных «лыцарских» запорожских костюмах[109].

М. К. Заньковецкая не умрет в истории русского театра. Она буквально очаровывала. Как-то на сцене я получил от Садовского рисунок «пiвня»[110], которого рисовала по своей роли в одной из пьес Заньковецкая. Долго сохранял я эту театральную реликвию…[111]

Позже излюбленным для студенчества театром сделался, конечно, Городской. Здесь каждый сезон бывала столь любимая тогда одесситами итальянская опера, и состав ее часто бывал действительно блестящим. Итальянцы оставались весь сезон. Только весной или великим постом их сменяли приезжавшие на гастроли из Петербурга или Киева русская опера или русская драма.

Театры передавали в университет ежедневно по несколько десятков дешевых билетов. Эти билеты распределялись между желающими, а если их бывало много, устраивался розыгрыш. В городском театре первый ряд галерки в драме стоил: против сцены — 50 коп., а сбоку — 25 коп. Студентам же эти билеты продавались за полцены. Между тем, это были кресла с плюшевой обивкой…

Итальянцы

Я знал тогда итальянский язык[112], что было редкостью среди студентов. Поэтому в университете на меня часто возлагалось общение с артистами, при приглашении их на балы, участвовать в концертах и т. п. Мне приводилось при этом бывать у них и на дому. Итальянцы с представителем студентов очень любезничали.

Артистка Д[амери]ни, певшая при антрепренере Сетове, говорила:

— Попросите импресарио, чтобы он ангажировал меня на следующий сезон. Если попросят студенты, он, наверное, пригласит!

При этом — очаровательная улыбка и на память свой портрет с чувствительной надписью.

— Хэ, хэ! — смеялся старый лукавец Сетов. — У Д[амери]ни молодежи есть чем поживиться! Не строгая…

На оперной сцене выделялась примадонна Гверчиа. Это была красавица: высокая стройная итальянка, но с несколько надменным лицом. Говорили, что Гверчиа получила первую премию на конкурсе красавиц в Спа[113]. Она обладала меццо-сопрано. Гверчиа не была блестящей артистической звездой. Однако недостаток таланта искупался в глазах публики ее красотой. Особенно эффектной была она Амнерис в «Аиде»[114]. Студенты завидовали мне, когда я восседал у Гверчии в ложе бельэтажа или посещал ее в уборной. По совести, к зависти повода не было[115].

Позже Гверчиа вышла замуж за своего импресарио Черепенникова — из богатых одесских купцов. Шутники уверяли, будто Черепенников повез Гверчиа венчаться в какую-то глухую провинциальную церковку, заказал там священнику отслужить молебен, ее же уверил, что это и есть венчание по православному обряду.

Гораздо охотнее посещал я — и за кулисами, и на дому — прекрасную артистку и симпатичную девушку Олимпию Боронат. Благодаря очаровательному сопрано, она пела в Одессе более одного сезона. Это была небольшого роста черноглазая девушка, с толстой и длинной косой, немного склонная к полноте. Она жила со стариками родителями в чисто семейной обстановке. Однажды Боронат приняла меня больная, лежа в постели. Ничего фривольного здесь, конечно, не было — лишь артистическая простота нравов, но по юности меня это смутило[116].

Позже Олимпия Боронат пела в Петербурге и вышла замуж за графа Ржевусского.

Из театральных событий 1887–1891 гг. особенно остались еще в памяти гастроли Виржинии Цукки и мейнингенцев[117].

Цукки… Знаменитая итальянская балерина оставила неизгладимый след в балете[118]. Ее вспоминают еще и теперь. Особенно очаровательна была ее мимика. В некоторых ролях Цукки казалась настоящей вакханкой. О ней говорили:

Цукки ноги, Цукки руки —

Цукки, Цукки, Цукки!

Мейнингенцы

Еще памятнее — гастроли мейнингенцев. Теперь мало кто о них вспоминает. А это была знаменитая в свое время труппа; ее содержал — и тратил на нее громадные суммы — герцог Мейнингенский[119].

Труппа выделялась многочисленностью. Не было в ней особо выдающихся звезд. Но превосходен был ансамбль. Даже статистов, а тем более артистов на мелкие роли, — труппа имела своих, постоянных.

Труппа возила с собой и все необходимые ей декорации. Я видел приезд мейнингенцев в Одессу. Вереница в несколько десятков подвод-платформ перевозила декорации с вокзала в театр. Спектакли обставлялись так художественно, как до мейнингенцев не делалось.

Еще более замечательным было то, что в труппе играли все. Едва ли я ошибаюсь в том, что именно со времен мейнингенцев «народ» на сцене перестал изображать собою ряд неподвижных столбов, а стал действительно играть. Мейнингенцы ввели на сцену также и игру масс, а не только одних главных персонажей. Этот урок был воспринят и лучшими русскими театрами.

При отсутствии отвлекающих на себя огромное внимание артистических звезд, при полном художественном ансамбле, при прекрасной мизансен, — сценическая иллюзия была действительно велика. Быть может, уместна аналогия со впечатлением и влиянием, которым после так прославился наш Художественный театр.

Особенно остались у меня в памяти: «Юлий Цезарь» с поражавшей, между прочим, игрой каждого отдельного римлянина из толпы, в сцене на площади; «Орлеанская дева», — с колоссальным, как казалось, количеством войск, причем это не были тупо марширующие солдаты, как бывало у наших трупп, черпавших, для массовых сцен, сотрудников из солдат местного гарнизона, а каждый солдат здесь вместе с тем и играл; и еще «Заговор Фиеско»[120]: опять превосходны были сцены массового карнавала.

Одесские гастроли мейнингенцев были их лебединой песнью. Здесь же директор труппы тайный советник Кронегк получил от своего герцога приказание ликвидировать это дефицитное театральное предприятие: герцогская казна не могла более его выдержать. Труппа была распущена, но след на театре она оставила, конечно, глубокий.

Концерт Фигнера

Это было в эпоху наибольшей славы Н. Н. Фигнера. «Солист его величества» приехал, в 1888 году, в Одессу, вместе с женой, Медеей Мей, известным сопрано.

Концерт знаменитого тенора был назначен в большом зале городской думы, здание которой от старых еще времен тогда называлось «биржей». Дом этот — на конце Приморского бульвара. Цены были назначены бешеные, но тем не менее билеты расхватали все. Успех продажи заставил Фигнера, а может быть и не его самого, а лишь его импресарио, пожадничать: для «стоящих» слушателей был предоставлен соседний зал, в обычное время отделенный от зрительного зала легкой перегородкой; сейчас эту перегородку разобрали.

И второй зал также оказался переполненным! Из него, однако, большинству публики не было видно эстрады, да и слышно было довольно плохо.

Уже одно это наперед создало в боковом зале враждебное концертантам настроение.

Идет концерт. И вот Фигнер, исполняя какой-то романс, на высокой ноте вдруг сорвался и издал петушиный крик…

Движение и глухой шум в многотысячной толпе…

Фигнер задет неудачей. Желая исправить впечатление, начинает романс сначала. Увы, на том же месте он снова срывается — и еще хуже!

Среди возбужденной публики бокового зала раздается шиканье и протяжные свистки. Их не могут заглушить жидкие аплодисменты фигнеристок quand-même[121].

Шикали и свистели, как я видел, со всех сторон. Между шикавшими были вероятно и студенты, но это делали не они одни.

В «стоящий» зал бросается, сверкая очами, знаменитый одесский градоначальник адмирал П. А. Зеленый. За ним свита — полицеймейстер, пристав, несколько околоточных надзирателей. В дверях — городовые…

Зеленый стремительно несется среди расступающейся перед ним в страхе публики. Вдруг он замечает случайную группу студентов. Его осеняет решение:

— Ар-рестова-аать!!

Околоточные и подбежавшие городовые хватают за рукава с десяток студентов.

В публике крики:

— Не только они! Все свистели…

Студентов волокут из зала.

Возбуждение охватило и постороннюю публику, а тем более нас — студентов, оставшихся в зале. Концерта уже не слушаем. Совещаемся, как бы помочь арестованным. Хорошо знали произвол администрации: арестованных могли выслать из Одессы. Кто-то предлагает:

— Немедленно пойдем к генерал-губернатору Роопу!

— Куда же? Теперь ночь. Он спит…

— Все равно, идем!

— Идем, так идем…

Х. Х. Рооп жил во дворце, на том же Приморском бульваре; это было близко от концертного зала.

Толпою, человек в пятьдесят, стали мы против дворца. Тотчас же нас окружила полиция. А на тротуаре и на самом бульваре уже образовалась толпа. Скопилась публика, ушедшая, ввиду скандала, со злополучного концерта. Слышалось из толпы:

— Студенческие беспорядки!

— Началось!

Подбежал пристав. Закричал:

— Разойтись!!

— Не разойдемся! Доложите о нас генерал-губернатору. Немедленно же!

— Что вы, господа! Его высокопревосходительство уже спит. Расходитесь, господа, лучше добром. Завтра все разберут!

Мы понимали, что они тоже боятся произвести расправу и шум под самыми окнами генерал-губернаторского дворца.

— Все равно — спит или не спит… Если спит, пусть разбудят!

— Да как же это возможно…

— Пусть доложат! Не уйдем!

Но из дворца нас уже заметили. Кто-то вышел, идут переговоры…

Полицейский чиновник говорит:

— Уже пошли докладывать!

А толпа на тротуаре все растет. Из нее выделяется господин в котелке, небольшого роста, плотный, седой. Обращается с речью:

— Нехорошо, господа! Вы, студенты, постоянно нарушаете порядок… Не хорошо-с!

Откуда еще взялся этот ментор?

Пристав почтительно поясняет:

— С вами разговаривает господин председатель окружного суда, его превосходительство господин Акимов!

Это был пресловутый впоследствии недоброй памяти председатель Государственного совета. Предчувствовал он, что ли, свою будущую роль?

Мы не обращаем на него внимания. Повернувшись спиной, разговариваем.

Из дворца выходит чиновник, за ним — полиция:

— Генерал-губернатор просит пожаловать к нему двух делегатов-студентов.

Мы торжествуем. Акимов стушевывается.

Через четверть часа делегаты возвращаются, радостные:

— Генерал-губернатор по телефону приказал немедленно освободить всех арестованных!

— Уррааа!!!

Этому быстрому распоряжению, несомненно, подрывавшему престиж градоначальника, помогли достаточно известные трения между Х. Х. Роопом и подчиненным, но будировавшим против него, П. А. Зеленым.

На другой день делегация от студентов отправилась объяснить Фигнеру и Медее Мей, что студенты вовсе не устраивали демонстрации против них[122].

Градоначальник П. А. Зеленый

Градоначальник, адмирал Павел Алексеевич Зеленый, был яркой в истории Одессы фигурой, не забытой и до сих пор.

Если не ошибаюсь, еще мичманом он участвовал в описанном И. А. Гончаровым плавании «Фрегат Паллада»[123]. Во время же моего студенчества и еще много лет спустя П. А. Зеленый пользовался в России широкой известностью. О нем появилось впоследствии немало воспоминаний и в печати.

Но так как он был чрезвычайным юдофобом, то евреи-литераторы сводили с ним в печати свои национальные счеты. Поэтому историческая пресса у него была плохая и пристрастная.

Он и на самом деле был истериком, плохо владевшим собою. А это проявлялось в том самодурстве, о котором по России ходило немало пикантных анекдотов. И получается впечатление, что кроме самодурства Зеленый ничего не делал.

Вращаясь постоянно в кругу моряков, я не раз слышал, однако, и хорошие отзывы о Зеленом, как о добром и безусловно честном человеке. Несомненно, что при нем в Одессе был хороший порядок. Полиция взятки, конечно, брала, как их берет повсюду всякая полиция, кроме отдельных исключительных лиц. Но лично о градоначальнике Зеленом таких нареканий никогда и ни от кого — даже от его врагов — слышать не приходилось. А так не всегда говорилось о некоторых других администраторах в Одессе: едва ли все они проявляли стойкость к соблазнам, исходившим от богатой еврейской среды. Между тем евреи так ненавидели Зеленого, что немедленно разнесли бы о нем все дурное, если бы оно действительно было.

Зеленый приводил в восхищение моряков своими ругательствами. Бранился он классически, вдохновенно, как артист этого дела. Уж на что матросы привычны были к бытовой русской ругани… А рассказывали, что и они от удовольствия рты раскрывали, слушая, как виртуозно, каждый раз по-новому, собственной импровизацией — разносит их Зеленый. Это его творчество не повторяемо в печати; но некоторые его бранные словца, с сочувственным смехом, постоянно цитировались в кругах моряков.

С П. А. Зеленым сводили, между прочим, счеты и тем ребяческим способом, что время от времени печатали в газетах на первый взгляд безобидные объявления, — однако для одесситов весьма понятные. Помню одно из них в «Одесском листке»[124], на первой странице; это объявление по недосмотру было пропущено газетной конторой и полицейской цензурой:

— Вылетел зеленый попугай. Отлично бранится по-русски, еще лучше по-французски. Поймавшего просят доставить на квартиру (следовал точный адрес квартиры П. А. Зеленого), за что будет выдано приличное вознаграждение.

Вероятно, хорошо влетело и полицейскому цензору, и редакции за этот недосмотр, по условиям газетной техники вполне объяснимый.

Не повторяя классических, попавших в исторические журналы, анекдотов о нем, приведу лишь кое-что из бывшего во время моей студенческой жизни в Одессе.

П. А. Зеленый шел по улице с женой, также очень известной в Одессе Натальей Михайловной. На некотором расстоянии шагал охраняющий начальство городовой.

Зазевавшийся гимназистик не отдал градоначальнику чести. Зеленый не переносил, если учащиеся ему не козыряют. Налетел на мальчика с разносом. Н. М. как-то отвлекла внимание мужа и сделала виновному знак, чтобы он удирал. У мальчишки пятки засверкали.

Вскипевший Зеленый закричал городовому:

— Арестовать! В участок ее!!

Растерявшийся городовой мялся с разинутым ртом… Н. М. вскочила на извозчика и укатила.

В соборе, в царский день, — торжественное молебствие. П. А. Зеленый, на паперти, лично следит, чтобы на молебен пропускались только чиновные и важные лица.

Поднимается на паперть высокий плотный господин, с рыжей бородой и волосами, в штатском пальто.

— Эй, ты! Рыжая свинья! Куда прешь? А… извините, ваше превосходительство!

«Рыжий» распахнул пальто с лентой и звездой. Это был ректор университета профессор Некрасов.

Студентами мне постоянно поручалось устройство студенческих балов и концертов. Организуя очередной бал и зная, что хоровой «Gaudeamus»[125] обыкновенно не удается, вследствие незнания поющими текста, я отпечатал билеты, вместе с текстом Gaudeamus’а (по латыни и по-русски), на цветной почтовой бумаге.

У нас было принято развозить почетные билеты. Это я поручил молоденькому студенту, сыну генерала из военно-окружного суда, вылощенному щеголю, но с большим кругом знакомых. Поручил я, по неосторожности, ему завезти почетные билеты и Н. М. и П. А. Зеленым.

Влетает ко мне студентик. Бледный, растерянный… Щегольские ботинки в грязи…

— Приезжаю к градоначальнику… Говорят: просит сам адмирал! Он де в гостиной, вместе с Натальей Михайловной. Вхожу — там гости. Протягиваю ему билет… Адмирал покраснел. Как закричит:

— Это что за билеты!! Разве такая их форма? Длинные должны быть! В тетрадках… А, что вы там?

К нему подошел чиновник, что-то докладывает.

Наталья Михайловна показывает мне глазами на дверь. Шепчу:

— Почетные привез…

— Какие там почетные… Лучше удирайте, пока он этого не услышал!

Юноша не заставил себе повторять. Забыв в прихожей калоши, бросился спасаться.

Артист Н. К. Садовский рассказывал, уже за границей, в 1926 году, анекдот, относившийся к той же эпохе:

Приехал Садовский с малороссийской труппой в Одессу. Как полагалось, явился представиться градоначальнику. Но на море был шторм, пароход запоздал, с ним не пришел и гардероб труппы. Позабывши, что можно взять сертук и напрокат, Садовский явился к начальству в пиджаке.

Дежурный чиновник покосился:

— Вы так представляться… Не боитесь?

— Что же теперь я могу сделать…

Из-за двери — бас:

— А, Садовский… Просить, просить!

Встречает милостиво и любезно. Переговоривши о деловой стороне, Садовский извиняется за свой костюм:

— Пароход из‐за шторма опоздал.

— Ничего-с! Да, да! И у меня пароходы сегодня не вышли. Ну, а что вы будете играть?

Садовский перечисляет свой репертуар.

— А эта пьеса будет? Ну, как ее… Ну, та, где вы жиду в морду даете?

— Ваше превосходительство, там я не даю в морду, а только угрожаю, что дам ему по морде…

— А вы дайте! На самом деле дайте. От моего имени дайте жиду по морде!

Садовский потом предупреждал артиста, игравшего еврея:

— Ну, брат, берегись! Градоначальник велел от его имени дать тебе по морде!

Генерал-губернатор Х. Х. Рооп сильно сдерживал буйного адмирала. Отношения между ними были плохие, и Зеленый использовал всю свою протекцию, чтобы добиться «полноты власти».

Возвращался я, в августе 1888 года, на пароходе в Одессу. С нами шла из Крыма Н. М. Зеленая. Публика на пароходе ждала очередного представления: ведь Зеленый, наверное, будет встречать жену…

Действительно, на молу стоит П. А. Зеленый со свитой. Поодаль, образуя промежуточную пустоту, — остальная встречающая публика. Едва пароход приблизился, но еще не отшвартовался, как Зеленый радостно закричал во весь голос:

— Генерал-губернаторство упразднено!![126]

Ставши самостоятельным, П. А. Зеленый действительно развернулся…

2. Студенческие волнения

Беспорядки 1887 года

Прошло лишь три месяца студенческой моей жизни, как в университете вспыхнули беспорядки. Это было 1 декабря 1887 года.

Местных поводов к волнению не было. Но несколько времени назад шумная история разыгралась в Московском университете: студент Синявский ударил на студенческом балу перетянувшего струны инспектора студентов Брызгалова, и в связи с этим в Московском университете возникли довольно серьезные беспорядки.

На эту историю один за другим стали реагировать провинциальные университеты. Очередь быстро дошла и до Одессы. К нам приехали делегаты из других университетов, требуя поддержки.

1 декабря у нас была объявлена общеуниверситетская сходка. Местом ее было назначено обычное помещение, где собирались студенты, — курилка, — две больших залы, в третьем этаже, в старом здании на Дворянской.

Собрались. Один из лидеров стал читать письма с описанием беспорядков, будто бы происшедших в других университетах. Позже стало известно, что сообщения эти не всегда отвечали действительности; письма, очевидно, были сфабрикованы, и фабрикация, должно быть, шла из революционных кружков. Тем не менее, и из писем, и из горячих речей вытекало логически, что и нам, одесситам, никак нельзя не поддержать москвичей. Студенты, особенно первокурсники, прямо охмелели от молодого задора.

Толпою, в две-три сотни — зеленая молодежь впереди, а более опытные студенты не так торопились — вышли мы из курилки и заполнили площадку вестибюля, против актового зала и церкви. Это была традиция: массовое появление здесь студентов как бы устанавливало факт «беспорядков».

Что-то мы кричали. Произносили зажигательные речи. Громче всех кричали, самые страстные речи говорили — легко воспламеняющиеся молодые кавказцы.

Тем временем на Дворянской, против университетского входа, выстроилась в конном строю сотня донских казаков, с их красными околышами фуражек.

— Красные против синих! — беспечно острили студенты.

Здесь же, на углу Дворянской и Херсонской, с полным полицейским антуражем, стоял мрачный, как туча, адмирал Зеленый. Вид этой группы не предвещал ничего доброго. Но мы как-то и мысли не допускали о возможности жестокой расправы с нами нагайками.

На сходке кричали изо всех сил:

— Ректора!

— Ректора!!

Прошло около часу. И вот внизу на лестнице показалась маленькая фигура ректора. Это был симпатичнейший С. П. Ярошенко, наш профессор аналитической геометрии. Ярошенко считался «розовым»[127], начальство на него косилось. Студенты же его любили.

Стараясь казаться спокойным — но по его лицу ходили красные пятна, — С. П. вошел, среди расступившихся студентов, в самую гущу толпы.

Выступил студент-оратор и прочитал заготовленную петицию. Она содержала ряд фантастических, по условиям того времени, требований. Кончалась же петиция тогда обязательным упоминанием об отмене университетского устава 1884 года.

— Просим вас, господин ректор, переслать эту петицию в министерство!

— В министерство! — заорали вокруг.

— Передайте в министерство!!

Мы, зеленая молодежь, были удивительно наивны. Мы верили, будто все зло в неосведомленности министерства. Больше всего мы в ту минуту боялись, как бы эта петиция — для большинства неизвестно кем составленная и вовсе студентами не обсужденная — не осталась не посланной в Петербург.

С. П. Ярошенко учел обстановку. Тоном, не внушавшим нам сомнений в искренности, ответил:

— Даю вам обещание, господа, что петицию эту я перешлю в министерство!

Гул одобрения… Взрыв аплодисментов.

— Вас же я прошу пощадить университет и спокойно разойтись.

— Ура ректору!

— Браво, ректор!!

Сопровождаемый овациями «бунтовщиков» ректор спускался по лестнице.

— Расходиться!

— Спокойно расходиться! Малыми группами!!

Мы расходились по несколько человек мимо все еще стоявших казаков и зловеще молчаливого градоначальника.

Важных последствий беспорядки не имели, хотя кое-кто все же пострадал. Такую мягкость к студентам в Одессе приписывали мудрости генерал-губернатора Х. Х. Роопа, который говорил:

— Что за беда, если мальчишки покричат? На то они и молодежь…

Взятие «Бастилии»

Прошел год. И кому-то из студентов пришло на мысль, что годовщину беспорядков, из которых мы вышли чуть ли не победителями, во всяком случае без ощутительных потерь, надо ознаменовать.

Мысль эта встретила сочувствие. И вот 1 декабря 1888 года все лекции в университете сами собой прекратились. На них никто не пошел. Профессора возмущались:

— Что это? Вы точно взятие Бастилии празднуете…

Студенчество собралось в двух залах курилки, и день прошел у нас довольно мило. После неизбежных речей, посвященных общеполитическим мотивам, начался импровизированный концерт. Образовались хоры разных национальностей; каждый из них должен был петь свои национальные песни. Пелись болгарские, молдаванские, еврейские, грузинские, татарские, армянские и др. песни. Не помню, пелись ли также и русские; скорее, что нет.

Потом стали танцевать свои национальные танцы: очень оригинальный еврейский танец, молдаванский, болгарское коло[128], неизбежную лезгинку, трепака…

Вечером собрались, в числе нескольких сот, в популярном ресторане Брунса.

Посторонних посетителей, которые не прочь были посмотреть на наше празднество — о нем знал уже весь город — мы выкурили; к сожалению, несколько бесцеремонно… Все комнаты ресторана вплотную переполнились студентами.

Пошло обильное возлияние пива. Сначала приносили кружками. Но это было безнадежным делом — у прислуги сил не хватало. Тогда стали приносить на столы бочонки, и из них струей лилось пиво в кружки, а иногда и прямо на стол.

Опять — песня, начиная с «Gaudeamus»; речи, речи…

На круглый стол посреди ресторана взбирается упитанный студент с бритыми щеками и тонкими усиками; читает свой «экспромт»:

Таких минут душевного восторга,

Как нынче, я давно не испытал;

Сегодня, в звуках вдохновенных песен,

Я старое студенчество узнал.

Мы убедились все, что единенье

В сердцах студенческих живет;

Из этого святого убежденья

Источник сил и вдохновенья

На будущее каждый обретет[129].

— Ур-ра! Качать его!

Все были достаточно пьяны, и упитанный студент стал взлетать к потолку.

Это был О. Я. Пергамент, в будущем член Государственной Думы, заставивший одно время поговорить о себе в России. О нем ниже еще будет несколько слов.

Граф И. Д. Делянов

Осенью 1889 года провинциальные университеты объезжал министр народного просвещения Иван Давидович Делянов. Говорили, что он расхрабрился на объезд вообще неспокойных в ту пору высших школ для того, чтобы демонстрировать таким способом Александру III достигнутое им умиротворение студентов.

По поводу его приезда полиция приняла разные меры предосторожности в отношении менее надежных студентов и не без основания: отношение студенчества к министру отнюдь не было дружелюбным.

Вот министр и в университете! Маленький человек — юркий, несмотря на старость. Типичный горбатый армянский нос и полная лысина. В вицмундире со звездами.

Делянов посетил, сопровождаемый свитой университетского начальства, несколько лекций. Обращался в малолюдных аудиториях — многие студенты воздержались от посещения при этих обстоятельствах лекций — с речью к слушателям. Он шепелявил, плохо выговаривая слова:

— Вам надо учича, учича и учича! Ваши родители пожакладывали, чтобы вы училиш, швои шеребряные ложки…

Министру попался на пути наш педель с мефистофельским лицом, отмечавший номера вешалок со студенческими фуражками. Педель нарядился в новый черный сертук. Должно быть, Делянов принял его за профессора. На почтительный поклон министр пожал ему руку.

Педель несколько дней сиял, точно вычищенный самовар. А студенты издевались:

— Вы теперь до самой смерти руки не будете мыть! Почему? Чтобы не смыть пожатия министра…

В общем студентами было проявлено к Делянову равнодушие. Кое-где в аудиториях и в коридорах ему посвистали, но это было пустяками.

В результате сошедшего благополучно объезда И. Д. Делянов получил графский титул. В студенческой песенке стали петь:

Где сыскать таких болванов,

Как министр наш граф Делянов?

А вслед затем у нас вспыхнули серьезные беспорядки.

Беспорядки 1889 года

«Нет больше двоек!» Далее пояснялось, что весьма успешно репетирует неуспевающих учеников студент Ярошевич, адрес которого такой-то.

Это объявление, появившееся в самой распространенной в Одессе газете «Одесский листок», имело неожиданно серьезные последствия.

Многих студентов такая самореклама шокировала. Ее сопоставляли с классическим объявлением:

— Нет больше клопов!

В курилке возникли по этому поводу весьма оживленные разговоры.

К тому времени среди нашего студенчества образовалась немногочисленная, но сплоченная группа крайнего правого направления. Это был зародыш будущих «студентов-академистов»[130], членов «Союза русского народа» и пр. Такие организации стали возникать в конце царствования Александра III, вследствие усилившегося спроса со стороны правительства на проявление реакционности.

Наша группа правых студентов, пользовавшаяся со стороны начальства не только тайной, но и явной поддержкой, состояла по преимуществу из бессарабских дворян. Из ее же недр вышел, бывший на несколько выпусков моложе меня, известный впоследствии своими выходками член Государственной Думы Пуришкевич. К этой же студенческой группе принадлежал и автор нашумевшего объявления — Ярошевич.

Правая группа приняла его под свое покровительство. И вдруг среди студентов поползли слухи, будто эта правая группа студентов, в отместку за нападки на Ярошевича, отправила непосредственно в министерство донос. В доносе будто бы жаловались министру на то, что студенты евреи мутят, мешая правильной академической работе патриотически настроенных студентов. Слухи указывали даже и фамилии «смутьянов» евреев, включенные в отправленный в министерство донос.

Откуда поползли слухи? Как будто проболтались некоторые из менее сдержанных на язык правых студентов — в своих похвальбах… Слухам этим, впрочем, мало кто склонен был верить: слишком это казалось чудовищно нелепым.

А они внезапно подтвердились!

Получилось распоряжение министра народного просвещения об исключении из университета около двадцати студентов евреев, как раз тех, которых называли не внушавшие доверия слухи. Между ними был и мой однокурсник и близкий товарищ талантливый математик В. Ф. Каган[131].

Гром грянул неожиданно! Исключили безо всякого видимого повода, без проверки вины, даже без какого-либо конкретного обвинения.

Это исключение своей явной и вопиющей несправедливостью не могло не всколыхнуть студенчества. Оно действительно взволновалось, страсти разгорелись.

Назначили, как принято было, общеуниверситетскую сходку в курилке.

Студенты начали собираться. И вдруг произошел небывалый у нас факт:

В курилку входит помощник инспектора — старик Маньковский…

Кричащее нарушение традиций! Инспекция никогда не входила в курилку, когда там находились студенты. Это был неписаный, но соблюдавшийся закон. Единственное исключение составлял служитель инспекции Феофан. Он заведовал раздачей студентам писем, получавшихся на университетский адрес. Конечно, Феофан был и оком инспекции, но оком не слишком зорким… К тому же он занимался, между прочим, выдачей мелких ссуд студентам — хотя и за лихвенные[132] проценты, но на простом доверии. Его, однако, не обманывали, и ему едва ли хотелось портить доносами свои банковые операции со столь выгодными клиентами. Во всяком случае, Феофан помещался со своей конторкой в первом малом зале курилки и никогда не рисковал проникать во второй, главный, зал, где обыкновенно происходили сходки.

И вот этого бедного старика Маньковского начальство командировало на столь неприятную для него миссию…

Медленно, провожаемый взглядами студентов, ничего хорошего не предвещающими, проходит Маньковский вдоль стены… Зачем? Объявления незаконного, что ли, ищет?

Доходит он до двери в уборную. Остановился, подумал… и вошел.

Дзинь!

За Маньковским заперли дверь на ключ. Старик оказался арестованным в клозете. Бедняге там пришлось просидеть все долгое время сходки. И начальство, его пославшее, на помощь ему не пришло. Кричал, стучал в дверь кулаками… В ответ только раздавалось:

— Тише, Маньковский!

Сходка открылась. Возбужденная, страстная… Оратор за оратором взвинчивают настроение. Решают послать делегатов к ректору для объяснений.

Делегаты отправляются.

Полчаса… час… Делегатов нет.

Подбегают два студента:

— Стратонов, посмотрите, Феофан что-то записывает!

Почему-то я решаю, что моя обязанность вмешаться. Подхожу к Феофану; за мной — целая толпа…

— Что это вы записываете?

Феофан захвачен врасплох: в руках у него бумажка…

— Дайте мне вашу записку!

Испуганный, побледневший, как стена, Феофан оглядывается… Кругом зловещие лица…

Безропотно протягивает записи. Читаю: действительно записаны разные фамилии. Рву бумажку на клочья.

— Не советую вам это повторять[133]…

Студенты волнуются из‐за отсутствия делегатов. Что с ними? Уже полтора часа…

Вскакивает на скамью маленький, нервный Иванов:

— А что, господа, если делегаты и совсем не вернутся? Что, если их арестовали?!

Нервность растет… Некоторые ораторы требуют более не ждать, а немедленно приступить к началу беспорядков. Другие, в их числе я, решительно возражаем против беспорядков: нам надо спасти исключенных, а беспорядками мы не только им не поможем, а увеличим еще их число. Другими способами надо действовать…

Но вот и делегаты! Долгие их переговоры с ректором, а ректора по телефону с другими властями, — ни к чему не привели. От ректора они вернулись ни с чем[134].

Горячие ораторы еще энергичнее требуют начать беспорядки. Мы, возражающие, требуем голосования. Подавляющее число рук поднимается за беспорядки…[135]

Значит, решено!

Теперь открываем уборную. Выходит Маньковский… С опущенной, нервно трясущейся головой, бледный, пропускается он сквозь строй возбужденных студентов. Пронзительные свистки, шиканье[136]…

Всей гурьбой отправляемся на традиционное место беспорядков — площадку вестибюля.

Крики:

— Ректора! Ректора!!

Из коридора, после прервавшейся лекции, выходит милейший профессор Н. А. Умов. Он сильно взволнован. Подходит к студентам, пытается говорить… Но его знают лишь свои, математики. Большинство студентов заглушает его слова резкими выкриками.

Махнув рукой, Н. А. нахмуренный уходит. Догоняю его:

— Николай Алексеевич, что вы хотели сказать студентам?

— Да, помилуйте, что они делают! Сколько будет новых, вовсе не нужных жертв…

— Я так же думаю. Пойдем назад, попробуйте, Николай Алексеевич, еще раз высказаться!

Поднимаюсь на стул и, добившись тишины, объясняю студентам других факультетов, как все мы, математики, уважаем Умова. Прошу поэтому его внимательно выслушать.

Н. А. поднимается на стул. Он пробует убеждать… Ничего не выходит, он снова должен умолкнуть. Уходит…

Продолжаются крики:

— Ректора!

Но ректор не появляется. Очевидно, и не придет.

Мы стоим на площадке уже часа два, оглашая своды безнадежными криками.

Внизу, в вестибюле, мобилизована вся инспекция и стоит внушительный отряд полиции. Говорили потом, будто в соседних дворах были и воинские части. Мы отрезаны от внешнего мира.

Голод начинает мучить не на шутку. Что же дальше делать? А сдаваться не хочется.

Предлагают устроить складчину для покупки провизии. Набросали в шапку денег. Кто пойдет покупать? Удалось подкупить одного из сторожей: берется раздобыть хлеба и колбасы. Первая партия провианта до нас доходит благополучно. Хлеб и колбасу делим на кусочки и жадно поедаем. Увы, когда сторож несет вторую порцию провианта, его перехватывает инспекция, и продовольствие конфискуется!

Однако день кончился. Совсем уже стемнело. А света нам не дают. Обе стороны уперлись… Что ж, будем, может быть, и ночевать здесь…

Но голод чувствуется вовсю. Становится явно бессмысленным упорствовать и безрезультатно взывать к ректору. Но что же еще можем мы сделать? Не ломать же здание!

Кто-то, наконец, спускается вниз — в роли парламентера. Объяснение с инспекцией и с полицией:

— Всем обещают свободный выход!

— Голосовать: оставаться или разойтись!

Поднятием рук решается:

— Расходиться!

Утомленные, голодные, подавленные сознанием бесплодности демонстрации — расходимся по домам.

Суд

Часть студентов арестуется в ту же ночь. Образуется особый суд. На другой же день и я получаю от него вызов.

Молва уже разнесла, что предстоит массовое исключение студентов и высылка их из Одессы. В числе предназначенных к исключению называли и меня.

С тяжелой душой шел я в этот суд. Получалась некоторая нелепость: я энергично восставал против этих заведомо бесцельных беспорядков, предвидя то, что неминуемо последует. Хотя я и пошел с другими, но я боролся против развития беспорядков… Далее, у меня была в полном ходу научная работа на обсерватории, и я пользовался добрым отношением к себе почти всех профессоров… И слишком, наконец, ярко всплывала в памяти та семейная драма, которою сопровождалось, несколько лет назад, увольнение из числа студентов и высылка в сопровождении жандармов из Москвы старшего брата Вячеслава. Для родителей это было страшным ударом. А брат, хотя после этого и устроился снова в Дерптском университете, но сильно расшатал свою нервную систему[137]. Заканчивая экзамены на доктора медицины, он, во время пасхальных вакаций, застрелился[138]. Самоубийство старшего сына совсем подкосило моих родителей… А теперь — новая драма со мною — последним сыном!

Шел я через Строгановский мост, — излюбленное в ту пору в Одессе место для самоубийств. Бросались с большой высоты, с парапета, вниз на мостовую и всегда разбивались насмерть.

Был большой соблазн и у меня, когда я проходил по мосту самоубийц.

Вот и университет! В тускло освещенной комнате уже ожидали допроса десятка два студентов. Хмурые, молчаливые… Разговоры не завязываются, каждый углублен в свои мысли.

Вызывают по очереди. Вызванные более сюда не возвращаются…

Дошла очередь и до меня.

За столом с синим сукном восседает судилище. В его составе — все правление университета, инспектор студентов и еще кто-то из посторонних властей. Видно сразу, что главную здесь роль играет инспектор студентов Балдин — старик с недобрым лицом и с трясущейся головой.

— Участвовали ли вы в беспорядках?

— Да, участвовал.

— Сочувствовали ли вы?

— Нет. Я высказывался на сходке против них.

Пауза. Справки в записях. Мои слова, как видно по лицу справлявшихся, подтверждаются.

— Почему же вы примкнули к беспорядкам?

— Не находил возможным оставить товарищей.

Вмешивается Балдин:

— А зачем вы переходили от толпы студентов к профессору Умову?

Объясняю, как было дело.

Снова справляются в записях… Я жду рокового для себя вопроса: об отобрании мною агентурных записей от Феофана…

Нет, не спрашивают. Очевидно, Феофан не выдал!

Еще несколько незначительных вопросов… Шепчутся… Инспектор указывает мне на одну из двух выходных дверей.

За дверьми стоит педель с мефистофельской физиономией. С чем-то поздравляет…

Позже выяснилось: в одни двери выпускались исключаемые и высылаемые из Одессы; в другие — подлежащие более мягким наказаниям. Вот, оказалось, с чем поздравлял педель![139]

Бессонная ночь — незнание своей судьбы. Неизвестность мучительна. Утром пошел за справками в университет[140]. Справиться, однако, не у кого. Но в профессорской комнате декан юридического факультета проф. Богдановский. Он был вчера членом суда. Прошу его вызвать:

— Скажите, пожалуйста, как на суде решили мою судьбу?

— Вы не исключены! Но постановлено объявить вам выговор за участие в беспорядках, с предупреждением на будущее время.

— Почему так мягко?

У меня это вырвалось как-то невольно: я почувствовал неловкость по отношению к другим, наказанным суровее.

Богдановский посмотрел на меня сквозь очки. Пожал плечами:

— За вас хлопотали профессора вашего факультета, как за преднамеченного к оставлению при университете. Ну, кроме того, было принято во внимание ваше происхождение из уважаемой семьи…[141]

Богдановский возвращается в профессорскую:

— Удивительное, господа, дело: Стратонов заявил протест против слишком мягкого, по его мнению, наказания!

Отсюда пошло по университету, будто я протестовал, что меня не исключили.

Обо мне и о моем друге А. Р. Орбинском усерднее всего хлопотал, как позже мы узнали, профессор астрономии А. К. Кононович. Мы оба были уже золотыми медалистами за работу по астрономии.

Кононович связал Балдина честным словом — не настаивать на нашем исключении. Поддержали нас и другие профессора факультета.

Поднимаюсь после разговора с Богдановским наверх, в курилку. Студентов здесь мало, человек шестьдесят. Тихо, нет обычного оживления.

Видна и кучка студентов правой организации. Они, было, исчезли из университета, во время горения страстей. Теперь осмелели и снова появились в курилке.

Меня встречают с широко открытыми глазами — считали для университета уже конченым.

Не успел я обменяться со студентами и несколькими словами, как на скамью вскакивает какая-то горячая голова:

— Господа! Студенчество разгромлено! Сотня наших лучших товарищей арестована или исключена! И что же, мы так и примем это молча? Не поддержим, не заступимся за них? Разве мы не будем протестовать!?

— Нет! Нет! Поддержим!

— Протестовать! Протестовать!!

Оратор призывает к немедленному возобновлению беспорядков.

Несколько десятков студентов снова бросаются на площадку вестибюля.

В зале остается только кучка правых студентов. Они иронически улыбались на призывы оратора.

Для меня — положение неожиданно трудное. Опять участвовать в беспорядках? Но не оставаться же в курилке и одному с правыми студентами, виновниками всего происшедшего… Иду также на площадку[142].

Ничего из этих беспорядков не вышло. Напуганное студенчество, сидевшее на лекциях, нас не поддержало, не присоединилось. Наша группа немного и безрезультатно покричала, а затем мирно разошлась.

К вечеру приходит ко мне астроном-наблюдатель обсерватории Н. Д. Цветинович:

— Профессор Кононович вами страшно возмущен. Его встретил сегодня в университете Балдин и говорит: «Я беру назад данное мною вам слово, что Стратонов не будет исключен! Он сегодня опять участвовал в беспорядках». Теперь Кононович послал меня к вам. Я обязался не уходить от вас, пока вы не дадите честного слова… Вы должны обещать, что не будете посещать университета, пока там все не успокоится.

Цветинович просидел у меня, пока не получил этого обещания.

Затем приходит ко мне мой товарищ Огаджанов:

— Как, ты дал такое обещание? Как же можно было его давать!

Спустя несколько дней, вызывают меня повесткою в инспекцию. Ведут в кабинет к Балдину. Старик смотрит на меня злыми глазами и сурово трясет головой:

— Вы не исключены совершенно, но вам объявляется выговор! Распишитесь вот здесь в его получении…

Расписались? Так! Теперь вот что: вам нельзя более оставаться в нашем университете! Вы пользуетесь большим влиянием среди студенчества. Это вас связывает. Легко может случиться, что, даже против своего желания, вы будете вовлечены в какую-нибудь историю. Да это с вами уже и случалось… А тогда вы будете уже немедленно исключены!

Более того, вы будете исключены за малейшую неисправность с вашей стороны. Ну, вот вам, если хотите, пример: если у вас пуговица на сертуке окажется пришитой не по форме… Тогда с вами и кончено! Поэтому в ваших же интересах я настаиваю, чтобы вы немедленно перешли в другой университет. Всего хорошего!

Выслушал я его молча. Целый день раздумывал над этим предостережением. Уйти — в научном отношении было бы для меня катастрофой. Здесь моя работа налажена на обсерватории. Меня хорошо знают все профессора… А начинать в другом месте все с начала…[143]

Нет, сдаваться не хочу. Пошел еще переговорить с ректором, с нашим симпатичным С. П. Ярошенко.

Ласковый прием:

— Вас вовсе не удаляют из университета насильственно. Этого, конечно, нет! Инспектор студентов говорил это лично от себя. Но все же вы должны хорошо сознавать, что почва под вами сильно колеблется. Что простится другому — вам не простится. Сумеете вы пробалансировать на канате полтора года до окончания курса — ваше счастье! Не сумеете — сами понимаете, что будет…[144]

Решил оставаться.

Начались высылки полицией арестованных и исключенных. Большой произошел у нас погром! Пострадало почти сто человек. Теперь в университете всего-навсего осталось около четырехсот студентов.

Мы провожали высылаемых на вокзале и на пароходах, заодно подразнивая полицию.

В университете стало пустынно и тихо. Положением завладела группа правых студентов.

После беспорядков

Расправа была суровее, чем вызывалось обстоятельствами. Сознавалось это, очевидно, и в министерстве.

По инициативе этого последнего, через год почти всем исключенным было разрешено сдавать государственные экзамены. Время, протекшее после исключения, им зачитывалось, как будто они не прерывали занятий в университете. Однако экзамены разрешалось сдавать не в нашем, а непременно в других университетах.

Большинство исключенных этим правом и воспользовалось. Но право сдавать государственные экзамены исключенным студентам евреям предоставили, а права проживать в тех университетских городах, где они должны были бы сдавать эти экзамены, им не дали…

Мой университетский товарищ В. Ф. Каган рассказывал, как его гоняла во время экзаменов по Киеву полиция. Едва устроился и начал экзамены, полиция потребовала выселения с квартиры. Каган перебрался к знакомому; но едва его прописали, как явился околоточный надзиратель и потребовал, чтобы он в тот же день выселился. Снова Каган нашел себе где-то приют, и снова на следующий же день его пришли выселять.

— Но ведь мне разрешили сдавать в Киеве государственные экзамены!

— Вы и можете их сдавать, а жить в Киеве вы не можете!

— Что же мне делать?

Полицейский задумался:

— Знаете что? Переселитесь по ту сторону Днепра, в уезд. Оттуда и приезжайте!

Каган отправился с рассказом о своих мытарствах к председателю государственной испытательной комиссии:

— При таких условиях я, к сожалению, должен отказаться от предоставленного мне права сдавать экзамены!

Председатель возмутился. Поехал с жалобой к генерал-губернатору. Этот последний приказал разрешить Кагану пребывание в Киеве до дня последнего экзамена.

Немедленно после сдачи экзаменов Каган попросил удостоверение о том, что он сдал экзамены с дипломом первой степени: такой диплом открывал тогда евреям право на повсеместное свободное проживание в России.

Дома его уже поджидала полиция для выдворения. Каган предъявил удостоверение.

— Что же вы нам раньше этой бумажки не показали? — наивно спросил помощник пристава. — Мы бы вас и не беспокоили!

Зозулинский

Перед возникновением последних беспорядков среди наших студентов существовала правильная организация. Мы имели кассу взаимопомощи, специальные научные библиотечки, избрали нечто вроде старостатов[145] более позднего времени, создали студенческий суд чести и пр.

В результате беспорядков все это с корнем было разрушено. Деньги, собранные студенческими грошами, а также купленные на них книги, — бесследно исчезли.

И знаменитая среди ряда поколений нашего студенчества курилка, просуществовавшая много лет, — была теперь закрыта. Для курения и для пребывания студентов в свободное от лекций время отвели две маленькие комнаты. В них не только было бы невозможно устроить сходку, но и вообще студентам не хватало места: приходилось толпиться в коридоре.

Перед возникновением беспорядков признанным вожаком нашего студенчества был математик четвертого курса Зозулинский. Симпатичной внешности, обладающий приятным, с малороссийским акцентом, голосом, хорошо при этом владевший словом, он умел — при публичных выступлениях — влиять на толпу. Около Зозулинского группировалось несколько находившихся под сильным его влиянием однокурсников и друзей: Лозинский, Стародубцев и др. Эта сплоченная группа, с Зозулинским во главе, фактически направляла студенческую жизнь.

Они собственно и решили организовать беспорядки. Преодолеть их влияние на сходке не удалось.

После беспорядков Зозулинский был арестован, а затем исключен из университета и выслан. Это наказание окружило его ореолом мученичества.

Местом высылки Зозулинский и его сателлиты избрали Севастополь. И в среде студентов стало обычаем, проезжая морем Севастополь, навещать Зозулинского. Навещал его и я, хотя вообще мы с ним мало сходились.

В первое время Зозулинский скромно работал корректором в местной газетке. А затем как-то быстро расцвел, и в связи с этим у него возникло отчуждение со студентами. Мало-помалу паломничество к нему прекратилось.

Зозулинский поступил в какое-то угольное предприятие, если не ошибаюсь — Шполянского. Благодаря умению производить хорошее впечатление, он здесь сделал карьеру. Не прошло и нескольких лет, как Зозулинский фактически заведовал поставкою угля для всего Черноморского военного флота. Поставку он производил так, что одни из морских офицеров, заведовавших этим делом, оказались у него на постоянном откупу, другим он делал просто подарки углем на дом…

Зозулинский женился, зажил в роскошной барской квартире, сорил деньгами. В Севастополе он сделался весьма популярным лицом. Из прежних сателлитов возле него остался только Лозинский, разделивший до конца судьбу своего патрона.

Через несколько лет все это разразилось крупным скандалом, нашумевшим на всю Россию под названием «севастопольской угольной Панамы». Под суд попало несколько офицеров, а также и сам Зозулинский с неразлучным Лозинским. Но он сумел произвести хорошее впечатление и на суд, а затем, должно быть, предусмотрительно заранее подготовился к возможности этого суда. Отделался он сравнительно пустяками.

Впоследствии его имя снова всплыло в печати, когда Зозулинский был на Дальнем Востоке, и опять в связи с какою-то историей. Слышал я, что там он и умер, около времени Русско-японской войны.

3. Профессура

Юбилей А. О. Ковалевского

Наш физико-математический факультет в мое время уже не имел той славы, как несколько лет назад. Тогда на естественном его отделении гремели имена Мечникова, Ценковского, Ковалевского… Тем не менее и теперь это был сильный факультет.

А. О. Ковалевский, впрочем, в университете еще был. Помню юбилей — 25-летие его научной деятельности. Было это, кажется, в 1888 году.

Вечером, в актовом зале — блестящее собрание и университетских сил, и местного общества. Общий подъем и увлечение! Подогреваемое речами ораторов, это увлечение доводит студентов до благородного экстаза:

— Устроим юбиляру факельцуг[146]!

В шапку летят студенческие полтинники и двугривенные. Из ближайшей похоронной конторы достаем связку факелов.

Торжественное заседание кончено. Вся зала, с несмолкаемыми овациями, провожает Александра Онуфриевича к выходу. Ковалевский смущен. Растерянно пробирается среди сжавшей его восторженной толпы.

Внезапно загораются факелы. Эффект — громадный! Возгласы:

— Вот это настоящий праздник науки!

Утомленного юбиляра усаживают на извозчичью пролетку. И кортеж — многосотенная толпа — трогается к квартире Ковалевского, на Молдаванке. Несмолкаемое «ура!».

Крики и пылающие факелы… Необычайное зрелище! — Отовсюду сбегаются прохожие. Толпа растет и на далекое расстояние запруживает улицу.

Заставляем извозчика выпрячь свою лошаденку. Студенты подхватывают экипаж и везут юбиляра.

Место кучера зря пустует… Гмм! Взбираюсь, с факелом в руках, на кучерские козлы.

После студенты ворчали:

— Вас-то мы с какой стати на себе везли?

А процессия все растет и растет! «Ура», «Gaudeamus», студенческие песни… В них уже принимает участие и совсем посторонняя публика.

Полиция растерялась. Сначала требовала:

— Расходитесь!

Рев протеста. Полиция стушевывается. Городовой стал даже помогать распрягать лошадь. А потом — полиция впереди, расчищает нам дорогу.

Привозим Ковалевского — точнее, студенты привозят А. О. и меня, грешного, — на квартиру юбиляра.

Факельцуг кончился[147].

Извозчику набросали в шапку кучу денег. Он долго кланялся вслед расходящимся.

А. В. Клоссовский

Украшением факультета в мое время был, конечно, профессор метеорологии Александр Викентьевич Клоссовский. Имя А. В. слишком вошло в русскую науку. И о нем лично и в память его много печаталось.

Плотный, сутулый, как будто угрюмый, строго поглядывающий сквозь дымчатые очки — непосредственное впечатление. Но первая же лекция — и аудитория завоевана! Его манера читать была как бы чеканная. А. В. выковывал фразу за фразой, и студентам все становилось ясно и понятно. Читаемый курс прочно оставался в памяти, усваивался в самой аудитории.

А. В. пользовался широкой популярностью как создатель огромной метеорологической сети Юго-Запада России. В 1000 или в 1500 пунктах добровольцы, вдохновленные Клоссовским, производили, по его программе, разносторонние метеорологические наблюдения. Ежедневно эти наблюдения целыми тюками пакетов приходили в руки Клоссовского. И он, не имея на это денежных средств и не имея других помощников, кроме жены и двух-трех случайных добровольцев сотрудников, обрабатывал научно полученные материалы. Он лично вел деятельную и необходимую для поддержания научного вдохновения переписку с армией своих наблюдателей, подбадривая и направляя их работу. Получаемые материалы были ценными и для метеорологического изучения до того времени еще мало изученного края и для чисто практических нужд сельского хозяйства. Клоссовский еще выхлопатывал откуда-то средства на их издание. И том за томом выходили в свет результаты метеорологических наблюдений сети. Все это делалось независимо от чтения лекций и от научного руководства университетской метеорологической обсерваторией, тогда как одна последняя работа другого ученого могла бы занять целиком.

Идейная и вдохновенная работа Клоссовского протекала на глазах у всех, и его юго-западная метеорологическая сеть все росла. Она могла бы расшириться гораздо больше. Но сам А. В. должен был сдерживать ее буйный рост. Вот пример: зараженный его вдохновением, я склонил попечителя Кавказского учебного округа просвещеннейшего К. П. Яновского на то, чтобы метеорологические станции при учебных заведениях Кавказа — а их было множество — присоединились к сети… Территориально это почти удваивало ее район.

— Я должен от этого отказаться! — писал мне А. В. — Душевно благодарен за предложение Кириллу Петровичу. Но мне не по силам так расширить свое дело… Я верю, что найдутся другие работники, которые это сделают.

Как и следовало ожидать, широкая популярность Клоссовского в России и могучий рост его добровольческой сети не могли равнодушно перевариваться официальными метеорологами-бюрократами. Больше всех этим был недоволен генерал от метеорологии академик Вильд, директор Главной физической обсерватории[148]. Сам большой ученый, он все же стал жертвой своей ревности.

По его, конечно, инициативе был поднят в правительственных кругах вопрос о принуждении проф. Клоссовского упразднить свою добровольческую метеорологическую сеть… Дело метеорологии России должно было оставаться монополией Главной физической обсерватории и ее станций. Под конец юго-западная сеть все же была оставлена, но только под условием отобрания от Клоссовского письменного обязательства в том, что он… никогда не станет предсказывать погоду! Такие предсказания должны были составлять исключительное право Главной физической обсерватории, управляемой Вильдом.

А. В. должен был согласиться на это нелепое ограничение его деятельности и соблюдал его в течение долгого ряда лет.

Строя на Малом Фонтане в Одессе новую университетскую физическую обсерваторию, Клоссовский хотел познакомиться с чертежами магнитной обсерватории в Павловске, чтобы использовать этот опыт для магнитного павильона в Одессе. Вот что он мне рассказывал:

— В Павловске мне отказались показать эти чертежи. Сослались на категорическое запрещение Вильда. Меня старались не допускать и в самый магнитный павильон. Я бы уехал ни с чем, если б не счастливая случайность: один из заграничных ученых попросил Вильда прислать ему те же самые чертежи магнитного павильона, с которыми тщетно старался ознакомиться я. Вильд тотчас же приказал изготовить их для отсылки. И вот, пользуясь минутами, когда разрисованные красками чертежи сушились на солнце, я подглядывал в них и срисовывал для одесской обсерватории.

Мы сдавали государственные экзамены. Клоссовский обратился к проф. астрономии А. К. Кононовичу:

— Кого вы решили оставить при университете: Орбинского или Стратонова?

В самом начале сдачи этих экзаменов я заболел, в результате переутомления. Кононович говорил, что сомневался, удастся ли мне вообще довести их до конца. Он ответил:

— Я останавливаюсь на Орбинском.

— В таком случае я беру Стратонова к себе!

Клоссовский пригласил меня работать на новой обсерватории в качестве наблюдателя, и это приглашение меня обрадовало. Он меня вызвал для переговоров в 12 часов дня. Я пришел минуты за две до полудня, и, с последним ударом висевших над входом в его кабинет часов, вошел.

Клоссовский был чрезвычайно доволен:

— Вот это я называю аккуратностью! Очень хорошее предзнаменование!

Мое поступление на его обсерваторию все же не состоялось. Я отказался, так как мне представлялось более интересное назначение — по прямой специальности.

А. В. Клоссовский имел много почитателей, но мало учеников и последователей, и это его огорчало. Быть может, причиной были его научный аскетизм и требовательность — прежде всего к себе самому, но также и к другим.

— Скажите мне откровенно, — спрашивал меня впоследствии А. В., — чем это объясняется: у А. К. Кононовича — целая плеяда учеников, а у меня их вовсе нет!

Объяснить было нелегко. Кононович не привлекал учеников, а скорее ими тяготился. Но должно быть помогали астрономические условия Одессы… Молодых астрономов было в ту пору около Кононовича так много, как ни у одного профессора астрономии в России, не исключая и столиц.

— Очевидно, — вздохнул Клоссовский, — все дело в мягком характере и в личных качествах Александра Константиновича!

В последующие годы Клоссовского постигла тяжкая личная катастрофа. Его ассистент Пасальский, будучи женихом старшей дочери А. В., благодаря своей влюбчивости, стал ухаживать за ее сестрой. Семейная драма, — Клоссовский счел нужным серьезно поговорить с женихом. В результате объяснения Пасальский, придя домой, пулей раздробил себе череп… Потрясенный Клоссовский заболел психически. Его увезли в Вену лечиться. Полагали, что ученая деятельность А. В. кончена. Но он поправился; хотя и с ослабленной работоспособностью, все же вернулся к профессорской деятельности[149].

Через некоторое время Клоссовского постигло новое испытание. Возмущенный, так же как и некоторые другие профессора, несправедливой реакционной мерой министерства, Клоссовский высказал по этому поводу протест на заседании совета университета. Его уволили за это со службы. Последние годы жизни Клоссовский жил в Петербурге, существуя частной работой[150].

Первая революция 1917 года принесла ему, уже тяжко больному, приглашение вернуться в Новороссийский университет — занять прежнее место профессора и директора физической обсерватории. Он мог только ответить:

— Мои земные счеты уже кончены!

Через три дня Александр Викентьевич скончался.

Н. А. Умов

Мощная фигура, красивая большая голова с открытым, чисто русским лицом, и львиная грива русых волос. Уже самая внешность Николая Алексеевича Умова была подкупающая. И о нем сохранилось светлое воспоминание.

Он читал у нас теоретическую физику. Как оратор, Н. А., пожалуй, не захватывал, но содержание его лекций увлекало. И представлялось недоразумением, что в факультетской среде Умов не занимал высокого положения, которое ему принадлежало по праву.

Личные качества и одухотворенность привлекали к Н. А. большие симпатии. Чувствовался прекрасный человек, каким он, конечно, и был. Уже упоминалось об его попытке остановить студенческие беспорядки в 1889 году. Из всех наших профессоров сделал это он один… Разговаривая с ним в те минуты, я чувствовал, как у него болит душа за студенчество: он предвидел тяжкие последствия, которые действительно и произошли…

Вот еще факт, хотя и мелкий, но для Умова характерный. Известно, как профессора не жалуют студентов, не посещающих их лекций, и с человеческой точки зрения это понятно. Специализировавшись по астрономии, я не занимался теоретической физикой, а потому редко посещал лекции Умова. Настало время репетиций; Н. А. выставлял отметки, объявляя тотчас же о них аудитории. По списку дошла очередь до меня, а я как раз отсутствовал.

Умов говорит аудитории:

— Хотя Стратонов моих лекций и не посещает, но он усердно работает по другой специальности. Поэтому я ставлю ему высший балл!

Н. А. был избран в Московский университет. Здесь его научная деятельность и научная слава широко развернулись. Свидетельством о глубокой памяти, оставленной о себе Умовым, является прекрасное посмертное издание его трудов[151].

Лично он Москвою — по крайней мере, в первые годы — удовлетворен, видимо, не был. Мы встретились с ним несколько лет спустя на научном съезде в Петербурге, и он высказал:

— Не раз я жалел, что покинул Одессу. Там мне и жилось, и работалось спокойнее. А в Москве — столько интриг…

Ф. Н. Шведов

Федор Никифорович Шведов читал курс опытной физики. Уже пожилой, с окладистой седой бородой и с небольшой лысиной, со спокойным всегда лицом, — по виду — что-то патриархальное. В его преподавании чувствовалась некоторая вялость: надоело, должно быть, читать довольно элементарный курс. Экспериментатором Ф. Н. был хорошим, но за ним упрочилась репутация, будто он недолюбливает высшей математики. Блестящим лектором назвать Шведова было бы нельзя; все же он читал недурно. Особенными симпатиями среди студентов не пользовался, но в нем чувствовался сильный человек.

Возникли беспорядки 1889 года. Все профессора тотчас же прекратили лекции. Шведов лекции не прерывает.

Врывается в аудиторию студент еврей:

— Господин профессор, объявлены беспорядки! Я прошу вас прекратить лекцию!

Ф. Н. спокойно на него покосился:

— А я прошу вас выйти вон!

Смущенный студент мгновенно исчезает. Через несколько минут возвращается — уже в сопровождении целой кучи товарищей:

— Господин профессор, я снова прошу вас прекратить чтение!

— Господин студент, я снова прошу вас удалиться из аудитории!

Студент кричит:

— Товарищи!! Кто себя уважает, должен немедленно оставить лекцию! Все честные студенты должны к нам присоединиться!

Неохотно и нерешительно — большинство все же поднимается и выходит. Однако несколько студентов остаются, и Ф. Н. им дочитывает до конца. А с недалекой отсюда площадки несутся уже неистовые крики.

Впоследствии Ф. Н. Шведов стал ректором университета. Много души и энергии вложил он в постройку новых университетских зданий, особенно медицинского факультета. Эти здания до неузнаваемости преобразовали и украсили наш университет.

А. К. Кононович

Невысокий, большеголовый, с круглым лицом, склонный к полноте. Кучерявые волосы обрамляют лысину, сквозь очки — добродушная улыбка. Таким остался в памяти мой первый учитель астрономии профессор Александр Константинович Кононович.

Среди студентов Кононович известной популярностью пользовался — не в качестве ученого и профессора, а в качестве обходительного человека. Свою обходительность со студентами Кононович проявлял в роли секретаря факультета, а эти обязанности он исполнял долго.

Кононович читал у нас все курсы по астрономии; других профессоров или приват-доцентов тогда не было. Преподавателем А. К. был слабым. Даром слова вовсе не обладал, и его лекции были неинтересны. Раньше, чем начать фразу, он некоторое время тянул: мэмэмэ… Студенты его поэтому прозвали — «мэкэкэ»… Теоретическую астрономию и небесную механику читал очень кратко и скучно — по конспекту. Научным авторитетом не импонировал.

Перейдя с юридического на математический факультет, я имел в виду перейти в дальнейшем в Институт путей сообщения. Поэтому, когда мы перешли на второй курс, я начал, вместе с моим другом Орбинским, практические работы по астрономии на обсерватории: это не противоречило моим планам.

Одесское звездное небо, однако, было — или мне так казалось — особенно увлекательным! Должно быть поэтической прелести ночного неба содействовало соседство моря. Одно дополняло другое! Начавши заниматься астрономией с практической целью, я увлекся этой наукой и посвятил ей большую часть своей жизни.

Кононович позволил нам сепаратно работать на обсерватории: однокурсникам эти занятия предстояли лишь через два года. У Кононовича целый ряд лет перед этим вовсе не было работающих учеников, и первое время он с нами возился довольно усердно. Начали мы с элементарных работ: определения цены деления уровня, сравнения хронометров, работ с теодолитом, измерения базиса и т. д.

Вскоре предстояло астрономическое явление: прохождение Меркурия через диск Солнца. Накануне, когда я занимался вечерней сверкой астрономических хронометров, Кононович говорит:

— Займитесь-ка предвычислением на завтра этого прохождения!

А у меня в кармане билет в городской театр: гастроль приезжей итальянки в «Кармен»[152]. Это — моя любимая опера! Смиренно сажусь за вычисления, окунаюсь в логарифмы. А в голове нет-нет и носится:

Любовь — птичка не земная,

И приручить ее нельзя!

Тщетно плачешь, призывая

Ту, что любит не тебя!

— Александр Константинович, я уже почти кончил. Позвольте оставшееся доделать завтра…

— Почему же не сейчас?

— У меня билет в оперу…

— Как же можно думать о театре, когда надо делать вычисления!

— Хорошо! Я буду вычислять.

Снова углубляюсь в столбцы цифр. Кононович пьет чай в кругу своей семьи. Это любимое его времяпрепровождение. Семьянин он прекрасный! После этого чаепития он всегда благодушен.

Ты меня не любишь, но люблю я.

Так берегись любви моей!

Логарифм от 1.733 составляет… Так, теперь суммируем эти логарифмы. Надо извлечь корень квадратный…

Ля-ля, ля-ля, ля-ля, ля-ля-ля,

Так берегись любви моей!

Нет, внимание! Прологарифмируем еще это выражение. А, пожалуй, публика в оперу уже съезжается…

Так, теперь надо подыскать к логарифму число. Есть, проверим действия…

Кононович возвращается, — распаренный и благодушный:

— Ну, уж идите… если билет купили!

— Нет! Я буду вычислять до конца.

— Идите!..

Занимался я усердно и часто проводил за наблюдениями всю ночь.

Незаметно идет час за часом. Поставишь трубу инструмента на предвычисленную высоту… Рассчитаешь момент, когда звезда пройдет через меридиан, ждешь… Все внимание — к полю телескопа.

Что же это звезды нет? Или ошибка в вычислении…

Но это — лишь нетерпение. Посмотришь на хронометр — ее еще и не может быть. Однако — уже скоро!

Напряженно всматриваешься. Вот на краю поля светлеет… Идет! Все светлее и светлее… И голубоватым бриллиантом, заливая своим светом поле, выплывает она из‐за края. Как красиво! Какая несравненная игра лучей!

Спешно ловишь — терять времени нельзя! — по хронометру момент… Отсчитываешь на слух, впившись глазами в бегущую звезду, удары хронометра, два, три… десять, одиннадцать…

А небесный бриллиант стремительно плывет в сети паутинных нитей. Вот звезда уже у первой нити…

— Двадцать один, двадцать два… и семь.

Готово! Не прерывая счета, записываешь в журнал: двадцать два и семь десятых. Это — момент прохождения через первую нить. Дальше, дальше! Звезда подходит уже ко второй нити…

— Тридцать пять, тридцать шесть… и два. Есть!

А звезда плывет дальше. И, пройдя стремительным бегом все поле, скрывается за его краем.

Новая — на очереди… И так вся ночь мчится незаметно.

Каждый год на факультете назначалась тема по одной из главных математических наук на конкурс, для соискания медали. Настала очередь астрономии. Факультет вывесил тему: «Пассажный инструмент и его применение к определению географических координат».

Конкурировали только мы двое, остальные студенты отступили. Работы поданы под девизами. Первую золотую медаль получил я, вторую — Орбинский[153].

Эта золотая медаль, большая и массивная, мирно пролежала у меня тридцать три года, вместе с гимназической. Неожиданно, они помогли мне в 1922 году. Большевики высылали меня, одновременно с некоторыми другими профессорами, из Москвы, вместе с семьей. Средств на выезд не дали, а своего имущества у нас почти уже не было. Продал свои золотые медали, и это помогло нам выехать.

Мало-помалу вся работа на обсерватории перешла к нам, с Орбинским. Кононович занимался лекциями, секретарством на факультете, преподаванием физики в коммерческом училище, а на научную работу у него не хватало ни времени, ни особой охоты. Досуги он предпочитал посвящать семье. Его астроном-наблюдатель, Н. Д. Цветинович, добродушный, но крайне ленивый толстяк, обрадовался возможности подбросить нам свою обязательную работу по обсерватории, а сам занялся уроками в средней школе…

Кононович понемногу охладел к занятиям с нами, и мы были предоставлены самим себе. Необходимость добиваться всего самим — послужила нам на пользу.

Многие из его учеников сохранили, вероятно, только добрую память о Кононовиче. Жаль, что я не могу к ним присоединиться. Все-таки я стал астрономом не благодаря Кононовичу, а несмотря на Кононовича. Об этом еще придется говорить.

Математики

К боковому университетскому подъезду подкатывает пролетка. Соскочивший лакей помогает сойти своему барину.

Барин — осунувшееся лицо, с жесткой бородой — опираясь на костыль, волочит свою парализованную ногу. С помощью лакея с трудом взбирается на входные ступеньки и пробирается в профессорскую комнату.

Это — профессор чистой математики Сабинин. Он читает у нас интегральное исчисление. Теперь он стал уже развалиной — последствие бурной жизни и, как говорят, увлечения спиртными напитками.

Мы собираемся его слушать не в аудитории, как на остальных лекциях, а в математической факультетской комнате, в нижнем этаже. До аудитории Сабинину уже не добраться. Рассаживаемся за столом, за которым обычно заседает факультет.

Слышен стук костыля и шарканье по полу медленно волочащейся ноги. В дверях появляется наш математик. Доплетается до кресла, глубоко бухается на пружины… Откладывает костыль, оглядывает студентов. Выберет кого-нибудь и заставляет, под свою диктовку, писать интегральные выкладки на доске.

Читал он ясно, толково, но слишком уже кратко. Давал только элементарные сведения об интегрировании. Остальное мы восполняли сами по учебникам.

Избрал он как-то случайной своей жертвою меня:

— Как ваша фамилия? А… не сын ли бывшего директора Ришельевской гимназии? Вот как! Знал я вашего батюшку, как же-с! Почитателем его, можно сказать, был. Да-с! Ну, как же он поживает?

Наш частный разговор затягивается. Студенты недоуменно переглядываются… Наконец, Сабинин поворачивается на кресле, кряхтит:

— Ну, давайте займемся! Так, пишите: мы имеем дифференциальное уравнение…

Это стало затем повторяться на каждой лекции. Едва он бухнется в кресло, как взывает:

— Ну-ка, господин Стратонов!

И всю лекцию я должен простаивать у доски.

Подоспело устройство очередного студенческого бала. Я не пришел поэтому на лекцию. Приволакивает свою ногу Сабинин. Оглядывает студентов:

— А где же Стратонов?

— Он занят, профессор, устройством студенческого была.

— А… Ну так подождем его… Вот, господа, я вам расскажу об его отце.

Начинает рассказ о том, как мой отец, будучи директором Ришельевской гимназии, стал жертвой политики пресловутого министра просвещения Д. А. Толстого, как вся Одесса устраивала по этому поводу отцу сочувственные демонстрации…

— А как своего директора ребятишки любили…

Студентам это надоедает. Разыскивают меня:

— Ради Бога, идите на лекцию! Сабинин без вас не хочет начинать.

Выстаивание лекций у доски под конец мне надоело. И я вовсе перестал ходить на его лекции.

Сабинин обладал колоссальной памятью относительно министерских распоряжений, циркуляров и т. п. Поэтому он сильно влиял на решения факультетских дел. Но он любил подсиживать. Рассматривается какой-нибудь вопрос. Сабинин загадочно молчит, хотя на него подозрительно косятся… Выносится факультетское решение. Тогда раздается медленный, гнусавый голос:

— А этого, господа, нельзя-с! По циркулярному распоряжению министра от такого-то числа и года, за таким-то номером, то-то и то-то.

Смущенные члены факультета должны пересматривать решение.

Сабинин ушел в отставку в 1899 году.

Семен Петрович Ярошенко читал аналитическую геометрию. Симпатичнейший профессор и человек! Он привлекал к себе уже самой необыкновенно приятной интонацией голоса. Маленького роста, но с большой головой и пышной поэтической шевелюрой, приветливая улыбка на выразительном и подвижном лице… Некоторые молодые студенты прозывали его «дусей».

Он был в мое время почти три года ректором университета. Его сместили после крупных беспорядков 1889 года. Не помогли С. П. ни присущая ему хохлацкая хитрость, ни умение балансировать и очаровывать.

Лектор он был прекрасный. Свой суховатый предмет умел сделать живым и интересным. Мы заслушивались на его лекциях, точно это была не математика, а музыка.

После смещения его с ректорства Ярошенко как-то отошел от университетских дел. Он стал председателем Одесского общества взаимного кредита, — большого учреждения. На этом посту С. П. был популярен среди населения. Он выстроил себе затем на Ланжероне[154] хороший особняк, где и доживал свои годы.

Дифференциальное исчисление и специальные отделы математики читал приват-доцент Иван Владиславович Слешинский. Уже пожилой человек, с симпатичным, интеллигентным, с тонкими чертами, лицом и с проседью в длинной бороде. Приват-доцентом он был по грустному недоразумению. И. В. имел все права на профессуру, и факультет его представлял на открывающиеся кафедры. Но так как он был поляком, министерство Делянова упорно отказывало ему в утверждении.

Слешинский был обаятельным человеком. В отношении студентов всегда проявлял полное джентльменство. Читал без ораторских приемов, но выразительно и четко. Математику скорее преподавал, чем читал.

В смутное в университете время, наступившее после беспорядков 1889 года, правильность занятий нарушилась. Но начальство требовало, чтобы профессора, как будто при нормальных условиях, производили зачетные репетиции по прослушанным курсам.

Эти репетиции не ко времени — волновали и профессоров, и студентов. Большое негодование вызвало циничное выступление в курилке на сходке студента Семиградова, из бессарабских дворян, толстяка, с трудом волочившего живот:

— Не понимаю, зачем нам отказываться от репетиций? Профессора теперь экзаменуют кое-как… И мы можем легко сдать такие предметы, которые в другое время сдали бы с трудом…

Дружный свист и шиканье не позволили Семиградову развить свою мысль.

Некоторые профессора малодушничали и, опасаясь студенческих демонстраций, экзаменовали желающих не в аудитории, а на дому. Группа студентов разослала всем профессорам письмо: «Согласитесь, господин профессор, что экзамены, производимые через заднюю дверь, одинаково позорны как для студентов, так и для профессоров!»

Слешинский, единственный, открыто реагировал на это. Бледный поднялся на кафедру:

— Господа, я получил письмо с требованием прекратить экзамены. Исполнить этого я не могу, так как производить их я по долгу службы обязан. Но я буду экзаменовать лишь при условии, если желающие экзаменоваться открыто об этом заявят здесь, в аудитории.

Уже в старости Слешинский получил, наконец, давно им заслуженную кафедру, но не в России, а в одном из польских заграничных университетов.

Предмет проф. Сабинина перешел ко вновь прибывшему в Одессу проф. В. В. Преображенскому. Вечно торопящийся, кипящий и увлекающийся человек! То увлечется химией, то астрономией… И при этом ужасно фантазирует. В ту пору, например, он носился с мыслью устроить в полярных странах гигантский телескоп, с объективом, выточенным из полярного льда…

Внешний вид — растрепанный, растерянный, часто просто неряшливый. Свойственная человеку не от мира сего неряшливость была и в его холостой квартире. Путешествовал он нередко на пароходе, всегда в третьем классе, с мешком, вместо чемодана, да и то по преимуществу заполненным книгами.

Читал В. В. лекции, как и вообще говорил, — точно впопыхах, торопясь, волнуясь и сбиваясь. Часто стирал свои выкладки, из‐за ошибки, и снова их писал. Это действовало расхолаживающе, нервировало. Как лектора, его недолюбливали.

Процессом экзаменов Преображенский очень увлекался. На письменных экзаменах держал себя, точно классный надзиратель средней школы: ходил неустанно между скамьями и во все глаза смотрел, как бы студент не воспользовался пособием.

Механики

Профессор теоретической механики Валериан Николаевич Лигин был хорошим лектором, хотя научно и не блистал. Худощавый, стройный, с рыжеватыми волосами, всегда чисто выбритый, с небольшой бородкой и золотым пенсне на тоненькой золотой цепочке, перекинутой за ухо и гармонировавшей с цветом его волос, с тонкими чертами лица… Джентльмен с ног до головы и светский человек — он выделялся этим свойством среди остальной профессуры.

Студенты ценили его корректность, охотно слушали лекции, но учеников у В. Н. как-то не было. Да Лигин их, по-видимому, и не искал. Его более влекла общественная деятельность.

Лигин был, между прочим, в эту пору избран товарищем городского головы в Одессе. По местным условиям это был видный пост. Головою был грек — миллионер Г. Г. Маразли, известный благотворитель; впрочем, его благотворительность более распространялась на Грецию, чем на Одессу, с которой он свои миллионы собственно и собрал. Однако Маразли любил царствовать, но не управлять. Поэтому городские дела почти всецело заняли товарища головы В. Н. Лигина.

Позже В. Н. был назначен попечителем Варшавского учебного округа. На пост, где по местным условиям требовался большой такт и корректность, — это было удачным выбором.

При всей симпатии и уважении, которыми пользовался заслуженно В. Н. Лигин, ему нельзя не поставить в упрек выбора своего заместителя. Должно быть, впрочем, у него не было выбора…

Еще в мое время начал читать лекции, в роли будущего заместителя В. Н., приват-доцент Иван Михайлович Занчевский. Он сразу обратил на себя внимание слабой защитой магистерской диссертации, во время которой, однако, не академически резко возражал на деловую, но тяжкую для него критику Н. А. Умова. Ученого из Занчевского не вышло. Он не пользовался также симпатиями. Вечно почему-то озлобленный, придирчивый, с недовольным лицом… Человек с узким мировоззрением; и в ту пору сильный реакционер… Лектором Занчевский был также неважным.

Прошел длинный ряд лет. И вдруг — Занчевский стал выборным ректором университета. Это было незадолго до революции.

Встречаюсь со знакомым одесским профессором:

— Как это могло произойти?

— Если б вы знали, каковы были остальные кандидаты. Положительно, не на ком было остановиться… Занчевский хоть работать может.

Вскоре, однако, произошел разгром профессуры Новороссийского университета по обвинению в левизне. Был даже судебный процесс, и ректор Занчевский оказался на скамье подсудимых. Реакционер раньше, он теперь обвинялся в левой политике… Занчевский по решению суда был удален от должности.

Процесс этот неожиданным образом сделал И. М. Занчевского героем, «пострадавшим за правду». Он переехал в Петербург, где работал на частной службе.

Вспыхнула революция, и, как полагалось, Занчевский с триумфом был возвращен на пост ректора. Но дальше что-то с его ректорством не наладилось.

Были еще приват-доцент по механике, Хаим Иегудович Гохман. Этот с циничной откровенностью смотрел на свою службу как на доходный промысел. Мы, студенты, были, например, шокированы его неожиданным заявлением во время лекции по поводу сдачи им в книжные магазины для продажи своей диссертации по 4 рубля за экземпляр:

— Мне таки, положим, она ничего не стоит. Мне дали казенные средства на ее напечатание. Ну, а кто же об этом знает? Скажите, ну почему бы мне и не заработать?

Лектор он был нудный, но вечно носился с проектами прибыльных предприятий, связанных с его специальностью. Один из профессоров ему высказал:

— Бросайте, Хаим Иегудович, лучше преподавание в университете, а открывайте публичный дом!

Общий хохот. Гохман не обиделся. Под конец он открыл частную еврейскую гимназию, широко использовав для этого свое ученое звание.

Н. Д. Зелинский

Николай Дмитриевич Зелинский только начинал свою академическую карьеру в качестве приват-доцента по неорганической химии. Я был в числе вообще первых его слушателей.

Химия на математическом отделении была в пренебрежении; занимались ею только охотники. Н. Д. читал нам с большим увлечением, но преподавательский опыт у него только еще начинал вырабатываться.

Во время государственных экзаменов у нас не осталось времени для подготовки по химии. По просьбе товарищей я обратился к Зелинскому:

— Николай Дмитриевич, сократите программу так, чтобы мы могли подготовиться за одну ночь!

Он так и сократил.

На склоне своих лет я снова встретился с Н. Д. в Московском университете. Он был в эту пору маститым старейшиной университетских химиков, совсем седовласый. В этой среде Зелинский пользовался общим уважением и симпатией, а благодаря своим работам и большим авторитетом. Председательствуя на факультетских заседаниях, я нередко должен был его останавливать при увлечениях и отклонениях в сторону от вопроса, что нисколько не отразилось на наших весьма дружеских отношениях.

4. Мои товарищи

А. Р. Орбинский

Ближе всех из однокурсников сошелся я с А. Р. Орбинским, В. Ф. Каганом и А. С. Оганджановым. Наши судьбы — четырех друзей — сложились весьма разнообразно.

Артемий Робертович Орбинский был человеком больших способностей. Он унаследовал их от своего отца. Этот последний был весьма популярен в Одессе как блестящий профессор философии. Ученость Роберта Васильевича была поразительная: например, помимо философии, он читал иногда лекции по математике, по химии и пр., знал что-то около восемнадцати языков. От Р. В. никогда не слышали слова «не помню»… Что он раз узнавал, запоминал навсегда.

Замечательно, что при всей своей талантливости Р. В. после себя почти ничего не оставил. Даже наши философы о нем лишь что-то смутно слышали… Печатных трудов было мало[155], школы учеников не создал. Прожил блестящим фейерверком — и сгорел…

Меня поразило своеобразное мужество Р. В. Он вдруг пришел к заключению, что его жизненная карьера должна быть закончена. Вышел в отставку — он был тогда директором Одесского коммерческого училища, — ликвидировал свои имущественные дела; библиотеку и свои рукописи передал, точно уже умерший, сыну Артемию. Затем поехал кончать дни свои у старшего сына — врача. Через полгода он действительно скончался.

Р. В. был оригиналом. Например, не позволил крестить своих детей, — и это в те времена!

— Вырастут, а тогда сами выберут себе религию по душе.

Безымянных детей — а их было восемь — долго называли семейными прозвищами: Ляля, Цуцик, Кица, Бобца, Боруня и т. п.

С этим положением дел плохо, однако, мирилась теща философа.

Подоспело открытие Суэцкого канала. Р. В. был командирован на торжество представителем России. Он выехал в Суэц вместе с женой. Этим воспользовалась теща и одним махом окрестила в православие всю восьмерку.

При таких условиях мой друг стал Артемием, вместо Цуцика.

Артемий уступал талантливостью отцу; все же был очень способный. Унаследовал он и отцовское оригинальничание. Например, много лет почему-то величал себя Артуром, а не Артемием. Венчаться поехал не в карете, как тогда водилось, а в вагоне конно-железной дороги, а по дороге читал несколько демонстративно не иное что, как Шопенгауэра. Прямо из-под венца, когда остальные участники свадебной церемонии поехали на празднество в дом родителей молодой, он отправился на астрономическую обсерваторию наблюдать протуберанцы, в чем не было решительно никакой экстренности. Без него и пировали.

Все же он был хороший человек, пользовавшийся в Одессе уважением.

Для науки, однако, он дал очень мало по сравнению с тем, что мог бы дать, — опять влияние наследственности. Оставленный при университете по кафедре астрономии, магистерский экзамен он сдал. Но дальше не пошел. Написать магистерскую, а тем более докторскую диссертацию у Артемия не хватало ни терпения, ни энергии. Благодаря этому, после смерти проф. Кононовича, будучи приват-доцентом по астрономии и естественным заместителем умершего, А. Р. кафедры не получил. Ее перехватил значительно более молодой, но практически весьма ловкий проф. А. Я. Орлов.

А. Р. заведовал, вместе с тем, отделением Пулковской обсерватории[156] в Одессе. В этой роли он произвел большую и солидную наблюдательную работу.

В последующие годы А. Р. почти совсем оставил астрономию. Незадолго до большевизма он стал председателем правления Одесского общества взаимного кредита и вернулся к этой должности, когда большевики восстановили банки.

В 1928 году А. Р. скончался от болезни сердца.

В. Ф. Каган

Вениамин Фалкович (он называл себя Федорович) Каган происходил из иной среды: он был сыном екатеринославского ремесленника, кажется портного[157]. Среди нас, на первом же курсе, он выделился математическими способностями. На почве научного увлечения мы с ним и сошлись. В 1889 году он попал в число несправедливо исключенных из университета студентов-евреев. Об обстановке, в которой ему пришлось впоследствии в Киеве сдавать выпускные экзамены, я уже упоминал. Бедствуя затем материально целый ряд лет, Каган упорно расчищал себе научную дорогу. Под конец сдал магистерский экзамен в Петербургском университете.

Теперь Каган стал в Одессе приват-доцентом по кафедре математики. Но завоеванное им себе право было ограниченное. Как еврей, он не мог и в будущем выйти из рядов приват-доцентуры. Это служило источником горечи, уязвленного самолюбия и озлобления. Последствия сказались при большевизме.

Доцентура тогда никого прокормить не могла. Поэтому В. Ф. стал издавать «Вестник опытной физики и элементарной математики»[158], издание коего перешло по этому случаю из Киева в Одессу, преподавал в еврейской гимназии и пр.

В университете у Кагана вышла крупная неприятность. Он сделал или высказал что-то, воспринятое начальством и правыми коллегами за проявление либерализма. Проф. Занчевский, тогда выступавший в роли лидера реакционеров (позже он, как говорилось, пострадал в роли лидера либералов), в профессорской комнате не подал по этому поводу ему руки. Каган ответил:

— Рад избавиться от лишнего знакомства!

Этот непочтительный ответ вызвал среди правых бурю, и за него учебным начальством Каган был лишен права в течение целого года читать лекции.

В эту пору в Одессе создалось получившее потом известность в России научно-популярное издательство, названное, по предложению А. Р. Орбинского, «Матезис»[159]. На создание этого дела его основатели внесли по 1000 рублей каждый, а именно: А. Р. Орбинский, В. Ф. Каган, астроном-наблюдатель Ф. А. Бабичев. Четвертым был, если мне память не изменяет, Шпенцер, духовный отец Троцкого, в его молодые годы. Мне также предлагали войти в состав основателей, но я отказался. «Матезис», издававший прекрасные переводные книги и не плативший, за отсутствием литературной конвенции, гонораров авторам, с годами расцвел. Последние годы перед революцией его фактическим руководителем был Каган.

Революция принесла для В. Ф. Кагана внезапное осуществление его мечтаний и удовлетворение оскорбленного самолюбия. Теперь он стал полноправным профессором и приобрел влияние в университете.

С водворением большевизма в Кагане произошел заметный сдвиг, создавший, между прочим, перегородку в наших дружеских до того отношениях. Была ли тому причиной его жизнь с постоянным уязвлением личного и национального самолюбия, или же это было отзвуком массового тогда течения в еврейской интеллигенции, но Каган явно стал симпатизировать большевикам. Правда, мне он говорил:

— Меня интересует этот опыт как таковой, но не больше. Я, например, с большим интересом присматриваюсь к деятельности рабочих факультетов. Но, конечно, сам я совершенно чужд большевизма.

В Одессе же молва его упорно причисляла если не к большевикам, то, во всяком случае, к большевиствующим. И основания к этому, разумеется, Каган давал. Он стал членом большевицкого городского совета, занимал видные должности в некоторых советских учреждениях, был в дружеских отношениях с видными местными большевиками и, несомненно, пользовался среди советских властей в Одессе большим влиянием. Нередко он им пользовался в хорошую сторону.

Он не раз спасал арестованных интеллигентов от последствий красного террора; но тень на нем все же лежала.

Большим мужеством в зрелые годы Каган не отличался и, по-видимому, жил все время в Одессе под страхом возмездия за большевизанство в виде еврейского погрома. В Одессе он был слишком на виду. Поэтому его тянуло в Москву, где евреи чувствовали себя в большей безопасности. Благодаря коммунистическим связям и своей деловой репутации по заведованию «Матезисом», он получил в 1922 году крупный пост в Государственном издательстве. Ему даже откупили на казенный счет — во время квартирного кризиса в Москве — хорошую квартиру. В Госиздате он стал ведать фактически всем научным издательством.

Когда в августе 1922 года я был посажен в тюрьму ГПУ на Лубянке, испуганная этим арестом дочь моя[160] обратилась, между прочим, за содействием к В. Ф. Рассчитывала на его коммунистические связи. Каган теперь не только ни в чем не помог, но еще зря напугал мою семью:

— Это очень серьезное дело!

Слышал я уже за границей, что его положение между большевиками все же трудное. В 1932 году я узнал от одного лица, бежавшего из России, что осенью предыдущего года В. Ф. был внезапно арестован и посажен, в условиях строгой изоляции, во внутреннюю тюрьму ГПУ.

А. С. Огаджанов

С Артемием Степановичем Огаджановым, молодым армянином, с подчеркнуто горбатым носом, в первое время студенчества я был ближе, чем с кем-либо другим. Он часто бывал у меня на дому, где к нему проявляла внимание и моя тетка Лидия Ивановна, у которой я жил. Огаджанов часто ходил оборванным. Мы в таких случаях силою снимали с него одежду, а Л. И. зашивала ему его лохмотья, пока Огаджанов сидел раздетый в моей комнате и ворчал по поводу сотворенного над ним насилья.

После беспорядков 1889 года между нами начался холодок. Огаджанова кто-то настроил, будто является несправедливым, что меня не исключили из университета, и это поразило воображение Огаджанова.

— Тебя должны были исключить!

— Может быть, и были должны, но не исключили. Чему ты удивляешься? По-моему, и тебя должны были исключить, а между тем тоже не исключили!

Это последнее обстоятельство ему неправильным не казалось. Под конец наша дружба перешла в сухое знакомство.

Уже на четвертом курсе Огаджанов увлекся армянским революционным движением и отошел от нашего студенческого кружка. Это было, пожалуй, последовательно. Он не раз мне высказывал:

— Существуют две жестоко и несправедливо гонимые нации: евреи и еще больше — армяне!

Затем Огаджанов, не окончив курса, совсем бросил университет. У него в армянских кругах разыгралась какая-то некрасивая романическая история. Потом он уехал в Англию. Говорили, будто он поступил в Лондоне на медицинский факультет.

Говорили также, что он стал активным армянским революционером и, в частности, занимался перевозкою оружия через Персидский залив для армян — повстанцев против турок. Стал деятельным членом армянского революционного общества «Дашнакцутюн»[161]… Затем я его потерял вовсе из виду.

Уже в старости, встречаясь в изгнании за границей с молодыми армянами-революционерами, я слышал от одного из них, будто весьма ими, революционерами, уважаемый Огаджанов живет сейчас в Египте в роли врача.

А. С. Довнар

Однокурсник мой Александр Довнар, к числу близких друзей не принадлежавший. Высокий худощавый блондин, поляк, сильно картавивший. Человек он был весьма порядочный, и мы относились к нему с симпатией.

Это было уже незадолго до окончания курса. Довнар мне рассказывает:

— Я живу теперь на Большом Фонтане. И, знаете, на соседней даче — замечательная брюнетка. Какие глаза! Хочу с нею познакомиться…

— Не влюбитесь только!

Проходит несколько дней:

— Узнал, кто эта брюнетка. Представьте, она оказалась содержанкой Х. Х.

Называет богатого одесского коммерсанта.

— Зовут ее Ольга Палем. Мы с нею все переглядываемся. Непременно познакомлюсь!

Познакомился. А некоторое время спустя, на мои вопросы, уже самодовольно усмехался.

Настала осень. Время было перед окончательными экзаменами. Не до разговоров было о романах. Из редких намеков Довнара я все же знал, что роман с Палем продолжается вовсю и что она бросила своего коммерсанта. По-видимому, эта женщина страстно привязалась к Довнару.

Года через полтора, когда я работал в Пулковской обсерватории, меня навестил Довнар. Он был в это время студентом Института путей сообщения.

— Ну, а как ваш роман с Палем?

Поморщился:

— Все еще продолжается. Она здесь — приехала за мною в Петербург.

Намекнул, что затянувшийся роман его тяготит, и он хотел бы с ним развязаться.

Прошло несколько месяцев. Вдруг во всех петербургских газетах запестрели известия о сенсационном убийстве. В номере второразрядной гостиницы заперлась с вечера парочка. Утром услышали в номере выстрелы. Взломали дверь. На постели труп молодого человека, а возле женщина с револьвером. Она не отрицала, что застрелила любовника. Назвала себя Ольгой Палем, а убитого — студентом Александром Довнаром.

Газеты наполнились фантастическими рассказами, подсказанными Палем. Будто бы Довнар соблазнил девицу, а затем хотел ее бросить. Оскорбленная в лучших своих чувствах Ольга Палем в ту роковую ночь, которая должна была стать прощальной, не выдержала и застрелила покидающего ее любовника. По адресу Довнара писались инсинуации. Насмешливо описывалась даже самая погребальная процессия: одинокая телега везла гроб покойного студента на кладбище, а позади шел только один дворник дома, где проживал покойный.

Суд — сплошной триумф для Ольги Палем. Героиня рисовалась жертвой, мстившей за поруганную любовь. Присяжные ее оправдали[162]. И сейчас же она получила несколько предложений руки и сердца. Выйдя за кого-то замуж, Ольга Палем скрылась с горизонта.

А. М. Бенкендорф

А. М. Бенкендорф был белокурый немчик, не выделявшийся способностями и несколько безалаберный. У него была навязчивая идея — разбогатеть! Мать его содержала скромную библиотеку, и, должно быть, семья испытывала нужду.

Бенкендорф постоянно носился с имеющими обогатить его проектами и предлагал принять в них участие и нам. То уговаривал открыть в складчину маленький писчебумажный магазин, то — купить совместно катер для буксировки в порту барж и парусников и т. п.

Когда мы были с ним на третьем курсе, между нами вышла крупная неприятность. Проф. Клоссовский по собственному побуждению поручил мне организовать студенческую научную экспедицию в Крым. Но несколько месяцев назад нечто подобное затевал и Бенкендорф. Теперь он обвинил меня в том, будто я похитил его идею о такой экспедиции.

Я потребовал рассмотрения этого дела в студенческом суде чести.

Выслушав обе стороны, суд, вместе со сторонами, отправился за показаниями к проф. Клоссовскому.

А. В. Клоссовский рассказал всю историю этого вопроса и категорически стал на мою сторону. Суд задал ему вопрос:

— Имел ли право Стратонов, не входя в сношения с Бенкендорфом, начать организацию экспедиции?

— Безусловно! Это было мое новое и самостоятельное поручение, нисколько не связанное с планами Бенкендорфа.

Выходим из кабинета Клоссовского. Бенкендорф обращается к суду:

— Да я вовсе не намерен признавать вашего суда над собой!

— Зачем же вы тогда шли в суд чести?

Бенкендорф поспешно удалился.

К несчастью, на следующий же день начали разыгрываться события, вызвавшие у нас беспорядки 1889 года и массовое исключение студентов. Исключен и выслан из Одессы был и почти весь состав студенческого суда чести.

Позже Бенкендорф предпринял шаги для примирения. Я от примирения отказался.

Вскоре затем он уехал к своему дяде в Баку, который владел небольшим нефтяным предприятием. Бенкендорф увлекся этим делом, бросил, не закончивши курса, университет, сделал и свои заявки на нефтяные участки.

И вот случилось то, что, как будто, бывает лишь в сказках. На его участке забил громадный фонтан нефти. И в одно утро наш Бенкендорф проснулся миллионером! Золотые мечты юности исполнились.

Он остался в Баку на всю последующую жизнь, став во главе своего уже крупного дела. Слышал я, что его предприятие пользовалось среди рабочих популярностью.

О. Я. Пергамент

Осип Яковлевич Пергамент был или сам выкрест из евреев, или сын выкрестов; кажется — последнее. Но по всему остальному, кроме религии, он оставался евреем. Человек он был способный, хорошо знал несколько иностранных языков. Хорошо владел и словом, хотя его речи были слишком цветисто-водянистые. Однако он многих отталкивал от себя чрезмерной развязностью, заходившей далеко. Доверия к нему не питали, и со стороны студентов расположением он не пользовался.

Будучи студентом, Пергамент занимался физической химией и высказывал мечты о получении профессуры по этой кафедре: студентам профессорское знание всегда импонирует. Но, в порядке очереди, на факультете была назначена тема проф. Клоссовским на соискание золотой медали — по земному магнетизму. Пергамент неожиданно стал писать на эту тему. Он конкурировал со студентом 4-го курса (Пергамент был на 3-м) С. Г. Попруженко, еще ранее того специализировавшимся по земному магнетизму и по метеорологии. Неудивительно, что на конкурсе победил Попруженко: ему была присуждена золотая медаль. Однако, чтобы не обескураживать Пергамента, Клоссовский исходатайствовал ему серебряную медаль.

Честолюбивый Пергамент был до крайности раздражен. Он отправил свою работу в Академию наук, с просьбой о проверке справедливости ее оценки Клоссовским. Работа была передана на рецензию проф. О. Д. Хвольсону.

Приехавши в следующем году в Одессу в роли председателя государственной испытательной комиссии, проф. Хвольсон говорил студентам:

— Надо удивляться развязности господина Пергамента! Сунуться с подобною работою в Академию наук…

В связи с этим Пергамент принял, при встречах, грубо-вызывающий тон по отношению к проф. Клоссовскому.

На последовавших затем государственных экзаменах Пергамент снова не имел удачи: окончил курс только с дипломом второй степени.

Честолюбивые мечты о профессуре на математическом факультете рассеялись как дым. Но Пергамента такое положение дел мало устраивало. Вскоре после этого он женился на дочери Сокольского, профессора юридического факультета, и под руководством тестя стал готовиться прямо к государственному экзамену на юридическом факультете. Ему выхлопотали право на их сдачу до прослушания курса. Через несколько лет Пергамент уже выступал на поприще адвокатуры.

Ему удивительно повезло. Он стал одним из популярнейших присяжных поверенных в Одессе, особенно в еврейской среде. Заработки Пергамента по адвокатуре молва определила тысяч в шестьдесят рублей в год или еще более.

Подошел 1905 год. В связи с общим революционным движением на юге возник известный проект устройства Черноморской, точнее — еврейской, республики. Целью ее было отторжение юга России от остального государства. Кандидатом в президенты проектируемой республики с еврейской стороны намечен… Иосиф Пергамент!

Республика, однако, не удалась, а последовало учреждение Государственной Думы. Пергамент, вообще легко приспособлявшийся политически, сумел пройти в два последовательных состава думы от Одессы — еврейскими и кадетскими голосами.

В Одессе распевали по этому поводу на мотив в ту пору популярного, но теперь забытого, танца «матчиш»[163]:

Наш Иоселе Пергамент

Фур нах парламент;

Ер исст ди гроссен фише

Унд танцт матчише[164].

В Государственной Думе Пергамент избрал себе место в оппозиции. Своими выступлениями он умел привлекать к себе внимание.

Но он оказался замешанным в некрасивое дело в роли адвоката привлеченной к судебной ответственности авантюристки[165]. Судя по газетам, и лично Пергаменту угрожали судебные неприятности. Внезапная смерть — писалось о разрыве сердца[166] — положила конец его карьере.

5. Мозаика

По поводу Л. Н. Толстого

В 1889 году в «Одесских новостях»[167] появилась сильно взволновавшая наших студентов статья. Говорилось, будто группа студентов Новороссийского университета после весьма веселого ужина отправила Л. Н. Толстому письмо такого содержания: «Вы, Лев Николаевич, проповедуете воздержание от радостей жизни. Но вы это проповедуете теперь, когда, по старости, сами уже лишены возможности пользоваться ими. Раньше, когда были молоды, вы этого в свою жизнь не проводили… Теперь мы молоды, здоровы, а поэтому вовсе не намерены следовать вашей стариковской проповеди!»

Письмо было воспроизведено почти всеми русскими газетами. И в нелестных комментариях по адресу одесского студенчества недостатка не было.

Стали в студенческих кругах расследовать, кто была эта группа и было ли вообще отправлено такое письмо. Но решительно никто об этом не знал и не слышал.

Ввиду выяснившейся апокрифичности письма мы написали опровержение. Оно было подписано всеми без исключения студентами, кто только в то время посещал университет. С этим письмом Орбинский, Стародубцев и я были посланы для объяснений в редакцию «Одесских новостей». После некоторых пререканий и проверки знакомых ей подписей, редакция все же согласилась, что была введена в заблуждение. Газета напечатала опровержение, но другими газетами оно воспроизведено уже не было[168].

Танцы и гимнастика

Студенты сильно увлекались театром, но не прочь были иногда и потанцевать. Танцы тогда не носили характера массового психоза, как в годы после войны 1914–1918 гг.

У нас время от времени устраивались студенческие вечеринки, обыкновенно со сбором для какой-нибудь политической цели. Происходили они будто бы негласно — в каком-либо наемном доме. Но о какой же негласности можно было думать при системе бдительных дворников. Конечно, о вечеринке нашей полиция узнавала немедленно. Тогда появлялся полицейский чин и беседовал по этому поводу в отдельной комнате с распорядителями. Обе стороны расходились довольные друг другом. Страдала только цифра дохода с вечеринки, уменьшаясь на негласные расходы.

С детских лет у меня осталась, как последствие увлечения цирком, страсть к гимнастике. Еще будучи гимназистом, я достиг в ней некоторого совершенства. В студенческие же годы, вместе с несколькими товарищами, мы занимались шведской гимнастикой[169]. Преподаватель этой гимнастики имел свой гимнастический зал на Дерибасовской улице.

Он меня неоднократно уговаривал:

— Бросьте вы лучше свой университет! Вам и сейчас дадут в любом цирке рублей 25 в месяц. А позайметесь еще месяца два, — вам обеспечен заработок в 50–60 рублей!.. Ну, а что вам даст за такой срок ваш университет?

Быть может, действительно, пропущена карьера…

Личная жизнь

Увлечение студенческой свободой закончилось у меня с первым же годом. Затем я рьяно засел за научную работу. Участвовал и в студенческой общественной жизни, но от знакомых отказался и все время сидел за книгами. Просиживал за работою по двенадцать часов в день и более. Теперь, в старости, я сожалею о загубленном молодом времени. Слишком ограбил я свою молодость.

Вращался я почти исключительно в кругу своих родственников, в семье Березиных, живших на Новой (впоследствии Маразлиевской) улице. Семья состояла из старушки Варвары Петровны и ее детей: Владимира, Сергея, Лидии и Ольги. Лидия Ивановна была замужем за моим дядей по отцу Николаем Исаевичем, капитаном парохода. У него я, собственно, и жил.

Милые, простые, бесконечно добрые, горячо любившие друг друга люди. Теперь, когда я пишу эти строки, все члены этого семейного кружка уже в могиле, и только Лидия Ивановна доживает в полуголоде, вследствие отнятия у нее всего большевиками, свои нерадостные, глубоко старческие годы.

Мы часто шалили, переходя при этом иной раз далеко через край; но все это друг другу прощали.

Особенно изводили мы младшую из семьи Березиных, Ольгу Ивановну, девушку, учительницу гимназии. Это был бесконечно добрый, всепрощающий человек. В том же доме жил еще родственник Березиных, по имени Петр, а по прозвищу Пэт, студент-естественник.

Мы с Пэтом, бывало, заберемся в комнату Ольги Ивановны и все там перевернем к ее приходу. Кровать поставим вверх ногами, на кровать — письменный стол; набросаем сверху кашу из ее одежды, книг и разных вещей, а на верх образовавшейся пирамиды положим туфли и раскрытый зонт.

Несчастная придет утомленная, после пяти уроков. Увидит столпотворение вавилонское… Покачает головой и улыбнется с кроткой укоризной:

— Какие вы — противные!

И без дальнейших жалоб начинает все приводить в порядок.

Владимир Иванович был солидный офицер, грузный, с длиннейшими запорожскими усами. По виду — строгий, на самом деле — добрейший. Он был в Одессе очень популярен, все его любили, а особенно подчиненные писаря: он служил начальником инспекторского отделения в штабе Одесского военного округа. Он мог, следовательно, сильно влиять на назначения и награды. Перед ним все военные заискивали, и этим его изрядно избаловали. Но и в семье, как старший и при том болевший сердцем, он был на привилегированном положении.

Как-то зимой, поздним вечером, воспользовавшись его отсутствием, я, при помощи сестер его, завалил снегом почти до крыши вход в его квартиру. Притаились у окна, ждем. В. И. возвращается — видит снежный завал. Страшно рассердился:

— Безобразие! Уйду в гостиницу… Что за неуместные шутки!

Ну, дело плохо! Шутка не понята.

Едва он ушел, хватаю лопату и усердно разгребаю снег. Пот катится с лица, несмотря на мороз…

— Ну, готово!

— А, готово? Вот вам наказание!

Появляется со смехом В. И. Он и не думал уходить. Спрятался за углом и наблюдал, как я в поте лица стараюсь.

Пэт

Пэт был изрядный ленивец насчет посещения лекций. Идя в университет, я останавливался под его окном и взывал:

Пэт, а Пэт!

Пойдем в университет!

По окончании курса, не чувствуя ни к чему призвания, Пэт поступил в Московское военное училище на сокращенные курсы для получивших высшее образование. Через год он вернулся подпоручиком в стоявшую в Одессе знаменитую «железную» (4-ю) стрелковую бригаду[170].

Ухаживая направо и налево, Пэт стал волочиться за барышней, о прошлом которой не всегда отзывались благоприятно. Пэт имел здесь полный успех, но… попался на крючок. Родные потребовали «после этого» от него женитьбы. И Пэт, неожиданно для себя, стал счастливым женихом.

Это ни в какой мере его не устраивало. Он совсем скис, ходил, как мокрая курица. Чем ближе к свадьбе, тем жених выглядел хуже… Мы опасались даже самоубийства.

Настал и день свадьбы. В семье невесты — празднество и ликование. Много приглашенных и в церковь, и на дом. Целый день идут приготовления к свадьбе. Но жениха не видно.

Сначала его ждут спокойно. Потом — начинают беспокоиться. Пора уже и в церковь собираться.

Встревоженные шафера едут на квартиру Пэта. Открывает денщик:

— Где же твой поручик?

— Так что не могу знать, ваше высокоблагородие! Их благородие, как выехали вчера-с в лагери, до сих пор не возвращались!

В лагерь? Но шафера сами из лагеря. Пэта там нет…

……………………

— Ну, что же? Привезли?

— Где же, наконец, жених?

Хмурый вид шаферов сам говорит за себя. Невеста близка к обмороку…

……………………

На домашнем совете мы решили, что Пэта надо, во что бы то ни стало, от этого брака спасти. Владимир Иванович поехал к командиру его полка. Начальнику инспекторского отделения отказа в военной среде не бывало, и командир разрешил Пэту немедленно отпуск на два месяца. Уговорились, однако, что приказ об отпуске будет отдан лишь на следующий день.

Как раз в этот день отходил из Одессы в Батум пароход «В. К. Ксения»[171], которым командовал мой дядя Николай Исаевич. Часа за два до отхода «Ксении» Ольга Ивановна подъехала на пролетке к лагерям стрелковой бригады, на Среднем Фонтане. Вызвали Пэта — он от волнения с утра не находил себе места. Товарищи-офицеры приписывали это предсвадебному волнению. Усадила О. И. Пэта на пролетку и увезла прямо на пароход. До отхода посадили Пэта вниз, в каюту.

Отправленное невесте письмо с отказом, по недоразумению, было вскрыто лишь на другой день.

Сначала невеста и ее родные рвали и метали от гнева. Но кончилось все благополучно. Невеста сперва уехала от скандала на несколько месяцев из Одессы, а возвратившись, сумела поймать кого-то более искусно.

Горилла

Так товарищи прозывали моряка Льва Карловича Русецкого. Он был близким другом Николая Исаевича.

Фигура — действительно напоминала гориллу: громадного роста, сутулый, неуклюжий, с длинными руками, которые он как будто не знал, куда девать. Рыжие лохматые волосы. Живой, подвижный и с непрерывной игрой выразительного лица.

Самородок по разносторонней одаренности! При этом еще талантливый юморист. И к своей личной жизни, и к службе относился одинаково с юмором. Нигде долго не служил: начинавшаяся карьера всегда прерывалась каким-нибудь служебным анекдотом. Однако, благодаря своим способностям, он быстро устраивался опять. Он перебывал: капитаном парохода, педагогом, механиком, фотографом, полицейским надзирателем в порту, директором частных мореходных курсов, фермером, метеорологом, контролером поездов и еще многим другим. Построил собственной системы самопишущий прибор для записывания силы и направления ветра (анемограф). На арендуемом близ Одессы огородном участке соорудил себе домик в стиле морской каюты с иллюминаторами. При доме устроил астрономическую обсерваторию, с им самим монтированным телескопом…

Жен менял так же часто, как и профессию.

Русецкий любил занимать общество рассказами. Сопровождал их необыкновенной мимикой и заставлял присутствующих покатываться от смеха.

Заказал он себе брюки. Но портной сшил их, по его мнению, из плохого материала. Русецкий говорит:

— Платить за такую дрянь я не стану!

— Ну, и что вы, господин капитан. Я буду жаловаться мировому судье!

— Жалуйтесь, господин Янкель!

Вызывают Русецкого в камеру судьи. Он приходит со свитой свидетелей — «осликов». Так он называл слушателей своей «академии» — подготовительных морских курсов.

— Ответчик, вы получили от истца брюки?

— Получил, господин судья.

— Почему же вы отказываетесь платить?

— Почему? А вы сейчас, господин судья, и сами увидите. Только прошу вас хорошенько всмотреться. Нуте-ка!

«Ослики», по его команде, вытягивают брюки, точно флаг, между мировым судьей и Русецким.

В публике смех. Судья с трудом сдерживает улыбку.

— Видите ли вы меня, господин судья?

— Не вижу…

— Вот удивительно! А я вас, господин судья, так даже очень хорошо вижу!

«Ослики», заглядывавшие из‐за спины Русецкого, заревели:

— И мы вас видим, господин судья! Хорошо видим!

В зале гомерический смех. Смеется уже и судья. Смеется даже истец.

— А вы, господин судья, еще спрашиваете, почему я не плачу?

Открытие памятника Пушкину

Этот довольно неудачный памятник, стоящий на конце Приморского бульвара, открывало Одесское Славянское общество[172]. Его председателем был в то время выборный мировой судья, почтенный, уже седой старик С. И. Знаменский.

Имя Пушкина слишком сильно связано с Одессой. И в местном обществе, с университетом во главе, торжество это вызвало большой подъем. Множество обществ, организаций и учреждений готовили венки, конкурируя в остроумии и изяществе.

Откликнулось и студенчество; на сходке были избраны делегаты. На собранные в складчину несколько десятков рублей мы соорудили громадный венок из лавров и дубовых листьев, перевитый лентой национальных цветов. Не богатством, а величиной венок превосходил все остальные. Мы его могли нести лишь по два вместе, на большой крестообразной подставке.

Солнечный, жаркий день. Собрались десятки тысяч народу. Заполнили площадь, бульвар и еще на далекое расстояние Пушкинскую улицу. Крыши ближайших домов были облеплены зрителями. Чувствовалось какое-то особенное, не просто формальное, настроение. Пробраться к памятнику можно было только делегациям.

Едва мы стали на отведенном месте, как на нас налетел разгневанный старец, в парадном мундире, с синими кантами, — начальник местного горного округа. Кажется, его фамилия была Долинский.

— Что за безобразие! Почему вы не в парадных мундирах?! Как можно допускать такое неприличие…

Распорядители, опасаясь нашей реакции, увели разгневанного старика в сторону. Горный генерал забыл свои студенческие времена. Вся «приличная» одежда студентов почти всегда состояла из единственного поношенного сертука или поношенной тужурки. Мы этого не стыдились. И никто в обществе никогда не бывал шокирован возрастом студенческой одежды.

Памятник открыт, и из него забил фонтан. Но это, кажется, был первый и единственный раз. Осуществление идеи памятника-фонтана не вышло удачным.

Перепись Одессы

В начале зимы 1891 года в Одессе была проведена однодневная перепись. Потребовалось много счетчиков, и в первую очередь были привлечены, конечно, студенты.

Меня интересовали портовые трущобы, где царил еще до Горького хорошо известный одесский портовый босяк. Поэтому я записался счетчиком в район, включавший Карантинную гавань, Таможенную площадь и ближайшие местности, — центр босячества.

Заведовал переписью этого района Цеханович, чиновник особых поручений при градоначальнике.

Значительно позже, в начале Русско-японской войны, Цеханович привлек на себя в России внимание. Уже на склоне своих лет он вдруг отправился на войну добровольцем. Участвовал в партизанском отряде генерала Мищенко, вторгнувшемся, было, в Корею. В одной из газет были помещены посвященные выдающимся партизанам строфы:

Вот — Цеханович! По капризу

Одессу бросил и семью;

Варил корейскую чумизу[173],

Дрался с японцами в бою.

—

— В ком сердце за Россию бьется,

Я поведу вас, господа!

И от волнения трясется

Его седая борода.

Во время переписи Одессы борода Цехановича была еще совсем черная.

— Дайте мне самый худший участок в вашем районе!

— Вот удивительный случай! Все просят у меня участок полегче и получше.

Мы выбрали с ним два больших дома, на правом углу улицы, идущей к порту под Строгановским мостом (забыл название[174]), и Таможенной площади. Один дом был в 4–5 этажей, другой рядом поменьше. В обоих вместе было около шестидесяти отдельных квартир.

В эту работу я погрузился на несколько дней. Сначала пришлось грамотным раздавать для заполнения, а за неграмотных самому заполнять анкетные листки по переписи и оставлять их в квартирах. По истечении же полуночи, к которой была приурочена перепись, надо было вновь обойти все квартиры и отобрать листки. При этом нужно было еще внести изменения или дополнения, если они произошли к намеченному моменту.

Счетчика сопровождал дворник с домовыми книгами. От прибегания к содействию полиции рекомендовалось воздерживаться.

Дома действительно оказались сказочными трущобами. Население — почти сплошь неграмотное. Работы для счетчика было поэтому очень много.

Такой нужды, с какой пришлось встретиться здесь, мне до того не приходилось видеть.

Маленькая каморка, под откосом лестницы. Не больше квадратной сажени площадью, полутемная. А в ней живет целая семья, несколько детей.

Сплошь и рядом в одной комнате по несколько семейств. Размещаются в углах.

Особенно ужасны подвальные помещения. Сквозь узкое отверстие в стене — окно, на уровне тротуара, едва проникает свет. В таких полутемных подвалах, собственно, и живут босяки — целыми группами.

Грязь, смрад, воздух — смесь махорочного дыма, испарений и нависшей пыли. На полу — тряпье, лужи грязной жидкости, пустые бутылки… Часто пьяны сами обитатели этих палат.

Подозрительные каморки, служащие притонами. Здесь ютятся самые низкопробные проститутки, обслуживающие невзыскательное население этих домов.

Пожилая женщина, несмотря на утро уже подвыпившая, в упор смотрит на меня:

— Ай, да какой же ты хорошенький! Молоденький!!

Обхватывает мою шею грязными руками и прижимает к засаленной кофточке.

— Что за безобразие! Дворник!

Ее отрывают от меня сами товарки.

Отношение переписываемых в общем благодушное, часто излишне почтительное. В счетчике подозревают какое-то новое начальство, а следовательно опасного человека. Раза два пьяные буяны из босяков, угрозами избить, пытались не впустить меня в их помещение. Еще чаще — не позволяли ничего о себе записывать. Буянов унимали сами жильцы, а скрываемые сведения черпались по необходимости из домовой книги.

Женщина просит оставить ей лишний анкетный листок.

— Зачем? Ведь я на всех роздал.

— Записать-то — оно точно — записали. А только завтра или послезавтра у меня будет ребеночек… Так уж и для него позвольте!

Возвращаясь, после целого дня работы в своем участке, я снимал одежду на лестнице, а прислуга выбивала из нее приносимый мною богатый энтомологический материал.

У Цехановича, среди остальных счетчиков, я делал карьеру. И он поручил мне более ответственную задачу: производство переписи ночлежных домов его района. Это надо было проделать в самую ночь, приуроченную к переписи.

Поздним вечером собрались мы у Цехановича и основательно подкрепились перед ночным трудом, разумеется, на счет города. В полночь я повел свой «отряд» — около двадцати счетчиков, в сопровождении — на случай сопротивления — внушительной команды полиции.

Переписать надо было два ночлежных дома. В один я выделил меньший отряд, с другим отправился в большую ночлежку.

Обширное помещение — в два этажа. На полах, почти сплошь, — грязные матрацы. Спят и храпят несколько сот ночлежников. Воздух полон дыма махорки, кислых и зловонных испарений. Тяжело дышать. Редкие лампы на стенах едва светят сквозь дымную мглу спертого воздуха.

Нас не ожидали. О предстоящей ночной переписи скрывалось, чтобы не распугать ночлежников. Внезапно появляются в залах счетчики и громко стучат по полу сапогами полицейские.

В полумраке зарождается тревога… Будят друг друга. Поднимаются всклокоченные со сна головы, вскакивают полураздетые.

— Вставай скорей! Ступай все к стенке! — неожиданно скомандовал полицейский офицер.

Эта неожиданность нарушала весь план работы. Я рассердился:

— Прошу полицию не вмешиваться в наши действия!

— Не надо вставать! Оставайтесь все на своих местах!

Полицейский офицер отошел с недовольной миной и закурил папиросу.

Встревоженные ночлежники не знают теперь, что им делать. Полицейский скомандовал одно, а какой-то студент кричит другое… Начали, было, уже подниматься. Много пришедших людей, крупный наряд полиции… Очевидно, — облава! Значит, будет проверка документов… Некоторые спешат, сами протягивают нам паспорта. Мы их не берем. Иные, очевидно, беспаспортные, пытаются улизнуть. Но все выходы из ночлежки заняты полицией.

С трудом, но все же водворяем всех на их ложа.

Быстро распределяю ночлежников среди счетчиков. Каждому — по пятьдесят человек. Счетчики склоняются над лежащими фигурами, и огоньки их свечек замелькали, сквозь мглу табачного дыма, во всех концах ночлежки.

Спешу во второй, в меньший, ночлежный дом. Налаживаю работу и там. Возвращаюсь записывать свою полусотню. Трудная работа — путешествуешь от одного ночлежника к другому с табуреткой, а на ней свеча и походная канцелярия.

Подошел Цеханович, почему-то уклонившийся от личного руководства:

— В. В., подберите полы пальто! Соберете на себя с полу всех насекомых…

Совет был правильный.

Ночлежники — почти сплошь босяки. Говорили о себе охотно, но некоторые воспользовались правом не называть себя. Оказалось здесь и несколько людей интеллигентных, по-видимому спившихся. Один из более пожилых счетчиков неожиданно встретил на полу ночлежки своего старого университетского товарища. Попалась очень громкая, аристократическая фамилия…

Я стал подгонять счетчиков. Просят:

— Не торопите нас! Это все так интересно…

— Но ведь им надо и поспать. Завтра рано на работу…

— Что за беда, если одну ночь не доспят! А такая работа в жизни уж не повторится у нас.

Кончили к трем часам ночи.

К Эльбрусу

Лето 1891 года я проводил в Тифлисе.

— Поедем с нами к Эльбрусу, — убеждал меня знакомый преподаватель физики А. А. К[озюльки]н. — Хорошая компания подбирается! Почти сплошь — педагоги…

Предложение действительно соблазнительное.

Руководил экспедицией Карл Федорович Ган. Он был преподавателем немецкого языка и каждое лето путешествовал по Кавказу. К. Ф. умел соединять приятное с полезным; собирал во время путешествия насекомых, продавал их затем в Германию, а самое путешествие описывал в «Neue Freie Presse»[175]. Гонораром окупал путевые расходы и удовольствие без затрат получал.

Быстро мчались мы[176] на перекладных по Военно-грузинской дороге; задержек не было. Часть пути нас потешал какой-то полковник. Он ехал позади нас и, должно быть, боялся, чтобы мы где-нибудь не перехватили лошадей. Все время нервничал: вскакивал, давал ямщику тумаки в спину. Ямщик нас все же не перегонял — им это запрещалось. Под конец полковник не выдержал: выхватил у ямщика вожжи и сам по окольной дороге перегнал нас… Напрасно, впрочем, горячился; лошадей хватило на всех.

Ночлег близ перевала, на станции Млеты. Холодная ночь, трудно верится, что это июль. Звезды громадные, каких не видно в низинах. Воздух так чист, что после города и после езды по все же пыльной дороге им буквально упиваешься.

На другой день мы уже во Владикавказе. Здесь пришлось остановиться. Надо запастись от начальника Терской области[177] официальными бумагами об оказании нам должностными лицами содействия. Без этого нельзя пускаться в полудикий еще край. На эти хлопоты ушел весь день. Пришлось еще и прикупить кое-что, нужное для экспедиции.

Бурдюк с красным вином везем из Тифлиса; без вина в горной экспедиции не обойтись. На меня легла специальная задача — заботиться об этом бурдюке. Рассчитывали на твердость моего характера, ибо боялись, как бы любители выпить не увлеклись и не распили бы запас вина раньше времени.

Из Владикавказа несколько часов ехали по железной дороге, на север, до станции, от которой, собственно, и начиналась экспедиция.

Разместились мы на трех перекладных и покатили, под звон колокольчиков, на запад, по широким степным предгорьям. Сразу же приняли и горное крещение: хлынул ливень. Мы закутались в кавказские бурки и башлыки. Великолепная одежда — эта бурка: по космам ее шерсти вода стекает, не задерживаясь, вниз.

Жутко было спускаться к мосту через реку Малку с затопленным ливнем подъездом к нему.

К концу дня приехали в Нальчик. Это — последний на нашем пути культурный пункт. Дивная гористая местность! Нальчик в ту пору уже стал известен как курорт для туберкулезных.

Остановились мы в каких-то сомнительной чистоты номерах и, забрав полотенца, пошли смывать с себя дорожную грязь. Речушка дивная, чистая, быстро струится по камням. Так и манит окунуться.

От города поспешает к нам тощая фигура. Волосатый, в подряснике.

— Желаю здравия, господа! С приездом-с! Позвольте познакомиться: местный дьячок-с!

— Очень приятно!

— Вижу — вы, никак, купаться, господа, собрались? Не советую-с! Местные сейчас купаться ни за что бы не стали. Опасно!

— Почему?

— Дождь сильный лил-с! По реке вал может пройти. Хлынет внезапно и смоет вас. Бывало-с…

Гм… Стали мы совещаться. Эх, была не была! Окунулись в чистую струю Нальчика. Вал, спасибо ему, не пришел.

Главная теперь забота — запастись на добрую неделю хлебом. Больше его нигде не достать. Заказали десяток хлебов местному булочнику. Обещал к утру испечь.

Утром уже поданы нам перекладные, а хлеба нет. Ходим, торопим булочника.

— Сейчас готово будет. Из печи вынимаю!

И все не несет. Волнуемся, снова бежим к нему… Нельзя же двинуться без хлеба! В самый последний момент неожиданное известие:

Булочник нас жестоко обманул: и не думал печь хлеб. А теперь предлагает взять, если угодно, черствый хлеб, оставшийся у него не проданным за предыдущие дни. Он отлично учел, что в последний момент мы вынуждены будем взять то, что придется. Конкурентов у него в Нальчике не было. Мы погорячились, посердились, но пришлось помириться и на черством хлебе.

К полудню приехали в аул Гунделен. Это уже начало Кабарды. Серый унылый аул! Глиняные сакли, серые и темные черкески кабардинцев…

Почтовый тракт здесь окончился. Дальше идет узкая горная дорога. По ней могут проезжать лишь двухколесные арбы горцев. Нам предстоит двигаться верхом или пешком.

Только А. А. и я поехали верхом. Остальные предпочли идти. Кроме личного багажа, А. А. вез в переметных сумах фотографический аппарат с принадлежностями — тогда это было еще громоздкое снаряжение, а я вез драгоценный бурдюк с красным вином. В качестве виночерпия я выдавал вино скупо, только по одному стаканчику каждый раз, не считаясь с ропотом спутников. На вьючных лошадях поместили остальной багаж. С ним ехали наши проводники; их взяли из местных кабардинцев, выбрали говорящих кое-как по-русски.

А дождь все поливает нас. Восседая на горных лошадках, мы не завидуем пешеходам, которым приходится хлюпать по грязи. Однако — сами того хотели…

Уже поздним вечером пришли мы в большой аул. Надо найти ночлег. Впервые встречаемся с недоброжелательством к нам как к русским. Не дают нам, где бы переночевать! Аульные власти уступили только перед угрозой, что мы возвратимся во Владикавказ и пожалуемся начальнику области на то, как исполняются его предписания о содействии. Тогда только нам отвели саклю, правда, довольно приличную. Спать же пришлось, как и во все время экспедиции, на полу, на своих бурках.

Теперь наш путь пошел вдоль реки Баксана. Быстрая горная река с живописными берегами. Крутые скалы, нависшие над рекой, сменяются хвойным лесом. А. А. часто останавливается, расставляет на треножнике свой аппарат и фотографирует.

К вечеру подходим к одинокому хутору. Усадьба маленького кабардинского помещика — князька. Он кое-что на свете повидал, был даже в первых классах гимназии. Домик у него хотя и скромный, но обставлен почти по-европейски. Вокруг хозяйского домика, на горных склонах, хозяйственные постройки.

Князек встречает нас с чисто азиатским гостеприимством — очень любезно:

— Погуляйте, господа, по окрестностям. А я займусь приготовлением ужина!

Он сам, вместе с челядью, что-то варит, жарит… За обильным ужином хочет доказать самое крайнее гостеприимство:

— Последний был у меня теленок… И я его ради вас, дорогие мои гости, зарезал!

Такое заявление мало содействовало нашему аппетиту, хотя «последний» теленок был превкусный. Но, может быть, это лишь восточная цветастая манера подчеркнуть свое гостеприимство? Вознаграждение за ужин — об этом нельзя и заикнуться… Было бы оскорблением хозяину!

Еще один дневной переход вдоль Баксана. Берега его все наряднее одеваются высоким хвойным лесом.

Скромный горный аул. Он разбросался по каменистым склонам впадающей в Баксан речки, а она быстро мчится по засыпанному каменными глыбами ложу.

Аул — бедный. На лишенных всякой растительности склонах речонки прилепилось несколько десятков скромных сакль. Крыши плоские. Совсем ласточкины гнезда! Беднота и убожество.

Проводники хлопочут, в чем-то убеждают. Но горцы угрюмо молчат. Изредка кто-либо бросит гортанную фразу. Что такое?

— Сакли вам не хотят дать на ночь. Никак их не уговорим!

Под конец все же уговорили. Горсточка серебра оказалась красноречивее и здесь. Но что за сакля! Маленькая, с земляным, конечно, полом. Одна половина сакли заполнена свежесодранными лошадиными шкурами; они издают неописуемый аромат. Другая половина любезно предоставлена знатным путешественникам. Тесно, спать придется вповалку.

Пока дежурный по хозяйству, вместе с проводниками, готовит чай, идем побродить по аулу. Горцы косятся на нас враждебно: с европейцами, очевидно, еще мало сталкивались. Особенно нетерпимы к нам женщины. Как только гяуры[178] приближаются, они прячутся. А если уйти некуда, еще издалека закрывают лица покрывалами. Даже бегающих голышом ребятишек прячут от нашего дурного гяурского взгляда… А старики — те, при встрече с нами, откровенно отплевываются в сторону.

Но… — les affaires sont les affaires![179] К ужину вдруг появляется особый местный тип — горский еврей. Одежда — обычная черкеска с газырями и кинжалом; но лицо вполне сохранило еврейские черты. При нашем прибытии, пока фанатики отплевывались, он сейчас же смекнул о гешефте[180]: наловил в речонке форелей. Принес и отдал по двугривенному за рыбку. Чай наш был с форелями, превкусной рыбкою.

Легли мы, наконец, спать. Завернулись в свои бурки. Аромат лошадиных шкур бьет в нос. Спать — прямо не под силу. Вижу, что не я один ворочаюсь с боку на бок. Сговорились с двумя спутниками и взобрались по шатающейся лесенке на плоскую крышу сакли. Разостлали бурки, полюбовались горными звездами и крепко заснули на свежем воздухе.

На рассвете я почувствовал что-то неловкое — оно заставило меня проснуться. Смотрю, — соседние крыши сакль прямо облеплены женщинами и детьми. Рассматривают с любопытством спящие чудовища — русских, перешептываются… Едва я поднял голову — все шарахнулись прочь. Точно стая спугнутых птиц! Крыши вдруг опустели. Проснувшиеся позже, кажется, сомневались, правду ли я об этом рассказываю…

Пешеходы вышли утром пораньше, а мы с А. А., верховые, решили выехать час спустя. Все равно догоним остальных.

Проехали так уже около часу.

Вдруг А. А. вскрикивает.

— Что с вами?

— Забыл в ауле свой объектив…

— Вот — на!

Подумали — делать нечего. Надо возвращаться.

Повернули лошадей. Выехали из‐за горы, закрывавшей аул. Странная картина! Все мужское население аула, верхами, извивается змеей по горному склону. Они уже верстах в двух от аула. Впереди, на арбе, что-то длинное, завернутое в черное. Ясно — похоронная процессия! Вспомнили, что вчера говорили проводники — в ауле есть покойник.

Нас в ауле встречают удивленными глазами, но встречают… только женщины и дети. И удивительное дело! Женщины от нас не убегают, не закрываются… Ни одна не прибегает к покрывалу. Окружили нас гурьбой. Смеются, показывая белые зубы, шутят, играют глазами. Причина? Нет мужчин в ауле! О, женское лицемерие… Но какая женская солидарность!

Переводчика нет, и мы объясняемся с красавицами жестикуляцией. Веселый хохот в женской стае…

Вот и сакля, где мы ночевали. А. А. спешивается, находит свой объектив. Спешим уехать. Задержаться в ауле в отсутствие мужчин — небезопасно. Мы знаем яростную горскую ревность. Скоро сбиваемся в направлении. Остановились, гадаем — куда же ехать?

Одна из женщин догадывается о нашем затруднении.

Подбегает. С открытым лицом идет впереди и выводит нас далеко за аул. Одна!.. Мужчины — ведь они далеко…

Спутники встревожены нашим долгим отсутствием. Не сделали ли с нами чего-либо в ауле? Рассказываем о веселом эпизоде с женщинами… Проводники — кабардинцы из другого аула, но они хмурятся при общем смехе: не одобряют маленькой вольности мусульманских женщин.

Путь наш — к большому аулу Урусбиеву, последнему населенному пункту перед Эльбрусом.

Что за живописный аул! В этом месте долины впадают в Баксан, с обеих его сторон, по притоку. А один из них двойной, сливающийся пред самым падением. Впечатление водяной звезды.

Кругом нависли угрюмые высокие горы! Окрестности восхитительны. Успеваем пройти к громадному водопаду, верстах в двух от аула. В месте падения шум воды заглушает выстрелы из револьвера.

Наша остановка — в настоящем европейском доме, у князя Урусбиева[181]. Хозяина дома нет. Нас принимают три девицы-хозяйки, сестры князя. Они не блещут ни красотой, ни свежей молодостью, но зато очень любезны. Однако чувствуется, что главы дома налицо нет.

Обстановка — венские стулья, ломберные столики, на стенах — фотографии в рамках, на окнах тюлевые занавески. Вокруг дома — веранда. А близ почти европейского дома ютятся горские сакли, скученные, с узкими между ними проходами-уличками.

Рано утром надо выступать к ледникам. Но — неожиданная задержка! Урусбиевцы не соглашаются дать нам лошадей. В качестве повинности они должны их давать, разумеется, за установленную плату, — но не желают. Вот когда помогло бы присутствие самого князя… Долго пререкаемся с горцами — ничего не выходит. Уперлись на своем — не дадим, мол! Кажется, придется возвращаться ни с чем. Один из нас вынимает записную книжку.

— Кто отказывается дать? Как имя? Сообщим начальнику области!

Горцы сдаются. Лошадей тотчас же приводят. У нас два новых проводника из местных жителей. Со старыми дружески расстаемся.

Двигаемся почти девственным лесом. Величественные хвойные деревья! Масса бурелома, загораживающего путь. Узкие тропинки — по ним лошадь пробирается только с трудом.

Часто пересекаем Баксан. Теперь он стал узким, но еще более быстрым: грохочет и ревет по каменистому ложу.

Мосты — первобытные. Два переброшенных через реку ствола сосны, с набросанными на них ветвями. А иногда — даже один ствол, с подобием односторонних перил. Приходится спешиваться. Лошадь осторожно ступает по дереву и прядет ушьми, косясь на быстрый поток.

А слева, над зеленым морем хвойного леса, высится целая цепь горных снежных великанов: Ужба — точно тиара, Донгуз-Орун… Величественные снежные зубья сверкают на ясном синем небе.

К полудню добираемся до высокого горного луга. Здесь — хижина горца-пастуха. Хижина сложена из больших камней.

Делаем привал. Подкрепляемся у пастуха кисловатым молочным напитком — айраном, подобие кефира. Нас соблазняют молодые барашки. Покупаем у пастуха одного, с белой шерстью. Бедная жертва! Проводник приторочил уж его к своему седлу.

Расстаемся и с пастухом. Для него наше посещение — совершенно необычайное событие. Он полон впечатлений и ручейком разливается о чем-то с проводниками.

Теперь поднимаемся уже по самому склону Эльбруса. По здешнему он — Менгитау. Громадным массивом возвышается он перед нами и искрится двумя белоснежными вершинами.

Поднимаемся вдоль ущелья. По дну его рокочет все тот же Баксан. Но широкий и шумливый раньше — он теперь суживается. Местами через него и перескочишь. Он все меньше и меньше, а к вечеру мы у самого его истока.

Баксан вытекает от громадного ледника Азау. Это уже значительная высота — под самой снежной шапкой Эльбруса. Устали все от подъема, особенно пешеходы. Но ближайшая цель нами уже достигнута. Почти неделю потратили мы, чтобы от культурного Тифлиса добраться до этой ледяной громадины. Можно устроить по такому поводу и маленький пир!

Вместо стола — громадный камень. Вместо скатерти — газетные листы. Раскладываем жестянки с консервами. Холодно — просим у Гана коньяку. Но К. Ф. непреклонен:

— Коньяк завтра нам понадобится — на леднике!

Проводники тем временем заклали белого барашка. И его молодые ребрышки уже шипят над огнем костра, на вертелах.

Вкусен шашлык на высотах Эльбруса, запиваемый красным кахетинским. А я сегодня дежурный по хозяйству и, будучи по торжественному поводу добрым, отпускаю усиленную порцию вина.

Надо заботиться о ночлеге. Идем собирать хворост, разводим громадный костер. Сторожим его ночью по очереди, подбрасывая ветки. Остальные завертываются в бурки, подложив под головы башлыки.

Пытаемся уснуть — не спится. Сказывается подножие ледника. Ужасный холод! Лужицы, растаявшие днем, за ночь прочно сковываются льдом. Ворочаемся на каменном ложе, но из‐за стужи больше звездами любуемся, чем спим.

Наконец, рассветает. Блеснули лучи восходящего солнца. Спешно выпиваем на дорогу чаю. Один из проводников оставляется сторожить лагерь, другой ведет нас на ледник.

Но как на него спуститься? Нет подхода… Заходим сбоку ледника и по склону морены — буквально на своем боку — скатываемся на лед. Теперь — прогулка по самому леднику.

Ледник Азау — в несколько верст длиной. Тянется от снегов вершины Эльбруса как громадный ледяной язык, и от его таянья порождается узким ручейком могучий далее Баксан.

Все же Азау — ледник доступный. Через него проходит незаметная на глаз тропа, по которой смельчаки горцы проникают отсюда в Кубанскую область. И не только проходят сами, но иногда гонят безответные баранты[182] овец.

Кое-где блестят в лучах солнца, над ледяным полем, белые мотыльки. Но только они. Более — никаких следов жизни.

Несколько часов бродим мы по этому леднику. Один из нас оступился и попал в трещину. Его вытащили с помощью веревки. Второй эпизод — со мною. Чтобы лучше обозреть ледник, я взобрался на горку, составившуюся из льдин и каменных глыб. Но камни, нагромоздившиеся при постепенном таянии льда, оказались в неустойчивом равновесии. И тяжести одного человека оказалось достаточным, чтобы горка стала расползаться вниз, угрожая втянуть в эту неприятную смесь и меня. Жуткое мгновение! Однако выбрался благополучно.

Страшно все озябли. Вот когда вспомнили о коньяке, которым Ган обещал согревать нас на леднике:

— Ну, Карл Федорович, давайте же скорее ваш коньяк!

Ган схватился за свою сумку:

— Ах, боже мой! Забыл коньяк на бивуаке.

И погрызли же мы его! Стуча зубами от холода, пробрались мы кое-как с ледника на бивуак. Там уже горел приготовленный проводником костер и испускал пар большой чайник. Но мы теперь безоговорочно потребовали от Гана злополучный коньяк.

Отдохнувши и подкрепившись, двинулись к другому леднику Эльбруса — Терсколу.

Подниматься приходится еще более круто. Идем вдоль быстрой горной речки. С неумолчным грохотом несется она среди громадных камней ложа. Пенится, наскакивая на них, бурунами.

Неожиданность — человек! Горец-охотник. Он охотится за турами, с их великолепными рогами. Турьи рога обделываются на Кавказе в серебро: они заменяют на пирах заздравные чаши. Иной турий рог вмещает в себе две-три бутылки вина. Опытные кутилы такую порцию вина из турьего рога умудряются выпить одним духом.

Но туры — очень чуткие животные. Не подпускают к себе человека — приблизиться к ним трудно. Наш охотник вооружен подзорной трубой — вот куда проникла культура! Издалека высматривает в трубу животных среди скал. Тогда подкрадывается к ним обходом, с подветренной стороны.

Вот, наконец, и Терскол! Свешивается крутым скатом от снежной вершины. Взрыт льдинами так, как будто это лава, застывшая после извержения.

Им можно любоваться, но пройти на него — нет, по-видимому, возможности.

Здесь уже очень высоко — граница снежной линии. Идти еще дальше — в наши планы не входило. Взбираться на вершину Эльбруса — требовало бы более основательной подготовки. Это была трудная задача, до того времени удавшаяся только немногим.

Снова ночлег у льда. Ночь еще морознее — мы ведь еще выше. Теснимся к костру поближе. Спится с трудом, все просыпаемся от холода.

Утром спускаемся к Урусбиеву аулу. Под гору дело идет быстро и весело. Нас снова приютили княжны Урусбиевы.

А. А. наснимал во время экспедиции много фотографий — и местных типов, и живописных мест. Израсходовал все пластинки, кроме последней. А наши княжны-хозяйки просят снять еще и их.

Жаль было огорчать отказом гостеприимных хозяек… Они стали наряжаться. Надели национальные кабардинские костюмы, с длинными-предлинными кисейными рукавами, доходившими почти до пят. Однако, чтобы щегольнуть культурой, отказались сниматься на ковровых тахтах, а расселись на венских стульях.

Сняли их группой. Но этого княжнам было мало: захотелось сняться еще каждой порознь. А пластинок более не было. Что тут делать?.. Мы исполнили все их желания, наставляли на них аппарат в разных комбинациях, они принимали кокетливые позы, делали умильные улыбки… но все это впустую, перед незаряженными кассетами.

— Пластинки проявим уже в Тифлисе!

— Только смотрите, пришлите нам фотографии.

— Пришлем, не сомневайтесь!

— А то уже бывало, что путешественники нас снимали. Но редко бывало, что мы получали обещанные карточки.

Увы, и мы оказались предателями[183].

У пешеходов пропала охота подражать в странствии апостолам. Все сели на коней и отскакали в день, к неудовольствию проводников, верст семьдесят.

Остановились на сыроваренном заводе одного князя. Ужин обильный, настроение приподнятое. Довольные концом экспедиции, мы устроили здесь бал, причем некоторые из нас, с большей или меньшей грацией, старались заменить дам[184].

Через несколько дней мы были уже в Тифлисе.

6. Государственный экзамен

Государственные испытания

Экзаменов, в обычном смысле, у нас, в течение всего университетского курса, тогда не было. По зачетным репетициям студенты перечислялись с семестра на семестр. Но от последующих экзаменов репетиции не освобождали.

По идее устава 1884 года экзамены должны были производиться, после прослушания и зачета студенту всего курса, специальной государственной комиссией. Состав последней предполагался полностью чуждым преподавательскому персоналу данной высшей школы. Это было и наивно, и не осуществимо. Откуда в России — да даже и в любой стране — можно было бы взять, помимо университетских преподавателей, такое число специалистов, чтобы они могли составить эти экзаменационные комиссии на всех факультетах всех университетов? Вырисовывался иной практический выход — в виде пересылки профессоров из одного университета для экзамена в другом… Но, при всем известной склонности ученых к интригам и соперничеству, это повело бы к сведению счетов на спинах студентов.

На практике выход нашли в том, что в каждое учебное заведение стали посылать не целую государственную комиссию, а только ее председателя. Этим последним назначался кто-либо из профессоров или академиков из числа более угодных министерству. Остальной состав комиссии бывал из своих же профессоров.

Мне привелось быть в университете в самом начале действия устава 1884 года. До того было лишь два выпуска по новым правилам, наш был третьим. Уже и тогда выяснилась несостоятельность нового порядка, и с годами он был постепенно изменяем с помощью разных частных коррективов. Нам пришлось кончать курс при самом неблагоприятном положении этого дела.

Впрочем, уже и тогда стали обращать внимание на ненормальности этого порядка. И вот весной 1891 года нам объявляют:

— Желающие могут сдать перед Пасхой экзамены за два первых курса; после же Пасхи будут экзамены государственные.

— Хорошо! Но, если мы сдадим перед Пасхой экзамены за два курса, — после Пасхи мы не будем вынуждены сдавать их вторично?

И университетское начальство и канцелярия учебного округа только руками разводят:

— Сами не знаем! Надо ждать разъяснений из министерства.

Потолковали мы между собою и решили эти полукурсовые экзамены все же сдать. Мы верили в здравый разум министерства Делянова.

Увы, мы в этом ошиблись. На Пасху нам объявляют:

— Министерство разъяснило, что полукурсовые экзамены, сданные перед Пасхой, отнюдь не должны быть зачитываемы. Вы должны сдать их снова в государственной комиссии!

— Для чего же нас заставляли понапрасну тратить и силы, и время?

Пожимают плечами:

— Что мы можем сделать? Министерство так распорядилось!

Поневоле вспоминали мы строфы студенческой песни:

Где сыскать таких болванов,

Как министр наш граф Делянов?

Большинство все-таки пошло экзаменоваться во второй раз. Но несколько — в их числе и оба золотые медалисты: Орбинский и я — чувствовали себя настолько утомленными предпасхальными экзаменами, что решили отложить государственные экзамены на следующий год.

Экзамен

Через год мы уже экзаменовались на положении посторонних университету лиц. Например, мы уже должны были, для права экзаменоваться, брать свидетельства о благонадежности от одесского градоначальника.

Председателем нашей государственной комиссии был профессор физики Харьковского университета Шимков. Экзамен занял весь май.

Опыт показал, что занимавшиеся мало, но подучившие к экзаменам конспекты, сдавали государственные экзамены вообще лучше, чем работавшие солидно. Этот парадокс объяснялся тем, что наши профессора, входившие в положение экзаменующихся, которые в короткий срок должны были сдать массу материала (мы, например, должны были в течение месяца сдать около 20 000 печатных страниц математического текста), спрашивали только самое важнейшее. Подготовка же для этих экзаменов всего пройденного была, в сущности, не нужной.

Занимаясь, однако, в течение всего года более усердно, чем оказалось нужным, я уже перед наступлением экзаменов был совершенно переутомлен. С большим мозговым усилием сдал я в начале мая один за другим все письменные экзамены, а затем был вынужден их вовсе приостановить. Спасибо профессорам: зная о моем состоянии, они позволяли откладывать экзамены на будущее, а Шимков против этого откладывания не возражал. Три недели боролся я со своей головой, пытаясь заставить свои мозги работать: гулял у моря, принимал ванны и пр. А другие тем временем сдавали экзамен за экзаменом.

Настал, наконец, самый последний день государственных экзаменов. Откладывать более нельзя. Я пришел и, сделав величайшее мозговое напряжение, сдал в один прием, в сущности, весь университетский курс. Все же сдал его недурно и получил диплом первой степени. Знакомые, встречавшие меня после этого дня, думали, что я встал после смертельно опасной болезни.

Мы провожали профессора Шимкова на пароход, благодаря его за гуманное к нам отношение. Растроганный проводами, он говорил:

— Вы сдали сравнительно легкий экзамен. Жизнь заставит вас сдавать гораздо более трудные!

Не соглашался я с ним тогда, не соглашаюсь и теперь, когда вся жизнь прожита.

АСТРОНОМИЧЕСКИЙ МИРОК

1. В университетской обсерватории

Абастуманская обсерватория

По окончании мною университета я не воспользовался предложенным мне проф. А. В. Клоссовским местом на университетской физической обсерватории: у меня вырисовывались другие планы.

В ту пору на Кавказе, в Абастумане, проживал больной туберкулезом молодой наследник престола великий князь Георгий Александрович[185]. При нем, в качестве руководителя его образования, состоял военный моряк, капитан Н. П. Азбелев. Он, вместе с тем, читал великому князю лекции по механике и еще по чему-то. В то же время Азбелев, как любитель астрономии, часто выступал по этой науке с публичными лекциями[186].

На этой почве произошло сближение Азбелева с профессором астрономии Петербургского университета С. П. Глазенапом. Через посредство Н. П. Азбелева Глазенап внушил великому князю мысль устроить на свои средства в Абастумане горную астрономическую обсерваторию. Мысль эта Георгию Александровичу понравилась. Дело начало налаживаться и даже настолько, что Глазенап, оставив на время университет, забрал с собой 9-дюймовый рефрактор[187] петербургской университетской обсерватории и переехал с ним в Абастуман. В устроенной там на склоне горы временной обсерватории он, по своему обыкновению, стал измерять двойные звезды.

Мне же было предложено место помощника директора будущей обсерватории, то есть астронома-наблюдателя.

Пока вопрос об учреждении этой горной обсерватории не был еще окончательно разрешен — для этого требовалась санкция отца устроителя, то есть Александра III, я поехал осенью 1892 года снова в Одессу.

Проф. А. К. Кононович, отстранившийся от меня, по окончании мною университета, довольно сухо, теперь, когда судьба мне как будто улыбнулась, встретил меня необычайно радушно. В наших отношениях с ним настала настоящая весна. Он был сама любезность: чрезвычайно интересовался моими работами, оказывал в них всякое содействие, подавал научные советы…

И вдруг — катастрофа!

У проф. Глазенапа существовали шероховатости, а может быть и старые счеты, со вновь назначенным директором Пулковской обсерватории проф. Ф. А. Бредихиным, ранее профессором астрономии Московского университета. Теперь трения усилились из‐за Русского астрономического общества[188]. Его инициатором, основателем и душою был С. П. Глазенап; первым же председателем общества избрали Бредихина, а Глазенапа — его товарищем. Оба они, особенно же Бредихин, были в достаточной мере автократами, и у каждого накоплялось неудовольствие против другого в борьбе из‐за первенства.

Ф. А. Бредихин чувствовал себя, по-видимому, задетым еще и тем, что вопрос такой астрономической важности, как личная обсерватория наследника русского престола, возник помимо него, официального главы всей русской астрономии. Бесспорно большой ученый — Ф. А. все же прощать обиды не любил.

Вопрос об учреждении Абастуманской обсерватории шел своим нормальным ходом, и Министерство императорского двора, по обычному бюрократическому порядку, запросило заключение по поводу этого проекта от директора Пулковской обсерватории.

Здесь Бредихин и свел личные счеты с Глазенапом. Он дал такой отзыв о нецелесообразности этого начинания, что по докладе министра двора — где же ему было вникать в распри ученых между собою — император Александр III естественным образом наложил на этот доклад резолюцию, воспрещающую великому князю устраивать задуманную обсерваторию.

Абастуманская обсерватория умерла!

Конечно, Бредихин был глубоко неправ, и в русском астрономическом мире его поступок встретил общее осуждение. Позже, когда я беседовал в Пулкове с бывшими в курсе данного дела приверженцами Бредихина, они оправдывали этот отрицательный его отзыв тем, что самая затея проф. Глазенапа по преимуществу преследовала не научные, а его личные цели: он-де стремился приблизиться к будущему императору…

Пусть даже и так, это было похоже на Глазенапа. Все же единственная в России горная обсерватория могла бы создаться и осталась бы также и после ухода Глазенапа. А теперь горной обсерватории нет и сейчас — полвека спустя. Там могла бы развиться настоящая научная работа, ничем не связанная с карьеристическими побуждениями. И это тем более, что обсерватория создавалась на личные средства цесаревича, которые таким способом расходовались бы лучше, чем на его кутежи с окружающей свитой подлипал.

Не вполне прав был, однако, и С. П. Глазенап. Уже несколько лет спустя, когда с обсерваторией все было кончено, он мне признался, что в избранном им для обсерватории месте астрономические «изображения» звезд были довольно плохи, — особенно в первую половину ночи, когда тянул ветер с горы, на которой была поставлена временная обсерватория. Дело было вполне поправимо, если бы перенести обсерваторию в лучшее место. Но тогда пришлось бы отдалиться от «двора»…

Так или иначе, но с горной обсерваторией было кончено. С. П. Глазенап забрал свой телескоп и, затаив обиду против Бредихина — позже последовал ее разряд, — уехал на север, где стал продолжать наблюдения двойных звезд в своем имении Домкино, близ Луги. Я же остался на мели.

После крушения

Но здесь произошло нечто, удручившее меня не менее, чем крах Абастуманской обсерватории, — внезапная перемена ко мне А. К. Кононовича. Как будто, с прекращением моих шансов стать близким «сферам», я стал иным человеком. Кононович ко мне вдруг повернул спину. Это чувствовалось во всем.

Что, казалось бы, плохого или кому-либо мешающего в том, если бы я, пока выяснится моя дальнейшая судьба, работал бы научно и дальше на обсерватории? Персонала и охотников работать на ней было мало, я же ничего, кроме пользования никем не занятыми инструментами, не требовал и работал для обсерватории бесплатно. Однако Кононович стал меня понемногу выживать. Он не запретил прямо бывать на обсерватории — это было бы уже слишком, — но он стал обидно игнорировать мое присутствие там.

С молодым самолюбием я эту перемену больно воспринимал. Оставаться на одесской обсерватории очевидно становилось невозможным. Но до боли жаль было расстаться с любимой наукой.

Мысль обратилась к Пулковской обсерватории — тогда бесспорной астрономической столице Европы. За год перед этим, вскоре после своего назначения директором Пулковской обсерватории, Ф. А. Бредихин, для ознакомления, объезжал университетские обсерватории. Был он и в Одессе. Затем, в годовом отчете по Пулковской обсерватории[189], Бредихин напечатал, что нашел в этих университетских обсерваториях шесть молодых астрономов, и назвал в их числе меня и Орбинского[190]. Кроме того, будучи еще на третьем курсе, я обменялся с Бредихиным письмами по поводу его работ над спектрами туманностей. На мои вопросы он тогда еще ответил длинным и весьма любезным письмом. Мое имя могло, следовательно, остаться в памяти у Бредихина, и это меня обнадеживало.

— Александр Константинович, не согласитесь ли вы написать обо мне Бредихину?

— Ммм… В чем собственно дело?

— Я хотел бы попросить его позволения приехать для практики в Пулковскую обсерваторию; конечно — на свой счет. Хочу усовершенствоваться…

— Это будет мне как-то неудобно… Нет, нет! Не могу написать!

Даже в этом пустяке отказывает…

Возвращаюсь домой и с отчаяния пишу сам Бредихину. Будь, что будет!

И через несколько же дней получаю от него любезнейший ответ. Пишет даже сам лично, а не через канцелярию обсерватории. Обо мне и о нашем обмене письмами он хорошо помнит. Кончает со свойственной ему риторической манерой:

— Приезжайте в любое удобное для вас время. Двери Пулковской обсерватории для вас всегда широко открыты!

Показываю это письмо А. К. Кононовичу:

— Ммм… Как это хорошо, что вы обратились к Бредихину! Как я рад, что вы будете продолжать работать по астрономии…

До самого моего отъезда — ласковое ко мне внимание. Мы расстаемся с ним… очень мило.

Последующее о Кононовиче

Пребывание в Пулкове окончилось для меня назначением астрофизиком Ташкентской обсерватории. Мое назначение вызвало, благодаря заманчивости этого сразу же научно самостоятельного поста, у некоторых астрономов чувство острой зависти.

Кононович говорил моим знакомым:

— Как я рад, что такое хорошее место досталось именно Стратонову. Это мой любимый ученик!

Такое шатание в отношениях ко мне Кононовича, в зависимости от моей житейской удачи или неудачи, проявлялось неоднократно и в последующие годы. Он писал рецензию на мой труд, изданный Академией наук: «Sur le mouvement des facules solaires»[191], и я получил за эту работу большую премию имени императора Николая II. Но исключительно его эгоистическая мелкая боязливость была причиною того, что мои планы о профессуре в университете осуществились лишь через тридцать лет по окончании мною университета.

Прошел длинный ряд лет. Я должен был оставить астрономическую профессию и служил на Кавказе по военно-народному управлению. Приезжаю как-то снова в Одессу.

Мне рассказали, что Кононович заметно ослабел умственно и что в связи с этим у него появился пунктик — левизна политических взглядов.

Не хотел я к нему и заходить. Уговорил Орбинский:

— Он о тебе часто вспоминает. Знает о твоем приезде. Для старика будет большой обидой, если ты его не навестишь!

Что ж, захожу. Дело было летом, и я носил, ввиду жары, белый военный китель с погонами и со шпагой. Вид моей формы сразу скверно подействовал на бедного старика.

— Что это у вас за форма такая?

— По должности, Александр Константинович.

— А как она называется, эта ваша должность?

— Вице-директор канцелярии наместника на Кавказе по военно-народному управлению.

Пожимает презрительно плечами:

— То же… Придумают же люди такие должности!

Разговаривать, при таких условиях, нам стало не о чем. Я вскоре простился, чтобы никогда более не встречаться.

Через несколько лет Кононович умер. А. Р. Орбинский напечатал о нем некролог[192] и хвалил отношение А. К. Кононовича к ученикам своим. Мир его праху!

Проф. М. Ф. Хандриков

В 1891 году мне привелось побывать в Киеве. Я не пропустил случая навестить Киевскую астрономическую обсерваторию, директором которой был в то время проф. Митрофан Федорович Хандриков.

В квартире директора горничная попросила подождать:

— Барин сейчас заняты-с!

Осматриваюсь в зале. Вся она заполнена картинами — кисти самого профессора. И все — женщины: полуголые или совсем голые.

Из кабинета выходит пожилой мужчина, со значительной проседью в бороде, в волосах, в очках:

— Простите, что заставил ждать! Был занят с натурщицей… Пожалуйте в кабинет.

А в кабинете — большое полотно: Иисус Христос. Кругом Христа — опять голые женские тела…

— Я вот уже стар становлюсь. Хочу бросить совсем работу по астрономии. Только все колеблюсь: что мне потом делать? Не знаю, на чем остановиться: идти ли мне в монастырь или посвятить себя всецело живописи…

Кроме астрономической известности, М. Ф. Хандриков пользовался еще широкой известностью неисправимого и не стареющего донжуана.

— Просто удивление берет, — рассказывал мне один из молодых его коллег, — чем он, старый и такой некрасивый, пленяет женщин. А, между тем, это факт! Должно быть он чем-нибудь влияет на женскую физиологию. Другие профессора его за это терпеть не могут. Много он перепортил профессорских жен…

Стал М. Ф. читать лекции по астрономии на Киевских женских курсах. И сейчас же завел роман, да с двумя курсистками сразу. Вышел скандал, курсистки устраивали демонстрации на лекциях, особенно из‐за его романа с курсистскою-еврейкой.

Вызвали М. Ф. для объяснения в Петербург, в министерство. Делают нахлобучку:

— Вы, небось, и в Петербург свою еврейку привезли?

Смеется:

— А то как же? Omnia mea mecum porto![193]

— Однако, потрудитесь все же свои романы на женских курсах прекратить!

— Тогда я и астрономии читать там не стану. Только ради этого я и пошел…

2. В Пулковской обсерватории

Первые впечатления

В мае 1893 года подъезжал я к Петербургу — искать новой астрономической судьбы.

Туманное утро; сквозь мглистую дымку отдаленные предметы различаются с трудом. Все же, вскоре по выезде из Гатчины, я вдруг различил слева и вдали ряд зданий, которые удивительно напомнили мне знакомые по рисункам очертания Пулковской обсерватории, с башней большого рефрактора.

— Что это? — спрашиваю проходящего по вагону кондуктора. — Не Пулковская ли обсерватория?

Он посмотрел. Почесал за ухом:

— Не! Чухонская мыза[194].

Но кондуктор ошибался.

На другой день, к вечеру, я подъезжал от Царского Села к этой «мызе». Охватывало сильное волнение. Не только потому, что здесь должна была решиться судьба всей моей жизни… Но сама Пулковская обсерватория в ту пору командовала научно астрономическим миром, и это не могло не возбуждать в душе молодого астронома переполнявшего душу волнения.

Одноконная извозчичья пролетка везет по грязной уличке деревни Пулкова. Всматриваюсь в убогие деревянные избы крестьян. Где-нибудь здесь придется, очевидно, нанимать мне комнатушку. Как здесь грязно — в крестьянских дворах, и как неуютно…

Но вот парк, с широкой аллеей… Трехбашенное здание… Цветники… За железной решеткой, у ворот, встречает сторож. Он в форме, какую тогда носили сторожа в Академии наук: военный мундир, с синим воротником, но без погон.

— Пожалуйте к господину смотрителю обсерватории!

Смотритель — Радислав Радиславович Шепелевич — подвижный невысокий старик, в очках, с большой седой бородой.

— А, господин Стратонов? Да мы вас давно ждем! Федора Александровича Бредихина сейчас в Пулкове нет. Но он сделал все распоряжения относительно вас. Комната для вас готова. Пожалуйте!

Такого приятного сюрприза я никак не ожидал.

Шепелевич подозвал сторожа, который подхватил с извозчика мой багаж. Мы пошли в главное здание обсерватории. На его краях, в верхнем этаже, почти под боковыми башнями — расположены, на каждом конце, по две комнаты. Они довольно велики, эти комнатушки, но потолки в них низковаты, а окна малы. Свету недостаточно.

Одна из комнат, самая крайняя на запад, была предоставлена мне.

— Устраивайтесь! Прислуживать вам будет вот он — Степан. Постельное белье вы будете иметь от обсерватории, так же как отопление и освещение. А обедать прошу ко мне: все приезжие обедают у меня!

Степан — рослый, видный мужчина, бывший унтер-офицер гвардейского полка — преображенец — устраивал мою комнатную обстановку. Для сторожей, которых пулковские немцы-астрономы почему-то не хотели считать сторожами, а называли не иначе, как солдатами, приезжие астрономы составляли источник подсобного заработка. За установленное обычаем вознаграждение, пять рублей в месяц, — они прислуживали, приносили самовар и исполняли — конечно, не без выгоды для себя — мелкие поручения по покупкам. А их жены имели еще и монополию на стирку нашего белья.

Пожелав мне доброй ночи, Степан ушел.

Я лег в поджидавшую меня готовую постель, но долго не мог уснуть. Мешала и белизна ночи, столь непривычная для коренного южанина, свыкшегося с темным бархатом неба во все времена года, и волновали нахлынувшие впечатления. Как далек был этот пулковский прием от той сухости и отталкивания, которые я встречал до того в Одесской обсерватории, при своем стремлении заниматься наукой!

Первое светлое впечатление от Пулковской обсерватории сохранилось неизгладимым на всю жизнь. Много выявилось потом и теней в пулковской жизни; много доброго и злого пришлось и самому перенести за долгий свой век. Но и сейчас, на закате дней своих, я мыслю о Пулковской обсерватории как об уголке, где — я это знаю — всегда встречу к себе и дружбу, и внимание. Это — облагороженный наукой уголок!

Первые знакомства

Утром — стук в дверь.

— Войдите!

Молодой человек, высокого роста, с длинным, энергичным лицом.

— Ваш сосед по комнате, Покровский! Зовут меня Константином, а дальше — трудно! Вспомните: до-ре-ми… Доремидонтович!

Имя было мне уже знакомо. Он был один из нас, шести молодых астрономов, о которых напечатал в своем отчете Бредихин, как о найденных в провинциальных университетах. Позже Покровский был профессором в Юрьеве и в Перми, а затем, на склоне лет, стал пулковским астрономом. Он приобрел в России широкую популярность своими общедоступными книгами по астрономии. Человек он был с несомненными способностями, и многое в науке ему действительно удалось сделать. Но его чисто научной деятельности вредило слишком большое, а по его возрасту, пожалуй, и преждевременное, увлечение популярным астрономическим писательством. Очевидно, на этот путь его толкали материальные затруднения. Наиболее известны его популярные книги: «Путеводитель по небу», «Звездный атлас», «Космография» и пр.[195]

Покровский предложил мне в течение того месяца, что он проживет в Пулкове, вести совместное хозяйство. Это было для меня кстати, так как К. Д. житейски был много опытнее меня.

— Я приехал вчера утром. Уже успел ознакомиться с обстановкой и кое с кем из астрономов.

Связанные общностью судьбы, мы близко сошлись с Покровским. Нас разделяла лишь политическая вера. В молодые годы и я был достаточно левым, но К. Д. шел гораздо дальше меня. Осматривая, например, Царское Село, он зашел подкрепиться в трактир.

— Только что я вошел, вдруг входят казаки-конвойцы: в красных черкесках, с желтыми шнурами…

— Да, это кубанцы-конвойцы.

— Я сейчас же встал и ушел.

— Почему же? Разве они вам что-нибудь сделали или сказали?

— Нет, ничего… Но все же они — царские охранники!

Покровский был помещен в соседней комнате, известной под именем «комнаты Скиапарелли». Когда-то очень давно знаменитый впоследствии итальянский астроном, прославившийся открытием «каналов» на Марсе и многим другим, еще молодым человеком жил здесь. Уезжая, он сделал на подоконнике, по белой краске, шутливую запись чернилами. Должно быть, в Пулкове предугадали будущее Скиапарелли и было решено запись эту оставить на будущие времена неприкосновенной. Поэтому, при последующих ремонтных окрасках подоконника, это место всегда оставляли незакрашенным.

Переселившись в эту комнату по отъезде Покровского — она была более светлая — я всматривался в полопавшуюся от долгого времени краску, пытаясь разобрать, что именно написал Скиапарелли. Но из этой, сделанной по-немецки, надписи разобрал лишь отдельные места: здесь, де, жил скромный молодой человек, в котором не распознали соотечественника Калиостро; а если бы узнали, то… — дальше нельзя было прочесть.

Скиапарелли впоследствии выражал недовольство таким вниманием к его шутке:

— Я был тогда слишком еще молод!

Вице-директор обсерватории, Алексей Петрович Соколов, к которому я прежде всего явился, очаровал своей любезностью. Невысокий блондин, с приветливым лицом, очень мягкий и деликатный. А. П. познакомил меня с женой, Евгенией Ивановной, милой женщиной, голубоглазой блондинкой, немного полной для своих молодых лет. Так же очень мягкая характером, Евгения Ивановна постоянно, но без достаточного успеха, воевала с несколькими своими белоголовыми шалунами-сынишками. Трудно было предвидеть, что некоторым из ее шаловливых малышей судьба уготовила преждевременную смерть во время Великой войны.

С этой милой семьей я близко сошелся и провел в их доме немало приятных часов.

Пулковская обсерватория

Пулковская обсерватория расположена среди небольшого парка, на вершине холма, с более крутым склоном в сторону Петрограда. Главное трехбашенное здание обсерватории соединено с обеих сторон с двухэтажными жилыми корпусами, предназначенными для квартир персонала обсерватории. Квартиры для старших астрономов были тогда в пять — семь комнат; младшие теснились в двух комнатах. Директорская квартира была в два этажа, комнат двенадцать. Несколько в стороне и позади главного здания стоит двухэтажный дом астрофизической лаборатории и громадная башня тридцатидюймового рефрактора, который долгое время был наибольшим телескопом в мире.

В цветнике перед главным зданием, а также позади его, — небольшие отдельные башенки с меньшими инструментами. Впереди в парке, но несколько в сторону к востоку, — отдельная военная обсерватория, предназначенная для подготовки военных геодезистов.

От главного входа в обсерваторию идет аллея, обсаженная рябинами. На ней, прозванной Рябиновкой, в летнее время — подобие клуба для семей астрономов. Рябиновка спускается, среди парка, к подножию холма, и здесь эта аллея вливается в прямую, как стрела, обсаженную деревьями широкую дорогу, идущую до самого Петербурга. Уже в столице дорога заканчивается известной Триумфальной аркой.

В былые времена дорога эта служила частью того шоссе, по которому шло движение между двумя столицами. На шоссе тогда еще оставались постройки екатерининской эпохи. Предназначенные когда-то для отдыха высшей знати, в мое время эти здания были заняты трактирами.

У подножья пулковского холма, в начале этой стреловидной дороги, — крестьянские избы. Ободранные, неуютные, без следов домовитости, с пустыми, без деревьев, дворами… Это была беднейшая часть деревни. Через несколько же верст, на том же шоссе, богатая немецкая колония — благоустроенная, с большими деревянными домами, со всеми признаками солидного хозяйства и благосостояния. Один только здесь был недостаток — вечная вонь: для своих полей немцы широко пользовались «золотом» столицы, свозя его сюда ассенизационными обозами.

Еще две-три версты по шоссе — и начинаются пригородные дома Петербурга, а затем, после Триумфальной арки, дорога переходила в Забалканский проспект.

На крыльцо, у главного входа в обсерваторию, нередко выносили телескоп и в него рассматривали движение вдоль этой двенадцативерстной дороги. Этим телескопом, между прочим, пользовались, когда ждали приезда на обсерваторию высокопоставленных лиц из Петербурга. Их коляски еще издалека различались в телескоп.

Посетителям поважнее показывали иногда эту дорогу в телескоп. Как-то ее демонстрировал таким гостям старший астроном Деллен, высокий худощавый старик, с длинной седой, точно у патриарха, бородой. Деллен хотел прихвастнуть зоркостью своего «астрономического» глаза и, глядя в телескоп, уверял, что он читает даже надпись на Триумфальной арке. Но бедняга ошибся и процитировал на память ту из двух надписей, которая находится на стороне арки, обращенной к Петербургу, а не к Пулкову.

— Помилуйте, профессор! — воскликнул изумленный посетитель, какой-то генерал. — Ведь эта надпись — с обратной стороны арки!

Деллен не растерялся. Посмотрел уничтожающе на генерала:

— А разве вашему превосходительству не известно, что в телескопе все видно обратно?

Опешенный генерал смущенно замолчал.

Справа от Рябиновки — обсерваторское кладбище. Оно заселяется астрономами и их семьями с большей быстротой, чем, судя по отведенной под него площади, это предполагалось.

Налево от Рябиновки площадка для крокета, затем кегельбан (впоследствии почему-то уничтоженный) и обложенная большими камнями горка, со скамейкой наверху. Горка почему-то прозывалась Петерштейн. С нее, если воздух бывал прозрачен, открывался недурной вид на Петербург, на дорогу к Петергофу, а в исключительные дни можно было различать и полоску моря — Маркизовой лужи. Позже под Петерштейном была выстроена сейсмическая обсерватория.

На обочинах пулковского парка устроены огороды, особые для каждой семьи. В старые времена они были полезны для астрономов и как подсобие по хозяйству, и как место для применения физического труда. Но совершенно особое значение приобрели эти огороды во время большевизма. Они явились главным источником питания для астрономов, ставших вынужденными совмещать научную работу с профессией огородников.

Под занятым обсерваторией холмом расположена полукругом большая и довольно богатая подстоличная деревня Пулково. Крестьяне разводили здесь огороды, малину, имели поля, молочное хозяйство — и все продукты легко сбывали в столицу.

Крестьяне относились к своему астрономическому соседству совершенно без интереса, если не говорить об интересе чисто материальном. Но существовала традиция, что в дни Троицы крестьянская молодежь получала свободный доступ в обсерваторский парк. В эти дни все аллеи заполнялись яркими, кричащими разноцветными платьями деревенских красавиц, немолчно визжали гармоники, а после гуляния сторожи отовсюду выметали шелуху семечек и всякий сор.

Самым больным местом пулковской жизни того времени было сообщение. И это тем более, что продукты питания привозились из Царского Села или из Петербурга. При удивительном неумении сорганизоваться, каждая семья должна была добывать все необходимое, действуя порознь.

Вообще сообщались с Петербургом или через ближайшую станцию Александровскую, в трех-четырех верстах от Пулкова, или через Царское Село, куда надо было подъезжать на наемном извозчике, на расстояние около семи верст, или же прямо по двенадцативерстному шоссе. Очень тяжело стоял вопрос с обучением молодежи, которую приходилось ежедневно отправлять на извозчиках в Царское Село в гимназии.

Я застал еще здесь, в 1893 году, довольно примитивный способ доставки корреспонденции. Вся она адресовалась в Петербург, в Академию наук. Из обсерватории же каждый день шел за почтою пешком (почему не по железной дороге?) с большой сумкой через плечо очередной «солдат». Он приносил нам, к 5–6 часам вечера, письма и телеграммы. За посылками же приходилось ездить в Петербург самим.

О телефоне еще и мыслей тогда не было.

Но уже в 1894 году устроили в Пулкове почтово-телеграфное отделение, и в этом отношении жить стало много удобнее.

Пулковская жизнь

Жизнь на обсерватории протекала точно в маленьком провинциальном уголке. Близость Петербурга смягчала, конечно, провинциализм; но влияние столицы было бы чувствительнее, если бы не трудности сообщения. Поездки стоили относительно дорого, а потому ездили не часто. Местная же жизнь заполнялась только мелкими интересами и злобами, и каждая семья великолепно была осведомлена обо всем, что происходит в каждой другой семье.

Положение мужчин было гораздо лучше: они большую часть дня были все-таки заняты своим делом. Но у бедных женщин, после хозяйства и семейных злоб, не оставалось уже деловых интересов. Неудивительно, что сплетни в Пулкове процветали вовсю.

Астрономы собирались ежедневно на три часа, от 10 утра до часу, в вычислительную комнату. Пребывание в вычислительной было почти священнодействием. Входили, не здороваясь; разговаривать друг с другом ни в каком случае не полагалось. Каждый появлялся молча, усаживался за свой стол, заваленный кипами вычислений и разных таблиц, отбывал свои три часа вычислительной работы и так же молча уходил. И, когда работа в вычислительной кипела, под потолком висели сизые облака немецкого сигарного и русского папиросного дыма.

Астрофизики в вычислительной не сидели. Наша работа сосредоточивалась в лаборатории, с измерительными, спектроскопическими и иными приборами. Такой мертвечины в работе в лаборатории не было.

В час дня работа повсюду замирала. Все население обсерватории шло обедать. А затем до сумерек, если только не было срочных наблюдений, можно было пользоваться отдыхом. Одни собирались на Рябиновке, другие делали моцион, шагая положенное число часов по отдаленным аллеям парка; третьи работали на огородах. Молодежь играла на кегельбане или в крокет.

Гораздо хуже бывало в ненастную погоду, а тем более зимой; тогда сидели по своим углам.

Вторая часть дня предназначалась для наблюдений. Башни и наблюдательные залы в обсерватории всегда стояли с открытыми люками — для уравнения температуры внутри и снаружи; это важно для большей точности наблюдений. Поэтому к наблюдениям можно было приступить очень быстро, отодвинув лишь в сторону домики на рельсах, которые стояли над главными инструментами, охраняя их от случайностей.

Наблюдательной работой занимались в Пулкове добросовестно. Там царила истинная научная атмосфера. Но климатические условия для наблюдений там настолько плохи, что нередко приходилось «ловить» звезды в прогалинах между облаками. Бывало и так, что наблюдали под мелким дождем, выпадавшим из проходившей прямо над головой тучи, — если только нужное для наблюдения светило виднелось в стороне, в прогалине между облаками.

Бывало, что по ночам, после непогоды, небо вдруг разъяснится. Тогда, среди ночной тишины, раздается лязг цепей от поднимаемых люков, здания обсерватории ярко освещаются, а из своих квартир выходят, с фонариками в руках, астрономы к своим инструментам.

Когда же наблюдать было нельзя — а так бывало большую часть года, — астрономы сидели вечерами по домам, уткнувши носы в вычисления. А бедные жены их несказанно скучали.

Ходить друг к другу в гости считалось в ту пору не принятым. Такой порядок еще издавна, следуя заграничному обычаю, завели здесь немцы. Русские же, в первые годы по их допущении в Пулковскую обсерваторию, молчаливо этому порядку подчинились.

Допускались только двух родов исключения:

Было совершенно обязательным, соблюдая немецкую традицию, поздравлять друг друга с днем рождения. У астронома Ф. Ф. Ренца, например, наблюдавшего в ту пору затмения спутников Юпитера, над умывальником висело расписание дней, когда надо было наблюдать эти затмения и когда надо идти поздравлять кого-либо с Geburtstag’ом[196]. В эти дни, в послеобеденное время, мужчины облекались в черные сертуки, дамы тоже принаряжались; затем все, точно по данному сигналу, сталкивались у новорожденного или новорожденной, выпивали стакан кофе со сладким печеньем или с тортом и, поговоривши о погоде или важнейших пулковских событиях, спешили разойтись по своим делам. Взрослое население астрономической семьи в Пулкове составляло несколько десятков человек, а потому эти гебуртстаги повторялись довольно часто.

Сверх того, время от времени и преимущественно в русских семьях, устраивались званые вечера. Они проходили по одному и тому же шаблону: более солидные усаживались за карты, а молодежь плясала под фортепьяно или же устраивала игры. Иногда бывал еще концерт в исполнении всегда одних и тех же лиц и почти всегда по одной и той же программе. Почти обязательно выступал, например, обладавший баритоном М. Н. Морин и пел:

Погибло все: и честь моя, и слава,

Позором стал [я] земли родной…[197]

Затем усаживались за ужин, который, также по традиции, должен был быть изысканным. За редкими исключениями вечера эти были тоскливы своим однообразием.

По субботам — особое развлечение: топилась баня! В дневные часы полагалось париться дамам и детям; в ранние вечерние — мужчинам; затем баня поступала в распоряжение низших служащих — в таком же порядке.

Изредка астрономы получали приглашение на вечер к сторожам, это бывало в случае свадеб и подобных особенных оказий. На одном из таких вечеров пришлось быть и мне. Мы попадали в роль свадебных генералов и, понятно, прикоснувшись для вида к угощению, спешили уйти. Стол с яствами был полной имитацией столам старших служащих, только с более дешевыми сортами яств.

Комитет

Настоящим событием в монотонной жизни Пулковской обсерватории бывал один день в году, сокращенно называвшийся «комитетом».

Пулковская обсерватория в те времена официально управлялась особым комитетом, состоявшим из нескольких академиков, представителей ученых отделов военного, морского и еще некоторых других ведомств, президента Географического общества[198] и пр., под общим председательством президента Академии наук. Управление комитета обсерваторией было чисто номинальное, только почетное.

Один раз в год — в мое время это происходило в сентябре — на обсерватории происходило торжественное заседание съезжавшегося в Пулково комитета, которому директор обсерватории читал только что перед этим отпечатанный годовой отчет по обсерватории.

Этот годовой отчет чрезвычайно волновал астрономов, так как в нем директор говорил о работах каждого из них за истекший год. А так как директор обсерватории всегда имел возможность заслуги одних подчеркнуть еще больше, а заслуги других несколько стушевать, то понятно, что с появлением отчета связывалось немало надежд, радостей, разочарований и обид.

Готовились к этому праздничному дню и внешне. Еще задолго до приезда комитета находившийся в распоряжении смотрителя штат сторожей, с почтенным вахтером во главе, подчищал парк, подсаживал цветы, посыпал свежим песком аллеи, подкрашивал и подмазывал здание, а главное — так натирал и без того всегда блестящие паркеты, что по ним приходилось ходить, точно по гладкому льду.

Традиция требовала, чтобы весь состав астрономов был на торжестве во фраках и цилиндрах. Жены астрономов еще за несколько дней выветривали эти фраки от нафталина и доставали устаревшего фасона цилиндры; иные из этих цилиндров насчитывали несколько десятилетий появления из тьмы чуланов ко дню комитета. У молодежи фраков еще не было, и мы ездили накануне в Петербург, где брали напрокат более или менее поношенные и неуклюже на нас сидевшие фраки, вместе с заменявшими цилиндры помятыми шапокляками[199].

Первый «комитет» при мне был в сентябре 1893 года. За час до приезда гостей собрались мы в большом «портретном» (здесь собраны масляные портреты известных астрономов) зале обсерватории и на парадном крыльце. Фигуры — непривычно комичны, особенно устарелые цилиндры, точно взятые с картинки за полвека назад. У всех в руках только что розданные нам свежие экземпляры годового отчета. На лицах читаются переживания: одни довольны, другие что-то хмуроваты.

Я принадлежу, вероятно, к числу самых довольных. Упомянувши о вновь приобретенном для обсерватории фотографическом рефракторе (астрографе)[200] и лестно обо мне отозвавшись, Ф. А. Бредихин напечатал: «Если бы для Ташкентской обсерватории, где вскоре ожидается подобный нашему астрограф, понадобился дельный астрофизик, то на эту должность смело можно рекомендовать В. В. Стратонова».

Это было для меня сюрпризом, предрешавшим мою судьбу: с рекомендацией директора Пулковской обсерватории военное ведомство, в распоряжении коего была Ташкентская обсерватория, не могло не считаться. Меня же еще в студенческие годы интересовали условия астрономической работы в Ташкенте.

Вот начинается и съезд. Сначала приезжают академики; они тоже во фраках и исторических цилиндрах. Съезжается комитетский генералитет в блестящих парадных мундирах, при всех регалиях. На Рябиновке — цветник обсерваторских дам. Их, бедняжек, не допускают к участию в торжестве, — такова традиция. Они могут любоваться зрелищем только издали. Единственное и естественное исключение — жена директора: она — хозяйка дома, где будет после заседания завтрак.

Махальные сообщают:

— Показалась коляска президента!

Президентом Академии наук был в то время великий князь Константин Константинович, известный поэт К. Р.

Астрономы выстраиваются в двойную шеренгу, в порядке старшинства. Мы, приезжие, конечно, — в самом хвосте.

Из коляски выскакивает великий князь в мундире Преображенского полка, которым, если память мне не изменяет, он тогда командовал. Высокий, стройный, с первыми следами проседи, с «романовскими» породистыми чертами лица. Встреченный директором, он проходит, здороваясь со всеми, сквозь шеренгу астрономов; ему представляют новых лиц.

Комитет направляется в кабинет директора — выслушать отчет. Заседание затягивается часа на полтора. Астрономам в это время делать нечего, и они, как сонные мухи, слоняются по коридорам и по зале.

И мне наскучило ожидать. Я прошел к себе — жил я тогда в «комнате Скиапарелли», а рядом поместился недавно приехавший из Одессы же А. Р. Орбинский.

Снял я стеснявший меня фрак с чужого плеча, расположился по-домашнему. Вдруг слышу шаги… Комитет поднимается осматривать вновь установленный астрограф — он в башне, под которой расположены наши комнаты.

Неожиданно под самой моей дверью раздается голос Ф. А. Бредихина:

— А здесь, ваше высочество, живут наши приезжие одесситы!

Открывается дверь, и ко мне входит весь комитет, с великим князем во главе. Едва-едва успеваю напялить злополучный фрак. Бредихин меня снова представляет:

— Будущий ташкентский астрофизик, ваше высочество!

После осмотра комитет направляется завтракать в квартиру директора. Приглашены и все астрономы. Большим закусочным столом — а на нем для нас много соблазнительного — мы, молодежь, могли полюбоваться лишь издали. Пока дошла очередь до нас, старшие стали уже усаживаться за стол, а мы только в воздухе вилки подержали.

После отъезда комитета на обсерватории на целый год вновь водворяется обычное настроение. О комитете не забывают только те, кто счел себя задетым директорским годовым отчетом.

Обрусение Пулкова

Пулковская обсерватория была создана трудами и уменьем бывшего раньше директором Юрьевской университетской астрономической обсерватории Вильгельма Яковлевича Струве[201]. И казалось долгое время, что Пулковская обсерватория обречена на то, чтобы стать постоянным немецким гнездом, с династией Струве во главе. Действительно, в течение полувекового существования обсерватории ее состав пополнялся почти исключительно немцами из питомцев того же Юрьевского (Дерптского) университета, откуда прибыл и основатель обсерватории. Бывало еще немного немцев из заграницы, а также шведов немецкой ориентации. Русские же вкрапливались в состав обсерватории только редкими единицами, вероятно, лишь настолько, чтобы не выходило совсем уж неприлично.

Пополнение состава обсерватории нередко сочеталось и с родственными или матримониальными соображениями, и немало пулковских астрономов находились между собой в брачном родстве.

Пока обсерваторией управлял в течение четверти века В. Я. Струве, астроном действительно большого имени, умевший соединять научный свой талант с талантом быть приятным высшему начальству, эта практика как-то мало вызывала сомнений в ее нормальности. И выковывалось мнение:

— Русские-де к астрономии не способны…

Пулковский «престол», в порядке наследования, перешел к сыну В. Я., Отто Струве. Этот последний своими способностями и заслугами перед наукой далеко не поднимался до уровня отца; тем не менее и на него еще распространялись обаяние имени В. Я. Струве и его бюрократические и отчасти дворцовые связи. К дальнейшему же наследованию директорского поста подготавлялся первенец Отто, Герман Оттович Струве, своими математическими и организаторскими способностями — последние он доказал впоследствии уже в Берлине — превосходивший своего отца.

У Вильгельма Струве была большая семья, — едва ли не шесть сыновей. Один из них — Бернгард, был отцом известного экономиста и политического деятеля Петра Бернгардовича Струве. Другой его сын был химиком и заведовал впоследствии городской технической лабораторией в Тифлисе[202]. Этот деятель, проведший всю жизнь в России, настолько мало научился русскому языку, что называл себя не химиком, а «хемишником». Одна из дочерей «хемишника» говорила мне в Тифлисе:

— О, мы всегда приезжали в Пулково как к себе на дачу!

Она не подозревала, сколько в ее словах было правды. Пулковская обсерватория в течение полувека действительно служила вотчиной для широко разросшейся семьи ее основателя.

Редкие случаи приема в Пулково русских астрономов не всегда бывали удачными, и может быть это не было простой случайностью, но и результатом способа их комплектования. Вот что мне рассказывал самый последний из русских, принятых в состав обсерватории до ее русификации, М. Н. Морин:

— Я попал в астрономы случайно. Когда окончил университет, стал хлопотать, куда бы пристроиться. Куда именно — для меня большой роли не играло. Зашел к одному из профессоров — просить о протекции. Застал у него гостя — немца: это пулковский астроном и он озабочен подысканием на обсерваторию кого-нибудь из русских. Мой профессор говорит:

— Чего долго искать — вот вам нужный для обсерватории русский!

Иным было привлечение в Пулково на должность астрофизика А. А. Белопольского. Но это и объяснялось особенными обстоятельствами. Пулковский астрофизик Гассельберг, выдающийся ученый, швед по происхождению, был избран членом Стокгольмской академии наук. В ту пору, однако, астрофизика еще только зарождалась, и среди ортодоксальных астрономов она была еще в пренебрежении. Она только терпелась, но на нее смотрели, как на не слишком серьезное дело. Все же вовсе не дать ей места было неловко, потому что в Европе она уже развивалась. Пулковские астрономы-немцы не предвидели, что лет через тридцать астрофизика завоюет на добрых девяносто процентов арену астрономии, оттеснив в угол старушку «классическую» астрономию; поэтому сами они астрофизикой не занимались. Заменить Гассельберга кем-либо из своих — возможности не было. Иностранца же приглашать — по тем временам не было удобно, особенно потому, что в Московской обсерватории астрофизика быстро шла вперед. При таких условиях молодой московский астрофизик Белопольский был вне конкуренции; он и был назначен пулковским астрофизиком.

Впоследствии Белопольский мне рассказывал, что ему пришлось испытать в первые годы довольно таки пренебрежительное отношение к себе, как к русскому.

Однако над пулковской антирусской политикой уже нависали тучи. К концу царствования Александра III его внимание обратили на немецкий научный бастион в Пулкове. Как именно дело произошло, об этом ходили рассказы, за достоверность которых поручиться трудно, ибо, кто знал дело хорошо, скрывал о нем. Пулковская же молва утверждала, будто на придворном балу Александр III, велев подозвать к себе О. В. Струве, выразил неожиданно для О. В. сожаление в том, что ему уже необходимо начать свой заслуженный отдых от усиленных научных трудов, и предложил назвать кандидата на свое место из числа русских профессоров. О. В. Струве, при этих обстоятельствах, мог указать только на стоявшего по своим научным заслугам головой выше всех остальных русских астрономов московского профессора Ф. А. Бредихина, который особенно прославился в научном мире своими исследованиями форм кометных хвостов.

Династия Струве вдруг прервалась, и О. В. Струве, мечтавшему умереть, подобно отцу, в должности директора Пулковской обсерватории и даже подготовившему себе там надгробный монумент из мраморного постамента под телескоп, — пришлось прожить еще ряд лет, будучи уже не у дел. Наезжал он временами в Пулково к своему старшему сыну и лично мог наблюдать появление на пулковской научной сцене русских астрономов.

Однако, уже перед самым своим уходом, он постарался посильно заткнуть для русских возможность проникновения в Пулково, спешно назначив на имевшиеся две вакансии молодых питомцев Дерптского университета: немца Ванаха и латыша Блюмбаха.

Ф. А. Бредихин после своего назначения энергично принялся за русификацию обсерватории. Вероятно, он делал это тем охотнее, что в прошлом у него были личные причины для недовольства старым пулковским режимом. Первое, что он сделал, — отменил приказ Струве о назначении Ванаха и Блюмбаха.

Эта мера вызвала в германском астрономическом мире, и без того взволнованном смещением династии Струве, взрыв негодования. Ванах был очень скоро пристроен в Страсбургскую обсерваторию, и он сделал себе известную карьеру в немецком астрономическом мире. Ф. И. Блюмбах, не немец, а латыш, — попал как кур во щи. Он практиковался, во время постигшей его катастрофы, в Потсдамской обсерватории, где обратил на себя внимание старательностью и усердием. Узнав об его отчислении, в Потсдаме ему заявляли:

— В таком случае — вы последний русский, которого мы допустили в Потсдамскую обсерваторию.

Эта угроза, впрочем, осуществления в дальнейшем, конечно, не получила. Но и сам Блюмбах, или, как он предпочел себя переименовать, Блумбах, — в сущности, нисколько не пострадал. Он почти тотчас же получил место по своей специальности в Главной палате мер и весов. Как человек умный и ловкий, Блумбах сумел стать любимцем возглавлявшего тогда Палату знаменитого химика Менделеева и вообще сделал в этом учреждении хорошую карьеру. Он сумел очень балансировать и при большевицкой власти, так что был под конец, при советском режиме, поставлен во главе Палаты мер и весов.

Ф. А. Бредихин не смущался поднятым в немецких кругах шумом и продолжал политику обрусения обсерватории. Он провел на должность вице-директора обсерватории своего ученика и друга, межевого инженера Алексея Петровича Соколова. По научному авторитету в астрономии милейший и мягкий характером А. П., быть может, не вполне отвечал вновь занятому им посту, но в ту пору в также еще онемеченной Академии наук никто оспаривать выбора Бредихина не посмел бы. Впрочем, назначение А. П. Соколова не было неудачным, потому что, в силу своего мягкого характера, он не вносил со своей стороны остроты в и без того натянутые отношения с немецкой партией астрономов.

Затем Бредихин смело привлек в обсерваторию целую плеяду молодых русских астрономов: из Москвы — С. К. Костинского и С. С. Лебедева; из Петербурга — А. А. Иванова и В. В. Серафимова; из Киева — М. П. Диченко. Вместе с А. П. Соколовым и с бывшими уже здесь ранее А. А. Белопольским и М. Н. Мориным, это составляло солидное русское ядро, возглавляемое самим директором.

При таких условиях немецкая партия, насчитывавшая семь человек, притихла, но в душе, конечно, не примирилась. Почти все они держали себя, особенно в первое время, изолированной группой, с видом несправедливо обиженных. Впрочем, в служебном отношении, а в частности — в отношении к русскому директору, они проявляли надлежащую корректность, не давая против себя в этом отношении оружия. И праздник на их стороне оказался быстрее, чем они могли мечтать.

Ф. А. Бредихин

В те два года (1893 и 1894), в течение которых я работал в Пулкове, центральной фигурой на обсерватории был, разумеется, Федор Александрович Бредихин. Блестящее собственное ученое имя, дар производить на собеседника сильное личное впечатление, благодарная роль восстановителя попранных прав русских астрономов русификацией этого научного гнезда — все это содействовало совершенно особому благожелательству к нему русских, граничившему иногда чуть ли не с обожанием.

Ф. А. в Пулкове собственно не жил, и его великолепная директорская квартира большую часть времени пустовала. Он проживал в своей также казенной квартире в Академии наук, а оттуда приезжал в Пулково по четвергам вечером; утром же в воскресенье возвращался в Петербург.

Его приезд бывал в центре внимания обсерваторской жизни. Знали, когда выезжала из Пулкова в Царское Село на вокзал карета за директором, знали и о моменте его прибытия. К двум дням пребывания Бредихина на обсерватории приурочивали разрешение различных научных, а также хозяйственных дел.

Жена Ф. А., Анна Дмитриевна, редко приезжала в Пулково. Ее существование на укладе обсерваторской жизни отражалось весьма мало. Жизнь между супругами не казалась вполне солидарной.

Если немецкая группа относилась к Бредихину с глухим недоброжелательством, прикрываемым служебной корректностью, то русская группа им буквально гордилась. Он был непререкаемым авторитетом не только в научных, но часто и в житейских вопросах.

— Так сказал Федор Александрович! — это было высшим аргументом, против которого спорить не полагалось. Ближе всех стояли к Ф. А. его московские ученики и друзья: Соколов, Белопольский и особенно Костинский.

В манере Ф. А. разговаривать было, однако, всегда что-то не вполне естественное. Выражаясь вульгарно, он любил в разговоре «кувыркаться». Он не говорил просто, а больше с вывертами, с фокусными словечками, часто полными не для всех понятных намеков, а порою не лишенных и яда. При этом его бритое лицо нервно играло, дополняя своей мимикой то иногда неприятное, что он воздерживался высказать прямо.

Эта манерность действовала несколько расхолаживающе на общее к нему благожелательство.

Что еще обиднее, мы стали замечать, что его характер начинает быстро меняться. В нем все более возрастало увлечение своим важным постом, развивалось утрированное генеральство. Тон его становился все безапелляционнее и резче.

И постепенно около Ф. А. стала зарождаться и развиваться расхолаживающая к нему атмосфера.

В Астрономическом обществе

Октябрь 1893 года в Чернышевском переулке, в одном из окаймляющих круглый сквер больших казенных домов, где помещается Русское географическое общество, сегодня заметно особенное оживление. Сходятся, оживленно беседуют, спорят… По группам шепчутся…

— Заседание Русского астрономического общества, в котором председательствует Ф. А. Бредихин.

Прошло уже около года, после провала Бредихиным проекта Глазенапа об устройстве Абастуманской обсерватории. Раны задетых самолюбий еще кровоточат, и острота испорченных отношений — в полной силе. Естественно, что это отражается и на делах Астрономического общества, душою которого продолжает оставаться Глазенап, являющийся, однако, здесь лишь товарищем председателя. Он будирует против председателя и имеет свою довольно многочисленную, оппозиционную Бредихину, партию.

Со своей стороны и Бредихин готов принять бой. И более того, он, вместе с секретарем правления общества полковником-геодезистом И. И. Померанцевым, сами перешли в контратаку. Они затеяли изменение устава общества, со скрытою, но легко угадываемою целью — парализовать влияние Глазенапа на дела общества, а заодно обезвредить и оппозицию. Эти изменения устава они вознамерились провести не вполне нормальным порядком. Именно, разослали всем членам общества проект изменений, с просьбою прислать ответ о согласии или несогласии по отдельным параграфам проектированных изменений. При этом была сделана оговорка, что неполучение вообще ответа будет принято за согласие на все изменения.

Ясно, что, при естественной инертности, большинство не заинтересованных лично в этом деле членов, особенно живущих вне Петербурга — вовсе не ответят на мало их затрагивающие перемены во внутреннем распорядке общества. Поэтому намеченные изменения имели все шансы пройти в желательном для Бредихина и Померанцева духе.

Сегодня истек срок, назначенный для получения ответов, и изменения устава должны войти в силу.

Для Глазенапа это было вторым, после Абастумана, поражением: он фактически вытеснялся из им же созданного дела. Он, однако, легко смог использовать слабую сторону затеи своих противников.

Проект изменений предусматривал некоторое неравенство в правах голоса для специалистов астрономов и для неспециалистов — любителей. Этим затрагивалась ахиллесова пята любителей, и такого неравенства переварить они бы не смогли. Любители астрономии вообще стремятся к тому, чтобы их считали равноправными по компетентности в астрономии с профессионалами. Когда-то это, пожалуй, имело известные основания. Но теперь специализация так далеко ушла вперед, что, за весьма редкими исключениями, о равенстве в научной компетентности серьезно говорить не приходится. Однако в данном вопросе любители остаются весьма ревнивыми. Глазенап широко шел навстречу самолюбию любителей, Бредихин же с ним мало считался. Между тем в Петербурге состав астрономического общества был по преимуществу именно из любителей астрономии; специалисты вкраплялись редкими единицами.

Как раз любители заполнили весь зал и сегодня. Специалисты, главным образом пулковцы, предвидя бой, в котором им трудно было бы не принять участия, под разными предлогами уклонились от приезда сюда; я был единственным из Пулкова. Меня же заседание интересовало, как эпилог абастуманского дела.

Бой на заседании загорелся сразу. Правлению, как инициаторам изменений, возражали горячо, страстно. Настаивали на формальной неправильности всей анкеты. Представители правления защищались, но чувствовалась слабость их позиции. В воздухе повеяло катастрофой.

Известный физик, профессор Егоров, милый человек, с длинной седой бородой, смотрящий близорукими глазами сквозь золотые очки, с полным благожелательством старался спасти положение. Надо было склонить Бредихина на уступку больно задетым самолюбиям.

— Дорогой председатель! — взывал Егоров…

Я с интересом следил за Бредихиным, нервно ерзавшим на председательском кресле. Лицо его часто перекашивалось, по лицу пробегали судороги. Он сильно волновался и горячо реагировал на сыпавшиеся градом нападки. Когда же один из оппонентов выразился, как воспринял Ф. А., слишком резко, Бредихин вскочил, точно ужаленный:

— Если здесь позволяют себе так говорить, — я ухожу из заседания!

Крупными шагами, с нервно передергивающимся лицом, он прошел по залу, направляясь в смежную комнату.

Общее замешательство. Оратор с растерянным взглядом стоит и озирается по сторонам. Но многие уже тоже выходят из зала.

Бредихин нервно шагает в углу заполняющейся недоброжелательной к нему публикой комнаты. Увидев меня, подходит и начинает рассказывать мне о чем-то совершенно постороннем, сам, видимо, мало думая о словах, идущих ему на язык.

Подбегает, звеня шпорами, с усами стрелкою, секретарь, полковник Померанцев:

— Федор Александрович, вернитесь в зал! Надо же хоть объявить заседание закрытым.

— Нет-с, простите! Не приду-с!

— Но как же я буду с протоколом? Не могу же я написать, что заседание не было ни закрыто, ни прервано, а что просто вдруг осталось без председателя…

— Так и занесите в протокол: председатель покинул зал заседания!

Померанцев беспомощно улыбается и разводит руками.

Тем временем в зале, около С. П. Глазенапа, сплотилась значительная группа членов, громко возмущающаяся поведением председателя. Оборвавшееся заседание так формально и не закончилось.

Вслед за тем Ф. А. Бредихин и И. И. Померанцев отказались от своих должностей в обществе. Тогда председателем общества был избран С. П. Глазенап, а секретарем — полковник геодезист В. В. Витковский.

Но Ф. А. вдруг высказал пожелание, принятое всеми как приказание, чтобы все пулковские астрономы вышли из состава Астрономического общества… Этой мерой обществу наносился жестокий удар: оно вдруг оказывалось почти без специалистов, и научный его характер утрачивался; общество становилось почти чисто любительским.

Разрыв с русскими

Зиму, мало пригодную для наблюдений, я провел у родных, в Тифлисе. Когда же в 1894 году я возвратился в Пулково, то застал сильно изменившуюся картину взаимных отношений.

Не был я свидетелем постепенности в повороте настроения Бредихина. Но к этому времени Ф. А. изменил отношение ко всей русской партии, за исключением только одного беззаветно преданного ему С. К. Костинского. Опору себе Ф. А. Бредихин стал теперь искать… в преследуемой им ранее немецкой группе!

Ничего реального в поводах к такой перемене в чувствах Бредихина на самом деле не существовало. Все дело было в мелких сплетнях, на которые изнервничавшийся Ф. А. реагировал с не соответствующим обстановке пылом. И прежде всего он вознегодовал на своих же ставленников и избранников — А. П. Соколова и А. А. Белопольского, особенно на первого. Бредихин раздражался из‐за таких мелких фактов, которые сам прежде признал бы, конечно, ничего не стоящими.

И. И. Померанцев, большой поклонник Бредихина, рассказывал мне, например, — несомненно со слов Ф. А., — о таком, и едва ли не главном, основании к негодованию на А. П. Соколова:

— Помилуйте, представляя директору годовые отчеты астрономов, Соколов позволил себе на полях сделать карандашом свои замечания!

— Разве это такой проступок, Илиодор Иванович?

— Еще бы! Эту дерзость могли позволить себе только русские. Вот, посмотрите на немцев астрономов: как они всегда корректны!

И сейчас, на склоне лет, после значительного бюрократического опыта, я не считаю это поводом к драме. А. П. Соколов как вице-директор, самим Бредихиным избранный в свои постоянные заместители, являвшийся поэтому его правой рукой, — как будто мог добросовестно думать, что он вправе доложить таким способом директору и свое мнение о работах подчиненных астрономов. Быть может, форма доклада и не была безукоризненно удачной, но она применялась и в предыдущие годы, не вызывая таких последствий.

Атмосфера на обсерватории становилась сгущенной, тяжелой, хотя пока больше переживалась молча, чем высказывалась. Ф. А., при прежних приездах общавшийся с нами, русскими, бывавший часто у Соколовых, — теперь от русских замкнулся, стал вести себя с ними Юпитером. Немецкая группа астрономов быстро это учла. Стала смотреть веселее, с малоскрываемой иронией. Со своей стороны и Бредихин стал демонстративно любезничать с немцами, подчеркивая этим свое недовольство русскими.

Е. И. Соколова все говорила мужу:

— Пойди, объяснись с Федором Александровичем! Не может же быть, чтобы из‐за ничего отношения так обострились. Верно, возникла какая-нибудь сплетня. Спроси его прямо, в чем собственно дело.

А. П. направился в кабинет Бредихина:

— Я пришел, Федор Александрович, попросить вас объяснить мне…

Бредихин вскочил, точно ужаленный:

— Что-о?! Спрашивать от начальства объяснений?!.. Стоо-рож!!

Дежурный сторож вбежал.

— Выведи его!!

Соколов поспешил уйти.

Этот случай получил широкую огласку за пределами Пулкова. Он вызвал весьма недружелюбные для Бредихина разговоры и в Академии наук.

Со своей стороны и А. П. Соколов повел себя немного странно. Точно оробев, он стал утрировать свою служебную корректность. По обычаю вице-директор, в силу высокого своего служебного положения, не ходил в вычислительную, а занимался на дому. Соколов же велел перенести сюда свой стол и отсиживал за вычислениями положенные часы рядом с астрономической молодежью.

Атмосфера сделалась, после этого случая, еще более напряженной, — тем более, что за ним следовали и другие, хотя и более мелкие, случаи подобного же характера. Появились наушники, которые стали передавать Бредихину о том, что говорится в русской среде. Много виноваты были и русские жены, не умеющие держать язык за зубами о том, что узнавали о служебных делах от мужей.

Положение Соколовых стало особенно тяжелым. Чрезмерно осторожные совсем перестали бывать у них; другие предпочитали сноситься с ними так, чтобы об этом не узнали лица, близкие Бредихину… Я был чуть ли не единственным, сохранявшим с ними прежние отношения.

— Мы теперь точно зачумленные! — жаловалась Е. И. Соколова.

Однако и мне было показано со стороны Бредихина неудовольствие…

Совсем тяжело стало на Пулковской обсерватории. И насколько прежде приезд директора вносил оживление в обсерваторскую жизнь, настолько теперь каждый приезд Ф. А. ложился на общее настроение камнем. Ждали новых выпадов против русских, и они, действительно, время от времени бывали, порождая глухое возбуждение и недовольство. Только немецкая партия не скрывала более своего иронического отношения к происходящему.

Подошел октябрь — время выхода в свет годового отчета и торжественного заседания комитета.

Появился этот отчет, и пришлось только руками развести. Ф. А. Бредихин не преминул свести в нем личные счеты с неугодными ему русскими, и на этот раз — пред лицом широкой общественности. Во введении же к отчету он поместил фразу, особенно многих взволновавшую, — о будто бы существующих среди персонала «фтонерических»[203] явлениях, которые ему-де пришлось пресечь… Фтонерических — кого к кому? Очевидно, Ф. А. разумел зависть русских к немцам. Полная несправедливость и безосновательность обвинения больно задела русскую группу.

— И выдумал же слово… фтонерические! — жаловались пулковские дамы, с трудом выговаривая мудреное слово.

Вот и день комитета. Обычное торжество, все во фраках, но лица невеселые. Бредихин показывается лишь издали; лицо его передергивается. Ему, видно, уже доложили о впечатлении, произведенном отчетом.

Съезжаются генералитет и члены комитета. Показалась коляска великого князя-поэта. Мы выстроились, в порядке служебного положения, в шеренгу; последним — недавно назначенный начальник почтово-телеграфного отделения при обсерватории, выделявшийся за линией фраков своим мундиром, с желтыми кантами и светлыми пуговицами.

Константин Константинович вышел из коляски и, сухо поздоровавшись с выскочившим ему навстречу директором, пошел здороваться с астрономами. Увидел мундир с желтыми кантами:

— Возьми мое пальто!

Почтмейстер побледнел:

— Такого здесь нет!

Великий князь, недоумевающе, остановился. Подскочил Бредихин:

— Вахтер! Возьмите пальто! Ваше высочество, позвольте представить: наш только что назначенный почтмейстер!

Что именно происходило в закрытом заседании комитета, для нас осталось скрытым. Но произошло что-то не совсем обычное. Это было заметно по неспокойным лицам членов комитета, когда они шли на парадный завтрак к директору. Они старались больше смотреть себе под ноги.

Ф. А., бледнее обыкновенного, стал угощать:

— Ваше высочество, покорнейше прошу подкрепиться!

Холодное:

— Благодарю вас.

Однако великий князь не шевелится. Смущенные еще больше члены комитета стали нерешительно тыкать вилками в закуски.

— Ваше высочество, господа, — покорнейше прошу садиться!

Великий князь — так же холодно:

— Мне уже надо ехать. До свидания, господа!

На возвратившемся после проводов великого князя Бредихине лица не было — туча тучей! Сильно смущенные сели мы все за столы. При общем молчании, что-то совали в рот. У хозяина, изредка вставлявшего слова в едва тлевший разговор, нервно перекашивались губы. Члены комитета старались не поднимать глаз от тарелок. Необычайно долго длящийся завтрак…

Развязка

Что-то происходило по этому поводу еще в Академии наук и в высоких сферах… И вдруг, через две-три недели в Пулково все возбуждены новостью:

— Ф. А. Бредихин подал в отставку, и она уже принята!

Кандидатами на свое место он указал: Г. О. Струве, О. А. Баклунда и С. П. Глазенапа.

Рекомендация Бредихиным в директоры Германа Струве было с его стороны ядовитым скандалом. Только три года назад были приняты меры к смещению немецкой династии Струве в Пулкове посредством назначения Бредихина, и вдруг он сам, призванный русифицировать от Струве обсерваторию, предлагает эту династию восстановить… Выставление кандидатуры С. П. Глазенапа, всем известного личного врага Бредихина, обладающего к тому же малым научным престижем, было ядовитой шуткой…

Естественно, что единственным приемлемым кандидатом являлся академик О. А. Баклунд, швед по происхождению, ученый с большим астрономическим именем. Он и был назначен директором обсерватории.

Несколько лет спустя, когда шум, поднятый около этой истории, улегся, я спросил:

— Почему же, Федор Александрович, вы не порекомендовали, помимо Глазенапа, на свое место кого-либо из приемлемых русских профессоров астрономии?

Бредихин сощурил глаза:

— Ну, а кого же? Скажите! Я и сам рад буду узнать…

Я задумался, а он говорит:

— Вы, верно, скажете — Белопольского? Да, он трудолюбив; но он дурак!

— Ну, а если бы Цераского?

Бредихин посмотрел на меня выразительно, как будто я сказал большую глупость, и промолчал.

Не думаю, чтобы кандидатура Цераского была неудачной. Цераский был заместителем Ф. А. по московской кафедре, и, очевидно, между ними возникли личные счеты. Конечно, Цераский — человек безусловно талантливый — стоял головой выше в научном отношении рекомендованного Бредихиным в шутку Глазенапа.

Потеряв высокий генеральский пост, Ф. А. стал быстро изменяться. Он продолжал, по роли академика, работать научно. И как-то он понемногу начал обращаться в такого же милого и гостеприимного Федора Александровича, каким он владел общими симпатиями в начале своей пулковской деятельности.

Русская астрономическая молодежь опять стала его посещать. Через некоторое время состоялось его примирение с лидерами русской партии в Пулкове — А. П. Соколовым и А. А. Белопольским. Некоторый осадок горечи по поводу пережитого у всех, конечно, на душе оставался; но о печальном последнем годе управления Бредихиным Пулковской обсерваторией по безмолвному соглашению старались не вспоминать.

Через некоторое время умерла жена его Анна Дмитриевна. Между супругами не замечалось душевной близости, но все же смерть жены, видимо, сильно повлияла на постаревшего уже Федора Александровича.

Еще через несколько лет скончался и он сам, искренне всеми сожалеемый.

Прошлое постарались уже забыть, а его научное имя все же было лучшим украшением русской астрономии за истекшее столетие. К числу других его заслуг принадлежит и то, что он оставил целую школу своих русских последователей по изучению кометных явлений: К. Д. Покровского, С. К. Костинского, И. Полака, С. В. Орлова и других. Таким количеством специалистов по данному вопросу не может, пожалуй, похвалиться ни одна страна.

3. Астрономы

Немецко-шведская группа

Заменивший Бредихина на директорском посту Оскар Андреевич Баклунд был не только большим ученым, но и большим дипломатом. Хитрость ощущалась в самой манере О. А. разговаривать. Когда он не сразу видел, как надо ответить, издавал ртом некоторое время: «ммэммэ… ммэ», пока в мыслях не созревал надлежащий ответ. С теми лицами, кто в нем не нуждался и ничего не искал, О. А. был изысканно любезен.

Хотя и швед по происхождению, О. А. придерживался русской ориентации. И его семья значительно обрусела. Один из сыновей, например, будучи офицером артиллеристом, с честью поддержал, во время большевизма, мундир русского офицера[204] и т. д.

В более молодые годы О. А. проявил поступок, который мог ему стоить и дорого. Он был привлечен династией Струве в Пулково. Благодаря своим действительно выдающимся работам по исследованию движения кометы Энке[205], О. А. был избран адъюнктом Академии наук, то есть попал уже в относительно независимое положение от Струве. В это время он и напечатал мемуар, в котором была указана ошибка, допущенная в одном из трудов Пулковской обсерватории. Насколько вспоминаю теперь, О. А. указал, что поправки к отсчетам на измерительных кругах были приданы не с тем знаком: вместо плюса — с минусом, или наоборот.

Он оказался правым в своей критике. Но можно себе представить гнев династии Струве на Баклунда! Ошибок в династии не полагалось… Ну, а если они и были, то как же можно на них указывать… Отсюда на долгий ряд лет О. А. рассматривался как личный враг рода Струве.

Это, впрочем, не помешало дипломатичному ученому процветать в Академии. В свое время он стал полноправным академиком, учредил при здании академии свою особую астрономическую обсерваторию, читал лекции на высших женских курсах[206] и занимался своими выдающимися теоретическими исследованиями.

По назначении в Пулково О. А. Баклунд сумел разумной тактикой успокоить взбаламутившееся при Бредихине море. Мягко действуя по внешности, он все же держал обсерваторию в повиновении. При нем окончательно сгладились шероховатости в отношениях между русской и немецкой группами астрономов. Вместе с тем Баклунд ни в чем не давал повода обвинять себя в антирусской политике.

Пробыл он директором обсерватории долгий ряд лет. Личными научными трудами он всем импонировал, тем более что О. А. высоко ценился и в заграничном ученом мире. Ему удалось достичь того, к чему в глубине души стремился, однако без полного успеха, и Ф. А. Бредихин: стать признанным мировым лидером астрономии, по примеру первого директора обсерватории В. Я. Струве.

О. А. Баклунду принадлежит заслуга значительного расширения Пулковской обсерватории. Сперва возникло отделение в Одессе, перешедшее затем в присоединенную к Пулкову Николаевскую обсерваторию. Затем образовалось пулковское отделение в Симеизе, в Крыму. И вообще при нем обсерватория расцвела.

Умер О. А. внезапно, и его смерть вызвала среди пулковцев искреннее сожаление.

Старейшим по возрасту в нерусской группе астрономов был Макс Олаевич Нюрен, или иначе Магнус Нюрен. Швед по происхождению, он держался немецкой ориентации. Несомненно, что перед астрономией за ним были большие заслуги, и держал он себя, как большой астрономический генерал.

Знал я его, живя в одной и той же обсерватории, около двух лет. И мне почти нечего о нем сказать. Кроме коротких приветствий при встречах, мы не обменялись за это время ни одним словом. И то же происходило и с другими русскими. С ними он вне службы не соприкасался, семья его также жила от нас изолированно. Можно было догадываться, что Россию и русских он презирает, но от России он брал без стеснения все, что только удавалось взять. Доходило до крайностей, вызывавших возмущение в Пулкове. Он открыто повернулся спиной к России, всем от нее пользуясь.

Примерно в 1908 году, получив хорошую пенсию, Нюрен уехал с семьей в Швецию, резко оборвав со всем русским, кроме, разумеется, получения пенсии. Он умер в 1921 году, в возрасте 83 лет. Читал я в его заграничном некрологе, что, несмотря на сорок лет службы в России, Магнус Нюрен оставался «верным шведом». Это — так!

Лидером чисто немецкой группы астрономов являлся Герман Оттович Струве, внук основателя обсерватории, считавшийся законным наследником на директорский пост в Пулкове. Воспитанный и выросший на этой мысли, он вдруг увидел крушение и своей намеченной карьеры и всей династии Струве. Как человек умный, он по мере сил старался не проявлять своих чувств к новым пришельцам, но ему это не удавалось. Чувствовалось, что он делает над собою усилия, а в душе относится к русским с высокомерием. Он не поддерживал с русскими и знакомства домами.

Тонкий, худой, рыжеволосый (как и вся семья Струве), с рябоватым лицом, в очках, — он и своей внешностью мало внушал к себе симпатии.

Но способностями Герман Струве обладал хорошими. Благодаря исключительному своему положению на обсерватории он обладал и исключительными возможностями для работы. Он, например, долгое время имел в своем единоличном распоряжении большой 30-дюймовый телескоп и произвел с помощью этого рефрактора давшие ему известность измерения спутников планет. При русском режиме этот телескоп был у него отобран и передан для более важных спектроскопических работ Белопольскому.

Перемена в политике Бредихина и особенно неожиданное выставление этим последним имени Германа Струве в число кандидатов в директора обсерватории — доставили ему большое удовлетворение. Однако назначение директором не его, а числившегося в оппозиции к династии О. А. Баклунда — вызвало противоположный эффект.

Оставаться при таких условиях в Пулкове Герман Струве не счел возможным. Были пущены в ход все немецкие астрономические связи, и в 1895 году Г. О. Струве получил профессуру в Кенигсберге. Спустя еще некоторый срок он попал на почетный пост директора берлинской астрономической университетской обсерватории.

Здесь он оказал серьезные услуги немецкой астрономии. Повторяя в некоторой степени роль своего деда, он добился создания большой университетской обсерватории в Нейбабельсберге, близ Берлина. Посещая ее неоднократно в 1922–1923 годах, я вынес убеждение, что это детище уже умершего к тому времени ее основателя Г. О. Струве по своему оборудованию в ту пору являлось лучшей астрономической обсерваторией в Европе.

В Нейбабельсберге я возобновил знакомство с сыном Германа Струве, Георгием Германовичем, представителем четвертого поколения астрономического рода Струве. Я помнил его в Пулкове еще ребенком; теперь же, через тридцать лет, застал его уже астрономом с именем. Он был бы очередным наследником на директорство в Пулкове. Не уготована ли ему, после перерыва, та же судьба в Нейбабельсберге? Впрочем, мне он говорил, что сына своего не хотел бы понуждать стать астрономом.

Астрономический род Струве пошел и в боковую линию. Брат Германа, Людвиг Оттович Струве, был в последнее перед революцией время профессором астрономии в Харькове, а его сын Отто, будучи в эмиграции, получил астрономический пост в Сев[ерной] Америке, в Йеркес-обсерватории (Jerkes-observatory); здесь к настоящему времени (1930 год) он уже привлек своими работами на себя внимание.

Красочной личностью являлся Герман Ромберг. Это был типичный немецкий узкий специалист. Попал он в Пулково, насколько помню, из Берлина. И как начал свою астрономическую карьеру наблюдениями на меридианном круге[207], так и остался на этой машине бессменным работником на всю свою жизнь.

Он был необыкновенно предан своему узко ограниченному делу. Его и самого по этой причине прозвали «меридианной машиной». Наблюдал он звезды страстно, с упоением.

Жена его, видная немка, типа Екатерины II, — рассказывала:

— Когда мы повенчались, Герман мне сказал: «Запомни, моя жена, что ты всегда будешь у меня только на втором месте. Первое место в моей жизни будет занимать меридианный круг!» — Так, — жаловалась она, — на всю жизнь и осталось…

Живо рисуется в памяти Ромберг: маленького роста, подвижный, постоянно пыхтящий своей сигарой, от которой падает пепел на седую бороду. Его взгляду сквозь очки, как казалось, постоянно рисуется его любовь — меридианный круг.

Долгий ряд лет он единолично распоряжался излюбленным инструментом, сопротивляясь каким бы то ни было новшествам, которые в науке уже применялись для усовершенствования наблюдательной техники. Но Ф. А. Бредихин его горько разобидел: в его неограниченное царство — на меридианный круг — назначил сразу двух молодых русских астрономов: М. Н. Морина и М. П. Диченко.

Ромберг должен был смириться перед волей начальства, и ночи были распределены между тремя наблюдателями. Однако нередко бывало, когда ночью неожиданно разъяснится, что Ромберг вставал не в свою ночь и подстерегал в обсерваторском коридоре:

— Быть может, молодой русский коллега проспит или просто поленится вставать среди ночи…

И, если последний своевременно не появлялся, Ромберг завладевал инструментом не в очередь.

И приемы наблюдений выработались у него особые. При работах этим инструментом приходится делать на большом, установленном вертикально, разделенном на градусы, минуты и секунды, круге отсчет той угловой высоты, на которой была наблюденная в момент прохождения через меридиан нужная наблюдателю звезда. Когда я работал некоторое время под его руководством меридианным кругом, желая усвоить его технические приемы, Ромберг мне серьезно внушал, что нельзя так просто встать на лесенку и сделать отсчет на круге. По его мнению, необходимо было стать левой ногой на нижнюю ступеньку лесенки, размахнуться правой, проделать особый ромберговский пируэт и тогда, усевшись ловким движением на соответственной высоты ступеньке, сделать уже самый отсчет на круге. Вероятно, он проделал когда-нибудь этот пируэт в годы молодой своей резвости, а потом считал безусловно необходимым его повторять.

Ромберг не был злым шовинистом, но все же на все русское смотрел свысока. Впрочем, благодаря его добродушию, это мало замечалось и мало учитывалось. Говорил он с нами языком, смешанным из немецких и русских слов. Объясняя мне свой метод обработки наблюдений, он пояснял свою немецкую речь словами: «die Totschken», «die Popravken» (точки, поправки…)…

Стал он как-то, во время наблюдений, восхвалять мне немецкий язык. Он имеет, по мнению Ромберга, все преимущества перед русским, прежде всего потому, что выражает все весьма кратко.

— Ну вот вам, например, оси инструмента. У немцев — очень просто: Die Achsen. Видите сами, как коротко! А у вас, наверное, что-нибудь очень длинное. Ну, скажите, как это будет по-русски?

— Оси!

— Wie? Osi? Es kann nicht sein![208]

— Нет, это верно!

— Osi? So einfach?![209]

Вскоре после перехода управления обсерваторией к Бредихину Ромберг является к нему:

— Herr Direktor![210] Я кончил вчера пятьдесят тысяч наблюдений прохождений звезд! Теперь надо дать отдохнуть инструменту!

— Пожалуйста, без всяких отдыхов инструментам! Прошу вас продолжать свою служебную работу.

— Aber, Herr Direktor?![211]

— Продолжайте и дальше свои наблюдения!

Ромберг был очень огорчен и всем жаловался. Как это начальство не может понять, что и инструменту надо отдохнуть?

О том, что ему самому казалось бы справедливым отдохнуть, он не говорил.

Ромберг наблюдал еще ряд лет и, ко времени выхода в отставку, закончил 70 или 80 тысяч наблюдений. Вычислять, однако, он не любил, да и времени у него на это мало оставалось, так как он, когда мог, стремился наблюдать. Значительную часть вычислительной работы по его наблюдениям производил не терпевший в свою очередь наблюдений старший вычислитель Я. М. Зейбот.

Получив пенсию, Ромберг переехал в Берлин, где вскоре и умер.

Среди других немцев-астрономов своеобразную личность представлял собою ученый секретарь обсерватории Эдуард Эдуардович Линдеман, брат известного московского ботаника[212]. По своей астрономической специальности он был фотометристом, и его измерения яркостей звезд в ученом мире пользовались вниманием. Маленького роста, уже очень пожилой, он всегда старался соблюдать политику в отношениях между русскими и немцами. В общем, он был типичным чиновником, старавшимся со всеми ладить и успевавшим в этом. Вместе с тем он страшно боялся директора, особенно когда Ф. А. Бредихин так потерял нервное спокойствие.

— Вы кто? — спрашивал его в эту пору Бредихин. — Полунемец, полурусский?

Остряки говорили, что при этом вопросе перед директором трясся от страха не полурусский, полунемец, а полуживой, полумертвый…

Заведуя маленькой канцелярией обсерватории, с ничтожным числом дел, Э. Э., как весьма нервный человек, очень боялся в чем-нибудь ошибиться. Напишет, бывало, адрес на пакете и несколько раз перечитывает, проверяет:

— Пе-пе-петер-петербург-бург-Петербург, Петербург. В Ака-ака-де-акаде-ми-академию-академи-демию на-на-ук-наук-наук!

Даже почему-то поверял каждый раз оттиск сургучной печати обсерваторской, точно боялся, как бы вдруг не оказалось там недостающей буквы.

Э. Э. был человеком с хитрецой, но все мы к нему относились доброжелательно и благодушно. В шутку, за глаза, прозвали всю его семью: Линдеман, Линдефрау, Линдетохтер, Линдезон и даже Линдехунд[213].

Почтенный возраст не мешал Эдуарду Эдуардовичу принимать участие в скромных пирушках нашей молодой компании. Когда он станет немного навеселе, мы его убеждали пропеть сочиненную когда-то им самим песенку о своих студенческих подвигах в Казани. Каждый его куплет заканчивался припевом:

А Линдеманчик, Линдеман —

Как стелька, пьян,

Как стель-ка, пьян!

Едва ли не главным трудом Э. Э. был объемистый каталог книг Пулковской обсерватории, к которому почему-то, на видное место, поставил свою фамилию директор обсерватории О. Струве: «praefatus est Otto Struve»[214]…

Русская группа

Теперь — о русской группе астрономов той эпохи (1893–1894 гг.). Их было восемь человек, не считая Ф. А. Бредихина. По научному значению наибольшее право на внимание имел астрофизик обсерватории Аристарх Аполлонович Белопольский.

Рыжеватый, веснущатый, с бородавкой на боку носа, с некоторой хитростью во взоре, скрываемой под искусственной улыбкою. Он страдал хроническим насморком, а потому почти не снимал с ног калош. А. А. подражал немного своему учителю Бредихину, любя огорошить собеседника парадоксом.

Об условиях, при которых Белопольский попал в Пулково, выше говорилось. Выдававшийся уже по своей научной известности, А. А. продолжал так же усердно работать и дальше. Таким образом он составил себе весьма видное имя в астрономии, собственно в астрофизике. На своих учеников, молодых астрофизиков, из которых первым по времени был, пожалуй, я, — но которые, в связи с развитием астрофизики, постепенно прибывали, — он уделял лишь возможно малую часть времени.

К нам он относился только формально любезно. Показывал и объяснял только то, о чем его просили. Своей инициативы в это дело вовсе не вкладывал. Впечатление было таково, что в нем всегда сказывается некоторая ревность: как будто он вечно был под страхом, чтобы кто-либо из учеников не затмил его. Около себя он терпел, пользуясь больше его помощью в качестве рисовальщика, только М. Н. Морина, на роль в астрофизике и не претендовавшего.

В результате такого отношения около Белопольского за долгий ряд лет его научной деятельности школы не составилось. Строго говоря, по-настоящему он вовсе не имел учеников. Будучи действительно трудолюбивым в наблюдениях, Белопольский накоплял много материалов, которые сам обрабатывать не успевал, ученикам же эту обработку передавать воздерживался. При таких условиях его наблюдения частью устаревали, частью пропадали. Он не был, к сожалению, чужд и стремления использовать и собственные труды его учеников для большего увеличения своего научного имени.

Ввиду моих продолжительных работ в Пулкове часть систематических астрофизических наблюдений, например, ежедневное фотографирование Солнца или случайные наблюдения протуберанцев, Белопольский возложил на меня. Но от более серьезной работы, например, от систематического спектрографирования звезд, он держал меня в стороне. Просьбы о допущении к этим наблюдениям он или пропускал мимо ушей, или, для формы, давал мне понаблюдать только короткое время. Когда же я сам присутствовал при этих наблюдениях, подчеркнутой сухостью он давал мне понять, что я здесь лишний. Вероятно, так же он поступал и в последующие годы. Белопольскому хотелось оставаться единственным спектрографистом в России, и этой цели он достиг.

Когда в 1893 году Ф. А. Бредихин, сложив с себя председательствование в Астрономическом обществе, стал оказывать давление на пулковских астрономов, побуждая и их уйти из состава общества, для Белопольского создалось пикантное положение. Ему как раз перед этим была присуждена этим обществом большая премия за его научные работы, ассигнуемая императором Николаем II из личных средств, в 500 рублей. Желая быть приятным Бредихину, А. А., несмотря на неудовольствие жены, оценивавшей вопрос с чисто житейской точки зрения, отказался получить эти деньги.

К нему приехал новый секретарь общества, полковник В. В. Витковский, и убеждал принять царскую премию:

— Ведь обстоятельства могут измениться, и вы сами пожалеете, что отказались от этих денег!

Белопольский, в присутствии нескольких лиц, ответил:

— Назовите меня подлецом, если я когда-нибудь соглашусь взять эти деньги!

Отказ этот не был, однако, шуткою; выходило, что А. А. как будто пренебрегает передаваемыми ему от государя деньгами. Неизвестно, в каком свете недоброжелатели могли это осветить Николаю II. Бредихин оценил эту опасность. По его указанию Белопольский написал в Астрономическое общество объяснение. Он-де отказывается от денег потому, что премия эта более необходима для молодых, начинающих астрономов, — с целью их поощрения; пулковский же астрофизик и без того материально обеспечен вполне хорошо.

По просьбе Бредихина великий князь Константин Константинович лично доложил это объяснение и государю. Николай II положил на нем свою излюбленную резолюцию: «Вполне согласен».

Бредихин, со свойственною ему вычурностью, после этого говорил:

— Ну-ка, что вы теперь можете поделать с Белопольским? С ним согласен сам государь император!

Не прошло и года, как Бредихин вынужден был уйти в отставку с директорского поста. Белопольский тотчас же подал заявление в Астрономическое общество: «По изменившимся обстоятельствам прошу выдать мне присужденную премию!»

После смерти заместившего Бредихина О. А. Баклунда, в естественном порядке, как единственный академик-астроном, директором Пулковской обсерватории стал Белопольский. Но его директорство длилось только около года. Своим характером и выяснившимся неумением администрировать А. А. так быстро испортил кругом отношения, что сам увидел необходимость отказаться от директорства.

Наступили первые годы большевизма. А. А., несмотря на преклонный уже возраст, занимался, главным образом, физическим трудом, работая на огороде, чтобы прокормить в голодные 1918–1919 годы свою семью. После этого, с утомленными дневной работою силами, он принимался за свои ночные наблюдения. Это был несомненный подвиг, который, вместе с ним, проделывали и другие астрономы, вообще, впрочем, более молодые.

С ним, однако, произошла неприятность, вызванная его повышенной нервностью. Во время большевицкого обыска на обсерватории один из обыскивающих матросов назвал его «товарищем». Натянутые нервы не выдержали, и А. А. вдруг не совладал с собою:

— Какой я вам товарищ?!

Его арестовали и увезли в Царское Село. Новому директору обсерватории А. А. Иванову, энергичными хлопотами и дипломатическим искусством, удалось его на другой день вызволить из узилища.

Александр Александрович Иванов, привлеченный Бредихиным из Петербургского университета, не был ученым с божьей искрой. Способный и трудолюбивый, он проявил бы те же свойства и на любом поприще.

В пулковской жизни А. А. старался быть и действительно был в хороших отношениях со всеми. Это свое свойство он сумел сохранить и в последующем, благодаря чему позже А. А. — первый и единственный из профессоров Петроградского университета — сумел собрать около себя плеяду молодых астрономов, успешно конкурируя в этом деле с Одесской обсерваторией.

Отслуживший уже все сроки другой профессор астрономии Петроградского университета С. П. Глазенап должен был бы уступить А. А. Иванову директорство в университетской обсерватории. Но, пользуясь своими бюрократическими связями, Глазенап неправильно сохранил за собой директорский пост. А. А. благоразумно не стал бороться, внешне как будто смирился и ждал.

Он действительно дождался и директорства в обсерватории университета, и проректорства, а затем был выбран и ректором. Это как раз совпало с революцией, с ломкою всего старого университетского строя и с началом большевизма. Нужны были особые личные свойства, чтобы в такое разнообразно бурное время, когда всё и все кругом летели, сохранить свое положение и — что еще удивительнее — сохранить разносторонние личные хорошие отношения, а А. А. это удалось.

Все же он, видимо, чувствовал шаткость своего ректорского положения, от которой его не спасла бы вся его дипломатическая одаренность. Поэтому, когда в революционное время Белопольский оказался в роли директора Пулковской обсерватории не на месте и когда особому смешанному комитету из академиков и из пулковских астрономов было предоставлено выбрать нового директора, А. А. Иванов выставил свою кандидатуру и был избран.

По обстоятельствам времени в этой роли А. А. оказался вполне на месте. Научное руководство тогда фактически перешло в Пулкове от директора к совету астрономов, хозяином же и администратором Иванов был удачным. Этому особенно содействовало его умение не только просто быть в хороших личных отношениях с представителями советской власти, но заставлять большевиков смотреть на себя, будто он специалист, от полноты души желающий с ними работать.

Хорошо зная, в течение нескольких десятилетий, А. А., я никоим образом не заподозрил бы его в сочувствии большевикам. Но у него было уменье поступаться личными чувствами. Неоднократно в Москве приходилось мне участвовать, вместе с А. А., в разных советских заседаниях по научным делам, и я видел, что он как-то умеет быть приятным верхам советской власти, сохраняя видимость собственного достоинства.

В Пулковской обсерватории А. А. пришлось пережить неприятное время, когда один из молодых астрономов-вычислителей переметнулся к большевикам, и в связи с этим была сделана попытка, опираясь на низших служащих, большевизировать обсерваторию, подобно тому, как это уже было с рядом других научных и учебных учреждений, в которых власть практически перешла к служителям. По этому поводу на обсерватории была произведена большевицкая ревизия, во главе с перешедшим в ряды большевиков астрономом Каменьщиковым. Ревизия дала, однако, благоприятные для обсерватории результаты, и натиск большевизанов был отбит.

Пулковские астрономы, в тяжелые времена большевицкого гнета, ставили А. А. в особую заслугу его умение выхлопатывать для обсерватории и ее личного состава всякие материальные блага, облегчавшие возможность существования. Но Иванов не забывал при этом и свои личные интересы. Он не был поэтому знаком с нуждой в самые тяжелые для ученых времена, в 1918–1920 годах.

Сергей Константинович Костинский был привлечен Бредихиным из Москвы. Это был ученый безусловно с божьей искрой. Он оказался наиболее преданным своему делу и сделавшим для науки более других изо всех молодых русских астрономов первого Бредихинского призыва. Науке Костинский всю жизнь оставался преданным до фанатизма. Вместе с тем, как он был сразу духовно побежден Бредихиным, так и остался на всю жизнь рыцарски преданным сначала ему лично, а затем и его памяти.

Застал я его в Пулкове наблюдающим на «пассажном инструменте в первом вертикале». Эта работа, которую он вел добросовестнейшим образом, его не удовлетворяла; он мне говорил:

— Я заберусь к вам, в астрофизику!

Действительно, благодаря особой своей близости к Бредихину, он вскоре добился передачи ему от Белопольского фотографического 13-дюймового рефрактора. Хотя Белопольский остался этой мерой недоволен, но она была разумной: Белопольский держал в своих руках четыре крупных инструмента: тридцатидюймовый рефрактор, этот фотографический рефрактор, гелиометр с приделанным к нему спектроскопом и гелиограф[215], — все это помимо находившейся исключительно в его распоряжении лаборатории. Естественно, что, при всем добром желании, он не мог всюду поспевать, и инструменты работали не полной нагрузкой. Из С. К. Костинского же выработался один из авторитетнейших в мире астрономов фотографов.

Жизнь С. К. вел почти аскетическую, всецело отдавшись науке, и прошел поэтому, в сущности, мимо жизни. А она его жестоко наказала за пренебрежение ею. Как ни был С. К. занят наукой, но природа напомнила о себе, и он как-то внезапно женился. Едва ли перед свадьбой жених и невеста успели друг к другу достаточно присмотреться. Брак вышел глубоко неудачным для обеих сторон, а от него у С. К. все же было двое детей.

Эта семейная драма во всех отношениях тяжело отразилась на С. К., в том числе и на продуктивности его работы. Суррогаты семейного строя его едва ли удовлетворяли. Так он и прожил свою жизнь.

С. К. Костинский был одним из самых крупных ученых в Пулкове и среди русских астрономов вообще. Вспоминаю в связи с этим забавный случай:

В 1924 году побывал в Париже приехавший из Москвы (позже ставший невозвращенцем) проф. В. А. Костицын. Как причастный к астрономии — сам он математик, но работает и по астрономии, — он счел нужным посетить директора Парижской обсерватории Baillaud. Последний был уже к этому времени дряхлым старцем, плохо разбиравшимся в обстановке. Baillaud пригласил к себе Костицына на обед, вместе с прибывшим также из Москвы физиком академиком П. П. Лазаревым. Об этом обеде писал мне в Прагу Костицын.

Несколько месяцев спустя и я посетил в Париже Baillaud. Он говорит:

— А весною был здесь ваш Костинский из Пулкова.

— Быть не может! Костинский из Пулкова не выезжал.

— Что вы говорите! Как не был… Он даже у меня обедал вместе с мсье Лазаревым.

Baillaud, от дряхлости, смешал по созвучию фамилии и, угощая обедом Костицына, думал, что чествует своего коллегу по астрономической фотографии Костинского.

Привлеченный Бредихиным из Киева Михаил Петрович Диченко был типичный упрямый хохол и большой оригинал. Будучи всегда себе на уме, он ни с кем близко не сходился, но не был ни с кем и в дурных отношениях.

Сильно любил он выпить, но при этом никогда не терял над собою власти. Когда у кого-нибудь заводились лишние деньги, М. П. убеждал:

— Лучше всего их пропить!

Делом своим занимался флегматично, сколько нужно, не уклоняясь от работы, но и не проявляя чрезмерного усердия. О карьере нисколько не заботился и в своей жизни дальше астронома-наблюдателя не пошел. Быть профессором, впрочем, ему помешало бы и довольно сильное заикание.

Женат он был на типичной малороссиянке, Елене Ивановне. Высокая, стройная, с большими черными глазами, всегда глядевшими грустно. М. П. был порядочным ревнивцем.

Пулковские дамы приставали:

— Михаил Петрович, да разрешите же Елене Ивановне хоть немного потанцевать! Она ведь так любит танцы…

— Начинается, — говорил, заикаясь, Диченко, — с того, что обнимаются во время танцев. А потом, смотришь, обнимаются и всерьез. Нет, уж свое я лучше поберегу!

Елена Ивановна грустно молчит.

Через несколько лет Диченко переселился в Киев, получив в университетской обсерватории место астронома-наблюдателя, где остался уж на всю жизнь. И здесь, как и в Пулкове, он работал только на меридианном круге. Быть может, хохлацкая лень мешала ему изучить новое какое-нибудь дело.

Здесь вскоре умерла Елена Ивановна.

Прошло много лет. Была зима 1921 года, время утвердившегося и здесь засилья большевиков. Судьба занесла меня в Киев. Я навестил Диченко.

Меня встретил по виду совершенный старец! Давно уже был вторично женат, но, как мне показалось, у него с семьей было мало общего. Выглядел он и говорил в ту пору, как настоящий философ и притом философ циник.

Занимал М. П. на обсерватории лично для себя громадную комнату, с несколькими окнами полукругом. Здесь он, как будто, уединился и от людей, и от семьи. Судя по остаткам обеда, стоявшим на столе, он даже отказывался от общего с семьей обеда, который ему подавали сюда.

Комнату свою прибирал — точнее, думал, будто прибирает — по-видимому, он сам, не допуская сюда других членов семьи. Неряшливость была изумительная! Не прибранная, а может быть, и вовсе не прибираемая, постель… Неубранная с ночи и стоящая довольно-таки на виду ночная посуда… Разбросана одежда… И повсюду — сотни, целые горки окурков! Окурки были на письменном столе, были набросаны на бумагах, на вычислениях, были на книгах, лежащих на полках, на окнах… Видно, М. П. никогда не задумывался над тем, куда ему бросить окурок. И решительно все было покрыто густым слоем пыли.

М. П. очень любезно хотел меня угостить чаем и достал стакан. Но и сам задумчиво остановился, посмотрев на свет на чистоту этого стакана. Я поспешил от чая отказаться.

— Неважно нам живется, — говорил он. — Видите, какая зима! А дров не дают. Ну, ничего! Мы рубим понемногу деревья из нашего маленького парка.

Несмотря на жизненные тяготы, связанные с большевицким режимом, Диченко и тогда не утратил своего добродушного юмора. Рассказывает:

— Сын приходит ко мне: «Сапоги у меня порвались. Дай денег купить новые!»

Я ему доказываю: «Это предрассудок, будто для человека нужны сапоги. Можно прожить и без них!»

Не слушает. Все свое твердит: «Дай денег на сапоги!»

Что с ним поделаешь? Снял я свои сапоги: «На, бери! Носи, если иначе не можешь!»

Он и унес. А я, видите, живу теперь без обуви.

Действительно, он сидел в каких-то самодельных туфлях из ковровой материи.

С. П. Глазенап

Вот еще две яркие фигуры астрономического петербургского мира той эпохи.

Сергей Павлович Глазенап пользовался на рубеже ХХ века в широких кругах русской публики наибольшей известностью изо всех русских астрономов. Самая фамилия давала повод к игривому сопоставлению: «глазенапа запускать»[216]. Впрочем, свою фамилию С. П. по обстоятельствам варьировал. В эпоху реакции и спроса на все немецкое, перед Великой войной, он называл себя не иначе, как фон Глазенап, что, пожалуй, и было правильно. По объявлении же войны снова стал Глазенапом.

Известности С. П. достиг главным образом популярными фельетонами по астрономии, особенно в широко распространенном «Новом времени»[217]. В них, как и вообще в астрономической практике, он старался подражать Фламмариону, но не обладал талантом последнего. Фельетоны С. П. по большей части бывали водянисты. Он разъезжал также по России с популярными лекциями, что в ту пору было редкостью.

В научном отношении Глазенап не блистал. Давно уже он занимался только сниманием сливок в астрономии — легкой задачей измерения двойных звезд. Обыкновенно С. П. увозил на лето телескоп из университетской обсерватории в свое имение Домкино, в Лужском уезде, и там производил эти измерения.

Печатал он также популярные книги: «Кометы», учебник космографии; издал, между прочим, задачник, предназначенный для сельского хозяйства[218]; этот странный для астронома задачник объяснялся, вероятно, тем, что, состоя членом ученого совета Главного управления землеустройства и земледелия, он мог в этом ведомстве рассчитывать на распространение своего задачника.

Вообще же С. П. обладал большим умением проникать в высшие сферы, к великим князьям и пр. Примером этому служит уже рассказанная история с Абастуманской обсерваторией. В созданном им Астрономическом обществе — что С. П. надо поставить в безусловную заслугу — он не только сумел привлечь в члены много высокопоставленных лиц, но как-то еще смог выхлопотать ежегодное ассигнование в 1000 рублей из личных средств сначала наследника престола, а впоследствии императора Николая II, — для выдачи астрономических премий.

С. П. был типичным бюрократом, и удивительно, что он не сделал большей карьеры; очевидно, он иногда все-таки зарывался. В университете, на астрономической кафедре, он безусловно преобладал. Другие профессора астрономии, как превосходный теоретик А. М. Жданов и А. А. Иванов, были на втором плане, пока Иванову, в свою очередь, не удалось пробиться вперед.

Себя Глазенап выставлял ярым монархистом. После 1905 года он мне говорил:

— Ну, если моего государя затрагивают, я сам возьму ружье и выйду на улицу!

Сколько у нас было таких монархистов до первого испытания…

В астрономических кругах С. П. мало любили. Среди специалистов отношение к нему было скептическое — его обвиняли в использовании астрономии в видах личной карьеры. Наоборот, среди любителей астрономии, заполнивших Астрономическое общество, он был популярен.

Лично мы с ним были ряд лет в добрых отношениях. Он не раз прибегал к моим услугам. По его просьбе я писал хвалебную рецензию в «Новом времени» об его «Кометах». Затем я помог ему благоприятной рецензией об его учебнике космографии, распространению этой книги на Кавказе. Мою рецензию он разослал циркулярно по всем учебным заведениям России… И он меня часто наделял комплиментами… Но затем наши идиллические отношения прекратились.

Дело в том, что в 1896 году, когда ожидалось видимое в России полное солнечное затмение, публичной подпискою были собраны средства для отправки Русским астрономическим обществом экспедиции в Олекминск, главнейше для фотографирования солнечной короны. Исполнить это экспедиционное дело было предложено мне. Я служил в ту пору в военной обсерватории в Ташкенте. Местная военная власть на мою командировку согласилась, но в Петербурге доклад об этом деле был в руках И. И. Померанцева, враждовавшего с Глазенапом именно из‐за Астрономического общества после истории с Бредихиным, о которой выше было рассказано. Померанцев не преминул лишний раз свести счеты с Глазенапом тем способом, что добился запрещения мне ехать в эту научную экспедицию.

Вместо меня поехал Ф. И. Блюмбах, которому удалось получить прекрасные фотографии солнечной короны.

Но Блюмбах почему-то счел эти фотографии своей собственностью и целый ряд лет прятал их у себя, отказываясь их опубликовать. По этому поводу в Астрономическом обществе не один раз поднимался вопрос, заявлялся протест, упоминалось об этом и в актах ревизионной комиссии, но Глазенап, как председатель общества, не желая обострений с Блюмбахом, затушевывал возникавшие по данному поводу разговоры и неудовольствия.

Так прошло восемь лет. Фотографии солнечной короны все еще были научной тайной, и они рисковали устареть, а потому потерять значение.

Будучи в конце 1804[219] года в Петербурге, я попал в очередную ревизионную комиссию общества и здесь энергично поднял вопрос о судьбе этих фотографий. В написанном мною по поручению комиссии докладе довольно резко подчеркивалась ненормальность такого положения, особенно в связи со вновь ожидаемым солнечным затмением, на которое опять должна была ехать экспедиция с помощью собранных по общественной подписке денег. Поэтому ревизионная комиссия рекомендовала принять на этот раз действительные меры к опубликованию результатов экспедиции.

Это возымело последствия. Общее собрание возложило на трех лиц, в том числе и на меня, осмотреть скрываемые до того Блюмбахом фотографии, и мы признали их превосходными. А года через два эти снимки, вместе с общим отчетом по экспедиции, хотя и очень поздно, но все же были опубликованы.

Однако С. П. Глазенап затаил на меня злобу как на автора доклада ревизионной комиссии, из которого для каждого так ясно выявлялось его бездействие по данному вопросу в течение восьми лет. Глазенап не преминул со мною свести счеты. Когда, вскоре после этого, совет Астрономического общества хотел присудить мне императорскую премию за труд «Études sur la structure de l’Univers»[220], Глазенап решительно воспротивился, выставив формальный и легко обходимый повод: небольшую просрочку с поднятием этого вопроса.

— На вас слишком сердится Сергей Павлович за ревизию! — говорили мне члены совета общества.

Я вновь встретился лично с С. П. уже во времена большевизма. Помня его монархические заявления, я ожидал от него соответственного отношения и к советской власти. Но я встретил его, в одном из учреждений Комиссариата народного просвещения, с видом искательного и почтительного чиновника, как будто он был в старом, царского времени, Министерстве народного просвещения. Он приехал хлопотать об издании органами комиссариатского издательства своих учебников и задачников.

Судьба над ним немного зло подшутила. Куда он к Комиссариате ни обращался, ему отвечали:

— Ваши книги — по астрономии? Тогда все это зависит от профессора Стратонова. Обратитесь непосредственно к нему!

Я заведовал в то время в научном отделе издательством, в частности же руководил астрономическим.

Тогда С. П. Глазенап был уже дряхлым стариком, утратившим свое былое бюрократическое величие. Он горько жаловался на советскую политику к ученым:

— Помилуйте, мне, профессору, вместо хлеба, дают по продовольственной карточке… овес! Как будто я лошадь…

И. И. Померанцев

Илиодор Иванович Померанцев всегда выглядел величественно. Мощная фигура, облеченная в военный мундир, с голубыми выпушками и белыми аксельбантами (он числился в Корпусе военных топографов[221]), правильные черты, густые черные усы на бритом лице. С легкой руки В. В. Витковского, его коллеги по военно-геодезическому поприщу, Померанцева прозвали Сириусом. Его величие особенно усилилось, когда он дослужился до генеральских погон.

И. И. был воспитанником Константиновского межевого института в Москве, где давалась очень недурная астрономическая подготовка. Впоследствии И. И. перешел в Корпус военных топографов и около восьми лет был заведующим Ташкентской астрономической и физической обсерваторией. Здесь он оказал несомненные заслуги пред наукой: фактически именно он поставил это учреждение на ноги, придав ему, насколько было возможно, научный характер.

Впервые мне с ним привелось иметь дело, в военно-топографическом управлении[222], по поводу моей кандидатуры на должность астрофизика в Ташкентской обсерватории. Он мне помогал в организации этого дела, однако лишь в своем понимании пользы от предстоящей мне деятельности. Научный взгляд его был довольно узкий. Делом он считал, в сущности, только астрономо-геодезические работы, то есть то, чему он научился в межевом институте. Он еще мирился и с астрометрией, или с определением положения светил. Астрофизику он считал за науку, поскольку она являлась подсобной ветвью астрометрии. Остальное в астрофизике, да и в астрономии вообще, он оценивал не очень высоко.

Померанцев удивительно проникся кастовым духом военно-геодезического ведомства, хотя и не был сам офицером Генерального штаба — геодезистом. Из разговоров с ним я заключал, что только этих последних он признавал настоящими работниками в астрономии. Будучи, вероятно — еще по московским связям, приверженцем Ф. А. Бредихина, он все же о призванных им молодых русских астрономах, противопоставляя их своим офицерам-геодезистам, отозвался мне пренебрежительно.

— Собраны с бору, да с сосенки!

Из Ташкента в первый год я с ним переписывался, но затем он меня утомил своим менторским тоном, хотя он был и на самом деле моим петербургским начальством. К тому же он часто не одобрял моей научной программы. По поводу моих наблюдений над переменными звездами он писал: «Да бросьте вы эту глазенаповщину!»

Переписка оборвалась.

Через несколько лет, после напечатания мною двухтомного труда «Études sur la structure de l’Univers», Померанцев мне высказал:

— Это такие вопросы, которыми настоящие астрономы заниматься не станут!

Я рассмеялся:

— Представьте, ваше превосходительство, я предвидел, что рано или поздно — вы мне это скажете. Поэтому, специально для вас, я напечатал на первой странице моего труда список моих предшественников в этой области. Это все, как вам известно, — очень большие имена. Полагаю, что, имея их за своей спиной, я могу не считать зазорным изучать вопрос о строении вселенной…

Померанцев засмеялся и более меня уж за это не упрекал.

Преуспевая по службе, Померанцев дошел до самого высшего поста в своем ведомстве, начальника Военно-топографического управления. Но здесь как раз подоспела революция, и ему, как чрезвычайному автократу, пришлось уходить с так желанного поста.

При большевиках остатки былого громадного Военно-топографического управления были переведены в Москву, где ставший во главе этого учреждения генерал А. И. Аузан старался спасти, что можно, для будущей России. Здесь, приблизительно в 1920 году, один из молодых генералов геодезистов читал мне выдержки из только что полученного им письма от находившегося не у дел И. И. Померанцева:

— Я чувствую, что вскоре умру. Смерть меня не пугает, и умереть — вовсе не тяжело. Но мне тяжело умирать с тем разочарованием, которое я испытал в отношении русской интеллигенции. Я в нее так верил, а она оказалась совершенно ни к чему не пригодной!

Предчувствие не обмануло: через месяц И. И. Померанцев скончался.

4. Мозаика

Ташкентская обсерватория

В 1892 году происходило обычное заседание комитета в Пулковской обсерватории. Директор Ф. А. Бредихин докладывал о сделанном заказе для обсерватории нового инструмента: 13-дюймового фотографического рефрактора, соединенного в общей оправе с 10-дюймовым астрономическим рефрактором, сокращенно называемых астрографом. Именно такие инструменты были уже построены, в числе двух десятков, для ряда обсерваторий, разбросанных по всему земному шару, с целью создания грандиознейшего международного предприятия — «Карты неба».

У присутствующего на заседании начальника Военно-топографического управления главного штаба генерала Стебницкого возникло предположение:

— Вот куда можно было бы израсходовать наши остатки!

У них, в управлении, образовался остаток в 30 000 рублей, и они не знали, какое бы ему дать назначение.

Сказано — сделано! При посредстве Пулковской обсерватории астрограф заказан. Его изготовление уже приближалось к концу, когда в Военно-топографическом управлении сообразили:

— Ведь у нас нет специалиста, который мог бы этим инструментом работать!

В самом деле, офицеру-геодезисту пришлось бы для этого дела проходить особую астрономическую выучку. Но она понадобилась бы геодезисту лишь на короткое время. Эти офицеры быстро делали карьеру по своей прямой дороге в ведомстве, и никто долго на одном месте не засиживался. Кто же из них согласился бы так долго обучаться для случайной и кратковременной службы?

Тогда решили учредить особую должность — астрофизика Ташкентской обсерватории. Просили Пулковскую обсерваторию порекомендовать на нее кандидата. Бредихин указал на меня.

Но дело с учреждением должности затянулось: Министерство финансов отказывало в разрешении на нее кредита.

В эту пору в Пулковскую обсерваторию приехал, по приглашению Ф. А. Бредихина, всесильный тогда министр финансов С. Ю. Витте. После осмотра обсерватории, за чашкой чаю, Бредихин рассказал Витте, что данный вопрос застрял в его министерстве, и упомянул, что назначение на должность астрофизика в Ташкент давно уже ждет молодой астроном Стратонов.

— Какой это Стратонов? — оживился вдруг Витте. — Не сын ли он бывшего директора Ришельевской гимназии в Одессе?

Бредихин ответил наугад:

— Ну, да! Он самый.

Ничего не сказав, Витте что-то у себя записал. Вслед за тем на должность ташкентского астрофизика кредиты в Министерстве финансов нашлись.

Витте Бредихину ничего не объяснил; но я от отца знал, в чем дело. Много лет назад молодой Витте потерпел неудачу в Тифлисской гимназии. Удаленный из нее, он приехал сдавать выпускной экзамен на аттестат зрелости в Одессу, как раз в Ришельевскую гимназию, где отец был тогда директором. Бедному юноше снова не повезло: он срезался, кажется, на письменном экзамене по тригонометрии. Но отец, по свойственной ему доброте, заступился за юношу экстерна, будущей судьбы которого никто не предвидел. С. Ю. свой аттестат зрелости благополучно получил.

Этот случай из своей жизни он теперь, очевидно, и вспомнил…

Семейство Спасовича

Пребывание в Пулкове, летом 1894 года, было для меня скрашено приездом в Петербург из Тифлиса невесты моей М. Н. Погосской, с сестрой и братом — юнкером артиллеристом. Невеста с сестрой поселились у своей тетки, бывшей замужем за К. Д. Спасовичем, братом известного присяжного поверенного и писателя В. Д. Спасовича. Оба брата жили вместе и это лето проводили в Царском Селе. У Киприана Даниловича было четверо детей, а Владимир Данилович был старый холостяк.

В. Д. производил малосимпатичное впечатление. Угрюмого вида, в своих очках напоминающий сыча, он казался и был, по существу, весьма неискренним. Бесспорно, что он брался за защиту нехороших дел. Один из таких случаев я живо помню:

Это дело сильно в свое время нашумело в России, а особенно на Кавказе. В восьмидесятых годах в Тифлисе, в доме, стоявшем на самом берегу Куры, рядом с садом, принадлежащим летнему помещению клуба «Тифлисский кружок», проживала владелица дома, молодая девушка Нина Андреевская. Она получила довольно крупное наследство, но в случае ее устранения это наследство перешло бы к семье ее родственников, абхазских князей Ч[хотуа]. Ночью девушка была задушена, а ее труп был увезен на извозчике и брошен довольно далеко от дома в Куру. Было симулировано, будто Нина Андреевская утонула, при вечернем или даже ночном купаньи… Улики тяжко сложились для родственников князей, и их приехал защищать В. Д. Спасович. Эта защита многими ему ставилась в упрек[223].

Много лет спустя один из осужденных и сосланных в Сибирь князей-убийц подал наместнику на Кавказе графу Воронцову-Дашкову прошение о помиловании, объясняя свое осуждение судебной ошибкой. Будучи в эту пору вице-директором канцелярии наместника на Кавказе и хорошо помня по рассказам об этом деле, я истребовал его из судебной палаты и, ввиду предстоящего доклада о нем, тщательно это дело изучил. Виновность обвиненных была выяснена с несомненностью и во время предварительного следствия, и во время процесса.

Неискренность В. Д. Спасовича особенно выявлялась в вопросах политики. Принимая постоянное участие в русской научной и литературной среде, как свой, сотрудничая даже в не слишком либеральном «Вестнике Европы»[224], В. Д., как заядлый поляк (он был униатом[225]), не любил все русское. Но, благодаря своему несомненному уму, скрывал это, под внешне любезной маской, так ловко и искусно, что в истинном свете он вырисовывался только в своей семье. Впрочем, как стало видно из опубликованных после революции политических архивов, его истинная политическая физиономия для Департамента полиции секрета не представляла.

С русофобством семьи этой пришлось столкнуться и лично мне. Моя невеста, полька, не соглашалась порвать со мною из‐за политических мотивов; меня поэтому терпеть приходилось, но истинное отношение к себе, как к русскому, я имел случай наблюдать.

У В. Д. Спасовича бывали в кабинете закрытые, даже от других членов семьи, заседания главных сотрудников «Вестника Европы». Он поддерживал связи и с варшавскими антирусскими политическими кругами, ездил для переговоров между ними и петербургскими единомышленниками.

Не вполне понятной казалась, по первому впечатлению, его репутация блестящего адвоката. Его манера говорить представлялась несколько тяжелой, а голос был неприятный. Но это возмещалось, как утверждали, громадной логичностью, эрудицией и весомостью говоримого.

Напротив, его брат Киприан, в прежние времена офицер, был добродушный и тихий человек, всецело находившийся под влиянием жены. Он занимал относительно скромную должность, а дома также был мало заметен. Главным, кажется, его удовольствием было топить камины. По-настоящему роль главы дома играл Владимир Данилович. Фактически же домом заправляла властная Н. Т. Спасович.

Вл. С. Соловьев

В семье Спасовичей встречался я с Владимиром Сергеевичем Соловьевым. И было загадкою, почему такой прекрасной души человек дружит с неискренней семьей. Или это происходило вследствие совместного сотрудничества с В. Д. в «Вестнике Европы»? Правда, в этой семье ему смотрели в глаза и старались сделать все приятное.

Владимир Сергеевич произвел, при этих встречах, неизгладимое на всю жизнь впечатление. Прекрасные, как будто смотрящие в душу глаза, всем известная громадная шевелюра… Когда он говорил, чувствовалось, что говорит человек необыкновенный.

Мы сидели как-то с ним за обедом. Зная о моей профессии, В. С. завел разговор на астрономические темы. К своему стыду должен сознаться, что, благодаря молодости, я вел эту беседу с некоторой излишней авторитетностью, в качестве специалиста, хотя бы и перед самим Соловьевым.

Но В. С., заговорив о кометах, перешел на Целльнера и перевел разговор на его труды, которые, к моему смущению, не все были мне знакомы. В этих вопросах, хотя бы и связанных с астрономией, В. С. оказался осведомленнее меня. Полученный мной жизненный урок остался навсегда в памяти.

Как-то за обедом зашла речь о том, что В. С. до сих пор не женат. Н. Т. Спасович сказала:

— Я не знаю, Владимир Сергеевич, ни одной девушки, которая была бы достойна вас!

Соловьев скромно-сконфуженно засмеялся и переменил тему.

Петергоф

В 1894 году обычное празднество в Петергофе, 22 июля, — день именин императрицы Марии Федоровны, было особенно торжественным: с ним совпадала и свадьба дочери Александра III Ксении с великим князем Александром Михайловичем.

Мы, с моими тифлисскими гостями, поехали на это торжество. Оставили в Петергофе на площади свой экипаж с провизией, а сами отправились в знаменитый петергофский парк, где, собственно, и было сосредоточено все торжество.

День не был удачным: постоянно выпадал дождь. В парке народу было не очень много, но постепенно публика прибывала. Эта кажущаяся малолюдность послужила поводом к безобразному насилию над публикой со стороны ведомства императорского двора[226], с которым мы очень быстро и столкнулись.

Мы отправились, было, к выходу из парка, чтобы подкрепиться и снова вернуться. Но выходы оказались закрытыми. Парк был обращен в громадную ловушку. Публику свободно впускали, но из парка никого не выпускали. Весь он был оцеплен тройной цепью городовых, солдат и казаков, нигде и никого не пропускавших. Надо думать, — боялись, что из‐за выпадавшего дождя будет мало народу. Поэтому насильственными мерами создавали для царя и его семьи впечатление стечения массы верноподданных, радующихся свадьбе…

Это вызывало со стороны беспричинно арестованных естественное негодование. Но высказывать его громко никто не смел. Особенно тяжелым оказалось положение женщин с маленькими, часто грудными детьми, зашедшими поглазеть на часок-другой. Теперь они были задержаны в парке до поздней ночи.

Делать было нечего, пошли и мы по аллеям. Осмотрели знаменитую Аллею фонтанов. Как раз в этот момент царская семья вышла на балкон — показаться «преданному народу». Среди всей семьи и многочисленной свиты Александр III как-то совершенно особенно выделялся ростом и богатырской фигурой. Публика внизу, как полагалось, пришла в патриотический восторг, неистово кричала, бросала в воздух шапки. Но царь только несколько раз едва-едва наклонил голову… Все это, видно, ему давно надоело. Однако, видно было и снизу, что он сегодня хмурый, чем-то недоволен. Совсем маленькими около него казались императрица именинница Мария Федоровна и наследник, будущий император Николай II.

Отправились ко взморью, где должен был начаться фейерверк. С первыми ракетами сюда хлынула такая масса народу, что мы серьезно стали опасаться, как бы кого из нас не задавили. Толпа напоминала злополучную Ходынку. Кое-где раздавались неистовые крики и визг придавленных женщин и детей. Надо было спасаться. Случайно поблизости оказались три березки, растущие из одного корня. Протиснув девушек между деревцами, мы с молодым братом их юнкером пытались охватить эти деревца руками, чтобы спасти барышень от потерявшей человеческое подобие толпы. Помог нам еще какой-то случайный сосед, и, рискуя опустошением карманов, мы так продержались, пока натиск толпы не уменьшился. Затем поспешили уйти, махнув рукой на фейерверк.

Хотелось бы совсем уйти из этого омута, но не было возможности. Особенно трудным было положение нашего юнкера. Он обязан был вернуться в Петербург, в военное училище, к определенному часу; иначе его ожидало разжалование и всякие неприятности. Приближалось время отхода последнего подходящего петербургского поезда, а из парка все еще публику не выпускали. Бедняга взмолился какому-то приставу. Как бывший сам офицером, этот последний понял и пожалел юношу:

— Выпустить вас я не могу, но вот что посоветую: станьте между задними колесами какой-нибудь кареты; держитесь за ее задок и попытайтесь выбраться между лошадьми вместе с нею.

По главным аллеям циркулировали вереницы придворных экипажей, а также кареты и ландо[227] знати, которую нельзя было задерживать в парке насильственно. Эти экипажи свободно въезжали и выезжали. Лавируя между лошадьми, нашему юнкеру удалось, под конец, выбраться из западни.

Уже перед рассветом, страшно утомленные, добрались мы до Царского Села.

Перед выездом в Азию

В октябре 1894 года я выехал из Пулкова в Тифлис — венчаться с М. Н. Погосской. Мой отъезд совпал с так, казалось, взволновавшей Россию смертью Александра III и вступлением на престол Николая II.

В общественных кругах почему-то возлагались громадные надежды на нового императора. Тем более удивляло то внешнее равнодушие во всей толще столичного населения, которым сопровождалась такая, как казалось, крутая смена режима. По правде, она волновала только интеллигентные верхи, поверхностный слой, не проникая вглубь, в толщу народа.

Я был в пути как раз в те дни, когда вся Россия присягала Николаю II. Никто меня не имел случая побудить, а сам я не видел причины непременно навязать себе подобного характера моральное обязательство. Поэтому я остался без принесения присяги. Так и прослужил всю свою жизнь.

В 1907–1908 годах, в Тифлисе, как и во всей России, в реакционных видах, производилась общая проверка, кто и где именно присягал императору. Я откровенно указал начальству, что служу, вовсе не принесши присяги. Этот факт, при занимавшемся мною тогда относительно крупном административном посте, являлся анекдотическим скандалом. Поэтому канцелярия наместника на Кавказе предпочла об этом обстоятельстве скрыть.

После свадьбы, в ноябре того же года, мы с женой снова приехали в Петербург, где, со дня на день, ожидалось мое назначение в Ташкент. Однако оно, из‐за бюрократической волокиты, все затягивалось и состоялось только в январе.

В эту пору пульс общественной жизни в Петербурге бился с заметным оживлением. Все внимание и все ожидания были сосредоточены на новом царе. Мы не один раз наблюдали, как любовно встречали его и молодую царицу на улицах. Царская чета иногда медленно проезжала по Невскому проспекту, и со всех сторон неслись приветствия — и искренние! Это сознавалось и органами охраны. Последней, в сущности, вовсе и не было видно: царь и царица ездили только с одним конвойным казаком на задке саней.

В столице создавалось много легенд о доступности молодого царя, о появлении его безо всякой охраны на улицах среди гуляющих. Находились «достоверные очевидцы», например, того, как Николай II заходил в магазин и сам выбирал себе перчатки и т. п. Все это было пустяками, но такие легенды содействовали возраставшей популярности молодого царя. Все от него ждали чего-то, делающего эпоху…

И дождались!

Как гром грянули молниеносно облетевшие весь мир крылатые его слова, 17 января 1895 года, на приеме в Зимнем дворце депутаций дворянства, земств, городов и казачьих войск, приносивших ему поздравления по случаю бракосочетания:

— Бессмысленные мечтания![228]

Это относилось к высказанным в некоторых земских собраниях пожеланиям об участии представителей земства в делах внутреннего управления.

Слышал я в высоких бюрократических кругах, будто царь от волнения просто обмолвился. На бумажке, по которой он читал свою речь, составленную для него Победоносцевым, будто бы было ему написано: «беспочвенные мечтания». Так это или нет, но с репутацией и надеждами на молодого царя было покончено — сразу и резко. Приходилось слышать от людей довольно консервативного направления, но людей добросовестных, осуждение этому выпаду:

— Как это молодой человек мог себе позволить назвать бессмысленным то, чем живет вся Европа…

Разбитые надежды сразу убили и любовное отношение общества к молодому царю. Это было мгновенно воспринято и на верхах. Перед отъездом из Петербурга мы снова видели на Невском молодую царскую чету. Но теперь она ехала быстро, с охраной и усиленным конвоем.

На съезде

Прошло несколько лет, и мне привелось побывать снова в астрономической среде Петербурга, во время съезда естествоиспытателей и врачей[229]. Это было в самом начале 1900‐х годов, на последнем петербургском съезде[230] этого характера.

Путь мой лежал из Ташкента через Баку. Здесь с парохода я пересел в вагон прямого сообщения на Петербург. Я сел на одиночное место у окна, а в том же отделении, на диванах, расположилась компания преподавателей бакинских средних школ.

Выехали мы под вечер. Педагоги подзакусили, а затем, чтобы убить время, начали экзаменовать друг друга. Они оказались преподавателями физики и математики, а один между ними был естественник. Слабым он оказался физиком, и коллеги прямо в пот его вогнали каверзными вопросами.

На мне была, как это было принято носить в Ташкенте, форменная фуражка военного ведомства, с красным околышем. Из-за этой фуражки меня иногда принимали за желающего подчеркнуть свою принадлежность к дворянскому сословию; дворянам также полагалось, для отличия от других, носить фуражки с красным околышем.

Экзамен — в полном разгаре. Бедному естественнику — совсем туго приходится.

Я подхожу, вежливо приподнимаю фуражку:

— Извините, господа, что я позволю себе вмешаться в вашу беседу!

— Пожалуйста!

— Изволите ли видеть, я большой любитель почитать научно-популярные фельетоны… Но иногда я не все в них понимаю. Вот счастливый случай — едут люди ученые… Могу я попросить объяснить мне…

— Что такое?

— Читал я, что есть какое-то «явление Зеемана»[231] (тогда о работах Зеемана только что появились статьи, и мало кто был с этим явлением знаком). Что это собственно такое?

— Как? Зеемана?

Педагоги недоуменно переглядываются…

— Что-то не помним…

— А я кое-что об этом помню, да смутно. Давно уж было, когда об этом читать приходилось…

Вежливо кланяюсь, сажусь на свое место. Делаю вид, будто задремал, а сам наблюдаю за сконфузившимися учеными.

Они притихли. О чем-то между собою шепчутся. Но впечатление проходит, и они снова принимаются экзаменовать друг друга. На этот раз только — по астрономии.

Делаю вид, будто проснулся. Снова подхожу:

— Вот вы по астрономии беседовать изволите… Я как-то читал один астрономический фельетон. Но не понял… Может быть, вы мне любезно разъясните… Что такое собственно — коллимация[232]?

Педагоги переглядываются:

— Я… мы… не знаю!

— А вот я еще одного слова не могу понять. Читал я о каком-то планетном альбедо[233]… Что бы это могло значить?

Снова недоуменное переглядывание.

Пошептались. Один из педагогов подходит:

— Скажите, но только по совести: ведь вы специалист?

Я засмеялся.

— Если спрашиваете «по совести», то должен признаться: да!

— То-то мы и видим! Сами порезались на экзамене… А сначала приняли вас за земского начальника. Объясните теперь нам, что такое это самое явление Зеемана и — как вы это сказали? — ваше альбедо? А то неловко, вдруг ученики спросят…

Мы дружески доехали с этой компанией до Петербурга. И уже лет пятнадцать спустя, при получении заказа от Кутаисской гимназии на изданный мною учебник космографии[234], под подписью директора, я увидел приписку карандашом:

— А помните ли, как вы нас экзаменовали в вагоне?

Работа на съезде протекала более или менее трафаретно. Секции заседали в аудиториях Петербургского университета. Членов съезда было около четырех тысяч: доступ в члены был свободный.

Хозяевами астрономической секции, в которой я участвовал, были С. П. Глазенап и А. М. Жданов. Заседания прошли интересно и занятно. Перед окончанием съезда мы устроили астрономический ужин в «Малоярославце»; участвовало человек шестьдесят. Астрономов столько и на всю Россию тогда не было, но к нам примкнули геодезисты и некоторые из любителей.

Остался в памяти мой экспромт:

Нашей секцьи заседаньям

Окончание видно:

Воздадим же мы стараньям

Двух хозяев — заодно.

Глазенап Сергей и Жданов,

Пьем за вас! И пусть стаканов

Сразу все увидят дно!

Под новый год некоторые из гостей были приглашены в Пулково, где, согласно традиции, все астрономы с семьями встречали событие у директора, тогда — О. А. Баклунда.

Банкеты

Работы на съезде, как полагалось, разнообразились экскурсиями и банкетами.

Из экскурсий сохранилось в памяти посещение недавно спущенного на воду достраиваемого крейсера «Аврора». Когда мы группой астрономов снимались в одном из его внутренних помещений, не могло прийти в голову, что этот самый крейсер будет обстреливать Зимний дворец…

Группа участников съезда, в числе около тридцати, представители разных городов, — были приглашены на раут-концерт к герцогу Г. Г. Мекленбург-Стрелицкому. Мы прослушали очень тогда известный в столице квартет герцога[235]. Желая быть любезным с учеными, герцог — высокий статный мужчина — подходил к каждому из гостей в отдельности и занимал его. Со мною он завел разговор на самую неудачную из возможных для меня тем — по теории музыки. Редкий по моей неосведомленности сюжет… Наоборот, хозяин чувствовал себя в этом вопросе сильным, и я даже заподозрил, не подходил ли герцог ко всем своим гостям с разговором именно на эту тему. Ужин, на ряде отдельных столиков, прошел исключительно оживленно благодаря хозяйке, графине Карловой, сумевшей внести жизнь даже в среду такого, казалось бы, чуждого этому дому круга случайных гостей.

Затем устроил для всех членов съезда спектакль и раут принц А. П. Ольденбургский. Он был устроен в театре Народного дома[236]. Прошел довольно скромно. Сам хозяин-принц проходил среди расступавшихся перед ним гостей с весьма неприветливым выражением лица. Чувствовалось, что он презирает всю эту публику, но печальная необходимость заставила их принять и угощать…

Затем весь состав съезда был еще приглашен на завтрак к государю, в Зимний дворец. Так как членов съезда было несколько тысяч, и едва ли кто — даже настроенные самым левым образом — хотел отказаться от царского завтрака, то лавину гостей пришлось впускать через все входы дворца.

Сам государь, однако, проживавший в Царском Селе, к гостям не показался. Или он считал ниже своего достоинства появиться в такой пестрой толпе или это признавалось небезопасным. Быть может, такие опасения и имели под собой основания, при слишком широкой записи в члены съезда. Но царское ремесло заставляет иногда немного и рискнуть… Или лучше было вовсе не приглашать к себе на завтрак. На многих отсутствие царя — хозяина, который мог показаться хотя бы издали, произвело тяжелое впечатление.

Членов съезда приветствовал, по поручению и от имени царя, кто-то из великих князей.

Сначала предоставили гостям осматривать самый дворец и его картинные галереи. Это заняло почти целый час. Затем нас пригласили к столам.

В нескольких помещениях дворца были расставлены во всю длину зал, столы à la fourchette[237]. Угощение было действительно царское: роскошь и изобилие, море вин, особенно шампанского.

Под звуки оркестров толпы членов съезда ринулись со звериною жадностью к столам; как будто боялись, что не на всех хватит. Опасение было напрасным: несмотря на всю жадность гостей, на столах еще много оставалось. Насыщались, однако, усердно, а еще усерднее пили, пили…

Результаты не замедлили сказаться. Интеллигентность не всех одарила и тактом. Несколько провинциалов напились шампанским до такой меры, что этих «ученых» членов съезда пришлось выволакивать из дворца на свежий воздух. Величественные и наглые, объевшиеся дворцовые лакеи делали это с открытым презрением. Тяжелое было впечатление…

ТУРКЕСТАН

1. Переезд в Ташкент

Зачем опять мне вспомнился Восток!

Зачем пустынный вспомнился песок!

Зачем опять я вспомнил караваны!

Зачем зовут неведомые страны!

Зачем я вспомнил смутный аромат,

И росной розы розовый наряд![238]

К. Липскеров[239]

В море

В Азию! Казалось, что отрываемся от родного, привычного… Наступает что-то новое… И это новое начинается за бутылочно-зеленым Каспийским морем.

Вот оно, это море!

Порт в Баку заполнен пароходами. Они, однако, нам, привычным к пароходству на Черном море, кажутся какими-то шхунами, а не пароходами. Один из самых маленьких — его звали «Князь Барятинский» — должен нас доставить туда, на Восток.

Выползла эта шхуна из Баку. Моросит дождик, сыро. Грустные, безотрадные картины! Мертвая морская пустыня. Редко-редко близ берегов болтается на зыби одинокое суденышко… Кренит его влево, вправо, и снова: лево-право. Берега окрестностей Баку безлесны, скалисты и точно прокопчены нефтью.

Валясь со стороны на сторону, медленно режет наш старик «Барятинский» волны Каспия.

— Пожалуйте обедать!

Маленькая кают-компания, два сервированных столика. В стороне стол, обильно заставленный разными напитками и всевозможными закусками. Гмм, здесь, по-видимому, кормят неплохо…

Появляется капитан:

— Милости прошу, господа, закусить!

Пассажиры усердно налегают на закуски и водки, довольные щедростью буфетчика. Увы, вышла ошибка. Гурманы думали, что все это угощение с возлияниями идет в счет уже оплаченного с билетом продовольствия. А на другое утро подали им довольно грозные особые счета «за закуски и напитки».

Среди пассажиров — ксендз и православный священник. Поострили над дурным предзнаменованием: быть непогоде! Ради шутки, усадили их за столом рядом. Ксендз, начисто выбритый, бойкий, светский — блеснул в разговоре начитанностью и воспитанностью. Военный попик выглядел рядом с ним совсем жалко: лохматый, понурый, с семинарским выговором… К тому же плохо справлялся с вилкой и ножом.

Качка заметно усиливается. Ох, уж это духовенство… К средине перехода — мало кто на ногах. Из кают доносятся неблагозвучные последствия укачивания и стоны.

Много раз впоследствии переплывал я Каспий, и только два или три раза это проходило без ощутительной качки. Удивительно неспокойна средина этого моря!

К утру беспокойная тряска стала стихать. Когда смогли выйти на палубу, перед глазами уже развертывались прибрежные отмели. А вдали виднелись берега — песчаные, пустынные, низкие, без малейшего признака растительности. Только песок да камень!

Но зато все залито ярким жгучим солнцем!

— Вот она, Азия!

«Барятинский» подходил к главному тогда нашему порту азиатского побережья Каспия, к Узун-Ада[240].

Узун-Ада и Красноводск[241]

Это был какой-то странный каприз большого полководца М. Д. Скобелева — создание порта Узун-Ада!

С победителем не спорят. Слава покорителя туркмен была в апогее, и со Скобелевым согласились, когда он потребовал создания на пустынном берегу этого искусственного порта. Скобелев пренебрег Красноводском, а это — сравнительно неплохая природная гавань. К тому же он имел уже за собой и долголетний портовый стаж и состоял из порядочного уже поселка.

Взамен этого на пустом, ненаселенном берегу, стали буквально из ничего возводить порт. И уже отсюда известный «строитель-генерал» Анненков быстро повел через пески и пустыни чудо техники того времени — Среднеазиатскую железную дорогу…[242]

В ту пору Узун-Ада действовал уже несколько лет.

Пароход идет между безжизненными — или они только кажутся такими — островами и песчаными отмелями. Глазам больно от солнечных лучей, которые отражаются песками и каменистыми равнинами. В порту стоит несколько грузовых пароходов и стая парусников. Длинные деревянные мостки пристаней.

«Князь Барятинский» ошвартовывается. И на него вдруг хлынула с берега толпа мундирных людей — аристократия поселка.

Приход, два раза в неделю, почтово-пассажирского парохода для местного населения — событие. Это — вся его связь со внешним миром. Приходит почта, проезжают, дальше на восток, новые лица, а часто встречаются и старые знакомые. Они возвращаются в Среднюю Азию с ворохами новостей и впечатлений. Это — живые свидетели того, что делается там, в России. То, что здесь, только с трудом может быть принимаемо также за Россию…

На пароходе можно местным властям вкусно поесть и выпить. В Узун-Ада торговли, в сущности, нет, разве неприхотливые лавчонки для солдат и персов-чернорабочих.

Немногочисленные нотабли[243] порта спешат заполнить уже приготовленные для их приема в кают-компании столы и вкусно чавкают бутербродами со свежей икрой, запиваемой водкой и кахетинским вином.

У нас же — забота о доставке громадного багажа — приданое молодой жены — на вокзал.

— Где же здесь извозчики?

Смеются:

— Какие же в Узун-Ада извозчики? Возьмите амбалов!

Амбалы — чернорабочие персы, которые применяются для переноски на своей спине тяжестей и багажа.

Несколько черномазых усатых персов — в барашковых шапках или с повязанной грязными тряпками головой — взваливают на спины наши сундуки и корзины. Согнувшись почти под прямым углом, они выстраиваются караваном.

Приходится маршировать по деревянным мосткам. Идти прямо по дороге — ноги увязают в песке. Тем более нельзя нести по песку тяжести. Идем по мосткам уже минут двадцать.

— Где же, наконец, вокзал?

— Да вот он, господин!

Перед нами длинные деревянные бараки, около которых несколько рельсовых путей.

Идем осматривать город Узун-Ада.

Город… Кроме деревянных зданий вокзала, еще небольшое число таких же деревянных бараков: для маленького гарнизона, для транспортных контор и для квартир частных лиц. Это, в сущности, и весь город.

Растительность?.. Встречаем только несколько кустов саксаула.

Выходим за город — погулять по рельсам. Сейчас же за портовой территорией начинается песчаная пустыня. Сколько хватает глаз, тянутся холмики и холмы песку. От песчаной дали тянет знойным сухим воздухом и несет мельчайшей пылью. Она оседает на одежде, ее привкус чувствуется во рту.

Безотрадно, точно преддверие ада!

Грустно становится:

— Вот и Азия! Неужели все так пойдет и дальше… Не сделали ли мы ошибки? Не вернуться ли обратно в Европу…

Трудно было тогда предугадать, что потом, до глубокой старости, я буду постоянно видеть Ташкент во снах и несбыточно мечтать о возвращении в Среднюю Азию…

Пустой и безлюдный вокзал в утренние часы — ведь все начальство ушло угощаться на пароход — к концу дня стал заполняться.

Отсюда поезда отправлялись вовнутрь страны только два раза в неделю — в дни прихода парохода. Это — событие, разнообразящее вокзальную жизнь. На платформе играет военный оркестр, и по деревянным мосткам вдоль поезда разгуливает молодое население порта: писаря, конторщики, жены и дочери военных чинов и коммерческих служащих, сказочно разрядившиеся для такого случая, и несколько молоденьких офицеров.

Более пожилые провожают наш поезд по-своему. Об этом свидетельствуют густо заставленные бутылками столики на вокзале и несущиеся оттуда пьяные возгласы.

Видеть Узун-Ада в последующие годы более нам не приходилось. Трудности содержания этого искусственно созданного порта были настолько очевидны и так велики, что он под конец был упразднен. Вскоре все здесь было бесследно занесено песком.

Портовым городом на восточном берегу Каспия снова стал Красноводск. Несколько сот домиков — одноэтажных, часто с плоскими крышами — лепятся на каменистых берегах залива. Растительность и здесь жалкая — кусты и деревца саксаула.

Драгоценное растение песчаной пустыни! Почти единственное, могущее существовать в песках без летнего орошения. Кусты и деревца саксаула — корявого и изогнутого вида — достигают иногда в высоту даже нескольких метров. Ветви безлистны, но вечно зелены, наподобие хвои. Цветение — лиловыми кистями. Растет саксаул очень медленно; толстые кусты и деревца насчитывают за собой столетия. Дерево этого короля пустынно-песчаной флоры очень твердо — тяжелее воды. Оно весьма хрупко, горит превосходно. Поэтому столь ценное для пустыни растение нещадно уничтожается на топливо.

В центре Красноводска красуется изящный вокзал, а у входа в него разбит сквер, конечно, засаженный саксаулом. Внизу, под террасой вокзала, рельсовые пути и железнодорожные строения.

Главным минусом городка был в то время недостаток воды, особенно ощутительный при горячем летнем солнце. Был, правда, устроен в Красноводске опреснитель, но тогда почему-то он плохо действовал.

Городок был по преимуществу административным центром. Торговля — лишь слабая. Главная же деятельность сосредотачивалась около вокзала. Здесь скоплялся и находил себе работу многочисленный люд. Сюда, между прочим, стекались и людские отбросы как из России, так и из Персии.

У нескольких деревянных пристаней стояли пять-шесть грузовых пароходов, да десяток парусных шхун.

Жгуче жарко и безотрадно! Но все-таки много лучше, чем в Узун-Ада.

Закаспийская степь

Тотчас же по выезде из Узун-Ада попадаем в настоящее море песку. Песчаные холмы тянутся, сколько хватает глаз.

Точно мгновенно застывшее море!

Мнимо застывшее… При ветре эти барханы — песчаные холмы — передвигаются. Песчинка за песчинкой сносятся со старых и образуются новые холмы. А старые растаяли, как будто передвинулись на другое место. И на скатах передвижных песчаных волн ветер разрисовывает застывшую на время песчаную зыбь.

Моей мечты подобие — Восток,

Моей тоски подобие — песок![244]

Передвигающиеся песчаные холмы — бич для железной дороги. Холм за холмом надвигаются на рельсовый путь, и надо бороться с этими песчаными заносами.

С ними борются и не без успеха, — так же, как борются с заносами снежными: обсаживают полотно по сторонам растениями — все тем же бесценным саксаулом. И часто из боков надвинувшегося бархана бывают видны ветки затопленного песком этого стойкого деревца.

В ту пору в Туркестане начали опыты взращивания в песках и некоторых других растений, помимо саксаула. Опыты были обнадеживающие; чем кончилось, мне неизвестно.

К утру мы выехали из песчаного моря. Поезд несется по бедной растительностью степи. Она выгорает летом, но сейчас, в конце марта, ярко зелена. К югу тянется цепь безлесных каменистых гор — граница Персии. Красные горные породы, точно перед глазами ландшафт Марса, видимый в могучий телескоп.

Зато — что за веселые оазисы на больших железнодорожных станциях, где есть вода! Солнце весело заливает светом рощицы, в которых тонут станционные здания.

Точно в другой мир попадаешь. И особенно наслаждаешься свежей родниковой водой.

И снова безлюдная степь. Лишь кое-где, среди убогой зелени, белеют, точно отрезанные полушария, юрты туркмен-кочевников, с пасущимся на траве их скотом. Да порою еще по унылой степи проедет на лихом туркменском коне статный всадник в громадной барашковой шапке.

Эти места — арена недавних в ту пору еще боев. По безлюдной и безводной степи здесь шли войска Скобелева — покорить беспокойных туркмен.

Подъезжаем к Геок-Тепе[245], столь памятному своими боями. Взятие русскими войсками этой крепости прикончило самостоятельность туркменских народов: Ахал-Теке и Мерва[246].

Громадная площадь на равнине обнесена полуразвалившимся уже валом. Но кое-где, для памяти, вал этот реставрирован.

Так это и есть грозная туркменская крепость?

Здесь, за высокими глиняными стенами, скопилось несколько десятков тысяч населения — мужчин, женщин и детей, — искавших в крепости последнего прибежища, страдавшего, голодавшего и беспомощно гибшего при обстреле. Защищали крепость мужчины, почти сплошь вооруженные только холодным оружием: ружей у туркмен было сравнительно мало, из артиллерии же — старинная столетняя английская пушка, да еще пара каких-то подобий орудий. Защитники крепости проявляли действительные чудеса храбрости, беззаветного фанатического героизма, когда отстаивали свое последнее убежище… Врывались почти голыми по ночам, с кинжалами в руках, в солдатские окопы, гибли массами, но вырезывали при этом в траншеях русские зазевавшиеся роты. Невольно преклоняешься перед совершенно исключительным героизмом и любовью к своей выжженной солнцем родине этих людей.

Нет причины уменьшать и доблести русских солдат, осаждавших Геок-Тепе. Их геройство возбуждалось преимущественно их малочисленностью, вызванной в свою очередь скудостью денежного ассигнования на экспедицию. В Петербурге вопрос об экспедиции был поставлен экономически: минимум ассигнований, а следовательно и минимум отправленных войск. Рекордный минимум предложил М. Д. Скобелев, и он разрешил стоявшую перед ним задачу. Но сколько из‐за этой самой экономии было принесено в ненужную жертву с обеих сторон жизней! Сам же Скобелев утверждал:

— Азиатов надо бить по воображению!

Все же, хотя и значительно уступавшие числом, русские войска были несравненно лучше вооружены технически, а руководил ими полководец, стяжавший себе ореол непобедимости.

Позже около станции Геок-Тепе устроили музей в память этой Ахалтекинской экспедиции. Поезд стоял на станции двадцать минут, и пассажиры устремлялись через рельсы бегом к музею, бегло его осматривали, а затем вскачь неслись обратно к поезду.

Столица Закаспийской области — Асхабад[247], в простом народе перекрещенный в Аскабак. Привокзальное предместье — домики с плоскими крышами и дворы, почти лишенные растительности. Унылое впечатление! Самого города, впрочем, от вокзала не видно.

На вокзальной платформе медленно, с достоинством, расхаживают туркмены. Что за рослый, красивый народ! Громадные папахи, темные халаты, шашка на перевязи. Туркмены кажутся настоящими орлами. Рядом с ними наши солдаты, в белых рубахах и красных, по туркестанской форме, брюках, — выглядят точно цыплята.

Потом поезд снова утонул в море песков, еще более ужасном, чем поглотившее поезд возле Узун-Ада. Несладкое место для жилья — те небольшие станции, что разбросаны в этой части железной дороги! По доброй воле здесь не всякий согласится жить. И, действительно, персонал таких станций состоял, кажется, только из одних солдат железнодорожного батальона. Здесь нет даже воды: она развозится по линии особыми поездами с водяными баками на платформах.

Вот где пришлось высоко оценить поездной вагон-ресторан! Правда, этот вагон нисколько не напоминал роскошные салоны-рестораны европейских скорых поездов. Небольшой вагон, часть его отделена под кухню, в остальной — на всю длину стол, покрытый клеенкой… Мест за столом недостаточно, приходится ждать очереди; кто уж попадет, не хочет уходить!

Пески, наводящие уныние на душу, постепенно сходят на нет. В воздухе ощущается след влаги. Степь кое-где зелена, а дальше — покрывается травой.

Подъезжаем к Аму-Дарье.

Потянулись сады и огороды Чарджуя[248]. Минуя городок, въезжаем на железнодорожный мост.

Удивительнейший мост! Весь деревянный, он тянулся на несколько верст… Аму-Дарья — река капризная. Она часто меняет свое ложе. Нередко и случалось, что мост вдруг оказывался не над рекой, а над сушей, а река отходила от моста в сторону, на новое ложе. Это заставляло расширять мост. Так он и растянулся на необычайную длину.

Драгоценный мост надо было тщательно беречь. Поезда двигались по нем черепашьим шагом. А чтобы шальная искра от паровоза не наделала пожара, повсюду расставлены бочки с водой, и по мосту расхаживают часовые.

Позже этот мост был заменен железным и уже более коротким.

Бухара

Теперь едем священной Бухарой — Бухара-аль-шериф! Пустынная степь — она сменяется в местах, куда доходит вода, цветущими оазисами.

Куда доходит вода… Край этот орошается Зеравшаном. Но, прежде чем дойти до Бухары, река орошает Самаркандскую область. Зеравшан — громадная река! В другом месте она представлялась бы крупной водной артерией. Но здесь она по пути тает, распределяясь на множество каналов — арыков: главных — магистральных, второстепенных, еще более мелких и т. д. Зеравшан орошает по пути громадные районы, которые без его воды затвердели бы, как камень, — в туркестанское бездождное лето. Вода же их делает очень плодородными. Чем ближе к Бухаре, тем более исчерпывается по пути, веерообразными системами арыков, запас драгоценной влаги, и отдельные рукава-арыки сходят на нет в бухарских степях.

В Самаркандской области развилось садоводство и разные культуры, требующие обильного орошения. Это больно ударило по Бухаре. Воды по пути стало расходоваться более, чем раньше. Поэтому в Бухаре многие места, до которых раньше вода доходила, более не орошаются. Даже из поезда можно видеть эти засохшие теперь русла арыков.

Вот и столица Бухары! Она, однако, во внимание к религиозной косности бухарцев, была оставлена в стороне, в восьми верстах от линии, а поезд останавливается на станции, называвшейся Каган. По-бухарски, может быть, это название имеет хорошие основания, но для русского уха оно звучит типичной еврейской фамилией.

Здесь, в Кагане, называвшемся еще Новой Бухарой, выстроен русскими инженерами прекрасный дворец для бухарского эмира, в восточном стиле. Затее этой эмир не противоречил и дал на нее средства. Но сам от жизни в новом дворце в те годы уклонялся. Дворец пустовал, и лишь сторожа показывали его проезжим пассажирам.

Как слитно-многокрасочен Восток!

Как грустен нескончаемый песок!

Как движутся размерно караваны!

Как манят неизведанные страны![249]

На вокзале полно народу. Бухарская толпа бьет в глаза пестротой красок. Кажется, все цвета радуги представлены на ситцах широких бухарских халатов! Попадаются и белые чалмы — отличие благочестивых бухарцев, съездивших в Мекку на поклонение гробу пророка.

Попадаются и женские фигуры. Лица скрыты под сеткой — фаранджой[250]. А костюм — точно чехол на памятнике. Однообразные темно-серые ткани. Воображение разыгрывается: «Что за красотка скрыта под ревнивой фаранджой?»

Мелькают в толпе и типичные еврейские лица. Это — бухарские евреи. Они в темных халатах, перевязанных по талии платком. Здесь, в Бухаре, за столетия их образовалась значительная колония. Они считались долгое время гражданами низшего сорта. Им не позволяли прежде ездить на лошадях, а только на ослах. Бухарские евреи обязаны были опоясываться не иначе, как веревкой, — символ права для благочестивых мусульман повесить на этой самой веревке любого еврея… Но время шло, торговали евреи хорошо, и из их среды повыходили миллионеры и вообще самые богатые люди в Средней Азии.

«Бухарский еврей» стало потом синонимом богача.

Кое-где в толпе мелькают бедные, нищенские фигуры русских переселенцев.

По широким степям Бухарского ханства часто попадаются деревни — кишлаки. Уныло выглядят эти кишлаки — сплошная глина! Вообще глина — преобладающий здесь строительный материал. Усадьбы отгорожены высокими глиняными оградами — дувалами; внутри — глинобитные сакли, крыши на них плоские, залитые глиной и т. п.

Встречаются караваны верблюдов. Впереди, верхом, караван-баши, глава каравана. Один за другим медленно выступают верблюды, с тюками грузов на горбах. Позванивают подвязанными на длинной шее колокольчиками и медленно поворачивают к поезду свои головы с большими и всегда жалобными глазами.

Верблюды в караване связаны между собою в одну цепь. Сквозь ноздри покорного животного проткнута палочка с веревкой, прикрепленной к седлу впереди следующего верблюда. Варварский обычай протыкания палочкой ноздрей верблюдов был позже туркестанской властью запрещен: заведены были веревочные уздечки.

Далекий караван, бредущий в степи, приподнят иногда степной рефракцией. И тогда кажется, будто верблюды движутся в воздухе…

Три дня едем уже мы нашим поездом. Утомились, запылились. Наступает, однако, конец железнодорожному пути. Приближаемся к последней тогда его станции, к старинному, прославленному Самарканду; дальше придется ехать на почтовых.

Прорезываем кольцо окружающих Самарканд садов. Куда же девались пески и пустыни? Здесь настоящий рай — море садов! Вот она — роль искусственного орошения.

Самарканд

Этот первый из встретившихся крупных туркестанских городов производит на европейца необычайное впечатление.

Город — масса садов и масса глины. Кривые улицы и лабиринт переулков — сплошь из глинобитных заборов — дувалов. Из-за дувалов уходят в небо высочайшие тополя. Таких высоких тополей, как в Туркестане, видеть мне нигде не приходилось. Лессовая почва[251], что ли, для них так благоприятна? Садят их обыкновенно вдоль арыков, и они быстро, стрелообразно возносятся в высоту.

Куда же перед ними малороссийские тополя… Карлики!

Здесь тополя идут на постройки, в качестве балок. Обсадить арыки молодыми тополями и вырастить их для коммерческой цели считается делом выгодным. Сверху туркестанский город выглядит точно еж, ощетинившийся иглами-тополями.

Будто петухи на насесте сидят на дувалах, на корточках, чернобородые и даже седобородые — «бабаи»[252], сарты[253]. В широких, опоясанных платочком, разноцветных халатах, иные в белых чалмах, большинство в расшитых пестрыми узорами маленьких остроконечных тюбетейках, покрывающих бритые головы.

Сарты не привыкли сидеть на скамьях, а тем более на стульях. Усаживаясь на корточки, чувствуют себя отлично и вполне при этом отдыхают.

Сидя на дувалах, развлекаются жизнью улицы.

А улицы туземного Самарканда — пусты, движение ничтожное.

Изредка проедет с грузом сартовская арба — двухколесная повозка, с высокими, метра в два в диаметре, колесами. Благодаря такой величине колес арбы не вязнут глубоко в глинистом болоте, в которое обращаются в период осенних или весенних дождей немощеные дороги и улицы.

Возница — арбакеш, сидит не в арбе, а на лошади. Но сидит совсем особенно, опять точно на корточках, и упирается ногами в оглобли у самого хомута. Кто их знает, почему такая поза для арбакешей удобна; должно быть, — следствие многовековой привычки и приспособленности.

Арбакеш и сидящие на дувале обмениваются приветствиями:

— Ас-салам-алейкум!

— Алейкум-ас-салам!

Проезжают и всадники. Обыкновенно — по одному, иногда по два на одной лошади.

Сарты — превосходные наездники и с лошадьми обращаются мастерски. Но вид сарта верхом, в широком, развевающемся на ветру пузырем халате, в маленькой тюбетейке, с высоко поднятыми ногами на коротких стременах… — нужна привычка, чтобы не рассмеяться! При этом, в противоположность стройной посадке кавказских горцев, сарты ездят на лошадях сгорбившись.

Реже проезжают сарты верхом на ослах — ишаках. Фигура всадника, кажущаяся, благодаря халату, особенно толстой, еще забавнее.

Европейская часть Самарканда сравнительно благоустроена. Широкие правильные улицы обсажены деревьями. Тротуары — с падающей на них спасительной в дневные часы тенью от насаждений. Много домов европейского образца… Но все же — пустынно, тихо.

Редко покажется на тротуаре одинокий прохожий. Еще реже проедет извозчичий фаэтон. Живее только в центре, где сосредоточена торговля и где находятся административные областные учреждения.

Извозчик — в халате и серой войлочной шляпе — везет нас с вокзала в единственную тогда в Самарканде гостиницу. На другом фаэтоне — наш багаж. Еще в дороге мы сговариваемся с женой не поднимать наши сундуки и корзины на второй или высшие этажи гостиницы — где получим номер, а оставить их внизу, у швейцара.

Экипажи останавливаются у маленького одноэтажного домика, с двором и садом, — без всяких вывесок.

— Что такое?

— Тюря сказал: «Вези в гостиницу!» Привезли!

Извозчик стучит кнутом в дверь:

— Ой, одам! (Эй, человек!)

Молчание.

— Ой, мала-ааай!

Издалека слышится:

— Ким келды? (Кто пришел?)

— Яла кун! (Отворяй!)

Через некоторое время из двери вылазит молодой сарт: белый халат, опоясанный цветным платком, на голове пестрая тюбетейка. Прикладывает руки к животу и кланяется «тюре», то есть «господину».

Он в гостинице — швейцар, лакей, горничная, комиссионер и все, что угодно, остальное. Такая прислуга называется «малай», фамильярнее — «малайка».

— Номера свободные есть?

— Только один, тюря. В саду!

— Ну, давайте! Несите вещи!

Малай оглядывается. К кому это относится распоряжение, даваемое во множественном числе? Ведь он — один. Мы еще не привыкли «тыкать», как здесь принято, сартов. Множественное число «вы» сарты тогда понимали буквально.

Повел нас малай через двор во флигель. Две скромно меблированные комнаты. Подал он самовар и принес, вместо хлеба, «сартовские лепешки».

Сначала мы к ним отнеслись подозрительно. Попробовали — вкусные! Они потом часто и с успехом заменяли хлеб.

Малай пожелал доброй ночи. Было девять вечера. В этот час здесь все уже засыпало.

Надо затворять на ночь дверь. Что за чудо! Ни замка, ни даже простого крючка! Это нас смутило. Страна незнакомая. А вдруг ночью ограбят… Вот так гостиница!

Решили на ночь забаррикадироваться. По счастью дверь открывается внутрь. Заставили ее столом, на него — стул, на край стула — пустые бутылки. Все — в едва устойчивом равновесии. Пусть кто тронет дверь — все с грохотом рухнет! Возле себя — Браунинг…

Ночь, конечно, прошла вполне благополучно. Честность туземного населения была в Туркестане в ту пору так велика, что крючки в окнах или замки в дверях не применялись.

Увы, впоследствии и на наших же глазах, — все это стало изменяться…

Самарканд — город изумительных архитектурных памятников! Старинные мечети — еще эпохи Тамерлана и Улуг-бега. Тамерлан собирал мастеров в Самарканде со всей Азии: Индии, Китая, Персии, Аравии… И эти мастера и архитектора понастроили в Самарканде изумительные мечети и мадрасса[254]. Они простояли без обычного ремонта ряд столетий. И это в стране, где постоянно происходят землетрясения!

Самарканд полон памятниками старины. Пережитки былого величия, когда на Самарканд были обращены взоры всей Азии.

Сердце Самарканда — его несравненная площадь Регистан. Сама площадь — торговый центр, базар. Полно людьми: дикханы (землевладельцы) попривозят на лошадях и ишаках свои продукты; усты (мастера) выхваляют перед покупателями свои изделья; под навесами от солнца и на арбах — груды всевозможных товаров, нужных для потребления невзыскательных сартов. Пестрая и шумная площадь!

Квадрат же площади с трех сторон окаймлен величественными мечетями, с высочайшими, устремленными в небо минаретами. Шир-Дар, Улуг-Бег[255]… Что за красота! Что за величие! Фасады и мечетей и их минаретов разукрашены изразцами — белыми и голубыми. Много веков напрасно старалось солнце победить нежные цвета изразцов, но спасовало. Так же ярки их краски, как и во времена создания мечетей.

На земле нету места грозней твоего Регистана!

На земле нету места его голубей и нежней!

Возле синих преддверий читают стихи из Корана,

Винограды лежат под копытами мирных коней.

Как священные арки сияют и тихо, и яро,

Частым золотом звезд и извивами мудрыми слов!

Полустертые львы золотятся над входом Шир-Дара,

Улук-Бек завернулась в павлиний узор изразцов…[256]

Мечеть служит одновременно и мадрассой — высшей школой, духовной академией. Здесь профессора — мудариссы обучают религиозной мудрости студентов — мулла-бачей. Во внутреннем дворе, точно в пчелиных сотах, виднеются в несколько ярусов кельи, в которых проживают будущие муллы. Двери в кельях открыты, и мы видим молодежь, сидящую, склонивши головы в чалмах, над книгами и таблицами.

Проводник ведет наверх по узкому винтовому ходу. Массивные каменные ступени углублены — их стерли подошвы благочестивых людей за вереницу столетий… С отдельных террас открывается вид на Самарканд — море глинобитных строений, между ними свежая зелень только что распустившихся деревьев. Кое-где над ровным морем глины высятся минареты… И выделяется на фоне голубого неба своими зубьями уже разваливающаяся мечеть Биби-Ханым[257].

Там над городом Биби-Ханым наклонила руины.

О, царица мечетей, ты скоро поникнешь в пыли!

На громадах твоих вижу трещин широких морщины —

Начертанье неспешное круговращений земли;

Но толпа весела у твоих изнуренных подножий,

Возле каменных тлений растут, розовея, цветы.

И халаты шуршат, и кувшин покупает прохожий,

И верблюды идут, и скрипят на ослах хомуты…[258]

Жена почувствовала усталость. Оставляем ее на одной из террас и с проводником поднимаемся выше.

Не совсем осторожно! Одинокая молодая и нарядно одетая женщина привлекает к себе слишком большое внимание мусульманской молодежи. Из келий появляются фигуры молодых чалмоносцев в халатах. Собираются в группы, перешептываются… Наше возвращение заставляет их вновь вернуться к своим зикрам (духовным упражнениям).

— Силяу, тюря!

Проводник получает свое «силяу» — на чай. Теперь — к знаменитой гробнице Тамерлана[259].

Помню сумерки я. Небо было лилово и хмуро.

И на склонах пустынных устало прилег караван…

Полумесяц взошел и застыл над гробницей Тимура,

Над хранителем призрачной дремой окованных стран[260].

Величественный мавзолей, в персидском стиле. Высоко поднимает он свою шапку над окружающими гробницу также высокими деревьями. Мавзолей сохранился очень хорошо и бережно охраняется правоверными.

В верхней части мавзолея — группа мулл. Доносится:

— Кофир[261]! (Гяур!)

Взгляды — весьма малодружелюбные.

Здесь, почти на уровне почвы, расположены памятники — гробоподобные каменные плиты. Они повторяют своим расположением настоящие гробницы, которые находятся уже в подземелье. Посредине — гробница самого Тамерлана, вокруг — его близкие и другие святые люди.

Мулла, встретивший нас внизу, возмущенно отплевывается:

— Гяур, да еще с женщиной, оскверняют своим осмотром священную гробницу!

Степь

Дребезжит старый тарантас под неумолчный сухой звон колокольцов… На козлах киргиз[262], в нахлобученной на самый лоб серой шляпе с полями. На смуглом лице — узкие, в щелку, глаза; бородка, точно клок мочалки.

Тройка, загнанная частой ездой, с трудом тащит тяжелый экипаж по убийственной дороге.

Недавно прошли дожди. Почва только что подсохла, и грунтовая дорога обратилась в громадные колеи. Когда экипаж на них наедет или сойдет — встряхивает до боли.

— Осторожнее! Не наезжай на колеи вскачь!

Ямщик смотрит на нас с недоумением. С его точки зрения, эта тряска — обыкновенное дело.

Вот и Зеравшан. Он теперь широко разлился. Где же, однако, мост? Не видно и намека.

У берега стоит высокая сартовская арба. Увидев нас, арбакеш поспешно взбирается на шею лошаденки и отчаянно хлещет ее. Арба устремляется в струи Зеравшана. Что же, он нас за разбойников, что ли, принял, что спасается в воду? Но за ним, не говоря ни слова, хлещет лошадей и въезжает в реку и наш ямщик.

Дело оказывается простым. Здесь — переправа вброд. Для указания брода и дежурит на берегу арба. За нею должны следовать почтовые экипажи.

Зигзаги по реке и извилины… Сильно встревоженные, мы не то стоим на месте, не то движемся. Лошадям вода по брюхо, иногда и выше. Что же нас не предупредили? Боимся за багаж, как бы он не принял ванны. Нет, определенно мы не стоим неподвижно: берег явно приближается.

Все сходит благополучно.

Сменяются станции за станциями. Изредка на козлах русский мужичок, из переселенцев. Но больше — киргизы.

Эти дети природы не знают условностей. Когда ямщику оказывается нужным — а это, благодаря тряске, случается два-три раза между станциями, — он останавливает лошадей, медленно сползает с козел, приседает у нас перед глазами на корточки и проделывает все то, что ему в данный момент повелевает сделать природа.

Сначала я возмущался этой бесцеремонностью, кричал на ямщиков… Но киргизы с таким искренним недоумением смотрели на нас: «Что же дурного в естественном?»

Под конец мы стали этим пренебрегать.

Путь степью, от Самарканда до Ташкента, 270 верст. Проехать его в одни сутки можно лишь с трудом — если нигде не случится задержки с лошадьми.

После ночлега на почтовой станции в Джизаке, маленьком уездном городке, — въезжаем в Голодную степь[263]. Кое-где только начинает она покрываться травой, горячее солнце не успело ее иссушить. Однако воздух дрожит над нагреваемой лучами степью. Видимо для глаза струятся воздушные потоки. И время от времени в воздухе повисают небывалые реки и озера[264].

Степь не лишена жизни. Тысячи и тысячи черепах! Откуда их столько? Сколько глаз хватает, все ими заполнено. Там и здесь борются самцы, стараясь повалить один другого на хребет — гибель для черепахи.

Колеи на дороге — еще ужаснее, чем раньше. Почему-то ямщики любят именно наезженную дорогу, хотя, в сущности, вся степь, гладкая как скатерть, могла бы служить дорогой. Нет, упорно стремятся попадать в свои колеи.

Глупые, несчастные черепахи! Как только заслышат грохот приближающегося экипажа, стремятся укрыться от опасности… в колеи дороги.

Ничего нельзя поделать. Не согласится же ямщик объезжать каждую из мириад черепах. Их мы давим сотнями. Каждое мгновение слышится:

— Крак! Крак!

Вся дорога усыпана раздавленными черепахами. Сначала, при этих «крак» мы невольно закрывали уши. Потом — привыкли.

Степь, наконец, кончается. Снова повеяло влагою.

Подъезжаем к Чиназу. Имя городка тесно связано с забытыми теперь рассказами Каразина[265]; тогда они были еще свежи в памяти.

Катится, в глинистых берегах, широкая, мутная Сыр-Дарья.

У парома — группа киргизских юрт — точно полушария, покрытые кошмой. Здесь расцвела торговля. Пока проезжающие ждут парома, что-нибудь и купят. Об успехе торговли свидетельствует своим толстым животом, выпирающим из халата, бай — киргиз, владелец большой белой юрты.

Подходит паром. Наш тарантас, как почтовый, пропускается с почтением в первую очередь. Затем свободные места на помосте, настланном на двух больших барках, заполняются арбами, лошадьми и людьми.

Паром прикреплен длинным канатом на якоре, и он движется, взад и вперед, силой течения воды. Позже я читал в «La Nature»[266], как этот способ паромного сообщения поразил воображение какого-то путешественника по Африке, встретившего здесь у туземцев такое же паромное сообщение. В Средней Азии эта задача механики давно уже была интуитивно разрешена.

Минуем Чиназ, маленький городишко, потонувший, благодаря близости влаги, в богатой растительности. До Ташкента остается три почтовых перегона. Они очень мучительны, благодаря тряской дороге.

К вечеру подъезжаем к морю садов, окружающих Ташкент.

Еще в поезде нам рекомендовали остановиться в лучшей ташкентской гостинице — «номерах Александрова», на Романовской улице. В вагоне-ресторане висела о них и реклама, где указывалось на европейский комфорт, наличие купальни и прочие блага.

С грохотом колес по мостовой, промчались мы по пригородным улицам и остановились около низенького одноэтажного дома. После Самарканда такой вид «лучшей» гостиницы уже не удивляет. Где там говорить об европейском комфорте! Однако соблазняет рекламированная купальня. Хочется смыть налет пыли и грязи после двухдневной езды на лошадях.

— Отведите в купальню!

Малай-сартенок ведет меня в маленький двор, на который выходят двери и окна двух десятков номеров. Посреди дворика — глубокая яма, аршина два в диаметре, заполненная грязной водой. Вокруг «купальни» — редкая и насквозь прозрачная камышовая «чия» — плетенка. Купающегося можно наблюдать изо всех номеров.

Вероятно, сарт счел меня капризным, когда я молча возвратился в номер.

2. Ташкент

Азия — желтый песок и колючие желтые травы…

Азия — розовых роз купы над глиной оград…

Азия — кладбище Битв, намогилье сыпучее Славы…

Азия — желтый песок и колючие желтые травы,

………………………………………………….[267]

Узких улиц покой, над журчащими водами сад…

Азия — розовых роз купы над глиной оград,

Многопестрый базар, под чалмою томительный взгляд,

Аромат истлеваний и ветер любовной отравы; —

Азия — желтый песок и колючие желтые травы…

Азия — розовых роз купы над глиной оград…[268]

Общее о русском Ташкенте

Ташкент конца века… Он тогда в административном отношении, да и фактически, состоял из двух хотя и смежных, но сильно между собою отличающихся русского, или европейского, и затем туземного, или сартовского, городов. Слово «сарт», однако, некоторыми считалось унизительным. После революции его заменили словом «узбек».

Очень хороша была европейская часть Ташкента. Широкие улицы обсажены высочайшими тополями, а кое-где — местными шаровидными карагачами. По обеим сторонам улиц — иногда даже по обеим сторонам тротуара — протекают арыки, а вдоль них тянутся к облакам эти стройные тополя. Не обсажены деревьями только самые узкие улицы, в торговой части города.

Земельные участки при домах — очень велики. Иные достигали десятины[269] и даже нескольких. Они почти сплошь в садах, и среди моря зелени — небольшие дома-особняки.

Зелень, зелень — повсюду!

Поддерживался этот райский вид, однако, не без труда. Летнее солнце основательно высушивает почву, и насаждения надо постоянно поливать. Без поливки — почва каменеет. Поливка — творит чудеса. Шутники говорили:

— Воткните близ арыка поломанную оглоблю; через полгода вырастет из нее экипаж с лошадьми и кучером!

Поливка осуществлялась сложнейшей системой оросительных арыков; в них вода проникает из более крупных арыков, а последние питаются из магистралей, выходящих от рек. Справедливым распределением воды в порядке очереди в разные стороны, на несколько часов в день каждую, ведают в Туркестане особые должностные лица: мирабы и арык-аксакалы. В переводе «аксакал» — «белая борода». Прежде это была почетная функция, доверявшаяся старикам; ведь вода здесь — все!

Лессовая почва дает массу пыли. И в теплые месяцы, от апреля до конца сентября, когда дождей почти вовсе не бывает, образуется толстый ее слой. При уличном движении воздух заполняется облаками пыли. Она оседает и на деревьях, которые становятся серыми, а не зелеными.

В ту пору — и это продолжалось до водворения большевизма — существовал в городе особый институт караульщиков, которые по вечерам нарушали тишину, мешая спать, оглушительным стуком колотушек, чтобы демонстрацией своей бдительности отгонять от домов небывалых злоумышленников. К ночи караульщики-сарты мирно засыпали, и особого вреда от этого не возникало. В молодые годы, бывало, проходя поздним вечером мимо сладко спящего стража общественной безопасности, я вдруг освещу его лицо ярким ацетиленовым фонарем. Сарт вскочит, точно ужаленный, протирает глаза… Потом, с досады, так застучит своей колотушкой, что начнут отзываться и окрестные собаки.

В дневное время те же караульщики становились и поливальщиками. Они обязаны были два раза в день поливать водою, которую они черпали из арыков, окарауливаемые ими участки улицы. Труд караульщиков-поливальщиков обходился домовладельцам очень дешево — по три или четыре рубля в месяц со владения.

Красив был центральный сквер в городе, особенно служившая продолжением главной Соборной улицы аллея шарообразных карагачей. Деревья эти повырастали в могучие зеленые шары.

В этом сквере, между прочим, позже стоял весьма симпатичный памятник покорения Туркестана — не генералам и вождям, а самому солдату[270]. Большевики сочли нужным этот памятник разрушить.

Зимы в Туркестане коротки, но суровы: морозы доходят до тридцати градусов Цельсия. Летом же в Ташкенте бывало чрезвычайно знойно. В мое время доходило в тени до 43½ градусов Цельсия, а на солнце до 70–80 градусов. С часу дня деловая жизнь в городе замирала. Окна домов заставлялись, для защиты от зноя, щитами с натянутой на них кошмой (войлоком).

Но с шести часов вечера становилось уже терпимо, а к десяти даже прохладно. Летом к полуночи приходилось иногда и пальто надевать.

Возможность отдохнуть, вечером и ночью, от дневного зноя очень облегчала жизнь в Туркестане. Гораздо хуже в этом отношении на юге России, в частности в Закавказье.

Ташкент засыпал рано. В девять вечера все затихало. Жизнь проявлялась только в двух клубах, да еще изредка в одиноко стоявшем среди площади театрике.

Поистине волшебная картина развертывалась в лунные ночи, и трудно было досыта ею налюбоваться.

Яркая луна почти отвесными лучами заливает тихие и пустынные улицы. И особенно выделяются на фоне всегда звездного неба стрельчатые тополя и шары карагачей. Пыль давно осела. Всей грудью вдыхаешь чистый и свежий воздух, оздоровленный морем растительности.

А издалека, из сартовских садов, еще доносятся звуки дойра (бубна) танцующих мальчиков бачей[271]. Там засиделись сарты-кутилы… И вдруг ночную тишину разрезают восторженные вопли и взвизгивания поклонников этих бачей…

Точно сказка из «Тысячи и одной ночи».

Уличная жизнь

Движение по улицам Ташкента было тогда малое, кроме только самых бойких, в торговой части города. Да и их оживление было относительное: за целый час проедут десятка два экипажей и проскрипят несколько раз туземные высокие арбы.

Часто попадались на улицах всадники: и сарты, и русские. Лошади были тогда совсем дешевы. За пятьдесят рублей можно было иметь недурного иноходца или, по здешнему, тропотуна. Редко кто не имел поэтому верховой лошади. Бывало, что и гимназисты приезжали на уроки в гимназию верхом. А дамы в амазонках часто гарцевали на улицах.

О трамвае еще и мысли не было.

Многие из русских имели и свои выезды. Рессорных экипажей — колясок или хотя бы дрожек[272] — попадалось не так много. Но весьма употребительными были плетеные «корзинки» на длинных дрожинах[273] или полурессорные. Эти тележки-«корзинки» не были ни удобны, ни красивы. Зато они стоили недорого и хорошо служили в грязное время. Полурессорную тележку можно было иметь за 150–180 рублей. Лошади тоже обходились недорого: неплохую упряжную лошадь покупали за 25–40 рублей. Кучеру, сарту или киргизу, платили 7–10 рублей в месяц. Все это было по средствам и среднему чиновнику, и скромному офицеру.

Извозчиками были пароконные фаэтоны. Они стояли биржами[274] в определенных местах. В Ташкенте было принято как-то особенно выкрикивать:

— Извооо-щик!!

Точно слово переламывалось пополам, и громче всего раздавалось — «щик»!

Время от времени двигались по улицам и караваны верблюдов. Так как железная дорога до Ташкента еще не доходила, то все грузы доставлялись сюда из Самарканда на этих «кораблях пустыни».

В роли полицейских были на улицах сарты или киргизы, облаченные в форменные халаты, в черных барашковых шапках, а иногда просто в тюбетейках. На поясе с крупными металлическими бляхами болталась декоративная шашка. Такая полиция мало на что была пригодна, кроме неуклюжего козыряния проходившим в форме русским офицерам и чиновникам, что, по-видимому, и составляло главную их работу.

Эти городовые добродушно выстаивали свое время на постах, а, когда чувствовали голод, разводили себе, бывало, под ближайшим деревом маленький костер, и, зачерпнув котелком воду из арыка, что-то себе мирно варили.

Потом эту идиллию уничтожили, заменив туземных стражей порядка полицейскими из отслуживших русских солдат.

Базар

Азия — страна базаров. Как раз против нашего временного пристанища — «номеров Александрова» — расположен Воскресенский базар; он, впрочем, более был известен под названием Пьяного базара.

Такою мало лестной репутацией базар был обязан русским солдатам. В ту пору сарты если и пили, то только пиво, да и то не до пьяна. Варкою пива для малотребовательного туземного населения занимались особые заводы, и пиво получалось довольно скверное.

В первые годы жизни в Ташкенте нам не раз приходилось наблюдать, с каким презрением, иногда отплевываясь, оглядывали сарты валявшихся под заборами или на тротуарах тела упившихся русских переселенцев. А потом… приходилось видеть пьяными и самих сартов. С криками и песнями катались они на извозчичьих фаэтонах по улицам.

В ту же пору и на базаре — и вообще во всем укладе туземной жизни — поражала — как уже упоминалось, честность населения. Правда, эта честность была внедрена многовековой школой, причем педагогические меры, для прочного ее укоренения, доходили до бесцеремонного отрубания судом рук, ненадлежаще примененных в отношении чужой собственности. Тем не менее, цель школы достигалась.

Бывало тогда на базаре, что, например, торговец фруктами, уходя ночевать домой, обвивал в один раз свой товар — горку арбузов и дынь — тоненькой, так называемой «сахарной» веревочкой, и он спал спокойно. Символическая веревка делала его товар для чужих рук неприкосновенным. Торговцы, имевшие мелочные лавочки, уходя, прикрывали вход в свою лавчонку чией — прозрачной камышовой плетенкой. И это все — никаких затворов или замков.

Поехали как-то мы, в первый год жизни в Ташкенте, на ночной пикник, и только там вспомнили, что оставили в нашей квартире — одноэтажном доме в глухом переулке — все окна на улицу открытыми настежь. Но мы напрасно поволновались. Вернувшись под утро, застали все в полной сохранности.

Потом постепенно, под культивирующим влиянием русских солдат, а особенно начавших приезжать на гастроли кавказцев, из числа специалистов против чужого добра, эта идиллия нравов стала исчезать, и притом быстрее, чем можно было думать. К концу десятилетнего нашего пребывания в Ташкенте от прежней честности мало осталось и следов.

На базаре, в разносной торговле и в лавочках, можно было купить самые разнообразные товары, иногда очень дешево. Там, вместе с тем, проголодавшемуся можно было и подкрепиться — в сартовских чайханах и шашлычных.

Особенно обилен бывал базар, когда созревали фрукты. Тогда возвышались настоящие горы арбузов, гордости Средней Азии — дынь и винограду.

Цены того времени: белый хлеб — 4 или 5 коп. фунт; сотня яиц — 80 коп. — 1 рубль; рябчики по 15 коп., фазаны по 40–50 коп. штука; клубника-виктория — 3 коп. фунт; виноград — 3–4 коп. фунт; мясо — 10 коп.; рис — 5 коп.; арбузы и дыни — 10–15 коп. штука; русское масло — 15–20 коп. фунт; паюсная икра — 1 р. фунт и т. д. Извозчики брали за конец по городу по 20 коп.

На базаре существовал особый институт тащишек, от слова «тащить». Этой профессией занимались мальчишки, но иногда и бородатые сарты. Они неустанно приставали к закупающим продукты кухаркам:

— Барына! Панэсу! Барына, тащишка панэсу!

Кухарка возвращалась «барыней», сопровождаемая тащишкой с корзиной, и гонорар тащишки был баснословно дешев. Тащишки применялись на базаре и для мелких поручений: навести где-либо нужную справку, позвать извозчика и т. п.

Туземный город

Совершенно иной — и характерный для азиатского города — вид имел туземный или старый город.

Внешне — сплошное царство глины. Узенькие и часто извилистые улички и переулки — сплошные коридоры из глины. Иные улички очень узки — двум арбам и не разъехаться.

Заблудиться в чрезвычайно сложном лабиринте мелких уличек — постороннему ничего не стоит. Но не прямы и главные артерии города.

В глиняные дувалы, которыми окаймлены все улицы, часто входят, возвышаясь над дувалами, задние стены жилых сакель. Редко когда попадется в них маленькое окошко на улицу. Чаще — обитатели вполне скрываются от постороннего мира.

А внутри, за крепкими воротами, — азиатский уют и своеобразное благоустройство. Его замечаешь, когда на минуту откроются ворота, чтобы пропустить хозяйскую арбу.

Глинобитная сакля с террасой, при сакле — служебные постройки, а за ней — двор с садиком. Во дворе — почти обязательна обсаженная деревьями лужа воды, в виде купальни или прудика, — хауз. В таком хаузе каждый правоверный моет себе пять раз в день руки, а то и голову, ноги, а также иные, не называемые в литературе, части тела, которые правоверные омывают перед молитвой. В эту же воду сморкаются, плюют, и эту же воду часто и пьют. Мусульмане верят, что вода все растворяет: она не может загрязниться.

Неудивительно, что питьевая вода из таких хаузов служит источником разных заболеваний. Одно из них бывает, когда в организм попадает зародыш ришты[275]. Тогда под кожей развивается длинный, в несколько десятков сантиметров, нитевидный червь, который вызывает очень болезненные ощущения. Впрочем, туземным «лекарям» иногда удается весьма ловко избавить больного от ришты. Они пользуются тем, что из чирея выступает конец ришты. Захватив его щепочкой, «доктор» весьма медленно и постепенно извлекает червя, накручивая его на щепочку. При неудаче этой операции — разрыве навертываемого червя — происходит заражение раны, часто смертоносное.

Море плоских крыш над саклями разнообразится невысокими минаретами мечетей, также глинобитными, серыми. Только изредка попадаются в Ташкенте мечети покрупнее. Издали или с высоты это царство глины разнообразится зеленью садиков.

Грязь на улицах — страшная. Шоссирована только главная улица. Остальные, при глинистой почве, обращаются осенью и весною в густой кисель, а в теплое время покрываются подушкой пыли.

Удивительно, как это сарты умудряются проходить по своим уличкам при такой грязи. Ходят они в высоких мягких сапогах, на которые надевают кожаные калоши, на каблуках, без задков. Калоши вдеваются на ногу, как туфли. Сарты оставляют эти калоши, входя в дом, в прихожей или на крыльце.

Обычный экипаж в старом Ташкенте — арба с высокими колесами. Но сарты всех возрастов, до самых старых бабаев, ездят верхом. Однако сартянок на лошади никогда не попадалось, в противоположность киргизкам, которые постоянно гарцуют по-мужски верхом, с открытыми лицами.

Центральное место старого Ташкента — его базар. Он охватывает, кроме площади, несколько ближайших переулков. Базар — открытый, но часть его, на некоторой высоте над домами, прикрыта навесом, защищающим толпу при непогоде.

Жизнь на базаре бьет ключом. Здесь — все необходимое для туземца. Много покупалось здесь и русскими — частью съестные продукты, частью азиатские вещи. Все это бывало здесь дешевле, чем в русской части города.

На порогах лавчонок сидят на корточках торговцы в халатах, в тюбетейках или чалмах, и сидят спокойно, терпеливо, бесстрастно — иногда часами, пока к ним не зайдет покупатель.

Или соберутся вместе несколько купцов. Сидят, покуривая кальян, и молчат в созерцательном настроении, только изредка обмениваясь незначительными словами.

Любимое, однако, место для сидения сартов — это их чайхана. В таких чайных обязательно устраивается навес над открытой террасой, а внутри — диванчики.

На террасах восседают на корточках сарты. Чайханчи (владелец чайханы) или его малайки подают гостям чай в чашках без блюдечек: сарты держат чашки снизу концами пальцев. Потребляют они чай в громадном количестве. Этим делом занимаются часами, сидя со внешним невозмутимым спокойствием, как будто ничем не интересуясь; на самом деле зорко следят за происходящим на улице.

Здесь же, в чайханах, или в особых шашлычных, можно получать шашлык. Кусочки баранины мелко режутся, нанизываются по дюжине на тонкие металлические заостренные палочки-вертела и жарятся на углях. На этих же вертелах шашлык и подается гостю.

Наиболее, однако, излюблен сартами их палау — рисовый плов, приготовляемый на бараньем сале в котлах, но так, что рис остается рассыпчатым. К рису добавляются куски баранины, морковь, изюм, лук и сушеные абрикосы — урюк. Прибавляется еще перец и получается действительно вкусное блюдо.

Сарты любят и свои пельмени, приготовляемые из баранины с большим количеством бараньего сала.

Летом же их любимым блюдом являются дыни, притом обыкновенно большие, длинные, так называемые арбакешные дыни. Они велики, дешевы, но мало вкусны — не сочны; напоминают огурец, только что сладки.

Часто, бывало, видишь летом обед простолюдина-сарта, чернорабочего — мардакера или арбакеша: одна или две сартовские лепешки и большой кусок дыни; этот неприхотливый обед запивается грязной водой из мимо текущего арыка.

В зимнее время — а холода здесь доходят до 30 градусов мороза (по Ц[ельсию]) — бедные сарты сильно мерзнут. Печей в саклях у них нет, а устраивается подобие жаровни — мангал. Железное ведро на маленьких ножках заполняется горячими углями, закутывается одеялом. Под это одеяло сарты протягивают руки и ноги; спина же остается на холоду.

В теплое время года сарты очень любят посещать свои чайханы, устраиваемые в садах.

В сапфирной мгле мне Чай-ханэ видна.

Фонарь горит, зовя призывом алым,

За ним другой… Как грузным опахалом,

Пахнула страстью древнею страна.

Задел халат меня в проходе тесном…

Куда иду я в городе безвестном?

Я чую дых и запах душных губ.

Меня влекут посулами дурманов

Глухие стоны томных барабанов

И хрипы напрягающихся труб[276].

Во внутреннем помещении чайханы происходят скрываемые от русского полицейского глаза развлечения сартов с бачами. Это — мальчики в нежном еще возрасте. Танцами, кокетством и ласками они доводят страсть бородатых сартов до полного исступления.

Уже город заснул, жизнь на улицах замерла, как будто все спит… Но жизнь кипит в закрытых от постороннего глаза внутренних дворах садовых чайхан. Слышится заунывная восточная музыка и удары бубна. Под них пляшут в чайханах разряженные, точно женщины, мальчики. При особо сладострастных телодвижениях танцоров далеко по окрестностям разносится дружное, восторженное взвизгивание. Кончая пляску, бача обращает свое внимание на ком-либо одном из зрителей. И избранник, осчастливленный лаской мальчика, удаляется с ним в укромное помещение насладиться любовью. А его сопровождают злобные и завистливые взгляды менее счастливых соперников.

Развлечения с бачами были запрещены русской властью. Но они так сильно въелись в нравы народа, что вывести их тогда еще не было возможно. К тому же присутствие бачей чайханчи маскировали тем, будто это — просто мальчишки для услуг в их чайханах.

То, что связано с жизнью женской части семьи, от постороннего мужского, а тем более от гяурского глаза, тщательно скрывалось.

Женщины на улицах видны бывали часто, но вид их был безобразен. Длинные серые халаты, вроде балахонов, а на лице висит, спускаясь до колен, точно хобот слона, темная грубая сетка — фаранджа. Русские дамы, посещавшие знакомых сартянок, рассказывали, что под халатом — по крайней мере летом — женщины носят только лишь длинную рубаху. Зимою же сартянки надевают на себя по несколько халатов. Между прочим, в связи с сильно развитым шелководством, сартянки часто носят под мышкою коконы, чтобы отогревать их своим теплом.

Женщины навещают друг друга, уединяясь в гаремы. При таких условиях святость супружеских прав тщательно оберегается; измены кажутся невозможными.

На деле бывает иначе, увы! Нередко поклонники красавиц сами наряжаются в женский туалет и великолепно проникают к своим дамам в гаремы, под самым носом у ревнивого мужа. Бедняга ничего поделать не может. Прикоснуться к чужой женщине, поднять ее вуаль — тяжкое преступление против обычая. На это не отважится и отчаянный ревнивец.

Не раз бывало, что встречаешь одиноких женщин в малолюдных переулках. Они не закрывают лица, а весело улыбаются незнакомому гяуру. Но, если только вдали заскрипят колеса туземной арбы или послышится топот лошади, на лицо мгновенно натягивается темная сетка.

Окрестности Ташкента были населены главным образом сартами и киргизами. Первые кроме самого Ташкента жили еще в окрестных кишлаках; киргизы же, за редкими исключениями, вели кочевую жизнь.

Сарты — народ смирный, трудолюбивый и очень склонный к торговле. Подобно китайцам, каждый сарт в душе мечтает стать купцом.

Поденные рабочие-сарты, мардакеры, на земляные работы являлись со своими кетменями — большими круглыми лопатами, приделываемыми к рукояти под прямым углом. К маневрированию этим инструментом надо привыкнуть, тогда он себя оправдывает более, чем обыкновенная наша лопата.

Но как рабочая сила сарты неважны. Силы у них мало, и русские рабочие в данном отношении их превосходили. Быть может, это зависело от скудного питания чернорабочих сартов.

Очень любили сарты устраивать бои петухов и перепелов. Последних сарты часто выращивали у себя на груди, под халатом, не расставаясь с ним целый день. Перепела при таких условиях привыкают к своим хозяевам. В чайханах посетители выпускают перепелов на взаимный бой и увлекаются этим спортом. Развлекаются иногда и борьбой своих силачей — палванов.

У туземного населения чрезвычайно развито было почтение к старшим, особенно же к духовенству, к муллам и к святым — ишанам. На этом большевики, в первый период захвата власти, сильно здесь споткнулись, когда попробовали применить те же приемы антирелигиозной борьбы, которые им удались среди других народов России.

Киргизов было много меньше, чем сартов. Народ этот — с хитрецой, себе на уме. Женщины у них всегда ходили с открытыми лицами. Своим женщинам киргизы нередко давали самые поэтические имена.

В общем население было удивительно законопослушное, и управлять им было легко: нельзя и сравнивать с Кавказом. Басмачество, получившее такое развитие во время большевизма, этим последним и было вызвано к жизни. Оно было по преимуществу борьбою с советской властью. В ту же пору разбои были единичными и весьма редкими исключениями.

Администрация иногда злоупотребляла легкостью управления этим населением. Например, возник обычай перед проездом важных лиц летом по пыльной дороге сгонять на два-три дня население окрестных кишлаков для поливки дороги. Это мотивировалось желанием поднять престиж власти. Доходило до того, что население вынуждено бывало поливать дорогу и перед проездом семейства генерал-губернатора или властей поскромнее и даже, что может быть наиболее возмутительно, перед проездом путешественников иностранцев. Не стеснялись отрывать людей в самое горячее рабочее время. Воспитанные поколениями в повиновении власти, сарты и киргизы внешне не проявляли недовольства. Этот порядок был выведен в самом конце века по приказанию генерал-губернатора Н. А. Иванова.

Мы застали население Туркестана на переломе от прежней честности и покорности власти и своим старейшинам к новым нравам, которые сюда принесли русские солдаты и кавказцы.

Поучительна история Джурабека.

Джурабек

Гроза над Самаркандом разразилась внезапно.

Русские войска, занявши старинный город, оставили в нем лишь небольшой гарнизон. Опасаться было некого. Население — мирное, рабочее. Малобоеспособное войско сартов уже разгромлено. Отряды двинулись на запад, к Катта-Кургану[277] и Бухаре.

Внезапно Самарканд оказался обложенным большими неприятельскими силами. Это секретно подобрался налетом из Бухары, с двадцатитысячным отрядом, шахрисябский бек, Джурабек.

Началась героическая борьба. Положение нескольких сот человек, составлявших самаркандский гарнизон, было критическое. Три дня длились бои с резней, и ряды защитников совсем поредели. Предстояла сдача изнуренного неравным боем гарнизона. А потеря только что завоеванного Самарканда произвела бы на страшно впечатлительном Востоке весьма невыгодный для русского престижа эффект.

Но как-то удалось уведомить о грянувшей грозе русский отряд в Катта-Кургане. Спешно возвратившиеся подкрепления отогнали орды Джурабека.

Слава о лихом джурабековском налете, тем не менее, широко разнеслась по создающим общественное мнение базарам Азии. Он мог бы пожинать лавры… Но, увы, судьбы людские изменчивы! Бек Шахрисябза Джурабек и правитель более скромной бухарской области Бабабек[278] навлекли на себя чреватый грозными последствиями гнев эмира бухарского[279]. Спасая жизнь свою, надо было бежать. Оба бека, в сопровождении своих близких, бежали в Фергану, под покровительство кокандского хана[280].

Владыка Коканда, считаясь с непобедимостью в Азии русских, проявил в отношении беглецов покровительство особого рода. Приказал бросить бежавших беков в азиатскую тюрьму, яму-клоповник. А сам послал гонца к туркестанскому генерал-губернатору К. П. Кауфману:

— Ваши враги, Джурабек и Бабабек, сидят у меня в яме. Если угодно «полуцарю», я посажу их на кол, а головы их пришлю в Ташкент!

Кауфман ответил:

— Он сам желает произвести эту операцию. Пусть хан пришлет к нему невредимыми обоих арестованных!

Кокандский хан не посмел ослушаться.

Джурабек и Бабабек, ожидавшие за самаркандскую резню лютой казни, были доставлены к генерал-губернатору. Кауфман их обласкал и предоставил полную личную свободу. Более того, потребовал от бухарского эмира возвращения обоим бекам конфискованного имущества.

Эмир поартачился:

— У Джурабека еще кое-что было, а у Бабабека был лишь кобылий хвост…

Однако вынужден был обеспечить обоих беглецов.

А беглецы стали самыми горячими приверженцами России. Оба они, особенно весьма умный Джурабек, оказывали не один раз русской власти весьма важные политические услуги.

Вскоре оба они получили офицерские чины. Мы застали Джурабека полковником, а на коронацию Николая II он стал и генералом[281].

Значение этой меры Кауфмана, при впечатлительности азиатов, было огромное. И оно выгоднее отразилось на отношении к нам фанатиков — покоренных, чем, быть может, выигранное сражение.

Замена бухарского халата генеральским мундиром не сделала Джурабека смешным. Его мощная фигура, с лицом, на котором выделялся слегка приплюснутый нос, была довольно картинной.

В Ташкенте у Джурабека были два имения. Одно — великолепный дом в восемь комнат, на границе между русским и туземным городами. При этом — дивный сад, десятины в полторы, и большой цветник. По азиатскому обычаю при доме было много всяких служб, конюшен и пр.

Этот дом я нанимал у Джурабека, и мы прожили в нем два года.

Общение с Джурабеком доставляло известное удовольствие. По-своему это был очень образованный человек. Он часто возился с арабскими книгами и делился впечатлениями о прочитанном. По русской письменности Джурабек был слаб, но в русском обществе, благодаря природному уму и такту, ложных шагов не делал.

Уважением среди сартов он пользовался громадным. Оно переносилось и на его имение. Например, вход в наш дом вовсе не запирался, даже простого крючка не было. Войти мог всякий, особенно ночью… Но не сознававшие за собою на то права — не входили. Ведь это же дом Джурабека!

Не один раз оставляли мы на ночь на громадной открытой террасе, выходившей в сад, ковры, посуду, иногда даже не убирали и серебра. Ни разу ничто не пропало, несмотря на открытый доступ в сад.

Впрочем — одно исключение. В саду было много пармских фиалок. И мальчишки-сартята, ранним утром, когда мы спали, перелазили через дувал, воровали, сколько могли, фиалок, а затем продавали их в городе. Иной раз проказники на улицах предлагали и нам:

— Фиалки из сада Джурабека!

Сам Джурабек переселился в другое свое имение — на дачу, в восьми верстах от Ташкента, на речке Карасу. Здесь у него также был дом, хотя и более скромный, со множеством служб и с еще большим садом, чем в городе. При нем всегда жило с десяток родственников-челядинцев.

Казалось, уважение к Джурабеку — беспредельно. Но уже после нашего выезда из Ташкента, около эпохи первой революции, осенней ночью пробралась в его дом на Карасу шайка грабителей. Зарезали старика, порезали кое-кого из челяди и ограбили что могли. Это были, по-видимому, кавказцы, но не без участия и сартов, посягнувших на столь уважаемого в народе бека.

3. В Ташкентской обсерватории

Первые шаги

Назначение в военное ведомство — Ташкентская обсерватория состояла при военно-топографическом отделе штаба Туркестанского военного округа — меня немало смущало[282]. От ранней молодости я был настроен против военщины. Судьба же заставила меня прослужить чиновником военного ведомства целых семнадцать лет!

На другой день по приезде в Ташкент облекся я в отвратительный парадный мундир военного чиновника, с высоким стоячим воротником, с петлицами, шпагой и пр. и поехал представляться ближайшему начальству. Им, по должности заведующего Ташкентской обсерваторией, был тогда полковник Генерального штаба, геодезист Дмитрий Данилович Гедеонов.

Толстый-претолстый, черноглазый, с громадной головой, уже с проседью. Говорил быстро, задыхаясь от ожирения.

Гедеонов тотчас же повел меня осматривать новый фотографический рефрактор (астрограф), для работ с которым я, собственно, и был назначен. Этот инструмент, прекрасно построенный — механическая часть принадлежит знаменитой фирме Репсольда в Гамбурге, а объективы отшлифованы бр[атьями] Анри в Париже, — за десять лет работы в Ташкенте я полюбил, точно живое существо. Но теперь, благодаря своей молодости, я тотчас же сделал существенный промах, который впоследствии имел для меня серьезные последствия.

Не понял я сразу, что постройка башни для астрографа и установка, не дожидаясь моего приезда, этого инструмента — составляли для Гедеонова и занимавшую его игрушку и, вместе с тем, повод к служебной для себя рекламы. Не угадал я и совершенно исключительного самолюбия Гедеонова. Он ждал, что я приду в восхищение от всей его подготовительной работы, хотя бы и в области, с которой он — геодезист — был недостаточно знаком. Я же проявил молодую добросовестную прямолинейность: похвалил то, что было действительно хорошим, но покритиковал показавшееся мне малоудачным.

На лицо Гедеонова легла тень; он стал сразу менее приветлив. А впоследствии бросил мне упрек.

— Я всю душу вложил в устройство башни астрографа, а вы и этим не остались довольны!

Слишком поздно понял я свою ошибку.

Следующим, по восходящему порядку, моим начальством был генерал Станислав Иванович Жилинский, начальник военно-топографического отдела. Мы к нему на другой день, вместе с Гедеоновым, и направились.

Еще накануне Гедеонов бросил мне несколько весьма недружелюбных замечаний по адресу Жилинского. Он наперед хотел меня настроить враждебно против последнего. Мне стало ясно, что между ними — нелады и что Гедеонов готовит во мне для себя союзника.

Из-за стола поднялась тучная генеральская фигура, с заплывшим лицом и суженными глазами, почти совсем лысый. Пискливо-визжащий возглас:

— О-очень раад! Ждем все ваас…

Гедеонов, представив меня, поспешил демонстративно уйти, а Жилинский стал приветливо беседовать.

Жилинский был «старый туркестанец»; тогда это в Ташкенте считалось большим плюсом при оценке человека. Начал он службу здесь молодым капитаном Генерального штаба, геодезистом, — да так и застрял на всю жизнь под туркестанским солнцем. Ему во многом обязана была своим возникновением и Ташкентская обсерватория, хотя с обоими первыми заведующими ею, сначала с И. И. Померанцевым, а затем с Д. Д. Гедеоновым, — Жилинский сильно не ладил.

Служа так долго на окраине, Жилинский понемногу отставал от былой своей интеллигентности. Окончил он и университет, и академию Генерального штаба[283] — по геодезическому отделению. Но почти все свои знания порастерял. Знал, в сущности, только то, чем непосредственно руководил, — работы военно-топографического отдела.

Постепенно он избавлялся и от излишних, стеснявших его, предрассудков. Так, например, созданная им же обсерватория, с ее громадным парком, прежде всего служила для хозяйственных личных нужд Жилинского. Из-за этого он главным образом и не ладил с заведующим обсерваторией. Но, сознавая в данном случае свою формальную слабость, он понемногу сдавал позиции. Раньше для него на обсерватории существовали парники, оранжереи и пр.; теперь же оставались только остатки былого.

Были за ним и другие, плохо скрываемые грешки; чувствуя их за собой, он был снисходителен к грешкам подчиненных. Только, мол, не попадайтесь! Но какими все это теперь представляется невинными пустяками, по сравнению с явлениями большевицкого погрома России. А тогда и это возмущало.

Уже в пожилых годах Жилинский женился.

Его друг, генерал Н. И. Корольков, впоследствии сыр-дарьинский военный губернатор, обратил внимание С. И. на интересную молодую особу, жену одного из своих подчиненных. Сам пожилой холостяк, Корольков был большим поклонником женщин. Но он придерживался этического правила: не ухаживать за женами подчиненных!

Жилинский чувствовал себя свободным от такого стеснительного предрассудка. Он перевел мужа пленительной дамы под свое начальство, затем устроил его развод и женился на этой даме.

Так как С. И. Жилинский отнесся ко мне, совсем молодому еще человеку, хорошо, сам стал бывать у нас и ввел в свой дом, то нам привелось наблюдать его семейную жизнь.

В ту пору Евгения Константиновна Жилинская была уже сильно перезревшей красавицей. После жизни, в которой она — как рассказывали — мало отказывала себе в удовольствиях, она впала в ханжество. Не имея детей, она, между прочим, завела целый выводок собачек, и эти животные, страшно избалованные, вечно валявшиеся на диванах и без церемонии вскакивавшие ко всем на колени, вызывали в гостях негодование. Однако приходилось все это принимать с приятной улыбкой.

Евгения Константиновна еще и пела. Она не слишком пленяла своим талантом гостей, но неизменно влюбленный в нее муж всегда оставался в восторге. Глядит на поющую жену осоловевшими глазами, а когда она кончит, громче всех восторгается гнусящим голосом:

— Аах, Женя, как это у тебя хорошо вышло!

На общественные отношения Жилинский смотрел глазами жены. Кем она довольна, — рассыпается в любезностях и Станислав Иванович, и наоборот.

Военные топографы

Здесь, в военно-топографическом отделе, я впервые встретился с моими будущими сослуживцами. В комнатах отдела все было заставлено столами, на которых разрисовывали свои планшеты военные топографы[284] — люди в черных форменных мундирах, с синими воротниками. Это были, главным образом, гражданские чиновники: офицеров между ними было мало — только более пожилые. Тогда военно-топографическое дело временно переживало «гражданский» характер. Позже произошла реформа в сторону милитаризации, и молодые топографы были уже исключительно офицерами. Они носили красивый мундир, с белыми аксельбантами.

Первое впечатление от общения с военными топографами было странное. Била в глаза малая их интеллигентность. Правда, встречались некоторые исключения, но довольно редкие. Выглядели они как-то нескладно, лица у большинства неприветливые. Более близкое знакомство с этими моими сослуживцами подтвердило первое впечатление: большая часть военных топографов была малокультурна, как-то сера. Быть может, это являлось последствием их тяжелой работы в глухих местах, за которой они проводили половину своей жизни. Но таковы же в общем были и их жены.

Вспоминаю обед на именинах у моего ближайшего сослуживца полковника Залесского. Приглашено человек пятьдесят гостей. Столы обильно заставлены закусками и напитками. Подкрепившись у столов, гости засаживаются за карты, и уже целый день не встают из‐за столов с зеленым сукном. Время от времени денщики приносят что-нибудь вновь зажаренное: телячий окорок, поросенка и т. п. Хозяйка режет на куски и раздает еще не насытившимся. Так повторяется в течение дня несколько раз.

Дамы и мужчины — все пожилые — мило пикируются:

— От вас, женщин, всегда псятиной пахнет!

— А от вас, мужчин, вечно козлом воняет!

Все довольны этим словесным турниром.

Каждый год весной работы военно-топографического отдела посылались на «смотр», в Петербург. Там скоплялись работы со всех военно-топографических округов России. Один год работы представлялись государю, другой — дело ограничивалось смотром военного министра.

В те годы, когда предстоял смотр государя, работы возил сам Жилинский. На смотр же министру их возил кто-либо из умеющих угодить начальству топографов. Но как-то случилось, что Жилинский на высочайший смотр поехать не смог, а командировал с работами топографа Глаголева. Последний вернулся сияющий и счастливый:

— Доложил я государю все, что было нужно, о работах. Он остановился передо мною: «Давно ли вы служите в Туркестане?» — «Двадцать семь лет, ваше императорское величество!» Он посмотрел на меня такими ласковыми глазами и говорит: «Благодарю вас».

Неудивительно, что Николай II, так умевший мимоходом очаровывать, трафаретной благодарностью нарушил данным им счастьем покой скромного провинциального чиновника. Но удивительно, как эта невинная радость Глаголева была испорчена завистью сослуживцев! «Благодарю», сказанное одному из них царем, им казалось каким-то необыкновенным отличием. Трудно было им это переварить… Начались ссоры с Глаголевым, интриги, мелкие подкопы… На Глаголева жалко было смотреть: осунулся, изнервничался, и, когда говорил на эту тему, на глазах его я замечал слезы.

Пасха

Через несколько дней, после нашего приезда, наступила Пасха.

Великолепная теплая апрельская ночь. Одна из таких, что не забываются. Звезды нависли яркими светочами на темном бархате неба, а на земле — иллюминация.

Приземистый, но поместительный военный собор[285] полон избранной публикой. Все нотабли Ташкента! Церковь не вмещает всех, и нарядные группы — дамы в светлых летних туалетах — расположились на террасах собора.

Из церкви несется «Христос Воскресе». А кругом, в сквере, все залито непрерывным бенгальским светом. И в этом свете деревья вокруг собора принимают чарующие формы.

После заутрени все военные, а также старшие чины гражданских ведомств потянулись через площадь к «белому дому» — резиденции генерал-губернатора и вместе с тем, командующего войсками округа. Им был тогда барон А. Б. Вревский.

Спеша занять места — а их хватило на всех, — мундирная публика расселась за длинными столами, обильно заставленными пасхальными яствами и питьями.

Сутулясь, Вревский молча обходил столы с объедающимися. Видно было, что ему здесь крайне скучно, что он тяготится этими обязательными для него гостями, которые так наедались за казенный счет, как будто они вообще голодают.

Начало работ

Вскоре я приступил к астрономическим работам. В это дело я внес всю энергию, которая возможна только в ранней молодости.

Условия работы были для меня крайне неблагоприятны. Жили мы в самом городе, и наша квартира была верстах в трех от обсерватории. Туда же ездить приходилось часто по два, а иногда и по три раза в день. Ночами я работал нередко до рассвета, а днем приезжал для проявления астрономических фотографий, для лабораторных работ и занятий в библиотеке.

Эти поездки были далеко не легки, особенно осенью и зимою. Некоторые улицы, а более всего дорога в переулке, ведущем на обсерваторию, обращались в глинистое, трудно проезжаемое, болото. Пока было возможно, я ездил на своей пролетке; при этом экипаж до самих осей погружался в грязь, а колеса обращались в грязевые диски. Один раз я опрокинулся, вместе с экипажем, в это болото; однажды кучер на передних колесах уехал по грязи вперед, а я на задних колесах и сидении застрял в грязи.

Иногда дорога становилась для моего экипажа вовсе непроезжей, и тогда мне приходилось преодолевать ее верхом. Это было совсем неудобно при тех весьма тонких движениях, которые надо производить пальцами при работе точными инструментами. Рука от поводов лошади уставала, и уже не было в ней‚ после трудной верховой езды, столь необходимой твердости. Не вспоминаю уже о грязи, доходившей выше колен лошади. Такой трехверстный путь занимал иногда в каждый конец более часу времени.

В жаркое время года приходилось на дороге совсем размякать от зноя и, кроме того, тонуть в облаках пыли. Вследствие езды в пыли с воспаленными, после работы, глазами, я получил болезнь, вызвавшую операцию глаза, для отскабливания наползавшей на зрачок пленки[286].

И даже мои кучера становились понемногу астрономами: с вечера начинали следить за облачностью. Если небо не разъяснится, я не поеду, и можно завалиться спать.

В те ночи, когда я почему-либо не ездил на обсерваторию, проводил дома всю ночь за наблюдениями переменных по яркости звезд, наблюдая их невооруженным глазом.

Вскоре, после начала работ, я получил от своего друга С. К. Костинского из Пулковской обсерватории письмо: «Военно-топографическое управление Главного штаба спрашивает у Пулковской обсерватории совета, чтобы такое вам предписать для обязательных наблюдений. Напишите, чем вы сами занимаетесь. Мы это самое им и укажем».

Но, не дождавшись замедлившего, благодаря переписке со мною, ответа от Пулкова, Военно-топографическое управление отправило мне предписание. Незадолго перед этим Байли, в Южной Америке, обнаружил переменные звезды в некоторых звездных скоплениях. Мне и предписали наблюдать эти скопления. К сожалению, военное начальство не сообразило, что часть этих скоплений видна лишь в южном полушарии Земли, и мне, для исполнения предписания начальства, пришлось бы переселяться в Африку или Южную Америку.

Мое отношение к делу вызвало к себе внимание в ташкентском обществе и при том разного характера.

Штат обсерватории состоял тогда из трех лиц, уже давно к тому времени на ней устроившихся: заведующего — Д. Д. Гедеонова и двух его помощников: по астрономической части П. К. Залесского и по метеорологической Я. П. Гультяева. Под влиянием южного солнца и других благоприятствующих тому обстоятельств они уже давно отвыкли работать. В астрономических обсерваториях вообще, кроме первоклассных и совершенно исключительных, обыкновенно очень мало работают. Здесь это было, пожалуй, еще больше, чем в других местах, и в городе об этом хорошо знали.

Моя работа казалась таким контрастом с бездействием остальных трех, что это не могло не вызывать в них легко объяснимого раздражения и неприязненного ко мне чувства.

Наоборот, и в городском обществе, и у моего начальства, то есть в высших военных кругах, молва о моей молодой научной энергии вызывала к себе симпатии и уважительное отношение, оставшиеся неизменными в течение всех десяти лет нашего пребывания в Ташкенте.

Между прочим, обращало общее на себя внимание парадоксальное положение дел с квартирами. Все трое сослуживцев имели каждый в своем распоряжении по дому-особняку. Например, бездетный тогда еще Гедеонов, вдвоем с женой, занимали дом в семь больших комнат. У меня же, единственного, в сущности, тогда научно работавшего на обсерватории, приюта на ней не было.

Естественно возник вопрос о постройке дома и для астрофизика. Три года тянулась бесплодная бюрократическая переписка. На четвертый год совет туркестанского генерал-губернатора[287], отнесясь к делу не с формальной стороны, а по существу, вынес постановление, что постройка дома на обсерватории для астрофизика, как облегчающая его научную работу, является краевой нуждой, а потому ассигновал средства из земских сумм края на его постройку — в виде аванса; а потом, когда дом был построен, потребовал возмещения этого аванса в Петербурге, от Военного [министерства] и Министерства народного просвещения. Так, только на пятом году работы, я попал в подходящую для нее обстановку.

Д. Д. Гедеонов

Несколько слов о моих ближайших сослуживцах:

Заведующий обсерваторией Д. Д. Гедеонов не был слишком мудрым, однако не был лишен и способностей. Как и все офицеры Генерального штаба, а особенно геодезисты, он не имел нужды очень заботиться о своей карьере. Геодезистов в России было мало, а высоких геодезических постов относительно много. Карьера каждого была обеспечена в порядке простой очереди.

Служба на обсерватории не была тяжела. Все трое — Гедеонов, Залесский и Гультяев — собирались на обсерватории в 11½ часов утра, обменивались городскими и служебными новостями, ровно в полдень подавали электрический сигнал в крепость, откуда раздавался полуденный пушечный выстрел, — и, за редкими исключениями, на этом дневная служба и заканчивалась. Если случалось почему-либо задержаться на полчаса, П. К. Залесский жаловался

— Как мы сегодня долго «служили»!

Главным и любимым занятием Гедеонова было показывание неба приезжающим на обсерваторию гостям, — особенно старшим военным чинам и их семействам. Нередко бывало, что такая компания проведет весело время в военном клубе, поужинает… А спать еще не хочется. Что же делать?

— Поедем на обсерваторию!

Такие поездки особенно участились со времени установки нового рефрактора — астрографа. Гедеонов показывал в него небо своим гостям, и астрограф стал любимой его игрушкой. Но затем приехал я, и инструмент перешел в мои руки для научной работы. Наезды праздных гостей, однако, продолжались. Гедеонов водил их ко мне в башню, мешая работать. Я стал протестовать. Из-за этого у меня возникла первая серьезная коллизия с начальством. Генерал Жилинский стал в данном вопросе решительно на мою сторону, и Гедеонову пришлось уступить. При своем болезненном самолюбии он не мог мне этого простить.

В результате легкой службы и беспечальной жизни Гедеонов стал очень уж сильно полнеть. К тому же он обладал колоссальным аппетитом. Жена моя, по роли хозяйки, бывала в большом затруднении, когда он неожиданно попадал к нам на ужин.

Причину своих сильных неладов с Жилинским Гедеонов объяснял мне несколько односторонне: во всем, де, виновны личные отрицательные качества Жилинского. Впрочем, к натянутым отношениям с начальством Гедеонов относился спокойно.

— Все равно, своего я дождусь! Жилинский уже стар и долго служить не сможет. Рано или поздно, а я буду здесь начальником военно-топографического отдела!

Как-то в церкви он увидел хорошенькую, черноглазую барышню, стрелявшую глазами. Гедеонов пленился и тогда же, как он мне рассказывал, решил:

— Она будет моей женой!

Барышня была дочерью скромного военно-топографического чиновника Никитина. Брак с таким женихом, начальством отца, казался ослепительной карьерой. Они повенчались. Д. Д. все время оставался влюбленным в жену.

По внешности они казались странной парой: он — огромная фигура, толстяк; она — ниже среднего роста, щупленькая. Чтобы похудеть, он стал усиленно кататься на велосипеде, и было страшно за машину, несущую такую тяжесть. Остряки, причем, уверяли, что это — велосипед по особому заказу. Похудеть ему все же не удавалось.

Много времени спустя, когда у Гедеоновых было уже двое детей, у нее открылся туберкулез. Она должна была лечиться в Крыму. И оба они умерли, хотя и в разных местах, но в один и тот же день. Она — в Крыму, от туберкулеза, он — в Ташкенте, от брюшного тифа, которым он заразился, возвращаясь в Туркестан, после посещения больной жены.

П. К. Залесский

У самого въезда в парк обсерватории стоит дом, тогда предоставленный помощнику заведующего по астрономической части П. К. Залесскому.

Грузная, упитанная фигура… Расхлябанно шагает, позванивая шпорами, и зорко оглядывается недоброжелательными глазами. Поляк и католик, ставший затем православным. При начальнике-католике генерале Жилинском посещал костел. По его уходе ревностно посещал православные богослужения.

Никто, кажется, не входил и не выходил из обсерватории без участия в этом семьи Залесских. Особенно это казалось прислуги. Залесские их часто перехватывали, угощали и расспрашивали об интимной жизни нас, их хозяев.

Гедеоновы жаловались:

— Залесский лучше нас знает, что и где находится у нас в кладовой… Сам об этом нам говорил…

Сюда же должен был заходить сторож-сарт, относивший и приносивший почту на обсерваторию. Не считая, должно быть, вследствие долгой привычки, это предосудительным, Залесский сам рассказывал мне содержание посланного как-то нами в Петербург письма.

В научном отношении он был весьма слабой величиной. Наука интересовала его лишь как дойная корова. Залесский, впрочем, и не претендовал на какую-либо научную роль. Военный топограф по образованию, но относительно способный, он только натаскался на простейшие астрономичекие и геодезические работы.

Его устремления сводились к извлечению из службы возможно больших выгод. Ловкий и хитрый, он сумел заслужить благоволение Жилинского, особенно в деле извлечения последним пользы из земельного участка обсерватории. Отвечая настроению начальства, Залесский был сначала в дурных отношениях с Гедеоновым. Когда же Жилинский стал болеть и, очевидно, должен был уходить, Залесский сумел обойти Гедеонова и заслужить его расположение. При таких условиях он всегда играл роль главной скрипки на обсерватории.

От усмотрения начальства зависели его служебные астрономические командировки, целью которых являлось определение положения опорных пунктов, нужных для картографии края. Это были весьма выгодные командировки. Кроме крупного личного путевого довольствия Залесский получал в свое распоряжение 15–18 казаков стоявшего в Ташкенте Оренбургского казачьего полка[288], для помощи при работах и для личной охраны. Суммы на довольствие казаков выдавались фактически бесконтрольно в хозяйственные руки Залесского. Контроля за его деятельностью вообще не бывало. Помню случай, когда Залесский считался работающим где-то далеко, в Ферганской области, а на самом деле я застал его мирно проживающим в своей семье, в Ташкенте.

Эти астрономические поездки были настолько выгодны, что Залесский ездил все теплое время года. В результате, в мое время, он уже наопределял в Туркестане, где картографические работы были лишь в зачатке, столько астрономических пунктов, сколько их было в ту пору определено на всей громадной территории Североамериканских Соединенных Штатов, с широко развитой картографией. Но его определения иной раз мало имели значения. Помню, например, его тщательное определение географической широты и долготы «одиноко стоящего дерева». Завтра кочевники могли это одинокое дерево срубить или сжечь, и дорогое определение пункта пропадало зря.

На самой же обсерватории Залесский определял раз десять в год астрономическое время, да иногда давал сигнал в крепость о выстреле из пушки. Это было все.

Все свободное время — а его оставалось много — Залесский применял на хозяйничание. На 18 десятинах обсерваторского участка большая часть была под парком, а на остальной части были огороды, виноградник, громадный абрикосовый сад, разводилась спаржа и пр. Как-то выходило, что все продукты этого хозяйства поступали в личную пользу Залесского и лишь частью уделялись нужным ему посторонним обсерватории лицам. Гедеонов не имел интереса к хозяйству, был ленив и, хотя многое видел, но умышленно закрывал на это глаза.

Например, казенного отопления нам не полагалось, но Залесский возмещал это ежегодной вырубкой части парка. Дров получалось очень много, и Залесский делился ими с нужными лицами. Считая такой способ получения дров предсудительным, я от них обыкновенно отказывался, но один раз решил пошутить.

Приходит от имени Залесского смотритель обсерватории:

— На вашу долю, по разверстке, причитается восемь саженей дров. Можно ли их привезти?

— Везите.

Как раз вслед за этим я остался временно заведующим обсерваторией[289]. Даю смотрителю официальное предложение:

— Представьте мне разрешение начальства на вырубку дров, отчетность по их распределению и данные о сумме, которую я должен уплатить за дрова в казну.

Перепугавшийся смотритель стал от меня прятаться. Я приказал увезти дрова от меня прочь.

Вскоре возвратился Залесский. Мне он не сказал ни слова, но, очевидно, сильно струсил. Два месяца он, вместе с друзьями из военных топографов, также пользовавшихся этими дровами, составляли задним числом фальшивые акты об осмотре вырубленных дров, об употреблении их будто бы лишь на нужды казны, а самый приказ на вырубку парка приписали словесному распоряжению как раз перед этим умершего генерала Жилинского[290].

У меня коллизий с Залесским все же не бывало, — он был слишком умен, чтобы, зная свои слабые стороны, обострять отношения. Но он меня ненавидел из чувства зависти, которое в нем было господствующим. Он не мог, например, понять и не мог мне простить, почему и ташкентское высшее общество, и местные военные власти относятся ко мне не как к скромному военному чиновнику, титулярному советнику или чему-то подобному, а как к ученому, заслужившему с их стороны уважение. Например, сам «полуцарь», то есть генерал-губернатор, и сам бывает у нас, и семья его заезжает, а о нем, полковнике, они даже и не знают…

Поводом к зависти служил и построенный, под конец, для меня дом. Как позднейший по времени постройки, он имел и бóльшие удобства, чем дома старинной туркестанской постройки. Особенную же зависть вызывала ванна; она, впрочем, не давала покоя и другим на обсерватории… Из-за нее вышел анекдот:

В моем доме было устроено так, что в ванной комнате были установлены два водяных бака, отделенные переборкой. Один бак предназначался для астрофизической лаборатории, другой — для нужд дома. Казенный водовоз подъезжал каждый день и накачивал воду сначала в один бак, а затем в другой.

Во время управления Залесским обсерваторией я получаю формальное предписание:

— Водовозу мною запрещено подвозить воду для ваших частных нужд. Он будет качать воду только для лаборатории. А если вам нужна вода, заводите своего частного водовоза.

Ничего не возражая, я решил позабавиться. Воды нам не подвозят, а ванны мы принимаем по-прежнему. Откуда-то вода в дом проникает. Залесский знает об этом от нашей прислуги, которая тоже не понимает, откуда берется вода. Казенный водовоз клянется Залесскому Аллахом, что воды нам не накачивает, и это правда… Так продолжалось все время нашего пребывания в Ташкенте.

Дело было, разумеется, совсем простое: я перекинул, через перегородку, сифон между двумя баками. Водовоз, накачивая воду для лаборатории, не подозревал, как об этом не мог, по незнанию физики, догадаться и Залесский, что одновременно он накачивает воду и для квартиры.

Курьезно, что эта несчастная ванна не давала на обсерватории покоя еще много лет спустя. Когда началась большевицкая революция, чернорабочие сарты явились в квартиру астрофизика и вытащили из нее ванну. Она им вовсе и не понадобилась: валялась потом на участке обсерватории, и никто ею не пользовался.

Залесский впоследствии вышел в отставку, получив при этом генеральский чин, выстроил на скопленные деньги дом, однако вскоре умер[291].

Я. П. Гультяев

В научном отношении Гультяев был совершенный нуль. Он приехал в Ташкент на скромную роль смотрителя обсерватории. Тогда метеорологией края заведовал действительно дельный метеоролог Шварц. Но для дельного ученого обстановка здесь была трудновыносимая, и Шварц ушел. На открывшуюся вакансию напросился Гультяев. Метеорологии он подучился уже в Ташкенте, но работать научно вовсе не мог.

Неудивительно, что метеорология в Туркестанском крае, при его заведывании этим делом, стояла плачевно. Существовало, правда, еще от времен Шварца, десятка два метеорологических станций, но наблюдения на них производились не всегда добросовестно, благо контроля не было. О некоторых станциях определенно говорилось, что наблюдатели на них ленятся производить ранние наблюдения в семь часов утра, а записывают позже, что бог на душу положит. Это никого особенно не смущало, а менее всего Гультяева, относившегося к своим обязанностям чисто формально.

На самой же обсерватории все метеорологические наблюдения вел писарь, позже ставший смотрителем, Мартьянов.

В кругу топографов Гультяева любили благодаря уживному[292] характеру, нетребовательности и умению быть хорошим собутыльником, что в Туркестане в ту пору высоко ценилось. Правда, в результате лицо Гультяева приобрело постоянный багровый цвет, но о нем говорили:

— Гультяев — человек хороший!

Холостяк, обладавший избытком досуга, он постоянно пребывал в военном клубе и еще в разных иных веселых учреждениях, где об его присутствии ташкентцы догадывались по его лошади.

Это была очень известная в Ташкенте «пегашка». Старая уже лошаденка, она служила Гультяеву верой и правдой и под седлом, и в его старенькой тележке. Пегашка славилась тем, что подолгу, точно верблюд, могла оставаться без корма.

— Гультяев кормит свою пегашку старыми газетами! — острили над ним клубные завсегдатаи.

Одно лето он уехал в Россию, предоставив нам на лето свой дом. Пегашка у нас откормилась, раздобрела и стала не по возрасту резвиться. Надо было ее проездить, и жена велела запречь ее в пролетку.

Сначала все шло хорошо, но вдруг пегашка резко повернула, не повинуясь кучеру, подскакала к военному собранию[293] и остановилась, точно вкопанная.

Знакомые острили:

— Благодарите судьбу, Мария Николаевна, что она по привычке не подвезла вас к еще более веселому учреждению.

Под конец Гультяев женился, и у него были дети.

Много прошло лет, настал большевизм. Волна самоуправства докатилась и до Ташкентской обсерватории. Сторожа и рабочие сарты сместили заведовавшего обсерваторией астрофизика Розанова и избрали на его место Гультяева. Честолюбец в душе, он стал «заведовать».

Начальник Военно-топографического управления генерал А. И. Аузан, раньше побывший заведующим Ташкентской обсерваторией, говорил мне:

— Пока я не принимаю против Гультяева никаких мер. Только бы обсерватория сохранилась в возможной целости.

Позже, моими стараниями, Ташкентская обсерватория была передана во владение созданного при деятельном моем участии Туркестанского университета.

Гультяев оказался не у дел и уехал на север. Он пришел ко мне в Москве. Это уже был сморщившийся от старости человек, сильно исхудавший от большевицкого режима, но по-прежнему с красным лицом.

В это время Ташкентская обсерватория, по моим хлопотам, стала филиалом созданной мною же Главной астрофизической обсерватории в Москве.

Вдруг получается известие из Петрограда:

— Главная физическая обсерватория явочным порядком объявила Ташкентскую обсерваторию своим филиалом и назначила директором ее находящегося в Петрограде Гультяева.

Честолюбие продолжало его одолевать… К этой затее никто, однако, серьезно не отнесся; последствий она не имела.

Сарты

Весь состав низших служащих — их было около десятка — были сарты. Они же прислуживали при астрономических наблюдениях. Тихий, трезвый народ!

Жили в отведенных им маленьких постройках туземного типа, глинобитных, с земляными крышами, усердно плодились, вели несложное хозяйство. Никогда у них не было слышно о крупных недоразумениях или ссорах, а тем более о пьянстве.

На нас, русских, смотрели снизу вверх, как на людей особой расы. При встречах, по сартскому обычаю, не снимали шапки, а отвешивали поклон, прикладывая правую руку к груди, — делали кулдук. Особенно усердствовал садовник Турдукул: он хватался обеими руками не за грудь, а за живот, и при этом еще приседал. Со стороны казалось, будто, при виде начальства, у него делаются схватки в животе.

Главным между сартами был служитель обсерватории Юнус. Высокий, степенный мужчина, с русой бородой, с умными глазами — всегда в халате и тюбетейке. Большой умница, присматривавшийся к нашей работе и старавшийся ее понять.

В первое время он прислуживал при моих наблюдениях. Я занимался, между прочим, дневными наблюдениями за Венерой и каждый день зарисовывал, что различал на ее поверхности. Вдруг получается телеграмма: кто-то в Америке увидел на Венере светлое пятно.

— Как же это, Юнус? Мы с тобой просмотрели пятно на Венере, а в Америке его увидели…

Отвечает со степенным спокойствием:

— Если «мы» не видели, значит ничего там нет!

Он оказался прав. Через день пришла телеграмма с опровержением: в Америке поторопились: пятна действительно не было.

Приехали на обсерваторию к Гультяеву посетители — смотреть звезды. Показание шло плохо: «астроном» был слишком навеселе, и звезды на небе для него плясали.

— Поищи, Юнус, куда это девалась проклятая Большая Медведица? Никак не могу ее найти.

Юнус направил ему трубу телескопа, куда нужно.

Позже мне пришлось заменить Юнуса одноглазым стариком Кадыром. Долго я дрессировал старика, под конец научил разным маневрам, в том числе самостоятельно заряжать и разряжать большую батарею для освещения.

Работаю я как-то в верхней части башни, готовясь к ночной работе, а Кадыр в нижнем этаже заряжает батарею. Он в таких случаях брал большую ведерную бутыль с серной кислотой, помещенную в деревянном ящике, и наливал ее в банки. Я настрого запретил ему, ввиду неоднократных попыток на это, вынимать бутыль из ящика.

Вдруг — звон стекла и неистовый крик Кадыра! Скатываюсь по лестнице вниз. Кадыр вопит с перекошенным от ужаса лицом. На нем халат и сапоги шипят, дымятся. Асфальтовый пол вокруг него тоже кипит…

Старик самовольно вынул бутыль из ящика. От тяжести серной кислоты бутыль переломилась. На Кадыра обрушилась ванна из серной кислоты, по счастью — на одежду.

Что делать? Одежда быстро горит. Секунд терять нельзя, а под руками нет ничего, нейтрализующего кислоту. Схватываю старика за руку и силой волоку, без лишних разговоров, к протекающему неподалеку большому арыку. Старик, обезумевший от страха, бьется из рук, сопротивляется… Бросаю его в воду.

Одежда погибла, но сам он спасся, отделался мелкими ожогами.

Чертовщина

— Хотите со мною ловить черта?

— Что за шутка, Дмитрий Данилович?

Нет, Гедеонов не шутит.

У Юнуса — домашняя драма. Его давно огорчало неимение детей от жены, уже пожилой сартянки. Впрочем, и ему самому было уже под пятьдесят.

Горю помочь легко. Знакомые и друзья всё учат:

— Возьми себе, Юнус, вторую жену.

Юнус высмотрел восемнадцатилетнюю сартянку. Старая жена стала буянить и протестовать. Но кто же из мусульман станет в таком деле считаться со старой женой?

Отпраздновали свадьбу, начались медовые дни.

Вот здесь и началась чертовщина. Жил Юнус в отдельном домике, среди парка. И каждый вечер на его саклю стали падать, как будто с неба, камни. Очевидно, небо решило вмешаться в его семейные дела. Значит, богу не угоден его второй брак…

Ясно, что в дело вмешался сам шайтан. Каждый день падают камни. Юнус выходит, смотрит. Никого нет! А камни продолжают лететь — то в окно, то в самого Юнуса.

На обсерватории растет тревога, особенно среди сартов:

— Шайтан! Шайтан…

Нечистые силы разыгрались: надо, стало быть, всем правоверным мусульманам уходить с этого места, с этой обсерватории.

Стали заражаться тревогой и некоторые из русских.

Этому надо было положить конец. Мы сговорились с Гедеоновым поймать нечистую силу. Взяли из окружного штаба команду писарей и рабочих из военной типографии. Сели с ними в засаду: Гедеонов — в зарослях внутри, я — в кустах снаружи, в примыкавшей к обсерватории уличке.

Разнервничавшийся наш писарь Мартьянов услышал шорох ночной птицы. Завопил:

— Начинается…

Его, однако, успокоили.

Мы просидели в засаде несколько часов. Чудес не было, и они более не повторялись. Шайтан или, вернее, родственники первой жены признали дальнейшие демонстрации бесполезными.

Домашняя жизнь у Юнуса наладилась. У него родился сын, и Юнус был на верху блаженства.

Бухарский раввин

Приходят несколько халатников, с черными бородками, сильные брюнеты, с более или менее горбатыми носами:

— Мы — бухарские евреи студенты. С нами прибыл из Бухары наш ученый раввин. Он просит позволения, господин профессор, посетить обсерваторию!

На другой день приезжает симпатичный старик, лет под семьдесят. Румяное лицо, кругленький, совсем седой, в халате и ермолке. Его сопровождают, проявляя к нему высочайшее почтение, десятка два бухарских евреев разных возрастов.

Принял я его любезно, провел по всем помещениям, показывая инструменты. Затем в библиотеке показал ему более интересные астрономические иллюстрации и фотографии.

Старик рассматривал всё очень внимательно, а «окружение» стояло почтительной толпой, и ни один не позволил себе вмешиваться в наш разговор или задать в присутствии раввина свой вопрос. А разговор наш с раввином был такого рода:

— Позвольте вот о чем спросить: профессор Пифагорас думает, что Земля стоит посредине, а Солнце ходит вокруг нее. А профессор Коперникус думает, что Солнце стоит посредине, а Земля обходит вокруг него. А как вы думаете?

— Я думаю, что прав профессор Коперникус…

Мы расстались друзьями, и еще целый ряд лет я встречал то в Ташкенте, то проездом через Бухару каких-то бухарских евреев, очевидно — из бывших на обсерватории, которые любезно раскланивались и говорили:

— Вам просил кланяться наш раввин!

Сарты на обсерватории

Нередко приходилось иметь дело и с сартскими учеными и муллами. Они признавали в астрономических вопросах полностью наш русский авторитет.

Одним из поводов к нашему соприкосновению было определение момента того новолуния, после которого правоверным надо начинать праздновать свой пост Уразу, иначе — Рамазан. Муллы пользовались старинными таблицами лунных фаз, составленными в Бухаре, так как Средняя Азия вообще находится под сильным влиянием духовных ученых Бухары.

Но затем муллы стали приезжать ко мне за справками о моменте новолуния. Так как они наглядно убеждались в том, что эти нехитрые предсказания сходились с действительностью гораздо лучше, чем указания их бухарских таблиц, то понемногу ташкентские муллы ввели в правило посовещаться со мною ранее, чем объявлять народу о моменте начала Уразы.

Однажды я читал в Туркестанском археологическом кружке[294] доклад об Улуг-беге — средневековом самаркандском государе, бывшем одновременно и знаменитым астрономом той эпохи. В числе моих слушателей был и генерал-губернатор С. М. Духовской. Старика поразила та высота, на которой стояла в эпоху Улуг-бега астрономия в Самарканде. И в его голову пришла мысль восстановить, во время своего управления краем, былую астрономическую научную высоту в Туркестане.

— Постарайтесь воскресить старое! Прививайте ученым сартам интерес к астрономии.

— Трудно это будет, ваше высокопревосходительство!

— Ну, ничего. Попробуем! Собирайте время от времени мусульманских ученых. Показывайте им в телескоп небо, объясняйте. Так мало-помалу у них и привьется вкус к астрономии.

С таким высоким начальством, как «полуцарь», не поспоришь…

Духовской обращается к начальнику города Ладыженскому:

— Оповестите всех ученых сартов, чтобы являлись на обсерваторию слушать лекции астрофизика Стратонова. О днях — сами сговоритесь с ним.

— Слушаюсь!

В назначенный мной вечер приехало десятков пять седобородых старцев, в халатах и чалмах. Поприезжали верхом, в сопровождении своей челяди. Это были народные судьи (кази), пользовавшиеся высшим авторитетом в народе, и муллы, из числа более почтенных. Многие, если только не все, приехали только потому, что узнали о воле на этот счет «полуцаря» и захотели выслужиться.

Объяснять приходилось через переводчика. Показывал им я самое элементарное. Но видел, что стариков все это интересует не более прошлогоднего снега. Опыт дал грустные результаты.

— Когда опять прикажете нам приехать?

Обещал уведомить их через начальника города. Сам же решил поспекулировать на забывчивости старика Духовского и не созывать более сартов, пока он сам об этом не напомнит. Так и вышло: он забыл о своей затее. Эти старцы ко мне более не приезжали.

Между прочим, в связи с этим моим докладом в археологическом кружке, возник интерес к вопросу о том, где именно в Самарканде находилась обсерватория Улуг-бега. Обыкновенно думали, будто он производил наблюдения на знаменитой мечети Улуг-бег, на Регистане, в Самарканде. Мне это представлялось невероятным.

Председатель кружка, директор мужской гимназии Н. П. Остроумов, запросил об этом большого знатока местных древностей и документов, служившего чиновником при самаркандском губернаторе; фамилия его, кажется, была Лапин.

Последний нашел документ, устанавливающий, что обсерватория была не в самом Самарканде, а в нескольких верстах от него. Документ указывал даже довольно точно самое предполагаемое место обсерватории.

Я предполагал заняться здесь раскопками, но все откладывал, занятый срочной работой. Раскопки были произведены уже после моего выезда из Туркестана, и действительно здесь нашли остатки обсерватории. Сохранились даже кое-какие старинные инструменты. Раскопками в научном отношении руководил заведовавший нашей обсерваторией Осипов[295].

Рентгеновская станция

В самом начале века, как только прогремело на весь мир открытие Рентгеном своих лучей, я почти тотчас же завел у себя в лаборатории соответственное обзаведение.

Это была первая рентгеновская станция на всю Среднюю Азию, а вероятнее и на всю азиатскую Россию. Новинка вызвала к себе громадный интерес. А затем моей рентгеновской станцией стали пользоваться и врачи хирурги.

Около этого времени умер С. М. Духовской, и на его место генерал-губернатором был назначен Н. А. Иванов.

По местному обычаю нового «полуцаря» приехали поздравлять депутации от эмира бухарского и хана хивинского[296]. Желая доставить депутациям развлечение, Н. А. Иванов просил продемонстрировать депутациям рентгеновские лучи.

Приехала сначала ко мне депутация бухарцев. Во главе ее прибыл любимец эмира, его министр финансов Астанакул. Человек лет за сорок, полный, чернобородый, в богатом халате. Приехало с ним еще пять чиновников разных рангов.

Стал я демонстрировать опыты. Бухарцы заохали, увидев на экране кости своих рук, скрытые в деревянных ящиках металлические предметы и т. п. Один Астанакул соблюдал величавое спокойствие, старясь быть невозмутимым.

Тогда я попросил его портмоне — бархатный мешочек. На экране стали вдруг пересыпаться изображения золотых бухарских монет. Бухарцы заохали еще больше, но Астанакул делал вид, будто его ничто удивить не может.

Пригласили мы бухарцев на чашку чая, а чай у нас был хороший, прямой получки из Китая, через знакомых моряков. Вот чай на Астанакула произвел впечатление, он пил чашку за чашкой.

На другой день приезжает бухарский чиновник:

— Министр финансов просит принять на память!

Этого еще не доставало… Неприятное положение! Отказаться нельзя, по местным обычаям это было бы сочтено за оскорбление депутации. Пришлось принять: два-три халата, несколько полос бархатной материи, несколько кусков шелка…

Через пять дней прибыли хивинцы. Во главе их стоял молодой наследник престола. Кажется, его звали Асфендиар-хан. Высокий, стройный молодой человек, с только начавшей пробиваться бородкой, но тоже в богатом халате, увешанный дорогим, разукрашенным камнями оружием.

Показывал я им все то же, что и бухарцам. Удивляются, охают, но не уходят. Что же с ними еще делать? Стал показывать фотографии Луны, карты Марса. Объясняю, что один из больших каналов на Марсе назван Оксос и что это значит Аму-Дарья.

Хивинский наследник так и подскочил:

— Хивински Аму-Дарья?

— Она самая!

Хивинцы — народ бедный. В благодарность я получил фотографический портрет наследника престола с его надписью по-хивински.

Позже этот наследник успел стать ханом, последним хивинским ханом, которого застал на престоле большевизм, и который пережил весь большевицкий разгром Хивы[297].

Генерал Куропаткин

Прибыл в Туркестан генерал А. Н. Куропаткин. Он был тогда военным министром, и ему был непосредственно подчинен этот край. Куропаткин был, вместе с тем, старый боевой туркестанец, и его поэтому здесь встретили особенно торжественно. Это было еще до Японской войны, и звезда Куропаткина, как сподвижника Скобелева, стояла очень высоко.

Между прочим ему должен был представиться штаб округа с военно-топографическим отделом и нашей обсерваторией. Были выставлены на столах работы топографов, а особый стол занимали труды обсерватории[298] — точнее говоря, мои труды, потому что других там тогда не было.

В строю военных мундиров я один стоял во фраке и этим обратил на себя невольно внимание министра. Когда же он увидел стол с моими книгами, то нахмурился:

— Почему ваши книги напечатаны по-французски?

— В России, ваше высокопревосходительство, слишком мало специалистов, которые могли бы их прочесть. А астрономы всего остального мира по-русски не поймут.

Куропаткин нахмурился еще больше:

— Ну, а если русский офицер захочет прочесть вашу книгу и вдруг встретит незнакомый ему язык?

Я замолчал. Трудно было сказать недовольному министру, что если русский офицер возьмется читать специальные книги по астрономии, то, конечно, он знает и по-французски. Оглянулся: вижу — кругом нахмуренные из сочувствия к рассердившемуся министру лица, точно съесть меня хотят.

— Вот что, — сказал Куропаткин, — в будущем вы печатайте свои книги не иначе, как на обоих языках: русском и французском! А так как у вас, вероятно, не хватит на это средств, то обратитесь ко мне. Я вам их дам!

— Слушаю!

Он любезно мне кивнул. Смотрю — все кругом смотрят на меня любезно…

Прошло около года. Мне как раз понадобилось печатать 4 и 5 тома своих «Трудов Ташкентской обсерватории»[299]. Помня предложение Куропаткина, я подал, для отсылки в Военное министерство, смету для их напечатания. Зная привычку министерства сильно урезывать сметы, я ее составил с большим запасом.

Ответ, к моему удивлению, пришел весьма быстро. По распоряжению Куропаткина деньги были отпущены немедленно и безо всяких урезок.

Судьбы изменчивы. Позже Куропаткин вновь вернулся в Туркестан на сравнительно скромный для него пост генерал-губернатора. Здесь его и захватил большевизм.

Коллизии

С первого же года выяснилось непримиримое противоречие во взглядах на служебную работу моих сослуживцев и моих личных.

Обсерватория, как уже говорилось, в сущности, ничего не делала, ограничиваясь показной видимостью работы. Это не стоило много денег, и к концу года получались остатки, которые распределялись между персоналом.

С моим приездом дело изменилось: я старался улучшить научное дело. Мои работы обходились относительно дорого. Впоследствии на них были испрошены специальные ассигнования, сначала же на них расходовались общеобсерваторские средства. Я принялся также и за библиотеку, которая была запущена, так как уже давно не пополнялась покупкою книг; я же настоял на выписке и новых книг и новых журналов. В результате к концу года остатков более не образовывалось, распределять «на гуся» стало нечего, и теплых ко мне чувств это обстоятельство ни в сослуживцах, ни в их семьях не возбуждало.

Гедеонов выходил из себя:

— Вы точно Нерон уничтожаете обсерваторские деньги!

По своей молодой преданности делу я мало обращал внимания на его недовольство. Толстый, ленивый, он больше всего дорожил покоем, а я часто возбуждал новые вопросы. Накоплявшееся неудовольствие у него под конец прорвалось в бурную вспышку:

— Вы всегда чем-нибудь да не удовлетворены! Когда вы идете на обсерваторию, мы уж знаем наперед, что вы поднимете какой-нибудь вопрос. Так всегда и бывает. Мы молчим, но мы все против вас. Вы заявляете преувеличенные претензии. А вы должны помнить, что между нами вы последняя спица в колеснице, потому что мы все старше вас чинами, а вы — только коллежский секретарь!

При этом резком объяснении под конец и я вскипел. Перешел с ним сразу на официальный тон. Вместо «Дмитрий Данилович», стал называть его «господин полковник». Эта официальность, которая сохранилась до самого конца моего пребывания в Ташкенте, избавила меня от повторения подобных объяснений.

Через несколько дней возвратилась отсутствовавшая из Ташкента жена Гедеонова. Должно быть, она не одобрила выходки мужа. Они оба пришли к нам запросто, делая вид, будто ничего не произошло. Мы их встретили с холодной корректностью, но без обычной приветливости, и они поняли, что частные дружеские отношения кончены.

Как бы ни был я виноват в чем бы то ни было, и благодаря тяжелому характеру, и благодаря молодости и ее промахам, но в моих действиях никогда не было личной корысти какого-либо вида: с молодой, быть может и утрированной добросовестностью, я старался только об интересах научного дела, и это понимали все посторонние, почему с разных сторон я видел моральную себе поддержку.

Мой конфликт с Гедеоновым был усердно использован Залесским для углубления разрыва. Он постоянно растравлял против меня самолюбие Гедеонова — и не без успеха. Но он старался и мне, под личиной участия, передать то одно, то другое о словах и действиях Гедеонова, что могло бы возбудить меня еще более.

Не раз бывало, что Гедеонов пытался наделать мне неприятностей, пользуясь своим военно-дисциплинарным преимуществом. Но его сдерживал генерал Жилинский, сам недолюбливавший Гедеонова и, вместе с тем, всегда шедший навстречу моим научным устремлениям. Да и я был уже постоянно начеку и избегал обращаться с чем бы то ни было к Гедеонову.

Катастрофа, тем не менее, произошла.

Дело о ключах

После трехлетнего пребывания в Ташкенте мы с семьей уехали на полгода в Россию.

Уже говорилось, что Гедеонов особенно любил показывать своим гостям небо в переданный мне для работ большой телескоп. Мои работы заставили его, было, отказаться от такого использования инструмента; но, во время моего полугодового отсутствия, он широко возобновил это свое развлечение.

По моем возвращении ему, очевидно, показалось обидным для самолюбия передать мне всецело телескоп, и он продолжал им пользоваться для своих гостей.

Придя как-то с этой целью в башню, он нашел случайно закрытым ящик с окулярами. Вспыльчивый человек, он немедленно написал мне резкую официальную бумагу, в которой потребовал, чтобы я все ключи вывешивал в обсерватории на определенном месте для того, чтобы все и во всякое время было ему доступно.

Требование я исполнил, но подал рапорт с указанием на затруднительность для меня в таких условиях вести научную работу.

Произошел еще обмен официальными бумагами. Борьба с точки зрения военной дисциплины была неравна; но я отвечал обдуманно и посоветовавшись предварительно с одним опытным другом; Гедеонов же, рассчитывая на свое преимущество, писал сгоряча и весьма резко. Кончилось тем, что на мое объяснение, по поводу выставленных им неосновательных против меня обвинений, Гедеонов объявил мне письменно «строгий выговор за неуместную полемику с начальством».

Ввиду несправедливости выговора я перенес дело в высшую инстанцию, то есть обратился с жалобой к генералу Жилинскому. Пред Жилинским открывались две возможности: успокоить конфликт, создав приемлемый для обеих сторон компромисс, или свести свои счеты с зарвавшимся на этот раз Гедеоновым. Жилинский выбрал второе и, заручившись принципиальным согласием с ним начальника штаба округа, закатил такой разнос Гедеонову, что тот, потерявши вследствие уязвленного самолюбия голову, сам подал жалобу на Жилинского.

Так называемое «дело о ключах» разгорелось. Теперь уже шла борьба между Жилинским и Гедеоновым, но орудием борьбы пришлось быть мне.

И начальник штаба, симпатичный генерал Писаренко, и заведовавший судным отделением штаба Зуйков не подвели этого дела под обычный военно-дисциплинарный конфликт, но старались найти примиряющий выход. Было, однако, ясно, что правым они считают меня.

Встретившись с глазу на глаз на обсерватории с Гедеоновым, я предложил, не пожелает ли он мирно прекратить весь инцидент, так, чтобы было удовлетворено его самолюбие, но, вместе с тем, чтобы и я мог беспрепятственно работать. Сначала Гедеонов отозвался, было, на мое предложение, но потом его вдруг точно муха укусила:

— Нет! Никаких соглашений! Еже писах — писах![300] Имею честь…

— Хорошо! Честь имею…

Расследование кончилось в мою пользу. Мне предложили самому указать, какой порядок меня удовлетворил бы. Я предложил: ключи, конечно, остаются доступными заведующему обсерваторией; но мне предоставляется право каждый раз, когда я это по ходу научной работы сочту нужным, вывешивать объявление о недоступности инструмента, и тогда ни Гедеонов, ни кто бы то ни было другой не имеют права к нему прикасаться.

Такое решение и было принято, и утверждено оно было командующим войсками округа генералом Ивановым, вследствие чего оно становилось обязательным и для всего промежуточного начальства.

Но этим дело не ограничилось. Генерал Иванов поручил начальнику штаба объявить Гедеонову, что он ведет себя «как старая баба» и что, если он не угомонится, так в дело вмешается сам командующий войсками.

Такая резолюция для болезненного самолюбия Гедеонова оказалась вовсе непереносимой. Он подал прошение о переводе его с понижением на Кавказ, на должность офицера для астрономических поручений. Это было удовлетворено.

Уезжая, он обещал вскоре вернуться в Ташкент на место состарившегося Жилинского.

И действительно возвратился…

4. Общественная жизнь

Туркестанские генерал-губернаторы

Отрезанность, благодаря расстоянию, Туркестана от остальной России, а также подчиненность этого края, в виде исключения, не гражданской власти, а непосредственно военному министру, делали из пяти областей: Сыр-Дарьинской, Самаркандской, Ферганской, Закаспийской и Семиреченской — как бы особое государство. В первое время нашего пребывания в крае он, впрочем, состоял только из трех первых областей. Тогда Закаспийской областью управлял бывший при покорении оазиса начальником штаба у генерала М. Д. Скобелева генерал А. Н. Куропаткин. Ради него для Закаспийской области было создано привилегированное положение[301]. В то время, как все остальные военные губернаторы в Туркестане приравнивались к начальникам дивизий, генерал Куропаткин приравнивался к командиру корпуса и подчинялся непосредственно Петербургу. Но вскоре Куропаткин был назначен военным министром, и тогда особое положение области кончилось. Вместе с Семиреченской областью она была присоединена к Туркестанскому генерал-губернаторству[302].

Пост генерал-губернатора, который одновременно командовал и войсками округа, имел выдающееся значение. Оно усиливалось пограничностью края и возможностью грозить отсюда англичанам в Индии. Угроза эта в ту пору отнюдь не была мифической, и в штабе округа соответственные планы похода разрабатывались, а для офицеров читался курс языка индустани[303]. Правда, туркестанских войск — их стояло там лишь два корпуса — было для такого похода мало. Но стратегическая подготовка шла и другим путем. Железная дорога от Каспийского моря до Самарканда была уже фактом. Вскоре соединили железным путем Самарканд и Ташкент. Затем стали строить дорогу из Оренбурга в Ташкент[304] и собирались приступить к железной дороге на Верный и дальше к Сибири. Все это сильно увеличивало стратегическое значение Ташкента.

Среди туземного населения, вообще весьма законопослушного, туркестанский генерал-губернатор ставился очень высоко. Его называли «полуцарем». И это было правильно, потому что по всем туземным делам в Петербурге смотрели глазами местной власти.

Политическое значение этого сановника, его роль в отношении соседних независимых государств и полунезависимых Бухары и Хивы, — требовали особенно осмотрительного выбора. Но, как вообще в России, особенно в последнее царствование, назначение основывалось лишь на протекции.

Роковой для каждого генерал-губернатора считалась неизбежная время от времени поездка в Петербург. Произведенное им в «сферах» впечатление часто решало его судьбу: назад генерал-губернатор более не возвращался. Все это понимали, и генерал-губернаторы очень не любили ездить в столицу, пока их настойчиво туда не вызывали.

Прежние генерал-губернаторы

Мы застали Ташкент еще полным воспоминаний об известном устроителе края первом генерал-губернаторе К. П. Кауфмане. Талантливый администратор и смелый военачальник — он был здесь даже не полуцарем, а, пожалуй, на все три четверти. Его эпоха для Туркестана напоминала потемкинские времена для Новороссии. Культурные следы времени его управления были глубоки и встречались повсюду.

Жил он в Ташкенте как азиатский владыка. Не жалея средств на культурное устроение края, он широко приходил средствами казны и на помощь частным нуждам подчиненных. Это содействовало его популярности.

Были у него и крупные человеческие слабости. Легенды тесно связывали его имя с именем г-жи Каблуковой, властной женщины, неофициальной «полуцарицы». Кауфман ей подчинялся, и перед Каблуковой падали ниц, ибо ее милость или немилость для служащего лица часто бывали решающими. Эта сторона жизни края была описана в романе Ильина, название которого сейчас не вспоминаю[305]. В романе Каблукова фигурирует под именем Башмаковой. Современники рассказывали, что при общих памфлетных целях автор фактически не удалялся от истины.

Кауфмана сменил генерал М. Г. Черняев, завоеватель Ташкента, известный впоследствии вождь русских добровольцев в Сербии в 1876 году. Его управление Туркестанским краем было коротким, лишь двухлетним, и оно вовсе не оставило по себе хорошей памяти. Это было управление, напоминающее деятельность щедринского градоправителя Архистратига Стратиловича[306]. Ему вменялось в вину пресечение ряда культурных начинаний Кауфмана. Черняев, военный герой, явно был непригоден для роли управителя, и его отстранили. Он оказался на некоторое время совсем в тени, пока снова не вышел на свет благодаря событиям в Сербии.

Следующий генерал-губернатор, Розенбах, был просто бесцветен. Хотя он управлял краем как раз перед нашим приездом, о нем даже мало кто и вспоминал. С его именем, впрочем, связывалось развитие системы получения подарков от эмира бухарского, начавшей принимать скандальные размеры. По Туркестану ходила карикатура: эмир сидит на тахте с голой ногой; одну штанину уже стянул Розенбах, а за другую ухватился новый генерал-губернатор барон Вревский; эмир, стараясь прикрыть свою наготу, отчаянно сопротивляется стягиванию последней штанины.

Подарки эмира бухарского

Эмиры бухарские собрали, азиатскими приемами управления, громадное состояние. Точная цифра не была известна, но слухи определяли состояние эмира не меньше, как в сто миллионов рублей.

Об его богатстве могли бы дать более точные сведения большевики. Они вторглись в Бухару под предлогом освобождения угнетенных бухарских пролетариев от власти буржуазных эмиров. На самом же деле разграбили всю Бухару и прежде всего сокровища эмира. Но у них награбленные богатства расплывались между пальцами без достаточной регистрации[307].

В ту же пору эмир бухарский Абдул-Ахад-Багадур-хан, очень умный человек и тонкий политик, умело пользовался своим богатством и для сохранения своей государственной полунезависимости, и для увеличения личного своего значения. Он достигал этого щедрым одариванием высокопоставленных и влиятельных лиц. И прежде всего это относилось к туркестанскому генерал-губернатору и его окружению.

Позже эмир учредил свой известный орден «Бухарской звезды»[308]. Орден раздавался горстями. Только немногие пренебрегали бухарским «отличием». Большинство же — и чиновников, и офицеров — были в восторге от возможности украсить свою грудь звездой — хотя бы бухарской, хотя бы серебряной.

Звезды эти были разных степеней: золотые, усыпанные бриллиантами, просто золотые, серебряные позолоченные, просто серебряные… Каждому — по мере его влияния, от особ царской фамилии до стоящих на улице у входа полицейских околодочных надзирателей.

Время от времени эмир ездил в Россию, и его часто сопровождал в таких случаях наш хороший знакомый Д. В. Белов, бывший ту пору адъютантом при туркестанском генерал-губернаторе. Поезд эмира, как рассказывал Белов, на всех линиях и станциях прямо штурмовался охотниками за бухарскими звездами. На какой-нибудь маленькой станции, где поезд стоит минуту, врывается в вагон эмира офицер в парадном мундире, с почетным рапортом:

— Честь имею доложить вашему высочеству, что во вверенной мне конвойной команде все обстоит благополучно!

Эмир презрительно усмехается, но начальник конвойной команды выходит из двинувшегося уже поезда с серебряной звездой.

Подарками эмир добивался и увеличения своих титулов: мы застали его с титулом «ваше степенство», точно купца; потом он стал «вашей светлостью», дошел до «вашего высочества»[309], и получил чин, которым он особенно гордился, генерал-лейтенанта по Терскому казачьему войску.

В нужные моменты Абдул-Ахад-Багадур-хан умел произвести впечатление своим пожертвованием на общегосударственные цели. Во время сбора в России на голодающих он пожертвовал сто тысяч рублей. А в эпоху увлечения сбором на усиление военного флота он предоставил средства на сооружение особого миноносца; так был построен миноносец «Эмир Бухарский»[310].

При генерал-губернаторе бароне Вревском вопрос о приеме подарков от эмира был формально узаконен. Два раза в год, к Пасхе и к Рождеству, эмир присылал в Ташкент посольство поздравлять генерал-губернатора с наступающими праздниками. Посольство приезжало в составе 5–6 бухарских сановников, чаще всего во главе с министром финансов Бухары — диван-беги. Оно задаривало генерал-губернатора подарками: коврами, оружием в драгоценной оправе, шелковыми и бархатными халатами и кусками материи и т. п. Вещи эти, в случае их реализации, стоили бы десятка два тысяч рублей. Кроме того, обдаривалась и женская часть семьи генерал-губернатора: золотом, бриллиантами, тканями, — а также и некоторые из старших должностных лиц при «полуцаре»: управляющий канцелярией его и пр.

Два раза в год посылалось и ответное посольство от генерал-губернатора к эмиру поздравлять его с наступающими мусульманскими праздниками. Во главе делегации ставился адъютант или чиновник особых поручений при генерал-губернаторе и переводчик канцелярии. Они также везли подарки эмиру, но уже приобретаемые на счет казны. На такие подарки ассигновывалось каждый раз по несколько тысяч рублей. Эмиру подносились хотя и ценные, но совершенно ему не нужные вещи. Таким образом у него составился целый музей бесполезных подарков: коллекция граммофонов, серебряных чернильниц, серебряных жбанов для вина, которое мусульмане не пьют, и т. п.

Из-за этих командировок с подарками к эмиру между состоявшими в окружении генерал-губернатора шла ожесточенная борьба и интриги, потому что это было очень выгодным делом. Эмир щедро одаривал посольство, и реализацией его подарков глава посольства более чем удваивал свой годовой бюджет.

Специализовавшийся на возглавлении таких посольство Д. В. Белов нам рассказывал:

— Перед этой командировкой я всегда смертельно боюсь, как бы не заболеть. Из-за какой-нибудь нелепой болезни можно потерять несколько тысяч рублей. Прежде всего я принимаю и слабительное, и закрепляющее…

— Что же вы это делаете?

— Ну, природа там сама разберет, что ей нужно! Авось, что-нибудь да поможет.

— Когда мы приезжаем в Бухару, нам назначается аудиенция у эмира. Приходим в парадной форме, я произношу от имени генерал-губернатора соответственную речь. При выходе от эмира нам подносят от его имени подарки: тюки с халатами, с полдюжины, а то и десяток тюков. В каждом тюке на верху парчовый халат, затем бархатный, шелковый и т. д. до самого простого. Это — полный комплект бухарского обмундирования — на все случаи жизни. Подносят также и ковры, ткани…

Приходим домой; к нам тотчас же является бухарский чиновник или купец, поставляющий во дворец подарки, и откровенно спрашивает: «Не желаете ли, чтобы не возиться, получить, вместо халатов или ковров, их стоимость наличными? Ваши подарки стоят столько-то!»

Мы получаем деньги и возвращаем халаты. На другой день или через день являемся откланяться эмиру. При выходе опять получаем тюки халатов, быть может, те же самые, что мы накануне продали, а дома опять обмениваем их на деньги…

Ковры и дорогие ткани не сбывались на месте, а отвозились в Самарканд или Ташкент, где их с большей выгодой продавали местным купцам или знакомым.

Отказаться от подарков эмира считалось невозможным: это значило бы оскорбить «его высочество». Никто, впрочем, и не отказывался.

То же, но в гораздо более скромных размерах, происходило и в отношении Хивы. Хан хивинский был много беднее, и подарки его были редкими, скромными. Зато и честь хану была скромная…

Барон А. Б. Вревский

Барон Александр Борисович Вревский, в мои студенческие годы, был начальником штаба Одесского военного округа. Мне часто приходилось встречаться с офицерами окружного штаба, и они постоянно рассказывали служебные анекдоты о Вревском. Выходило, по рассказам, что он совершенно не справляется с обязанностями, в делах разбирается плохо и кладет анекдотические резолюции.

Поэтому, когда получилось известие, что Вревский назначен туркестанским генерал-губернатором и командующим войсками округа, по Одессе пошла острота:

— Англичане дали в Петербург очень крупную взятку, чтобы в Ташкент назначили Вревского.

Через несколько лет я застал Вревского в Ташкенте.

О нем и по Ташкенту ходило немало рассказов. Командование войсками округа, по-видимому, его мало занимало, и он во всем полагался на начальника штаба генерала Хорошхина. Как администратор, он также ни в чем не проявлял своего индивидуализма. Говорили, что он во всем соглашается с докладчиками. Ему, однако, повезло в том, что гражданские дела оказались в руках весьма почтенного человека, управляющего его канцелярией Нестеровского.

Все же впечатление было таково, что край при Вревском распустился, и все распоясывается. На слабость управления Вревского было обращено внимание в Петербурге, и была назначена ревизия края. Во главе ревизионной комиссии был послан грозный ревизор военного ведомства, генерал Баранок. Его имя наводило ужас на чиновников. Кто был этот Баранок? Думаю, что он мог быть чехом, там есть фамилия Беранек (барашек), которая, как часто бывало с чешскими фамилиями, слегка переделалась.

Особенно трепетала ревизии Ферганская область, и, конечно, не без основания. Далекая от глаз начальства, она особенно поддавалась влиянию разнеживающего южного солнца и азиатской халатности. Но очень волновался и сам Вревский, чувствовавший, что острие ревизии направлено против него.

Приехал Баранок и начал метать молнии. Но почти тотчас же сильно заболел.

Крылатая молва разнесла, что Баранок отравлен ревизуемыми. Конечно, это было совершенным вздором, но Вревский еще больше взволновался, боясь, что эта сплетня дойдет до столицы.

Баранку потребовалась спешная операция. Лучшим хирургом в Ташкенте был тогда доктор Фогель, сам в это время бывший при смерти вследствие туберкулеза. Вревский лично приехал к Фогелю и упросил его подняться с постели и сделать операцию Баранку.

Фогель, военный врач, не счел возможным отказаться. Встал и сделал операцию. Как утверждала вдова Фогеля, именно этот шаг вызвал ухудшение здоровья и скорую смерть самого Фогеля[311]. Но не удалось спасти и Баранка, он умер.

По Фергане пошли гулять стихи:

Как ни ужасен и жесток

Генерал был Баранок,

Но на сей раз Фергана

Рукой хирурга спасена.

Так молва истолковала, будто Фогель зарезал Баранка…

Со смертью Баранка вопрос о ревизии края естественно отпал.

Вревский был большим барином, и этим пользовались как окружающие его, так и большой штат служащих при доме. Его безбожно обкрадывали. Бывало, что, несмотря на большие расходы, гости с его официальных приемов уходили совсем голодными. Случалось, что не бывало в доме чем поужинать и ему самому. А штат служащих наживался.

Это было связано с семейным положением Вревского. Он был одинок, кажется, вдовец. Но у него в доме постоянно сменялись племянницы, при которых состояла, независимо от возраста племянниц, бессменная гувернантка — англичанка мисс Хор.

Племянницы легко выходили замуж — всегда находились охотники породниться с правителем края, — выписывалась новая племянница, и ее опекала мисс Хор.

Конечно, никто к ней и не относился как к гувернантке, а как к «морганатической» генерал-губернаторше. К ее чести надо, однако, сказать, что она никогда и ни в чем не злоупотребляла своим положением и на роль хозяйки дома не претендовала.

Маленького роста, худощавая, англичанка очень любила повеселиться и потанцевать, хотя ее возрасту это уже недостаточно соответствовало. Русским языком она никак овладеть не могла, и об ее выражениях ходили анекдоты. Например, как-то говорит:

— Он ни мать, ни отец, а проходимец!

В чем дело? Никто не понял. Потом объяснилось. Она хотела сказать: «Он ни в мать, ни в отца, а в прохожего молодца».

Время от времени Вревский должен был устраивать официальные балы, которыми он очень тяготился. На балы, кроме старших чинов всех ведомств, приглашалась и сартская знать. Это были по преимуществу старики, судьи (кази), — в своих богатых бархатных халатах, с белыми чалмами. Женщин, сартянок, разумеется, тогда быть не могло. На один из балов был по протекции приглашен прибывший из Ферганы сартский поэт, еще молодой человек.

Позже он описал этот бал в стихах, написанных в восточном стиле. Бедный поэт был ошеломлен невиданным великолепием. Обе хозяйки — мисс Хор и племянница Ладыженская — изображены им были прекрасными как ангелы[312].

Но более всего поразило поэта то, что в залах была сотня позолоченных стульев, и между ними не было ни одного поломанного.

При общей слабости характера Вревский иногда проявлял вспышки, отдававшие самодурством, что плохо вязалось с общим его джентльменством.

Он жил летом на даче, далеко от города. В военном соборе, 22 июля, в день именин императрицы Марии Федоровны, должно было происходить торжественное молебствие. А Вревский не приезжает.

Протоиерей военного собора, о. Конст. Богородицкий, очень осторожный и дипломатичный иерей, не знал, как быть. Собор переполнен собравшимися нотаблями в парадной форме… Все недоумевают. Телефона на дачу генерал-губернатора не было, узнать о намерениях генерал-губернатора нельзя, а он все не приезжает. Вдруг он почему-либо совсем не приедет… А не отслужить царского молебна ведь тоже никак нельзя.

Проходит полчаса, час… Богородицкий решается, начинает службу.

Вслед за тем подъезжает коляска с Вревским и адъютантом. Что-то их задержало в пути.

Вревский входит в собор и видит, что молебствие началось. Вспылил, весь покраснел…

Жестом руки останавливает молебствие.

— Вы позволили себе, — обращается он к протоиерею, — начать молебствие, не дождавшись главного начальника края! Объявляю вам за это выговор…

Вревский оглянулся и сделал широкий жест рукой:

— Всенародный!!

Богородицкий молча поклонился.

Мне пришлось неоднократно лично общаться с Вревским. Он производил впечатление очень культурного, с разносторонними знаниями, но делами мало интересующегося. Зато как раз он очень интересовался астрономией. При первой же нашей встрече Вревский стал развивать мне свою, довольно таки фантастическую, теорию о строении Солнца. Он как-то связывал солнечные пятна и геологические процессы. Мне казалось, — Вревский хотел бы, чтобы я развил его теорию научно. Я из вежливости что-то бормотал о возможности и такого взгляда.

По своей старости Вревский забывал, что он уже изложил мне свои воззрения, и при дальнейших встречах начинал их излагать заново. О них же он любил говорить часто приезжавшим в Туркестан иностранным путешественникам.

Когда Вревский встречал в популярных астрономических журналах, которые он почитывал, упоминание о моих работах, он это всегда подчеркивал и присылал мне. На моих же популярных астрономических лекциях он был едва ли не самым внимательным слушателем.

Народные чтения

В Ташкенте не существовало народных чтений. Я поднял вопрос об их устройстве, привлекши к этому делу несколько общественных деятелей. О них следовало бы сказать несколько слов, как о представителях местной интеллигенции.

В этот кружок я вовлек В. Ф. Ошанина, Н. С. Лыкошина, И. И. Гейера, Н. Н. Касьянова, С. А. Лидского и еще нескольких.

Василий Федорович Ошанин был директором женской гимназии. Маленького роста, с длинной, разделявшейся на две части русой бородой, в очках, сквозь которые его глаза казались особенно большими, В. Ф. как будто поставил жизненной задачей быть решительно со всеми в хороших отношениях. Это ему не удавалось без компромиссов и лавировки, но все-таки решительно ото всех слышалось:

— Какой милый человек, этот Василий Федорович!

И по службе он старался никому не сделать неприятности; его поэтому любили и педагоги, и ученицы.

В ташкентском обществе он считался ученым — и не без основания. Он был энтомологом. Педагогическая деятельность не прерывала его научной работы. Много путешествовал по краю, хорошо знал Туркестан, часто ездил в научные экскурсии.

Специализировался он, как сам любил над собою шутить, по «клопам» (полужесткокрылым). У него была громадная коллекция этих насекомых, помещавшаяся во многих десятках коробок, которые он любил показывать, всегда сам остря над своей научной специальностью. По внешности насекомые его коллекции, иногда очень крупные, весьма мало соответствовали житейскому представлению о клопах.

Всю свою ташкентскую жизнь Ошанин составлял каталог этих полужесткокрылых, но никак не мог собраться его издать[313]. Я его неоднократно убеждал приступить к этому делу, но В. Ф. обладал некоторой вялостью к тому, что выходило за пределы повседневности. Его вялость проявлялась и по роли председателя местного отдела Московского общества любителей естествознания и антропологии. Члены этого отдела жаловались, что Ошанина годами нельзя было заставить созвать заседание общества.

Отслужив благополучно, что полагалось, и получив свою пенсию, В. Ф. переехал в Петербург. Здесь я застал его работающим в энтомологических кабинетах Академии наук.

— В мое командование, — смеялся он, — переданы все клопы академии!

Теперь-то он и смог опубликовать труд всей своей жизни — каталог полужесткокрылых, в изданиях Академии наук. Через несколько лет я прочитал в газетах об его смерти.

Нил Сергеевич Лыкошин, капитан артиллерии, был в ту пору полицеймейстером туземной части Ташкента.

Как-то странно вязалась полицейская должность с таким прямым, хорошим и честным человеком, умственные запросы которого сильно выделяли его из окружающей служебной среды. Это был более писатель и отчасти ученый этнограф, чем администратор.

Некоторые из книг Лыкошина были очень интересны, например, изданный им кодекс приличий по мусульманскому обычаю[314]. В этом кодексе регулировалось, кажется, все: когда надо ходить в баню, в какие дни надо любить жену и т. п. Были и весьма симпатичные правила, например, то, что старший всегда первый должен приветствовать младшего. Это толковалось широко: сидящий — старше стоящего, верховой старше пешего и пр.[315]

Лыкошин держал себя с начальством не совсем так, как держат себя подчиненные, а с сознанием личного достоинства. Даже с генерал-губернатором он не вытягивался, по роли полицеймейстера, в струнку, а разговаривал как со всеми остальными. Вревского этот тон очень шокировал. Как человек воспитанный, он сдерживался и молчал, но при случае проявлял свое раздражение против Лыкошина. Однако последний переделать себя не мог или не хотел.

Кончилось катастрофой. Н. С., которому при его большой семье, не всегда хватало жалованья, допустил нескромную неосторожность: взял под вексель деньги у одного богатого сарта. Это было, однако, запрещено. Вревскому об этом донесли, и он приказал немедленно отчислить Лыкошина от должности. Как раз перед этим у генерал-губернатора был бал, и Лыкошин, танцуя с мисс Хор, поскользнулся на слишком натертом паркете и упал, вместе со своей дамой.

В обществе сейчас же пошла легенда:

— Вревский за то отчислил Лыкошина, что он уронил мисс Хор…

Гнев Вревского все же удалось смягчить, и Н. С. был вновь назначен начальником уезда в Ходжент.

Лыкошин вообще отличался большой чистотой души и замечательной личной порядочностью. Сартское население его любило и уважало. Он прекрасно изучил местные языки и свободно объяснялся с подведомственным населением. Мне приходилось бывать у него в канцелярии, когда к нему являлись сарты по своим делам. Полное отсутствие помпы и величия, совершенно простой разговор. Сарты бывали разговором удовлетворены. И внешний вид Лыкошина подкупал: большая седеющая борода, спокойствие в словах и жестах — вид патриарха.

Как-то Н. С. повез нас в туземный город вечером — посмотреть на радение дервишей. Дервиши — род монахов.

Это были дервиши ордена Календар. Сокращенно их называли календари[316]. В каждом почти городе есть своя календар-хана, помещение, где они собираются для исполнения своих обрядов. Самый же орден основан лет двести назад. Сегодня они исполняли свое радение, при котором календари приходят в экстаз.

Большое помещение было сплошь заполнено несколькими сотнями дервишей, сидевшими в глубоком молчании. Откуда-то, из невидимого нам помещения, слышался монотонный старческий голос, читавший что-то религиозное.

Потом голос внезапно смолк.

Вся толпа дервишей в темных халатах поднялась и сгрудилась в среднем помещении, где опустилась на пол, на овечьи кожи. В стороне, у стены, сидел старик, шейх, сменявший тихое чтение возгласами, за которыми следовали общая молитва и пение.

Шейх запел молитву, и вдруг вся масса сидящих начала раскачиваться со стороны в сторону, выкрикивая какое-то непонятое мною слово в такт стихам молитвы. Дервиши колебались взад и вперед, прикладывая руку то к лицу, то к сердцу, то к бороде, то к коленам. Раздельные выкрики сливались в односложный, повторяемый все чаще и чаще, и дервиши ускоряли свои колебания тела. Вдруг один дервиш вскочил, жалостно вопя, и затанцевал на месте.

Пример оказался заразительным. Еще несколько дервишей с воплями затанцевали. На всех лицах струился пот. Дервиши вставали, опускались, снова вскакивали, дико ревя свой мистический выкрик… Качались, тряслись, падали… Руки проделывали в воздухе странные движения… Иные уже лежали без движения, точно трупы.

Постепенно все слилось в один непрерывный и страшный рев. Наступил полный массовый экстаз. Дервиши с трудом вскакивали, тараща глаза, качались, плясали, вопили и снова падали, точно бездыханные на землю… Не стало мочи смотреть!

Положительные качества Лыкошина слишком говорили за него, и он, подвигаясь по службе, под конец стал самаркандским военным губернатором. После нескольких лет здесь его застали революция и большевизм.

Его посадили в том же Самарканде в тюрьму. Мне рассказывали, что он подавал всем арестантам пример величия духа, кротости и смирения, ни на что не жалуясь и в первую среди арестантов очередь выполняя самые грязные тюремные работы.

Затем его освободили, так как его не в чем было обвинить, кроме того, что он был губернатором. Вместе с другими лицами, служившими в администрации, его выслали впоследствии из края, в Самару. Слышал я, будто он, всегда болевший глазами, здесь совсем ослеп, а через некоторое время Лыкошин здесь же и умер.

Приехал ко мне на обсерваторию старик, с большой белой бородой. На плечи накинуто пальто военного чиновника, с красной подкладкой.

— Генерал Касьянов! — предупредил меня Юнус.

Вошел слегка сутулый, но еще бодрый старик, с живыми, хотя и покрасневшими, глазами. На груди — университетский значок.

— Приехал я к вам — посмотреть и посравнить век нынешний и век минувший. Когда-то, в Казанском университете, я тоже занимался астрономией.

Постепенно мы с ним сошлись и стали хорошими друзьями.

Интересная это была ташкентская фигура. В прошлом, по окончании университета, он, по игре случая, стал интендантским чиновником. Служа в Туркестане, он был, в эпоху Кауфмана, интендантом в известном хивинском походе, сделанном через море песков; это было в 1873 году.

Дослужившись до генеральского чина в интендантстве, Касьянов вышел в отставку… столь же бедным, каким и поступил на службу. Жил он только на пенсию. В интендантском мире это было явлением совершенно исключительным. Правда, у него был за городом довольно крупный участок, в несколько десятин, к которому вела из города изломанная улица, названная в его честь Касьяновской. Но в героические времена Туркестана земля стоила такую безделицу, что все, кажется, чиновники старого времени стали крупными землевладельцами. Русский Ташкент создавался на пустыре, и трудно было предугадать его будущее развитие.

Своей пенсией и доходами от садоводства и цветоводства — он был большим любителем цветов — существовал весьма скромно старик Касьянов со своей маленькой семьей.

Несмотря на свой возраст и долгую службу в военном ведомстве, Николай Николаевич Касьянов ни в какой мере не утратил молодости души. Это был вечно бурлящий и всегда готовый на «волнения» студент. Старости для него как будто не существовало. Он стал одним из энергичных участников в устройстве народных чтений. Ездил, суетился, сам постоянно читал, рискуя проглотить свои искусственные зубы… В местном обществе он считался enfant terrible[317].

Особенно бурлил и кипел он в городской думе, которая, благодаря «безгласным» гласным-сартам, не осмеливавшимся возражать председательствующему в думе начальнику города, шла на поводу у этого последнего. Положение в думе стало особенно ненормальным после Андижанского восстания, о котором речь впереди; новый начальник города, он же председатель в думе, железной рукой устранял всякое свободомыслие в сартах, в том числе и по городским делам. Одна треть гласных была сарты, которые являлись в думу в полном числе, как на службу. Русские же манкировали посещениями. При таких условиях председатель проводил в думе, с помощью терроризированных сартов, все что хотел. Касьянов же стал лидером думской оппозиции.

Он кричал на заседании председателю:

— Вы не имеете права самовольно распоряжаться в думе! Вы — председатель, а не начальство. Нельзя это смешивать!

Председатель, подполковник Ладыженский, выходил из себя:

— Гласный Касьянов, лишаю вас слова!

— Не имеете права! Сначала вы должны сделать три предупреждения.

— В таком случае делаю вам первое, второе и третье предупреждения и лишаю слова!

Старик приезжает из думы ко мне, делится своим горем.

— Почему вы не пожалуетесь губернатору?

— Бесполезно. Это все одна шайка!

Имени Касьянова администрация под конец действительно не выносила.

Милый, честный старик! Я оставил его в Ташкенте в 1904 году стариком уже за семьдесят. Больше о нем ничего не слышал.

Иван Иванович Гейер не был близок никому из нашего кружка устроителей народных чтений. О нем говорилось иногда хорошо, чаще плохо. Симпатиями он не пользовался, но ценили его разносторонние способности.

Отрицательное было в его прошлом. Студент-естественник Харьковского университета, он — дальнейшее я передаю не по бесспорным данным, а на основании ташкентской молвы — участвовал в партии социалистов-революционеров. Попался, был арестован, привлечен к ответственности, но отделался благополучно, — лишь ссылкой на жительство в Туркестан. Молва утверждала, что он отделался так дешево благодаря преданию им товарищей, и будто бы в печатном издании эсеров его имя фигурировало в числе предателей[318].

С виду болезненный, бледный, он чувствовал себя в Туркестане хорошо, а благодаря своему природному уму недурно устроился. Именно, несмотря на ссылку, он перешел на службу в администрацию и приобрел в Сыр-Дарьинской области немалое влияние, ставши чиновником особых поручений при военном губернаторе.

На этом посту был в то время генерал Корольков. Губернатор и по виду напоминал королек: небольшого роста, толстенький, красный… Корольков был ленив и свою энергию тратил, во-первых, на разведение роз, а затем — на ухаживание. У него на казенной даче был роскошный розарий, в несколько сот сортов роз. Этот розарий заполнял, кажется, все мысли Королькова, и к области у него было меньше интереса, тем более, что управление мирным сартским населением большого труда не составляло.

Все же время от времени перед губернатором вставали трудные вопросы, в разрешении которых для него бывала очень кстати помощь Гейера. В Ташкенте прочно укоренилась шутка:

— Что такое собственно представляет собою Гейер?

— Это — ум Королькова!

Действительно, при его помощи многого можно было достичь у губернатора, и это было общеизвестно.

И. И. Гейер обладал болезненным честолюбием: хотел во всем быть первой скрипкой. Пользуясь своим влиянием в городе, он часто этого достигал. Правда, он был на все руки: журналист, лектор-популяризатор по химии, разносторонний административный деятель, изготовитель фотографических пластинок и многое другое. Не затеивалось в Ташкенте ни одного начинания, к которому не оказался бы причастен, в качестве видного деятеля, Гейер. О нем говорили:

— И швец, и жнец, и в дуду игрец.

При частом личном общении я удивлялся тому утрированному либерализму, который проявлял в словах Гейер при всяком удобном и неудобном случае. Это казалось странным и ввиду его служебного положения, и ввиду того, что все это сходило ему безнаказанно.

Мы должны были привлечь Гейера к участию в организации народных чтений, как ввиду его личной деловитости, так и в виду его влияния на губернатора.

Заседания по организации чтений происходили у меня. Все формальности, по тем временам сложные, были, наконец, завершены, и мы получили право начать свою деятельность.

Остановкою оказалось отсутствие средств на выписку книжек и иллюстрационного материала. Мы решили прибегнуть к известному приему: «boule de neige»[319]. Каждый из нас должен был написать трем знакомым письма с просьбою пожертвовать на это дело 20 копеек и написать три таких же письма трем своим знакомым и т. д. Мы знали, что такой порядок сбора вообще не разрешается, но рассудили, что, так как все мы являемся лицами прекрасно известными властям, так наш сбор не вызовет подозрений.

Кажется, я был первым, который начал рассылку писем; другие предпочли не спешить: как, мол, к этому отнесутся?

Письма стали все же распространяться, и это вызвало кое-где неблагоприятные разговоры. В частности, остался недоволен Корольков, которого мы считали предупрежденным Гейером. Корольков поехал с жалобой на нас к барону Вревскому и взвинтил также и его. Вызвали к генерал-губернатору старшего из нас по служебному положению В. Ф. Ошанина, и Вревский объявил ему о своем решении:

— За рассылку недозволенных писем открытие деятельности комиссии народных чтений запрещается до истечения одного года.

И. И. Гейер, также принявший на себя обязанности рассылать эти письма, позже мне говорил:

— Эге! Чтобы я — да стал посылать такие письма… Я слишком травленый заяц!

Через год деятельность наша восстановилась под названием: «Пушкинское общество народных чтений»[320]. В. Ф. Ошанин и еще кое-кто из более робких отошли от дела, вызвавшего однажды неудовольствие генерал-губернатора. Председателем Пушкинского общества мы избрали управляющего казенной палатою А. И. Николаенко.

Общество расцвело и расширялось, но Николаенко в нем оставался больше в роли иконы, а главную роль взял на себя Гейер.

А. И. Николаенко

Аркадий Иванович Николаенко заслуживает, пожалуй, более детального о себе воспоминания. Он остался для меня, несмотря на многолетнее и близкое знакомство, скрытым за вопросительным знаком.

Еще довольно молодой тогда человек, он пользовался несомненной любовью подчиненных и общим уважением в ташкентском обществе.

Супруги Николаенко вели в Ташкенте удивительный образ жизни: ни с кем из местного общества не поддерживали знакомства домами, ограничиваясь только обменом визитами. Точно забаррикадировались от всех, и единственные, кто у них бывал, как близкие люди, это младший сослуживец В. Ф. Островский с женой. Другим эта изоляция объяснялась тем, будто Лидия Николаевна Николаенко — большая домоседка.

Позже я близко познакомился с Л. Н. Николаенко: развитая, образованная женщина, не чуждая некоторой эксцентричности и с большой дозой эгоизма.

Все же это как-то удивляло: Николаенко всем симпатичен, все его хвалят, а около него — аравийская пустыня.

В общественной жизни А. И. проявлял крайнюю чиновничью осторожность. Старался ни в чем не проявить своего лица, и, когда в его присутствии что-либо порицали или чем-либо возмущались, он мило улыбался, издавая неопределенные звуки, которые каждый мог понимать, как ему угодно.

Через несколько лет А. И. получил перевод с повышением в Петербург. Его очень тепло проводили из Ташкента.

Еще некоторое время спустя и мне пришлось жить в Петербурге. Здесь я довольно близко сошелся с Николаенко и стал на дружеских правах бывать у них в доме. И опять меня поражала та же аравийская пустыня около их семьи. В течение долгого времени я был единственным посетителем их дома, если не считать изредка приезжавшего из Москвы все того же В. Ф. Островского.

Николаенко тем временем продвигался в своей карьере и стал директором департамента. А затем как-то внезапно вышел по болезни в отставку.

Через некоторое время я снова попал в Петербург. Николаенко я застал совсем одиноким. Он жаловался:

— Мы теперь совсем заброшены! Никто о нас и не помнит.

А Л. Н. прибавляла:

— С тех пор, как Аркадий Иванович потерял свое служебное значение, с нами никто не считается!

Жили они довольно скромно, и опять я что-то не помню, чтобы у них кто-либо бывал, кроме ближайших родственников.

Так продолжалось еще несколько лет. Я служил в Твери, в государственном банке, часто приезжал в Петербург и всегда бывал в этой семье — на правах близкого друга. А. И. говорил, что уже избавился от своей болезни и хотел бы вернуться на службу.

— Разумеется, с повышением, — прибавляла его жена.

Приезжаю я как-то в Петербург и из утренних газет узнаю, что А. И. только что назначен товарищем министра финансов. Естественно, что я тотчас же поздравил его по телефону, и мы сговорились о дне моего ближайшего посещения.

В назначенное им время я приезжаю.

— Никого нет дома! — говорит горничная.

Меня это поразило.

— Вам ничего не поручили мне передать? Не оставляли ли, быть может, записки?

— Нет, ничего!

— Хорошо! Кланяйтесь и скажите, что был такой-то.

Мне все-таки не верилось, чтобы только из‐за того, что он стал товарищем министра в ведомстве, в котором я занимаю значительно более скромное место, можно было бы так резко оборвать двадцатилетнюю дружбу. Два дня поэтому я ждал от Николаенко объяснительной записки или хотя бы звонка по телефону. Ничего! Тогда, чтобы не порвать двадцатилетней дружбы из‐за недоразумения, я ему написал: я приехал по его же приглашению, но вышло что-то для меня непонятное. Так как недоразумение остается не разъясненным, то я прошу ответить, в чем собственно дело? Если же это было сделано умышленно или если я вообще не получу от него ответа, то я постараюсь, чтобы он никогда не имел повода даже вспомнить о моем существовании.

Никакого ответа не последовало.

Общие знакомые предлагали мне свое посредничество, чтобы разъяснить это загадочное недоразумение. Я от этого решительно отказался. С Николаенко мы более никогда не встречались.

По службе он, однако, преуспевал. В самую мрачную эпоху Распутинщины, после ухода министра финансов Барка, он стал управлять Министерством финансов. Он, очевидно, завоевал симпатию Николая II. На этом посту его захватила революция 1917 года. Как пользовавшийся симпатиями, он и при революции и общих арестах министров не подвергся преследованиям. А через несколько месяцев, еще до наступления большевизма, он умер.

Железная дорога

При управлении Туркестаном Вревского произошло памятное для Ташкента событие: стали строить железную дорогу из Самарканда в Ташкент. Кончился период сообщения — для привилегированных — на почтовых тройках, для остальных — на сартских арбах, для транспорта же — на верблюдах.

Закладка Ташкентского вокзала… Строитель дороги — инженер А. И. Урсати. Громадный мужчина, точно медведь, властный и энергичный. Денег тогда не жалели, откуда только брали их столько? Торжество было исключительное, гомерическое. Закладка, торжественное молебствие, на территории будущего вокзала раскинуты шатры, лукулловское угощение, речи, речи, подогреваемые потоками шампанского…

Выступает старый туркестанец:

— Никогда в жизни я не видел железной дороги! Думал, так и умру. А вот, смотрите. Дождался! Перед самой смертью… Но все же не я к ней пришел, а она, голубушка, ко мне пожаловала!

Праздничное настроение целого русского Ташкента — а дело было летом — продолжалось весь день. Вечером в военном собрании бал. А после на столах, накрытых в саду, — устроенный железнодорожниками ужин. Такого роскошного ужина я за всю свою долгую и разнообразную жизнь более не видел. Свежую икру ели чуть ли не из глубоких тарелок. А шампанское уже буквально пили столовыми стаканами, — с бокалами не стоило и возиться[321].

Граф Н. Я. Ростовцев

Заменять барона Вревского, уехавшего на несколько месяцев в Россию, назначен был самаркандский военный губернатор граф Николай Яковлевич Ростовцев.

Он был сыном известного деятеля по освобождению крестьян Якова Ростовцева. Сам Николай Яковлевич, высокий старик, с окладистой седой бородой, производил чарующее впечатление. Все, что о нем приходилось слышать, а отчасти и самому видеть, свидетельствовало о том, что Н. Я. вкладывал душу в каждое дело, каким ему приходилось заниматься. На военной службе — помнится, что в последнее время он командовал в Одессе знаменитой «железной» 4-й стрелковой бригадой, — Ростовцев был сочтен слишком либеральным. Его перевели в глушь по администрации. Это не было ни в какой мере карьерой для сына такого известного отца, с громадными, следовательно, связями.

Назначенный самаркандским губернатором, Н. Я. немедленно изучил сартский язык. И был случай, когда, выслушивая по какому-то серьезному делу, через официального переводчика, просителя сарта, Ростовцев обнаружил, что переводчик умышленно переводит ему не то, о чем говорит жалобщик.

— Если бы, — рассказывал Н. Я., — во всем остальном мне сартский язык более не понадобился, то и этого случая было бы достаточно, чтобы мне не пожалеть о затраченном труде на его изучение!

Таким же добросовестным было и все его управление. В Ташкенте некоторым лицам, избалованным мягкостью режима Вревского, это мало нравилось, но Ростовцев говорил:

— Я хорошо знаю, что я — калиф на час. Однако в этот час прошу относиться ко мне как к калифу!

Мне приходилось не раз беседовать с Н. Я., который обнаруживал и свою большую разностороннюю начитанность и научное образование, в частности — и по астрономии. Для меня составило удовольствие, показывая небо в телескоп, дать возможность увидеть ему то, о чем он лишь читал.

Вместе с Н. Я. жили в Ташкенте два его сына. Старший, Яков Николаевич, был тогда сравнительно скромным чиновником Министерства земледелия. Суховатый человек и, как казалось, себе на уме, не в отца; больших симпатий он к себе не возбуждал. Другой сын, Михаил Николаевич, капитан лейб-егерского полка, был, наоборот, необычайно симпатичен. Чувствовалась какая-то особенная мягкость и чуткость — деликатнейшая натура.

Оба они бывали у нас в доме. Я. Н. казался занятым по преимуществу интересами своей карьеры. И, действительно, прошло всего каких-нибудь два года, как он сделал, по своим обстоятельствам, головокружительную карьеру: из скромного министерского чиновника стал секретарем императрицы Александры Федоровны и заведующим делами детей императора. Он сумел сохранить эту, весьма трудную по придворным условиям, должность до самого крушения царизма.

Я навестил позже братьев Ростовцевых в Петербурге. Я. Н. как раз оказался на верху своих карьеристических достижений, и тон его уже стал снисходительно любезным. М. Н. это как-то сразу уловил и деликатной любезностью смягчал тон брата.

Некоторое время спустя в газетах появилось извещение офицеров полка о том, что их любимый товарищ граф М. Н. Ростовцев покончил самоубийством.

Разграничение на Памирах

В 1895 году было назначено разграничение на Памирах. Оно происходило между Россией и Афганистаном, но второй стороной явился не сам Афганистан, а вызвавшаяся представлять его интересы Англия. Комиссарами в разграничительную комиссию были назначены: с русской стороны ферганский военный губернатор генерал Повало-Швейковский, с англо-афганской генерал Джерард.

В русскую комиссию был также командирован, как представитель Министерства иностранных дел, бывший до того генеральным консулом в Багдаде Петр Егорович Панафидин. Семья Панафидиных жила в соседнем с нами доме, и наши жены стали друзьями. Эмма Иосифовна Панафидина, американка по происхождению, была исключительно милой женщиной, всегда жившей интересами своих двух сыновей — Алика и Джорджи. Много лет спустя, уже во время большевизма, после смерти мужа, она бежала туманной ночью со взрослыми уже сыновьями[322] на лодке из Петрограда в Финляндию, а затем счастливо добралась и до Америки.

В Ташкенте Э. И. делилась с нами сведениями, получаемыми от мужа о ходе работ разграничительной комиссии. Работа затянулась на несколько месяцев. Панафидин часто выражал удивление, разделяемое всей русской комиссией, в том, какого простака прислали англичане в лице Джерарда. Протоколов англичане сами не составляют, а просто берут для переписки составленные русскими, сам Джерард по-русски не понимает и т. п. Казалось, что работы комиссии проходят в весьма выгодных для русских интересов условиях… Увы, это оказалось впоследствии далеко не так; англичане тонко провели русских, и в Министерстве иностранных дел работами комиссии отнюдь не остались довольны.

Работы закончены, и Джерард попросил позволения возвратиться домой через Россию; ему это любезно разрешено.

Джерард считался гостем генерал-губернатора и провел в Ташкенте несколько дней. Граф Н. Я. Ростовцев устроил в его честь обед, на который были приглашены представители из разных ведомств. Потом оказалось, что были приглашены лица, могущие помочь развлечь гостя. Ростовцев искусно заговорил о нашей обсерватории, и вышло так, что я увидел себя вынужденным пригласить всю компанию, прямо после обеда, поехать смотреть небо в телескоп.

Я по-английски не говорил, и мои объяснения переводил гостю Я. Н. Ростовцев, прибывший с нами.

На другой день Н. С. Лыкошин повез Джерарда показывать ему сартский Ташкент. Но вышло недоразумение: молодой Ростовцев, служивший переводчиком, не приехал. Лыкошин сокрушается, как же ему быть. И вдруг слышит:

— Не беспокойтесь, я понимаю по-русски!

Удивительно, как это Джерард вдруг проговорился, выдав свою хитрую политику. Хороша оказалась роль членов нашей разграничительной комиссии.

Великий князь Николай Константинович

Яркая туркестанская фигура того времени. Николай Константинович был братом поэта К. Р. В Петербурге он увлекся красавицей-американкой[323] и под влиянием своего увлечения стащил у матери, великой княгини Александры Иосифовны, ожерелье.

Виновника кражи легко обнаружили. Надо было, однако, по возможности смягчить скандал в царской семье. Американку выслали из России, а великого князя признали ненормальным. Его сослали на жительство в Туркестан, под надзор генерал-губернатора.

Князь был высокий и видный мужчина. Голова, начисто выбритая, производила несколько странное впечатление, но лицо было явно породистое, с правильными чертами романовского типа.

Великий князь женился на дочери оренбургского полицеймейстера Надежде Александровне Дрейер. Долгое время его жена официально называлась «состоящей при великом князе». Впоследствии она побывала в Петербурге и произвела в семье своего мужа выгодное для себя впечатление. Тогда ей высочайше пожалован был титул Искандер, излюбленное великим князем прозвище в Азии Александра Македонского. Этот же титул или фамилию получили и ее дети от великого князя.

Н. А. была красивой женщиной; тогда, впрочем, она уже стала блекнуть. Хороший характер, много такту и терпения, и большая живость, которую Н. А. не утратила, даже несмотря на весьма тяжелую свою жизнь.

Для туркестанской власти надзор за великим князем был делом нелегким и весьма щекотливым. Надо было все время оглядываться на его родственные связи.

Н. К., особенно в первые годы своей ссылки, злоупотреблял своей мнимой ненормальностью и постоянно выделывал разные трюки.

Он являлся, например, в собор на торжественные богослужения в царские дни, когда все были в мундирах и орденах, демонстративно в простом домашнем пиджаке. Его попросили одеваться иначе, — князь вовсе перестал бывать на молебствиях.

В его дворце был поставлен металлический бюст сославшего его Александра III, в то время еще царствовавшего. В присутствии посторонних Н. К. подходил к бюсту, щелкал императора по лбу и, когда раздавался металлический звук, обращался к присутствующим:

— Слышите, господа, как гудит? Это потому, что в голове царя — пусто!

Своим излюбленным героем он избрал почему-то Павла I. Культ этого императора выявлялся в его дворце повсюду. По-видимому, это было лишь деланное оригинальничание.

Под конец ему предложили выселиться из Ташкента в более глухие места.

Николай Константинович поселился тогда в Голодной степи, вблизи нескольких русских поселков, устройству которых он отчасти и содействовал.

Здесь он повел жизнь настоящего азиатского хана. Этому содействовали и его относительно большие средства: ему ассигновывалось по 12 000 рублей в месяц, сумма, по условиям времени и места, очень большая. С русскими поселенцами он держал себя, как типичный помещик-крепостник: выбирал себе из женщин наложниц и т. п.

Завел у себя орду конвойных, и с этой оравой, одетый и сам в сартский костюм, носился в степи, расправляясь нагайками, с кем находил это нужным. Жалоб, впрочем, бывало мало: многое заглаживалось впоследствии денежными подачками.

Рассказывали о случае, бывшем еще до нашего приезда, с состоявшим при нем доктором. Приревновав его к Надежде Александровне, великий князь схватил обоих за воротники и стал бить лицами друг о друга: целуйтесь, мол!

Он велел доктора закопать на ночь в Голодной степи: над землей оставалась только одна докторская голова. Утром доктора откопали, но он за ночь сошел с ума; его прямо отвезли в дом умалишенных.

При великом князе тогда состоял, фактически — в роли гувернера, обязанный его опекать и предостерегать от безумных поступков и расточительности, а также благополучно ликвидировать последствия его выходок, — казачий полковник Дубровин. Задача эта была ответственная, щекотливая и неблагодарная, но хорошо оплачиваемая. Дубровин всегда ходил вооруженный револьвером, и великий князь все же его побаивался.

Хуже бывало положение чиновников, обязанных непосредственно иметь дело с великим князем. Мне рассказывал как-то И. И. Гейер:

— Командировал меня к великому князю мой губернатор. Приезжаю. Зовут в кабинет. Князь сидит за письменным столом. «В чем дело?» — «Так и так, ваше высочество…»

Передаю поручение губернатора. Вдруг лицо великого князя перекосилось. Вскакивает с кресла: «Что-о-о!! Вот я вам, с губернатором, покажу!»

Хватает палку, бросается на меня. Я скачу за письменный стол… Он за мной. Кричит… Стали мы так бегать вокруг стола. Вижу — дело плохо… Исколотит!

Выскакиваю в открытое окно, бросаюсь за постройки.

Он кричит в окно: «Держи! Держи его!!»

Проходит камердинер князя: «В камыши скорее спрячьтесь!»

Князь его в окно спрашивает: «Где спрятался чиновник?» — «В степь убежал!»

Я бросился в камыши. Залез в самую гущу. Только бы собак не послали…

Со двора выезжает погоня — орда верховых с нагайками.

«Поймать и привести ко мне!»

Я просидел в камышах, пока совсем не стемнело. Ночью выбрался, дошел до ближайшего поселка, нанял лошадей в Ташкент.

Говорю губернатору: «Как хотите, ваше превосходительство, а я больше к нему не поеду!»

Приехала другой раз к великому князю комиссия инженеров. Князь остался ими доволен — всем подарил по серебряному портсигару.

Начался ужин. Великий князь быстро напился. Что-то ему вдруг не понравилось. Кричит лакею:

— Отберите у всех них мои портсигары!

Портсигары были возвращены.

Искушенные опытом люди поступали иначе. Приехал к великому князю областной архитектор Есаков, также командированный губернатором. Что-то князя рассердило. Схватил палку, бросился на архитектора.

Есаков быстро выхватил револьвер и направил на великого князя. Тот сразу успокоился, сел на свое место и мирно продолжал деловую беседу.

Горько жаловался на Николая Константиновича наш друг В. С. Гейнцельман, бывший чиновником для технических поручений при генерал-губернаторе, человек немецкой аккуратности и исключительной добросовестности. Получает он приказание от барона Вревского:

— Ассигнованы средства на постройку для великого князя дворца в Голодной степи. Съездите к его высочеству, узнайте его желания, а составленный на основании них проект представьте мне на утверждение.

Гейнцельман приезжает:

— Что угодно построить вашему высочеству?

— Гмм… Постройте мне дворец в стиле царя Алексея Михайловича!

Гейнцельман с головою уходит в работу: изучает по историческим памятникам стиль, чертит, рисует… Через три месяца привозит готовый проект князю.

— Что это у вас?

— Как вы пожелали, ваше высочество. Дворец в стиле царя Алексея Михайловича!

— Я передумал… Нет, и смотреть не хочу. Вы мне спроектируйте château d’eau[324]!

Огорченный пропавшей зря работою немец снова добросовестно трудится несколько месяцев и привозит новый проект.

Великий князь и смотреть не хочет. Он опять передумал. Требует переделки в мавританском стиле.

Только когда он отказался и этот проект посмотреть, а дал новые указания, стало ясно, что он просто издевается. От постройки дворца в Голодной степи отказались.

Еще раньше тот же Гейнцельман выстроил князю дворец в Ташкенте, который впоследствии был захвачен, вместе со всем имуществом, большевиками и обращен в музей. В этом дворце действительно было много музейных вещей, картин и пр. Между картинами, принадлежавшими великому князю, мне в свое время показывали и портрет пресловутой американки, сбившей великого князя с его пути.

Но сам Н. К. жил не в больших светлых комнатах, а предпочитал верхние полумансардные комнаты, предназначенные собственно для прислуги; там же должна была жить и Надежда Александровна.

Николай Константинович ни в какой мере не считал себя связанным браком с Надеждой Александровной. Говорили, что у него в поселке была особая фаворитка — какая-то казачка[325]; но он не стеснялся и временными связями.

Молва обвиняла его в худшем — в азиатской любви к мальчикам. Можно бывало видеть и на ташкентских улицах проезжавших в коляске великого князя с женой, а на скамеечке сидит разряженный в пестрый халат восьми-десятилетний сартенок… Делалось все это князем открыто, никого не стесняясь.

Надежда Александровна переносила это молча, делая приятную улыбку. Справедливо, впрочем, указать, что — по крайней мере, в последнее время — великий князь мало стеснял и жену.

Верховые стражники — сарты скачут по русским поселкам. Разыскивают сельских попиков:

— Скорее прячьтесь! Великий князь едет!

— Но… почему?

— Скорее! Заставят вас венчать его, или исколотят нагайками.

Великий князь завел роман с гимназисткой Хмелевской, хорошенькой девчонкой. Но она сама, или этого требовала ее мать, не сдавалась князю, а потребовала венчания в церкви. Великий князь перед этим нисколько не остановился.

В Ташкенте не нашлось священника, который бы рискнул обвенчать их при живой и не разведенной жене. Заставить же себя обвенчать насилием здесь не было возможно.

Великий князь с невестой, в сопровождении своей орды конвойных, поехал по уезду, чтобы принудить какого-нибудь несчастного попика силою обвенчать себя. Но его план стал известен администрации. Предупрежденные гонцами батюшки попрятались — кто в стог сена, кто на чердак…

Николай II вышел из себя, получив от генерал-губернатора донесение о происшедшем. Эта выходка князя переполнила чашу. Царь приказал послать в Ташкент комиссию для освидетельствования умственных способностей Николая Константиновича.

Комиссию составили два психиатра, а возглавил ее известный тогда престарелый адмирал Казнаков. После экспертизы психиатры признали, что хотя великий князь и не вполне нормален, однако не настолько, чтобы не отвечать за свои поступки.

Казнаков рассказывал, что можно еще удивляться относительной нравственности князя. В его делах нашли ряд писем ташкентских матерей, которые, прилагая фотографические карточки своих дочерей, предлагали этих последних князю за вознаграждение в 5–15 тысяч рублей. Быть может, им импонировала и его принадлежность к царскому роду…

Хмелевская с матерью были высланы в Баку. Но невеста, переодевшись мальчиком, бежала к великому князю в Ташкент. Ее, однако, арестовали на железной дороге и вернули назад[326].

Эта история не прошла для великого князя безнаказанно. Воздух Ташкента был признан для него вредным. Его сослали — сначала на остров Эзель[327]. Почему-то он здесь не прижился, и его переселили в Балаклаву.

Однако, через некоторое время, Николая Константиновича простили и, уступая его просьбам, разрешили возвратиться в Ташкент.

Была за Николаем Константиновичем и общественная заслуга. Он использовал между прочим свое пребывание в Голодной степи и для того, чтобы посильно обращать этот бесплодный и мертвый край в орошаемый оазис. Стал проводить в степи оросительные каналы[328], расходуя на это дело отпускавшиеся в его распоряжение средства.

Сначала дело велось кустарным способом, и большого толка из его оросительных работ не выходило. На них и смотрели, как на его забаву: «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы поменьше скандалило!»

Потом князя надоумили привлечь техников с нивелирами. Дело сразу пошло успешно. Через несколько лет его оросительные сооружения представляли уже весьма полезное дело. Благодаря магистральному арыку в степи стало возможным жить, и здесь начали возникать русские поселки.

Впоследствии оросительное дело повелось здесь широко и на государственный счет, но его инициатором все же был именно Николай Константинович.

Позже, особенно по возвращении из Балаклавы, великий князь стал держать себя скромнее. Да и годы начали сказываться, он стал угомоняться.

В качестве «гувернера» при нем состоял в последнее время наш друг генерал Д. В. Белов. Он рассказывал, что никогда прямо не противоречит великому князю, но так подстраивает обстоятельства, что исполнение нежелательной «воли его высочества» становится по внешним причинам невозможным. Например, разбуженный как-то утром проезжавшими телегами, князь приказывает:

— Закрыть эту улицу для езды. Завтра — же!

— Слушаю!

Белов идет к начальнику города и уговаривается с ним… Рано утром являются рабочие и разрывают часть мостовой «для ремонта».

— Дмитрий Васильевич, закрыта ли, как я приказал, улица?

— Пока еще нет, ваше высочество. Но на ней как раз производится ремонт, и езды нет!

А через несколько дней великий князь уже и сам забыл о своей блажи.

Там же, в Ташкенте, Николай Константинович через несколько лет и умер.

Приехавши, много лет спустя, в 1921 году в Ташкент, я навестил Надежду Александровну. Дворец был у нее отобран большевиками, но Н. А. своим тактом и приветливостью сумела не вооружить против себя и эту власть.

Ей даже разрешили занимать в полуподвальном этаже дворца, где раньше жила их прислуга, две комнаты. Здесь я и застал ее, окруженную десятком породистых собак:

— Это собаки великого князя!

Постаревшая и расплывшаяся, она все же держала себя бодро и весело. Не проявила никакой горечи при воспоминаниях. Без злобы, а больше с юмором, говорила о притеснениях, которым подвергает ее новая власть. Заботилась о сохранении дворца от разграбления, и именно она подсказала мысль об обращении его в музей[329].

Не надеялась ли она на лучшие времена?

Дело Сморгунера

К окружному суду — одноэтажному дому на тихой улице, потонувшему в зелени, быстро подъезжает коляска. Пара вороных совсем взмылена, точно в снегу.

Выскакивает пожилой офицер, в синем казачьем мундире, с полковничьими погонами.

— Сторож!!

— Здесь, ваше высокоблагородие!

— Присяжный поверенный Сморгунер здесь?

— Так точно!

— Вызови его ко мне!

Пока сторож ищет Сморгунера, казачий полковник нервно шагает по приемной. Старушка в темном полинявшем платье и толстый пожилой сарт, ожидающие по своим делам, с недоумением следят за его возбужденностью.

Входит высокий рыжеволосый мужчина. Останавливается в недоумении:

— Это вы меня вызывали?

— Да, я!

— Что же вам угодно?

— А вот что!

Бац! Бац! Бац!

Сморгунер сваливается, убитый наповал[330]. На выстрелы сбегаются служащие, публика… Кто-то кричит:

— Городовой!

Вбегает дежуривший у суда полицейский.

— Городовой, я убил присяжного поверенного Сморгунера!

— Ваше высокоблагородие, дозвольте вас арестовать…

— Не имеете права! Я — командир полка. Арестовывать меня можно только по высочайшему повелению!

Полковник садится в коляску, едет домой. Оттуда посылает рапорт начальству о происшедшем и садится под домашний арест.

Сморгунер, крещеный еврей, считался в Ташкенте самым выдающимся адвокатом. Имел громадную практику и жил широко. Он позволял себе даже такую роскошь, как издание и редактирование единственной тогда в крае частной газеты «Русский Туркестан»[331], приносившей ему несомненный убыток. Сморгунер увлекался также и спортом, и был в Ташкенте секретарем местного скакового общества…

На этой последней почве у него вышло столкновение с командиром 5-го оренбургского казачьего полка Сташевским, возглавлявшим, в качестве председателя, скаковое общество.

Дошло до серьезного конфликта. Во время резкого объяснения Сташевский поднял руку, чтобы ударить Сморгунера. Но Сморгунер заслонился вовремя поднятым стулом. Сташевский вышел из комнаты.

Слух об этом столкновении быстро, конечно, распространился по Ташкенту. Как всегда бывает, молва сильно преувеличила происшедшее. Болтали даже кое-где, будто Сморгунер ударил стулом Сташевского.

Слух этот кто-то передал Сташевскому. Он потерял голову, поскакал разыскивать по городу Сморгунера и, узнав, что он в суде, прискакал сюда.

Преступление сильно взволновало ташкентское общество. Повсюду выражалось негодование против Сташевского. Возмущалась и военная среда.

Вдруг разнесся лозунг, исходящий от военного начальства: понимать поступок полковника Сташевского как защиту им чести военного мундира…

Для военных стало небезопасным осуждать Сташевского. Среди карьеристов началось поддакивание:

— Да, да! Честь мундира! Ну, конечно, иначе Сташевский и не мог поступить.

На панихидах, в доме Сморгунера, толпилось много народа. В первый день здесь были и военные сертуки. Потом их точно метлой вымело. Ни одного! Перестали бывать и более осторожные из гражданских чиновников:

— Все-таки край военного управления…

На третий день — похороны. Собралась громадная процессия. Участвовал в ней и я — и вследствие возмущения происшедшей расправой, и в качестве сотрудника газеты «Русский Туркестан», в которой время от времени я печатал научно-популярные фельетоны[332].

Сотрудники газеты по очереди несли гроб.

Процессия двигалась на кладбище по Кауфманскому проспекту. Должны были как раз проходить мимо квартиры Сташевского, где он сидел под домашним арестом.

Кто-то предложил устроить маленькую демонстрацию: остановить процессию перед окнами убийцы. Мысль была принята несущими.

При прохождении мимо дома Сташевского в передовой паре несли гроб старик Н. Н. Касьянов и я — оба молодые душой. Поравнялись с окнами и… остановились.

Смятение и недоумение. Но через несколько секунд процессия уже двигалась дальше.

Как реагировал на эту демонстрацию Сташевский, слухи были разноречивые. Одни утверждали, что он расхохотался, другие, — будто он вскочил и хотел стрелять в процессию. Вероятно, и одно, и другое — вздор. Но не веревочные же у него были нервы, и безразлично к такой демонстрации отнестись он не мог.

Через два-три дня мне пришлось объясняться с начальником окружного штаба:

— Ведь вопрос об убийстве Сморгунера понимается как защита им чести военного мундира, значит, — чести всего военного ведомства. Как же вы, состоя в этом самом ведомстве, демонстрировали своим участием в похоронах против него?

— Я, ваше превосходительство, участвовал в похоронах не как военнослужащий, желающий демонстрировать против ведомства, а как сотрудник газеты, редактора которой хоронили.

Генерал Белявский испытующе посмотрел на меня:

— Вы, значит, были сотрудником газеты?

— Так точно!

— Ну, тогда это совсем другое дело!

Скоро состоялся суд. Ему предшествовали разговоры о тех мерах, какие принимает военное начальство если не для полного оправдания, то хотя бы для облегчения судьбы Сташевского. Председательствовавший на суде генерал Любавский, председатель военно-окружного суда, сомнений не вызывал. У него была прочная репутация человека, смотрящего на все глазами начальства. Но сомнения возбуждал прокурор военного суда полковник А. И. Беляев. Он считался прямым и порядочным человеком. В военной среде беспокоились, как бы Беляев своей прямотою не испортил дела.

Наплыв публики был громадный, но мне удалось получить билет для входа.

На суде, впрочем, ничего нового и не выяснилось; главный интерес был сосредоточен на предстоящей речи военного прокурора.

Беляев начал… Аргументируя фактами, он доказал, что убийство было предумышленное. Сташевский не действовал в состоянии раздражения и запальчивости. Он с утра ездил по городу, разыскивая Сморгунера, пока не нашел его в суде.

Он был настолько спокоен, что даже не забыл о законе, защищающем его от ареста, после совершения убийства. Поэтому Сташевский подлежит наказанию как за убийство с заранее обдуманным намерением. Прокурор говорит о лишении всех прав состояния и о ссылке в каторжные работы на двадцать лет.

Впечатление — громадное. Военные карьеристы, занимающие первые ряды, нахмурились. Штатская публика переглядывается с удовлетворением.

Но почему так спокоен Сташевский, как будто все происходящее его мало касается? И почему прокурор продолжает стоять?

Беляев сделал только продолжительную паузу…

— Надо, однако, посмотреть на это дело еще и с другой стороны. Мог ли полковник Сташевский поступить иначе, чем он поступил? По городу пустили слух, будто Сморгунер побил полковника Сташевского стулом. Так и говорили: «Полковник, битый стулом!» Молва разрастается… Как ласточка, она вьется повсюду… Растет и крепнет мнение, будто полковник русской службы побит стулом! Что же мог полковник Сташевский сделать другого, кроме того, что он сделал? И спрашивается, как бы поступил каждый иной из нас, если бы оказался на его месте? Это обстоятельство совершенно меняет вопрос об его ответственности за содеянное преступление…

Беляев кончил. На лицах военных карьеристов — веселая усмешка. В публике разговоры:

— Это защитительная, а не обвинительная речь!

Этою речью Беляев похоронил свою былую репутацию, впрочем, в глазах тех, мнение которых для его службы вреда принести не могло.

После короткого судебного совещания председатель суда Любавский читает приговор:

— Сташевский признается виновным в убийстве с заранее обдуманным намерением… Каторжные работы на восемь лет… Но, принимая во внимание смягчающие обстоятельства, суд постановляет ходатайствовать о замене этого наказания заключением в крепости на два года. Гражданский иск вдовы удовлетворен… Сташевский обязывается уплачивать вдове убитого по 50 рублей в месяц…

Окончательно Сташевский поплатился лишь восемью месяцами заключения в крепости[333].

Андижанское восстание

Редко где звякнет топор о кетмень… Ползут тихо. Темная ночь, густо заволокло, ни звездочки. Ветерок относит в сторону шорох и топот полуторатысячной, слившейся с землей, толпы. Больше киргизы, сартов мало. Шепчутся слова молитвы… Аллах поможет, Аллах не выдаст!

Передние ползуны остановились среди кустов. Уже совсем близко. Чернеют темные силуэты барака. Лениво переваливаясь, маячит сонная фигура часового. В бараке тускло мигает свет, притушенная лампа. Две роты стрелков спокойно разметались во сне, слышен разнотонный храп полутораста утомившихся лагерными занятиями, в душный день в Фергане, молодых людей.

Кучка киргиз, точно кошки, набрасываются сзади на клевавшего носом часового. Едва прохрипел, сжатый за горло цепкими руками…

Теперь — в бараки.

— Урр! Урр!!

С диким ревом набросились на спящих людей. Крошат головы топорами, разбивают черепа кетменями. Ножи застревают в груди.

— Урр!! Урр!!

Недоумевающие солдаты вскакивают, борются безоружные. Ружья стоят в пирамидах, в глубине барака. Уже восемь десятков солдат хрипят или лежат бездыханными[334].

Не растерялся молодой дежурный офицер, подпоручик Карселидзе. Храбрый грузин сумел собрать около себя, при внезапном ночном нападении, кучку солдат, быстро роздал оружие.

— Пли!

Нападавшие остановились, услышав сухой треск ружей. Передние повалились.

— Пли! Пли!

Залп за залпом кучки солдат. Валятся трупы… Нападавшие дрогнули. Один, другой — к выходу. Хлынула вся банда. Карселидзе со своими солдатами — за ними. Залпы несутся в ночную тьму. Но нападавшие рассеялись между кустами во всех направлениях, оставляя повсюду свалившихся. Преследование невозможно.

Произошло это нападение летом 1898 года[335], при полном, как казалось, спокойствии населения. Этот мятеж получил название Андижанского восстания.

В Туркестане всегда тайно клубилась панисламистская пропаганда. Она поддерживалась эмиссарами из Турции. Ферганская область была особенно восприимчива к этой пропаганде. Население в ней было относительно воинственное, и покорено оно было русскими позднее, чем в других районах Туркестана. Память о времени, когда не было еще власти гяуров, ненавистных всякому правоверному, была совсем свежа. Население Ферганы густое, а русских здесь совсем мало. Русские к тому же сосредоточивались в городах и почти не соприкасались со всей людской толщей области.

К тому же в Фергане, отдаленной от административного центра, проявлялась халатность власти; надлежащего наблюдения за политическим настроением населения не было.

На такой почве, в конце столетия, здесь стало развиваться русофобское движение. В нем особенно выделился один местный святой — ишан[336]. Он начал прямо проповедовать газават — священную войну против неверных, то есть русских. Для близоруких фанатиков, не видевших по своей безграмотности политического горизонта дальше Ферганы, такая война не казалась безнадежной. Русских войск в Фергане было так мало, что казалось легким их смести.

Администрация начавшееся движение прозевала. А ишан энергично действовал, и число его сторонников росло. Для успеха пропаганды он демонстрировал свою близость с Аллахом посредством довольно примитивных чудес. Вот одно из них. Туземцы — большие любители чаю, а ишан извлекал для охотников горячий чай прямо из стены сакли, где собирались заговорщики. Чудо производило на простаков большое впечатление. При обыске, после подавления восстания, в сакле ишана была найдена заштукатуренная водопроводная труба от большого самовара, скрытого в заднем помещении сакли.

Война должна была возникнуть сразу, в разных местах Ферганы, но начало ей взялся положить сам ишан.

Он избрал объектом нападения небольшой лагерь близ Андижана, где в бараках были расположены две роты солдат, в малочисленном составе мирного времени.

Неудача ишана парализовала восстание. На другой день все пошло обычным ходом. Посланные для преследования шайки отряды стали захватывать нападавших. Насколько вспоминаю, через некоторое время поймали и самого ишана[337].

Туркестанский генерал-губернатор барон Вревский был в момент восстания в отпуску, в России. Восстание решило и его судьбу. В Петербурге признали, что оно явилось результатом слабости власти.

Вместо него был назначен в Туркестан приамурский генерал-губернатор Сергей Михайлович Духовской. Он считался очень энергичным администратором. Духовской обратил на себя внимание еще по Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. Молодым еще тогда генералом он был комендантом Эрзерума, временно взятого у турок.

Духовскому была дана директива — подтянуть распустившийся Туркестан. Ему был придан и помощник — старый туркестанский артиллерийский генерал Николай Александрович Иванов.

Еще в Петербурге у Духовского закипела работа. Разрабатывалось переформирование края.

Духовской переманил с собою в Туркестан несколько энергичных, по его мнению, людей из Приамурья; между ними был подполковник Ладыженский, который был назначен начальником города Ташкента, вместо занимавшего этот пост вялого полк[овника] Тверитинова.

Духовского ожидали в Туркестане, как Божью грозу. Туземное население, в массе никакого отношения к Андижанскому восстанию не имевшее, испытало страх и трепет. Все они были виноваты уже одним тем, что они — туземцы.

Весь путь от Ташкентского вокзала до города — около двух верст — разукрашен белыми чалмами. Мужское население Ташкента согнано для встречи нового «полуцаря», и оно шпалерами[338] стоит по сторонам дороги. Дальше, собственно в городе, шпалеры войск.

От вокзала показались казаки со значком. За ними — коляска генерал-губернатора, сопровождаемая казачьим конвоем.

Все туземцы должны были низко склонить свои «виновные» головы в чалмах к земле… А седоусый полуцарь с грозной угрюмостью взирал на них из своей коляски…

После назидательных речей туземцам в Ташкенте Духовской поехал в мятежную Фергану. Население встретило его с коленопреклонением.

— Черное пятно легло на Фергану! — говорил им Духовской. — Безумцы, вы посмели поднять руку на солдат русского царя. Да знаете ли вы, что русский царь, если сочтет нужным, может поставить по батальону солдат в каждый ваш кишлак!

Население было нелицемерно напугано.

Пойманные участники нападения ишана были преданы военному суду.

Обед у генерал-губернатора. Все разговоры о восстании. Толстяк генерал Любавский, председатель военно-окружного суда, старается попасть в тон новому начальству:

— С ними, ваше высокопревосходительство, мы церемониться не станем! В двадцать четыре часа и приговорим, и повесим!

Замкнуто молчаливый, серьезный Н. А. Иванов, новый помощник генерал-губернатора, поднял свои глаза в больших очках.

— Зачем же так торопиться, ваше превосходительство? Если вы не будете так спешить, то из показаний подсудимых, быть может, узнаете и о других виновных.

Любавский, сконфузившись, поспешил поддакнуть:

— Действительно, лучше не спешить.

На Фергану было наложено несколько мер взыскания. Одной из них было высочайшее повеление о том, чтобы на широком расстоянии вдоль пути, по которому двигалась перед нападением на солдат шайка ишана, была уничтожена вся культура: кишлаки, отдельные постройки, сады, поля…

Временно заменивший Духовского Н. А. Иванов не мог смириться с этой мерой, которая губила скромное благосостояние множества совершенно невиновного и не связанного с мятежом населения. Он послал военному министру телеграмму с просьбою о высочайшем докладе — не будет ли угодно государю, в виду докладываемых им соображений, пересмотреть этот вопрос.

Военный министр Куропаткин ответил:

— Если один раз высочайшее повеление состоялось, оно должно быть приведено в исполнение!

Оно и было приведено.

Новый начальник Ладыженский также поднимал престиж русского имени в Ташкенте, не имевшем собственно никакого отношения к восстанию. Он отдал приказ по городу: все туземное население, при проезде его, начальника города, обязано вставать и кланяться; едущие верхом обязывались также немедленно соскакивать с лошадей и отвешивать ему поклон.

Выезжал Ладыженский в пролетке, позади скакали четыре вооруженных казака.

Население было настолько терроризовано усмирительными мерами, что оно и не подумало бы не исполнить приказа. Но меры оповещения о нем населения были совершенно недостаточны. Многие сарты о приказе просто не знали. Это особенно относилось к приезжим из соседних кишлаков, ничего не подозревавшим о «престижной» мере Ладыженского.

Но в выяснение мотивов, почему не отвешен Ладыженскому поклон, никто не входил. Не поклонился кто — казаки подскакивали и избивали его нагайками, — к искреннему непониманию пострадавшего, за что, собственно, его так отхлестали. Конечно, престижу русского имени это отнюдь не содействовало.

Здесь, однако, оказалась на высоте скромная местная печать — маленькая газета «Русский Туркестан». Она вступила в борьбу с этим безобразием. Особенно старался И. И. Гейер, кажется, имевший личные счеты с Ладыженским. Прямо говорить о бесчинстве администрации было, конечно, невозможно, но придумали выход, печатая заметки в таком стиле: «Бесчинство хулиганов. Вчера на такой-то улице, в таком-то часу дня, мирно проходившие сарты подверглись избиению нагайками со стороны каких-то хулиганов. Бесчинство это тем возмутительнее, что оно, по случайности, произошло немедленно по проезде в этом месте начальника города, который, конечно, не мог видеть, что у него происходит за спиной, а потому и не мог принять мер к устранению этого хулиганства».

Ладыженский выходил из себя при появлении подобных заметок, но жаловаться ему было не на что: собственно, о нем ничего плохого не высказывалось.

Вся эта история и возбуждала общественное мнение против мер Ладыженского, и делала его смешным. Под конец Духовской счел нужным запретить Ладыженскому эти расправы, и казаков у него отобрали.

Печать победила.

С. М. Духовской

Чиновники, в мундирах и всех орденах, выстроились в зале канцелярии генерал-губернатора представляться новому начальству. Все трепещут в ожидании, пока их не представит Духовскому начальник его канцелярии. В линии выстроившихся — заведующий местной публичной библиотекой и музеем С. А. Лидский. Дошла очередь и до него. Духовской остановился:

— А как идут у вас в библиотеке дела?

— Плохо, ваше высокопревосходительство!

— Плохо-оо? Почему же?

— Средств отпускают на библиотеку мало, число посетителей библиотеки все уменьшается.

— Уменьшается? Значит, раньше посетителей бывало больше?

— Так точно, ваше высокопревосходительство. Больше!

— А теперь меньше?

— И все уменьшается, ваше высокопревосходительство!

— Гмм… Ну, а сколько лет вы заведуете библиотекой?

— Три года, ваше высокопревосходительство!

Пауза.

— А жалованье — вы получаете?

— Так точно!

— Вот что-с! Я привык к тому, что в библиотеках — вообще в просветительных учреждениях — люди работают бесплатно, идейно. А дела у них все улучшаются… Вы же — на жалованьи, а дела у вас все ухудшаются… Потрудитесь немедленно же подать прошение об отставке!

— Ва-ва-ваше высоко…

Пришлось все-таки Лидскому уйти.

Потом я спрашивал:

— Для чего вы, Семен Александрович, так сгустили краски. Ведь посетители у вас вовсе не уменьшаются?

— Да я хотел его разжалобить. Думал, если сошлюсь на недостаток средств, он прикажет их увеличить…

Ташкентская публичная библиотека была недурна. В ней между прочим был богатый библиографический отдел о Туркестане, в виде сборника Межова, еще тогда заключавшего в себе свыше ста томов[339]. Впоследствии эта библиотека перешла, уже во время большевизма, в собственность Туркестанского университета. При библиотеке был музей, скромный, но тогда единственный в Туркестане. Впрочем, в нем недурен был этнографический отдел. Оба учреждения состояли при канцелярии генерал-губернатора.

С этой библиотекой произошел как-то курьезный случай. В туркестанских горах водится весьма ядовитый черный паук — каракурт. Его укусы для человека смертельны.

Кто-то из натуралистов наловил банку каракуртов и привез ее в дар музею. Но в библиотеке эту банку уронили на пол; она разбилась, а освободившиеся из неволи каракурты мгновенно расползлись по библиотечным полкам и книгам.

Началась паника и среди публики, и среди служащих. Выловить же каракуртов из сотни тысяч томов, с риском умереть от укуса при поисках, не было возможности.

Стали бояться брать книги…

Произошло чудо: книжная ли пыль оказалась губительной для каракуртов или что-либо иное, но их никто более не видел.

Как бывает всегда, нового начальника раздражает существование протеже его предшественника.

Одним из них был подполковник Фок, брат известного по защите Порт-Артура от японцев генерала Фока, в то же время — двоюродный брат барона Вревского. По этой последней протекции Фок получил место помощника начальника города. Для Фока это было синекурой: барин и эпикуреец, он в то же время, как и сам признавался, был непроходимо ленив:

— Судите сами, — говорил он мне, — могу ли я заниматься такими глупостями, какими должен по службе? Приходит ко мне какой-нибудь владелец домишки, просит разрешить пробить в стене дверь. Если он пробьет ее без моего разрешения, попадет под суд. Если я не разрешу ему пробить эту дверь, я попаду под суд. Бог с ним, с таким делом!

Фок был остроумен и находчив. Его остроты постоянно цитировались в ташкентском обществе.

Налетев грозою на Туркестан, Духовской на общем приеме представляющихся строго обратился к Фоку:

— Эээ, как вам приходился барон Вревский?

— Генерал-губернатором, ваше высокопревосходительство!

Духовской опешил.

Впоследствии такие анекдоты прекратились, Духовской стал сдавать. Убедился, что такой распущенности, как он ожидал, в Туркестане не оказалось, да и чиновничья мельница стала и его молоть. Брал свое также и возраст, память как-то стала ему изменять.

Его любимец, Ладыженский, ежедневно бывший у Духовского с докладом, мне говорил:

— Совсем у генерала ослабела память! На этом я могу спекулировать. Если он чего-либо не разрешит сегодня, выжидаю некоторое время, а потом докладываю опять, как совсем новое дело. Таким способом всегда можно добиться своего!

Семейная жизнь Духовского была тяжела. Старик, в сущности, жил одиноким. Жена его, Варвара Федоровна, была значительно моложе, чем он. Она еще и раньше обратила на себя внимание, напечатав, после Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., книгу: «Из дневника русской женщины в Эрзеруме»[340]. Она занималась литературной деятельностью и позже; между прочим напечатала интересные воспоминания о Туркестане[341].

Но в Ташкенте она жила как-то особняком от мужа, своими личными делами и интересами. Появлялась только в неизбежных официальных случаях, иногда выступала у себя дома в любительских концертах. Видно было, что официальным своим положением она и тяготится, и не интересуется.

Вышло как-то так, что С. М. Духовской возымел симпатию к нашей семье. Бывало не раз, что он, сопровождаемый своим казачьим конвоем, заезжал к нам на обсерваторию. Во время одной из таких поездок Духовской надумал, что было бы хорошо обратить наш парк обсерватории в подобие Булонского леса для катания в нем фешенебельной публики.

Мысль не была удачной, но я, тем не менее, постарался укрепить Духовского в этом намерении.

План наш был таков: конечно, никакого Булонского леса из обсерваторского парка быть не могло; такую попытку можно было бы под конец и пресечь указанием на вред, приносимый катающимися для научных наблюдений. Но эта затея побудила бы генерал-губернатора, сказавши «а», сказать и «бе». Что за толк вышел бы из катания в обсерваторском парке, если во время распутицы до парка, не поломав в густой глинистой грязи коляски, нельзя было бы и добраться. Я уже упоминал об этой злополучной дороге. Густая глина растворялась так глубоко, что колеса экипажа уходили в гущу по ось. Лошадям приходилось так туго, что худший участок дороги, версту с четвертью, они преодолевали, постоянно останавливаясь, не менее как в час. Один раз я на задних колесах пролетки остался в грязи, а лошади с передней осью ушли вперед… Потом кучер киргиз пробрался сквозь грязь, подставил мне свою спину и на ней перенес на сухое место. Извозчики отказывались ездить на обсерваторию в такое время. Толстяк Гедеонов, не державший своих лошадей, гарантировал извозчикам, что примет на свой счет ремонт экипажа в случае его поломки; только при таких условиях его возили. Вообще, севши на извозчика, было рискованно сказать:

— На обсерваторию!

Приходилось хитрить и, говоря извозчику:

— Направо! Налево!

— ставить его перед фактом поездки на обсерваторию. Не всегда это и удавалось. Начал я как-то такую дипломатию, а извозчик, повернув сердитое лицо, говорит:

— Чего уж там хитрить: направо, налево… Говорите прямо: на обсерваторию!

Вот нам и казалось, что, после устройства дорог для катания в парке, естественно возникнет мысль и о шоссировании доступа на обсерваторию.

Духовской дал бы соответственные указания Ладыженскому, а от последнего по городским делам зависело все.

Духовской увлекся этой мыслью и приказал начальнику штаба осуществить ее при помощи саперов. Но здесь всполошились мои сослуживцы, которые не понимали моего плана, а открыть им его я не мог. Они испугались, что их мирное и безмятежное житье будет нарушено. Поэтому, по их инициативе, против дороги в парке запротестовал начальник военно-топографического отдела, заменявший настоящего начальника военный топограф.

Недоумевающий начальник штаба приказал затребовать письменные заключения от всех чинов обсерватории. Залесский и Гультяев написали каждый по служебной записке, доказывая, какой от всего этого произойдет вред для их научной работы. Я же написал лаконически, что не вижу препятствий к осуществлению этого проекта.

Последовала резолюция: «Если астрофизик Стратонов не видит препятствий, то дорогу провести».

Явилась на обсерваторию рота саперов и стала проводить дорогу и строить мосты. Три дня длились работы, наконец, кончили.

Доложили Духовскому. Он приехал в коляске, прокатился по новой дороге… Но при его возвращении с ним произошла катастрофа. От какой-то причины на Московской улице, против тюрьмы, лошади испугались, понесли, коляска опрокинулась; Духовской вывалился на мостовую и сильно разбился.

Врачи уложили его в постель. Болезнь, однако, осложнилась. Немного поправившись, он поехал с семьей долечиваться в Россию. Он уже выглядел согбенным, — видимо, силы его слабели. Во время поездки здоровье его ухудшилось, и он умер.

Теперь на обсерватории поспешили уничтожить проведенную дорогу, хотя она была полезна нам самим. Залесский приказал дорогу перепахать и посадить на ней капусту…

Н. А. Иванов

Власть в Туркестане перешла к Н. И. Иванову. Он сразу же упразднил всю созданную Духовским помпу и фейерверочность. Казачий конвой стал не нужен. Деловитость, серьезность и простота были характерными свойствами нового правителя. Простота бывала у него и на приемах: гости как-то мало чувствовали себя подчиненными хозяина.

С супружеским вопросом у Н. А. что-то вышло не совсем гладко: впрочем, мало кто был в это посвящен. Побывав, после своего назначения, в Петербурге, он, как говорили, испросил у государя разрешения на вступление в брак со вдовой своего родного брата, Лидией Ивановной.

Ивановы были образцовой семьей, патриархальной и исключительно религиозной. К делу Н. А. всегда относился серьезно и вдумчиво. Он много работал сам, и его резолюции свидетельствовали об основательном ознакомлении с каждым делом. Окружение свое старался держать в твердых руках, но это ему не вполне удавалось: более ловкие и пронырливые все же умели и его обойти. Л. И. на мужа несомненно влияла, но это как-то мало вызывало осуждения. Она смягчала некоторую излишнюю сухость мужа.

Два или три года управления Иванова протекли для края спокойно и деловито, хотя особой инициативы, в частности — в деле культуры, им не проявлялось. Затем Иванов стал болеть, здоровье его все ухудшалось, и в начале 1904 года он умер.

Торжественно похоронили старого туркестанского артиллериста. И рельефно сказалось, что умерший был человеком, всем обязанным лично себе, но без связей и протекции.

Вдова вдруг почувствовала себя одинокой и ни для кого более не интересной. Еще недавно двери их дома ломились от ташкентцев, желавших быть поближе к источнику власти, а теперь — пустыня! Сотни заискивающе улыбавшихся исчезли, а навещали Лидию Ивановну в ее горе лишь несколько человек. Она переживала свое разочарование в людях болезненно, а о некоторых из ближайших служебных «друзей» мужа говорила:

— Только теперь я вижу, каких змей мы отогревали на груди…

Она к этому имела основания; а «змеи» уже старались предугадать, в какую сторону им теперь направить улыбки и поклоны.

5. Еще — общественная жизнь

Военный мирок

Центральное место в русском обществе Ташкента занимал командно-военный мирок. Тесное соприкосновение военно-топографического отдела — а следовательно и обсерватории — со штабом округа давало повод и мне иметь общение с этим миром, в частности, с его пенками — с офицерами Генерального штаба. Перед моими глазами прошла целая галерея этих офицеров, тем более многочисленная, что на службу в Туркестане в Генеральном штабе смотрели как на кратковременный, но выгодный для карьеры этап.

Общее впечатление от мирка Генерального штаба — едва ли положительное. Были между этими избранниками военной касты более или менее умные, более или менее симпатичные и тактичные. Но надо всем, в общей массе, господствовал более всего карьеризм.

Вспоминаю по этому поводу факт, бывший уже не в Туркестане, а на Кавказе, однако тоже с офицерами Генерального штаба. Как известно, оканчивавшие академию Генерального штаба по первому разряду зачислялись в Генеральный штаб, а их товарищи, которым на экзаменах менее повезло, оканчивавшие поэтому по второму разряду, получали только право на ношение академического значка, но в Генеральный штаб не зачислялись.

В летней резиденции кавказского окружного штаба, в Коджорах, произошел в мое время такой случай. Для чинов штаба была устроена летняя ротонда-клуб, где офицеры также и столовались. Так вот офицеры, кончившие по первому разряду, то есть зачисленные в Генеральный штаб, потребовали как-то для себя отдельную комнату для обедов, потому что они не соглашались обедать в том же помещении, где столуются и окончившие академию по второму разряду.

Карьеристические свойства офицеров Генерального штаба особенно дали себя знать в эпоху возникновения большевизма. Мне привелось наблюдать развитие большевицкой революции из самого центра — из Москвы. По моему впечатлению, ни один род оружия, ни одно из отделений военных управлений не дало такого большого процента перебежчиков в стан коммунистов, как это было с офицерами нашего Генерального штаба.

Эта черная роль значительного числа офицеров Генерального штаба не должна быть забыта в истории. Офицеры Генерального штаба всегда были исключительными баловнями по службе. Простая очередь несла их вперед, и офицерам достаточно было лишь заботиться о том, чтобы самим себе не слишком вредить. Преданные делу, а не карьере, офицеры Генерального штаба были редким исключением, по счастью, они все-таки были.

Из туркестанских офицеров Генерального штаба вспоминаю только о тех, которые чем-либо обратили на себя внимание в дальнейшем, во время Великой, а затем и гражданской войны.

Когда в штабе округа впервые появился только что вышедший из академии молодой капитан Генерального штаба Л. Г. Корнилов, он мало обратил на себя внимания. Небольшого роста, худощавый, со суженными монгольскими глазами, он только производил впечатление молчаливого человека.

Обедаю я как-то в гостях. Прислуга говорит:

— Приехал казак от начальника штаба. Привез пакет, но соглашается передать только вам в руки!

В пакете — письмо начальника штаба: ввиду особой секретности дела просит меня сделать у себя в астрофизической лаборатории увеличения с нескольких вложенных в пакет фотографий. Это — снимки, сделанные «кодаком»[342]: снимки азиатской крепости, с высокими глинобитными стенами.

Дело оказалось в следующем: молодой офицер Корнилов был послан в военную рекогносцировку на афганскую границу. Здесь он самовольно превысил служебное поручение. Подкупивши двух туркмен и сам переодевшись туркменом, Л. Г. темной ночью переплыл с ними пограничную реку, пробрался в окрестности мало известной нам крепости — кажется, это был Патта-Гиссар — и наснимал ее «кодаком» с разных сторон.

Возвратившись с этой добычей, Л. Г. не знал, похвалят ли его за проявленную инициативу или взыщут за самоволие. Было первое. Этим шагом Корнилов сразу привлек на себя внимание и выдвинулся среди остальных молодых коллег.

Познакомившись с Корниловым, я получил впечатление, как будто он постоянно занят своими мыслями, а потому так малоразговорчив. В нем, однако, я не замечал карьеристического заискивания перед начальством. Он пробыл в Ташкенте около года, а затем был переведен, кажется, на Дальний Восток.

Николай Николаевич Юденич был тогда сравнительно молодым, лишь в чине подполковника. Красивый, видный офицер, со свисающими запорожскими усами. Несколько полный, но это шло к его высокому росту.

Среди других офицеров Генерального штаба Н. Н. выделялся серьезностью. Не бывало слышно об его участии в их попойках и т. п. В то же время он проявлял, что было среди них вовсе редкостью, интерес к науке. Он был, например, деятельным членом правления Туркестанского географического общества.

В Ташкенте же он женился на вдове Александре Николаевне Сычовой, рожденной Жемчужниковой. В семье ее брата Н. Н. Жемчужникова часто устраивались для близкого кружка, в который входили оба Юденича и мы с женой, обеды. В таких случаях Н. Н. бывал приятным и веселым собеседником, но в то же время сдержанным. Как будто он всегда следил за собой и боялся, что скажет слишком много или вообще в чем-либо себя проявит.

Затем Юденичи переехали в Польшу, где Н. Н. командовал полком.

Через некоторое число лет мы снова встретились с Юденичами в Тифлисе. Он был назначен старшим помощником начальника штаба, следовательно, занял в военном мире видное положение. В нем военные заискивали.

Мы бывали у Юденичей на их журфиксах[343]. Собиралось много молодежи, преимущественно Генерального штаба. Эти гости сильно лебезили перед хозяевами. Сам Н. Н. старался быть простым и любезным хозяином, не считавшимся ни с чинами, ни с положением своих гостей. Все же казалось, что эти вечера хозяев, особенно А. Н., тяготят. Под конец нам стало противным наблюдать эту картину подлипальничества военной молодежи перед хозяевами, и мы перестали посещать журфиксы Юденичей.

В ту же пору у самих Юденичей возникли шероховатости с начальством. Жена наместника, графиня Елизавета Андреевна Воронцова-Дашкова бывала всегда подчеркнуто любезна и с грузинской аристократией, и с армянскими купчихами, но проявляла некоторое пренебрежение к русскому служилому люду и их дамам. По-видимому, на этой почве что-то и вышло с Юденичами.

Оба они, особенно А. Н., с тоскливыми лицами появлялись на короткий срок на приемах у графини В.-Д., но мы видели их веселые лица, когда они выходили из дворца. У нас, русских, обязанных по службе посещать приемы жены наместника, такое настроение бывало, впрочем, явлением нормальным.

Неприязнь графини Воронцовой-Дашковой к Юденичам, по-видимому, отразилась впоследствии даже на ходе военных действий во время Великой войны. Сначала фронтом против турок командовал генерал Берхман, начальник штаба на Кавказе. Но он неудачно захотел затмить славу Суворова, погнавши войска со стремительной скоростью, но и с большими и напрасными потерями вперед. Кончилось катастрофой. После этого командование фронтом фактически перешло к Юденичу, юридически же главнокомандующим являлся престарелый граф Воронцов-Дашков. Ходившая по России молва гласила, что графиня Воронцова-Дашкова вмешивалась, благодаря своему влиянию на слабовольного графа, в военные операции, нарушая этим стратегические планы Юденича. Она будто бы заставляла жертвовать общим планом кампании, чтобы защищать пользовавшееся ее симпатией армянское население от турок в местах, где происходили военные действия. Так ли это было на самом деле, покажет история войны.

От Н. Н. Юденича я несколько отдалился ввиду его чрезмерной осторожности при моем конфликте с неким Филипишиным.

Это был весьма сомнительный тип, появившийся на рубеже века в Ташкенте. Он был офицером австрийской армии, военным инженером; по происхождению же это был галичанин. Филипишин бежал в Россию, захватив с собою, как говорили, секретные планы крепости Перемышля. Молва гласила, будто с его стороны это было бескорыстным предательством, сделанным ради прекрасных глазок России. Вероятно, он сам пустил о себе такую легенду.

Беглеца откомандировали в Ташкент. Здесь его прикомандировали к военно-топографическому отделу, где мы с ним таким способом как бы стали сослуживцами. Впечатление Филипишин на всех производил довольно отрицательное, и мало верилось в его идеалистические побуждения.

Позже Филипишин устроился лучше: был назначен помощником областного инженера в Ферганскую область. Сначала на новом месте дела его шли благополучно, но затем в техническом отделении областного правления были обнаружены злоупотребления. Несколько человек, в их числе и Филипишин, были преданы суду судебной палаты, и Филипишин был приговорен к четырем годам тюрьмы.

Он был подавлен этим приговором. Поехал в Петербург хлопотать. Говорил, что выждет проезда государя, прорвет полицейский кордон, бросится на колена перед царем и будет просить о помиловании. Однако этого не сделал.

Через несколько лет внезапно я его встретил в Тифлисе. Он теперь оказался членом редакции органа «Союза русского народа» — «Голоса Кавказа»[344], ультрапатриотической бутербродной[345] газетки, питавшейся, между прочим, ежемесячными подачками из канцелярии наместника, в которой я занимал должность вице-директора.

В эту пору произошло убийство несколькими лицами из грузинского духовенства экзарха Грузии архиепископа Никона[346]. Акт был явно антирусский, и вдруг встал остро вопрос об «истинных русских чувствах». Измену стали искать повсюду, в том числе и среди чисто русских. Появились добровольные сыщики, и во главе их стал «Союз русского народа» со своим печатным органом. Редакция «Голоса Кавказа», помещавшаяся на Головинском проспекте, вывесила, между прочим, над своим помещением черный флаг.

Прошло две-три недели. Как-то случайно встретились на Головинском проспекте, против «Голоса Кавказа», три старых туркестанца: Юденич, Филипишин и я. Обменялись несколькими незначительными фразами, говорить всем троим вместе было не о чем, и я как-то машинально, повернувшись в сторону редакции, произнес:

— Флаг у вас еще висит…

Через несколько дней стали вдруг с разных сторон поступать ко мне сведения, что из редакции газеты исходят по городу такие разговоры:

— Вот, мол, какова наша русская администрация на Кавказе: вице-директор канцелярии наместника его величества на Кавказе позволил себе открыто глумиться на улице над тем, что редакция «Голоса Кавказа» вывесила черный флаг по поводу убиения экзарха Никона.

По создавшейся тогда политической обстановке подобные слухи были опасны[347].

Мой шеф, директор канцелярии Н. Л. Петерсон, посоветовал, чтобы я ему написал по этому поводу официальное письмо с изложением, как происходило дело в действительности, а он передаст это письмо наместнику. При этом Петерсон настаивал, чтобы я сослался на Юденича как на присутствовавшего при разговоре.

К моему удивлению, Н. Н., хотя и признал клеветнический характер выпада Филипишина, но хотел отклонить ссылку на него. Больше всего он боялся, как бы не попасть свидетелем в суд. Под конец он согласился на ссылку на него только наместнику.

Так все и было сделано. Эпизод был ликвидирован, но этот случай охладил меня, конечно, к самому Н. Н. Юденичу.

Среди ужасных расправ на фронте, в 1917 году, со своим начальством распропагандированных «сознательных» солдат особенно выдается расправа с начальником дивизии генералом Гиршфельдом. Он был буквально исколот штыками своих солдат. Приведенный для усмирения «революционной» пехоты кавалерийский полк поддался пропаганде и перешел на сторону взбунтовавшихся солдат. Вместе с Гиршфельдом был убит и комиссар временного правительства. Заместитель этого комиссара, ставший впоследствии профессором В. А. Костицын, водворявший порядок на месте убийства, рассказывал мне, что ему стоило немало труда и хитрости, чтобы отобрать у сознательных солдат и увезти для погребения трупы Гиршфельда и комиссара.

Константин Григорьевич Гиршфельд был в Ташкенте еще молодым капитаном Генерального штаба. Среди остальных кутил офицеров он был едва ли не самым выдающимся. Кажется, был готов пить каждый день и целый день, и его лицо было вечно одутловатым и серым.

Жена Гиршфельда, худенькая небольшого роста женщина, никогда не отпускала Котика без себя. Она участвовала поэтому во всех его ночных попойках, хотя было видно, что она губит этим свое здоровье: всегда выглядела переутомленной и бледной. Ее участие в кутежах мужа объясняли ее боязнью, что без жены К. Г. разойдется уже вовсе без удержу.

Но в общем Гиршфельд считался не злым и безобидным человеком, вредящим больше всего себе же самому.

В военной среде говорили, будто трагический конец Гиршфельда был вызван его же виною: будто, когда пришел кавалерийский полк, Гиршфельд прежде всего пригласил все офицерство на завтрак, а в отсутствии офицеров полк и был распропагандирован. В. А. Костицын, производивший расследование убийства, отрицал это.

Капитан Снесарев, появившийся прямо из академии на ташкентском военном горизонте, сразу очаровал дам. Высокий стройный красавец, видимо, избалованный дамами. К тому же он обладал недурным, хотя и мало обработанным баритоном; он иногда выступал в любительских концертах в военном собрании. Избалованный атмосферой дамского поклонения, он держал себя провинциальным львом и не был чужд самомнения. Был определенным карьеристом.

Много прошло лет, когда мы снова встретились со Снесаревым в Москве при большевицкой власти. Он был одним из тех офицеров Генерального штаба, которые перешли на службу коммунистам. Во время гражданской войны Снесарев командовал одной из красных армий, действовавших против Деникина. Что-то, однако, с его командованием не вышло; должно быть, ему, царскому генералу, мало доверяли. Он был перемещен на пост начальника красной академии Генерального штаба[348].

Снесарев пользовался теперь репутацией ученого востоковеда[349] и, вместе с тем, он обладал ораторским дарованием. В созданном нами, одновременно с организацией Туркестанского университета, Туркестанском научном обществе он часто выступал, и его доклады всегда имели, благодаря красоте изложения, успех.

В создаваемом нами Туркестанском университете он стал деканом военного факультета, — этот опыт, по моей инициативе, был произведен в России впервые. Об этом факультете, как и вообще об университете в Туркестане, будет рассказано в другом месте.

Ознакомившись, по своей роли председателя Туркестанского научного общества и одного из создателей университета, ближе со Снесаревым, я без труда убедился в том, что он нисколько не сочувствует ни большевизму, ни социализму вообще. Он просто перешел к новой власти ради служебных выгод, но его симпатии как будто были на стороне белых. Посещая его на месте службы, в самой академии, я видел грустную его роль здесь. Видно было, что ему не доверяют и что над ним есть неусыпное наблюдение.

Действительно, вскоре его и совсем сместили с этого поста, — он был заменен красным героем Тухачевским.

Снесарев оказался не у дел; он только получил какое-то полунаучное место, — был сдан большевиками в архив. Мне он рассказывал, что постоянно видит около себя чекистских филеров, которые явно следят за каждым его шагом. Жизнь стала невеселая.

Барон Таубе ни в чем, кажется, не стал известен, но он занятен тем, что довел карьеризм до карикатурных форм. Белобрысый немец, в чине подполковника Генерального штаба, весь ушел в искание пользы для себя, выискивая ее со всех сторон. Метался от человека к человеку, быстро отворачиваясь, если обманывался в ожидаемой пользе.

Особенно комично было наблюдать Таубе на больших балах в военном собрании. В гостиной, на сцене, рассаживаются старушки генеральши. Между этим старым поколением появляются две молодые фигуры: Таубе и его жена. Баронесса была даже симпатичной женщиной, но она всецело была во власти мужа. Барон становится у края рампы и отсюда глазами дирижирует женой. Оглядываясь время от времени на мужа, баронесса, по указанию его глаз, подсаживается то к одной, то к другой из старушек. Трудно было удержаться от улыбки, наблюдая эту высшую дрессировку.

Когда Таубе встречал жену или меня едущими, в сухое время года, в коляске, он узнавал нас и любезно раскланивался. Если же, в грязное время года, когда дорога становилась для коляски непроезжей, он видел нас в «корзинке», Таубе, верно, боясь себя скомпрометировать, делал вид, будто нас не узнает.

Кадетский корпус

Вопрос с обучением на казенный счет детей военнослужащих стоял в Ташкенте в прежнее время остро. Дети обучались в кадетском корпусе и в институте, находящихся в Оренбурге. Железной дороги из Оренбурга до Ташкента тогда еще не было, и дети должны были ездить через Кавказ. Путешествие длилось целую неделю. Положение было нелепое, все равно, что посылать детей на учебную часть года из Мадрида в Москву.

Перенос обучения таких детей в Ташкент был осуществлен, хотя сначала лишь частично, при Н. А. Иванове. Сначала создана была подготовительная военная школа, которая затем, по мере прибавления классов, была преобразована в кадетский корпус[350].

Эта школа стала любимым детищем командующего войсками округа, — тем более, что Ивановы детей сами не имели. Они часто навещали корпус и постоянно приглашали малышей-кадет в свой генерал-губернаторский дом, где закармливали их лакомствами.

Во главе подготовительной школы был поставлен подполковник Генерального штаба Бонч-Богдановский. Юркий был это человек, с запасом светской ловкости. Он старался завязывать хорошие отношения со всеми, авось ему пригодится. Но, как только разочаровывался в полезности кого-либо, — сахарность тона исчезала, а часто Бонч просто становился грубым.

Бонч-Богдановский тщательно обхаживал супругов Ивановых, когда они были в силе. Помогал, в качестве добровольца, развлекать на приемах гостей, содействовал при устройстве балов, сам дирижировал на балах… Ивановым он угодил, и, когда возник проект подготовительной школы, Бонч учел, что она вскоре неизбежно обратится в корпус. Для подполковника стать директором корпуса было крупной карьерой. Он выпросил себе у Ивановых место начальника школы.

Переход был удивительным, и на одном из ужинов, на которых я часто, по кавказскому обычаю, говорил тосты стихами, я ему высказал:

Бонч — изящный офицер,

И танцор, и кавалер…

А теперь — кто б думать мог? —

Из него стал педагог!

Для него путь жизни прост,

И в честь Бонча — ныне тост!

Однако в этой новой и незнакомой роли Бонч сохранил за собою лишь высшее управление, представительство. Вся же тяжесть руководства школой, а потом и корпусом, легла на инспектора классов — молодого офицера Дунин-Барковского.

Я был в последних классах гимназии в Екатеринодаре, когда на улицах появилась реклама о новом танцклассе Дунин-Барковской. Затем мы стали видеть маленького реалиста, с непропорционально большой головой на тщедушном теле — его называли Дунин-Барковским. Гимназисты, обучавшиеся в новом танцклассе, рассказывали о трогательной картине, как пожилая уже учительница демонстрирует танцы в паре с маленьким сыном-головастиком.

Позже этот юноша попал в Тифлисский учительский институт, готовясь к педагогической деятельности. Однажды он здесь перепугал начальство. Во время приезда в Тифлис Александр III посетил институт. Внезапно из рядов учеников выступил самовольно Дунин-Барковский и прочитал царю сочиненное им же стихотворение. Самовольство не принесло ему ожидаемой выгоды, но не повлекло и серьезного взыскания.

Педагогическая карьера Дунин-Барковского в значительной мере зависела от попечителя учебного округа К. П. Яновского, большого друга моего отца. Приехав в Тифлис, я вдруг застал в доме родителей Дунин-Барковского, втершегося к нам под видом моего лучшего друга детства, а я с ним и знаком даже не был. Он был так настойчив в демонстрации дружбы со мной, что пришлось дать прислуге особые относительно него инструкции.

В дальнейшем он переменил планы, стал офицером, попал в академию Генерального штаба, однако окончил ее только по второму разряду. Каким-то образом, попав в Туркестан, втерся к Иванову и стал инспектором классов.

Теперь на карточках его матери стояло: «вдова действительного статского советника», а в гостиной висел увеличенный портрет самого советника в вицмундире со звездой. Шутники уверяли, что звезда явно пририсована на фотографии в позднейшее время… Во всяком случае, вспоминать о захудалом екатеринодарском танцклассе теперь не полагалось.

И Дунин-Барковский процветал в корпусе, и корпус процветал при Дунин-Барковском. Правда, родители кадет не раз отмечали его двуличность: при них он ласково мазал детей рукою по головам; без них, по словам детей, такой ласки они отнюдь не встречали.

Но факты говорили сами за себя: успешность ташкентских кадет в науках была поразительная, — кажется, рекордная в России. Это была заслуга Дунина. Приехал в 1905 году посетить корпус начальник военно-учебных заведений вел. князь Константин Константинович. Он высоко оценил блестящую постановку дела — новый триумф для головастика.

А через несколько лет приехала настоящая ревизия. И вдруг обнаружилась сплошная бутафория с успехами обучения. Знания кадет ни в какой мере не отвечали высокой их оценке Дунин-Барковским и его сотрудниками.

Вышел скандал. Дунин-Барковского удалили из корпуса. Но он все же выплыл: обошел видное ташкентское купечество, уговорил устроить коммерческое училище и стал его директором.

Судебная реформа

Одним из крупнейших событий того времени была судебная реформа.

Мы застали в Ташкенте еще старый «областной» суд, с упрощенным дореформенным производством. Председателем суда был Сем[ен] Вас[ильевич] Сукачев. Когда-то он был надзирателем Ришельевской гимназии в Одессе, где в ту пору мой отец был директором. Потом Сукачев восполнил образование, служил по судебному ведомству и сделал относительную карьеру. В общем, это был бесцветный человек.

Более колоритной фигурой являлся приехавший одновременно с нами в Ташкент областной прокурор Сергей Григорьевич Коваленский. Он пробыл здесь недолго, промелькнул метеором. Высокий, худой, с сильно испорченными зубами, Коваленский был умен и умел красно говорить. Производил он, однако, впечатление большого карьериста и салонного говоруна.

Сомнительно, чтобы он был здесь серьезным прокурором. Дел в областной прокуратуре было, по-видимому, совсем мало, и Коваленский — не то вдовец, не то разошедшийся с женою — усердно занимался ухаживанием за молоденькими дамами. Удивительно, что, несмотря на возраст и не вполне благоприятную внешность, он умел как-то действовать на женскую физиологию, а может быть просто умел заговаривать женщин. Факт его успеха у молодых дам был налицо.

Для такого карьериста Ташкентский областной суд был мелкой водой. Здесь он задержаться не мог и вскоре исчез с горизонта, оставив по себе обязательную память только своим романом.

В последующем времени он стал прокурором Тифлисской судебной палаты. Посетив около этого времени Тифлис, я слышал в судебных кругах о таком случае:

Коваленский ехал к месту новой службы через Баку. В купе разговорился с соседом — оказалось, бакинский нотариус.

Собеседник поделился с ним судебной новостью: к ним на Кавказ едет новый прокурор палаты, очень дурной человек.

— А вы-то его знаете?

— Лично я не знаю… Но все так говорят. Это — подлец, бабник и карьерист… Жалеют прокуратуру, что к ним назначен такой начальник.

— Но, может быть, он хоть человек неглупый?

— Какое! Круглый дурак!

На другой день — нотариус в числе приглашенных на обед у прокурора окружного суда. Обед — в честь прибывшего прокурора палаты.

Нотариуса представляют почетному гостю, и — о ужас!

— Ваше превосходительство! Ради Бога, простите! Ведь я не знал…

— Пустяки! Но знаете что? Все то, что вы обо мне говорили, именно, — что я подлец, бабник и прочее — для меня не ново. Все это не один раз слышал я о себе и раньше. Но вот то, что я «круглый дурак», об этом я узнал впервые только от вас!

Также и в Тифлисе он пробыл недолго, и ни в ком не оставил по себе добрых воспоминаний.

Еще некоторое время — и о Коваленском повсюду заговорили: он был назначен на влиятельный в России пост директора Департамента полиции. И в этой, однако, должности он пробыл недолго. На чем-то сломал себе шею. Пришлось уйти и оказаться не у дел.

Вскоре печать сообщила, что С. Г. Коваленский застрелился.

В самом конце столетия русские в Туркестане были обрадованы введением в крае реформы суда по законам Александра II[351]. Радовались не столько потому, чтобы старый суд в Ташкенте был уж так плох, сколько из сознания об уравнении с судебными порядками всей России. До сознания туземного населения смысл реформы тогда еще не проникал.

Министерство юстиции, очевидно, хотело произвести впечатление реформой, а потому среди прибывшего судебного персонала были и выдающиеся судебные деятели. Впрочем, для большинства пребывание в Ташкенте было лишь промежуточной станцией, кратковременной остановкой на пути карьеры.

Старшим председателем судебной палаты был назначен Сияльский, прибывший из Киева, где он был председателем департамента палаты. Сияльский произвел чарующее впечатление. Высокий, с седой бородой, как казалось, особенно чистый духом, он был одним из судей той начальной эпохи нового суда, которые снискали такое уважение этому ведомству во второй половине века. Блестящим оратором он не был, хотя говорил неплохо.

Сияльский не прослужил в Ташкенте, кажется, и года, — вернулся по своей воле в Киев с понижением, то есть на прежнее место. А еще через некоторое время газеты сообщили об его смерти; кажется, это было самоубийство.

Прокурором судебной палаты прибыл Николай Александрович Дедюлин. По виду — суховатый, даже суровый. Он имел хорошие связи: его брат, генерал Дедюлин, был в окружении Николая II и некоторое время состоял дворцовым комендантом. Вероятно, эти связи делали Дедюлина — а также и его семью — преисполненными важности.

Правда, судебный персонал в Дедюлине сильно заискивал.

По уходе Сияльского Дедюлин занял его место.

Товарищем прокурора палаты прибыл Владимир Павлович Носович. Тогда он был еще сравнительно молодым человеком; жена его также была молоденькая и хорошенькая, привлекавшая к себе в ташкентском обществе внимание.

По служебному положению Носович в Ташкенте большой роли не играл. Оратором был хорошим. Лицо его производило странное впечатление: как будто он один раз чему-то удивился, да так выражение удивления на его лице и застыло.

Позже, уже по выезде Носовича из Ташкента, был момент, когда его имя привлекло на себя внимание всей интеллигентной России. Он был командирован на расследование по делу о знаменитом расстреле рабочих на Ленских золотых промыслах, по приказанию жандармского ротмистра Терещенко[352]. Добросовестное расследование Носовича, давшее результат не в пользу власти, было признано слишком либеральным, и его служебная звезда потускнела.

Незадолго до Великой войны Носович был председателем окружного суда в Твери. Здесь он оставил по себе хорошую память, как об этом рассказывали сослуживцы.

Таковы были главные деятели судебной палаты.

В окружном же суде на должность председателя прибыл Алексей Алексеевич Чебышев.

Это был блестящий оратор, приводивший слушателей в восторженное состояние. Однако так бывало лишь в случаях, когда он специально подготовлял свою речь. В этих случаях каждое слово им так вычеканивалось, что речь выходила изящно-филигранной.

Когда же Чебышев говорил по обыкновенным случаям, например, на суде, при председательском резюме, — его речь не производила вовсе впечатления.

Восхищались ораторским талантом Чебышева, но симпатий к себе он не завоевал. Как председатель суда он проявлял барскую бесцеремонность, иногда даже третирование, в отношении подсудимых, свидетелей, защитников, особенно же частных поверенных.

Прокурором суда был назначен Сергей Николаевич Трегубов, человек небольшого роста, но, по-видимому, с большими связями. Позже он стал сенатором, и сейчас играет довольно видную роль в правой эмиграции в Югославии.

После торжеств, сопровождавших введение реформы, настали рабочие будни. Мне лично пришлось соприкасаться с новыми деятелями, так как я был назначен одним из почетных мировых судей[353], а это в Туркестане не являлось только почетным званием. Состав суда был слишком мал, насколько вспоминаю — только два члена. Поэтому их сразу же стали заменять почетные мировые судьи. Между нами была для этой цели распределена очередь. Лично я избегал участия по гражданским делам, другие же почетные судьи и в этом охотно участвовали.

Обыкновенно заседания назначались на 10 часов утра, и к этому времени вызывались подсудимые и свидетели. В первый раз и я явился в суд с астрономической точностью, но был наказан потерею зря двух часов. А. А. Чебышев являлся только к полудню. Потом и мы приспособились, и являлись в суд только к двенадцати. Мы это могли делать, но иное положение было подсудимых и свидетелей.

Заседания Чебышев вел ровно, спокойно, изредка совещаясь с членами направо и налево, но гораздо чаще объявляя от себя:

— Суд постановил и т. д.

В совещательной комнате засиживались за чаепитием без нужды слишком долго, отвлекаясь посторонними разговорами и не считаясь с тем, что в соседней комнате люди ждут решения своей судьбы. Разумеется, в этом виноваты были не мы, случайные судьи. Нередко в совещательную комнату приходил для беседы и чаепития и товарищ прокурора. На такие отступления от порядка смотрелось, как на сущие мелочи.

В самом судопроизводстве, при ведении следствия при помощи переводчика, явно выступала ненормальность. Иной раз подсудимый, сарт или киргиз, говорит целых полчаса, доказывая нам свою невиновность. Переводчик, тупо и равнодушно на него смотрит, позевывает, а потом изрекает суду:

— Он говорит, что невиновен.

Впрочем, в совещательной комнате дела все же обсуждались основательно и не торопясь. Ни одного решения на моей памяти не было вынесено наспех.

Учебный мирок

Во главе учебного ведомства в Туркестане формально стоял генерал-губернатор, имевший права попечителя учебного округа. Фактически же роль попечителя принадлежала главному инспектору училищ Туркестанского края.

Эту последнюю должность занимал в те годы человек, имевший печальную заслугу перед Россией, — Федор Михайлович Керенский. Он являлся воспитателем двух вошедших в историю героев: Ленина-Ульянова и собственного сына, А. Ф. Керенского.

Ф. М. был директором Симбирской гимназии, где окончил курс В. И. Ульянов-Ленин, и даже был ряд лет классным наставником Ленина. Позже в большевицких газетах была напечатана аттестация, написанная Ф. М. Керенским Ленину, когда последний окончил гимназический курс и поступал в университет. Керенский, в общем, хвалил Ленина, отмечая только его замкнутость. В качестве же положительных свойств Ленина отмечал его религиозность… Удивительная прозорливость педагога! Ленин, в сущности, был неблагодарен, воюя с А. Керенским вместо того, чтобы приголубить сына своего наставника.

Ф. М. Керенский — грузная, высокая фигура, некрасивый, с грубыми чертами лица, насквозь пропитанный сознанием своей генеральской важности. По впечатлению — он должен бы происходить из духовного звания. В педагогическом мире Туркестана его сильно не любили — за формализм и за пристрастие. Он, между прочим, не переваривал в своих директорах индивидуальности, и один из них, директор учительской семинарии Софийский, человек в высшей степени достойный уважения, своим разрывом сердца был едва ли не исключительно обязан неприятностям со стороны своего начальства.

Керенский находился в служебных делах, особенно в том, что относилось к личному составу, под сильным влиянием жены, заносчивой и кичливой женщины, весьма не любимой в ташкентском обществе. Около нее всегда вертелось несколько заискивающих перед «генеральшей» педагогов, и эти лица получали перед другими разные служебные преимущества. Наоборот, не пользовавшиеся расположением г-жи Керенской испытывали на себе соответственные последствия.

В результате в педагогическом мирке Ташкента чувствовались приниженность и угнетенность. Генерал-губернаторы были заняты военными и общеадминистративными функциями, и им некогда было входить в детали учебного дела; они полагались во всем на Ф. М. Керенского. Опыты апелляции к ним были мало обнадеживающими. До Петербурга же было далеко… Педагоги молчали и уходили в себя, стараясь затушевать свою индивидуальность.

В этой семье Керенского были три дочери и два сына; старший из сыновей, Александр, так себя впоследствии прославил.

Александр Федорович Керенский рос на моих глазах, он обучался в ташкентской гимназии. Худосочный, щупленький мальчик. Бледный и слегка сутулый. Способным он не казался, по крайней мере, об этом не приходилось слышать. Судя же по получаемым отметкам, он учился прекрасно. Но кто же из педагогов рискнул бы иначе оценить успехи сына так умевшего сводить с подчиненными счеты начальника? Насколько помню, Саша Керенский окончил курс с золотой медалью.

Этот юноша был в седьмом классе, когда в гимназии был поставлен на ученическом спектакле «Ревизор».

Живо вспоминается мне небольшой гимназический зал, часть которого отделена для сцены. В остальной части впереди — почетные гости и семьи педагогов, остальное пространство — густая толпа гимназистов.

В первом ряду восседает, грузно развалившись на кресле, Ф. М. Керенский; рядом, с пенсне на остром носу, Н. А. Керенская, недружелюбно оглядывающаяся по сторонам.

Конечно, главная роль предоставлена сыну начальства. И Саша Керенский в роли Хлестакова оказался вовсе недурен. Иные находили даже, что он — настолько хороший Хлестаков, что эта роль могла бы быть коронной во всей его последующей артистической карьере.

Быть может, это было и преувеличением: в игре его чувствовалась некоторая робость, неуверенность и неуклюжесть. Но это было данью молодости. В последующей жизни, как известно, А. Ф. Керенский вовсе освободился от робости при исполнении своих ролей.

В последующем А. Ф. приезжал студентом домой на вакации. В первые приезды выглядел — как тогда говорилось с легкой руки писателя П. Д. Боборыкина — «белоподкладочником»[354]. Я встречал его в белоснежном студенческом кителе, в длинной до пят серой «николаевской» шинели, в белых перчатках. Он выглядел типичным студентом — генеральским сынком, и ничто не показывало на интерес в нем к революционным идеям. Все это, очевидно, пришло позже.

Уехавши из Ташкента, я непосредственно А. Ф. Керенского не наблюдал. С удивлением узнал впоследствии из писем, что по политическому процессу в Ташкенте нашего хорошего знакомого И. З. Чарковского[355] ожидается приезд защитника, «специализовавшегося по политическим процессам», А. Ф. Керенского.

Его имя снова обратило на себя внимание в связи с процессом по поводу известного расстрела на Лене[356]. Последующая биография А. Ф. хорошо известна.

Видным туркестанским общественным деятелем был директор мужской гимназии в Ташкенте Николай Петрович Остроумов. Тоже — красочная фигура. По образованию — из духовной академии, по подготовке — едва ли не миссионер, он посвятил всего себя служению русскому делу так, как это отвечало его идеологии.

Приехав в Ташкент из Казани, он был сначала директором учительской семинарии, а затем стал директором гимназии.

Со своим прямым начальником, Ф. М. Керенским, заместителем которого Остроумов бывал в служебном порядке, он не ладил, даже несмотря на то, что к начальству всякого рода Н. П. всегда проявлял большую почтительность. Очевидно, требования Керенского превышали то, что скромный в своем чиновничьем самолюбии Остроумов мог перенести.

Под конец, с Н. П. произошел по службе несчастный случай: его систематически обманывал делопроизводитель гимназии. Давая подписывать ассигновку на пятьдесят рублей, делопроизводитель располагал текст так, чтобы слово «пятьдесят» начиналось с новой строки. После же подписи ассигновки Остроумовым он приписывал в конце предыдущей строки слово «сто». Получив в казначействе 150 рублей, он клал 100 в карман, а 50 сдавал в гимназию. Разумеется, рано или поздно это обнаружилось бы, но делопроизводитель успел похитить 15–18 тысяч рублей, пока это заметили. Его судили, приговорили к нескольким годам тюремного заключения, а затем, по манифесту[357], наказание было смягчено. Остроумову же пришлось покрывать растрату из личных средств.

По этому случаю Керенский не преминул свести счеты: Остроумов был переведен, с понижением, обратно директором учительской семинарии. Наказание Остроумов принял с христианским смирением.

Основной, одухотворявшей Остроумова, идеей была русификация края, — точнее, приобщение местного населения к русской культуре. Знаток азиатских языков, в частности — сартского, Н. П. редактировал издававшуюся при управлении генерал-губернатора на сартском языке «Туземную газету»[358], ведя ее в том же русификаторском тоне. Относительно политической роли этой газеты Н. П., пожалуй, несколько ошибался. Ее читали только должностные лица из сартов, которые, ради служебной или иной корысти, и без того льнули к русским. В народную же толщу газета не проникала, но из‐за нее Н. П. пришлось впоследствии поплатиться.

Остроумов поддерживал личные связи и сношения с более видными и более образованными сартами, склоняя их, между прочим, отдавать своих сыновей в русские средние школы. Его радовало, когда эта агитация увенчивалась успехами, что, впрочем, случалось редко. Н. П. также выискивал среди сартов литературные силы, извлекая их на свет Божий, протежировал туземным поэтам… В частности, он был знатоком Корана и этим импонировал сартам.

Проходит Н. П. по улице; навстречу — три сарта. Едва разминулись, слышит брань и плевки себе вслед:

Остроумов их останавливает:

— Послушайте, вы меня дурно обозвали, а вы меня знаете?

Сарты поражены неожиданным обращением к ним на их языке.

— Нет, тюря…

— Я вас чем-нибудь обидел или оскорбил?

— Нет…

— Так почему же вы плюете мне вслед?

Молчание.

— Слушайте, я мог бы сейчас позвать вот того полицейского, и он отвел бы вас под арест! Вас бы присудили к наказанию за оскорбление русского чиновника. Но я этого не сделаю, а только напомню вам, что сказано в Коране…

И начал побивать их цитатами из Корана, порицавшими оскорбительные выпады против других людей. Сарты рассыпались в извинениях.

Свою политическую возню с сартами Н. П. вел идейно и добровольно. Поэтому для администрации он являлся почти незаменимым человеком, и это мешало Керенскому его съесть до конца.

В общем Н. П. был чистый и весьма порядочный человек, но в обществе его считали сухим, педантом — и над этими его свойствами часто подтрунивали.

Как педагог, он едва ли стоял высоко. Он был несколько теоретичен, поэтому скучен, и часто читал нотации, быть может — слишком часто. Поэтому приходилось слышать от бывших его питомцев критическое отношение к своему директору, но злобных воспоминаний слышать не приходилось.

Прошло много лет. Н. П., еще при нас овдовевший — его жена, Ольга Дмитриевна, была скромная, хорошая и любвеобильная женщина, смотревшая на мужа немного снизу вверх, — выслужил пенсию и возвратился в Россию. Но, должно быть, он, как и многие, был отравлен прелестью туркестанского солнца и, будучи уже стариком, стремился обратно в Туркестан, где к тому же остались почти все его дети.

Однако, ввиду водворившегося большевизма, сообщение с Туркестаном для частных лиц фактически стало невозможным. Как раз в это же время — дело происходило в 1920 году — пребывавший в Москве организационный комитет по устройству Туркестанского университета отправлял в Ташкент первый эшелон профессуры и их семейств, для чего мы раздобыли целый «санитарный» поезд.

Получив просьбу Остроумова о том, чтобы его подвезли этим поездом, мы дали ему знать, на какой станции он должен присоединиться к эшелону.

Но перед самым отходом поезда мы получили телеграмму от туркестанского правительства; в ней говорилось:

— Ввиду имеющихся сведений о том, что с поездом профессуры должен прибыть известный русификатор бывший директор Остроумов, правительство предупреждает, что в пределы Туркестанской республики Остроумов впущен не будет.

Туркестанское правительство тогда состояло — так как другой «интеллигенции» среди сартов и киргиз в ту пору не было — сплошь из готовившихся на должности народных учителей бывших семинаристов учительской семинарии, частью успевших окончить в ней курс, частью освободившихся от учения прямым переходом со школьной скамьи на роль советских сановников. Юные правители нашли соответственным свести таким способом счеты со своим бывшим директором.

Дать знать Н. П. было уже невозможно, и он узнал на промежуточной станции по пути поезда, что его, к сожалению, нельзя принять.

Тем временем в самом Ташкенте произошел неблагоприятный для данного дела случай с сыном Остроумова Николаем, служившим до революции военным чиновником. Большевики проделали в Ташкенте один из самых простых своих трюков: объявили «свободное беспартийное собрание», на котором каждый «безнаказанно» мог говорить на политические темы. На эту удочку попался молодой Остроумов и произнес речь, критикующую советский режим. Разумеется, он сейчас же попал в Чека, а в большевицкой газете писалось:

— Вот он каков — сын известного русификатора Н. П. Остроумова, который к тому же и сам пытался проникнуть в Туркестан!

Слышал я позже, что Н. П., еще неоднократно просившемуся в Туркестан, это под конец было разрешено.

О другом видном педагогическом деятеле того времени В. Ф. Ошанине было упомянуто уже в другом месте.

Владимир Петрович Наливкин, по роли инспектора народных училищ, пользовался в Туркестане репутацией ученого знатока края и хорошего вообще человека. И внешность говорила в его пользу: серьезный, вдумчивый, строго, как казалось, смотревший сквозь очки.

Позже Наливкин переменил учебное дело на службу в администрации и был назначен чиновником особых поручений при генерал-губернаторе. Он был привлечен к административному делу как ученый знаток местного населения.

Вскоре затем он получил пост помощника военного губернатора Ферганской области и неоднократно заменял в Фергане губернатора.

По выходе в отставку он был избран от русского населения Туркестана в число членов Государственной думы. Здесь и произошел совершенно неожиданный скандал: бывший вице-губернатор объявил, что он займет место среди социалистов-демократов. В немногочисленной тогда социал-демократической партии, точнее — большевицкой партии, он стал лидером…[359] Об этом в свое время много писалось и много говорилось. Слишком парадоксальным для царского времени было это политическое сальто-мортале. Отмечался в печати и тот жалкий вид, который представлял собою осанистый по внешности бывший вице-губернатор, лидерствуя в компании, ни в какой мере для него не подходящей[360].

Этим фактом очень возмущались супруги Шатиловы, его родственники. Марья Петровна Шатилова (мать начальника штаба, в армии барона Врангеля, П. Н. Шатилова), родная сестра Наливкина, была замужем за Н. П. Шатиловым, помощником наместника на Кавказе. Кажется, перед посторонними Шатиловы даже не хотели говорить об этом своем родстве, но со мною, лично знавшим В. П. Наливкина, они откровенно высказывали по этому поводу свое негодование. Я за него заступался, помня личную честность Наливкина, но, конечно, психологически все это оставалось малопонятным.

6. Культурная жизнь

Ученые общества

Приехал в 1898 году новый начальник края генерал С. М. Духовской. Он был полон добрых культурных намерений, а потому пожелал, между прочим, ознакомиться с личным составом местных научных обществ.

Ему докладывают:

— Ваше высокопревосходительство, члены географического общества собрались!

Духовской выходит в залу, где выстроились члены ученого общества, и произносит соответственную случаю приветственную речь:

Через пять минут адъютант докладывает:

— Члены археологического общества!

Духовской выходит с готовой речью и… застывает от изумления: перед ним выстроились почти все те же лица, которых он только что уже приветствовал.

Та же история с педагогическим, фотографическим и др. обществами.

Ташкент уже и в ту эпоху не был лишен культурных сил, и они начали соединяться в общества. Но сил этих было недостаточно, а потому, как общее правило, интересующихся хотя бы одной отраслью науки уже автоматически завлекали и в другие возникавшие общества.

Археологическое общество, точнее — «кружок», создался по инициативе Н. П. Остроумова, который внес в это дело много любви. Почти все в нем было делом рук Николая Петровича: инициатива, создание, руководство, фактическое председательствование, производство самих раскопок, составление и печатание протоколов и т. д. Средств у кружка было очень мало, и жаль, что они главным образом шли на печатание излишне подробных протоколов, иногда, однако, печатались и научные статьи. Кроме русских, на заседания приходили и ученые сарты. Они, впрочем, ничего не вносили в дело, а являлись только ради того, чтобы посидеть в доме «полуцаря» и, вероятно, потщеславиться этим перед другими.

Действительно, почетным председателем бывал во всех, кажется, обществах генерал-губернатор; в его доме происходили и самые собрания. К сожалению, это было целесообразной необходимостью: и русские часто шли на научные собрания не без таких же мотивов; наоборот, общие собрания, устраиваемые в других помещениях, привлекали мало членов.

Наиболее успешно шла деятельность географического общества, точнее — Туркестанского отдела Императорского географического общества[361], и это по той причине, что оно получало ежегодно казенную субсидию в две тысячи рублей. Денег обществу хватало и на организацию экспедиций, и на печатание трудов. Иногда географические задачи трактовались широко: например, общество дало мне крупную субсидию на наем вычислителей по исследованию строения вселенной.

Главной научной заслугой географического общества в те времена были исследования Аральского моря и озера Балхаша. И то, и другое были произведены Львом Семеновичем Бергом.

Л. С. Берг, впоследствии весьма известный ученый, попал в Туркестан, в качестве специалиста по ихтиологии, на службу по Министерству земледелия, на рыбные промысла в Казалинск. Преданный до мозга костей науке, он с нею совмещал свою служебную деятельность. Тогда он на нас производил впечатление еще не оперившегося птенчика. Но он был чрезвычайно симпатичен своей духовной чистотой, непосредственностью и беззаветной преданностью науке.

Он и спроектировал систематическое исследование тогда еще малоизвестного Аральского моря, а финансировало эти его экспедиции наше правление географического общества.

Л. С. посвятил этому делу два года, производя исследование моря в тяжелых условиях. Решительно все он проделал единолично. Плавал на утлом суденышке, рыбачьем баркасе, проводил в каждую почти поездку по несколько суток в море, терпя и голод, и непогоду; не один раз рисковал жизнью. Все это проделывал со стоическим мужеством и не жаловался на трудности, как будто его героическая научная работа была нормальным делом.

Потом плоды его экспедиции были предметом исследования разных специалистов, кроме исследований самого Л. С.; результаты были напечатаны в ряде томов. О своих работах Л. С. изложил в своей магистерской диссертации, и было вполне справедливым, что за эту диссертацию ему присудили докторскую степень, минуя магистерскую[362]. Помнится, что он еще получил и золотые медали, но о научных трофеях, по своей скромности, Л. С. воздержался говорить.

Посвятив и последующие годы научной деятельности, Берг, спустя некоторое время, был избран профессором по кафедре географии в Казанский университет. Однако Министерство народного просвещения избрания не утвердило. Причиною был шум, поднятый нашей крайней правой печатью по поводу этого избрания из‐за того, что Л. С. был еврейского происхождения, хотя он сам, а, вероятно, и его родители уже были христианами.

Живя затем в Петербурге, Л. С. сделал ложный шаг: детски неопытный в житейских вопросах, он дал себя женить. Его подругой стала ловкая еврейка, вдова, имевшая уже и раньше двух детей; в Петербурге она заведовала книжным магазином.

Женитьба вышла крайне неудачной. Хотя у них и родилось двое детей, но у Льва Семеновича не было и признаков личного счастья. Все ухудшаясь, его семейная жизнь стала под конец настоящим адом. Л. С. не выдержал — сбежал от своей жены[363].

Разводились они, впрочем, наполовину мирно. Жена забрала с собою своих прежних детей, но отдала Л. С. его личное потомство. Характерно, что в дальнейшем мать никогда не интересовалась судьбою этих детей.

Но вполне отпустить Л. С., как источник дохода, она не желала. На развод не соглашалась и требовала денег на содержание. Бедный Л. С. все платил и платил, изнемогая, по своей неопытности, от усилий как-нибудь вырваться из этого семейного капкана. Выкрутиться ему удалось лишь много лет спустя, при большевизме, когда для развода стало достаточным заявления лишь одной стороны.

За это время Л. С., работавший при Академии наук, все рос и рос научно. Эрудиция его стала так велика, что, при всей своей скромности, он имел право сказать, когда кто-то из ученых другой специальности затруднялся дать ему свой труд:

— Он слишком специальный…

— Специальных книг для меня не существует. Чем специальнее — тем лучше.

Прошел еще ряд лет, и мы оба, со Л. С., оказались в 1918 году в Москве. Он был в ту пору профессором Петровско-Разумовской академии. Жил со своей матерью, заботившейся об его детях. При большевиках ему приходилось нелегко, тем более, что он жил на Тверской-Ямской в доме, переданном рабочей коммуне.

Управляющий домом рабочий, как тогда полагалось, глумился над интеллигенцией, особенно над профессором: заставлял Л. С. убирать улицы, колоть лед на мостовой и т. п. Берг не сопротивлялся, только говорил:

— Если ваша власть не может найти лучшего употребления профессора, как заставлять его чистить улицу, — извольте: буду чистить.

Позже мне, по роли коменданта предоставленного в распоряжение научных деятелей дома № 26 на Трубниковском переулке, удалось предоставить здесь ему квартиру, и издеваться над ним стало уже труднее.

В ту пору на физико-математическом факультете Московского университета возникла забота о заблаговременном подыскании заместителя знаменитому географу и антропологу Д. Н. Анучину, который был уже слишком стар и, действительно, через несколько лет умер. Кандидата с более громким географическим именем, чем Берг, в России тогда не было, и мы провели его в профессора Московского университета, несмотря на сопротивление нескольких из членов «географической независимой комиссии», желавших видеть заместителем Анучина непременно «своего», независимо от его научного багажа. Правда, у Берга был также достойный конкурент, проф. Обручев, заслуги которого особенно подчеркивал в своем официальном письме факультету сам же Берг, с большим благородством отказываясь даже конкурировать с Обручевым. Но мы разрешили этот вопрос удачно: провели в профессора их обоих — и Берга, и Обручева.

Но из‐за Берга теперь столичные университеты спорили. Москва мало прельщала Л. С., он находил петроградскую обстановку более научной. Поэтому, когда ему одновременно оказалось возможным стать и профессором Петроградского университета и получить соответственную службу в петроградском Географическом институте[364], он расстался с Москвою.

В Петрограде он снова женился — на этот раз по обоюдной любви — на одной из сотрудниц по Географическому институту. Брак вышел поначалу немного забавным: молодожены решили, что квартира Л. С. слишком тесна, и, чтобы не стеснять ни его детей, ни его самого в возможности научно работать, они решили до лучших времен остаться каждый в своей квартире. Встречались же они в условных местах: на станциях трамвая, в парках и т. п. Позже, впрочем, жизнь их наладилась более нормально.

Лев Семенович был последним из друзей, провожавших в Петрограде меня в момент высылки большевиками из России.

В педагогическом кружке аудитория переполнена. Заманчивый доклад привлек не только членов, но и множество гостей.

Тема — объяснение второй части «Фауста» Гёте.

На кафедре — пожилой военный врач; умное лицо, с пронизывающим сквозь очки взглядом. Это — доктор Тишков, заведующий военной психиатрической лечебницей, большим учреждением, единственным в этом роде на весь Туркестанский край. Тишков — личность популярная. Умный, образованный человек, с ним всегда интересно поговорить.

Развивая свою основную мысль, лектор подтверждает ее цитатами из «Фауста»:

— Гёте, в своей второй части творения, проповедовал идею о соединении церквей. Западная, то есть лютеранская, церковь олицетворена Фаустом. Восточная, то есть греческая, или православная, — Прекрасной Еленой. Союз Фауста и Елены — союз церквей…

На лицах слушателей — все возрастающее недоумение. Слишком парадоксальные утверждения докладчика вызывают возгласы с мест.

После доклада разгораются прения.

Но Тишков… он не отвечает оппонентам. Он просто начинает, чуть не прямо им в лицо, хохотать. Это разжигает аудиторию; она поощряет возражающих аплодисментами.

А доктор, с раскатистым смехом, вертится на кафедре и тоже… аплодирует своим оппонентам. Едва кончит один, — Тишков кричит:

— Ну-ка? Кто следующий? Выступайте!

И заливается смехом.

Негодование публики становится таким бурным, что заседание приходится прервать. Все расходятся. Тишков остается один на кафедре — к нему никто не подходит.

А через день он уже сидел в палате, в той самой лечебнице, которою заведовал.

С ним произошло внезапное умопомешательство, по-видимому, на самой лекции. Оно бурно выявилось под влиянием возражений.

Полгода спустя я встретил Тишкова в Петербурге. Он на свободе бродил по улицам. Хотя меня и узнал, но производил впечатление не вполне оправившегося.

Путешественники

Туркестан был излюбленным местом для иностранцев-путешественников. Они часто проезжали через этот край, направляясь в Китай или на Памиры, или же возвращались из Китая в Европу. Иные ездили с научной целью, другие — поохотиться.

Многих из них привозили — или они сами приезжали — к нам на обсерваторию. Одним нужна была сверка хронометров или справки о климатических факторах, других привозили потому, что обсерватория была тем единственным культурным уголком в Ташкенте, которым и власть, и обыватели не прочь были щегольнуть перед иностранцами.

Передо мною промелькнула таким образом длинная вереница лиц…

Свен Хедин бывал здесь на пути в Кашгар, где он часто и охотно пользовался приютом и гостеприимством русского консула в Кашгаре Н. Ф. Петровского, исключительно образованного человека, хорошо представлявшего в этом крае русские интересы и русское достоинство пред китайцами. Тогда Свен Хедин, широко пользовавшийся русским содействием, еще таил свое злое русофобство, которое он затем так пышно проявил пред Великой войной[365].

Венгерская экспедиция графа Зичи осталась в памяти как исключительно богато обставленная. В ее составе был чуть ли не десяток разных специалистов. Зичи показывал мне, между прочим, необыкновенно роскошно изданное им описание его предыдущего путешествия по России[366].

Бонэн, французский лингвист и философ, возвращался из Китая, после трехлетнего изучения там буддизма. Он производил впечатление очень талантливого, и его рассказы нам по философии буддизма слушались с захватывающим интересом. Позже, желая отблагодарить нас за гостеприимство, Бонэн прислал из Парижа иллюстрированное описание своего путешествия в одном из парижских журналов. Бедный философ, он спутал названия моей должности (астрофизик) и инструмента (астрограф), которым я наблюдал. Свою посылку Бонэн адресовал: господину астрографу Стратонову…

Около 1897–1898 гг. мы принимали и много возились с немецкими путешественниками Футтерером и Гольдерером. Они остались особенно в памяти по их инциденту с казаками.

У нас тогда проявлялось непростительное заискивание перед иностранцами. Между прочим это проявлялось в том, что им часто давали, при путешествии по Китаю, для охраны, а в сущности, на роль белых рабов при иностранцах, наших казаков из стоявшего в Ташкенте оренбургского полка. Казаки эксплуатировались путешественниками и в качестве прислуги. Это было фактом, возмущавшим многих, — тем не менее такое использование русских, отбывавших родине воинскую повинность, практиковалось.

Дали оренбургских казаков и в распоряжение Футтерера и Гольдерера, при их путешествии из Ташкента в Пекин. По-видимому, немцы пересолили: слишком уж плохо обращались со своими рабами. Несмотря на дисциплину, которой казаки были тогда проникнуты, и на предстоящую ответственность, — оренбуржцы не выдержали немецкого издевательства и, бросив посреди Монголии путешественников, пробрались им одним ведомым способом чрез Китай до Ташкента, где и явились в полк по начальству[367].

Случай этот наделал тогда большой переполох. Кажется, после этого казаков иностранцам не давали.

Печать

Мы застали в 1895 году на весь Туркестанский край только один русский печатный орган — официальные «Туркестанские ведомости»[368]. В других областях своих областных ведомостей не было. Пожалуй, их и не могло быть, при малочисленности русского населения, сосредоточенного к тому же главной массой в самом Ташкенте. Туземное же население, за ничтожным исключением, было по-русски неграмотно.

Газета тогда выпускалась лишь дважды в неделю. Ее выхода ждали с интересом, потому что только из помещенных в ней телеграмм узнавали, что делается на белом свете. Из России газеты приходили тогда самое скорое через шесть дней. Отдельного же выпуска агентских телеграмм[369] не практиковалось вплоть до Русско-японской войны.

Нельзя сказать, чтобы «Туркестанские ведомости» не были интересными. Газета обслуживала также и научное изучение края. В ней появлялись статьи исторического, этнографического, географического, естественноисторического, иногда и экономического содержания. Беллетристика не допускалась, официальная часть сосредоточивалась на небольшой части первого листа, объявлений было совсем мало. Хроника оставляла желать. Она касалась по преимуществу официальной жизни, да еще концертов, спектаклей, лекций и т. п. Материала с трудом хватало на четыре страницы среднего формата.

Потом развитие жизни, а отчасти и конкуренция с первой появившейся в Ташкенте частной газетой, понудили «Туркестанские ведомости» расшириться и выходить чаще. Сначала перешли на три выпуска в неделю, а потом и на каждодневные, включавшие иногда в себе 6–8 страниц[370].

На газете, несмотря на то, что она состояла при канцелярии генерал-губернатора, сильно отражалась личность редактора.

Первым редактором при нас был Романович, бравый штурман, небольшой плотный человечек, с красным лицом и совершенно рыжий. Что-то заставило его переменить морскую стихию на журналистику. Романович был очень боек, любил везде бывать на виду, постоянно выступал с речами… Но что, собственно, он писал — не знаю, думаю, что очень мало, а ограничивался лишь редактированием написанного другими.

Издание газеты в его время было делом необыкновенно легким, в сущности — синекурой. Официальная часть приносилась готовой из канцелярии генерал-губернатора, агентские телеграммы приходили в таком же виде. Российская и заграничная хроника состояла из перепечаток из столичных газет. Оставалась только ничтожная местная хроника. Час-два в день, это было максимумом работы редактора.

Романович, должно быть, поэтому скучал и радовался возможности поредактировать. У меня с ним на этой почве вышел курьезный конфликт. Написал я научно-популярный фельетон «О блеске звезд» и послал ему для напечатания. Заезжаю посмотреть корректуру и прихожу в ужас.

Я имел манеру писать короткими, отрывистыми фразами. Романович переделал до конца весь мой стиль и более того — повставлял в разных местах собственные фразы, сделавшие кое-где мой фельетон научно безграмотным.

Рассерженный, я попросил в таком виде моей статьи вовсе не печатать. Романович, не привыкший стесняться с авторами, также взволновался:

— Имейте в виду, что если бы Иван Александрович Гончаров встал из гроба и принес мне свою рукопись, я бы считал себя вправе и ее переделать!

— Это уж ваше частное дело с Гончаровым. А я печатаю только в таком виде, как я сам написал!

Бравый штурман покраснел:

— В таком случае вам придется уплатить за напрасно сделанный набор!

— Сделайте одолжение!

Расстались сухо. Отобранную рукопись я дал в газету «Окраина»[371], где ее немедленно и напечатали[372]. Романович обращался с жалобой на меня разным лицам, но не встретил сочувствия.

Через несколько месяцев я прочитал публичную лекцию «О Солнце», очень понравившуюся публике. Романович расхвалил в газете мою лекцию до небес, а затем попросил прислать ее для напечатания с оговоркою:

— Редакторские права устраняю!

После этого мы с ним хорошо ладили, и присылаемые мною статьи и заметки оставались неприкосновенными для редакторского карандаша[373].

Романовича заменил в роли редактора «Туркестанских ведомостей» подполковник Генерального штаба Грулев. Почему он был приставлен к столь чужому для него делу, было малопонятно. Впрочем, тогда числиться по Генеральному штабу означало быть специалистом в чем угодно.

Грулев был еврейского происхождения, что тогда им тщательно скрывалось, но о чем шепотом говорилось. Впрочем, еврейство было заметно и по его лицу. Уже сравнительно недавно, в конце двадцатых годов, я прочитал в парижских эмигрантских «Последних новостях» некролог генерала Грулева[374], причем теперь открыто подчеркивалось, что он был еврейским деятелем.

Редактором Грулев пробыл года полтора или два, и был редактором совершенно бесцветным. Газета оставалась строго казенной, а Грулев, кажется, интересовался лишь официальной частью.

Газета оживилась при следующем редакторе Ник[олае] Гурьев[иче] Маллицком, бывшем преподавателе географии в гимназии, зяте Н. П. Остроумова. Он был и секретарем нашего географического общества, и в период расцвета последнего, во время экспедиций Л. С. Берга, — проявлял большую деятельность, скромно неся на себе много работы.

«Туркестанские ведомости» при нем пошли недурно и развернулись до ежедневных выпусков. Но через три года Маллицкий оставил редакторство, будучи выбран, в связи с реформою городского управления, первым ташкентским городским головой. Он постоянно перевыбирался и очень долго пробыл в этой должности. Посетив Ташкент в 1921 году, я слышал об отчаянном положении, во время большевизма, супругов Маллицких: она постепенно слепла, а он, лишенный всего, нес на себе непосильную работу.

Первая частная газета «Окраина» была основана в 1895 году[375] группой интеллигентов, в которой видное участие принимал артиллерийский офицер К. М. Оберучев, известный впоследствии социалист, в ту пору переведенный в Туркестан в качестве ссылки, а впоследствии, уже при революции, ставший командующим войсками Киевского округа; свои дни Константин Михайлович, человек кристаллически чистой души, кончил в 1930 году в Нью-Йорке, в невольной эмиграции.

Позже эта газета переименовалась в «Русский Туркестан». Одно время ее издавал Сморгунер, о трагической судьбе которого уже говорилось. После его убийства издание газеты повело образовавшееся с этой целью товарищество на вере. Постепенно развиваясь, газета, вместо двух выпусков в неделю, дошла до ежедневных.

Одним из главных заправил в газете стал И. И. Гейер. Он подписывал свои более хлесткие статьи псевдонимом Дубльжан, и в этом псевдониме нетрудно было расшифровать столь известного всем в Ташкенте Ивана Ивановича. Статьи не были чужды саморекламы для автора, и казалось немного странным открытое участие в нередко обличительном органе видного административного чиновника.

В старые годы были в Туркестане две попытки издания местного календаря, но обе они ограничились одним годом[376].

Я также составил и издал Туркестанский календарь на 1904 год[377], снабдив его, между прочим, рядом статей по туркестановедению. Книга имела большой успех, но, за моим выездом, в 1904 году, из Ташкента, дальнейший выход этого календаря также прекратился. Мне не удалось найти заместителя для его продолжения. Тем не менее, уже будучи в России, я неоднократно получал требования на него, с приложением денег.

Во время Великой войны я встретился в Твери с ташкентским ксендзом Пранайтисом, получившим такую известность, в свое время, по участию в киевском процессе Бейлиса[378]:

— Уже прошло, — говорил он, — десять лет, а мы продолжаем пользоваться вашим календарем в Ташкенте; его нечем заменить для справок по Туркестану.

7. Мозаика

Жизнь русского общества

Героического периода общественной жизни в Ташкенте мы не застали: в нем уже наладилась нормальная жизнь. Все же военный колорит был доминирующим.

Понемногу, однако, проникал в Туркестан и гражданский элемент: все увеличивающееся в числе гражданское чиновничество, а также купечество и ремесленники. Для энергичных торговцев и для промышленников этот богатый край был прямо золотым дном. И несколько человек сразу выдвинулись как торгово-промышленные дельцы крупного масштаба.

Более всего привлекал к себе внимание Н. И. Иванов — энергичный предприниматель на все руки, разорявшийся и снова богатевший. Если б не его широкая русская натура, — он стал бы миллионером. Но он им не стал. Это был человек крупного размаха, чуждый свойственного заграничным купцам кулачества. Жил сам хорошо, но давал жить и другим, и не раз проявлял красивые жесты.

Наш друг В. С. Гейнцельман, бывший прежде инженером областного управления, вместе с группой других лиц, навлек на себя гнев генерал-губернатора М. Г. Черняева. В действиях этой группы лиц были усмотрены злоупотребления. Черняев действовал с военной решимостью, и все эти лица были преданы суду.

Гейнцельман пользовался в обществе репутацией честнейшего человека — и заслуженно. После утреннего допроса судебный следователь назначил ему срок до пяти часов вечера для внесения залога в двадцать тысяч рублей, — иначе он подлежал заключению в тюрьму. Денег у Гейнцельмана не было, достать такую сумму в короткий срок возможности не было. Он пообедал и, в ожидании ареста, лег уснуть.

Его будят — приехал купец Иванов по нужному делу. Услышав в городе разговоры о постановлении следователя, Иванов, знакомый с репутацией Гейнцельмана, поспешил привезти ему, для освобождения от ареста, свои 20 тысяч рублей.

Между прочим, это дело могло прекратиться по подоспевшему манифесту[379]. Гейнцельман отказался воспользоваться царской милостью и потребовал над собою суда. Он был по суду оправдан и вполне реабилитирован.

Было в Туркестане и еще несколько крупных русских предпринимателей, оставивших по себе в истории края след: полк[овник] Жемчужников (на его дочери был впоследствии женат генерал Н. Н. Юденич), Громов, Первушин, Филатов и др.

Неплохо жилось русским в Ташкенте, — жизнь была страшно дешева, как об этом уже говорилось. Многие поэтому пообзаводились домами и землями.

Обычные городские развлечения были здесь редкостью — театры, концерты и т. п. Одним из любимых развлечений общества того времени служили пикники, на которые собирались все общественные верхи. Особенным мастером устраивать такие пикники был адъютант генерал-губернатора Д. В. Белов, много хлопотавший и много потом переносивший неприятностей — особенно от чрезмерно требовательных дам. Вспоминается один из таких пикников:

Белов нанял у одного из сартов его загородный фруктовый сад. Разукрасил и иллюминовал этот сад, точно в китайской сказке. Одно плохо рассчитал — сад был слишком далеко — несколько верст; ехать по пыльной дороге было и скучно, и неприятно. Правда, съезжавшихся сопровождали конные полицейские-сарты с факелами, но все же многие были недовольны.

Подъезжают экипаж за экипажем, и слышатся негодующие возгласы:

— Где этот Белов?

— А я, — рассказывал Белов, — как только кто подъезжает, прячусь в кусты. Пусть поест, отдохнет, придет в хорошее настроение, тогда я с ними здороваюсь…

Действительно, в саду уютно. Гремят оркестры музыки, расставлены столы для чаепития и с прохладительными напитками. Молодежь танцует. Паркет заменен разостланными на гладкой площадке кошмами (войлоком). Пожилые уселись за карты.

Потом — общий ужин. Разъехались уже на рассвете. Обходилось все это не так дорого, и большинству было по средствам.

Ужинали мы как-то летней ночью в военном собрании. Веселая составилась компания, настроение подогрелось шампанским. Как часто бывает, решили после ужина ехать на обсерваторию…

За столом составилось пари: один из споривших, командир корпуса Шпицберг, должен был, в случае проигрыша, командировать игравший в клубе военный оркестр к нам на обсерваторию. Он проиграл.

Мы отнеслись к этому условию, как к шутке, и не заметили, как Шпицберг подходил к оркестру. Но, когда, в час ночи, мы подъехали к воротам обсерватории, грянул военный марш.

После астрономических наблюдений ночь кончилась новым ужином у нас на террасе. Оркестр, щедро потом нами вознагражденный, играл до самого рассвета.

Сартское население, разбуженное среди ночи военной музыкой, переполошилось. Военная музыка, в их представлении, могла быть только при прохождении войск. Значит, в Ташкенте начался ночной мятеж против русских, и войска идут их усмирять… Плохо спали в эту ночь сарты в окрестностях обсерватории.

Лето в Туркестане, благодаря ночной прохладе, дававшей отдых от сильной дневной жары, было переносимо. Все же многие предпочитали выезжать на дачу.

Излюбленным дачным местом ташкентцев было урочище Чимган. Оно расположено верстах в восьмидесяти от Ташкента. Менее фешенебельным летним курортом было село Троицкое, верстах в сорока от города. Сюда выходил в лагерь гарнизон, и здесь же устраивались на лето офицерские семьи.

Чимган — малооблесенная вершина. Лишь кустарники, да еще группы орехов около протекающего по урочищу ручья. Красот природы — никаких, но климат считался очень здоровым. Особенно помогали переезды сюда против малярии. Бывало, что детей, в весьма опасном для жизни положении, привозили в это гористое место, и они буквально на глазах поправлялись.

Обыкновенно в Чимган ездили на извозчиках, которые брали за весь конец 12–15 рублей. Менее состоятельные переезжали в сартских арбах, и тогда переезд длился два дня.

На пути обязательно останавливались в селении Искандер, связанном с деятельностью великого князя Николая Константиновича. Здесь для проезжающих были разбиты киргизские юрты, полукруглые, на веревках, с накинутой сверху кошмой. Путники устраивались на ночлег на сартских кроватях, дешевых, но довольно удобных. Рама из круглых обрезов дерева на деревянных ножках, небольшой подъем для головы. Вместо матраца сетка из натянутых веревок. На них кладется толстое сартское одеяло, мягкое из ваты. В общем, спится удобно.

Вместо буфета, — чайхана, в которой путники достают не только чай, но и неизбежный палау, шашлык или пельмени; вместо хлеба — сартские лепешки.

После Искандера начинается подъем с быстро улучшающимся горным воздухом.

В самом Чимгане дачники, как правило, жили в таких же юртах. Они устанавливались в урочище на летнее время окрестными киргизами. Только немногие постоянные посетители Чимгана имели собственные деревянные бараки. Постройка таких бараков обходилась в 75–150 рублей, смотря по «роскоши» их, и самые бараки легко перепродавались или сдавались в наймы.

Ни о каких удобствах жизни на таком курорте думать не приходилось, но здоровье, особенно у детей, хорошо восстанавливалось.

Русские поселки

Туркестанская власть в эту пору сильно была озабочена русской колонизацией края. Поэтому здесь устраивались особые поселки из переселенцев. Частью в них селились отслужившие свой срок солдаты с семьями, — к солдатам, для этой цели, еще во время службы перевозились на казенный счет их семьи; большей же частью население поселков составляли переселенцы из России.

Нередко, однако, созданные поселки не приводили к результатам, и виноваты в этом бывали сами переселенцы. Все, что можно, для них делалось: их участки наперед орошались, с помощью сартских или киргизских рук, им строили избы и вообще широко шли на помощь материально. Все это баловало поселенцев и вызывало с их стороны повышенную требовательность.

Бывало, что подготовленные для них участки они передавали в аренду местному населению. Построенные для них дома сдавали горожанам на лето под дачи. Пособие иной раз просто пропивали. А когда им не хватало денег, то женщины, и иногда и мужчины, шли наниматься прислугой. Это было для них тем возможнее, что вопрос с прислугой в то время стоял в Ташкенте весьма остро, именно с прислугой русской.

Мужская прислуга из сартов — кучера, повара и лакеи — находилась довольно легко; женщины же сартянки, ввиду установленной их законом затворнической жизни и запрещения открывать лица перед чужими мужчинами, а особенно перед «неверными», не могли идти в чужой дом в услужение. Поэтому женская прислуга набиралась только из русских — солдаток или переселенок, и спрос на них всегда превышал в несколько раз предложение.

Чтобы достать няньку или кухарку, надо было иногда целыми неделями выведывать, хлопотать, искать через знакомых… Если предвиделась женщина, надо было сторожить, чтобы ее не переманили другие… И получивши наконец такое сокровище, надо было его ублажать. Оставивши вас, женская прислуга имела ведь в своем распоряжении целый ассортимент предложений. Одним словом, женщина зарабатывала легко и достаточно, так что нередко легким трудом жены кормились около них и мужья.

Слишком утомлять себя женская прислуга не бывала склонна; у нянек, например, выработалось при найме на место условие:

— На кого мне спать: на себя или на ребенка?

Спать на себя означало, что работа няни только дневная. Что происходит с ребенком ночью, — это уж ее нисколько не касается: возится ночью с больным ребенком мать-нанимательница, а нянька рядом храпит вовсю.

Очень любила русская прислуга праздники. О воскресеньях и всех церковных праздниках нечего и говорить, но она увлекалась и царскими праздниками.

Например, когда праздновалось коронование Николая II, русская прислуга в Ташкенте гуляла и пьянствовала целых две недели.

Мужчины из русских поселенцев нанимались — если вообще нанимались — по преимуществу кучерами. Много между ними бывало пьяниц. Было со мною, что, выехавши в город с трезвым кучером, я должен был для возвращения сам сесть на козлы, спустив совершенно напившегося во время стоянки своего возницу.

Один раз, впрочем, у нас был замечательный кучер из русских: с лошадьми проделывал настоящие чудеса. Пускал их пастись безо всякой привязи или пут. Ему за это выговаривалось, а он только посмеивался:

— Никуда они не уйдут!

И действительно, посвистит как-то особенно, и лошади бегут к нему, точно дрессированные собачки.

Любили его лошади удивительно. Сидя на козлах, он заставлял их простым посвистом мчаться так быстро, как этого не удавалось достигать кнутом.

К сожалению, этот кучер был отчаянный пьяница: пришлось довольно скоро уволить.

Туземная прислуга

Мужская прислуга из сартов или киргизов была много лучше. Они вовсе не пьянствовали, — по крайней мере, так было в ту пору. С ними, однако, бывали другие трудности. Главное — у них не было никаких документов.

Приходит сарт наниматься.

— Как твое имя?

— Ахмет!

А таких Ахметов в туземном городе тысяч двадцать или тридцать. Кто их разберет, какой именно из Ахметов служит у вас. А такому Ахмету приходится доверять все свое имуществу. Еще удивительно, что нас так редко обкрадывали.

Сарты и киргизы, привыкшие к лошадям с детства, бывали превосходными кучерами, но нередко без пощады обворовывали хозяев. Нарочно ломали наш экипаж, чтобы получить куртаж[380] от экипажной мастерской при ремонте. Кстати, во время ремонта пользовались внеочередным отдыхом. Крали корм у лошадей и продавали его в соседние сартские лавочки. Равнодушие к хозяйским интересам — полное.

Рано утром поехал наш сарт-повар верхом в город за покупками. У него нашу лошадь украли. Сарт спокойно вернулся на обсерваторию пешком, напился чаю, отдохнул… А затем приходит с докладом:

— Лошади нету!

— Как так?

— Привязал ее с покупками возле аптеки. Выхожу — лошади нет. «Караульщик» сказал: «Иди домой! Лошадь сама домой придет». — Я пришел. А вот уже два часа, а лошадь не приходит!

Она не пришла и до сегодня.

Был у нас кучер — дунганин, сарт из китайского Туркестана. Злой был человек и нещадно бил лошадей — чтобы они его боялись.

Как-то раз я услышал неистовый конский топот. Заглянул в конюшню и увидел, что дунганин без всякой причины избивает кнутом мирно стоявших в стойлах лошадей. Разнес его, запретив это делать.

Дунганин зло смотрел и молчал. Но в эту же ночь отомстил. Встал ночью, будто для корма лошадей, оставил дверь конюшни открытой, а его, вероятно, друзья-конокрады увели пару лошадей через проломанную ограду.

Кучера арестовали, но через три дня отпустили за недостатком улик. Лошадей, конечно, не нашли.

Туземцы-прислуга также увлекались своими праздниками, особенно Уразою (Рамазаном).

Долгое время служил у нас лакеем молодой сарт Юлдаш. В начале службы он был превосходен: быстрый, старательный. Но заработав кое-что, начинал мечтать об отдыхе. Прямо отказаться от службы Юлдаш почему-то не хотел: вероятно, считал это дурным тоном. Но он старался нас так извести, чтобы мы сами его уволили.

Он начинал ходить по дому все медленнее и медленнее. Пошлешь его за чем-нибудь, а эта фигура в бешмете и тюбетейке так переступает ногами, как будто несет вазу с водой и боится воду расплескать. Ясно, что дело шло к его уходу. Один раз я не выдержал: схватил его за рукав и провел по комнате, показывая темп, каким надо ходить. Он не обиделся, но стал двигаться еще медленнее.

Пришлось его рассчитать.

Погулял Юлдаш месяца два и, выждав, когда мы как раз были без лакея, снова приходит, улыбаясь, наниматься. Лакей, или малай, как здесь называли, был он хороший, честный. Взяли его снова. Опять служил несколько месяцев безукоризненно, а скопив денег, снова стал нас изводить медленностью.

Так он уходил и снова нанимался пять или шесть раз…

Болезни

Прелесть туркестанской жизни отравлялась болезнями, свойственными его климату.

Очень чувствительным бичом являлась малярия. В некоторых местах она гнездилась постоянным, неизбывным злом. Такими местами, например, были: Мерв, Кушка, Термез. В Мерве в среднем каждый житель заболевал два раза в год малярией. На Кушке и в Термезе, где были русские крепости, дело обстояло еще хуже: люди точно таяли, и смертность от малярии была немалая.

Но в большей или меньшей мере малярия проявлялась повсюду в Туркестане, за исключением горных мест. Она зло сказывалась и в Ташкенте, сильнее на детях, но также и на взрослых.

Одно время — это было в 1896 году — малярия особенно разыгралась в Туркестане: стала нещадно косить туземное население, которое, как казалось, могло бы и акклиматизироваться в этом отношении. Целый ряд кишлаков настолько был поражен малярией, что заезжавшие в такие поселения не могли, бывало, найти ни одного здорового человека. Многие сарты от этого умирали, и попадались кишлаки, где все население сплошь вымирало от малярии, точно от чумы.

Замечательно, что на не привыкшее к хинину население — это средство действовало превосходно. Проявлялись чудеса быстрого выздоровления. Но наличные запасы хинина были в крае быстро исчерпаны, а пока получались новые, много погибло людей.

Об особой болезни риште, вызываемой употреблением зараженной воды, уже говорилось.

Специально в Закаспийской области большим злом является так называемая пендинка[381]. Это — прыщи, появляющиеся на теле, чаще всего на лице. Они остаются долгое время и не поддаются лечению. Но в позднейшее время пендинку стали с успехом лечить солнечными ваннами. Когда болезнь кончается, на теле или на лице остается навсегда пятно, безобразящее человека.

Обстановка бывала благоприятной и для вспышек, время от времени, чумы, преимущественно на границе с Афганистаном и в Бухаре.

Энтомологическое царство

Что особенно поражает в Туркестане — это обилие всевозможных видов насекомых! Воздух летом буквально кишит ими. Мы это особенно испытали, живя среди большого парка на обсерватории.

Из-за этого воздушного населения для меня возникали затруднения при астрономических наблюдениях, особенно потому, что я нервно не выношу насекомых.

Наблюдая по ночам телескопом, я время от времени зажигал электрическую лампочку у окуляра. На мигающий среди тьмы огонек слеталась из парка всякая летающая нечисть. Углубишься иной раз в тонкие астрономические измерения, и вдруг:

— Жжж!

Прямо в лицо ударяет какой-нибудь жук.

Ну, конечно, невольно отскакиваешь в сторону. Наблюдение испорчено, надо начинать его сначала…

Когда вечерами приходилось работать в лаборатории с открытыми окнами, весь стол заселялся разными жучками, бабочками, букашками и уж не знаю еще какой нечистью. Не позволяли работать. Я их арестовывал, покрывая стеклянными стаканами и воронками, а уже следующим утром мой служитель Кадыр удалял все это царство куда следует.

В Ташкенте гостил известный наш натуралист Б. А. Федченко, вместе со своей матерью О. А. Федченко. Они направлялись в экспедицию на Памир, и эта мужественная женщина, уже далеко не молодая, сделала труднейшее и для мужчины путешествие верхом. Вдова большого ученого, она сопровождала в научных исследованиях и сына. Вот эти натуралисты были очень довольны нашим энтомологическим царством. Мы вешали около стены, на террасе, сильный ацетиленовый фонарь. На яркий свет слетались тучи всякой нечисти, а Б. А. Федченко был в восторге: ловил их, с помощью эфира, в свои банки. Помнится, он находил здесь и неизвестные еще виды.

Немало в Туркестане скорпионов и фаланг. Их особенно много водилось в развалинах домов. Но они не оставляли своим вниманием и жилые дома: их, бывало, находили на стенах, иной раз — на кровати и даже в одежде. Укусы их очень болезненны, но вообще не смертельны.

Гораздо хуже укусы мелких черных пауков каракуртов, о которых уже говорилось по поводу Ташкентской библиотеки. Но они водятся по преимуществу в горах.

Землетрясение

Самое, однако, неприятное явление туркестанской жизни — это землетрясения! К ним невозможно привыкнуть. Благодаря землетрясениям никогда не чувствуешь себя вполне спокойно: слишком уж они часты.

Сначала я относился к ним равнодушно. Затрясет днем или среди ночи — хватаешь часы и следишь по секундной стрелке, когда землетрясение началось, когда были отдельные сильные толчки, как долго длится тряска земли… А потом, после нескольких особенно сильных землетрясений, выработалось иное отношение. Когда начинает трястись весь дом, раскачиваются лампы, с потолка падает мелкий дождь штукатурки, двери сами отворяются, а при этом слышен еще иногда и ревущий гул почвы, — перестаешь быть бесстрастным наблюдателем: возникает тревога, как бы не обвалился дом, и уже заботишься не о записи моментов, а о спасении детей от возможной катастрофы.

Когда установили мы на обсерватории особенно чувствительный прибор для наблюдения землетрясений — горизонтальный маятник Ребер-Пашвица, регистрирующий фотографически все колебания почвы, я нашел по этим сейсмограммам, что мелких землетрясений приходится в среднем по три на каждые два дня. Более же крупных, ощущаемых непосредственно, без всяких приборов, — бывает 10–12 в год.

Очень чувствительным прибором для наблюдений землетрясений оказалась наша пальма — притчардия. Я как-то заметил, что ее тонкие волоски вдруг стали трястись. Пока я раздумывал над причиною, вдруг загрохотало настоящее землетрясение. В трясении волосков отразились, неуловимые непосредственно, мелкие колебания почвы, предшествовавшие толчку.

Одним из крупнейших землетрясений того времени было, на самом рубеже минувшего века, землетрясение в Андижане. За какие-нибудь две-три минуты тряски обвалился почти весь город, особенно туземный. Погибло несколько тысяч человек, — еще сравнительно мало, потому что время было утреннее: многие уже ушли из домов[382].

Иначе погибло бы много больше. У сартов глинобитные домики — сакли покрываются, в качестве крыши, слоем земли. Каждый почти год, в целях ремонта, — чтобы крыша от дождей не протекала, на нее накладывают новый слой земли.

Таким образом, на глинобитных стенах покоится большая тяжесть.

И вот, когда землю тряхнуло, эти земляные крыши рухнули со стенами, похоронив под собой всех, бывших в то время в саклях. Сильно пострадали, впрочем, и дома европейской постройки.

Катастрофа с Андижаном произвела большое впечатление. Небольшое русское общество очень сердечно устремилось помогать — кто чем мог — населению, оставшемуся в холодное время года без крова и ставшему голодать. Шли на помощь буквально за совесть.

Забытые дела давно минувших дней!

Края, где дремлют доблестные мощи,

Ваш горько мил покорствующий вид.

Пусть ваша ширь нам сердце исцелит.

Здесь краше мир, дела людские — проще.

Как пурпур — абрикосовые рощи

И виноградник золотом залит.

Ручьев прорытых льется хризолит,

Бредет верблюд, задумчивый и тощий.

Из низкой чащи глиняных оград,

Ее наполнив, обвисает сад,

К песчаному гранат склонился праху.

И в небеса восходят тополя…

Кадит благоуханьями Аллаху

Кадильница отшельников — Земля.

«Земля». К. Липскеров[383]

НА ПЕРЕЛОМЕ

1. Конец туркестанской жизни

С. С. Козловский

Заведующим обсерваторией, вместо Гедеонова, был назначен геодезист Степан Станиславович Козловский. Маленький полковник, поляк по происхождению, близорукий, с моргающими глазами.

Приехал С. С. один. Жена и сын остались в России. Он поселился в одиночестве, в своем большом доме из семи комнат, с двумя денщиками. Сначала им завладели Залесские. Он не завел своего хозяйства и каждый день у них обедал. Но не выдержал обстановки, явился к нам и стал усиленно просить взять к себе столоваться. Это стесняло жену, но пришлось согласиться.

Стал Козловский бывать у нас каждый день. Человек — милый, в высокой степени воспитанный и корректный. Одно было неудобно — ужасно засиживался. Придет обедать в четыре, а сидит до десяти, и так каждый день. Ленив был он, наука его не интересовала, а поговорить любил. Наше отношение к себе ценил и не раз старался джентльменски за это отблагодарить.

Служебные отношения у нас с ним были превосходные, и мне на обсерватории стало совсем хорошо.

Но генерал Жилинский стал похварывать. Его жена долгое уж время жила в России, ему одному было и нелегко, и скучно. Он уехал в отпуск к жене, заболел там и вскоре вышел в отставку. На его место, как и ожидалось, был назначен Д. Д. Гедеонов.

Сразу большинство сослуживцев — топографов стали меня чуждаться.

Назначение Гедеонова было для меня, конечно, неприятно, но, благодаря посредничеству между нами С. С. Козловского, все протекало терпимо. К тому же Гедеонов по опыту знал, что заступиться за себя я и могу, и умею.

Понемногу и наиболее боязливые сослуживцы убедились в том, что Гедеонов меня не съест. Перестали меня чуждаться.

Все же Козловский был человеком исключительно общественным. Просиживание у нас целыми вечерами под конец перестало его удовлетворять. Он завел свой круг знакомых, преимущественно в среде офицеров Генерального штаба. Сам большой любитель покутить, С. С. сошелся по преимуществу с кутилами. Сначала кутежи происходили в военном клубе, но это было слишком на виду, и они стали происходить в гостеприимном доме одинокого С. С. Козловского.

Эти собрания причиняли немало затруднений моей жене. У самого Козловского, жившего на холостом положении, хозяйства никакого не было. Наприглашавши к себе гостей, С. С. является к нам и, целуя руки, умильно просит, часто моргая сквозь очки глазами:

— Марья Николаевна, выручьте меня, пожалуйста…

При наших дружеских отношениях его нельзя было не выручать. Жене приходилось снабжать его полной сервировкой, готовить более сложные кушанья, если он их не заказывал, как иногда бывало, в клубе; простейшие же блюда он готовил сам с денщиками. На другой день всю сервировку приходилось приводить в порядок.

Козловский обыкновенно уговаривал и нас принимать участие в его банкетах. Здесь мы и имели возможность близко наблюдать многих офицеров Генерального штаба, которые впоследствии вызывали о себе разговоры в Великую и в гражданскую войны.

Мало-помалу кутежи компании Козловского стали все же притчей во языцех.

Однажды, после весело проведенной ночи, С. С. Козловскому приснился скверный сон. Снится, будто кто-то тянет с него одеяло, будит его. С. С. закрывает глаза:

— Спать хочу!

А одеяло все сползает:

— Проснись, petit homme[384]!

Открывает глаза и вдруг — понимает…

Это вовсе не сон! Его будит, дергая за одеяло, его собственная жена, неожиданно, безо всякого предупреждения, прибывшая из Петербурга.

До Леониды Фердинандовны дошли вести о веселом образе жизни мужа. И она, оставив в Петербурге единственного и очень любимого ею сына, не предупреждая мужа, прибыла в Ташкент водворять порядок.

Кончились для С. С. красные дни Аранжуэца…[385]

Л. Ф., сама по себе хорошая женщина, старалась строго держать мужа. Француженка по происхождению, она плоховато говорила по-русски, предпочитая французский. Называли они друг друга:

— Petit homme! Petite femme![386]

Весьма разумно она не сразу лишила мужа его общества, но вошла в него сама и этим, естественно, охладила слишком горячий темп прожигания жизни. Все чаще и чаще стали они сидеть дома. И тогда завелся у нас с ними обычай играть в карты в облачные и ненастные вечера.

Козловский пробыл в Ташкенте года три, и наши семьи до конца оставались дружны. Затем они уехали в Петербург, откуда С. С. — опять один — отправился на Дальний Восток начальником военно-топографического отдела в Приамурье. На этом ответственном посту застала его Русско-японская война.

Кто-то, прибыв оттуда, смеясь рассказывал, как главнокомандующий Линевич приучал С. С., возя его с собою на Путиловскую сопку[387] и другие горячие места, к боевым ощущениям и как бедный Козловский моргал глазами под японскими шимозами[388].

Прошло много лет, и мы встретились снова с Козловскими в Москве, в 1920–1922 годах. Он стоял во главе переведенной в Москву и уже большевизированной военно-топографической съемки одного из западных районов.

Оба они сильно постарели, особенно Степан Станиславович, очевидно, продолжавший кутить и в последующие годы. Материальные дела их были плохи.

Вскоре С. С. постиг удар. Его пришлось перевезти в университетскую клинику, где через полгода он скончался.

Л. Ф. много пришлось тяжелого перенести и в это время, и в последующие годы, особенно благодаря большевицкому режиму. Она перебивалась грошевыми уроками французского, даваемыми ею молодым большевикам. Но она стойко все переносила, никогда не жалуясь на судьбу. Несколько лет спустя я видел ее тяжело уже больной в семье сына ее, в Либане[389].

Конец жизни в Ташкенте

Все яснее рисовалась нам безвыходность положения в Ташкенте. Сразу, в молодости, это было хорошим назначением. Но затем, в смысле движения вперед и улучшения положения постепенно увеличивавшейся семьи[390], перед нами вставала каменная стена.

В более спокойной обстановке можно было бы работать и работать в надежде, что лучшее рано или поздно все же придет. Теперь, когда жизнь прошла, думаю, что так и следовало поступить. И я неоднократно сожалел о задуманных мною, но — увы! — так и не выполненных работах.

Но тогда, при молодой еще энергии, дело представлялось иначе. Надежда получить из Ташкента университетскую кафедру пала. А оставаться здесь, в провинции, на всю жизнь — казалось нам страшным.

Этому чувству содействовала и служебная обстановка. Такие просветы, как совместная служба с С. С. Козловским и впоследствии еще несколько месяцев — со вновь назначенным заведующим обсерваторией полковником Михаилом Павловичем Осиповым, также бывшим в отношении меня по службе большим джентльменом, были все-таки только просветами. Они обнимали лишь три-четыре года из десяти, проведенных на обсерватории. Все остальное время мне приходилось зависеть или от грубого ко мне Гедеонова, или от невежественных и часто невоспитанных топографов, временно заменявших начальство то на обсерватории, то в военно-топографическом отделе. Они были вообще настроены против меня. С одной стороны, я не участвовал, а иногда и восставал против их часто более чем сомнительных денежных и хозяйственных операций. С другой же, я не входил в их среду, интересы которой, в свободное от службы время, главным образом сосредоточивались около выпивки и карт, да еще очень мелких служебных интриг. Они были возмущены тем, что мы вращались в более интеллигентном обществе, чем их среда. Эти временные мои начальники старались часто отравить мне жизнь и даже помешать в работе, тем более, что каждая служебная против меня выходка доставляла плохо скрываемое удовольствие Гедеонову.

Такие выходки проявлялись преимущественно в мелочах житейского характера: запрещении, например, со стороны Залесского поддержать благоустройство в парке вблизи нашего дома, в то время как это делалось около других домов, в запрещении подвозить нам воду и во многом другом, мелком по существу, но своим накоплением часто нервировавшем.

Когда в 1900 году приближалась к Земле планета Эрос[391] и мне надо было ее систематически фотографировать, я подал рапорт о выписке через Петербург из заграницы свежих специальных фотографических пластинок.

Так бывало много раз и раньше, и подобные мои требования механически выполнялись. Но на этот раз я получил от временно заменявшего Гедеонова топографа полковника Родионова предписание. Он находил нужным проверить, действительно ли имевшиеся у меня в лаборатории в некотором количестве фотографические пластинки не годны для фотографирования Эроса. Проверку должна была произвести особо назначенная Родионовым комиссия из двух военных топографов: Руднева и Васильева, под председательством временно заменявшего заведующего обсерваторией Гультяева.

Это показалось непонятно диким: кто же, кроме специалиста, может решить, годятся ли пластинки для его научной работы… Но топограф Васильев, очень порядочный человек, раскрыл мне карты: Гультяев и Руднев как раз начали заниматься любительской фотографией; они и надумали признать в этой комиссии имевшиеся у меня пластинки негодными и отобрать их «для уничтожения», на самом же деле захотели на отобранных у меня пластинках практиковаться по фотографии.

Я решил их проучить. Вскрыв запас пластинок, я наперед отпечатал на них координатную сетку, которая, после проявления, вышла бы как решетка. С помощью таких сеток астрономы определяют положения звезд на пластинках. Но до проявления об отпечатании подобной сетки знать нельзя…

Явилась ко мне комиссия и отобрала пластинки «для пробы». Более они ко мне и не являлись. Только Васильев рассказал, что они поснимали портреты друг друга, а когда проявили, то оказалось, что их лица выглядывают будто из‐за тюремной решетки… Вкус к моим пластинкам у них основательно пропал.

Казалось, что работать всю жизнь в такой обстановке нельзя. Перед этим умер директор Николаевской обсерватории И. Е. Кортацци. Я просил морское ведомство — обсерватория была морская — о назначении на его место. Хлопотавшие обо мне получили ответ: морское министерство решило назначить директором не специалиста астронома, а морского офицера — гидрографа; как на мотив указывалось на пример Ташкентской обсерватории: она находится под начальством офицера-геодезиста, а научная работа в ней идет, де, успешно; не хуже, мол, будет и в Николаеве под начальством офицера-гидрографа.

Научную работу в Ташкенте вел я один. Выходило, что я сам себе в данном случае, как будто, и повредил… Назначили в Николаев морского офицера. Увы, опыт оказался совершенно неудачным, и от него морскому ведомству впоследствии пришлось отказаться[392].

Приходилось таким образом отказаться мне от работы в качестве астронома.

Управляющий Ташкентским отделением Государственного банка А. Н. Дьяконов уговаривал:

— Отчего бы вам не перейти в Государственный банк? Многие так делают! Пробудут для практики несколько месяцев в каком-либо отделении банка, сдадут соответственный экзамен, прослужат несколько месяцев для стажа контролером и затем получают место управляющего отделением банка. А это — превосходное место.

Съездил я в Петербург. Разговоры в Государственном банке были ободряющими.

Решил переходить.

В июне 1904 года мы покинули Ташкент. Я взял продолжительный отпуск[393], но мои предположения о переходе в Государственный банк рухнули. Пришлось искать другого места, и на это были надежды, однако требовалось выждать. Поэтому начальник Военно-топографического управления в Петербурге генерал Н. Д. Артамонов прикомандировал меня на два месяца к управлению.

Неожиданно встречаю на Невском проспекте Гедеонова. Обменялись несколькими словами, причем он был до крайности нелюбезен. Эта была наша последняя встреча.

В Военно-топографическом управлении меня предупредили, что Гедеонов интригует здесь против меня, настаивая на моем отчислении немедленно же от службы, так как обсерватория не может так долго оставаться без астрофизика.

Снова иду к Артамонову.

— Действительно, Гедеонов требует вашего отчисления. Что вышло с вашими делами?

Объясняю, что жду назначения на Кавказ, но оно замедлилось ввиду учреждения на Кавказе наместничества и назначения наместником гр. Воронцова-Дашкова.

Поэтому прошу продолжить мое прикомандирование еще на два месяца.

Н. Д. Артамонов кладет резолюцию:

— Продолжить прикомандирование еще на шесть месяцев[394].

Из Тифлиса был послан запрос Гедеонову о моих служебных качествах. Позже я ознакомился с его ответом:

— Стратонов находился в особых служебных условиях: подчиненных не имел, от начальства зависел мало, в содействии сослуживцев не нуждался. Служебная же его деятельность была вполне удовлетворительная, лучшим доказательством чему служат опубликованные им труды.

Времени, предоставленного мне Артамоновым, с избытком хватило.

2. В Государственном банке

В Петербурге

Громадное полукруглое здание, за массивной решеткой с позолоченными орлами… Когда-то раньше здесь была тюрьма, а теперь это Государственный банк — хранилище колоссальных запасов золота российской державы. Все здесь как-то давит своей солидностью. Повсюду, в бесконечных кулуарах, сторожа в форме, и робко проходят мимо их пытливых взоров, по этим коридорам, посторонние посетители. Всегда все спокойны, всегда вежливы. И клиенты банка, заражаясь тоном, царящим в храме денег, говорят между собою не иначе, как шепотом.

Государственный банк возглавлял, когда, в конце 1903 года я приехал переговорить о возможности перехода сюда на службу, Сергей Иванович Тимашев.

Седой, сухой старик выслушал меня довольно равнодушно — таких просителей у него бывало по несколько на каждом приеме — и отослал меня к своему старшему помощнику барону Остен-Дризену.

Корректный и как будто любезный старик-немец меня обнадежил:

— В провинции вы лучше со всем ознакомитесь, чем в Петербурге. Здесь все разбито на отделения по специальностям; там все сосредоточено вместе. По выдержании затем экзамена вы будете назначены контролером.

За деталями отослал меня к директору канцелярии Назимову. Этот последний — тип вылощенного петербургского бюрократа — любезно конкретизировал все обещания барона Остен-Дризена.

Через полгода, ликвидировав дела в Ташкенте, снова являюсь в центральное управление банка.

— Ваше дело, — говорит Назимов, — у всех нас в памяти. Все ясно! Незачем беспокоить управляющего банком и его помощников. Канцелярия все наладит. Куда бы вы хотели? Тверь, Новгород, Орел, Екатеринослав[395]… Вот лучше всего сюда, в Екатеринослав. А пока — попрактикуйтесь у Лосикова.

О Петре Агафоновиче Лосикове я и раньше слышал. Старенький чиновник среднего ранга, в звании младшего инспектора. Инспекторских обязанностей он, впрочем, не нес, а ему было поручено, ввиду громадных знаний всех наказов, инструкций, циркуляров и пр., подготовлять вновь поступающих служащих. Его в Государственном банке называли «ректором академии».

Начисто выбритый старик, тип чиновника николаевских времен, произвел симпатичное впечатление.

У него в маленьком кабинете, высоко в верхнем этаже, сидело человек шесть юнцов, 18–25 лет. Между ними, как учитель между гимназистами, восседал Лосиков — давал им читать наказы и инструкции и проверял усвоенное.

Дал он наказ и мне. Сажусь в сторонке, читаю.

Молодежь резвится, шутит, острит, — сильно мешают работать. Время от времени Лосиков на них покрикивает.

Часа через два подходит ко мне:

— Знаете ли, вам, собственно, незачем заниматься здесь, с ними. Вы ведь можете все пройти и у себя дома.

Я поблагодарил старика и ушел. В последующем времени мы ближе с ним познакомились и дружески встречались.

Тем временем я получил от канцелярии командировочные бумаги в Екатеринослав.

В Екатеринославе

Симпатичный, большой провинциальный город. Южное солнце, южная благодать… И в отделении банка как-то приятно: светло, широко, хорошо обставлено.

Секретарь отделения, остроносый поляк с усами в стрелку, Е. К. Сикорский, встретил меня очень предупредительно и тотчас повел знакомиться с управляющим отделением. Собственно управляющего, барона Н. О. Тизенгаузена, в то время в Екатеринославе не оказалось, а банком управлял контролер Сергей Андреевич Бобровников, бывший в недавнее время адвокатом. Подвижный, совершенно лысый, симпатичный жуир, любивший поволочиться за дамами. Он встретил меня чрезвычайно дружески, отнесся не как к обычному практиканту, а по-товарищески, и задал в этом отношении такой тон, что все служащие банка стали со мною предупредительными.

Это помогло быстро и успешно изучить банковое дело. Чиновники наперерыв старались поделиться своими знаниями. Я начал практику с простейшей операции — переводов, и моим первым учителем был молодой человек И. И. Бырдин.

Много времени спустя, в 1924 году, в Праге, на эмигрантском научном съезде[396], подходит ко мне пожилой человек, маленького роста, рыжеватый, бритый:

— А вы меня не помните, профессор?

— Простите, не могу вспомнить!

— Я был первым вашим учителем по банковому делу в Екатеринославе.

Бырдин выбился на более широкую дорогу, был сначала в ветеринарном институте, потом на медицинском факультете, участвовал молодым врачом в первом Кубанском походе Корнилова, проделал «ледяной» поход[397], а в эмиграции получил чешскую степень доктора медицины.

В Екатеринослав прибыла и моя семья. Временно мы устроились в квартире недавно умершего еврейского богача Славензона, на Садовой улице, близ проспекта. Вдова не нуждалась в заработке отдачею комнат, но сдавала их потому, что смертельно боялась еврейских погромов и думала, что наличие русских жильцов защитит ее от погромных бед.

Квартира содержалась очень чисто. На стенах висели портреты предков, мебель была старинная. Старуха хозяйка оказалась тихой, и она хорошо относилась к нам. Позже она призналась, что очень боялась напасть на таких жильцов, которые могли бы ее убить и ограбить; верно было, что грабить в доме. Присмотревшись к нам, она в этом отношении перестала бояться, а потому и любезничала.

Свободные часы мы любили проводить в Потемкинском парке, на берегу Днепра. Внизу, вдоль самого берега, — высокие тенистые деревья. А наверху — старинный дворец Потемкина, густо обросший кустами сирени. На площади — собор; Потемкин хотел создать его еще большим, чем храм св. Петра в Риме… Был заложен и соответственный фундамент. Но размах оказался не по силам. Собор построили, но гораздо более скромных размеров, а на первоначальном фундаменте поставили только ограду.

Интересна была и жизнь в портовой части, у железнодорожного моста. Здесь кипела выгрузка и нагрузка пароходов, и горами лежали арбузы. Все казалось таким мирным, что никакая мысль не могла предвидеть революционные бури, пережитые впоследствии несчастным Екатеринославом.

Приехал и барон Н. О. Тизенгаузен. Это был барин, знавшийся только с местной аристократией и державший себя свысока со служащими; впрочем, человек неплохой. Позже он был управляющим конторой Государственного банка в Варшаве, эвакуировался с нею во время войны в Москву. Однако, еще будучи в Варшаве, он сумел завязать такие отношения во влиятельных польских кругах, что с возникновением польской самостоятельности стал во главе польского государственного банка.

По правилам, когда мой практический стаж окончился, надо было произвести мне экзамен и о результатах сообщить центральному управлению. Тизенгаузен экзаменовать отказался:

— И без того видно, что вы изучили дело!

В начале октября мы распростились с гостеприимным Екатеринославом. Семья уехала в Одессу, а я — в Петербург.

Крушение

— Так и так, — говорю Назимову, — исполнил я все, что мне было предложено, отбыл стаж. Теперь прошу меня проэкзаменовать, а затем предоставить обещанное место контролера.

Директор канцелярии смотрит в сторону:

— Я докладывал уже о вашем приезде управляющему банком. Его превосходительство говорит, что вас можно допустить к экзамену в том лишь случае, если вы согласитесь принять должность секретаря, а не контролера.

Должность секретаря двумя классами ниже, чем контролера.

— Как же это? Ведь мне было обещано совсем другое?

— Управляющий так сказал…

— Позвольте мне тогда лично переговорить с управляющим банком.

— Переговорите! Сейчас как раз прием.

Приемная у С. И. Тимашева полна народу. В одном углу расположились, группою развалившись на диване, более пожилые чиновники. Они держатся развязно и громко между собою разговаривают, и это бьет в глаза контрастом по сравнению с молчанием остальных, ожидающих приема. Здесь — аристократия между чиновниками банка, управляющие его конторами и отделениями. Теперь, среди младших по службе, они держат себя как будто независимо. Но когда их, по старшинству должностей, вызывают, и курьер распахивает перед ними дверь в кабинет управляющего банком, каждый из них как-то съеживается, а на лице образуется робко-умиленное выражение.

Менее свободно, хотя все же изредка переговариваясь между собою, держатся другие представляющиеся чиновники: контролеры, бухгалтеры, кассиры. Все это — «старшие» служащие. Робко сидят более мелкие чиновники. И совсем тихо, затаив дыхание, сидят на кончиках стульев просящиеся на службу, вдовы, матери…

Между собравшимися носится, точно танцуя по паркету, прилизанный секретарь управляющего, со списком в руках: он вызывает в святилище.

Более двух часов тянется прием. Люди горячие, впечатлительные — отходят, смиряются. Из кабинета одни выходят с радостными, довольными лицами, другие с вытянутыми физиономиями, чуть не плача.

Приглашают, наконец, и меня. Излагаю свое дело.

С. И. Тимашев устало зевнул:

— Да… Если хотите, можете рассчитывать на должность секретаря, не выше.

— Ваше превосходительство, но ведь когда я был здесь зимою, мне было обещано, что по выдержании экзамена я получу место контролера…

— Больше, как секретаря, дать вам не могу! У вас не может быть знаний для старших должностей.

— Так разрешите проэкзаменовать меня. Может быть, окажется, что я достаточно для них подготовлен.

— У нас не академия для производства экзаменов. Да еще неизвестно, каков о вас отзыв.

Раскрывает дело.

— Ну, из Екатеринослава, положим, отзыв о вас хороший. Впрочем, это все равно!

— Помилуйте, ведь я же из‐за определенно данного мне банком обещания отказался от своей должности!

Пожимает, молча, плечами. Более, очевидно, разговаривать нечего.

Иду к барону Остен-Дризену:

— Как же это так, ваше превосходительство?

Жмется:

— Управляющий так сказал…

— Но обещание мне дали то ведь вы, ваше превосходительство!

Жмется и молчит.

Вижу, что эту стену не прошибешь.

В мое дело вмешался было один из товарищей министра финансов, не помогло. Друзья советовали подать в суд жалобу на действия по отношению ко мне банка, но письменных обещаний у меня не было, а на благородство, что не откажутся от словесных, — я не рассчитывал.

Ограничился тем, что написал письмо барону Остен-Дризену: «Это вы, своими обещаниями, побудили меня отказаться от должности. Если теперь вышла ошибка, на вас лежала моральная обязанность выяснить и исправить недоразумение».

Показал это письмо Лосикову. Старик усмехнулся:

— Сильно, но справедливо!

На этом мои сношения с банком оборвались.

3. В педагогическом мирке

Поиски места

Надо было, однако, что-либо предпринимать. Генерал Я. Д. Малама, добрый знакомый нашей семьи, заменявший в это время главноначальствующего на Кавказе, вместо только отозванного с этой должности князя Голицына, возмутившись поведением относительно меня в Государственном банке, предложил устроить меня на службу по администрации на Кавказе. Я на это пошел; однако с осуществлением этого дела приходилось ждать.

Профессор астрономии А. М. Жданов, бывший в то время ректором Петербургского университета, советовал:

— Вот для вас подходящее место: директора гимназии в Гельсингфорсе! Там, как мне говорил Извольский, как раз вакансия. А в Финляндию надо директора с научным именем, чтобы он мог импонировать культурным финляндцам. Я вам дам рекомендацию к Петру Петровичу.

Но П. П. Извольский, попечитель Петербургского учебного округа, известный государственный деятель, впоследствии, одно время, обер-прокурор Святейшего синода, окончивший, однако, свои дни в эмиграции, в роли священника в Брюсселе, развел руками:

— Ну, как же я вас назначу прямо директором! Надо бы вам сначала немного попреподавать, чтобы показать себя.

Он сообщил циркуляром по учебным заведениям Петербурга о возможности приглашать меня «по вольному найму».

Начали приходить разные приглашения. Из них я принял два: в десятую и в пятую гимназии. В десятой гимназии мне предложили преподавать алгебру в 4 и 5 классах. В этой гимназии, помещавшейся в наемном доме близ Технологического института, директором оказался мой старый знакомый — магистр минералогии Борис Захарьевич Коленко. В мои студенческие годы он был инспектором реального училища в Екатеринодаре. Коленко не производил серьезного впечатления, даже несмотря на свою склонность к науке, и не всегда проявлял достаточную серьезность в житейских делах. Это служило причиной разных для него служебных пертурбаций. Теперь влиятельный брат его жены, профессор химии Коновалов, устроил для него назначение директором в Петербург.

В пятой гимназии, помещавшейся в прекрасном собственном здании на Екатерининском канале, мне предложили преподавание в старших классах физики и космографии. Здесь мне пришлось заменить, хотя и не непосредственно, своего старого друга Валентина Львовича Розенберга.

В давние годы, еще совсем молодым человеком, мой отец был директором Ришельевской гимназии в Одессе. Со вновь назначенным попечителем учебного округа Голубцовым — дело происходило еще в 1871 году, — ставленником только что тогда назначенного министром народного просвещения графа Д. А. Толстого, известного насадителя на Руси классицизма, у отца вышел конфликт из‐за некорректного поступка попечителя. Отец погорячился и немедленно подал в отставку. Этот случай вызвал большой шум и в обществе, и в печати. Отцу, который пользовался и в гимназии, и в обществе любовью, с разных сторон стали устраивать сочувственные демонстрации. Одною из них был выход, ради протеста, в отставку четырех преподавателей и между ними — В. Л. Розенберга.

Впоследствии В. Л. устроился в Петербурге и здесь считался выдающимся педагогом и выдающимся физиком. Он придумал и ввел в преподавание ряд физических приборов, между прочим — известный универсальный прибор по оптике, и т. п. Его перу принадлежит ряд книг[398] и статей, и интерес к науке у Розенберга поддерживался до самых последних дней жизни. Он все время печатал что-нибудь в научных журналах, преимущественно из своего богатого научно-преподавательского опыта.

В десятой гимназии

Дело происходило в начале 1905 года. Революционное движение широко уже распространялось, и школа также стала разнуздываться. Однако гимназия, управляемая Б. З. Коленко, оказалась особенно распущенной.

Моим предшественником по преподаванию здесь был некто Пирожков, педагог, увлекшийся издательской деятельностью, а потому относившийся к преподаванию лишь кое-как. Он, в эту эпоху общей разрухи, сильно распустил своих учеников.

Вхожу я впервые в четвертый класс. Шум и гомон, бывшие на перемене, с моим приходом не уменьшаются. Ученики перебегают с места на место, разговаривают, громко смеются… Как будто учителя в классе и нет. Это было недопустимо, и я счел нужным сразу такое безобразие пресечь. О распущенности класса меня никто не предупредил. Я принял строгий тон, но это мало успокоило учеников, а только подлило масла в огонь.

Ученики открыто разложили на партах газеты и стали их читать.

— Уберите газеты!

Нехотя, переглядываясь и смеясь, стали их, однако, складывать. Неожиданно один из учеников на передней скамье вскакивает и обращается ко мне:

— Вы, кажется, плохо видите? Не желаете ли надеть мое пенсне!

Реагировать на все подобные хулиганские выходки возможности не было, я останавливал только самых грубых.

Раздался звонок. Ученики вдруг вскакивают и кричат, прерывая неоконченное еще мое объяснение. Требую сесть на парты и замолчать, пока я не окончу. Они подчиняются, но, едва я направился к выходу, по команде раздается общий свист класса. Ученики выскакивают и в коридор, сопровождают меня свистками вслед, к потехе всей гимназии, скопившейся поглядеть на картину.

Надзиратель тщетно старается усмирить учеников, на него — никакого внимания.

Через несколько минут у меня урок рядом, в пятом классе. У входа уже столпились ученики разных классов, очевидно, ждут продолжения скандала.

Но я уже успел ориентироваться в настроении гимназии. Овладев собою, я спокойно повел урок, как будто не замечая выходок, в общем, впрочем, более скромных, чем в предыдущем классе. Ученики недоумевающе переглядываются и перешептываются. Очевидно, чувствуют, что нет повода для скандала. Урок оканчивается благополучно. Когда я выходил, у дверей уже толпились четвероклассники, пришедшие помогать. Их постигло разочарование.

Так занятия и пошли: в четвертом классе с постоянными историями, в пятом вполне благополучно. Один раз в четвертом классе мне вслед бросили каким-то предметом и попали в плечо. Я сделал вид, будто не заметил.

Об этих скандалах было хорошо известно дирекции гимназии, но ничего для их прекращения не принималось. Должно быть, сами побаивались учеников. Наконец, я решительно заявил инспектору:

— Если вы не приведете к порядку четвертый класс, я вовсе прекращу преподавание в вашей гимназии!

Угроза подействовала. Что предпринял инспектор, не знаю; но только после объяснения с ним ученики уже почти не безобразничали.

Я беседовал по поводу этой распущенности с другими преподавателями, но заметил, что они как-то отмалчиваются и избегают этой темы. Я понял, что они все это видят, но боятся на данную тему распространяться. Вообще среди учительского персонала замечалась какая-то разъединенность. Не было и подобия общей семьи. Коленко вел себя большим генералом и даже со мной, случайным и кратковременным своим подчиненным, держался свысока. Учителя же были чрезвычайно преувеличенного понятия о связях и могуществе их директора.

Но и на старуху бывает проруха. Снисходительный, когда ученики дерзили другими учителям, Б. З. Коленко и сам нарвался. В восьмом классе два ученика надерзили ему, директору. Дело пошло теперь иначе. Немедленно, на перемене, собрали педагогический совет и обоих учеников исключили…

На одном из уроков в пятом классе со мною произошел забавный анекдот. Я обыкновенно давал ученикам задачи прямо из задачника, не просматривая их заранее. Так поступил и на этот раз.

Вдруг ученик, решавший у доски, запнулся.

Подхожу, вдумываюсь и с ужасом вижу, что и я не догадываюсь, как эту задачу решить. Вот так история! Как же быть со своим авторитетом? Надо спасать положение.

Поступаю предательски:

— Эта задача, господа, настолько интересна, что лучше вы возьмите ее решить на дом! Принесете через неделю.

А сам думаю: дома решу, в спокойной обстановке. А ученикам не поставлю в вину, что не смогли решить.

Не тут-то было: и дома не удается решить. Прямо скандал! В задаче есть фокус, нужен особый искусственный прием. Но какой — не могу догадаться. Обращаюсь за помощью к своим друзьям — профессорам математики. Не без труда — разрешают.

Прихожу через неделю в класс:

— Решили, господа, задачу?

— Решили!

Не верю ушам…

— Все решили?

— Все!

Смотрю на них:

— Ну, господа, кто из вас честный человек? Объясните мне, в чем дело?

Поднимаются сразу несколько учеников:

— Всеволод Викторович, вы верно не заметили? Ведь решение задачи полностью напечатано в «ответах»! Мы прямо оттуда и переписали…

Ученики оказались остроумнее учителя. Но зато его авторитет вырос: учитель, который не смотрит в «ответы»…

С десятой гимназией я с удовольствием ликвидировал счеты в конце учебного года. Много лет спустя я снова встретился с Коленко. После новых служебных пертурбаций Б. З., при водворении большевизма, пристроился во вновь открытой в Москве горной академии на скромную ассистентскую должность. Он постарел, как-то сжался и уже не выглядел генералом.

Пятая гимназия

Эта гимназия производила гораздо лучшее впечатление. Чувствовалась более серьезная постановка дела. Состав преподавателей был многочисленный и колоритный. Директором был М. М. Янко, человек серьезный и внимательно относящийся к своему делу.

Среди преподавателей чувствовалась, однако, некоторая пестрота. Выявились уже и такие, которые пытались в мутной воде начавшейся революции выплыть наверх. Они не брезговали тем, чтобы мутить среди учеников и возбуждать их против своих же коллег. Их было всего два или три, но они сильно портили атмосферу. Были затем и делавшие карьеру другим, старым способом, пролазя через задние двери к попечителю округа. Все это делало роль директора трудной.

Ученики были, конечно, тоже затронуты революционным брожением, и распущенность в их среде существовала. Она, однако, не проявлялась в таких формах, как в десятой гимназии.

Страшилищем для педагогов служил только седьмой класс:

— Берегитесь! — предупреждали меня. — В этот класс на уроки можно ходить только с прокурором и с полицией.

Мне, однако, посчастливилось взять во всех классах удачный тон, и с учениками установились хорошие, доверчивые отношения, не исключая и «ужасного» седьмого класса.

Мой предшественник, сменивший в своем кратковременном и, по-видимому, неудачном преподавании опытнейшего В. Л. Розенберга, ввел «меловую физику». Он боялся физических опытов, — должно быть, чувствуя себя слабым экспериментатором, — вовсе не водил учеников в физический кабинет, а приборы рисовал схематически мелом на доске. Я же вел все преподавание на опытах, но проделывал их не лично, а заставлял производить физические опыты под своим наблюдением самих учеников, по очереди. Это им очень нравилось.

Так вышло и с седьмым классом. На первый же урок вызвал их из класса в физический кабинет. Ученики расселись, опытами интересовались, однако вели себя слишком шумно и развязно.

Ни слова им я не сказал. Но следующий урок объявил уже не в физическом кабинете, а в классе.

Едва я вошел, с парт начались возгласы:

— Почему урок не в кабинете?

— Зачем здесь?

— Господа, я попробовал вести урок в кабинете, но вы сделали это невозможным. Вы мешали мне! Производить опыты при таком беспорядке, какой был прошлый раз, я не могу. Поэтому выбирайте сами, где вы хотите заниматься: здесь или в кабинете? Но, если вы выберете кабинет, должны дать мне слово, что будете соблюдать спокойствие и порядок. Итак, где?

— В кабинете! В кабинете!!

— Класс дает мне слово?

— Даем! Даем!!

— Среди вас есть отсутствующие товарищи. Дает ли класс слово и за них?

— И за них даем!!

Последующие уроки всегда происходили в кабинете. И «ужасный» класс действительно вел себя корректно. Иногда, бывало, забудут: начнутся разговоры, шум. Скажешь спокойно:

— А как же, господа, ваше честное слово?

Сейчас смолкают.

Как-то просматриваю я перед уроками дома «Новое время». И у меня прямо руки опустились: «Временно исполняющий обязанности главноначальствующего на Кавказе генерал Малама назначается членом Военного совета. На Кавказе учреждается наместничество[399]. Наместником его величества назначается генерал-адъютант граф И. И. Воронцов-Дашков».

Как раз начало, по-видимому, у меня налаживаться предложенное Маламой назначение по кавказской администрации. Я уже свыкся с мыслью о переезде туда… И вдруг — сорвалось! Все, значит, рухнуло.

В полном отчаянии, не думая ни о чем другом, иду в гимназию.

— А к нам господин попечитель прибыл! — сообщает швейцар.

Вот уж некстати! Я угадывал, что П. П. Извольский приехал послушать именно мой урок. Но худшего момента для показного урока у меня быть не могло.

Что, однако, делать? Уйти, сказавшись больным… Неловко перед швейцаром и сторожами. Разнесется по гимназии:

— Убежал от попечителя!

Делать нечего, иду на урок.

Действительно, только что я начал, появляется Извольский с директором и классным наставником. Приходится сильно взять себя в руки.

Просидели долго, почти весь урок. Наконец, поднимаются. Встают и ученики. Кивнув им головой, попечитель идет к порогу. Вдруг — крики:

— Бран! Бран!! Бран!!!

Мне показалось, что ученики кричат «баран». Что же, они это относят к гостю?

Извольский остановился:

— Что вы говорите?

Ученики молчат, опустив глаза.

Едва Извольский повернулся, вновь те же крики.

Начальство ушло. Спрашиваю:

— Что такое вы кричали?

— Бранд!

— Что же это значит?

— Бранд — это наш преподаватель немецкого языка!

— Знаю, в чем же дело?

— Он служит шпионом у попечителя!

Не знаю, понял ли Извольский смысл этой демонстрации. Свои же верно поняли, так как об этом со мною не было ни слова.

С восьмым классом мы отправились осматривать Пулковскую обсерваторию. Заняли целый вагон. В дороге вдруг вижу в руках учеников подозрительные бутылки. Запротестовал:

— После осмотра обсерватории — это ваше дело! Тогда я за вас не отвечаю. Но до того — отложите ваши бутылки. Иначе я вас в Пулково не поведу!

С неохотою, но подчинились. Впрочем, некоторые из учеников все же оказались подозрительно развязными…

Один из этих учеников впоследствии мне оказал протекцию. В 1926 году я никак не мог получить визы в Литву для прочтения лекции. После нескольких месяцев тщетных хлопот я обратился прямо к диктатору Литвы той эпохи — профессору Вольдемарасу. Мое желание было немедленно исполнено. А при встрече, когда я зашел поблагодарить диктатора, Вольдемарас мне говорит:

— Ведь я ваш ученик — по восьмому классу петербургской пятой гимназии…

Действительно, одним из них был Вольдемар, из которого стал диктатор Вольдемарас.

Настала пора выпускных экзаменов. Чтобы не участвовать в десятой гимназии, я занял все свое время здесь. Был, между прочим, ассистентом и по русскому языку.

С одним из экстернов — он был молодым провизором, евреем — на письменном экзамене по русскому произошел курьез. Задано было сочинение — содержание «Горя от ума». Бедняга был более знаком со скабрезной пародией на эту комедию, чем с нею самой. Можно себе представить, что у него получилось из сочинения…

4. Общественная жизнь

Русско-японская война

Зимою 1903–1904 гг. мне привелось быть в Петербурге[400]. Как раз тогда вспыхнула Русско-японская война.

О том, что ведутся переговоры с Японией, что они все более заостряются и что нависла угроза войны — было, конечно, известно всем. Не знали в точности о том, что именно вызывало остроту положения, — это скрывалось. Но господствовало убеждение, что дело все же окончится лишь пустяками. Слишком уж настойчиво внушалось обществу — и военными кругами, и печатью, — о воинском ничтожестве Японии. Можно ли было не верить? Как раз перед этим военный министр Куропаткин — сам Куропаткин! — побывал в Японии[401], где в его честь устраивались военные смотры. Никто не подозревал о бутафорности этих японских смотров. Патриотическая печать трубила, что одним своим видом Куропаткин навел на японцев панику:

— Макаки увидели нашего генерала Ку!

Серьезные люди полагали, что если переговоры ведутся так уже долго и если русские в переговорах так упорны, то, значит, к этому есть основания. Значит, приняты все необходимые подготовительные меры… И, конечно, на Дальнем Востоке сосредоточены все необходимые русские военные силы… Об этом не пишут в газетах, но об этом и нельзя писать.

Никто — даже самые злые пессимисты — не подозревали о той слепой и преступной легкомысленности, которая была проявлена нашим правительством на самом деле.

А в конце января, точно разорвавшаяся бомба, ошеломило всех принесенное газетами известие: «Японцы ночью, без предварительного объявления войны, напали в Порт-Артуре на нашу эскадру и вывели своими минами из строя несколько наших броненосцев»[402].

Петербург всколыхнулся. Первое чувство: «Какая подлость! Напасть без объявления войны…»

А затем загнездилась мысль: «Но как же свои допустили такое нападение… Ведь это же не могло быть для них неожиданностью! Угроза войны висела уже несколько месяцев!»

Все в Петербурге вдруг заволновались:

— Война! Война!!

Манифестации на улицах. Не манифестации всенародные… Их не могло и быть, потому что причина, вызвавшая войну, оставалась неизвестной и непонятной. Чаще всего бывало, что то или другое учебное заведение выводило на улицу, с оркестром музыки и с национальными флагами, ряды своих учеников; к ним присоединялись прохожие и праздные зеваки. Пели и играли «Боже, царя храни». Дефилировали перед царским дворцом и возвращались обратно в гимназии. Казенные манифестации.

Дня через два после начала войны обедал я вечером в ресторане. Вдруг врываются газетчики:

— Морской бой! Наша победа!

Публика повскакивала. Рвут газеты у продавцов… Да, напечатано:

— Был морской бой. Наша эскадра потопила несколько японских броненосцев.

Какое пошло ликование. Мало кто и пообедал. Повыскакивали на улицы, рвут у мальчишек-газетчиков всякие газеты.

Ликующие лица. Радостное возбуждение.

По Невскому трудно и протолпиться, все заполнено оживленной публикой. А от Литейного проспекта к Аничкову дворцу, где жил царь, идет многолюдная манифестация. Несут флаги. Крики:

— Япошек всковырнули!

— Потопили макашек!!

Манифестация стала перед окнами дворца.

— Ура-а! Урр-раа!!

Кричат, ждут… Не появится ли в окне фигура Николая II.

Но царь не появляется, и без сомнения имеет к тому основания…

Добрый час кричат манифестанты. Чем же все это кончится? Заставят ли царя показаться, наконец, народу?

Не заставили. Подошла полиция и стала вежливенько просить расходиться.

Утром — хвосты около всех газетных киосков. Спешат узнать подробности победы.

Но… в газетах — стыдливое молчание. Кое-где только глухое опровержение: «Слух оказался преждевременным. Боя на море еще не было».

На душу стало тогда впервые наползать что-то нехорошее. Порождались и тревога и сомнение.

Мало-помалу в петербургских кругах начались разговоры о том, что собственно послужило поводом к войне. Впервые определенно заговорили о концессиях на реке Ялу, об авантюре Безобразова[403]. Осторожно и шепотом говорилось о замешанности и царской семьи в коммерческих предприятиях Безобразова.

Странным казалось, почему на войну посылают одних добровольцев. Неужели не шлют и воинские части?

Проходил я по Дворцовой площади. Там, перед Зимним дворцом, выстроились, для царского осмотра, ряды добровольцев в разных формах. Невоенному глазу это казалось не тем, что нужно. Если война, так войска надо посылать, а не цедить по капельке добровольцами…

Военные авторитеты успокаивали:

— Пустяки! Вы просто не знаете японцев. Мы их расколотим и добровольцами. Ведь один русский солдат стоит десяти японских.

— Разве макаки могут воевать против русского солдата? Это только китайцев они били!

Другие говорили:

— Вот погодите только! Это на море им, правда, удалось взять верх. Ну, что ж, японцы — островитяне, природные моряки. А пусть только попробуют померяться с нами на суше…

Все же тревога не рассеивалась.

В Ташкенте

С этими впечатлениями возвратился я в Ташкент, с ворохами карт будущего театра войны и с портретами генералов на Дальнем Востоке, будущих героев-победителей.

Здесь настроение было иного порядка. Петербургские сомнения и тревога сюда еще не доходили. Убеждение было общее: «Шапками закидаем!» Война, однако, вызывала к себе тем больший интерес, что главнокомандующим был назначен «наш» Куропаткин, который, конечно, «не может не победить».

Офицеры стали проситься в армию. Война казалась легкой экспедицией, но она, вместе с тем, позволяла выдвинуться. В военном обществе возникла и, для осуществления, была подсказана городскому управлению, мысль — поднести от города Ташкента стяг Куропаткину. Мысль была осуществлена. Насколько помнится, стяг был голубой с серебром. Вышит крест с неизбежной надписью: «Сим победиши».

Особая делегация повезла стяг Куропаткину, когда он еще медлил в России, ожидая, пока подъедут на театр войны достаточные для его победы войска, и пока он собирал массу подносимых ему отовсюду икон.

Но вот начались столкновения и на суше. И как по-писаному: все бьют нас и бьют!

Что же это? Мы все с детства приучены были к мысли о победоносной русской армии, о непобедимости русского солдата… Поползли злые слухи о тех безобразиях, которые делались там, на Востоке, перед войной и которые, по-видимому, продолжали там делаться и во время войны. Действительность все это, как будто, подтверждала.

Начали нарождаться семена того брожения, которые логически привели к первой революции.

Помню яркий весенний день. Я ехал из обсерватории в город. Навстречу — тележка с мощной фигурой популярного в Ташкенте полицейского пристава Седова, грозы ташкентских пьяниц и мазуриков. Едва знакомый со мной, он останавливает мой экипаж:

— Слышали ужасную новость?

— Что такое?

— Получена телеграмма: японцы взорвали броненосец «Петропавловск»[404]! Погиб адмирал Макаров и художник Верещагин! Тонул, но спасен великий князь Кирилл!

И поскакал дальше. Переполненный взволновавшими его чувствами, Седов спешил поделиться грустной вестью со встречными.

Не поверил я ему. Очевидно — паникер. Слишком чудовищным ударом судьбы было бы это. Сегодня неудача, вчера неудача… Но бывают же во всякой кривой поворотные точки…

Уличные телеграммы подтвердили известие.

Цусима

Через несколько месяцев я возвратился в Петербург[405].

Вся Россия, нет, весь мир, следили день ото дня за морским переходом новой и небывалой армады — эскадры адмирала Рождественского. Общее напряжение…

И страшно за исход и хочется верить, что не все будет плохо. В Петербурге особенно много связей с флотом.

И вдруг — слух…

— Получена телеграмма… Ее скрывают… Цусима… Полный разгром…

Действительно, эту весть первое время скрывали. Но не надолго. Известия просачивались из‐за границы. Для чего долго играть в прятки.

Как-то стыдливо, в смягченной форме, было официально объявлено о цусимском ужасе. Потом стало известно все больше и больше.

Казалось, — это такое всенародное горе, которое все должны болезненно воспринять и которое должно все затмить. И прежде всего — моряки! Это — траур их же родной семьи.

Но, что же это…

Проходил я, в день получения горестной вести, мимо какого-то увеселительного сада. Вижу ли это или только так кажется? Несколько морских офицеров, в форме, сильно выпившие, весело горланят в саду с подозрительными девицами…

В такой-то день?

Вот когда почувствовалась она, эта гниль.

Дальше — еще того хуже.

Не прошло и нескольких дней после всенародного горя, как вдруг — картина:

— Весь Петербург иллюминован! Весь в флагах!

Что за противная иллюминация не ко времени? Но оказывается:

— Наследник престола родился!

И это семейное событие у царя заслонило в казенном Петербурге и в казенной России — все: и национальный позор поражений, и горе стольких семей, потерявших в Цусимском проливе отцов или сыновей, и преддверие новых поражений…[406]

Уже тогда становилось ясным, что царь, допустивший свой семейный праздник сделать, в минуту народного горя, праздником всенародным, — не живет, не может жить одной жизнью с народом.

На душу ползли мрачные предчувствия.

9 января 1905 года

Осенью 1904 года мне пришлось несколько месяцев прожить в Екатеринославе, на практике в Государственном банке. В провинции еще не переживалось все то, чем начинала уже бурлить столица. Здесь мало сказывалась и война. О ней, правда, много говорили, но говорили по-провинциальному, дилетантски.

Больше была слышна патриотическая бравада, и высказывалась неколебимая вера в таланты наших полководцев:

— Победим!

Ничего тревожного не было слышно и о настроении рабочих масс. По внешности все шло так же, как и в обычное, не военное время.

Но, приехав в начале зимы в Петербург, я застал большую перемену в общественном настроении. Народилось возбуждение со скрытыми пока признаками грядущей революционности, и оно быстро нарастало. Оно стало особенно заметно в декабре.

Как-то вдруг заговорили везде о брожении в среде рабочих. Чем дальше — тем больше! Бюрократический Петербург раньше совсем мало интересовался рабочим вопросом. Теперь в нем стали тревожно оглядываться на все возраставшее волнение в рабочей среде.

Как свидетельство о нараставшей растерянности на улицах столицы вдруг забелели предостерегающие и угрожающие воззвания от правительства. Усилились заметно и полицейские меры. Все говорило о нараставшей серьезности положения.

Январь 1905 года.

Атмосфера все сильнее заряжается электричеством. Это чувствуют уже все. Рабочие занимают теперь в мыслях общества господствующее положение. Что-то назревает…

На улицах расклеено объявление всемогущего тогда председателя совета министров С. Ю. Витте с призывом к рабочим о спокойствии и с бестактным обращением: «Братцы, рабочие!»

В социал-демократической прессе последовал гордый ответ, будто бы от имени рабочих: «Рабочие не считают себя родственниками временщика!»[407]

Тревожные слухи о мятежных событиях среди рабочих на Путиловском заводе… Потом вдруг заговорили о том, что в воскресенье 9 января должны произойти какие-то важные события. Впервые кое-где произносилось новое и загадочное имя — священник Гапон. До тех пор о нем знала только полиция, с ведома которой он проводил в рабочих кругах так называемую «зубатовщину»[408], или полицейский социализм, да еще те немногочисленные рабочие, с которыми и в среде которых он действовал.

Уже накануне, в субботу 8 января, в Петербурге царило глубокое смятение, какие-то события завтра произойдут наверное… Но что именно — мало кто подозревал.

Настало злополучное воскресенье.

Из дому в это морозное утро я вышел — жил я тогда на Казанской — только в одиннадцатом часу утра. Новизна ожидаемых событий, в законопослушнейшей из столиц, захватывающе интересовала. Я ожидал событий позднее, но сразу бросилось в глаза, что прохожие на улицах о чем-то возбужденно переговариваются. Что-то, следовательно, уже произошло… Но что именно — спросить не у кого.

Народу на улицах значительно больше, чем обыкновенно. И все как-то возбуждены…

Прохожу к дому градоначальства, против Александровского сада. Здесь — конечная станция нескольких трамваев. Сел наверху — на империал[409]; думал поездить по городу, посмотреть, что где происходит. Вагоны переполнены.

Однако стоят без движения. Так проходит минут двадцать. Почему же не едем?

На империал, по узенькой винтовой лесенке, поднимается хмурый кондуктор:

— Сходите! Вагоны не пойдут!

Пассажиры тревожно спускаются.

Кругом, сколько охватывает глаз, все наводнено уже народом; улица, Александровский сад, тротуар около массивного, выходящего на Дворцовую площадь, здания Главного штаба. И все напряженно смотрят на Дворцовую площадь.

А там, перед Зимним дворцом, настоящий лагерь. Колонны пехоты, кавалерия…

Стоят люди молча, мрачно. И вовсе не расходятся, как всегда бывало, на грозные окрики полиции.

Пошел я вдоль Невского. Как будто ничего особенного. Много народу, очень много. Повсюду толпы. И публика не совсем обычная, не нарядная, столичная, с мужчинами во всех видах форм и с шикарными туалетами дам. Людей в форме и нарядных барынь почти что и нет. По скромным костюмам видно, что Невский главной массой заполнили рабочие.

Так — вдоль всего Невского, до самого Николаевского вокзала. Везде толпы, но спокойные. Казалось — постоят, походят и разойдутся…

Захожу в знаменитый тогда общедоступный ресторан Доминика[410], против Казанского собора. Народу здесь совсем мало. Понятно — ресторан обслуживает мелкобуржуазную публику, а ее сейчас почти не видно. Из зеркальных окон «Доминика» видна вся площадь у Казанского собора. Здесь раньше обыкновенно начинались политические демонстрации. Но и на площади — ничего необычного.

Снова направляюсь по Невскому к Александровскому саду. Однако идти становится все труднее. Тротуары наполнены сплошь, точно в церкви. Народу сильно прибавилось, вперед можно проталкиваться лишь с трудом.

Все же протискиваюсь почти до конца, до места, где был тогда книжный магазин Главного штаба. Вдруг впереди, совсем близко, послышалось что-то странное, но громкое: точно кто-то ударил по доскам связкой железных прутьев!

Еще…

И еще!

И вдруг вся человеческая лавина с криками, диким галопом понеслась по Невскому. Так может погнать людей только животный страх. Этот страх был вызван залпами солдат по толпе. Увлекли и меня. Противиться этому потоку возможности не было.

Только на углу Мойки смог я вытиснуться из людской лавины. Укрылся на набережной за углом. А людская река все с той же бурной стремительностью несется по Невскому.

Вдруг — тонкий голос:

— Остановитесь! Граждане! Стыдно бежать!!

Девица, в растрепанном костюме, со съехавшей на бок шляпой, среди Невского, подняв руки, пытается остановить стихию. Возле героини — какой-то угрюмый юноша.

Наивная попытка! Голос девицы тонет в общем шуме и реве — писк комара в бурю. Мгновение — девицы не видно: ее унесло течением.

По Невскому мчится отряд кавалерии, разгоняя народ на тротуары.

В это же время, невдалеке по Мойке, от Дворцовой площади показывается взвод кавалергардов. С шашками наголо несутся по тротуару на нас:

— Разойдись!!

Толпы, теснившиеся на тротуаре, понесли по Невскому. Но от Невского навстречу несется другой кавалерийский отряд:

— Разойдись!!

Удары шашками плашмя по зазевавшимся.

Разойтись — но куда? Прижались — и я с ними — как можно теснее к стенам здания Министерства финансов.

Перед нами извозчичьи дрожки, с молодым парнишкой на козлах. Удар шашкой рассекает ему в кровь щеку. Парень дико визжит.

Рабочие помоложе стали прыгать через решетку на лед, на Мойку. Вот-вот, лед от людской тяжести провалится. Лед выдержал.

Со льда молодой рабочий поднимает руку с камнем. Подскакивает к решетке канала офицер, направляет на юношу револьвер. Рабочий бросает камень, бежит по льду.

Разгонявшие нас отряды проскакали. Становится безопаснее, можно оторваться от стен домов. На Невском уже малолюдно. Расходящиеся, оглядываясь по сторонам, пересекают проспект бегом — опасное место!

Иду, направляясь домой, вдоль Мойки, до первого моста.

Мост занят по обочинам толпой рабочих. Едва въезжает на мост пролетка извозчика с седоками, — крики:

— Выходи!

Перепуганные пассажиры спешат повиноваться, наспех расплачиваясь с извозчиком. Седок, с греческим горбатым носом, пытается воспользоваться суматохой. Соскочив с пролетки, ныряет в толпу. Но за ним следят десятки глаз:

— Стой!! Заплатить извозчику!!

На освободившиеся пролетки садятся рабочие, едут к Александровскому саду. Оттуда возвращаются другие экипажи. Везут от сада подобранных раненых и убитых. У трупов странно свисают головы.

Идти домой — нет сил! Снова возвращаюсь вдоль Мойки к Невскому. Что-то происходит там?

На углу Невского — команда пехоты, с ружьями наизготовку. На противоположном углу, у дворца, толпа рабочих. Угрюмо смотрят на солдат. Но не расходятся.

Вижу — сейчас будут стрелять. Повернулся, пошел восвояси.

Здесь действительно стреляли в рабочих.

Тяжело, непереносимо, в этой бойне. Слышу отрывистые фразы прохожих: стреляли у Нарвских ворот, стреляли и в других местах…

Но и дома не сидится, не работается. Через несколько часов снова иду по Невскому.

Все магазины на запоре. У ворот дежурят дворники. Людей на улицах совсем мало.

Сворачиваю по Садовой к А. И. Николаенко. Он занимает видный пост в Министерстве финансов, и от него узнаю подробности из бюрократических кругов о событиях дня. Вдруг выплывает руководящая роль священника Гапона. Говорилось также, что войска страшно утомлены и поэтому озлоблены против рабочих. Немудрено, их держат под ружьем уже почти целые сутки без отдыха.

Возвращаюсь мимо Гостиного двора. Возле него стоит полурота солдат с офицером. Перед шеренгой остановился одинокий рабочий. Тупо смотрит на солдат.

Офицер кричит:

— Уходи! Слышишь? Уходи сейчас!

Рабочий не движется. Пьян он, что ли? Если не от вина, то от злобы.

— Уходи сейчас же! Стрелять буду!!

Сейчас произойдет убийство. Не хочу видеть ужаса, ухожу. Выстрела, впрочем, не слышал. Не было или заглушили экипажи?

На другой день трамваи уже ходили. Проехал я на империале по Невскому. Бросилось в глаза побитые стекла во дворце великого князя Сергея Александровича, и в тамбуре, и в нижнем этаже. Сергей Александрович считался столпом реакции и позже был убит.

Побиты кое-где стекла и в витринах магазинов на Садовой.

Империал вагона полон рабочими. Горячо и громко обсуждаются события вчерашнего дня. Задаю соседу два-три вопроса. Сначала отвечает, но затем странно уставляется на меня. Что-то шепчет другому. Пассажиры-рабочие начинают на меня коситься, перешептываются. Догадываюсь: на мне ташкентская форменная фуражка, военного ведомства. Фуражку верно принимают за дворянскую или за шапку одиозного земского начальника. Взгляды становятся злобными. Лучше сойти с империала.

Временами по улицам проходят отряды войск с музыкой и барабанным боем.

Слышу разговор:

— Неужели опять беспорядки?

Злорадно успокаивающий голос:

— Нет, это, чтобы не было беспорядков!

Рассказ В. А. Мякотина

На одном из эмигрантских собраний в Чехословакии, в Горних Черношицах, в апреле 1926 года, проф. В. А. Мякотин рассказывал о своем участии в событиях этого дня. Рассказ Мякотина привожу в возможной точности:

Он был в числе тех представителей столичной интеллигенции, которые собрались, в числе около ста человек, 8 января в редакции «Сына Отечества»[411], для обсуждения положения в связи с ожидаемым на другой день выступлением рабочих под руководством Гапона.

Они долго обсуждали, чем бы помочь делу, чтобы избегнуть кровопролития. Разные предлагались меры. Одни, например, советовали пойти вместе с рабочими и вместе пролить кровь. Но это было отвергнуто.

Мякотин говорил, что он предложил разойтись всем к уже расставленным войскам и убеждать солдат не стрелять в рабочих.

— Конечно, первый или второй отряд нас арестует! Но так как нас много, то все же цели мы, пожалуй, и достигнем.

Это также было отвергнуто.

Решили отправить депутацию к министру внутренних дел Святополку-Мирскому. Депутатами избрали десять человек, в их числе были: К. К. Арсеньев, И. В. Гессен, Макс. Горький, В. А. Мякотин, А. В. Пешехонов и др.[412] Депутация отправилась к министру, а остальные ждали в редакции.

Депутатов, однако, министр не принял, но им было сказано, что их примет один из товарищей министра (с польской фамилией)[413].

Долго пришлось депутатам ждать в приемной товарища министра. Мимо них пронесли папку с делами. Мякотин думает, что это были досье депутатов.

Наконец, товарищ министра их пригласил, но принял сухо, стоя сам и не приглашая садиться и депутатов:

— Чем могу служить?

Арсеньев как старший (хотя это и не было наперед обусловлено) начал убеждать избегнуть кровопролития.

— Ничего уже нельзя сделать! А вы лучше отправьтесь к рабочим и убедите их не выступать.

Депутаты отвечали:

— Мы этого не можем сделать, потому что и мы, по существу, требования рабочих считаем правильными. Мы возражаем против формы этих требований.

Разговор с товарищем министра не привел ни к чему, кроме его обещания передать об этой беседе министру.

Оттуда делегация отправилась к С. Ю. Витте. В противоположность приему на Фонтанке, в доме Министерства внутренних дел, в особняке Витте на Каменоостровском проспекте их приняли очень любезно:

— Пожалуйте! Вас поджидали-с. Но С. Ю. Витте сейчас нет. Обождите!

После полуночи приехал Витте. Мякотин подчеркивает, что в своих известных воспоминаниях Витте пишет, что делегация к нему чуть ли не ворвалась, тогда как она была принята, как ожидаемая[414].

Витте встретил депутатов очень любезно, но на все их доводы отвечал однообразно:

— Да, вы правы! Но что же могу я сделать?

— Ведь это кровопролитие подорвет престиж монархии…

— Да, это верно! Но я то, что могу сделать?

— Теперь уже давно не было покушений на государя. А после кровопролития идея о покушениях вновь может стать популярной!

— Совершенно верно! Но я ничего не могу сделать. Его императорское величество моим мнением не интересуется. Моих советов не спрашивают!

— Да поезжайте же во дворец, попросите аудиенции! Объясните…

— Государь со мною теперь не считается. Я — в опале! Ничего я не могу сделать!

Все-таки он предложил депутатам сейчас же переговорить по телефону с министром внутренних дел Святополк-Мирским.

Депутация на время его переговоров вышла из кабинета. Но и этот разговор ничего не изменил в положении дела.

— Получилось, — говорил Мякотин, — такое впечатление, будто мы уперлись в ватную перегородку, отделяющую нас от Витте, которую нельзя преодолеть.

У депутатов составилось впечатление, что Витте только вел свою игру. Он, как будто, принял представителей общественности для того, чтобы через них пустить в общество мнение, будто он, Витте, и хотел бы сделать все возможное, но ему мешают его соперники по дворцовой карьере: Коковцов, Трепов и др.

Когда вышли от Витте, кто-то из депутатов произнес:

— Какой же он мелкий человек!

Это потому, что тогда во мнении многих Витте считался большим человеком.

Тем временем оставшиеся ждать в редакции «Сына Отечества» надумали, по примеру французской революции, назначить, на всякий случай, состав временного правительства.

Кто-то предложил:

— Да зачем же нам выбирать? Ведь есть же у нас делегация из десяти человек, пошедшая к министрам. Пусть она и будет временным правительством!

Это было принято сочувственно. Потом об этом было донесено, куда следует.

На другой день, в роковое воскресенье, общественные деятели все делали попытки собраться. Пробовали сделать это в Публичной библиотеке. Вечером, однако, собрались в зале Вольно-экономического общества. Занялись взаимной информацией. Но в месте огня никто, кажется, из них не побывал.

Во время их собрания на хорах зала появился неизвестный человек, который оттуда обратился к собравшимся.

Он себя отрекомендовал как друг Гапона. Сказал, что это неправда, будто сегодня Гапон убит. Он-де спасся и будет продолжать свое дело.

Присутствующие были сильно удивлены этим выступлением. Несколько человек, между ними и Мякотин, отправились наверх, увели незнакомца в отдельную комнату и стали с ним беседовать.

Оказалось, что это сам Гапон. Он был острижен и переоделся.

Гапон стал говорить, что надо сейчас же вызвать общее восстание и что он его вызовет.

— Как же вы выступите без оружия?

Гапон задумался…

— Ну… разграбим какой-нибудь оружейный магазин!

— Что же вы там найдете? Охотничьи ружья да револьверы. Нельзя же с этим идти против винтовок солдат!

Гапон опять задумался. Потом сказал:

— Все это — ничего! Устроится. Солдаты отдадут свое оружие!

— Тогда, — говорил Мякотин, — нам всем стало ясно, что это или человек, совершенно потерявший голову, или предатель.

Через некоторое время всех депутатов ночью арестовали и отвезли в Петропавловскую крепость![415] Продержали некоторое время, а потом стали выпускать. Первым И. В. Гессена, который болел сердцем. Последними были выпущены двое, один из них — А. В. Пешехонов, — которые оба были затем и высланы из столицы.

5. На перепутьи

Квартирная хозяйка

Поджидая, как выяснится дальнейшая моя судьба, я поселился, было, на Казанской улице. По объявлению в «Новом времени» я нанял большую комнату, с отдельным входом. Комната была меблирована, точно будуар артистки, но в общем показалась приемлемой.

Квартирная хозяйка — пожилая, но сильно накрашенная шведка, очень бойкая — рассыпалась в любезностях.

— Вот здесь, мсье, я вам зановесочку велю повесить! Кружевную, чтобы понаряднее было.

— Благодарю вас!

— А сюда можно еще вам цветочек поставить…

Но сейчас же потребовала деньги за месяц вперед — восемьдесят рублей.

Получив их, сразу оборвала любезности. И зановесочки не повесила и цветочка не принесла, — ничего не сделала из того, что наобещала.

Приходит прислуга — несчастная, изнуренная деревенская бабенка.

— Как вас звать?

— Дуней, барин!

— Вот что, Дуня! Я нанял комнату вместе с прислугою. Но вы будете все же получать от меня и особо — пять рублей в месяц.

Дуня точно обомлела, смотрит широко раскрытыми глазами. Потом — чуть не в ноги кланяется:

— Барин, золотой, да я «у ей» всего-то пять рублей в месяц получаю! За все… Спасибо же вам! Уж и буду я вам, барин, стараться.

Не ожидал я такого эффекта.

На другое утро Дуня шепчет:

— Барин, что я вам скажу… Только «ей» не сказывайте!

— Ну?

— Нехорошую вы, барин, квартиру сняли!

— Почему?

— Хозяйка вас выживет. Уж это верное слово! Здесь ведь никто не живет.

— Но почему? Как же это?

— А вот сдаст она комнату и деньги за месяц вперед получит. А там начинает выживать жильца. Никто больше недели не выдержит. Одна актерка, так та десять дней, правда, продержалась. Однако все же ушла. А как уйдет ейный жилец или жиличка, опять через газету на месяц сдаст. Так она каждый месяц по несколько раз свои восемьдесят рублей получает. Право слово!

— Вот — на! Да как же она выживает жильцов?

— А вот как: первое дело, не велит мне печку здесь топить. Потом света не пускает в комнату, сиди, мол, в потемках… Уборную запрет на ключ, не пускает… Разно, барин, бывает, только под конец всякий побранится, побранится — все же съедет с квартиры.

— Гмм! Скверно.

— Ну, да вы, барин, не сомневайтесь! Я для вас постараюсь. Не беспокойтесь!

Проходит два дня.

— Начинает она, барин! Сегодня велела больше у вас не топить. «Скажи, — говорит, — ему, дура, что все дрова вышли, а новых, мол, еще не привезли!»

— Значит, морозить меня хочет?

Ухмыляется.

— А я вам дров запасу! Будьте без сомнения.

Верно! В отсутствие из дому хозяйки Дуня понанесла мне дров под диван, под кровать, в чулан, — всюду, куда можно было.

Смеется:

— А она и ейный, который с рыжими усами, спрашивают: «Еще не уходит, жилец-то?» — «Не сказывал, мол, ничего». — «А у него холодно? Ты, дура, не топишь ли?» — «Прямо замерзнуть можно! Как же топить могу? Ведь вы дров не отпускаете. Должно, что скоро съедет!»

Эта атака отражена благополучно. Но скоро Дуня предупреждает:

— Нехорошо, барин! Сегодня она выключила к вам свет-то.

— А вы его пустить не можете?

— Не могу, барин! Выключатель-то у ней в комнате, над постелью. Двери она к себе все закрывает.

Запасся свечами. Кое-как обхожусь. А все-таки обидно: повсюду яркое электрическое освещение, только у меня в громадной комнате полутемно.

Прошел один, другой вечер… Я вышел из себя. Иду объясняться с хозяйкой.

Дуня открывает на звонок дверь, подмигивает.

— Барыни дома нет!

После объясняет:

— Как увидела в щелку барыня, что это вы звоните — спряталась к себе в спальню. Наказала сказать, что ее, мол, дома нет! А сама даже под кровать залезла, ежели вы ворветесь…

Несколько раз заходил, все то же.

Жить так действительно становится невозможно. Придется, видно, уходить. Только этого я не прощу, квартирной платы ей не подарю. Надумал — опубликовать в «Новом времени», что уступаю до конца месяца нескольким студентам бесплатно большую комнату. Пусть с ними, с молодыми людьми, повоюет…

Почтальон приносит письмо. Розовый конверт, раздушенный; но почерк мне незнаком: «Многоуважаемый Всеволод Викторович. Простите, что я вас беспокою, не будучи лично с вами знакомой. Дело в том, что я держу пари с моей подругой о том, сколько именно вы платите за свою комнату. Если вы действительно такой милый, как о вас все говорят, не откажите мне написать, сколько именно рублей вы платите в месяц своей хозяйке. Незнакомая, но искренне уважающая вас Адель Крегер».

Что за странность? Однако отвечаю: «Милостивая государыня г-жа Крегер. Хотя в ваше пари я и не верю, но не скрываю, что плачу своей хозяйке по восемьдесят рублей в месяц».

Сижу вечером за работой со свечами, злой. Вдруг — ярко вспыхивают все лампочки в комнате. Что за чудеса… Почему неожиданная иллюминация?

Утром Дуня говорит:

— Хозяйка просится, чтобы вы ее приняли.

— Не приму! Скажите — мне некогда.

— Барин, она вас все равно сторожить будет на лестнице, либо на улице. Для чего-то ей вы нужны.

Не сидеть, однако, из‐за нее целый день дома.

Едва вышел, подлетает ко мне намазанная шведка. Очаровательная улыбка:

— А у меня, простите, к вам дело, мсье Стратонов!

— А у меня, простите, нет времени!

— Только одну минуточку. Пожалуйста!

— Ну-с? Только поскорее!

Заспешила, давясь словами:

— Сейчас все объясню. К вам сегодня придет старший дворник. Будет просить у вас подписку о том, за какой срок вы уже заплатили мне за квартиру. Так вы, пожалуйста, напишите, что заплатили мне за три или хоть за два месяца вперед…

— Это еще что! Чего ради стану я выдумывать? Напишу правду, то, что есть.

Снова очаровательнейшая улыбка:

— Видите ли, мсье Стратонов, вы мне сильно повредили. Правда, вы не виноваты, не знали. Но вы написали моему злейшему врагу, моей кредиторше, ростовщице, о том, сколько платите в месяц за комнату. Она передала ваше письмо судье. Сегодня уже приходил к вам судебный пристав, но не застал. Он велел старшему дворнику отобрать от вас обязательство в том, что в будущем вы станете квартирную плату вносить в депозит суда, а не мне…

— Что-ж, и буду!

— А я как?

— Это меня не касается!

— Мсье Стратонов, ну напишите, что вы хоть за два месяца мне вперед заплатили… Как же я, бедная, одинокая женщина, буду жить без платы за комнату? Ведь голодать мне придется.

Вынимает платок, выдавливает слезы.

Попалась, голубушка? Иди на крючок…

— Хорошо! Я так и напишу, как вы просите. Но вы выдадите мне расписку в том, что действительно получили от меня плату за два месяца вперед.

Оживилась.

— Значит, вы мне еще за один месяц заплатите?

— И не подумаю!

Слезы исчезли. Злое, жадное лицо.

— Зачем тогда это? Вы же только за один месяц заплатили.

— Чтобы показать эту расписку приставу или дворнику, кто там из них придет. Чтобы подтвердить мое заявление.

— Ни за что такой расписки не дам!

— Как угодно! Это уже меня не касается. Имею честь кланяться!

Утром Дуня рассказывает:

— Она все с ейным ссорится. Рыжий говорит: «Дай ему расписку, ты, дура!» А она ни за что не согласна.

Вдруг стремительно открывается дверь. Влетает, без стука в дверь, хозяйка. В пеньюаре, в папильотках… Точно с цепи сорвалась…

— Вот вам расписка. Скорее! За мной сейчас дворник к вам идет… Только уж потом меня не обманите!

Расписка — как следует. Предъявляю ее дворнику и даю обязательство, что, начиная с третьего месяца моей жизни в этой комнате, квартирную плату буду вносить прямо в казначейство. Как же, стану я здесь жить три месяца…

Хорошо теперь мне стало житься. Хозяйка боялась меня рассердить. Дуня получила распоряжение: не жалеть дров и вообще ублажать меня.

Кончился месяц. Хозяйка тут, как тут:

— Я за квартирной платой на второй месяц…

— Не беспокойтесь: я через час съезжаю…

Дуня говорит:

— Хозяйка все меня учит: как будет жилец съезжать, стань у выхода, может быть, что-нибудь на чай тебе даст!

На Кавказ!

В Тифлисе генерал Я. Д. Малама, исполнявший обязанности главноначальствующего на Кавказе, помнил о своем обещании дать мне место в своей канцелярии. Но он встретил сопротивление со стороны директора канцелярии генерала Трофимова и его ставленника вице-директора Максимова. Они всячески затягивали мое назначение как чужого и неизвестного им человека, надеясь на то, что генерал Малама, как калиф на час, вскоре потеряет свою власть.

Но Малама под конец потребовал представить ему список всех имевшихся вакансий. Как раз незадолго перед вступлением Маламы в управление Кавказом была учреждена должность помощника начальника канцелярии главноначальствующего на Кавказе по военно-народному управлению; об этой должности от Маламы скрывали и не напрасно… Я. Д. Малама потребовал назначения меня именно на эту, сравнительно высокую, должность.

Тем временем саботажу канцелярии в отношении меня неожиданно помогло учреждение наместничества на Кавказе. Наместником назначался любимец царя Александра III престарелый граф И. И. Воронцов-Дашков.

— Нельзя, — докладывали тогда генералу Маламе, — назначать на такой ответственный пост без согласия графа Воронцова-Дашкова. Он может быть недоволен! Быть может, он уже имеет своего кандидата…

С этим трудно было не согласиться.

Воронцов-Дашков вызвал к себе в Петербург генерала Трофимова. Я его посетил. Пожилой генерал, рыжебородый, с хитрыми глазами, встретил меня корректно-сдержанно:

— Как же вы будете служить по администрации, когда вы по специальности астроном…

Трофимов перед этим получил, как я впоследствии узнал, от вице-директора Максимова по моему делу телеграмму: «Больше задерживать нельзя, генерал настаивает». Да и сам Трофимов к этому вопросу уже охладел, так как его служебное положение пошатнулось. Он был высшим исполнителем осужденной к тому времени политики бывшего главноначальствующего на Кавказе князя Голицына, который держал кавказских туземцев, особенно армян, в ежовых рукавицах. Ему, очевидно, нельзя было удержаться при графе Воронцове-Дашкове, который с первых же слов провозгласил совершенно противоположный лозунг: «Полное доверие к туземцам Кавказа!»

Трофимов был смещен и назначен на скромный пост губернатора крохотной Черноморской губернии.

Теперь, сам того не ожидая, он подал мне добрый совет:

— Дело ваше уже вышло из моих рук. Оно зависит от только что назначенного помощником наместника по гражданской части Султана Крым-Гирея. Обратитесь к нему.

Н. А. Султан-Крым-Гирей

Имя Николая Александровича Султана-Крым-Гирея было в ту пору известно всей читающей России.

Прежнее княжество Гурия[416], составлявшее тогда часть Кутаисской губернии, ранней весной 1905 года пришло в совершенно революционное состояние. Русская революционная социал-демократическая печать поспешила окрестить Гурию «авангардом русской революции». На самом деле вопросы русской революции гурийцам были чужды. Но в их стране — бедной, перенаселенной, страдавшей острым недостатком земли — быстрее, чем в других местах, стала прививаться социал-демократическая доктрина. То движение, которое впоследствии определилось названием большевизма, в Гурии начало проявляться бурно, со свойственной легко воспламеняющимся кавказцам горячностью. Начали насильственно смещать должностных лиц, образовывать бунтарские «красные сотни» и т. п.

Я. Д. Малама, человек военный, не был достаточно осведомлен — как тогда, впрочем, и почти все администраторы — в социалистических доктринах. Между тем на него неожиданно легла задача — так или иначе расхлебать эту революцию. По новизне событий он не знал, как ему поступить. Между прочим он советовался по этому поводу со своим хорошим знакомым, мужем моей сестры О. А. Ювжик-Компанейцем, который был тогда в Тифлисе председателем департамента судебной палаты.

— Знаете что, Яков Дмитриевич? Пошлите-ка в Гурию для выяснения истины и для убеждения населения кого-либо из членов вашего совета!

— Это, пожалуй, было бы хорошо. Но только кого бы?

— Разумеется, лучше всего Н. А. Султана-Крым-Гирея.

Малама так и поступил.

Началась сильно нашумевшая в печати поездка Султана-Крым-Гирея по Гурии[417]. В революционном районе его встречали хорошо, говорили ему сочувственные речи. Старый идеалист-шестидесятник одной своей внешностью, а тем более искренностью своих речей, внушал к себе доверие и подкупал население. Но, как неисправимый идеалист, он и сам верил всему тому, что ему говорили лукавые азиатские агитаторы. В такой обстановке его с триумфом перевозили из селения в селение.

— Где я, — говорил он гурийцам, — там насилия быть не может!

В Тифлис, однако, стали поступать сведения, что этого чистейшей души человека социал-демократы просто-напросто морочат, а Н. А. этого не замечает. Будто бы одни и те же агитаторы ездят впереди него, переодеваются, гримируются и говорят ему в разных местах одни и те же подтасованные речи.

Трофимов, недовольный тем, что командировка Султана была решена безо всякого его в том участия, охотно и лукаво преподносил этот агентурный материал Маламе, доказывая, что Султан-Крым-Гирей только дискредитирует власть. Он настаивал на отозвании Султана из Гурии. Под конец Трофимову удалось повлиять на Маламу — Султан-Крым-Гирей был отозван.

Н. А. был очень обижен, что прервали его миссию, в которую он верил и в которую вкладывал столько души. Он затаил в душе горечь против Маламы, с которым прежде был в прекрасных отношениях, и это чувство у него не изгладилось до конца деятельности на Кавказе.

Однако его поездка по Гурии создала Н. А. в русской либеральной печати такую популярность, что Воронцову-Дашкову посоветовали пригласить Султана к себе в помощники по гражданской части.

Телеграф принес неожиданную весть в Тифлис об этом назначении. Вице-директор канцелярии Максимов, снабжавший Трофимова материалом против Султана по поводу поездки по Гурии и раньше постоянно обрывавший его в заседаниях совета главноначальствующего, особенно когда он заменял отсутствующего директора Трофимова, растерялся. Явился к Султану и стал плакаться:

— Ваше превосходительство, что же теперь со мною будет? Ведь я многосемейный, у меня восемь душ детей…

Султан ответил:

— Успокойтесь, Николай Николаевич! Я на службу личных симпатий и антипатий не переношу.

Будучи впоследствии коллегой Максимова, я видел, что он, где мог, подставлял ногу Султану.

Теперь, как только вызванный Воронцовым-Дашковым в Петербург Султан приехал, я его посетил. Он жил в скромном номере гостиницы. Внешность Султана-Крым-Гирея, действительно, была подкупающая: уже пожилой, худощавый, среднего роста, с большой седой бородой веером, начинавшей расти от средины щек, в очках, приветливая улыбка добрых глаз, всегда казавшихся утомленными. Прямой потомок бывших властителей Крыма, он был человеком тонкой европейской культуры.

— Ничего еще определенного, — говорил он мне, — сказать вам не могу… Что же касается военно-народного управления, куда вы предназначались, то оно предположено к упразднению.

Поговорить с ним мне тогда, в сущности, не удалось. Каждую минуту входили все новые и новые лица. Всю массу претендентов, хлынувших теперь к новому наместнику на Кавказе, последний отсылал к своему помощнику, а Н. А. никому не отказывал в приеме, с каждым старался поговорить.

Не скажу, чтобы я вышел от него ободренным. На другой же день я застал у себя на квартире визитную карточку лично заезжавшего ко мне Султана. Чрезвычайно занятой, такой изысканной корректности ко мне он мог бы, конечно, и не проявлять. Я тогда объяснил ее себе желанием позолотить пилюлю отказа.

Из Тифлиса же мне написали:

— Ты еще не знаешь Николая Александровича. Это человек, который гораздо больше делает, чем говорит и обещает.

Граф Воронцов-Дашков прибыл на Кавказ, встреченный овациями туземного населения. С ним прибыл и сменивший Трофимова новый директор канцелярии наместника Н. Л. Петерсон, о котором в бюрократических кругах Петербурга говорили, как о чрезвычайно способном человеке.

А вслед затем и я получил известия, что Султан выхлопотал у Воронцова-Дашкова согласие на мое назначение.

Теперь, по-видимому, можно было ждать спокойно включения о последнем в высочайший приказ по военному ведомству.

6. На черноморском берегу

Новороссийск в 1905 году

В начале июня распростился я с обеими петербургскими гимназиями и поехал в Новороссийск на дачу моей сестры, куда прибыла из Одессы и моя семья, ожидавшая там решения нашей судьбы.

Громыхающей змеей извивается поезд среди ущелий и склонов гор. Перебегает торопливо по мостам, переброшенным над горными речками, что тихо шуршат по гравию и по галькам своего ложа.

Выезжаем из Кубанской области. Екатеринодар — в нескольких часах уже позади. Приближаемся к Новороссийску.

Пестрые, шумные толпы на станциях, приютившихся среди лесистых склонов гор. Полно кубанскими казаками в черкесках или бешметах, с барашковыми папахами, несмотря на зной. Между казаками снуют юркие смуглолицые греки и евреи. Они — коммерсанты и делают большие дела по широко здесь развитым табачным плантациям. Их громкая, торопливая речь — точно горох сыпет — покрывает степенные, спокойные речи казаков.

Летнее солнце заливает потоками света свежую зелень лесочков, покрывающих эти невысокие горы. Небо — чистое, синее. Изредка забелеет облачко и, как бы смущаясь одиночеством, торопливо пробирается по яркой лазури. А темная его тень ползет по зеленому склону.

Кое-где среди пролесков разбросаны казачьи хутора. Желтеют посевы и бьют в глаза яркой окраской громадные площади, покрытые желтыми головами подсолнухов. Солидно зеленеют плантации табаку, усыпанного белыми цветами.

На табачных плантациях кучки казаков и казачек. Взмахивают цапками[418], подкапывая кустики. При проходе поезда казачки выпрямляют стройный стан и, приложив от солнца, как козырек, ладонь к глазам, с веселым любопытством всматриваются в мчащуюся вереницу вагонов.

С пронзительным свистом поезд врезывается в тоннель. Прохладно, но сыро. По выложенным стенам тоннеля струятся ручейки. Долго едем, как будто и конца тоннелю не будет. А прошло лишь пять-шесть минут.

Внезапно вылетаем на яркий свет. Перевалили! Поезд описывает дугу. Направо, вдали, появляется полоска морской синевы — залив у Анапы.

Анапа… Молнией проносится ряд юношеских воспоминаний…

Впервые пришлось мне побывать в этом городке, бывшей турецкой крепости, в 1885 году. Потом и Анапа развернулась в курорт, а тогда это был захолустный городишко, сотни в две одноэтажных домиков — почти все в пределах, очерченных старинной, построенной еще турками, при их владычестве, высокой крепостной стеной. Кое-где эта стена уже разбиралась, и камни из нее брались на городские постройки.

Городок был сонный, вялый. Несколько мелких казенных учреждений, одна только низшая школа, единственный — точно построенный здесь по недоразумению — двухэтажный дом, базарная площадь, заполняемая по воскресеньям казачьими возами из ближайших станиц, десятка два лавчонок… За городом, на пустом пляже, маяк. Для развлечения малочисленных курсовых — небольшая деревянная ротонда на скалистом берегу, также среди пустыря. Здесь мы, зеленая молодежь, танцевали, а редкие взрослые посетители усаживались за карточные столы. Над маленькой пристанью возвышался холмик. Он назывался бульваром, потому что на нем было несколько тощих деревьев и маленькая площадка со вбитыми в землю скамьями.

Серая, монотонная жизнь оживлялась два раза в неделю заходом парохода, да на рейде всегда стояло несколько парусных шхун и фелюг.

Единственным представителем служилой аристократии был здесь отставной генерал Пиленко, бывший начальник Черноморского округа. Он держал себя надменно, изолируясь от обывателей. Имел в Анапе собственный каменный дом, а в нескольких верстах от городка — образцовый виноградник. Анапский виноград из мещанских виноградников славился своей дешевизной и слабым качеством. Собственно же городком управлял полицмейстер Яновский, симпатичный старик, с широкой окладистой седой бородой, патриархальный тип. Ничего о нем дурного не говорилось, а порядок он поддерживал с помощью полудюжины или десятка бывших под его командой невзрачных городовых.

Еще воспоминание:

В один из первых дней, по нашему приезду сюда на лето для купания, на соседнем дворе разыгралась семейная драма. Какой-то мещанин стал бить жену.

Выволок за волосы на средину улицы и стал колотить и сапогами, и кулаками.

Мать моя пришла в ужас. Настоящих мужчин не было, она позвала меня:

— Воля, спаси ее.

Я довольно храбро, молодым петушком, бросился воевать с озверевшим мужем. Он только отмахивался то рукой, то ногой от наседавшего на него и хватавшего за руки подростка. Кричал:

— Уйдите! Говорят вам — уйдите! Не то — ударю!!

И продолжал тузить полубесчувственную женщину.

Стал я звать на помощь остановившихся на обочине улицы зевак. Они с тупым любопытством смотрели, как сосед учит свою жену. На мои призывы равнодушно отворачивались. Тогда во весь свой юношеский голос стал я взывать к полиции, которой, впрочем, дозваться было бы невозможно.

Должно быть мещанину мое вмешательство надоело. Плюнул, выбранился…

Ткнул еще раз жену сапогом и куда-то побрел.

Подошли соседки, поволокли избитую.

Еще:

Разыгралась на море буря. Такой бури я более в жизни не видел. Водяные валы, гулявшие по морю, были сажени в две вышиной. Все вокруг ревело и свистело два дня. Деревья вырывались с корнем, ломались; черепица с крыш летела на улицы. Выходить на улицу было страшно.

На третий день стало стихать, но море все еще клокотало котлом. На волнах показался черный предмет. То скрывался среди валов, то взлетал на их гребни.

Потом рассмотрели, что это небольшое судно. Приближается, мачты изломаны, само судно на боку. Валы несут его к маяку.

Мы решили — нас было пятеро подростков — что как раз здесь нам и надо действовать. Побежали на пустой берег, куда сносило судно, разделись. Судно уже близко, уже оно на мели. Волны то поднимут, то бросят вниз. Скоро разобьется на части.

Молодые безумцы бросились в воду. Огромные волны перевертывали нас, точно щепки. Но, хорошие пловцы, мы пробивались вперед. Странное явление: нас стихийно влечет в море, что-то нам помогает. Позже только я это понял:

Ветер переменился и дул как раз навстречу бурному прибою. Образовалось сильное течение — от берега к морю! Это оно, незаметное для нас, влекло к бившемуся на воде судну.

Мои товарищи доплыли, взобрались на судно. А меня течением пронесло мимо. Я с ним не справился. Чувствую — уносит в море. Силы слабеют, бороться не могу. Как будто — конец.

Товарищи заметили, нашлась веревка — бросают. Раз — мимо, два — мимо… Вот и добросили. Обмотал веревку на руку — подтянули. Спасен!

На треплемом бурей судне людей не было. Погибли ли, спаслись ли… Но где было спастись в такую бурю…

Еще раз попадаем в тоннель, но теперь ненадолго. И мы снова в чистом горном воздухе, что струится среди залитой солнечными лучами свежей зелени лесков.

Чья-то волшебная рука отдернула внезапно невидимый занавес. И открылась несравненная картина.

Сколько охватывает глаз, под ясным синим небосводом расстилается безбрежное серо-синеватое море. И все застыло, как расплавленное стекло.

У далеких берегов разлеглась громадная новороссийская бухта, прижавшись левым боком к горному кряжу. Точно две гигантских руки протянулись с противоположных берегов бухты два встречных мола, сверкая на солнце белизной. Своими объятиями они прижимают к игрушечным пристаням десятки крошечных пароходиков.

И игрушечный пароходик, выпуская тонкую струйку дыма, медленно режет зеркальное стекло бухты.

Все залито светом, все сверкает,

Под гору поезд мчится с неудержимой быстротой. Можно, как будто, обойтись без паровоза. Сами по скату долетим вниз.

Быстро, буквально на глазах, растут и пароходы в порту, и казавшиеся кубиками дома города…

Маленький вокзал в Новороссийске. Для такого шумного, кипящего жизнью пункта — это какое-то недоразумение, а не вокзал.

Громадная вокзальная территория, несколько десятков параллельных рельсовых путей. Снуют паровозы, проносятся один за другим груженные зерном поезда к близким пристаням порта.

— Помогите, по мере вашей возможности, пролетарию!

У нашего стола — крупная фигура, костюм из чесучи, соломенная шляпа. Лицо опухшее, испитое, не бритое несколько дней.

— Не пренебрегайте трудящимся братом — пролетарием! Жертва классовой борьбы… Папиросочку-с не пожалуете ли?

Проезжаем привокзальный город. Пакгаузы, магазины, склады, конторы…

Обстановка деловая, коммерческая.

Громаднейший элеватор, точно небоскреб, высоко парит над территорией. Это — знаменитость, один из величайших в мире элеваторов и, во всяком случае, величайший в России.

По вымощенным крупными камнями улицам с грохотом движутся вереницы груженных кладью повозок. Снуют рабочие и служащие, проносятся автомобили, фаэтоны, пролетки.

И на всем налет беловатой пыли.

Вот и набережная. Около десятка вытянувшихся в море пристаней облеплены пароходами. По пристаням грохочут поезда, сбрасывающие волжское, сибирское и кавказское зерно в разинутые, как звериные пасти, трюмы пароходов.

Много их здесь собралось за русским хлебом. Пестрят флаги англичан, французов, немцев, голландцев, шведов, итальянцев… Но больше всего бросается в глаза красный английский флаг.

Одни пароходы набивают свое брюхо зерном; другие, пока освободится место у пристани, ждут очереди на рейде. И их корпуса отражаются на водной глади.

На пристанях, как у муравейника, суетятся людские фигурки. Больше — восточные люди. Грузины и мингрельцы в изодранных черкесках, турки с выцветшими на солнце фесками, персы с высокими барашковыми папахами… Между ними белеют и краснеют рубахи русских грузчиков. Пот с лица вытирают рукавами. Тяжело работается в зной.

Среди этой суеты, возбуждаемой алчностью одних и нуждой других, лишь море лениво, чуть-чуть плещется о берег. И его одолела летняя истома. Только для порядка — потому что так морю уж полагается — подползают легкие, едва заметные волны к берегу и рассыпаются легким жемчугом о набережную.

Поздним вечером сидели мы на берегу моря, вдыхая струи свежего вечернего бриза.

Небо — чистое. Звезды кажутся громадными, с кулак, и они отражаются в воде, чуть-чуть плещущейся у берега. Небесной иллюминации вторят тысячи огней привокзального города и порта.

Шум порта сюда не доходит. Расстояния громадные, местом мало стесняются. Как будто из театрального зала наблюдаем мы дальнюю сцену, залитую огнями.

Из-за Суджукской косы, замыкающей с юго-запада новороссийскую бухту, показался громадный пароход. Пассажирский — несколько ярусов окон и иллюминаторов ярко залиты огнями.

Пароход режет дремлющие воды, и они, в трепещущих отражениях, повторяют его феерическую иллюминацию.

На массивной четырехглавой горе Мысхако, возвышающейся к западу от города, показались огненные змейки. Они расширяются и суживаются. То разгораются, то как будто тухнут, чтобы через минуту снова вспыхнуть. Это на склонах горы загорелась трава, и огонь резвится на просторе.

Вдали, на бухте, чуть-чуть мерцают огоньки. И, несмотря на дальность, явственно доносится разговор, а иногда и смех. В ночной тиши звуки по морю разносятся превосходно и далеко.

Это — рыбаки ловят кефаль. Расстилают в темную ночь на тихой воде узкие, но длинные плетенки из рогожной циновки. Они расстилаются полосами метров на сто или больше. Борты у плетенок загнуты, а за ними на лодках ставят фонари. Стая кефали, видя темный борт, принимает его за камень. Перепрыгивает через борт — и попадается. Ее прямо потом руками и забирают.

Кто-то бросил в воду камень. Брызнули светлые искры.

Посыпался целый град камней, и прибрежная вода заиграла серебристыми брызгами.

На горном массиве Мысхако сильно посветлело. Огненные змеи горевшей травы и кустов добрались до покрытых лесом вершин. И ярким костром вспыхнула в разных местах его опушка.

Пожарище разрасталось. Деревья охватывались лизавшими их снизу языками. Искры, как при фейерверке, взлетали вверх.

И огненная река медленно, но неуклонно, поднималась к вершине.

Мысхако

Мысхако — урочище в шести верстах от Новороссийска; иначе эту местность называют еще Скапская или, в просторечье, Шкапская. Здесь, на холмистых склонах, расположенных под горой Мысхако, поворотном мысе из Новороссийска в Анапу, развилось на рубеже века виноградарство.

Пионером-виноградарем в этом районе был популярный местный деятель Михаил Федотович Пенчул. Врач по профессии, он сперва переменил свою деятельность на роль агента Русского общества пароходства и торговли в Новороссийске, а затем, на склоне лет, завел, под горой Мысхако, крупное виноградное хозяйство и виноделие. Когда в Новороссийске было введено городское самоуправление, М. Ф. был избран первым городским головой. Отбыл он свое четырехлетие и отказался от этой чести. Городская дума стала просить Пенчула снова принять избрание.

Но старик повернул к депутатам седую голову со свисавшими вниз бакенбардами:

— Если думой мне будет разрешено сечь гласных — согласен!

В старческих годах М. Ф. уступил свое имение Министерству земледелия под условием, что ему будет дана пожизненная пенсия. Это было принято, и здесь, на восемнадцати десятинах виноградников, было организовано образцовое казенное имение. Оно являлось показательным и предназначалось для содействия развитию виноградных хозяйств как на Скапской, так равно и в других районах, в окрестностях Новороссийска. Этой задаче имение действительно удовлетворяло.

Городское управление нарезало в районе Скапской «виноградные» участки, по четыре десятины каждый, а ближе к морю — меньшие дачные участки. На одном из первого вида участков построила дачу и развела виноградное хозяйство моя сестра Е. В. Ювжик-Компанейц. Несколько лет спустя и я приобрел соседний виноградный участок, и в течение ряда лет, вплоть до отобрания имения большевиками, мы пользовались своей дачей и вели скромное виноградное хозяйство, доставлявшее нам маленькую роскошь — иметь всегда собственное вино. Дачу эту мы называли Вегою — по моей любимой звезде. Это вызывало вопросы:

— Почему такое название?

Агроном Берекашвили, управляющий казенным имением, без смущения пояснил:

— Видите ли, эту звезду открыл Стратонов. Поэтому ее именем он назвал свое имение!

Местность эта не блещет ни красотами природы, ни пышной кавказской растительностью, как в более южной части черноморского побережья. Но воздух здесь превосходен благодаря тому, что этот район с трех сторон омывается морем. Когда попадаешь сюда из других мест, — в первое время с особой жадностью глотаешь чистый воздух и никак не насытишься.

Ряд холмов защищает этот район от свирепствующих в Новороссийске норд-остов; они чувствуются, конечно, и здесь, но уже значительно слабее. Сырости нет, а потому растительность развивается плохо. Почти вся местность покрыта молодыми деревцами — дубками, высокими кустами различных пород, и только в защищенных от ветров местах и в ущельях деревья развиваются во весь рост. Однако почва здесь особенно благодарна для виноградников, и здешние сорта, преимущественно французских лоз, выдавались своей тонкостью.

Пожар

— А вы разве здесь? Да ведь у вас все горит!

— Что-о? Как горит?

Знакомый, встретивший нас на улице, развел руками:

— Я только что из городской управы. Там только и разговоров, что о лесном пожаре у вас. Говорят — огонь может уничтожить все ваши дачи. Спешно послали к вам пожарную команду. Что только она сделает с горящим лесом…

Мы в это утро выехали с моим бо-фрером[419] О. А. Ювжик-Компанейцом в город. Дул порядочный ветер. В пути заметили, в направлении к берегу, отдельные дымки.

— Мальчишки опять балуются, — сказал кучер. — Управы на них нет!

Вот что без нас разыгралось. Скорее — к своим!

Поднялись на гору — горит! Широкая полоса дыму закрывает от глаз наш дачный район. Но до полосы еще версты четыре, а усталая лошаденка едва тянет по плохой дороге.

Что делать… Бежать? Все равно раньше, чем на лошади, не попадешь.

Перемучались и переволновались мы изрядно. Где ехали, а где бежали, чтобы облегчить лошадь.

Доехали, наконец, до огненной полосы, перегнали ее. Она еще — слава Богу — не дошла до дачи.

Дома — тревога! Не так огонь страшен, страшно от гарного дыма задохнуться. Спешно собирают самое нужное из вещей в узлы, сносят на телегу, присланную для помощи из казенного имения. Там, в имении, нет близко леса, а на разрытые плантажом[420] для винограда холмистые склоны огонь не пойдет.

А наша дача действительно в опасности. Огненная полоса, подгоняемая усилившимся ветром, все приближается. На широком фронте огня вспыхивают, один за другим, деревца и кусты, и дымною гарью наполнен весь воздух. Дача — в парке. Через четверть часа огонь и ее охватит.

Но подоспевает и помощь! К нам бегут несколько десятков солдат. Это — «слабосильная команда»[421]. Она помещалась за городом, поближе к нам.

Солдаты похватали на дачах топоры, кирки, лопаты… Рубят просеки, задерживая огненную полосу перед дачами. Бьют горящую траву ветвями. Рассыпались цепью. Несколько — работают у нас в парке. Один солдат стал рубить дубки на пути огня.

Бедный О. А. совсем потерял голову: видит только, что вырубается его любимый парк.

Набросился на солдата:

— Ты как смеешь рубить? Твоя, что ли, дача? Убирайся вон отсюда!

Солдат выпрямился… Удивленно посмотрел… Бросил топор, пошел докладывать своему офицеру.

Офицер вскипятился:

— Бросай, ребята, работать! Собирайся домой. Пусть себе горят!

Я пытаюсь урезонить офицера, но куда там.

— Моя команда — слабосильные, больные! Никто нас сюда не посылал. Сами приехали помочь вам, спасти… А вы кричите, чтобы мои солдаты убирались вон!

— Слушайте, поручик, вы совершенно правы, и мы вам и вашим солдатам бесконечно обязаны и благодарны. Но разве вы не понимаете, в чем дело? Человек совсем потерялся! Сам не знает, что говорит. Надо же войти в его положение…

Едва уломал.

Часа через два общей работы — солдат и всех нас — огонь был побежден. Просеки остановили распространение пожара, хотя кое-где еще и дымилось. Солдатам привезли обед. Я прошел к ним и, незаметно от офицера, передал собранные нами деньги.

Ненадолго мы успокоились. Вечером ветер снова раздул тлевшие места, и опять в кустах и в пролесках появились огненные язычки. Наступала ночь, а помощи ждать было уж неоткуда.

Вооружились мы все инструментами и пошли бороться. Рубили кусты, деревца, били ветками и давили ногами горевшую траву. Под конец затушили все. Возвращаясь, я потерял от переутомления сознание.

Приходит на другой день унтер-офицер:

— Его благородие приказали возвратить вам деньги! Дозвольте получить расписку в их получении!

— Хорошо! Вот вам расписка. А деньги оставьте все же себе!

Солдат, радостно ухмыляясь, ушел.

Абрау

Верстах в шестнадцати к северу от Мысхако, в направлении на Анапу, находится известное имение Абрау. Оно принадлежало в дореволюционное время удельному ведомству[422], и оно славилось по всей России своим шампанским «Абрау-Дюрсо», мало уступавшим французским винам. Громадное, богатое имение, в котором в то время было разбито около сотни десятин виноградников.

Группою студентов отправились мы в 1888 году пешком из Новороссийска в Анапу с тем чтобы переночевать в Абрау. Нас снабдили рекомендательными письмами к управлявшему имением виноделу Крамаренко.

Перевалили мы, сокращая путь, дикими тропинками по облесенным горам, и к концу дня перед нами развернулось красивое озеро. Точно в котловине лежит оно, стиснутое рядом горных склонов, по которым ярким изумрудом зеленеют виноградники. У берега — только два простых одноэтажных дома. Веранды смотрят в озеро. В одном из домов жил управляющий имением с семьей; здесь же помещались временно гостившие в Абрау практиканты по виноделию. В другом жили рабочие; немного их тогда было в этой казарме.

Крамаренко — плотный, невысокий хохол, с добродушным лицом, угостил нас скромным, но сытным ужином, как полагалось — с абрауским вином. Нам постлали сена на веранде. Улеглись спать, вдыхая свежую сырость озера и любуясь отражавшимися в воде громадными звездами, какими они кажутся на чистых горных высотах.

Нас разбудили заигравшие рано утром по лицам лучи солнца. Жмурясь от них, повскакивали мы и бросились купаться в озеро. А на веранде, за деревянным столом, покрытым клетчатой скатертью, уже ждал нас кипящий самовар, приготовленная хозяйкой яичница-глазунья и закуска на дорогу. Гостеприимный Крамаренко дал нам в путь несколько бутылок рислинга. О выделке шампанского тогда еще в имении и не помышляли.

Мы посетили Абрау лет двадцать спустя. Теперь мы туда ехали не как скромные студенты, а как люди, занимающие известное положение на Кавказе.

Расселись большою компанией в широкие удобные фаэтоны, запряженные парой сытых, крепких лошадок, и покатили хорошим шоссе.

Дорога вилась между невысокими горами, заросшими дубняком и кустарниками. Попадались рощицы лесных орехов. Местами шоссе обрамлялось кизилем, красные ягоды которого наливались, но еще были кислы. Попадались заросли трав. Скумпия доцветала пышными розово-лиловыми букетами, засыпая ими весь свой высокий куст. Но больше всего попадались кусты колючего держи-дерева, прорваться мимо которого, не порвавши об его шипы одежды, весьма трудно.

Безлюдно; изредка попадаются на расчищенных полянках и в ущельях у ручьев хуторские хозяйства, с большими прямоугольниками виноградников. Здесь, в ущельях, кроме дуба, попадались чинар, граб и ольха.

Зной давал себя знать, лошади поднимались в гору вяло. Сделали привал под деревьями, закусили, запивая взятым с собою местным вином. Опытные новороссийцы предупреждали:

— Не портите себе аппетит перед Абрау. Ведь нас ждут! Обидите хозяев, если не сможете есть.

С освеженными силами покатили дальше. Через час встречаем столб с государственным гербом — границу удельного имения.

Продвигаемся среди виноградников. Они в блестящем порядке, лозы подвязаны на протянутых рядах проволоки.

Виноградникам не видно конца. Они и справа, и слева, тянутся по лощинам, поднимаются на горы.

Внезапно открывается озеро. Окружающие его горы отражаются, с их виноградниками, в его спокойной поверхности.

Теперь дорога обрамлена цветущими розами, кустами жасмина, декоративными растениями. По мягкому гравию аллеи подкатываем к каменному дому-дворцу.

Хозяева — управляющий имением г. Келлер с женою — встречают нас на крыльце. Проводят в особые комнаты для приезжих, расположенные в нижнем этаже.

Едва мы привели себя в порядок, как хозяева увлекли на террасу, где нас поджидал лукулловский завтрак. Наша приезжая компания отдала честь тонким абрауским винам и не без тяжести в ногах отправилась осматривать имение.

Абрау сильно изменилось. Прежних домов, в которых когда-то принимал нас Крамаренко, уже не существовало. Среди цветников краснело несколько изящных домов. Площадь под виноградом сильно увеличилась, над озером из виноградников было сделано — не особенно, впрочем, искусное — подобие короны. Число постоянных рабочих, не считая временно нанимаемых в горячую рабочую пору, составляло около сотни.

Громадная, в несколько этажей, винодельня; здесь расположены огромные чаны для выдавливания свежеснятого винограда. Сок по особым желобам стекает в чаны нижнего этажа, где сусло бродит. Везде блестящая чистота и все новые усовершенствования техники.

А вот — царство бочек! Множество бочек самой разнообразной величины, от 20–40-ведерных до таких, в которых могло бы, пожалуй, проживать в случае нужды целое семейство.

Нас приглашают на дегустацию. Предательское это дело — пробовать разные вина. В огромных подвалах расставлены ряды бочек с вином, а на них надписи, какого сорта вино и какого оно года.

По знаку Келлера рабочие наливают стаканчики.

— Извольте попробовать!

Попробовать… Неопытные выпивают, и они быстро готовы. Смесь пробуемых вин и атмосфера подвалов, пропитанная винными парами, очень скоро заставляют гостей-дегустаторов выписывать ногами какие-то надписи, должно быть, на персидском алфавите. При настоящей дегустации не надо проглатывать вина, а только подержать его во рту, для получения представления о вкусе его и о букете. Иначе — и вкус быстро притупится, и сам опьянеешь. Но из гостей мало кто решается пожертвовать тем, что один раз в рот попало.

Выходим, наконец, на свежий воздух. Кое-кого уже ведут под руку.

Келлер говорит:

— Хотите, господа, иметь наглядное понятие о миллионе?

— Как, миллион? Чего?

— Пройдем в подвалы с шампанским. Там свыше миллиона бутылок. Вы увидите и наглядно поймете, что такое миллион!

— Неужели так много? Разве столько вы продаете шампанского?

— О нет! В год по России мы сбываем лишь четверть миллиона бутылок. Но дело в том, что, во-первых, шампанское готовится 3–5 лет, а, во-вторых, не всегда вина отдельных лет одинаково удачны. Иной раз по неизвестной причине урожай не дает такого букета и такого качества, какие должны быть. Вин такого рода мы не выпускаем в продажу, не хотим портить своего реноме. А, чтобы не потерять рынка, продаем тогда из наших запасов шампанского, которое хранится в этих подвалах. Там собраны вина, полученные от урожаев нескольких лет.

Старший винодел имения рассказывает нам, как изготовляют шампанское:

— Коротко — дело так. Выдавливается виноград нескольких подходящих сортов, у нас употребляются три сорта, — смешивается. Это выходит купаж. Сусло с примесью дрожжей разливается в бутылки, закупориваются они. Потом устанавливаются наклонно — горлышками вниз, и так они стоят несколько лет. Это — чтобы дрожжи и вся муть из вина удалились. Они собираются на пробке. Для этого еще каждый день шевелят, слегка встряхивая каждую бутылку.

Потом, когда весь осадок соберется на пробке, ловким маневром его выбрасывают, вместе с пробкой. Тогда наступает самый важный момент — подливание ликера. Все высокое качество французских шампанских связано с искусством сделать ликер! Рецепты ликеров составляют фамильную тайну французских шампанистов и, вместе с тем, источник их богатства. Секрет рецепта передается от отца к сыну, но посторонним не открывается. Не знаем рецепта и мы…

— Как же вы тогда вино готовите?

— Очень просто: нанимаем на службу знающих секрет французов-шампанистов! Он прослужит у нас, на прекрасном жалованье, несколько лет, накопит денег и едет домой, в прекрасную свою Францию. Берем тогда другого. И сейчас есть у нас такой француз-шампанист. Вы его увидите.

Когда ликер подлит, бутылка закупоривается, засмаливается и еще с год или больше выдерживается. Тогда шампанское готово!

Входим с яркого цвета в полутьму подвала-тоннеля. По обе стороны прохода, — на деревянных стойках, несколькими ярусами лежат бутылки, с пометкой белой краской на правом боку.

Идем, идем… В глазах рябит от бутылок. Но вот, слава Богу, виден конец тоннеля. Все? Какое там! Переходим во второй такой же подвал…

Снова пробираемся среди моря бутылок.

Нагоняем партию рабочих. С чрезвычайной быстротой и ловкостью, работая обеими руками, они шевелят бутылки. После встряхивания белая красочная пометка оказывается уже не с боку, а наверху.

— Это для контроля, — объясняют нам. — Каждый день контролер по положению метки проверяет, действительно ли в данный день каждая бутылка была встряхнута. Метка, выделяющаяся особым положением среди других, сразу указывает пропуск.

Идем уже полусознательно. Внимание притупилось, в глазах рябит от бесконечных рядов бутылок.

Вот, виден свет. Что такое, неужели конец тоннеля? По счастью, да!

Светлая комната, залитая солнцем. В нее радостно войти после полумрака подвалов. Несколько рабочих ловко и быстро выбивают пробки из бутылок. Пробки вылетают, вместе с осадком, при ничтожной потере чистого вина. После этого в бутылки подливается ликер.

Здесь с видом хозяина суетится упитанный, черноусый, тщательно прифранченный, с красной гвоздикой в петлице француз-шампанист. Гости в Абрау не часты, и черные глаза француза быстро бегают по фигурам вошедших, особенно по женщинам.

Переходим в контору. Здесь, в большой светлой комнате, уже расставлены столы и стулья. Целая батарея бокалов.

Появляется шампанист, а за ним несут поднос с открытыми бутылками.

Ого, здесь шампанское пьют, как воду! Бокал глотается за бокалом, и настроение поднимается. Шутки, остроты, песни. В честь француза хор — довольно нестройный — поет «Марсельезу».

Но француз очень доволен: раскланивается, прижимая театрально руку к сердцу. Делает служителям жест. Приносят новую батарею бутылок. Бокалы пенятся… О, господи, есть же предел всякой емкости!

Нас предоставляют теперь самим себе. Освежающе действовала на затуманенные головы прохлада озера. Молодежь с песнями поплыла на лодках, роняя нетвердыми руками весла. Другие разбрелись по виноградникам.

Но хозяйка нас созывает:

— Обедать пожалуйте!

— Как — обед? Какой еще обед? Да разве мы что-нибудь можем в себя еще вместить…

Обед — роскошный, обильный. Бедная хозяйка, она очень огорчена: блюда уносятся почти нетронутыми.

Было уже темно. Лошади покатили быстро. Кучера, также бывшие под влиянием дегустации, гнали вовсю.

Мы проезжали через тучи летающих светляков. Они то вспыхивали по сторонам экипажей, то гасли. Иные гнались за нами, сколько могли.

Рыбакова прошла

В одном из петербургских садов, поздней уже ночью, я видел скромную певичку Рыбакову. На маленькой сцене, среди ужинающей публики, она распевала модный тогда романс:

Нет, это не пройдет, нет, это не пройдет,

Нет, это не прой-де-ет!

Подкутившие саврасы[423] дерзко кричали ей в ответ:

— Пройдет, Рыбакова! Не сомневайся!

— Пройдет!!

В нашем кружке молодых астрономов стало после этого ходячим выражением:

— Рыбакова пройдет! Рыбакова прошла!

Своему другу В. В. Серафимову я поручил следить за появлением в «Правительственном вестнике»[424] приказа о моем назначении.

В начале июня получаю телеграмму:

— Рыбакова прошла. Серафимов.

Смысл был понятен; но дня через два, приехав случайно из дачи в город, я стал разыскивать «Правительственный вестник», чтобы самому удостовериться в действительности состоявшегося назначения. Но где в маленьком городке найти эту официальную газету? Говорят, она получается только в канцелярии губернатора.

Что ж, иду в канцелярию. Дежурный чиновник, наклонившись над местной газеткой, заставляет изрядно постоять перед ним. Потом делает вид, как будто вдруг меня замечает:

— Вам чего?

— Мне надо навести справку в «Правительственном вестнике».

Чиновник косится на мой простенький дачный костюм, к тому же еще запыленный с дороги беловатым налетом. Лениво тянет:

— Это — у самого правителя канцелярии…

— Так я хотел бы у него справиться.

Зевает во весь рот, отгоняя назойливую муху, которая упорно садится на его лоб.

— Кто вы… Как о вас доложить?

Гмм… Кто же я на самом деле? А ну-ка.

— Помощник начальника канцелярии наместника его императорского величества.

Чиновник широко открывает глаза. Смотрит пристально — видимо, мелькает сомнение — не шутник ли перед ним? Потом как сорвется с места… Бегом вверх по лестнице.

Эге, видно, я и на самом деле здесь стал нечто…

Через минуту вместе с ним вприпрыжку несется вниз по лестнице сам правитель канцелярии Лючев. Увидев мой скромный запыленный пиджак и дачную соломенную шляпу, Лючев в нерешительности останавливается; видно, и его берет сомнение:

— Что прикажете-с?

Смеясь, объясняю, в чем дело. Идем с ним в кабинет. Лючев быстро находит: действительно, назначение состоялось[425].

Лючев сразу проникается служебным почтением:

— Не будет ли вам угодно познакомиться с управляющим губернией? Нового губернатора генерала Трофимова еще нет, а губернией управляет вице-губернатор Березников.

Делать нечего. Назвался груздем, полезай… на роль «особы» для кавказской провинции.

Рыбакова действительно прошла…

«Потемкин»

Надо ехать в Тифлис. Неопределенность положения утомила, хотелось поскорее устроиться.

Приехали мы вместе с провожающими в Новороссийск; вечером я должен был сесть на пароход «Великий князь Алексей»[426].

В городе — переполох. Из уст в уста передается о чем-то совершенно фантастическом, невероятном… Будто бы в Черноморском флоте бунт, а с часу на час должен прийти в Новороссийск броненосец «Потемкин»[427], чтобы бомбардировать город.

Этому поверить было нельзя, но в чем же дело? Вспомнил я, что теперь я до некоторой меры «особа». Решил заехать к своему новому знакомому — управляющему губернией А. А. Березникову. Надо бы проститься, а если что-нибудь на самом деле есть, мне он, конечно, скажет.

Березникова я застал сильно взволнованным. Он показал мне секретную телеграмму: губернатор извещался о бунте броненосца «Потемкин» и о возможности прихода его в Новороссийск; необходимо принять соответственные меры.

Меры… — но какие? В Новороссийске только стоит местная воинская команда, несколько десятков или сотня солдат…

К вечеру собрались мы на пристани Русского общества пароходства и торговли. Ждем появления идущего из Феодосии парохода «В[еликий] к[нязь] Алексей».

Стоим, ждем… Час проходит за часом, а парохода все нет. Никогда так не бывало, ясно, что произошло что-то. Что же именно?

Волнуются собравшиеся на пристани пассажиры, волнуются и провожающие и служащие в пароходном агентстве:

— Нет, говорят, у нас известий! Пароход вовремя вышел из Феодосии. Уже давно должен быть здесь. Что-то случилось с ним в море!

Всматриваемся в даль, не покажутся ли из‐за Суджукской косы давно ожидаемые огни парохода.

Вот они, огни! Показываются. Однако они что-то слишком слабы. Не похожи на обычную яркую иллюминацию большого пассажирского парохода. Сейчас, впрочем, все может быть по-иному.

Огни приближаются. Однако пароход почему-то направляется не к нашей пристани, а к одной из соседних. Пароход ошвартовывается. Публика с нашей пристани несется с вещами туда.

Разочарование — это пароход другого, «Российского» общества[428], а не Русского общества пароходства и торговли. Небольшой пассажирский пароход, пришедший с юга, из Туапсе. Спешим узнать от него новости о «Потемкине». Но там вообще ничего не знают, и даже о самом морском бунте впервые узнают от нас же.

Возвращаемся на пристань, ждем. Уже прождали так около пяти часов.

От здания агентства, на берегу, бежит вдоль пристани служащий. Размахивает на ходу белой бумажкой:

— Телеграмма!

Мгновенно его окружает толпа. Служащий поднимается на бочонок, читает:

— Пароход «Великий князь Алексей», при выходе из Феодосии, был задержан в море взбунтовавшимся броненосцем «Потемкин», который отобрал у него весь уголь. «Алексей» должен был возвратиться в Феодосию, где снова грузится углем. По окончании нагрузки выйдет и будет в Новороссийске утром.

Поздней ночью двинулись мы обратно на Мысхако. Утомленная за день лошадь едва тащилась, большую часть пути шли пешком.

Небо было чистое, звездное. По ту сторону бухты, над хребтом Маркотх, поднималась яркая предрассветная Венера. Она была так ярка, что, в момент появления из‐за горы, мы ее приняли за яркий костер. Мелькнула даже мысль: не сигнальный ли это костер, зажженный для мятежного броненосца…

Часть II

КАВКАЗ

1. В революционном угаре

Приветствую тебя, Кавказ седой!

Твоим горам я путник не чужой;

Они меня в младенчестве носили

И к небесам пустыни приучили.

И долго мне мечтались с этих пор

Все небо юга, да утесы гор.

М. Ю. Лермонтов[429]

Администрация Кавказа

Кавказским горам также «путник не чужой», я приехал в Тифлис в июне 1905 года[430].

Только что отзвенели колокола, отзвучали литавры и бубны, под гром которых прибыл, весной 1905 года, на Кавказ царский наместник граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков[431]. Возвещенная им еще из Петербурга новая программа — доверие к кавказским национальностям — возымела бурное действие. Да и самое имя графа Воронцова было на Кавказе популярно благодаря наместничеству его дяди, графа М. С. Воронцова, который пользовался доброй славой и симпатиями населения.

Общественные организации устроили графу Воронцову-Дашкову очень торжественную встречу. Мимоходом это была и демонстрация протеста против предыдущего режима, введенного главноначальствующим на Кавказе князем Голицыным, который был ярким обрусителем. Воронцова-Дашкова встретили на улицах народные массы, бросали ему под ноги цветы… Престарелый граф — ему было уже под семьдесят — растрогался. И укрепился в мнении, что намеченная им линия поведения как раз и есть самая правильная.

Наместник создал вокруг себя помпу на образец высочайшего двора и создал также большое служебное окружение. У него уже был не один, как раньше при главноначальствующем на Кавказе, а три помощника наместника. По военной части помощником остался Я. Д. Малама, бывший и раньше помощником главноначальствующего. По гражданской части был назначен получивший к тому времени большую популярность в левой русской общественности Н. А. Султан-Крым-Гирей. Но совершенно неожиданно для всех граф Воронцов-Дашков создал должность еще третьего своего помощника — по полицейской части… На этот пост был им избран некий генерал Ширинкин, из дворцовых жандармов, личность никому ничего не говорящая и малоизвестная. Злые, быть может, языки рассказывали, будто он выдвинулся в дворцовых кругах тем, что при каком-то случае мужественно задержал лошадей, которые понесли кого-то из членов высочайшей семьи. В связи с этим назначением граф Воронцов-Дашков изъял из ведения гражданской власти всю полицейскую часть, подчинив ее непосредственно Ширинкину.

Этот генерал привез, в качестве своего правителя канцелярии, довольно известного тогда чиновника Департамента полиции М. И. Гуровича, считавшегося провокатором и носившего, для полицейских целей, личину марксиста. Фигура его была глубоко одиозная. Гурович об этом знал и прятался в тени. За все время его службы я встретил Гуровича только один раз — и впечатление было отвратительное. Вероятно, чтобы быть менее узнаваемым, Гурович перекрасил свои рыжие волосы в черный цвет и стал носить темные очки.

Все это вызвало общее удивление, особенно в связи с возвещенным наместником доверием к кавказскому населению. Доверие — доверием, а создается новая жандармская организация, какой не было и при «не доверявшем» туземцоеде князе Голицыне. Таких противоречий в административной тактике Воронцова-Дашкова бывало немало. Впрочем, в этом виде полицейская организация наместника просуществовала недолго: года полтора.

Собственно же гражданская администрация Кавказа имела центром в Тифлисе две канцелярии наместника и его совет.

Во главе обеих канцелярий стал привезенный Воронцовым-Дашковым из Петербурга Николай Леонидович Петерсон; раньше он служил помощником статс-секретаря в Государственной канцелярии[432]. У него были два помощника, вице-директоры: по гражданской канцелярии, обнимавшей управление Тифлисской, Кутаисской, Елисаветпольской[433], Эриванской, Бакинской и Черноморской губерний, Н. Н. Максимов; по военно-народной канцелярии, обнимавшей управление районами, населенными горцами, — именно Дагестанской, Карсской и Батумской областей, а также Закатальского и Сухумского округов, — пишущий эти строки.

Тифлисский террор

Революционное настроение в Тифлисе, развившееся с начала 1905 года, быстро нарастало. Январские события в Петербурге, социал-демократическое движение в Гурии, бунт в военном флоте на Черном море и пр. — встречали сильный резонанс в кавказской вообще, а особенно в тифлисской и бакинской рабочей среде. Социал-демократическая доктрина — тогда не было еще грани между меньшевизмом и большевизмом[434] — находила здесь удивительно восприимчивую почву.

Возникшее революционное течение было густо насыщено террором. Подстреливание или подкалывание должностных лиц, почти исключительно русского происхождения, — было делом обычным. Часто метались на улицах и бомбы. Был даже выработан особый местный тип бомб, называвшийся «авчальским». Неподалеку от Тифлиса, в Авчалах, долгое время существовала фабрика таких бомб.

В первые же дни, по моем прибытии, была брошена бомба в проезжавший по Ольгинской улице, между Габаевским переулком и Московской, разъезд казаков. Несколько жертв. Взрывами мостовая была разворочена, а в соседних домах и в мелких грузинских лавчонках, которые унизывали начало Ольгинской улицы, были выбиты стекла.

Главным образом, бомбы бросали в казаков. Естественно, что эти последние сильно озлоблялись охотой за ними, и всегда можно было ожидать контррасправы с их стороны.

Мишенью для покушений часто служили и городовые. Зазевается на посту — ему в спину несколько револьверных выстрелов, а то и бомба. Убийцы всегда при этом благополучно исчезали: прохожие их не преследовали[435].

Странная была тогда психология у масс и даже у интеллигентной публики. Никто, в сущности, не возмущался этими покушениями и убийствами. Революционный бред был так велик, что убийству полицейских и вообще лиц администрации чуть что не радовались, точно какой-то славной победе. Был какой-то массовый психоз. Помню, как-то на заседании родительского кружка, в присутствии многих педагогов и родителей, людей все интеллигентных, член окружного суда Сурин сказал:

— Моя совесть не может примириться с тем, что все радуются, когда подстрелят какого-нибудь рязанского или костромского мужика — только за то, что ради прокормления семьи он пошел служить городовым!

Все как-то невольно переглянулись — до того эти слова тогда показались парадоксальными, не созвучными настроению не только туземной, но и русской интеллигенции.

Под конец стали придавать к каждому постовому городовому по два солдата-гренадера или же ставили на посты по два городовых вместе. Они стояли лицами в разные стороны и следили только за тем, чтобы их самих не подстрелили; за порядком же на улице они уж наблюдать не могли.

С балкона своей квартиры[436], бывшей на склоне горы, я не раз видел внезапные яркие вспышки, а через несколько мгновений грохот. Это была охота с бомбами за кем-либо из полиции или из военных.

Антирусское настроение

Стимулом революционного движения на Кавказе была столько же агитация социал-демократов, сколько и просто антирусская агитация сепаратистических кружков, преимущественно грузинских. Из этих кружков вышел и пресловутый Сталин-Джугашвили.

На такой характер революционного движения на Кавказе в тифлисских «сферах» охотно закрывали глаза. Ведь наместник Воронцов-Дашков возгласил лозунг: доверие к туземцам Кавказа. Была ли здесь последовательность или простая слепота, но мер по пресечению русофобии в 1905–1906 годах вовсе не принималось. И активная русофобия расширялась не только в грузинской, но и армянской националистической среде. Если экономическим моментом в революции более интересовались рабочие круги, то антирусское движение захватывало и грузинскую интеллигенцию, и армянских коммерсантов, даже несмотря на то, что при режиме Воронцова-Дашкова армянская национальность была наиболее благоприятствуемой изо всех, не исключая и русской.

Для нас, старых кавказцев, это явление было неожиданным. Мы привыкли к тому, что русское общество воплощало в себе все кавказские национальности и различия между ними не делалось. Что же вызвало это русофобство? Суровый ли по отношению к туземцам режим князя Голицына? Или — слишком подчеркнутое, в ущерб русскому достоинству, доверие к туземцам режима Воронцова-Дашкова?

Русофобия замечалась на каждом шагу. Например, не во всех магазинах, даже самых лучших, бывало тогда возможно русским сделать какую-либо покупку, особенно, если зайдешь в военной форме (которую, между прочим, и мне приходилось носить). Войдешь — а магазин точно замер. Каждый из приказчиков чем-то вдруг оказывается необыкновенно занятым. Никто не подходит. А если обратишься к ним сам — не идут:

— Не могу. Занят!

Иным помогало, если рассердятся и накричат. Тогда вдруг оказывались свободные служащие. Но все же с нас, русских, брали особенно дорого и продавали кое-как, не позволяя выбирать: бери, мол, что дают!

Стало небезопасно русским и на улицах, особенно по вечерам: случалось, что подкалывали кинжалом или подстреливали, и это всегда сходило безнаказанно.

Почтово-телеграфная забастовка

Летом забастовала почтово-телеграфная контора, помещавшаяся тогда на Лорис-Меликовской улице[437]. Служащие конторы почти сплошь состояли из грузин и армян. Население Тифлиса осталось без писем и газет.

В интеллигентных кругах этой забастовке, в силу все того же психоза, очень обрадовались, даже в тех кругах, которые, казалось бы, призваны были совсем к иным чувствам.

Возле почтово-телеграфной конторы, на углу Лорис-Меликовской и Графской улиц, находилась тогда и военно-народная канцелярия наместника, которой я управлял.

Как-то, в рабочее время, слышу шум и даже рев, нарастающие на улице. Мимо канцелярии проходит многотысячная революционная манифестация. Идут выказать сочувствие забастовавшим почтово-телеграфным служащим. Впереди — это было еще новинкой — красные флаги и революционные плакаты. Манифестация останавливается против конторы, запрудив на далекое расстояние всю улицу.

Пришлось провести тревожный час. Нескольким тысячам революционно настроенной, попросту необузданной, толпы бьет в глаза большая вывеска с позолоченной надписью: «Канцелярия наместника его императорского величества по военно-народному управлению». Безответственная чернь могла из простого озорства забросать наши окна камнями. Чиновники канцелярии, вообще не выказывавшие большой храбрости, поукрывались в задних комнатах. Здесь было безопаснее, а в случае града камней можно было повыскакивать в окна — во двор, где помещалась типография окружного штаба. Приказал закрыть входные двери и, вместе с дежурным курьером, ждал, чем все кончится. Сошло благополучно.

Полицеймейстер Мартынов

В это тревожное для Тифлиса время полицеймейстером города был назначен жандармский ротмистр Мартынов.

Самый факт назначения начальником полиции в такое время жандарма, а не какого-либо либерального адвоката, вызвал в тифлисском обществе недовольство и вражду к новому полицеймейстеру.

Покушения на Мартынова посыпались градом: и бомбы, и револьверная стрельба…

Но как-то очень быстро недовольство Мартыновым прекратилось. Он стал завоевывать к себе общие симпатии. Эта перемена возникла прежде всего благодаря громадной личной храбрости, которую Мартынов проявлял при покушениях на него и по поводу которой стала создаваться легенда, а затем благодаря его самоотверженным стараниям сохранить при покушениях от опасности других, особенно женщин и детей.

Мартынов ездил по улицам в открытой пролетке, держа револьвер в руке и лишь прикрывая его портфелем. На скамье против него сидел телохранитель, также с револьвером наготове. Оба были увешаны револьверами и по бокам. Позади, в нескольких шагах, также в пролетке, ехали с винтовками в руках два казака.

Они быстро мчались, зорко всматриваясь в прохожих на тротуарах. И недаром — в них часто летели бомбы, не говоря уже о револьверных залпах. Такая охота за человеком теперь трудно себе вообразима. Если Мартынов оставался при покушении невредим или только легко ранен, он лично бросался догонять и ловить злоумышленников[438] или же старался помогать другим, случайно пострадавшим при взрыве бомбы. Покушавшиеся обыкновенно, если только не всегда, благополучно скрывались, так как их укрывали, и, во всяком случае, не выдавали, прохожие и очевидцы.

После нескольких месяцев такой службы Мартынов под конец был настолько изувечен, что его пришлось освободить от обязанностей полицеймейстера. После выздоровления, но уже полукалекой, Мартынов, повышенный чином, был назначен градоначальником в Баку[439]. Новая служба ему, однако, не удалась. Мартынов был назначен тогда черноморским губернатором, после Трофимова[440], но и здесь дело у него как-то не пошло.

Покушение на Армянском базаре

На Армянском базаре, неподалеку от нашей канцелярии, существовало тогда много ресторанов-духанов, с нависшими над улицами балконами. С этих балконов не один раз бросали бомбы в проезжавшие казачьи разъезды, а сами бросавшие, конечно, благополучно скрывались. Тогда было приказано полицией поставить на такие балконы со стороны улиц железные сетки.

Сидел я в канцелярии с пришедшим ко мне по какому-то делу адъютантом наместника Б. С. Романовским-Романько.

Внезапно раздались перекаты грохота. Ясно, что взорвались — одна за другой — несколько бомб.

Мгновенно, по устному телеграфу, мы узнали, что на Армянском базаре, с балкона духана, несмотря на железную сетку, брошены бомбы в проезжавший разъезд казаков. Несколько из них убито и ранено.

Но казаки в казармах бывали уже всегда наготове к такому нападению. Не прошло и двух-трех минут, как по Николаевскому переулку, идущему от дворца наместника к Армянскому базару, разъяренные казаки мчались в одних бешметах, многие без папах, но все с винтовками.

Вижу, что казаки избивают первых попадающихся им на глаза прохожих, если у них восточные лица. Бьют прикладами, бьют просто дулом винтовки.

Одного прохожего, по-видимому — мелкого торговца, казак сбил с ног прикладом против моего окна. Бьет лежачего дулом в грудь. Вот-вот приложится из винтовки, застрелит.

Открываю окно:

— Борис Степанович, — кричу выходящему из канцелярии Романовскому, — спасите! Вон — там!

Романовский подбежал:

— Как же ты, молодчина, такой славный казак, — начал он мягко, — бьешь невинного? Разве это по-честному, по-казацки? Ну, милый, брось его…

Казак посмотрел отуманенным взором. Рассмотрел, что пред ним подполковник. Не отдавая чести, в каком-то полусознании, бросил избиваемого и понесся дальше, на Армянский базар.

— Если бы я, — говорил мне потом Б. С. Романовский, — закричал на него, как офицер, казак бы, наверное, выстрелил. Он был в совершенном озверении!

От базара раздаются выстрелы и крики разбегающихся оттуда.

Прохожие туземцы спасаются, где кто может. Многие стучат к нам, просятся в канцелярию.

— Прикажете впустить? — спрашивает курьер.

— Впускайте!

Набежало несколько десятков армян и грузин.

В мой кабинет входит старший из чиновников, начальник отделения Усачев:

— Служащие канцелярии просят меня, Всеволод Викторович, передать вам их просьбу: всех туземцев выпроводить на улицу! Чиновники боятся, что в канцелярию ворвутся казаки и заодно с туземцами перебьют и их.

— Скажите чиновникам, если они боятся, что я всех спасающихся возьму в свой кабинет и один останусь с ними!

Усачев смутился и ушел.

А от Армянского базара все несется стрельба. Казаки стреляют направо и налево. Десятка полтора несчастных мушей (носильщиков тяжестей) забились от страху в спуск к какому-то запертому винному подвалу. Все они были перебиты. Но виновники покушения скрылись.

От озлобленных казаков бывало слышно:

— Мы знаем, кого надо пощелкать. Тех, которые в черных рубашках!

В черных рубашках щеголяла тогда зеленая молодежь из социал-демократов, рисуясь ими, точно формой. Вожаки старались не быть узнаваемыми.

Военное положение

В Тифлисе объявили военное положение[441]. По улицам стали ходить команды казаков, обыскивая подозрительных встречных.

Крупные казачьи разъезды останавливали на улицах экипажи, в которых, конечно, ехали как раз те, кто не имел причины избегать встречи с казаками. Проезжих задерживали, ощупывали, искали в карманах бомбы. Случалось, что, вместо бомб, казаки реквизировали портмоне или часы.

Кто выходил на улицу с бомбами или с револьвером, имел к своим услугам сколько угодно переулков и дворов, в которых заблаговременно мог укрыться: конский топот крупного разъезда был ведь слышен далеко впереди. Попадались разве только круглые дураки.

К вечеру все замирало. Если проезжал казачий разъезд, то гул конских копыт раздавался за несколько кварталов.

Полиция с постов понемногу исчезла; не было и дворников. Не революционные прохожие, особенно русские, вынужденные поздно выходить, пробирались теневой от луны стороной, прячась под карнизами домов.

Центральная власть никакой твердости не проявляла. Время от времени от имени наместника расклеивались убеждающие воззвания к населению, не дававшие никаких, конечно, результатов.

Была создана, ввиду тревожного времени, должность временного генерал-губернатора, и на нее был назначен престарелый генерал В. А. Яцкевич[442], бывший в ту пору командиром корпуса. Незавидною была роль такого генерал-губернатора. Он должен был от своего имени проводить в жизнь крутые меры, хотя, конечно, делалось это по санкции графа Воронцова-Дашкова. Ненависть населения за все стеснительные меры направлялась на генерал-губернатора. В частности, так было и с выносимыми по необходимости, время от времени, смертными приговорами, по крайней мере в два-три первых революционных года; позже санкционировал такие приговоры и сам Воронцов-Дашков.

Ни в чем заметно не проявлялась и деятельность полицейского управления наместничества, во главе с генералом Ширинкиным. И он сам, и Гурович совсем ушли в тень и предоставили выносить все на своих плечах второстепенным полицейским чинам. Говорили, кажется не без основания, что в управлении генерала Ширинкина фабриковались прокламации, которые затем преподносились Воронцову-Дашкову как отобранные будто бы при обыске. В такие прокламации включалось-де то, что нужно было для запугивания престарелого наместника и для доказательства необходимости существования этого полицейского управления.

Транспорт бомб

Жили мы тогда во втором этаже дома на Слепцовской улице. Как-то в осенние сумерки вышли мы с женой на балкон. Видим — странный кортеж: от Ольгинской улицы показались казаки с винтовками в руках, конной цепью окружающие вереницу фаэтонов. Казаки неистово кричат:

— Уходи с балконов!

— Закрывай все окна!

Пришлось исполнить приказ. Во всех домах спешно стали закрывать окна, с балконов сразу всех вымело. Было ясно, что иначе казаки стали бы стрелять. Смотрели в щелки окон.

Проследовал этот кортеж. В нем было десять-пятнадцать фаэтонов, с какими-то ящиками на мягких сиденьях. Кортеж проехал, но еще некоторое время доносились крики:

— Уходи с балконов!

Неподалеку, в районе Цхинвальской улицы, на окраине Тифлиса, полиции удалось открыть — должно быть, помогло предательство — тайную фабрику и склад бомб[443]. Склад был в одном из переулков, выходящих на эту улицу. В небольшом невзрачном домике была устроена двойная стена. В замурованном таким образом пространстве между стенами на полках было разложено около двух сотен заготовленных бомб.

Взломали фальшивую стену, забрали весь этот склад и повезли его на мягких рессорах за город, в арсенал, где затем бомбы были разряжены.

Неосторожность перевозки была очевидная. Взорвись одна бомба, по детонации взорвался бы и весь транспорт. Половина Тифлиса была бы снесена.

Голодовка

С лета в Тифлисе стал ощущаться, как тогда говорили, голод. Это проявлялось только в недостатке некоторых видов провизии: подвоз в город из деревни заметно уменьшился. Конечно, все это было пустяками, совершенно несравнимыми с теми голодовками, какие систематически создавал в России большевицкий режим. Однако с непривычки оскудение провизии на рынке давало себя знать.

«Голодовка» отражалась лишь в ограничении обычных меню. И казалось странным, что в клубах и ресторанах выбор блюд более ограничен, чем это бывало обыкновенно.

Уменьшение подвоза продуктов в Тифлис объяснялось революционизированием деревни. И крестьянство вовлекалось в движение. Особенно это было ощутимо в Горийском уезде. Здесь организовались настоящие красные сотни, производились ограбления помещиков, смещались власти. Тогда все это было еще новинкой.

Обывателям еще не приходило на мысль, как это делалось, начиная с 1917 года, — накоплять продовольственные продукты у себя на дому. И если по городу разносился слух, что где-нибудь на Навтлуге или в Авлабаре[444] что-нибудь подвезли, то масса народа устремлялась туда же за покупками.

Засилье революционеров

По мере роста революционного настроения в России, нарастало — но только по-кавказски, в преувеличенных тонах — такое же настроение и у нас. Революционные организации поднимали голову. С той поры прошло почти двадцать лет, плохо уже помнятся эти организации… Но в их числе были: социал-федералисты — грузинская национал-демократическая партия, объединявшая грузинскую интеллигенцию и буржуазию[445], и грузины социал-демократы[446]. Армянских организаций было две: «Дашнакцутюн», боевая революционно-националистическая партия, и «Гнчак» — армянские социал-демократы левого крыла, примкнувшие впоследствии к большевикам[447]. Кроме того, были и русские эсеры. По-видимому, эти партии между собою блокировались.

Революционные митинги становились все более обыденным явлением. Чаще всего они устраивались в пригороде Нахаловка, под открытым небом. Это было как раз в привокзальной территории, а железнодорожные служащие поставляли из своей среды многочисленные кадры революционных деятелей.

Но вот революционеры, расширяя свои завоевания, захватили и городскую думу. Ставши ее хозяевами, устроили здесь митинг. Однако, по распоряжению генерал-губернатора В. А. Яцкевича, митинг этот был разогнан военной силой. Произошло вооруженное столкновение, войска стреляли, и десятка полтора революционеров сделались жертвами стычки.

Поступил ли Яцкевич в данном случае самостоятельно? Зная закулисную тактику высшей кавказской власти, не сомневаюсь в том, что этот разгон был сделан с одобрения Воронцова-Дашкова. Официально же было объяснено, что все произошло по распоряжению генерал-губернатора.

В либеральных, а тем более в революционных кругах поднялся неистовый вопль негодования против В. А. Яцкевича. Казалось, что Яцкевич обречен на «казнь». Его спасли тем, что отстранили от генерал-губернаторства, чем будто бы давалось и известное удовлетворение левой общественности. Яцкевич уехал из Тифлиса в командировку, а когда через некоторое время возвратился, о митинге в городской думе, благодаря вихрю новых событий, было уже забыто.

Теперь, после Яцкевича, на жертву одиуму[448] был обречен, назначением временным генерал-губернатором, помощник наместника генерал Малама[449].

Подошла эпоха забастовок. Бастовали трамваи, железнодорожники, прекращалась торговля[450].

Между прочим, тайные силы, захватившие понемногу фактическую власть, распорядились прекратить в городе освещение. Фонари на улицах не зажигались. Мало того, этими силами было отдано распоряжение прекратить освещение и в частных квартирах.

И с этим распоряжением приходилось считаться, потому что в освещенные окна иногда неслись откуда-то, из невидимости, выстрелы. Распоряжение обходили тем, что по вечерам наглухо завешивали окна и тогда зажигали свет.

Электрическая станция не действовала, обходились керосином. Но и в нем начал ощущаться недостаток, и цены на керосин быстро росли.

С тяжелым чувством приходилось возвращаться домой по вечерам. Полная тьма, безлюдье. Шаги гулко раздаются по тротуару среди мертвой тишины, и испытываешь такое чувство, что из‐за темного угла или из каких-либо ворот вот-вот раздастся предательский выстрел.

Они и раздавались, хотя обыкновенно это бывало сведением личных или политических счетов, а не убийством вслепую.

2. После «октября» 1905 года

Да, хороши они, кавказские вершины,

В тот тихий час, когда слабеющим лучом

Заря чуть золотит их гордые седины,

И ночь склоняется к ним девственным челом.

Как жрицы вещие, объятые молчаньем,

Они стоят в своем раздумье вековом;

А там внизу сады кадят благоуханьем

Пред их незыблемым гранитным алтарем;

Там — дерзкий гул толпы, объятой суетою,

Водоворот борьбы, страданий[451] и страстей, —

И звуки музыки над шумною Курою,

И цепи длинные мерцающих огней!..

С. Я. Надсон[452]

17 октября

Солнечный осенний день 18 октября. Головинский проспект, несмотря на ранний час, унизан кучками молодежи. Кое-где цокают копытами по мостовой кавалерийские разъезды.

Возле первой мужской гимназии, на Розеновской уличке, особенно многолюдно. Митинг взволнованной молодежи. Кричат, точно стая разноголосых птиц.

Крупной рысью подъезжает драгунский разъезд:

— Разойдитесь!

Митинг отвечает ревом. Офицеру из толпы протягивают какую-то бумажку.

Офицер читает… Чем дальше, тем внимательнее… На лице недоумение. Возвращает. Команда.

Драгуны поворачивают, медленно удаляются. Им в спину — дикие крики восторга чернорубашечников и гимназистов.

Только дойдя до нашей канцелярии, узнал я, в чем дело. У меня на столе лежала агентская телеграмма, содержащая манифест 17 октября. Это ее, как вспомнил по внешности, из митинга молодежи протянули офицеру.

Все пошло в городе вверх дном! Головинский проспект и все главные улицы внезапно заполнились процессиями с красными флагами. Откуда их набралось вдруг такое количество… Впервые красные флаги несли совершенно открыто перед самым носом растерявшейся полиции и войсковых патрулей.

Против казенного театра, на Головинском, быстро устроили импровизированную трибуну. Оратор сменял оратора. Все это было новой диковиною! И гортанные голоса, уже не стесняясь, громили царский режим и правительство.

Толпа вызывает оперный оркестр. Прервав шедшую в опере репетицию, оркестр размещается на открытом балконе театра.

— «Марсельезу»!

— «Марсельезу»!!

Впервые в Тифлисе всенародно исполняется «Марсельеза». Еще и еще. Толпа, точно опьянев, все требует повторения.

Неугомонные манифестанты до самого позднего вечера ходили по городу с красными флагами — и целыми процессиями, и отдельными кучками.

Власти в этот день не существовало[453].

С самого раннего утра 19 октября все возобновилось, как и накануне. Опять толпы с красными флагами, опять ораторы на трибуне против казенного театра. Но состав толпы слушателей заметно изменился. Прежней демократической публики меньше, — как будто им это наводнение речей начало приедаться. Ораторов слушает случайная, прохожая публика. Много чиновников, солдат, разных мелких служащих.

Лица солдат — запечатленное недоумение. В их присутствии — безнаказанно и публично — поносят и царя, и правительство, тех самых, которых присяга повелевала им защищать от «внутренних врагов». Вот здесь — «внутренние враги»! А им сейчас все позволено.

К вечеру на следующий день разнесся слух, что на завтра готовится патриотическая контрманифестация[454].

Уже несколько времени назад зародились в Тифлисе крайние правые патриотические организации. Они были вызваны к жизни ходом кавказской революции, явно принявшей антирусский тон.

Патриотическая манифестация

На другой день 22 октября русская манифестация, после богослужения во «второй» миссионерской церкви близ вокзала, пошла по улицам Тифлиса. Многочисленная и внушительная. Впереди — царские портреты и национальные трехцветные флаги. За ними — толпы русских, разных возрастов, пола и общественного положения. Шло несколько тысяч. Процессию замыкали небольшие отряды казаков и солдат.

Тротуары густо заполнены народом. Грузинская и армянская публика смотрит на процессию косо, молодежь — с явною злобою. Русские, не принимающие участия в процессии, встречают ее сочувственно.

— Так было радостно, — слышал я после разговор, — увидеть свои, привычные флаги, после того как нам три дня мозолили глаза красной материей…

Процессия прошла по Верийскому спуску на Головинский проспект. Ее восторженно приветствовали у кадетского корпуса, и много кадет, вместе со своими воспитателями, присоединились к процессии. Она двинулась затем по Головинскому в направлении к дворцу наместника.

Здесь и произошло событие, подробности которого не были достаточно установлены. Власть, по тонким своим соображениям, фарисействовала и смягчала характер происшедшего. Туземная печать не только скрывала, но и подтасовывала события. То, что я пишу, основано на рассказах очевидцев, заслуживающих абсолютного доверия. Впрочем, уже в эмиграции, я встречал в воспоминаниях революционеров подтверждение излагаемому мною.

Когда процессия проходила мимо большого дома князя Мухранского, в котором помещался так называемый «бурдючный клуб» (тифлисское общественное собрание), с крыши этого дома посыпались выстрелы в процессию. Выстрелы также раздались из‐за ограды первой тифлисской гимназии, до которой дошла голова процессии.

Кто же стрелял отсюда? Это осталось до конца не выясненным. Однако за внутренней оградой не могли не быть гимназисты, если только это не были исключительно они.

Были и жертвы. Воспитатель кадетского корпуса был убит. Кадетам скомандовали ложиться на землю. Это их спасло. В процессии оказалось немало и раненых.

Испуганные манифестанты бросились врассыпную по боковым улицам. Но в это время — уже с крыш разных домов в окрестном районе — началась стрельба из револьверов. В такой обстрел попала, между прочим, и моя мать, укрывшаяся от выстрелов в канцелярии губернатора, на Чавчавадзевской улице. Факт стрельбы с крыш в манифестантов категорически отвергался туземной печатью, несмотря на значительное число очевидцев.

Казаки и солдаты, находившиеся в конце процессии, разъяренные — особенно казаки — производящеюся все время за ними охотой из‐за углов, бросились в дом Мухранского и в здание первой гимназии. И произошла трагическая расправа. В клубе и в номерах, помещавшихся в том же доме Мухранского, было перебито немало туземцев, притом совершенно невинных[455]. Иных убили, когда они мирно сидели в клубе за карточным столом. Расправились солдаты и в первой гимназии, куда они также ворвались. Несколько гимназистов было поранено, возможно — сплошь невинных. Ученик приготовительного класса Миша Цырульников, мальчик девяти лет, так испугался при вторжении солдат, что стал петь: «Боже, царя храни». Его прокололи штыком[456].

Виновники стрельбы обнаружены не были. Наивной мерой было поднятие над гимназическим тротуаром каменной ограды, из‐за которой стреляли. Ее повысили до полутора сажен или двух, чтобы из‐за нее нельзя было стрелять. Как будто события должны повторяться.

Армяно-татарская рознь

Тем временем на взбаламученном море кавказской общественной жизни начала расти и крепнуть другая распря, вековая и незатихающая, — распря между армянами и татарами.

В угаре событий трудно было проследить за тем, что послужило ближайшим поводом к ее возникновению. Она как-то возникла стихийно, сразу в нескольких местах Закавказья. Вероятно, ранее она парализовалась крепкою русской властью. Когда же эта власть сдала, распря стала развиваться, и только тогда она привлекла к себе достаточное внимание.

Непосредственные причины ее заострения остались невыясненными. Их было много, и за ними была историческая давность. То, что при нормальных условиях сдерживалось, теперь бурно выявилось наружу.

Курьезно, что уже в 1922 году, перед высылкою большевиками меня с семьей из Москвы, я прочитал в большевицкой «Правде» интересную для меня новость о том, что именно я «был правой рукой наместника Воронцова-Дашкова по организации на Кавказе национальных погромов»[457].

В течение почти полугода в разных местах Закавказья, особенно в Елисаветпольской и Бакинской губерниях, армяне и татары вырезывали друг у друга целые селения и часто вступали между собой в настоящие бои.

В самом Тифлисе также создалось положение войны между двумя частями города: Майданом, заселенным преимущественно татарами, и Сололаками — главной цитаделью армянского населения[458].

Стрельба раздавалась постоянно. Подстерегали друг друга из‐за забаррикадированных домов, подстреливали из‐за углов. Трупы убитых часто находили на улицах. Много их попадало в Куру…

Вспоминается картина дневного боя: на горных высотах, вблизи Ботанического сада, расположились армянские пикеты. И по дымкам и доносящимся выстрелам видно, что ведется непрерывный обстрел татарской части города.

Расхлябанная власть ничего не могла поделать с этим взаимным уничтожением горожан Тифлиса.

И здесь произошло удивительное событие.

Вооружение социал-демократов

В самый разгар армяно-татарской резни к графу Воронцову-Дашкову является делегация от социал-демократов:

— Вы, власть, с армяно-татарской резней в Тифлисе не справитесь. А мы, организованная социал-демократия, с нею, конечно, сладим! Но нам для этого надо иметь оружие, а у нас его нет. Прикажите выдать нам одну хотя бы тысячу военных винтовок!

Граф Воронцов-Дашков действительно приказал выдать им из арсенала просимое оружие, с соответственным количеством патронов, под расписку кого-то из их вожаков; распискою давалось обещание впоследствии возвратить оружие.

И вот — Тифлис оказался в вооруженной власти будущих большевиков и меньшевиков. Подмастерья, аптекарские помощники, мелкие приказчики и ремесленники, мальчики для посылок в лавках, лакеи-бичо[459] из духанов и прочая социал-демократическая молодежь, побросав свои занятия, выплыла вдруг на божий свет, вооруженная до зубов. Захватили почти все извозчичьи экипажи — фаэтоны, расселись в них по 4–5 человек, с винтовками в руках, готовые каждый момент стрелять. Для пущей острастки выставляли напоказ руки с патронами между пальцами, чтобы немедленно перезарядить ружья.

Социал-демократы ходили по улицам и пешком, вооруженными группами, обвесивши себя через плечо или вместо пояса гирляндами из нанизанных на веревки патронов. Ходили также по дворам и домам, наводя суд и расправу по разным мелким происшествиям. Повыставляли свои посты и на улицах, и в окрестностях города.

Сначала это сказочное событие поражало и даже забавляло своей новизной. И это тем более, что социал-демократы, в сознании своей власти, вели себя довольно мило, когда к ним обращались за помощью. Вместо: «Позовите городового!», говорили: «Позовите социал-демократа!»

Социал-демократ приходил, прикрикивал на пьяного кинто или иного нарушителя порядка, и ему подчинялись. Говорили: «Эй, господин социал-демократ!»

Дня через два это стало уже мозолить глаза. К тому же армяно-татарская резня от вооружения социал-демократов в Тифлисе не только не прекратилась, но даже и не уменьшилась.

Протесты

При каких условиях произошло вооружение социал-демократов?

Когда эта мера стала достаточно одиозной, возбуждая негодование, по городу распространилась молва, что на нее склонил наместника его помощник по гражданской части Н. А. Султан-Крым-Гирей. Этот факт возбудил в русских кругах, особенно среди военных, большое возмущение против Н. А. Его обвиняли не только в попустительстве туземным революционерам, но и в прямом предательстве. Султану не шутя стала угрожать личная опасность.

Сам Н. А. на разговоры по этому поводу упорно отмалчивался, но его жена, Поликсена Ивановна, мне рассказывала, со слов мужа, что все это было создано жандармским генералом Ширинкиным. Именно он посоветовал графу Воронцову-Дашкову выполнить желание социал-демократов. Когда же неосторожная мера вызвала в военных кругах возмущение, агенты Ширинкина распространили слух, будто она была внушена наместнику Султаном.

Справедливость этой версии подтвердил мне и тифлисский вице-губернатор[460], бывший свидетелем приема социал-демократической делегации и всего с этим делом связанного.

Возмущение в среде офицерства тифлисского гарнизона быстро нарастало. В помещении окружного штаба, с явным нарушением дисциплины, явочным порядком собрался митинг всего тифлисского офицерства. О том, что происходило на этом, закрытом для посторонних, собрании, рассказывали сдержанно и неохотно. Было, однако, слышно, что особенно взволновались молодые офицеры. Они наговорили неприятных вещей начальству и, между прочим, без вины виноватому генералу Маламе как старшему среди них.

От имени собрания главнокомандующему, то есть тому же Воронцову-Дашкову, было предъявлено требование о разоружении социал-демократов. Настроение офицерства было таково, что можно было опасаться насильственного переворота — смещения и даже ареста самого Воронцова-Дашкова, если бы это требование не было исполнено.

Но граф Воронцов-Дашков, конечно, уступил.

В то же время среди социал-демократов произошел и другой еще факт. Пытаясь все-таки навести порядок между враждующими армянами и татарами, группа социал-демократов сама попала под перекрестный огонь. Кого-то в их среде ранило. Это уже их не устраивало.

Зная о настроении военных, они поспешили через делегатов сообщить наместнику, что их мирная миссия не увенчалась успехом и что поэтому они сами от нее отказываются.

Ружья они возвратили, однако с большой утечкой. Сотни две винтовок прилипли к социал-демократическим рукам. На это посмотрели сквозь пальцы[461].

Расширение смуты

Армяно-татарская распря в Тифлисе все увеличивалась.

Стали ходить слухи о предстоящем в городе всеобщем разграблении и поджоге домов.

Говорили также, будто в Борчалинском уезде формируются татарские силы, насчитывающие десятки тысяч человек, готовящиеся прийти на помощь татарскому населению Тифлиса. Слухи эти были не совсем лишены основания. Кавалерийские разъезды задерживали за пределами Тифлиса вооруженных татар, стремившихся пробраться в город.

Ночи были особенно тревожны.

Вера в возможность ночного татарского погрома с резней была настолько крепка, что повсюду готовились к защите. Готовились к нападению и мы; заделали драгоценности и запас золотой монеты в мягкую скамеечку к дивану, чтобы, в случае ночного бегства, легко унести ее с собой. Были заготовлены и узлы с нужнейшим запасом одежды и белья, чтобы с ними бежать в случае общего пожара города или резни.

Пустились на подсказанную кем-то маленькую хитрость: на всех подоконниках на улицу заготовили белые бумажки, чтобы, в случае погрома, быстро налепить их на стекла: квартира будто бы сдается внаем, следовательно, пуста; нечего и грабить.

Ввиду паралича власти и полного отсутствия по ночам на улицах терроризованной полиции, в разных частях города была организована самооборона. Организовали ее и мы — в районе Анастасьевской, Каргановской и Слепцовской улиц на Вере[462]. От каждого дома обязан был являться вооруженный мужчина. По сменам, отрядами в 8–10 человек, вооруженные кто револьвером, а кто холодным оружием, ходили мы всю ночь напролет в охране.

Так продолжалось несколько ночей. Были мелкие инциденты, серьезных столкновений в нашем районе не произошло.

В других районах бывало и хуже. Самым опасным было появиться вечером на улице с жестянкой керосина. Не разбирались иной раз в том, не несется ли керосин для домашних надобностей. На всякий случай задержанного с керосином здесь же расстреливали.

Власть

Власть, с наместником во главе, продолжала оставаться в параличе. Военные круги требовали решительных мер, но власть применить боялась. От имени наместника после 17 октября расклеивались воззвания, которые составлял директор его канцелярии Петерсон. Он писал очень мило: «Неограниченной свободы вообще не бывает. Всякая свобода должна быть ограничена там, где она начинает стеснять свободу другого…»

Это читалось, но воздействия не оказывало: кот Васька слушал, да ел. Революционное настроение нарастало.

Выступала и губернская власть, не всегда, впрочем, удачно. Воронцов-Дашков отличался неумением, за редкими только исключениями, выбирать губернаторов; точнее, он их назначал не по выказанным административным качествам, а по симпатиям своей жены и влиявшего на него ближайшего окружения. Тифлисским губернатором им был избран барон Рауш фон Траубенберг, человек в сущности и не плохой, но администратор совсем слабый. Крупный грузный мужчина, когда-то красивый. Должно быть, в молодости ему много наговорили о красоте его глаз.

Рауш разъезжал со своим правителем канцелярии по городу и выступал на митингах. В ту пору было принято, как и при второй революции, во всем находить провокацию власти.

Приехал Рауш фон Траубенберг на митинг, собравшийся на Армянском базаре. Слушает — бранят администрацию за провокацию. Губернатор поднялся и говорит митингующим кинто (грузинским простолюдинам)[463]:

— Вам все говорят о провокации… Но посмотрите на мои глаза! Разве они похожи на глаза провокатора?

В толпе захохотали:

— Ва! Смотры, пожалыста, ево глазы!

— Какой красывый глазы! Скажы, пажалыста!

«Его глаза» в «глазах власти» порядочно скомпрометировали барона Рауша. Он вскоре должен был покинуть свой пост[464].

Но по мере того, как крепла власть в России, становилась тверже и власть на Кавказе. Правда, террористические акты не прекращались, но они становились более редкими.

Одним из серьезнейших актов террора, уже в 1906 году, было убийство начальника штаба Кавказского военного округа генерала Грязнова. Он считался душой военной оппозиции, настаивавшим пред графом Воронцовым-Дашковым на энергичных мерах. Генерала подстерегли на Барятинском подъеме и бросили в него бомбу. Грязнов был смертельно ранен. Но и убийцу — кажется, его звали Джорджиашвили — догнали казаки, когда он бежал чрез Александровский сад[465], и прикончили[466].

Позже, уже во время большевизма, сцена убийства Грязнова воспроизводилась в кинематографах. Фильм этот демонстрировался и в Москве[467], а на рекламных плакатах убийца восхвалялся, как партийный герой.

Убитый Грязнов оказался сильнее живого. Убийство это переполнило, наконец, чашу мягкосердия престарелого главы кавказской власти. Борьба с террором и революцией повелась энергичнее, и это дало свои плоды.

Кавказская школа

Высших учебных заведений на Кавказе тогда еще не было. В средней же школе зеленая молодежь, почти сплошь состоявшая из грузин и армян, принимала в революционном движении и в терроре деятельное участие. Ученики волновались, собирались на революционные митинги и по отдельным школам, и совместно.

Объектами террора стали, конечно, нелюбимые учителя. Их ученики держали в постоянном страхе, и к этому были основания. Произошло несколько случаев убийств и поранений гимназического начальства. Учениками были убиты инспектор гимназии Иванов в Баку, учитель математики Храпко в Эривани, инспектор городского училища Прокофьев в Тифлисе… Были насквозь прострелены директора гимназии и реального училища в Кутаисе — Леонтьев и Глушков[468]… Был избит палками на Армянском базаре в Тифлисе учитель физики Мелик-Ахвердов, сошедший после этого с ума и вскоре умерший… Бывали случаи, когда во время экзамена или спрашивания уроков ученики показывали преподавателю из-под полы револьвер. Учителя бледнели — где уж здесь ставить неудовлетворительный балл.

Попечитель учебного округа М. Р. Завадский растерялся и испугался. Совершенно не показывался в учебных заведениях, а управлял округом из кабинета, подставляя под расправу подчиненных педагогов. Последние делали из примера начальства соответственные практические выводы.

Появились среди педагогов учитывающие момент. Либеральничали, заискивали перед учениками. За это они получали от учащихся овации и, как люди «тактичные» и «умеющие ладить с учениками», — продвигались по службе.

Под конец стали говорить о необходимости заменить М. Р. Завадского другим лицом. Мне к этому вопросу пришлось иметь прикосновение, о чем скажу дальше. Но его уход состоялся много позднее, и заменен он был не слишком удачно.

Директор коммерческого училища Я. О. Сватош показывал мне полученную от учеников анонимную записку: «Убьем! Не пожалеем для вас „бомбию“!»

На письме была нарисована разрывающаяся «бомбия» и гроб.

В провинции

Бурлила революцией и провинция. В Баку было не лучше, а иногда даже хуже, чем в столице Кавказа, и по остроте террора, и по взаимной резне татар и армян. Армяно-татарская бойня разрослась в Елисаветпольской, в Бакинской, а отчасти и в Эриванской губерниях. В Тифлисской и Кутаисской губерниях посоздавались красные десятки и сотни, грабившие помещиков и нападавшие иногда на представителей власти. В Черноморской губернии не было заострения национального вопроса, но там грузинские деятели пытались создать чисто революционное движение. В Сочи, например, они захватили власть в городе, но, когда подошел к Сочи миноносец, революционеры в полной панике бежали в горы.

В районе военно-народного управления, заселенного горскими народами — мусульманами, было много спокойнее, особенно в Дагестанской и Карсской областях. Здесь революция отражалась только в одних городах.

Батумская область была под сильным влиянием соседней, наиболее мятежной, Кутаисской губернии, и гурийцы с мингрельцами вносили революционный дух в среду родственных им по крови мусульман-аджарцев[469], особенно же в рабочую среду Батумского порта.

Под таким же влиянием мингрельцев и имеретин[470] находился и Сухумский округ. В нем революционная вакханалия сильно разыгралась. Доходило, например, до того, что в Гудаутах местная полицейская стража, во главе с начальником участка Гавриловым, сама ходила с красными флагами по городу. В Самурзакани полицейский чиновник Кежерадзе сдал оружие полицейской стражи революционерам. В самом же Сухуме образовался центр по искусственному огрузиниванию этого округа, коренным населением которого являются абхазцы, но не грузины. Для этого прежде всего надо было парализовать русское влияние. Здесь действовала русофобская тройка: епископ Кирион, впоследствии удаленный властью из округа, но ставший при второй революции выборным экзархом закавказской церкви; слышал я, что под конец он застрелился, будто бы удрученный развившейся у него, не подходящей для высшего церковного лица, болезнью[471]; затем — городской голова князь Н. К. Тавдгиридзе и еще высший представитель административной власти начальник округа князь Л. Г. Джандиери, впоследствии удаленный со службы в результате моей ревизии.

В Закатальском округе было бы относительно спокойно, если б не состоялся перевод сюда морского батальона, составленного из мятежных матросов Черноморского флота. Батальон этот принес в чуждые ему горы свой матросский революционный дух.

Таким образом, на Кавказе, не считая казачьих областей, смешивались в одно: чисто революционное движение эсеровского характера; зачатки большевизма, вносимого социал-демократами; застарелая национальная распря между армянами и татарами; антирусский сепаратизм, по преимуществу картвельский (грузинский) сепаратизм; пользовавшийся смутой чистый бандитизм.

Одним из виднейших проявлений этого последнего было ограбление между Сухумом и Очемчирами парохода «Цесаревич Георгий». Шайка мингрельцев, севшая под видом пассажиров, в пути, вечером, завладела пароходом, ограбила все, что было можно, и высадилась на пароходных шлюбках на пустынном берегу близ Очемчир[472]. Шайка скрылась, очевидно, в Кутаисскую губернию, а посланные вдогонку полицейские и военные команды вернулись ни с чем.

Высшей властью в этом громокипящем революционном котле был престарелый и старчески благодушный, хотя и с придворным лукавством в крови, Воронцов-Дашков, все еще ставивший краеугольным камнем системы управления — доверие к туземному населению. Спору нет — многие туземцы персонально в полной мере оправдывали такое доверие, и они духовно слились с русской культурой. Но этого нельзя было бы сказать о массах закавказского населения, как то и оправдалось при большевицкой революции. Надежнее других, в смысле лояльности к России, были мусульманские народы, поскольку их не захватывала панисламистская агитация, никогда не замиравшая и поддерживавшаяся эмиссарами из Турции, и эта лояльность особенно замечалась в среде горцев. Менее надежными были татары, еще менее — армяне. Совсем ненадежными были народы картвельские[473]: грузины, имеретины, мингрельцы и гурийцы.

Злая, но остроумная и правдивая карикатура на правителя Кавказа была напечатана в «Новом времени», и она получила популярность в России: на гребне Кавказа восседает под дождевым зонтиком граф Воронцов-Дашков; у ног его — густая пелена облаков, скрывающая весь Кавказ; граф на карикатуре уверяет: «Сверху все виднее!»

С конца 1905 года и в течение 1906 — администрация Кавказа, следуя общеимперской политике, начинает завоевывать свою законную власть. Период расхлябанности кончается.

Происходит увлечение назначением временных генерал-губернаторов и объявлением военного положения. В ход пошли многие генералы, а иногда и полковники. Иные назначались на отдельные губернии и области, другие — только на уезды.

Эти генерал-губернаторы часто бывали безграмотными в законах, но решительными в действиях. Коллизии их с законом становились столь частыми, что им стали придавать правителей канцелярии из числа более опытных чиновников канцелярии наместника.

Губернатор Старосельский

Начавшееся весной 1905 года гурийское революционное движение распространилось затем на всю почти Кутаисскую губернию.

Одним из первых крупных назначений Воронцова-Дашкова, еще из Петербурга, было призвание на пост кутаисского губернатора социал-демократа, старшего агронома кутаисского управления государственными имуществами Владимира Александровича Старосельского[474].

Как могло случиться, что при монархическом режиме социал-демократ был назначен губернатором? Молва приписывала это назначение рекомендации со стороны помощника наместника Султана-Крым-Гирея. Возможно, что Н. А. действительно сделал эту ошибку. Но другие осведомленные лица говорили мне, что Старосельский сам сделал себе эту карьеру, благодаря большой развязности. Будто бы он явился в Петербурге к Воронцову-Дашкову и его окружению и сам себя рекомендовал на этот пост, обещая прекратить в губернии революцию, благодаря своей широкой популярности в среде населения.

Последнее было в известной мере справедливо. Кутаисская губерния наполнена мелкими виноградными хозяйствами, и эти виноградники сильно страдали от филоксеры. Старосельский был специалистом по разведению американской лозы, стойкой против филоксеры, и он заведовал показательным питомником по виноградарству в Кутаисской губернии. Разводя американскую лозу, снабжая ею мелкие виноградные хозяйства и избавляя таким способом виноградарей от разорения их филоксерой, Старосельский действительно приобрел некоторую популярность среди населения.

Когда авантюра со Старосельским окончилась крахом, на него валили все, что хотели. Но в обществе ходил смутный слух о том, будто Старосельский не был изменником, обманувшим доверие, а что он действовал по программе, утвержденной самим Воронцовым-Дашковым. Говорили еще, что этот факт замалчивается для охранения престижа наместника. Однако правду мало кто знал.

Мне эта правда была известна. Я имел в руках подлинный доклад Старосельского, в котором он излагал свою программу управления Кутаисской губернией. Старосельский писал, что он будет допускать свободу собраний, митингов, слова и все прочие свободы, которыми характеризовались устремления революционеров. Предусматривалась этим докладом и красная народная организация: десятков, сотен и т. п.

На этом докладе действительно имелась подпись графа Воронцова-Дашкова об утверждении программы.

Старосельский въехал в Кутаисскую губернию на поезде, паровоз коего был разукрашен красными флагами. «Революционный народ» его горячо приветствовал, и губернатор стал осуществлять свою программу, с помощью избранного им на пост вице-губернатора своего единомышленника Кипшидзе.

Пошла в губернии революционная вакханалия. Получился полный скандал, и он длился несколько месяцев.

Рассказывались анекдоты; например, будто городовой-мингрелец стоит на посту, когда проезжает мимо губернатор; городовой сначала отдает ему честь, а затем по-товарищески кричит:

— Гамарджоба, Волода! (Здравствуй, Володя!)

Года полтора спустя, при ревизии Сухумского округа, я получил указания на то, что вице-губернатор Кипшидзе, во главе конной революционной команды, приезжал в пограничные с Кутаисской губернией селения Сухумского округа и произносил здесь революционные агитационные речи.

Шумная молва о происходящем в Кутаисской губернии облетела не только Кавказ, но и Россию. Об этом кричала и столичная печать. Но наместник не принимал или не чувствовал себя вправе принимать соответствующие меры.

Особенно остро реагировало на происходящую вакханалию офицерство кутаисского гарнизона. Началась глухая пока борьба гражданской и военной власти.

Внезапно в офицерском собрании появляется новое, никому не известное лицо, в мундире капитана гвардии. Обращается к офицерам:

— Я — флигель-адъютант его императорского величества такой-то! Государю императору стало известно о безобразиях, происходящих в управлении Кутаисской губернией. Его величеству благоугодно было командировать меня в секретном порядке, чтобы узнать на месте истину. Я уполномочен также государем принять, в случае необходимости, надлежащие меры.

Истину я узнал! Теперь, господа офицеры, предлагаю вам помочь мне исполнить волю его величества!

— Ураа! Уррааа!!

Сопровождаемый офицерами и казаками, флигель-адъютант отправляется в дом губернатора.

Разговор короткий:

— Старосельский! Требую, чтобы ты в течение суток совсем выехал из губернии.

Слышишь? Иначе — я тебя повешу!

Гул одобрения со стороны военных спутников.

В тот же вечер Старосельский выехал в Тифлис искать защиты у наместника. Защиты этой он не нашел и обратно в Кутаис уже не вернулся[475].

В эту пору я впервые познакомился со Старосельским. Высокий, сутулый, с сильно торчащими ушами, в очках, он произвел впечатление только весьма посредственного человека.

Поговорили о предании Старосельского суду, но это оказалось трудным и щекотливым делом. Потеряв службу, Старосельский уехал в Париж, где стал фотографом. Говорили, что его дела пошли недурно. Через несколько лет он умер[476].

Одновременно с отъездом Старосельского из Кутаиса исчез из города и флигель-адъютант, исчез так же таинственно, как и появился. Долгое время даже не знали, кто он такой. Впоследствии расследование выяснило, что это был самозванец, военный фельдшер. С горизонта он исчез окончательно.

В Кутаисскую губернию после Старосельского был отправлен генерал-губернатором Алиханов-Аварский. Этот боевой генерал суровой рукой, несмотря на постоянную охоту за ним с бомбами, стал выводить революцию. Покушения долго не удавались. Но через несколько месяцев, когда Алиханов был уже на другом месте, в Александрополе, разрывом брошенной в него бомбы был убит и сам Алиханов, и случайно ехавшая с ним в экипаже жена генерала Глебова[477].

Драма Эриванской площади

Политический террор на Кавказе постепенно замирал. Подстрелы и бомбометания еще продолжались, но они чаще применялись к экспроприациям, чем к политическим убийствам.

Первая революция, в самом ее начале, отозвалась с Кавказа особенно громкой нотой в виде восстания в Гурии[478], прозванной в свое время по этой причине «авангардом русской революции». Закончилась же эта революция также раздавшимся с Кавказа особенно громким аккордом, в виде знаменитейшей из экспроприаций — ограблением в Тифлисе, на Эриванской площади, транспорта денег Государственного банка. Этот, к несчастью удавшийся, грабеж дал средства будущим большевикам просуществовать и даже расцвести за границей вплоть до времени, когда Великая война позволила им выступить и стать хозяевами несметных богатств России.

В один из светлых летних дней, в средине июня 1907 года, шел я в одиннадцатом часу утра через Эриванскую площадь, направляясь на службу в военно-народную канцелярию наместника, которая тогда была уже переведена на Сергиевскую улицу в Сололаках.

На площади было много народа. У здания, в мавританском стиле, Тифлисской городской думы стояло на бирже около десятка извозчичьих фаэтонов. Здесь же расположился на охране спешенный казачий разъезд, с привязанными к коновязи лошадьми. Трамваи со звонками проносились по площади. Нарядная публика пересекала площадь, направляясь к излюбленному женщинами караван-сараю. Деловые люди спешно шли с портфелями по тротуарам. Была обычная обстановка Эриванской площади в такое время дня, и ничто не предвещало, что площадь и ресторан «Тилипучури», помещавшийся в подвальном этаже караван-сарая, уже заняты людьми с бомбами и револьверами.

Позади показались верховые казаки. Это был маленький конвой, окружавший два экипажа, везших деньги из почтово-телеграфной конторы, расположенной на Лорис-Меликовской улице, в тифлисское отделение Государственного банка, которое помещалось в Сололаках же, поблизости от Эриванской площади, на Фрейленской улице. В передней линейке ехали с деньгами в железном ящике двое чиновников банка; во втором, в фаэтоне, — два вооруженных солдата стрелка.

Едва я прошел шагов двадцать от угла, где помещался магазин Сегаль, по Сололакской улице, как раздался необычайно сильный, оглушительный взрыв. Такого сильного взрыва, при бомбометании, я никогда раньше не слышал. Затем — один за другим — еще несколько взрывов… И началась от площади прерывистая стрельба, заглушаемая время от времени новыми взрывами бомб.

Остановиться в этой адской обстановке было нельзя. От площади, по Сололакской улице, уже неслась в дикой панике толпа, увлекшая и меня. По улице неслись вскачь пустые фаэтоны. Панику эту в первый момент я объяснил себе тем, что в казачью команду, стоявшую у думы, бросили бомбы, как это в Тифлисе бывало неоднократно. В таких случаях и казаки открывали стрельбу, наудачу, и разумным людям лучше всего было спасаться.

На Сергиевской улице, куда я добежал, толпа разредела, здесь опасности от случайной пули уже не было. Начали подбегать пришедшие в себя прохожие, в канцелярии заговорил телефон. Тотчас же стало известно, что близ угла Эриванской площади первая бомба, та, что обладала оглушительной силой, была брошена в кортеж Государственного банка. Откуда? Одни говорили, будто с крыши находившегося на этом углу многоэтажного дома, принадлежавшего князю Сумбатову; другие думали, что это последовало из‐за двух толстых телефонных столбов, поставленных один близ другого на тротуаре, как раз против магазина Сегаль. За этими столбами легко было укрыться бросившему бомбу от осколков. Возможно, что было и то, и другое с разными бомбами. Малочисленная военная охрана кортежа частью была перебита или ранена, частью была унесена лошадьми. В то же время были брошены бомбы и в спешенный казачий разъезд у городской думы. Лошади взбесились, стали метаться на привязях, и казаки прежде всего бросились успокаивать коней.

Тотчас за первыми бомбами, как затем выяснилось, неизвестными лицами открылась стрельба на площади, а, должно быть, для увеличения паники, время от времени продолжались взрывы бомб. Паника создалась действительно необыкновенная — даже для того времени.

Затем выяснились еще и другие подробности. Первым же взрывом чиновники были выброшены из экипажа, а лошади понесли линейку, вместе с денежным ящиком. В них была брошена новая бомба… Подъехавший в пролетке «офицер» выскочил, схватил баул с деньгами из обломков линейки и помчался через Армянский базар, стреляя из револьвера по сторонам[479].

Жертв этой экспроприации было много — насчитывалось около полусотни убитых и раненых. Было похищено, как тогда утверждали, около полумиллиона рублей. На самом деле, их было похищено вдвое меньше. Для транспорта Государственного банка это было немного. При подобных пересылках кредитные билеты мелких купюр не регистрировались по номерам, но крупные купюры по 500 рублей, так называемые «Петры», записывались. Благодаря этому стало известно, какие именно нумера пятисотрублевых билетов были экспроприированы. Впоследствии стало поэтому возможным установить не только в России, но и за границей надзор за попыткой предъявления их к размену. Насколько помню, в Париже был задержан при сбыте ограбленных «Петров», но вскоре отпущен — Литвинов, впоследствии комиссар иностранных дел в большевицком правительстве[480].

Когда гром прогремел, были приняты особые меры по охране при перевозке денег Государственного банка. Кортеж сопровождала полурота солдат, а вокруг ехало еще цепью, охватывающей на расстояние целого квартала кортеж, полсотни казаков. Они сгоняли на далеком расстоянии от денег всех с пути, но все это было запоздавшей мерой.

Много лет спустя стало известно, что экспроприация с ведома и одобрения Ленина, жившего тогда в Финляндии, была организована Сталиным-Джугашвили, его ближайшим сподвижником Тер-Петросьяном, прозванным Камо[481], и Цинцадзе. Это Камо, переодетый офицером, под фамилией кн. Дадиани, привез из Финляндии от Ленина взрывчатые вещества, и он же, также в офицерской форме, увез с Эриванской площади деньги, выхватив их из дымящейся после взрыва банковской линейки.

Как рассказывали впоследствии тифлиссцы, Камо или Тер-Петросьян был в 1922 году, когда он, сильно выпивший, возвращался по Головинскому (или на Верийском спуске) на велосипеде, убит при своем столкновении с советским грузовым автомобилем. Сталин, в отместку за своего друга, приказал расстрелять несчастного шофера.

В свое же время поиски полицией как участников ограбления, так и похищенных денег, — никаким успехом не увенчались. И только впоследствии, благодаря печатным повествованиям самих экспроприаторов, стало известно, что деньги были спрятаны в диване на квартире директора Тифлисской метеорологической обсерватории[482], пока не были впоследствии отвезены Ленину.

Сколько раз бывал я в эту пору у директора обсерватории Стефана Владиславовича Гласека, болезненного сутулого поляка, с самыми длинными в Тифлисе усами… Сидел, вероятно, на этом самом диване, в то самое время, когда там были спрятаны эти деньги…

Но кем спрятаны? Полагаю, что одним из грузин — сторожей обсерватории, тайным большевиком.

О таком месте хранения этих денег действительно трудно было догадаться.

3. Служебная обстановка

Первые шаги

Старое двухэтажное здание на Лорис-Меликовской улице. Стены облупились, окна маленькие…

Здесь, в нижнем этаже, помещается канцелярия наместника по военно-народному управлению. Дом принадлежит окружному штабу, и в верхнем его этаже помещается штабная типография. По-видимому, военно-народная канцелярия пребывает здесь еще от легендарных времен покорения Кавказа. Полный контраст с поместительной и даже нарядной гражданской канцелярией наместника, помещающейся на улице Петра Великого.

Сюда привел меня знакомить с подчиненным отныне мне учреждением коллега мой, вице-директор гражданской канцелярии Н. Н. Максимов. Неприятный это тип — невысокий, худощавый человек, с вьющимися русыми волосами и бородою, с хитрыми и наглыми глазами — особенно, когда они направлены на женщин, — прикрытыми темным пенсне. При деланной улыбке открываются гнилые, частью совсем, черные зубы.

Максимов в этот момент заменял директора канцелярии Петерсона, разъезжавшего с наместником по Кавказу.

В канцелярии — только три рабочих помещения, не считая полутемных комнат. В них помещались два отделения собственно канцелярии и сословно-поземельная комиссия. Всего — около двух десятков служащих, облаченных в мундиры военных чиновников.

Встретили меня подчиненные не слишком заботливо, даже кабинета не подготовили.

Стал знакомиться и со служащими, и с делами.

Во главе первого, административно-хозяйственного, отделения стоял Владимир Андреевич Усачев. Уже пожилой, в солидном чине статского советника, прошедший основательную служебную школу, способный человек, хотя и ленивый, он фактически главенствовал в канцелярии, и создание должности, на которую попал я, никакого удовольствия ему не доставило.

Вторым, судебным отделением, заведовал Василий Васильевич Рощупкин. Молодой еще юрист, лет тридцати, чахоточный, страшно ядовитый, но не слишком мудрый.

Он счел подходящим сразу же принять по отношению ко мне насмешливо-фамильярный тон: что, мол, он, астроном, смыслит в наших делах… Вот, смотрите, как я над ним поиздеваюсь!

Кончилась эта политика для Рощупкина не слишком удачно.

В сословно-поземельной комиссии не было в то время постоянного начальника, и вообще там существовала разруха.

Было, впрочем, среди служащих несколько симпатичных людей. Но были и старые, слишком уж опытные чиновники, с которыми надо было держаться особенно начеку. Плохое впечатление производил экзекутор Пекарев, из кантонистов[483], старик, прошедший огонь и воду. Он вел хозяйство и имел своих людей-фактотумов[484] между канцелярскими служащими. Пекарев, впрочем, быстро понял, что со мною служить ему не интересно, и вышел в отставку.

В состав канцелярии входил еще числившийся при сословно-поземельной комиссии межевой отдел, включавший около сорока землемеров. Во главе его стоял генерал Павел Феофанович Степанов, властный и очень честолюбивый человек. Старому генералу не хотелось подчиняться мне, штатскому и к тому же в небольшом чине[485].

Все это сразу показало на сложность моего нового служебного положения.

Н. Л. Петерсон

Больше всего это положение зависело от непосредственного моего начальника, директора канцелярии Николая Леонидовича Петерсона. Он тем временем как раз возвратился в Тифлис.

В шикарном директорском кабинете встретил меня высокий, чуть-чуть сутулый брюнет, довольно красивый и элегантный, с небольшой подстриженной бородой. Хитро прищуренными в щелку глазами впился в меня.

Я понял: хочет составить первое впечатление.

Прием — короткий и крайне сухой. Как будто Петерсон не имел, о чем даже поговорить со своим ближайшим помощником по управлению делами целой трети Кавказа. Холодным приемом, очевидно, хотел дать мне понять, что для него я нежелателен, как не его избранник.

Таким образом уже наперед, еще до начала моей деятельности в Тифлисе, обстановка для меня создалась недружелюбная. Такою она, в сущности, оставалась все семь лет моей службы в управлении наместничества.

Я решил принять относительно Петерсона строго официальный тон и стал обращаться к нему не иначе, как «ваше превосходительство».

Мне приходилось присутствовать при докладах директору начальников отделений военно-народной канцелярии. Выслушивая их, Петерсон никогда не интересовался моим мнением, хотя видел, что я слежу за докладом со своими заметками. Он относился ко мне почти так же, как к мебели. Когда же я приходил к нему с личными докладами, Петерсон заставлял меня ждать по два-три часа, вместе с просителями, в приемной. Все это производило определенное впечатление и на посторонних, и на сослуживцев. Я перестал вовсе ходить с такими докладами, и между нами личные сношения почти прекратились.

Однажды, при предварительном просмотре судебных дел, я обнаружил в одном из них нечто особенное. Ничего об этом я не сказал ядовитому Рощупкину, между прочим, и для проверки, насколько внимательно относится он к делам.

Когда Рощупкин делал свой доклад, Петерсон вдруг прервал его:

— Ну, довольно! У меня больше нет времени. Остальное пришлите прямо мне к подписи.

Вмешиваюсь:

— Разрешите, ваше превосходительство, Василию Васильевичу доложить еще только дело Курбан Ахмед-оглы.

— Ну… докладывайте!

Рощупкин, удивленный моим вмешательством, тянет:

— Житель Дагестанской области, Андийского округа, Курбан Ахмед-оглы… Сослан навсегда в Сибирь за убийство односельца… Прошло двадцать лет, просит наместника о помиловании… Надо, в согласии с заключением губернатора, отказать.

Петерсон смотрит на меня с недоумением.

— Особенность этого дела доложите, Василий Васильевич!

Рощупкин нервно перелистывает дело.

— Да никаких особенностей, Всеволод Викторович, здесь нет!

Глаза Петерсона обращаются в насмешливую щелку.

— Особенность этого дела, ваше превосходительство, в следующем. Курбан-оглы сослан за убийство, которого в действительности никогда и не было. Он был предан окружному народному суду по обвинению в поранении односельца в драке. Неизвестным способом в канцелярии дагестанского губернатора это легкое ранение переделали в смертельное. Еще дальше пошла военно-народная канцелярия: она представила доклад главноначальствующему на Кавказе с обвинением Курбана в убийстве. Резолюцией главноначальствующего обвиняемый сослан бессрочно в Сибирь — в сущности за простую драку. Наказание явно несоответственное вине и назначенное, если не допускать корыстного злоупотребления, по явному недоразумению.

Рощупкин нервно зашелестел листами дела:

— Да… драка, поранение… Да, так… убийство… ссылка навсегда…

Петерсон посмотрел на меня с любопытством, точно впервые меня заметил:

— Заготовьте, Василий Васильевич, телеграмму якутскому губернатору с распоряжением наместника: немедленно освободить и возвратить на родину этого Курбана.

Лед был надломан. Петерсон стал относиться ко мне корректнее. Это немедленно было учтено сослуживцами — подчиненными. Вскоре, сделав любезнейшую мину, Петерсон говорит:

— Зачем вы меня все называете «превосходительством»? Ведь у нас с вами отношения товарищеские!

Между прочим, вскоре я обнаружил еще ряд грубых судебных ошибок — или, вернее, злоупотреблений — при ссылках в Сибирь или во внутренние губернии невинных горцев и горянок. Все они были возвращены на Кавказ из губительных для южан холодных местностей. Очевидно, в судебном деле у нас в прежние времена существовала клоака. Я просил Петерсона:

— Позвольте мне, Николай Леонидович, пересмотреть все дела о сосланных горцах. Несомненно, что среди нескольких тысяч сосланных есть немало невиновных.

— Что вы, что вы, Всеволод Викторович! На нас с вами и без того уже вешают собак. Говорят, что мы подрываем авторитет власти… Пусть уж все остается, как есть!

Улучшившиеся отношения все же оставались переменчивыми. Петерсон с головой ушел в делание своей карьеры. Где его личные интересы не затрагивались, он часто бывал мил, любезен. Но, если только ему казалось, что, хотя бы в чем-нибудь может быть намек на ущерб для него, он бывал просто груб и вел себя оскорбительно без малейших действительных к тому оснований.

Одно время он почувствовал положение свое пошатнувшимся. Стал поэтому стараться устроиться в Петербурге. Перед отъездом просит:

— Вы, Всеволод Викторович, единственный человек, на которого я могу положиться! Сделайте для меня, если я останусь в Петербурге, то-то и то-то.

Но, возвратившись благополучно назад, стал относиться по-прежнему.

Первые годы службы при кавказском наместнике Петерсон целые дни проводил в его дворце. Приходил в канцелярию утомленный, раздраженный. Но кокетничал своим утомленным видом: так, мол, занят государственными делами.

Позже, ознакомившись с порядками во дворце, я видел, что он просто часами высиживал во дворце без дела, беседуя со свитой наместника, а в лучшем случае — с членами его семьи. Хотел этим приучить к себе, стать своим.

Властолюбием он обладал чрезвычайным. В первые годы он сам разрешал от имени наместника многие дела по управлению Кавказом, пренебрегая своим непосредственным начальником, помощником наместника Султаном-Крым-Гиреем. Так составилась легенда на Кавказе о всесильности Петерсона, к чему были основания.

Подчиненные сильно недолюбливали Н. Л. — больше всего за то, что, делая какое-либо распоряжение, а тем более выражая свое неудовольствие, он старался безо всякой к тому нужды побольнее задеть самолюбие подчиненного. Однако его боялись, пред ним заискивали и сильно льстили Петерсону.

С доброй памятью можно вспомнить жену его — Анастасью Павловну. Она была уже не молодая, но молодящаяся женщина. Были у нее, конечно, личные недостатки, над нею в обществе любили подтрунить, но ее достоинством было то, что она благотворно действовала на мужа, сдерживала и старалась смягчить его резкости.

После восьмилетней службы при Воронцове-Дашкове Петерсон добился поста помощника наместника по гражданской части. Его властолюбие увенчалось давно ожидаемым результатом, однако, ненадолго. Началась Великая война, затем Воронцов-Дашков был заменен великим князем Николаем Николаевичем, который сместил Петерсона.

Большевицкое движение, в борьбе против которого, в роли администратора, принимал участие и Петерсон, заставило его с женой эмигрировать в Югославию, где вскоре Н. Л. и умер[486].

Совет наместника

К делу управления Кавказом привлекался и совет наместника, но лишь во второстепенной роли.

Председательствовал в нем помощник наместника по гражданской части; самый совет состоял из четырех членов и, кроме того, из начальников тех ведомств — этих начальников полушутя называли министрами — дела которых рассматривались в совете. Директор канцелярии был непременным членом совета, а часто в последний привлекались к участию и вице-директора.

Наместнику на Кавказе были предоставлены широкие права. Помимо тех особых прав, которые ему принадлежали как «наместнику его величества», по нескольким ведомствам он сам пользовался правами министра. Он имел даже право приостанавливать распространение на Кавказе действия новых общеимперских законов. В частности, по судебным делам военно-народного управления наместник являлся высшей инстанцией; его решения уже не могли быть обжалованы в Сенат и т. п. Поэтому отдельные кавказские управления разных ведомств мало зависели от соответственных министерств, но всецело зависели от наместника. Получалось положение государства в государстве, а в нем совет наместника являлся уменьшенной копией Совета министров.

На заседания совета приглашались иногда и представители общественности: дворянства, городских управлений, сословных организаций и т. п. Положение их бывало ложное. Им не давали права не то что решающего, но даже и совещательного голоса. Допускались только на роль экспертов.

Этих представителей даже и рассаживали в совете особо: с одной стороны стола садились бюрократические деятели, а с другой — представители общественности. Последним давали свободу наговориться. Их едва слушали, — разве лишь для того, чтобы потом не было нареканий: мол, представителей общественности даже и не выслушали. Но, когда все они высказывались, председатель совета их мило благодарил… Затем объявлялся перерыв, и председатель весьма любезно благодарил каждого за участие и жал ему на прощание руку… Общественники с кислыми лицами выходили, а после этого происходило бюрократическое продолжение заседания, на котором рассматриваемый вопрос и разрешался.

Если не затрагивались интересы влиятельных лиц или если не был известен наперед составившийся взгляд наместника на данное дело, то решение выносилось советом довольно объективное. Но если Воронцов-Дашков заранее выявлял свое отношение к делу — кончено! У чиновников — членов совета не хватало мужества отстаивать личный взгляд.

Самым старым из членов совета в мое время был Николай Иванович Прибыль. Сухой старик, уже лет под восемьдесят, с постоянно, как-то по-детски, улыбающимся бритым лицом, в очках, сквозь которые полусознательно смотрели старческие глаза.

Всю жизнь Прибыль провел в бюрократической должности и пропитался служебным духом насквозь. Дослужился в свое время до директорства в канцелярии главноначальствующего на Кавказе, а теперь мирно кончал жизнь в должности члена совета. Был уже совершенным рамоликом[487], и его в шутку называли не Прибыль, а Убыль.

Придет он, в своем форменном вицмундире, со звездами с обеих сторон груди, и, улыбаясь на все стороны, глубоко усадится в кресло. Рассматривается дело, идут споры… А Прибыль, занимая свое почетное место — справа от председателя, полудремлет, уставя взор в потолок, на котором, среди узора из роз, нарисована голая девица.

Приступают к голосованию. Председатель И. В. Мицкевич, с особым вниманием относящийся к Прибылю, осторожно, чтобы не испугать его при полудремоте, спрашивает:

— А каково мнение вашего превосходительства?

Но превосходительство беспомощно моргает глазами, оглядываясь с улыбкой по сторонам.

Мицкевич пытается помочь:

— Вот его превосходительство Иван Иванович находит, что надо решить дело так-то, а его превосходительство Степан Степанович — так-то. А мнение вашего превосходительства?

Снова беспомощное молчание и радостные взгляды.

После паузы Мицкевич ищет выхода:

— Вы, ваше превосходительство, вероятно, разделяете взгляд его превосходительства Степана Степановича?

Превосходительство радостно кивает головой. Теперь его оставят, наконец, в покое… Снова погружается в полудремотное состояние.

Он до такой степени за свой долгий век очиновничился, что даже со старой женщиной — женой сносился посредством служебной переписки. Мне рассказывали читавшие о такой переписке:

Бланк: Тайный советник Прибыль, такого-то числа, за таким-то номером. Супруге тайного советника г-же Прибыль: «Сего числа, посетив вверенную вашему превосходительству кухню, я нашел на второй полке две кастрюли, требующие полуды[488]. На изложенное нарушение порядка обращаю внимание вашего превосходительства и покорнейше прошу войти с мотивированным ходатайством на предмет ассигнования вам соответственного кредита. Тайный советник Прибыль».

Ответ:

Бланк: Жена тайного советника Прибыль. Такого-то числа за таким-то номером. Тайному советнику Прибылю: «Вследствие предложения вашего превосходительства от такого-то числа за таким-то номером прошу об отпуске мне трех рублей на предмет полуды двух кастрюль. Жена тайного советника Прибыль».

На этой бумаге резолюция: «Ввиду недостаточной мотивировки ходатайство жены тайного советника Прибыль оставляется без последствий. Тайный советник Прибыль».

Член совета Устругов преимущественно остался в памяти по своему концу — из‐за пустяка.

Прежде он был вице-губернатором в Кишиневе, как раз, когда здесь происходил пресловутый еврейский погром[489]. После коллизии со вновь назначенным в Кишинев после погрома губернатором князем Урусовым — об этом Урусов говорит в своей известной книжке «Записки губернатора»[490], — Устругов был назначен на Кавказ.

Угрюмый чиновник — неуживчивый и придирчивый. Это его и погубило.

Шло в 1905 году заседание совета, рассматривалось сравнительно маловажное дело, внесенное военно-народной канцелярией. В отпечатанной по данному делу записке Устругов нашел какую-то неувязку в приведенных годах. Он обращается к председательствовавшему Султану-Крым-Гирею:

— Позвольте мне лично просмотреть это дело в военно-народной канцелярии!

Петерсон вспыхнул:

— Уже не в первый раз его превосходительство господин Устругов пытается присвоить себе инспекторские права в отношении подведомственной мне канцелярии! Совет может, если признает составленную записку неудовлетворительной, вернуть ее в канцелярию для пересоставления: это его бесспорное право. Но пересматривать дела в канцелярии в инспекторском порядке члены совета права не имеют!

Поднялся острый разговор, который Султан постарался затушевать. По окончании заседания, уже по роли помощника наместника, Султан-Крым-Гирей делает мне распоряжение о предъявлении дела Устругову.

— Когда вы пожалуете?

— Завтра в одиннадцать.

Рассмотрев дело в канцелярии, я увидел, что произошла простая типографская опечатка.

Одиннадцать — Устругова нет. Двенадцать… После заседания взволновавшийся Устругов скончался от разрыва сердца[491].

Евгений Густавович Вейденбаум на протяжении ряда лет был колоритной тифлисской фигурой. Необыкновенно высокого роста, несгибающийся, точно доска, раньше белокурый немец, теперь — совсем седой, чопорный, как будто насквозь прокрахмаленный. Его громадный рост служил поводом к частым остротам. Увидят жердь:

— Смотрите, вот зубочистка Вейденбаума!

Бюрократ до мозга костей, он старался всегда и во всем находить официальное благополучие. Настоящего дела, однако, не любил и едва ли уже мог бы его делать.

В Тифлисе Вейденбаум слыл за ученого. Но, за исключением этнографии Кавказа, он ни в чем собственно особых знаний не выказывал.

По непонятной причине Вейденбаум невзлюбил меня еще раньше, чем увидел меня. Должно быть потому, что он считался единственным и непререкаемым авторитетом по военно-народному управлению, в котором он прослужил ряд лет; с моим же назначением он отходил на второй план.

Все семь лет моей службы в Тифлисе происходили в состоянии перманентной служебной дуэли с Вейденбаумом — и в совете наместника, и в сословно-поземельной комиссии, и в разных других случаях.

Например, в 1907 году наместник решил — ему это было, конечно, подсказано канцелярией — перестать считать население Абхазии «виновным». Дело в том, что со времени Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, когда, при высадке турецкого десанта в Сухуме, население Абхазии восстало и присоединилось к туркам, оно было объявлено «виновным», а потому ограничено в некоторых правах, в том числе и по землепользованию.

Но с тех пор прошло тридцать лет, и объявление милости содействовало бы популярности графа Воронцова-Дашкова. Провозглашение амнистии решено было обставить возможно торжественно. Вестником населению о милости графа был избран Вейденбаум — действительно представительный мужчина. Мне было поручено составить манифест к населению.

Из-за этого манифеста и пошла история. Мой текст в правящих кругах понравился, в том числе и наместнику. Но Вейденбаум его зло раскритиковал. Воронцов-Дашков устроил тогда в своем кабинете диспут: Вейденбаум нападал на мой текст, я его защищал. Воронцов-Дашков и его помощник Мицкевич искали примиряющий нас средний текст. Воззвание было, при коллективном творчестве, конечно, обесцвечено[492].

О наших коллизиях по поводу ревизий Закатальского и Сухумского округов еще будет идти речь. После них звезда Вейденбаума в ту пору совсем померкла. Но, конечно, он мстил, как мог.

У Вейденбаума была следовавшая за ним тень — член совета М. П. Гаккель. Связанные и национальной близостью, они действовали всегда солидарно. Тон задавал, как более умный, Вейденбаум, а Гаккель его поддерживал.

Гаккель в совете наместника был только декоративной фигурой, и настоящего дела ему не давалось. Он мог, правда, сказать — и притом с большим апломбом — несколько фраз, созвучных настроению большинства, но индивидуального ничего не вносил.

Говорили, что он начал свою службу гувернером у бывшего кавказского наместника великого князя Михаила Николаевича, а карьеру сделал благодаря дамам. Действительно, в дамском обществе, в гостиной, Гаккель преображался, чувствовал себя, как рыба в воде. Вне гостиной это был чопорный генерал, кичившийся чином тайного советника и звездами на груди.

Судьба отнеслась к нему сурово. Вейденбаум умер в конце Великой войны, а Гаккелю пришлось пережить все крушение своего бутафорского величия при большевиках. Он настолько обеднел, что ходил в очередь со своей посудой брать жидкий суп в благотворительной столовой.

Владимиру Николаевичу Осецкому мне привелось невольно причинить большую неприятность. Как оказалось, именно для него была создана должность по военно-народному управлению, на которую был назначен я.

Совсем уже седой, дослужившийся усердным трудом до генеральского чина, он имел психологию старого канцеляриста. Но это был глубоко порядочный человек, и для меня было нравственным удовлетворением, когда, после смерти Устругова, на его место был назначен Осецкий. Этим с избытком вознаграждалась причиненная ему служебная несправедливость.

Осецкий происходил из духовной семьи и, как многие выходцы из этой среды, отличался особой религиозностью. Так и повелось, что, когда надо было представительствовать по каким-либо духовным делам или надо было разрешать вопросы по какому бы то ни было вероисповеданию, — все это, вне конкуренции, поручалось Осецкому.

Он стоял всегда в стороне от дворцовых интриг, почему, не в пример своим коллегам по совету, не имел достаточного влияния.

Во время большевизма В. Н. Осецкий случайно оказался на Северном Кавказе в тот момент, когда большевики, разгромленные отрядом Деникина, панически убегали к Царицыну. Им попался на глаза Осецкий и был без всякой причины расстрелян.

Наиболее кричащей фигурой в совете был Николай Федорович Джунковский. Невысокого роста, длинная шея с небольшой, но вертлявой головой. Так и говорили:

— Тот, что вертит головой…

Н. Ф. был братом известного московского губернатора, а позже товарища министра В. Ф. Джунковского, получившего особую известность после того, как он слетел за выступление против Распутина. До службы в совете наместника Н. Ф. Джунковский был управляющим Курской казенной палатой.

Человек исключительного властолюбия, Джунковский сначала колебался относительно верного пути, но потом нашел, что лучше иметь Петерсона союзником, чем конкурентом. Обхаживание супругов Петерсонов, брудершафт с ним, ряд мелких любезностей — сделали его близким человеком в семье, а в службе — эхом Петерсона. Для последнего это было удобно, и поддержка была обоюдная.

Тогда Джунковский начал завоевывать себе власть. Прямой путь не годился, так как члены совета, собственно, в управлении не участвовали. Надо было лавировать. Джунковский, объявивши себя специалистом по земским делам, предложил свои услуги для помощи Петерсону. Последний не любил лишнего труда, и земские дела были переданы Джунковскому. Но вскоре Джунковский стал просить для помощи чиновников; дали. Заявляет:

— У меня есть земские дела, есть чиновники; в канцелярии земских дел почти не осталось… Следовательно, лучше всего дать в мое управление все земское отделение.

Передали[493].

Через некоторое время таким же путем к нему перешло хозяйственное, а затем и торгово-промышленное отделения. Так, вразрез с законом, была создана явочным порядком третья канцелярия наместника. Джунковский потребовал для нее особого помещения; получил. Теперь, по роли директора третьей канцелярии, он стал домогаться непосредственных докладов у наместника и достиг этого. Петерсон охотно уступил ему часть бремени власти, так как сам прибрал к своим рукам полицейский отдел наместничества, после удаления генерала Ширинкина.

Чиновники, непосредственно подчиненные Джунковскому, были им довольны, так как он всячески их поддерживал, особенно материально. Но людей независимых он не терпел. Так было, например, с управляющим казенной палатой В. Ф. Островским.

В начале 1910 года Островский передал в редактировавшуюся тогда мною газету «Кавказ»[494] свою статью по какому-то финансовому вопросу, подписав ее В. О.[495] Я статью напечатал. Впоследствии оказалось, что в ней проводится мысль, не согласная со взглядами Джунковского.

Меня вызывает в кабинет Петерсон; там сидит и Джунковский. Оба набрасываются на меня:

— Кто, Всеволод Викторович, напечатал у вас эту статью?

— Это редакционная тайна, и открыть ее я не могу. А за статью отвечаю я как редактор!

— Ну, — говорит Джунковский, — все равно. Я догадываюсь, что ее напечатал не кто другой, как Островский. Но вы-то как могли позволить себе ее напечатать, когда она идет вразрез с тем, что я докладывал наместнику?

— А вы-то почему же не поставили меня в известность о том, что вы докладываете наместнику? Откуда я знаю, что говорится с глазу на глаз!

Джунковский принимает грозный вид:

— А вот — смотрите: я сейчас поеду и доложу обо всем этом наместнику!

Я вспылил.

— Что я вам, гимназист, что ли, что вы меня пугаете? Сделайте одолжение, поезжайте хоть сию минуту. Пожалуйста!

Не прощаясь, ухожу в свой кабинет.

Минут через десять оба приходят ко мне. Петерсон примирительно говорит:

— Вы оба, господа, неправы. Не стоит из‐за этого затевать ссору.

Джунковский заигрывающе улыбается. Он всегда так улыбался, когда получал отпор. Однако с Островским у него отношения после этого совсем испортились.

Джунковский выпросил себе придворное звание и стал щеголять в мундире егермейстера. С этим мундиром, с золотыми жгутами на плечах, он более не расставался.

Среди сослуживцев Джунковский пользовался общей нелюбовью, кроме только Петерсона. Он это чувствовал и, чтобы усилить свою позицию, стал перетягивать на Кавказ из Курской казенной палаты «своих людей», преимущественно из податных инспекторов. Мало-помалу здесь оказалась целая плеяда курян: Агуров, Лесняк, Келарев и др. Их быстро тянули наверх.

Так, систематически и постепенно, Джунковский добился и власти, и влияния на Кавказе. Но он не предусмотрел одного — слабого своего здоровья. Видимо, у него развивался туберкулез. Года через два по отъезде с Кавказа я прочитал в газетах об его смерти[496].

4. Кавказский Олимп

Кавказ подо мною. Один в вышине

Стою под снегами у края стремнины…[497]

А. С. Пушкин

Граф И. И. Воронцов-Дашков

Впечатление граф Илларион Иванович производил самое обаятельное. Он был счастливейше одарен природою и внешне. Взгляд и приветливая улыбка — очаровывали, приобретали ему почитателей. Прямо — олицетворенная доброта, да и благородство.

Под счастливою внешностью скрывались, однако, менее симпатичные черты, выработавшиеся наследственной службою при царском дворе.

Конечно, Воронцов-Дашков был не тем, чем казался. Странное дело, хотя он был личным другом Александра III, но характером более напоминал его сына Николая II. Прекрасно собою владевший, всегда ровный — только в исключительных и весьма редких случаях повышавший свой тон — И. И. был, в сущности, ко всем глубоко равнодушен, кроме, быть может, близких ему по семье.

В жизненной карьере он достиг всего, чего можно было достичь некоронованному лицу. Впрочем, роль кавказского наместника была близка к роли конституционного монарха… Воронцов-Дашков был чрезвычайно богат. Близкие к нему люди его доходы исчисляли приблизительно миллионом рублей в год. Однако щедрым Воронцов-Дашков не был. Правда, причитающееся ему по должности наместника жалованье, несколько десятков тысяч рублей в год, он жертвовал, как это делалось им еще и раньше по роли министра императорского двора, в пользу бедных служащих этого министерства. Но на Кавказе личной его благотворительности почти не было. Конечно, как наместник, граф жертвовал на благотворительные цели часто и много. Но мы-то, свои по службе люди, знали, что эта благотворительность совершается не из личных средств Воронцова-Дашкова, а из казенных сумм, находившихся в его бесконтрольном распоряжении, так называемого экстраординарного кредита. Эти средства ассигновывались каждый год наместнику в сумме 200 000 рублей. Их, однако, не хватало, и во второй половине года испрашивались и получались дополнительные ассигнования из особого кредита в десять миллионов рублей, находившегося в личном распоряжении государя.

К ближайшим помощникам и сотрудникам И. И. относился любезно, мило, бывал с ними приветлив. Однако он ни к кому не привязывался. И он расставался с ними необыкновенно легко, в общем так же, как расставался со своими министрами и Николай II.

Казалось, что его вообще ничто на свете по-настоящему не захватывает. Как будто Воронцов-Дашков чувствовал себя настолько выше окружающего его мира, что их интересы и злобы до него просто не досягали. Граф и Кавказом управлял так — в порядке очередного служебного поручения, не внося в дело ни особой любви, ни старания, а тем более души. Воронцов-Дашков говорил:

— Я никогда в жизни не отказывался от даваемых мне служебных поручений.

Он мог от них не отказываться: его в служебной жизни другие переносили на руках все выше и выше, без особых забот с его стороны.

Та самая пресловутая программа графа по управлению Кавказом — доверия к местному населению — носила случайный характер, как будто она была ему предсказана свыше. Правда, в первые годы Воронцов-Дашков эту программу проводил; но потом бывало, что он без всяких колебаний от нее и отказывался.

Едва ли, впрочем, можно было бы говорить, что Воронцов-Дашков управляет краем. Он обыкновенно находился под чьим-либо влиянием. Докладчику можно было склонить графа в любую сторону. Воронцов-Дашков редко снисходил до того, чтобы самому вникнуть в дело, и почти никогда не задавал вопросов.

Он ограничивался тем, что ему подносят. Им, в сущности, управляли, а не наоборот. При этом верх обыкновенно одерживал последний докладчик, или же тот, который постоянно находился у Воронцова-Дашкова на глазах. С этой целью в первые годы Петерсон старался не сходить с глаз наместника. Но самое большое влияние, притом с годами все возраставшее, имела на его способ управления Кавказом жена, графиня Елизавета Андреевна.

Вероятно, этим последним влиянием объясняется внешний блеск, которым обставлял себя наместник. У Воронцовых-Дашковых было явное стремление создать «двор», напоминающий царский. Появились: гофмейстер Петерсон, егермейстер Джунковский, шталмейстеры Толстой и Казаналипов, камергеры князь Грузинский и Безобразов, камер-юнкеры Панов, Пущин, кн. Багратион-Мухранский и т. д. Кроме свиты военного и гражданского ведомств, была создана еще свита по военно-народному управлению из двенадцати офицеров и чиновников.

На улицах Тифлиса Воронцов-Дашков появлялся редко. Сначала боялись покушений на него, хотя, при его политике, таких покушений нельзя было бы ожидать. Но запугивание было в интересах полицейского управления генерала Ширинкина.

Позже Воронцов-Дашков спокойно и всегда благополучно ходил по главным улицам Тифлиса, сопровождаемый на расстоянии нескольких шагов казаками его конвоя. Националистические деятели, конечно, понимали, что всякий другой правитель был бы для них хуже.

Не лишена была красоты и эффектности картина выездов графа Воронцова-Дашкова в экипаже или автомобиле с конвоем позади. Казачий конвой с офицером — осетином красавцем Н. А. Бигаевым[498] во главе, скакал на лошадях одной, хорошо подобранной масти, а сами казаки были либо в красных черкесках с белыми башлыками на плечах, либо наоборот — в белых черкесках с красными башлыками.

В особо торжественных случаях за Воронцовым-Дашковым следовала и вся его свита верхами. И тогда бывало видно, сколько при дворе наместника праздных людей. Офицерская его свита доходила до 25–30 человек!

Любовью Воронцов-Дашков все же не пользовался, лестью же был широко окружен. И он ей, конечно, верил. Занимательный случай был на его юбилее — пятидесятилетии службы в офицерских чинах[499]. После общественных и военных торжеств, на которых отмечалось необыкновенное значение этого события, состоялся парадный военный обед в зале «Тифлисского кружка», и во время обеда была разыграна грубо-наивная комедия:

В нужный по ходу торжества момент в залу вдруг влетела пара белых голубей… Это было истолковано и в речах, и в казенной печати, как явное вмешательство высших сил, чтобы таким способом оттенить свое благоволение к великому вождю. Нечто вроде сошествия святого духа…

Воронцов-Дашков имел возможность лично сноситься с царем. Но он обращался непосредственно к Николаю II только в исключительных случаях. Обыкновенно сношения происходили через министра двора. Из этой последней переписки, поскольку я с нею был знаком, осталось особенно в памяти следующее:

Одно время в Царском Селе началась тенденция раздавать по высочайшему повелению в дар лицам дворцовой камарильи нефтеносные участки в районе Баку. Таких случаев за очень короткий срок было несколько. Имена уже изгладились из памяти, за исключением одного — егермейстера Мамонтова. Подарки эти были очень ценны: получившие их при удаче могли в несколько часов сделаться миллионерами.

К чести Воронцова-Дашкова, надо сказать, что он против этого запротестовал. Началась длительная переписка с Министерством императорского двора. Под конец была получена царская резолюция:

Николай II признавал правильными соображения Воронцова-Дашкова о невозможности раздаривать камарилье казенные нефтеносные земли. Но вместе с тем повелел, кому это было обещано, земли в дар все же отвести; на будущее же время принять к руководству соображения Воронцова-Дашкова.

В Петербурге существовал и постоянный представитель наместника, который должен был замещать его в высших государственных установлениях. Он проводил в них разные дела по поручению Воронцова-Дашкова. Сначала таким представителем был барон Нольде, а позже сенатор А. П. Никольский.

Доклады

Два дня в неделю наместник выслушивал доклады «министров» — начальников гражданских управлений на Кавказе. Они собирались с десяти часов утра в дежурной комнате, нечто вроде проходной прихожей. Помощника наместника тотчас же приглашали в кабинет к графу, а «министры» ждали очереди.

В дежурной за письменным столом суетится дежурный адъютант; приходят сюда поболтать и другие чины свиты и окружения наместника; роль последних только и состоит в том, чтобы в определенные часы показаться в этой приемной и тем напомнить о своем существовании. Главными из окружения были: состоявший бессменно при семье Воронцовых-Дашковых старик В. С. Толстой, — длинноусый помещик, от которого только и слышно было разговоров, что о былой или предстоящей охоте, и затем служивший в роли дворцового Фальстафа[500] пронырливый и умный татарин Асельдер-бек Казаналипов, о котором еще говорить придется. Из разговоров в приемной Толстой и Казаналипов черпали материалы для своих приватных докладов графине Е. А. Воронцовой-Дашковой, и эти доклады бывали часто чреваты последствиями.

Время от времени из кабинета раздается звонок. Наклонив голову, туда несется адъютант, а «министры» начинают охорашиваться. Адъютант возвращается и приглашает следующего докладчика.

Начиналось обыкновенно с доклада директора канцелярии или его заместителей. Остальные «министры» приглашались в порядке их прихода, однако не всегда. Воронцов-Дашков имел манеру проявлять свое неудовольствие тем, что заставлял неугодившего ему в чем-либо докладчика пропускать свою очередь. В общем докладчики теряли зря на сидение в приемной по три и более часа в каждый докладной день.

Когда адъютант обратится с официально любезной улыбкой:

— Вас просят! —

хватаешь портфель, заранее натягиваешь на лицо почтительную мину и спешишь в кабинет, так, чтобы не заставить себя долго ждать, но чтобы и не показаться смешным своей торопливостью.

За большим столом кабинета, разукрашенного по стенам дорогими коврами, картинами и оружием, обделанным в серебро, среди легкой полутьмы сидит старый граф в военной тужурке, с золотыми генерал-адъютантскими аксельбантами. Когда его слишком мучает подагра, он при докладах полулежит на диване. Сбоку сидит помощник наместника.

Жест графа на стул.

— Прикажете, ваше сиятельство, начать?

Любезный кивок. Излагаешь дело за делом. Граф почти во всем соглашается с докладчиком. Изредка вмешивается помощник наместника, и тогда граф неизменно соглашается с ним. Свое неудовольствие граф выражает молчанием, но на докладах никогда не раздражается.

Бывает, что очередной доклад внезапно прерывается при появлении во дворце лиц, пользующихся в доме Воронцовых-Дашковых особым почетом; так, например, всегда бывало, если приедет какой-либо армянский епископ или архимандрит.

Доходило до полудня, и тогда дежурная комната оживлялась. В соседней зале начинали готовить завтрак семье Воронцова-Дашкова, и лакеи носили через дежурную комнату посуду, блюда, иногда столы и пр. С нами лакеи не стеснялись, не без некоторого основания относясь к «министрам» Воронцова-Дашкова немного запанибрата. Они бегали, шумели, расставляли здесь же посуду… Приходилось, заглушая негодование, терпеть…

Еще не отбывшие до завтрака доклада должны были сидеть и слушать, как рядом стучат тарелками, ложками и громко разговаривают. Да еще мимо шныряют лакеи с блюдами и грязной посудой.

После завтрака граф продолжал выслушивать доклады, и это иногда затягивалось до трех часов.

Приемы

Один раз в неделю бывал прием наместником просителей. На этот прием люди стекались со всех концов Кавказа со своими нуждами. Набиралось каждый раз от нескольких десятков до сотни-другой просителей.

По большей части это бывали желавшие «дойти до самого», — сплошь почти наивные люди, полагавшие, что их дела задерживаются или их просьбы не исполняются по чьей-либо злой воле; но что стоит им «выложить все» самому наместнику, и тогда правда, как они ее понимают, восторжествует.

Являлись также разные депутации и частные лица, не имевшие возможности получить личный прием у наместника. Такие приемы, чтобы не утомлять графа, частным лицам предоставлялись лишь в особых случаях.

К десяти часам утра народ скоплялся около дворца. Просителям предстояло потерять здесь весь день. Приехавшие издалека горцы, грузины, армяне, татары и др. располагались группами и на тротуаре, и на улице.

С одиннадцати часов утра их начинали впускать в северный подъезд дворца. Еще через час являлся переводчик канцелярии и наместника Л. А. Шотниев и наводил порядок. Прочитывал прошения и на них сверху надписывал для наместника в двух-трех словах сущность просьбы.

Прошения, относившиеся к делам канцелярии наместника, а такими фактически были почти все, отвозились на предварительный просмотр директору канцелярии, чтобы он подготовился к могущим потребоваться разъяснениям во время самого приема.

Затем прошения возвращались просителям; их самих приводили в большую «портретную» залу и устанавливали в длинную очередь: впереди должностные лица, затем делегации и представители общественности, а потом длинной змеей частные лица.

У дверей зала стояли часовые казаки. В тревожные времена подозрительных просителей и обыскивали, но позже этого не делалось.

К трем часам дня в смежной с «портретной» залой гостиной собирались власти: помощник наместника, директор канцелярии, переводчики, губернатор, полицеймейстер, начальник управления земледелия, заведующий переселенческой частью, попечитель учебного округа и пр.; здесь же была и дежурная свита наместника.

Ровно в три часа из внутренних помещений входил в гостиную Воронцов-Дашков, а затем он, в торжественном окружении, появлялся в дверях портретного зала.

Громкий ответ казаков на приветствие наместника. Все вытягиваются в струнку. У просителей, истомленных пятичасовым ожиданием, спирает в зобу дыхание.

Граф подходит к первому в очереди. Рядом с ним — директор канцелярии с карандашом в руках, готовый записывать приказания наместника. За ними — толпа начальства и свита. А за спину просителей заходят два-три расторопных казака: они зорко следят, не сделает ли проситель подозрительного движения…

Наместник берет прошение. К разочарованию просителя, он вовсе не читает подготовленной литературы, где «все изложено», а лишь читает заготовленную надпись карандашом, поясняющую кратко, в чем дело.

Проситель начинает излагать все от себя. Наместник, не слушая, протягивает прошение директору канцелярии, который здесь же дает краткую справку по делу. Справка эта является решающей, и просителю предлагают зайти завтра в канцелярию наместника по его делу, то есть сделать то, с чего ему следовало начать, или же просто отказывают в просьбе.

Разочарованные просители уходили, а на следующий прием на их место являлись десятки других.

Впрочем, некоторые добивались своего и здесь, действуя назойливостью. Иной раз какая-нибудь особа так надоест своими регулярными появлениями по одному и тому же делу на каждый прием, что ее желание исполняется, только чтобы она отвязалась.

На одном из приемов, когда я сопровождал наместника, вместо директора, — какая-то молодая особа обратилась к графу по-французски. Среди серой очереди просителей это было не совсем обычно, и граф стал внимательно слушать, задавая просительнице вопросы:

Она — швейцарка, француженка. Служила в Ташкенте гувернанткой. Теперь возвращается на родину, но нуждается в деньгах, которых и просит у наместника. Обратилась, было, она к генерал-губернатору, но он так раскричался на нее, что:

— Je ne savais pas, est-ce un officier ou un chien![501]

Граф, слушавший до сих пор участливо, бровью не дрогнул. Молча протянул ей назад прошение. И, не видя ее более, обратился к следующему просителю.

Француженка осталась с раскрытым ртом, держа в протянутой руке прошение.

Я ее вспомнил: она была гувернанткой в семье В. Н. Жемчужникова, сестра которого была замужем за генералом Н. Н. Юденичем.

Графиня Е. А. Воронцова-Дашкова

Графиню Елизавету Андреевну ненавидели, кажется, все; но совершенно особенно — русские, подчиненные ее мужа — наместника. Вместе с тем ее смертельно боялись. Действительно, она была страшна своим сведением счетов с не угодившими ей должностными лицами.

Властная старуха вмешивалась во все дела управления Кавказом. Она повторяла императрицу Александру Федоровну — по ее вредному влиянию на мужа. Влияние графини возрастало по мере того, как Воронцов-Дашков старел и размякал, занятый возней с подагрой и другими болезнями. В последние годы наместничества Воронцова-Дашкова графиня фактически управляла Кавказом.

Была у нее большая слабость — армяне. Что было причиной ее исключительного пристрастия к этой национальности, неизвестно. Факт же тот, что и сама Е. А. все время пребывания на Кавказе совершенно особенно возилась с армянами и армянками и заставляла вести ту же политику и мужа.

Питала она симпатии и к православному духовенству, в частности к его главе — экзарху Грузии; однако особенно она возилась с духовенством армянским. Черные рясы с остроконечными клобуками армянских епископов и архимандритов часто виднелись во дворце. Но совершенно в исключительном почете, как бы на правах дружественной владетельной особы, был в ту пору у Воронцовых-Дашковых армянский католикос[502], живший постоянно в Эчмиадзине, в Эриванской губернии.

В своей повседневной жизни графиня также больше всего имела дело с армянками; однако у армян родовой аристократии не было, ее заменяла разбогатевшая буржуазия. Второе место в окружении графини занимали грузинские княгини и княжны. Мужья или отцы армянских дам мало нуждались в материальных выгодах от близости к наместнику, а больше соблазнялись общением с властью. Но разорившиеся или только еще разоряющиеся грузинские княжеские семейства иной раз пользовались близостью к графине Воронцовой-Дашковой, чтобы поправить за счет русской казны свое благосостояние. И я помню случаи, когда Воронцов-Дашков хлопотал либо о приобретении в особом порядке и по не соответственным ценам Крестьянским банком[503] имений близких к его двору грузинских князей, либо об оказании им особых ссуд из Государственного банка.

Приемы графини

Воронцова-Дашкова устраивала у себя по понедельникам, в три часа дня, приемы.

Вереницы экипажей тянулись в эти дни по Головинскому проспекту. В одной, движущейся ко дворцу, тоскливые, постные лица. В другой, встречной, — веселые, довольные.

В вестибюле конвойные казаки раздевают гостей. За отдельным столом чернобородый урядник записывает их в книгу. Лицам, ему известным, — сдержанный поклон, с достоинством. У появляющихся впервые спрашивает адреса:

— На случай, если визит вам отдавать будут.

Это — известная в Тифлисе фигура — казачий урядник Кудинов. Он — любимец старой графини; сопровождает ее и в разъездах по городу, и при поездках за границу.

Позже из‐за Кудинова вышла история. Графиня потребовала производства Кудинова в первый офицерский чин — хорунжего.

В среде офицерства, особенно в штабе округа, это распоряжение, сделанное, конечно, через графа, вызвало бурю негодования. Личную прислугу графини, занятую подаванием ей одежды, — в офицеры… Возмущение в среде офицерства было так велико, что начальник окружного штаба генерал Г. Э. Берхман вынужден был доложить о нем графу.

Сошлись, пока что, на полумере: Кудинова произвели в подхорунжие, и в этой полуофицерской форме он сидел на козлах в коляске графини.

Минуя толпящуюся на площадке лестницы свиту, гости проходят во второй этаж. Лакей, опережая гостей, возглашает в гостиной графине о должностях и фамилиях вновь прибывших.

Среди ветвистых пальм, в углу гостиной, два дивана, между ними круглый стол. На диване, у стола, восседает графиня. Злыми, скучающими глазами оглядывает входящих и курит папиросу за папиросой.

На диванах сидят армянки, расфуфыренные, в шелках и золоте. Грузинские аристократки, увы, разодеты много скромнее. Молча преют эти дамы в своих натянутых платьях.

Неизбежная принадлежность этих приемов, как и всяких вообще приемов у высокопоставленных лиц в Тифлисе, — выводок перезрелых дев, княжон Сумбатовых. Их шестеро: княжна Машо, княжна Сашо, княжна Дашо, княжна Като, княжна Нато и княжна Бабо[504]. Если не все шесть, то три или четыре всегда налицо.

Прибывшие подходят здороваться к графине, мужчины прикладываются к ручке. Одно время графиня завела оскорблявшую всех нас манеру: очевидно, из брезгливости держала правую руку в перчатке и так подставляла ее под поцелуй.

Более смелые из прибывших докладывают графине о том, что сегодня хорошая погода; она чуть-чуть заметно кивает утвердительно головой. Более робкие о погоде не дерзают говорить.

Пришедшие отходят, уступая место вновь прибывающим. Дамы усаживаются на свободные стулья, мужчины подпирают стены. Переговариваются шепотом, следя глазами за графиней. В многолюдной гостиной тихо, и, если кто скажет вполголоса, его повсюду слышно.

Свита на приемах отсутствует. Никто не помогает занимать гостей, да никто и нужным это не считает.

Граф на приемах никогда не показывается.

Простояв или просидев среди этого молчания минут десять, гости переглядываются, выжидая удобного момента, чтобы уйти. Кто-либо более смелый первым подходит откланиваться графине. Тотчас же за ним срывается целая толпа. Но остаются неподвижно целый прием только купчихи армянки, да княгини — на диванах.

Дальше от гостиной — лица расплываются в улыбку. И навстречу веселой толпе уходящих поднимается новая группа унылых физиономий.

Иногда на приемах бывал чайный стол с тортами. Брали разносимый лакеем чай — одни вовсе без сахара, другие накладывали его по два раза. Иные только держали чашки в руках, не прикасаясь к ним. Торты оставались обыкновенно не тронутыми.

Изредка графине помогали на приемах приезжавшие погостить дочери[505]. Помню забавный случай:

Графиня, восседая на диване, бросает оттуда дочери:

— Предложи же гостям чаю!

Дочь пожимает плечами:

— Я все время предлагаю. Но почему-то от нашего чаю все отказываются!

Трудно было удержаться при этом от улыбки.

На одном из таких приемов графиня жестко меня разнесла.

Незадолго перед этим вышел из печати изданный под моей редакцией «Кавказский календарь»[506]. В нем я расположил личный состав должностных лиц не по отдельным ведомствам, как это делалось в последние годы, а по отдельным населенным пунктам.

Графиня Е. А. подошла, дымя папиросой, к чайному столу. Сделала шаг в мою сторону.

— Какой вы плохой календарь издали!

— В чем дело, графиня?

— В этом вашем календаре я не могу найти католикоса.

Все гости навострили уши.

— Графиня, разрешите, я к вам приеду и покажу, как пользоваться календарем.

— Плохой календарь! Теперь ничего в нем нельзя найти.

В гостиной — гробовая тишина.

— Но разрешите, я объясню. Это вовсе не трудно.

— Нет, плохой, плохой! Раньше он был лучше.

На ближайшем моем докладе Воронцов-Дашков говорит:

— Ваш календарь мне понравился. Хорошо, в нем много ценных сведений.

Он улыбнулся:

— Вот только некоторые дамы им недовольны…

На продолжении недели после приема графиня отдавала визиты. Ее автомобиль постоянно мелькал на улицах Тифлиса. Но город все же был порядочной провинцией, и за каждым шагом высокопоставленных лиц следило много глаз. Было общеизвестно, что графиня делает свои визиты главным образом армянкам, невзирая иногда на очень скромное служебное положение их мужей, и еще грузинкам. К русским дамам она ездила только очень редко.

Это задевало русских.

На этой почве вышла коллизия у графини с женой генерала Юденича. Последняя говорила нам:

— Муж ездит во дворец по служебным обязанностям. А мне незачем туда ездить.

Эта коллизия позже отозвалась во время Великой войны, когда Юденич командовал Кавказской армией, а главнокомандующим считался столь сильно зависевший от жены старый граф.

Время от времени у Воронцовых-Дашковых устраивались балы, не очень, впрочем, многолюдные. На них гости чувствовали себя непринужденнее. Хозяева сидели изолированно со своим окружением. Можно было ограничиться официальным приветствием, а затем каждому делать, что он хочет.

Ужин на балах бывал тонкий и обильный. Но надо было торопиться. Лакеи равнялись на стариков Воронцовых-Дашковых, которым первым подносили блюда; как только они кончали, у всех начинали тоже отбирать тарелки. Те, кто сидел подальше, иногда едва успевал ткнуть вилкой в тарелку, как ее у него уже выхватывали.

Ограниченный круг приглашался еще и на пасхальную заутреню.

Оба старика Воронцовы-Дашковы были богомольны и простаивали терпеливо всю службу. Но приглашенных маленькая домовая церковка вместить не могла. Они ждали в соседних залах долго, часа два, и томились. Разговаривали вполголоса, рассматривали в «портретной» зале давно известные портреты…

Но — отпели! Воронцовы-Дашковы перехристосовались с бывшими в церкви, и теперь начинается массовое прикладывание к графу и к ручке графини.

Граф ко всем обращается со своей чарующей улыбкой. У графини чарующего выражения на лице никак быть не может, но и она старается улыбаться.

Когда она христосуется с излюбленными ею дамами, запускает куда-то в своем туалете руку и извлекает подарки: пасхальные яички или какие-нибудь ценные безделушки. Но напряженно следит, как бы не ошибиться в даме.

Затем — пасхальные розговины.

Графиня Е. А. каждое лето ездила поправлять свое здоровье в Мариенбад и охотно о своих поездках рассказывала.

Как-то в 1930 году мы побывали в Мариенбаде в русской церкви, где замечателен алтарь — майоликовый, голубого и белого цветов, в форме разреза как будто самостоятельной церкви.

Русского духа в церкви в эту пору вовсе не было, а самую церковь нам показывала сторожиха немка:

— Этот алтарь был на Парижской всемирной выставке. Он куплен для Мариенбада благодаря графине Воронцовской, выпросившей на это деньги у русского царя. Графиня Воронцовская постоянно жила в Мариенбаде. Слышали ли вы это имя? Ее муж был наместником царя.

— Слышали, gnädige Frau[507], и даже лично знали. Только надо говорить «Воронцова», а не «Воронцовская»!

Немка осталась довольна тем, что нашлись знающие Воронцовых, и повела нас в сутерен[508], где, в одной из отсыревших комнат, висят в больших рамах портреты И. И. и Е. А. Воронцовых-Дашковых.

— О, это были такие важные люди!

5. Dii minores[509]

Н. А. Султан-Крым-Гирей

Об обстоятельствах, при которых Николай Александрович Султан-Крым-Гирей стал помощником наместника, уже было рассказано ранее.

Н. А. стал вкладывать в дело всю свою идеалистическую душу. Но выходило у него как-то не совсем ладно. Он хотел удовлетворить всех, обнять все нужды, — а у него из‐за этого времени, в сущности, ни на что не хватало.

Просители к Н. А. повалили валом; они теперь избегали низшие инстанции, а Султан никому не отказывал в приеме. В дневные часы в приемной канцелярии теснились десятки просителей. Лезли к нему со всякими пустяками. Не помещаясь в приемной, теснились в коридоре, на лестнице. Приходили женщины, дети. Остряки говорили, что к Султану приходят за помощью даже роженицы…

Н. А. добросовестно старался всем помочь, разрывался на части… Но он тонул в массе скоплявшегося у него дела. И это тем более, что такая же картина повторялась у него и на дому, куда также шел, кто хотел, и никому не было отказа в приеме.

Все это было глубоко ненормально, и Н. А. явно изнемогал. Приходилось иногда видеть поздним вечером, когда движение замирало и Тифлис засыпал, в опустевшем вагоне трамвая фигуру Султана, с его белой развевающейся бородой. Он пытался в вечерней прохладе почерпнуть силы.

При такой массе просителей очень бывало трудно добиться разговора с ним по служебным делам.

И сам Н. А., и его семья плохо переваривали моего коллегу по службе вице-директора Н. Н. Максимова, и было за что. В предшествовавшие годы Максимов, заменяя часто директора канцелярии Трофимова, много испортил крови Н. А., который был тогда лишь обыкновенным членом совета главноначальствующего, третируя его при служебных отношениях. Неожиданное назначение Султана на новый пост, то есть прямым начальником Максимова, сильно испугало этого последнего. Я уже говорил, что он приходил слезливо спрашивать Н. А., не подавать ли ему лучше в отставку… Благородный Н. А. успокоил Максимова уверением, что он на службу личных симпатий и антипатий не переносит. Так оно и было.

Максимов притаился, но потихоньку, где мог, продолжал интриговать против Султана и собирал материалы для его дискредитирования. Скрытым это все же не оставалось. Николай Александрович, не вступая в борьбу, отмалчивался, но его жена, Поликсена Ивановна, выходила из себя.

Несомненно, что Н. А. делал промахи. Помню, например, такой случай. Один из разбойников в Елисаветпольской губернии решил перейти на мирную жизнь. Но для этого он пожелал условиться с представителем власти о своей амнистии. Для таких переговоров с грабителем с большой дороги было бы достаточно если не пристава, то уж, во всяком случае, уездного начальника…

Н. А., заместитель царского наместника, лично поехал с ним договариваться. Конечно, это вызвало неприятные разговоры, которые Максимов раздувал.

Поликсена Ивановна, рожденная графиня Гендрикова, была аристократка с прочными связями при царском дворе. Она производила впечатление умной и тактичной женщины, и была такою в действительности. Больная — она страдала болезнью сердца — П. И. почти все время лежала и так принимала гостей.

В домашней обстановке и сам Н. А., и П. И. были в высшей степени приятными и доступными. Ни малейшего намека на важность их поста. Каждый, кто к ним заходил — каково бы ни было его общественное или служебное положение — встречал равный для всех радушный прием. Если было время обеда или чая, все одинаково приветливо усаживались за скромный и сервированный без затей стол.

Осенью П. И. вызывает меня к себе:

— У меня к вам большая, но секретная просьба. О вас Николай Александрович говорит: «Хотя Стратонов и моложе всех, но он у нас — единственный, кто заслуживает доверия». Я поэтому и прошу вас помочь Николаю Александровичу.

Сильно смущенный неожиданным комплиментом, спрашиваю, в чем дело.

— Об этом он вам сам скажет. Я только хотела вас предупредить, потому что он держит это в секрете.

Действительно, вскоре меня призывает Н. А. и объясняет:

— Беспорядки и террор в учебном округе достигли невозможных размеров. Решено поэтому удалить попечителя М. Р. Завадского и заменить его популярным лицом.

Н. А. предложил кандидатуру прогремевшего тогда в России своими смелыми и либеральными выступлениями популярного профессора философии Московского университета князя Евгения Трубецкого. Воронцов-Дашков согласился и поручил Султану списаться по этому поводу с Трубецким, предложив ему соответственную программу руководства просвещением взбаламученного Кавказа.

— Так вот, Всеволод Викторович, я и прошу вас: составьте проект письма Трубецкому с изложением этой нашей программы.

— Слушаю; но какие же вы дадите мне директивы?

— Вот в этом все дело! Пишите так, как вы сами понимаете это дело.

Все же некоторые отдельные мысли я от него вытянул. Пришлось заняться этим творчеством. Плохо я уж теперь помню свою программу, но вышло что-то настолько либеральное, что в последующие годы едва ли я принял бы это произведение за собственное.

Программа, однако, была наместником одобрена и ее послали.

Приблизительно через месяц меня вызывает Султан.

— Прочтите ответ князя Трубецкого.

Благодаря за приглашение, Трубецкой писал, что он готов обеими руками подписаться под этой программой. Но он совершенно не верит в то, чтобы при современном русском правительстве ее можно было бы осуществить. По этой причине он должен отказаться от делаемого ему предложения.

Конечно, Трубецкой был прав. Благодаря его отказу вопрос о смещении попечителя был отсрочен еще на год.

Но тем временем положение самого Султана-Крым-Гирея стало менее устойчивым. Против него начались интриги, и здесь как раз пригодились собранные Максимовым материалы. По мере же развития реакции и начавшейся напряженной борьбы с революционным движением как будто вырисовывалась тактическая необходимость сделать кого-либо козлом отпущения за предыдущую либеральную и теперь признаваемую ошибочной политику.

Естественнее всего было сделать таким виновником Султана-Крым-Гирея. Это была вопиющая неправда. Мало кто знал, что вдохновителем наместника во всей его политической программе был скрывавшийся в тени помощник наместника по полицейской части генерал Ширинкин. И казалось довольно логичным, что в вопросах внутренней политики руководящая и ответственная за последствия роль принадлежала именно помощнику наместника по гражданской части, как своего рода премьер-министру.

Особенно сильно были возбуждены против Султана военные круги. За глаза офицерство и правые круги называли его теперь изменником. По его адресу стали раздаваться угрозы, особенно после случая с вооружением социал-демократов, и можно было опасаться покушения на Н. А. Султан об этом, конечно, знал, но он не прятался, а открыто появлялся всюду, где было нужно.

Ширинкин тем временем раздувал неудовольствие против Султана — не только справа, но и слева. Например, из полицейского отдела была подстроена следующая демонстрация:

Осенью 1905 года к квартире Султана-Крым-Гирея подходит многочисленная и сильно возбужденная толпа. Это — социал-демократы, к которым присоединились и разные подозрительные элементы. Они пришли к помощнику наместника жаловаться на тяжесть их экономического положения, и настроение их довольно воинственное.

Горничная открыла на звонок дверь. Увидя возбужденную толпу, растерялась и убежала.

К толпе вышла Поликсена Ивановна.

— Где помощник наместника Султан-Крым-Гирей?

— Его сейчас нет дома.

— Как это нет?! Неправда! Он прячется. Нам сказали, что он сидит дома!

— Если не верите, так входите и подождите его.

Смущенная этим приглашением, но все еще возбужденная толпа вваливается в гостиную. П. И. их рассаживает, как было можно. Начинается беседа.

Повторяя ставшие потом обычными большевицкие агитационные лозунги, пришедшие жалуются на трудность их существования в то время, как буржуазия пьет их кровь, благоденствует, и нападают за это… на Н. А., обвиняя его в бездействии.

— Николай Александрович делает все, что может. Но он не всемогущ. Он желает всем добра и мира. Однако осуществить это вовсе не легко.

Настроение становится все более мирным.

— Да, вот как вы живете! А как живем мы… Сколько у вас комнат?

— Семь.

— Видите! А наши семьи и дети ютятся в тесноте, в нужде…

— Всем вам помочь я, к сожалению, не в состоянии. Но сколько смогу, сделаю. Мы с мужем оставим себе две комнаты, а остальные я предоставляю вам. Пусть в них переселяются ваши семьи, кому нужнее.

— Вы это… серьезно?

— Совершенно серьезно!

Переглянулись, помолчали. Кто-то поднялся и потихоньку вышел. За ним другой, третий… И как-то вдруг гостиная опустела.

Чем дальше, тем больше падал служебный престиж Н. А. С ним просто переставали считаться. Просители на приемах исчезли, чиновники перестали ему делать доклады. Чувствовалось, что дни его сочтены.

Было обидно, что при таких условиях Н. А. все же приезжает в канцелярию и во дворец, где на него уже мало обращают внимания. Он считал своим долгом до конца нести обязанности.

Зимой Султан был назначен членом Государственного совета. Дом его сразу опустел, Султан перестал быть нужным. Бывали только те, кто полюбил эту семью.

Проводили его из Тифлиса совсем немногие.

Лет через шесть, подвергшись в свою очередь опале, я в Петербурге часто посещал Султанов. Бывали у них иногда и другие кавказцы.

Явился как-то к ним и Максимов. Он потерпел неудачу по новой службе астраханского вице-губернатора и должен был куда-либо перевестись. Помня о сильных дворцовых связях П. И., Максимов пришел просить их протекции и помощи.

Поликсена Ивановна наговорила ему таких истин об его интригах против Н. А., что Максимов только кряхтел:

— Как вы меня жестоко бичуете!

Все же Н. А. помог ему устроиться вице-губернатором в Перми.

И. В. Мицкевич

Возник вопрос о заместителе Султана. Сначала обратили внимание на саратовского губернатора П. А. Столыпина. Послали ему приглашение. Столыпин от предлагаемого поста отказался: быть может, он уже имел основания ждать более блестящей своей государственной карьеры.

Камарилья нашептывала графине Е. А.:

— Графу вовсе не нужно помощника с именем или со своей программой. Граф — сам мудрый администратор. Ему нужен лишь исполнитель его указаний, — помощник-техник, знаток канцелярского дела.

Таким помощником-бюрократом мог бы быть член совета И. В. Мицкевич. На нем и остановился выбор.

Еще совсем молодым человеком с университетской скамьи встретился я впервые с Мицкевичем в Коджорах, дачном месте под Тифлисом. О нем тогда с большим почтением говорили:

— Это — вице-директор канцелярии главноначальствующего!

Высокий худой человек, со строгим и точно окаменевшим лицом, пренебрежительно протянул мне лишь два пальца.

Затем И. В. побыл ряд лет директором канцелярии, а после попал на более скромный, архивный[510] пост члена совета. В этой должности я и застал его в Тифлисе, когда, неожиданно для себя, сам стал вице-директором[511]. Мицкевич встретил меня с любезностью, свойственной «человеку не у дел», который доволен тем, что ему оказано внимание. Но судьба вдруг снова вознесла И. В. наверх.

Умный человек был Иустин Васильевич, однако он был насквозь проконсервированный бюрократ. Казалось, что Мицкевич изведал уже все, понимал людей, но понимал и бренность людских вожделений. Широкие взгляды были ему чужды, как чуждо было ему вообще проявление в чем-либо смелой инициативы. Озабоченный своими болезнями, мучимый геморроем, он старался делать свое дело постольку, поскольку это нужно было для удовлетворения начальства. Но от существа дела, от внесения в него своей искры — И. В. был всегда далек.

В кругу близких людей я прозвал его «мертвой головой», и это название как-то привилось. Живого в его мыслях и делах действительно ничего не было. Душа чиновника, а не человека.

Долголетним опытом Мицкевич дошел до убеждения, что для хорошей своей жизни — надо быть хорошим и с другими. Он и старался быть со всеми хорошим. Он с гордостью говорил:

— Личных врагов у меня нет!

Их действительно не было. Но не было и друзей. С ним считались, по службе его побаивались, но знали, что ничего резкого, оскорбляющего достоинство от него не услышишь.

Была у него одна служебная слабость — покровительство «своим», то есть им поставленным на службу. «Своих» он всегда защищал и шел иногда в такой защите слишком далеко.

Вне случаев, когда дело касалось его протеже, я, например, ни на что не мог бы на него пожаловаться. Напротив, о многом я вспоминаю с благодарностью. Он не раз подавал мне полезные советы, предостерегал от ложных шагов, которые, как он думал, я мог по молодости сделать, заботился о моей деловой практике, привлекши для этого меня к постоянному участию в деятельности совета наместника, что действительно давало мне хороший деловой опыт и богатый материал для наблюдений.

Как-то ему Усачев нашептал, что я проявляю слишком большую самостоятельность по делам военно-народного управления. Он запротестовал:

— Зачем вы сами решаете дела, не докладывая их мне?

— Все это, ваше превосходительство, такая мелочь и такие трафаретные дела, что я просто не решаюсь вас ими затруднять. Но, если желаете, буду докладывать.

— Прошу вас об этом!

В ближайший доклад приношу ему целую папку таких дел. Мицкевич терпеливо, в течение целого часа, слушал мой доклад.

Но, когда в следующий раз я принес такую же кипу, И. В. замахал руками:

— Нет уж, пожалуйста, рассматривайте все это сами!

Как свойственно старикам, он любил власть, а потому требовал, чтобы все «министры» раньше, чем идти к наместнику, докладывали дела ему. На это у него уходил весь день, но каждого докладчика он встречал трафаретно радостным приветом:

— А, ваше превосходительство, здравствуйте!

Так прошло года три. Мицкевич мирно председательствовал в совете наместника и председательствовал вполне корректно, не делая из себя начальства и не стесняя суждений. Воронцов-Дашков был им доволен. Но — произошла неприятная история.

Уже в течение некоторого времени с тех пор, как окрепла реакция, на Воронцова-Дашкова и на его сотрудников повелась атака со стороны правых кругов общественности. Управление Кавказом, все целиком, обвинялось в предательстве русских интересов туземцам, в слабости власти, а иногда даже и бесчестных поступках. Бешеная агитация велась в правой, особенно в специфически патриотической печати, издававшейся «Союзом истинно русских людей»[512], «Союзом Михаила-Архангела»[513], а также в крайних правых кругах Государственной думы.

В этой черносотенной травле было много преувеличений и прямых передержек; но кое-что не было лишено основания.

В Государственной думе особенно неистовствовали Пуришкевич, Крупенский и др.

Граф Воронцов-Дашков, со своей высоты, вовсе не реагировал на эти нападки. Считал, что такие мелочи до него просто не доходят… Поэтому долгое время вся травля оставалась без реагирования. Но несколько иначе смотрели на данное дело в Петербурге, где с Государственной думой все-таки считались. Под конец графу определенно посоветовали послать кого-либо дать объяснения Государственной думе по поводу выставляемых обвинений.

Воронцов-Дашков командировал с этой целью Мицкевича.

Трудно было сделать менее удачный выбор. Выкристаллизовавшийся в старых бюрократических нравах, Мицкевич просто не мог усвоить новой обстановки.

Заседание Государственной думы по кавказским делам. Известие, что приехал давать объяснения представитель наместника, вызвало повышенный интерес. Думский зал заполнен. После ряда выступлений с нападками на политику наместника, на трибуну, при гробовом молчании зала, поднялся высокий и сутулый старик; согнулся над своими записками и плохим, не свойственным собранию, старым канцелярским языком стал давать объяснения. Говорил он боязливо, тихо, его слов почти не было слышно, и члены думы подходили к нему, приложив ладонь к уху, чтобы расслышать, о чем собственно Мицкевич говорит. Воцарившееся в первое время молчание сменилось недоуменным жужжанием… Смущенный своей неудачей Мицкевич кое-как докончил речь и уселся на министерской скамье.

Поднялся на трибуну один из правых ораторов:

— Вот, господа, мы выслушали мощного представителя «сильной» кавказской власти…

Вся дума, без различия скамей, разразилась гомерическим хохотом[514].

Этот провал подрезал дух Иустина Васильевича. Он возвратился из Петербурга осунувшимся, поблекшим. Предчувствовал, что его судьба решена.

Через несколько месяцев, когда я пришел к нему с очередным докладом, увидел, что нечто произошло. Мицкевич сидел бледный, взволнованный. Таким я его никогда не видел. Возле него лежало какое-то письмо.

— А, здравствуйте, ваше превосходительство! — начал он по трафарету, но вдруг переменил тон: — Прочтите-ка, Всеволод Викторович, письмо, что я только что получил от графа.

Воронцов-Дашков писал, что, отзываясь на неоднократно высказывавшееся Мицкевичем желание об освобождении его от обязанностей помощника наместника, он теперь может это желание удовлетворить. Мицкевич назначается «присутствовать» в Сенате[515], а заместителем его графу рекомендовали назначить сенатора Ватаци.

Сухо написанное письмо оканчивалось небрежно высказанной благодарностью за помощь по службе.

Мицкевич делал вид, будто его вполне устраивает новое назначение. Как-то незаметно реализовал он свои дела и, не привлекая к себе внимания, навсегда уехал из родного ему Кавказа в столицу.

Н. П. Шатилов

После убийства террористами начальника окружного штаба генерала Грязнова на его место был назначен генерал Николай Павлович Шатилов.

Когда же, через некоторое время, мягкий и деликатнейший Я. Д. Малама был также Воронцовым-Дашковым удален с поста и переведен членом Военного совета в Петербург, на его место помощником наместника по военной части был назначен Н. П. Шатилов.

К этому времени, при отъездах Воронцова-Дашкова с Кавказа, исполнение обязанностей наместника — военных и гражданских — не разделялось более между двумя соответственными помощниками, а все обязанности наместника переходили к одному его военному помощнику. При частых выездах Воронцова-Дашкова с Кавказа, причем всегда уезжал и Петерсон, не желавший подчиняться помощникам наместника, мне много приходилось иметь дела с Н. П.

Шатилов был человеком высоких личных качеств, но, чтобы это увидеть, надо было ближе к нему присмотреться. Со стороны он проигрывал, даже несмотря на явное для всех его желание быть полезным делу и на рыцарский характер.

Н. П. и в самом деле давал повод относиться иногда к нему шутливо, особенно при попытках замаскировать свое слабое знание гражданских дел — в чем ничего удивительного, конечно, не было — видимостью проявления своей инициативы. Он ее проявлял иной раз в резолюциях такого типа: «сделать, что нужно», или — «сообщить, кому следует», и т. п. На этот счет острили и в военной среде, — тоже, кажется, не без основания.

В первые годы реакции смертные приговоры, выносимые военным судом, вносились на конфирмацию наместника директором его канцелярии. Одно из таких дел — по счастью, в моей практике первое и последнее — поступило тогда, когда Воронцов-Дашков и Петерсон отсутствовали, и на меня легла обязанность докладывать его Н. П. Шатилову. Позже этот порядок был изменен, и о приговорах военного суда докладывал наместнику председатель этого органа.

В данном случае дело было такого рода: в Закатальском округе, в одном из селений, старшина пришел с требованиями подати к односельцу, с которым у него была личная вражда. Между ними из‐за подати возник спор, перешедший в драку, во время которой разгорячившийся крестьянин ударил старшину палкой.

К несчастью, в округе действовало в то время военное положение. Дело перешло в военный суд, который судил крестьянина как за вооруженное (палкой) нападение на должностное лицо. Факт нанесения удара был бесспорен, и военно-окружной суд, применяя букву закона, приговорил нападавшего крестьянина к смертной казни, хотя и указывал на наличие смягчающих вину обстоятельств.

Это дело я и должен был докладывать Н. П. Шатилову, которого я тогда еще мало знал. Про себя я решил, что откажусь скрепить такой приговор, хотя бы за это и поплатился соответственным образом. Но как-то отнесется к делу военный генерал…

При докладе дошла очередь до этого дела.

— Знаете, что, — прервал меня Шатилов, — ведь здесь дело идет о жизни человека… Это серьезное дело! Приходите лучше вечером. Рассмотрим все обстоятельно.

Я вздохнул с облегчением.

Вечером мы разобрали дело во всех подробностях. Резолюцией, положенной Н. П. Шатиловым, смертная казнь была заменена заключением крестьянина в тюрьму на год или полтора, теперь точно не помню.

Н. П. проявлял себя стойким русским человеком и патриотом. Он старался, в противовес Воронцову-Дашкову, где можно, дать при назначениях предпочтение русскому кандидату. За это в туземных кругах, особенно в революционных, недолюбливали Шатилова, и ему грозили участью генерала Грязнова. В особенно острые моменты Шатилова об этом предупреждали и предлагали окружить его усиленной охраной. Но Шатилов, с мужественным благородством, ее отвергал и ходил по городу пешком один, не принимая никаких мер предосторожности.

Фавором у Воронцовых-Дашковых Н. П. Шатилов, конечно, не пользовался. Он это сознавал и высказывал мне свое, очевидно, опасение:

— Как же легко граф расстается со своими помощниками!

Одной из особенностей Н. П. была привычка завтракать ровно в двенадцать. Когда время приближалось к полудню, высокая, худая фигура Шатилова как-то начинала сутулиться, глаза сквозь очки смотрели уже не так живо, он становился не в духе и менее внимателен к докладу. Беда была говорить с ним перед завтраком о чем-либо серьезном, и я откладывал для этого времени только пустяки. Но вот раздается звон часов. В дверях появляется вестовой:

— Завтрак, ваше высокопревосходительство, подан.

Н. П. вскакивает, любезно увлекает докладчика к столу. А после все серьезные дела сходят, как по маслу.

Жена генерала, Марья Петровна, — была женщина пожилая, болезненная, но очень хорошая, умная. Держала себя с большим тактом и вызывала к себе общее уважение. Она старалась не играть видной роли и не выступала на принадлежавшие ей по праву первые места в обществе. Большою для нее неприятностью — о которой в этой семье избегали и говорить — было выступление ее брата В. П. Наливкина, бывшего помощника военного губернатора Ферганской области, в Государственной думе в роли лидера социал-демократов; об этом мною уже упоминалось в воспоминаниях о Туркестане.

В ту пору жил в Тифлисе и сын Н. П., тогда еще молодой есаул, Павел Николаевич Шатилов, впоследствии начальник штаба белой армии генерала барона Врангеля. Он только недавно тогда женился, и Н. П. называл молодоженов:

— Paul et Virginie[516].

Это были милые молодые люди, скромные и приветливые, возбуждавшие к себе симпатии.

Э. А. Ватаци

Приезду заменившего Мицкевича нового помощника наместника по гражданской части Эммануила Александровича Ватаци предшествовали разные слухи. С одной стороны, отмечалось, что он был товарищем министра внутренних дел Святополк-Мирского в ту знаменательную в истории России эпоху, когда впервые и раньше времени заговорили в ней о политической весне. Но после того Ватаци был товарищем еще двух министров, с весною своего имени отнюдь не связавших. С другой же стороны, говорили об его исключительной грубости: будто бы именно благодаря последней Ватаци, несмотря на свои положительные служебные данные, ни на одном месте долго не удерживался.

Он приехал в летнее время[517], когда Воронцов-Дашков отсутствовал из Тифлиса. Остановился во дворце наместника — это было необычно и нескромно. Удивило всех и его требование — всем начальникам гражданских управлений собраться во дворец и представиться ему. В таком порядке представлялись только самому наместнику.

Мы собрались, выстроились.

Невысокий, плотный человек, с большой головой, с рыжей бородкой, неприятный голос, властный. Начал нас обходить, ограничиваясь сухими, официальными вопросами. Впечатление получилось тяжелое[518].

Отсюда отправились в канцелярию наместника. Представлял канцелярию Петерсон в сопровождении нас, вице-директоров. Долго длился обход отделений. В том отделении, где издавался «Кавказский календарь», Ватаци задал мне какой-то вопрос по поводу метеорологических наблюдений в крае. Я ответил:

— В России, как и повсюду, собрано уже слишком много метеорологического материала. Он рискует остаться навсегда неразработанным. Лучше бы теперь обратить внимание не столько на накопление новых, сколько на разработку сделанных уже наблюдений.

Ватаци осмотрел меня с ног до головы и сказал что-то в том смысле, что не следует говорить о том, чего не понимаешь.

Я улыбнулся, но Петерсон поспешил вмешаться:

— Ведь Всеволод Викторович — специалист, астрофизик!

Это удивило Ватаци. Впоследствии он сам иной раз представлял меня другим:

— Это наш алхимик!

Осмотр кончился грубым распоряжением:

— Теперь можно вице-директоров отпустить!

В первые дни Ватаци нагнал на нашу канцелярию панику: стал экзаменовать делопроизводителей в знании законов и соответственной литературы. К экзамену никто не был подготовлен, и среди чиновников возник ужас, тем более что Ватаци сопровождал свое неудовольствие ответами грубыми выпадами против экзаменуемых. Делопроизводитель К. А. Палибин, после неудачного экзамена и неприятного объяснения, немедленно слетел со службы; ему, однако, тотчас же удалось перевестись в Петербург[519]. Все испытывали неприятное чувство: не дети же, в самом деле, чтобы их неожиданно потянуть к экзаменационной доске.

Ватаци был знающий и способный человек. Но все заслонялось его властолюбием и безудержной грубостью. Докладывать ему было очень неприятно.

С нами, докладчиками, он нисколько не церемонился. Требовал, чтобы мы с докладами являлись к нему на дом и притом не в служебное, а в вечернее время. Отсидишь, бывало, в канцелярии до 6–7 часов вечера, а в восемь надо уже быть у него, где ждет целая плеяда кавказских «министров». Просиживаешь в ожидании очереди часов до десяти вечера, тогда как весь доклад часто требовал не более пятнадцати минут.

Как-то Ватаци с Петерсоном говорили в кабинете по делу, которое исполнял делопроизводитель П. М. Домерщиков. Последний на всякий случай, если вдруг потребуют его объяснений, сидел с другими чиновниками в приемной, но надумал при этом подслушивать у двери.

Вдруг раздается громкий возглас Ватаци:

— Что вы говорите — Домерщиков… Ваш Домерщиков — болван!

Домерщиков очень обиделся. Стал всем жаловаться на оскорбление, угрожал, что пойдет жаловаться наместнику.

Об этом доложили Ватаци. Он довольно резонно ответил:

— Пусть не подслушивает у двери!

Общественные деятели левого направления — а таких было большинство — не сразу поняли Ватаци. По его приезде был произведен торжественный осмотр городских водопроводных сооружений в Авчалах. Городской голова, медоточивый и лукавый А. И. Хатисов, произнес речь: он приветствовал Ватаци как бывшего товарища того самого министра, который провозгласил «весну».

Ватаци нахмурился и сухо ответил:

— Я являлся лишь исполнителем того, что мне предуказывалось свыше. Но лично я отнюдь не придерживаюсь таких политических взглядов, чтобы проводить какую бы то ни было «весну».

Холодный душ на либеральные головы.

Вскоре по приезде Ватаци надумал посетить Сванетию. Что-то потянуло его именно в эту часть Кутаисской губернии, малодоступную — здесь сообщение с внешним миром возможно лишь в течение нескольких летних месяцев, — но славящуюся красотами природы.

Поездка была обставлена весьма торжественно. Кроме свиты, взяли с собою — что тогда было еще новинкою и большою редкостью — кинооператора. С пути посылались длинные корреспонденции о торжественном путешествии в местные газеты.

Местные власти смекнули, что им делать. Лечхумский уездный начальник А. К. Энкель, в районе которого находилась Сванетия, соорудил ему стяг — белый крест на голубом поле. Со стягом впереди скакали конные стражники. Многочисленный кортеж конных стражников и местных сельских должностных лиц гарцевал вокруг начальства, наводя трепет на сванов[520]. Фильм это увековечивал…

Обо всем этом кричалось в кавказской прессе[521], и всеми читалось. Но Ватаци не рассчитал одного: обо всем этом читает и графиня Воронцова-Дашкова… В этом случае, как и в некоторых других, он держал себя как второй наместник. Такие вещи безнаказанно сойти не могли. Сам Воронцов-Дашков, видавший всякие виды, на это, быть может, и не реагировал бы. Но графиня Е. А. …Кто же мог разделять ее с мужем величие, которое она старалась поднять почти до высоты царского.

Как только Воронцовы-Дашковы возвратились в Тифлис, рой кумушек обоего пола поспешил их осведомить об узурпаторских деяниях Ватаци. Отношение к нему графини безнадежно испортилось. Петерсону, с которым Ватаци повел глухую борьбу из‐за власти, это было на руку.

Между прочим, Ватаци потребовал от меня как редактора официоза «Кавказ», чтобы личные его служебные распоряжения, под титулом: «за наместника, помощник его по гражданской части», печатались в газете на том же месте, как и распоряжения самого наместника.

Я должен был подчиниться, но против меня подняла бурю графиня, зачем де я так делаю. Объясняю через Петерсона, что мне так приказано…

Через некоторое время получаю записку самого графа с приказанием прекратить такое печатание. Отношу эту записку Ватаци. Он просмотрел и промолчал.

В «Терских ведомостях», официальной газете, появилась заметка об отправке отряда для поиска знаменитого тогда разбойника Зелимхана. Так как этот разбойник вызывал большой к себе интерес, я распорядился заметку перепечатать в «Кавказе» со ссылкой на источник. Отсюда ее перепечатал ряд других газет, но уже со ссылкой на «Кавказ».

Начальник окружного штаба Г. Э. Берхман пожаловался на меня наместнику за то, что я печатаю запрещенное законом — о передвижении войск. Получаю вдруг криминальный номер газеты с надписью рукой Ватаци: «Наместник приказал объявить за напечатание этой заметки редактору Стратонову строгий выговор».

На очередном докладе вынимаю эту газету:

— Можно доложить?

Ватаци делает рачьи глаза, напыживается и начинает громить:

— Да! Это действительно ни на что не похоже. Вы позволяете себе делать то, что строго запрещено законом. Военные власти справедливо жалуются на вас. Они, конечно, правы! Как можно печатать о передвижении войск?! Наместник приказал объявить вам строгий выговор.

Спокойно выслушиваю все до конца.

— А теперь можно мне доложить?

Сердито бросает:

— Ну… Докладывайте!

Протягиваю ему номер «Терских ведомостей» — военного официоза; доказываю, что они, военные, сами опубликовали о передвижении войск, а я в газете только перепечатал, что совершенно законно.

Ватаци с жадностью схватил газету, проверил. Да, я оказываюсь прав. Покраснел, что попал в такое положение.

— Чего же тогда эти военные еще жалуются? Сами же кругом виноваты!

Не доверяя Ватаци, попросил своего коллегу Н. В. Никольского, заменявшего временно Петерсона, объяснить все это дело Воронцову-Дашкову. Граф сказал, что вполне удовлетворен.

Никольский спрашивает:

— А как же быть с выговором Стратонову?

Граф широко открывает глаза:

— Каким выговором? Я его вовсе не объявлял!

Смутившийся Ватаци поспешил замять:

— Да, да! Выговор теперь, конечно, отпадает.

После двух лет терпимых отношений у меня с Ватаци вдруг совсем дело испортилось.

В то время, когда я исполнял должность директора канцелярии, Ватаци отдал мне приказание, которое, если бы исполнить его буквально, совершенно роняло мой престиж по занимаемой должности. Во избежание этого вместо личного одного объяснения, я сделал его письменно.

Из-за этого Ватаци в своем кабинете устроил по телефону, в присутствии посторонних и заинтересованных в данном деле лиц, мне крайне грубый разнос. Этот случай сейчас же распространился по всему городу и даже попал в одну газету — в форме понятных для многих намеков.

С своей стороны я велел немедленно заготовить прошение об отставке. Между нами произошел крупный разговор, и я подал свое прошение.

— Пожалуйста, не пугайте!

— Я не пугаю, а прошу принять мое прошение.

Он не принял, а я сделал большую ошибку, что не настоял на своем. Отношения все равно между нами окончательно испортились, и я через несколько месяцев должен был оставить свою должность, а этому Ватаци с своей стороны немало посодействовал.

Борьба между Ватаци и Петерсоном, благодаря такому союзнику, как графиня Е. А., кончилась тем, что Петерсон съел Ватаци и сам занял его место.

Ватаци не был так строг к себе, как к другим. На юге Каспийского моря была взята, при содействии кавказской власти, лесная концессия Лианозовым и К°. Ватаци оказался при этом обладателем пакета лианозовских лесных акций[522].

Уже после удаления с Кавказа Ватаци стал во главе солепромышленной компании для эксплуатации озера Эльтон.

В газетах поднялся шум по поводу убыточных для казны условий, на которых эта аренда была дана возглавляемой Ватаци компании. Появилось в печати официозное разъяснение: «Указания печати на невыгодные для казны условия аренды Эльтона справедливы. Но сейчас уже изменить договора нельзя».

При первой революции Ватаци попал в петербургскую тюрьму «Кресты». После нескольких месяцев пребывания в ней он заболел и в ней же умер[523].

6. Служебные воспоминания

Снежные главы Кавказа мерещатся в небе лазурном

Бледной гирляндой, далеким воспоминаньям подобны[524].

Н. Минский

Военно-народное управление

Военно-народное управление обнимало районы, населенные горцами, то есть области: Дагестанскую, Карсскую и Батумскую, и округа: Закатальский и Сухумский. Оно возникло немедленно по покорении Кавказа и было аналогично — а может быть, оттуда и заимствовано — французской административной системе, введенной, также после покорения, в североафриканских колониях. Но французская власть за полстолетия постепенно перешла от военной системы управления к системе общегражданской. У нас же эта система застыла в своей неприкосновенности, и за полвека потерпела только ничтожные изменения, преимущественно в городах и еще отчасти во всем Сухумском округе. Она была сменена только большевиками.

Что было причиной этого окостенения? Разбираясь в выставлявшихся мотивировках за и против системы, я видел, что аргументы о неподготовленности населения к общегражданскому управлению являлись искусственными и уже тогда устаревшими. Главною же причиной была, конечно, лишь большая выгодность службы в военно-народном управлении по сравнению с гражданским, почему военно-народная администрация всех рангов боролась за сохранение системы. Эта защита облегчалась тем, что почти весь состав служащих в военно-народном управлении принадлежал к привилегированному военному сословию.

Сущность военно-народного управления, когда оно еще только возникло, состояла в том, что край еще не вполне замирен, а потому в нем всегда можно ожидать внезапного возникновения военных действий. Поэтому администраторами, даже мелкими, назначались офицеры, и в их распоряжение предоставлялись большие или меньшие воинские команды. Однако постепенно вероятность военных действий исчезала, военных сил в распоряжение администрации более не требовалось, а сохранялся лишь принцип, что все чины администрации должны быть офицерами. Только на самые мелкие должности в более позднее время стали иногда допускать, вместо офицеров, военных чиновников.

Предполагалось затем необходимым, чтобы, в связи с присоединением к России, уклад туземной жизни не подвергался слишком резкой ломке, но чтобы население постепенно привыкало к новому правовому порядку. По этой причине вместо общеимперских законов для разных случаев жизни было сохранено действие местных обычных норм, так называемых адатов. По преимуществу это касалось судебного аппарата, и в районах военно-народного управления были созданы «народные суды», которые сохранились в течение полувека. Эти суды действовали под председательством военно-народного администратора, но состояли из выборных народом судей. Кодексом судопроизводства служили местные адаты, часто значительно отличавшиеся между собой даже для смежных районов. Только при неимении подходящих адатов применялись общие судебные законы, что бывало весьма редко. В подлежащих случаях применялся и шариат. Эти суды состояли из двух инстанций: окружного, или собственно «народного», и затем «высшего народного», или областного. Первые суды функционировали под председательством начальника округа, вторые — военного губернатора или его помощника. В Закатальском округе вместо губернатора, которого здесь не было, председателем высшего суда бывал специально командированный наместником на данную сессию высшего суда чиновник. Высшей и уже окончательной инстанцией, решения которого никуда — ни в Сенат, ни к государю — не могли быть обжалованы, являлся кавказский наместник.

Народное судопроизводство особенно кристаллически косно сохранялось в Дагестанской области и отчасти в Закатальском округе. В других районах оно не играло столь значительной роли, а на территориях городов и в целом Сухумском округе в мое время действовали уже общие судебные установления.

В основе этой народной юстиции лежала мысль, что каждое преступление есть, по существу, нанесение материального ущерба одной стороной другой. Поэтому даже такое тяжелое преступление, как убийство, каралось довольно легко, а в прежние времена и вовсе не каралось, если виновник достаточно выплачивал за свое преступление родственникам или наследникам убитого. Такой же порядок искупления вины существовал и для преступлений против женской чести и для разных других, более мелких, случаев. Но если примирения, на почве оплаты вины, не возникало, то вступала в действие — против чего власть не в силах бывала бороться — кровавая месть. Виновник изгонялся в канлы. Это значило, что он лишался всякой защиты закона, и потерпевшая от него сторона могла его безответственно убить. Канлы должен бывал поэтому бежать в чужие ему округа области, и здесь влачить жалкое существование на роли полураба, которого всякий мог, в сущности, безнаказанно эксплуатировать. Но и ссылка в канлы не всегда прекращала кровавую месть. Часто семьи враждующих сторон продолжали резать и подстреливать друг друга до третьего поколения. В мое время безнаказанности убийств какого бы то ни было рода более не существовало, а самая ссылка в канлы уже была заменена ссылкой во внутренние губернии России или в Сибирь. При этой, значительно более гуманной, мере наказания, не сравнимой со ссылкой в каторгу, сосланные сильно страдали от сурового для них климата, особенно при ссылках в Олонецкую губернию или в Якутскую область. Поэтому я старался назначать местом ссылки губернии не севернее, чем Калужская или Орловская, хотя местные губернаторы и протестовали против того, что эти губернии засыпаются ссыльными горцами.

Все эти вопросы подлежали ведению, в качестве исполнительной высшей инстанции, военно-народной канцелярии наместника, состоявшей из двух отделений: административно-хозяйственного и судебного.

Затем весьма серьезное значение в жизни районов военно-народного управления имели сословные и поземельные вопросы. Отношения между лицами привилегированных сословий, как их у нас официально называли, беками — и жившими на их землях крестьянами — раят, были всегда заостренными. Эти отношения особенно обострились вследствие традиционной политики имперского правительства — поддерживать кавказское дворянство и опираться на него. Беки использовали благоприятную для них тенденцию, и земли, которые находились под их управлением, стали трактоваться как их собственные. Крестьяне же, исстари платившие своим бекам подати как вознаграждение за труд управления, теперь, с переходом власти к русским, продолжали выплачивать им разные подати и исполнять для беков разные повинности уже в качестве аренды за пользование бекской землей. Население, однако, больно чувствовало эту историческую несправедливость, и ее действительно надо было так или иначе урегулировать.

Именно для урегулирования сословных и поземельных взаимоотношений уже давно был создан в Тифлисе при военно-народном управлении особый орган — сословно-поземельная комиссия.

При этой комиссии состоял завоевавший себе, впрочем, значительную долю автономии, особый межевой отдел.

Таковы были административные органы, которые ближайшим образом поступили в мое заведование.

Военно-народная канцелярия

Уже упоминалось мною о главных сослуживцах по военно-народной канцелярии.

В. А. Усачев, начальник административно-хозяйственного отделения — грузный, толстый, с большой головой, в очках на умных, но хитрых глазах — был хороший работник, но всегда вел свою линию. Когда, бывало, ему нужно, прикидывался овечкой; а погладишь против шерсти — становился груб, даже позволял себе хлопать при уходе дверью. Он мог сделать, благодаря большому служебному опыту, всякую работу, но не прочь был подставить начальству ногу. Доверять ему было опасно. Военно-народная канцелярия, не имевшая до моего назначения заведующего ею вице-директора, стояла вдали от начальства, и фактически ею заведовал Усачев. Мое назначение его развенчало, и уже поэтому он относился ко мне недружелюбно.

Желая смягчить это его огорчение, я не раз выхлопатывал ему разные блага и, между прочим, выпросил производство его в генеральский чин.

Петерсон мне говорил:

— Вы все хлопочете за Усачева, а он при всяком случае против вас интригует!

С начальником судебного отделения В. В. Рощупкиным, худощавым, чахоточным, но чрезвычайно ядовитым молодым человеком, было еще труднее. Как я уже говорил, он с первых же дней стал позволять себе чуть ли не открытое издевательство над моим незнакомством с новым еще для меня делом. Ходил к Петерсону и юмористически рассказывал о моей неопытности. Однажды заявил о желании, будто бы выраженном через него Петерсоном, чтобы я попал на роль его сотрудника по разработке какого-то юридического вопроса. Я увидел, что дело не пойдет, если я его не огрею. И, когда он четыре раза подряд не исполнил моего распоряжения, я огрел его строгим выговором, объявленным по канцелярии. Рощупкин бросился с жалобой к Петерсону, но промахнулся. Петерсон понял, что Рощупкин кругом неправ, и при встрече со мною сказал:

— Благодарю вас, Всеволод Викторович, за эту меру!

Рощупкин смирился, и установились нормальные отношения.

Через некоторое время Усачев меня предупреждает, что вице-директор Максимов готовит доклад наместнику о назначении либо его, либо Рощупкина в Баку на роль правителя канцелярии при временном генерал-губернаторе.

Иду объясняться. Максимов со свойственной ему развязностью говорит:

— По распоряжению наместника в Баку должны поехать либо я, либо вы, либо один из начальников отделений вашей канцелярии. Выбирайте!

Конечно, это была неправда. Но, так как дело касалось гражданской администрации, о делах которой в то время докладывал наместнику Максимов, он мог устроить мне каверзу, откомандировав меня в Баку на «беспорядки». Пришлось уступить Рощупкина.

Последний обрадовался командировке: это и удовлетворяло его властолюбие, и развлекало в работе. Но это его и погубило.

Пробыв в Баку, пока там длились крупные беспорядки, месяца два, Рощупкин возвращался домой, при расстроенном, благодаря забастовке, транспорте, в товарном вагоне. Простудился, схватил воспаление легких и умер.

С заменившим его молодым князем М. Д. Чавчавадзе служебное дело пошло гораздо лучше.

Раскопки

Осматривая старинное помещение канцелярии, я заглянул и в подвал. Здесь увидел громадную кучу каких-то дел и бумаг.

— Что это?

— Да кто их знает! Кучи лежат так уже лет двадцать, если не все тридцать.

— И никто ими не интересовался?

— Никто! Лежат себе…

Назначаю комиссию для разбора этих залежей. Комиссия провозилась в подвалах, в пыли, месяца два. Результаты получились интересные.

Главным образом, кучи состояли из старинных неисполненных дел и бумаг. Очевидно, чиновники прежнего времени, когда попадалось затруднявшее их дело, разрешали его тем, что сносили в подвал и бросали в кучу… Когда еще кто спохватится, что исчезло дело…

Здесь было также несколько тысяч книг «Сведения о кавказских горцах»[525], девять разных томов. Это весьма интересное собрание, когда-то изданное на средства военно-народного управления, уже давно считалось разошедшимся и являлось библиографической редкостью. Между тем, здесь, в подвале, всеми забытый, гнил целый склад ценного литературного памятника.

Там же нашли несколько сот томов книги Вейденбаума «Путеводитель по Кавказу»[526], также изданной военно-народным управлением и давно считавшейся разошедшейся.

Много оказалось и хлама, но между ним обратили на себя внимание несколько деревянных ящиков, большого размера, с почтовой заделкой, еще не вскрытые. В них мы нашли несколько манекенов в национальных дагестанских костюмах. Письменных указаний относительно этих посылок не было найдено, но можно было догадаться, что эти манекены предназначались для бывшей лет за двадцать перед этим краевой выставки в Тифлисе[527]. Присланные из Дагестана на выставку ящики в невскрытом виде прямо попали в подвал.

Манекены были переданы в этнографический отдел тифлисского музея, а «Собрание сведений о кавказских горцах» — в Тифлисскую публичную библиотеку.

Появление Казаналипова

Среди бумаг, передаваемых в нашу канцелярию наместником, попадала и его частная корреспонденция. Мое внимание привлекло одно из писем, адресованное в частном порядке на имя графа.

Некто, подписавшийся «Асельдер-бек Казаналипов», на четырех страницах льстиво объяснялся Воронцову-Дашкову в своем безграничном к нему почтении и преданности, а в заключение писал:

— Ничего мне в жизни не нужно, кроме только одного: позвольте, ваше сиятельство, мне, как верному и преданному псу, быть возле вас.

«Песья» преданность произвела на Воронцова-Дашкова впечатление, и вскоре Казаналипов, в качестве частного лица, получил доступ во дворец.

Большего пока ему и не требовалось. Бывший офицер, где-то в минувшем имевший соприкосновение с Воронцовым-Дашковым, он являлся очень крупным землевладельцем в Дагестанской области, был богат и в жалованье не нуждался.

С этого началось — лисице позволили положить на воз свой хвостик. Кончилось же тем, что Казаналипов приобрел громадное влияние на Воронцова-Дашкова, а следовательно, и на дела управления Кавказом. Своим влиянием он уступал в позднейшие годы только одной графине.

Толстяк, с типичным татарским лицом, с приплюснутым носом и узкими глазами, он обладал недюжинным умом. В то же время Казаналипов обладал даром с экспрессией и юмором рассказывать, причем любил рассказывать зло — кому-нибудь во вред. Посещая все чаще и чаще дворец, разыгрывая из себя не то дворового шута, не то Фальстафа, позволяя с мнимой безнаказанностью, скрываемой за веселым смехом, острить и на свой счет, он постепенно заставил всех настолько привыкнуть к себе, что стал казаться во дворце своим — почти что членом семьи графа. Он стал постоянным партнером при вечерней игре графа в карты и часто сопровождал его при поездках.

Понемногу Казаналипов сбрасывал с себя маску. Чтобы казаться ближе к русской власти, стал настаивать, чтобы его называли не Асельдер-беком, а почему-то Александром Михайловичем, и его просьба исполнялась. Незаметно, в юмористических тонах, точно с его стороны это была милая и остроумная шутка, выпросил себе должность чиновника особых поручений V класса при наместнике, хотя и без содержания. Еще спустя некоторое время выпросил себе придворное звание шталмейстера. Теперь он щеголял не в черном сертуке, а в пышно раззолоченном мундире и в разукрашенной белыми перьями и золотом треуголке.

Казаналипов всемерно подлаживался графине Воронцовой-Дашковой, поднося ей шутки и сплетни о тифлисском обществе. Но ему это давалось туго. В раздражении он не раз за глаза бранил мне ее:

— Благодаря этой … — следовал не приводимый отзыв о графине, — шутками и сплетнями «там» можно погубить чью угодно карьеру.

Именно так поступил он сам впоследствии относительно меня. Сначала же, пока не упрочился, он во мне заискивал, и было понятно — почему:

Казаналипов имел громадные интересы и связи в Дагестане, и влияние его было там велико. Он мне хвалился:

— Меня в Дагестане называют некоронованным губернатором!

Поэтому все его интересы сосредоточивались на дагестанских делах, а они на девять десятых зависели от нашей канцелярии.

С первых же дней пребывания в Тифлисе Казаналипов начал меня обхаживать. Приходил в кабинет, прочно рассаживался на два-три часа, вслушиваясь в неизбежно происходившие при таких условиях при нем доклады, рассказывая шуточки и анекдоты о дворцовой жизни, а между анекдотами выпрашивал то или другое по дагестанским делам.

Часто, как будто случайно, выспрашивал, как я смотрю на то или иное. Как-то стал спрашивать, каковы мои взгляды по поводу подготовлявшегося в ту пору законопроекта об урегулировании земельного вопроса в Дагестане. Я высказал сомнение относительно юридических прав беков на вознаграждение за земли, которые им, в сущности, никогда не принадлежали. Казаналипов взволновался:

— Так вот как вы смотрите?! Значит, надо подготовиться к борьбе с вами!

— Напрасный труд! Мои личные взгляды здесь ни при чем. Мы будем исполнять лишь указания наместника.

Все же он насторожился.

По мере возрастания влияния Казаналипова на наместника все важные дела, касающиеся Дагестана, стали разрешаться Воронцовым-Дашковым не в нормальном порядке, то есть по докладу канцелярии, а они предрешались непосредственно Воронцовым-Дашковым и Казаналиповым, а канцелярии давались лишь указания об исполнении.

Петерсон это быстро учел: он предоставил Казаналипову свободу распоряжения по дагестанским делам, но этим приобрел в его лице ценного для себя союзника по разным другим вопросам, лично интересовавшим моего начальника.

Дело о наследстве Тарковского

Особенно осталось у меня в памяти решавшееся при таких условиях дело о наследстве Тарковского.

Давно это было, прошло уже около четверти века. Деталей не помню, но суть была в следующем. Умер в Дагестане бек Тарковский, и после него осталось крупное наследство в виде очень большого земельного участка. Возник вопрос о том, применять ли в деле наследственного спора общеимперские законы или же шариат и адаты. Если бы применить эти последние, то от наследства устранялась ближайшая родня — женская линия, и наследство переходило в отдаленную мужскую родню. Если же применить общие законы, то наследницей являлась бы дочь умершего Султанета Тарковская и ее дети.

Решающим моментом являлось местонахождение наследственной земли. В районах городских поселений уже применялись общие законы, вне их — адаты и шариат. Наследственная земля находилась в районе города, а следовательно, наследственные права были на стороне женской линии. В таком духе я и дал указания о составлении военно-народной канцелярией записки для рассмотрения ее в совете наместника.

Однако на пути стояло препятствие. Незадолго перед этим, почти при таких же условиях, получил крупное наследство, что-то около тридцати тысяч десятин земли, Казаналипов… Решение дела Тарковского по общим законам могло бы повлечь просьбы о пересмотре дела и о полученном им в обиду для женской линии наследстве…

Красноречие Казаналипова на меня в этом деле не повлияло, и он естественно принял свои меры.

Начинается заседание по этому делу совета. Председатель И. В. Мицкевич, по установившемуся порядку, предоставляет вступительное слово мне.

Увы, я вовсе не могу говорить. Почти на каждой фразе меня резко, задевающе обрывает Петерсон. Мицкевич, знающий, откуда ветер дует, останавливает его мягко, больше для формы. Говорить стало совсем невозможно, и я оборвал свою речь.

Тогда выступает Вейденбаум и в качестве авторитета по военно-народному управлению доказывает, что в данном деле надо применить именно шариат и адаты. Его затем поддерживают Петерсон и Джунковский.

В результате всеми голосами, против меня одного, дело было решено в пользу мужской линии, в обиду настоящим наследникам. Таково было предуказание в интересах Казаналипова со стороны наместника, а перед этим предуказанием весь совет спасовал.

Ко мне потом явился с горькой жалобой прямой наследник поручик Тарковский, доказывавший — и вполне правильно — несправедливость решения, но я был бессилен ему помочь.

Сословно-поземельная комиссия

Когда, по приезде в Тифлис, я был с визитом у И. В. Мицкевича, тогда еще лишь члена совета наместника, умный старик мне говорил:

— Самое трудное дело у вас — это сословно-поземельная комиссия! Там залежи разных вопросов и дел, насчитывающих десятилетия. Если вы со всем этим справитесь — вам будет честь и слава! Но я сомневаюсь, чтобы вы справились, и не специально вы, а вообще кто бы то ни было на свете.

Старый бюрократ, прекрасный знаток кавказских дел, знал, что говорит.

Я был, конечно, обескуражен его предостережением. Но, с другой стороны, у меня была задета молодая еще энергия, и хотелось сделать именно то, что не удалось другим. Решил вплотную заняться этим делом.

Сословно-поземельная комиссия в ту пору действовала отчасти как коллегия, отчасти как канцелярский аппарат. Коллегия состояла, кроме нескольких чиновников военно-народного управления, еще из нескольких представителей разных ведомств: военно-инженерного, земледелия и др.; председателем ее являлся директор канцелярии, но Петерсон этим делом мало интересовался, и вести дело коллегии приходилось мне. Но в коллегию дела поступали лишь изредка и только самые важные. Все остальное делал канцелярский аппарат, состоявший из двух-трех чиновников и двух канцелярских служащих. О межевом отделе, формально состоявшем при сословно-поземельной комиссии, скажу особо.

Эти органы должны были разрешать сословные и поземельные вопросы населения почти одной трети Кавказа, всего около трех миллионов человек. Такая задача была бы по плечу разве отдельному учреждению; так в прежнее время и было. Теперь же это легло на маленький канцелярский аппарат, который, конечно, с таким делом справиться был не в состоянии.

В прежние времена сословный вопрос был частично урегулирован лишь в Сухумском округе. Здесь русская власть с легким сердцем сопричислила к русскому дворянству все привилегированные сословия: тавады, амиста, азнауры, жноскуа и еще несколько подразделений, названия которых не удержались в моей памяти. Такое сопричисление едва ли оправдывалось обстоятельствами, как об этом будет видно из воспоминаний о ревизии моей Сухумского округа. Некоторые были признаны даже князьями, например, князь Шервашидзе, самая распространенная в округе дворянская фамилия, родственная прежней правящей династии в Абхазии. Многие или почти все остальные, ставшие дворянскими, семьи сами по этому примеру стали себя называть князьями. Русская власть молчаливо-покровительственно это допускала, и таким способом Сухумский округ перенаселился князьями.

В других районах военно-народного управления сословный вопрос вовсе еще не был разрешен.

Но если сословный вопрос объективно имел малое значение, или имел его лишь постольку, поскольку он был связан с вопросом поземельным, то иначе обстояло с этим последним. По поземельному вопросу во всем районе военно-народного управления в течение нескольких последних десятилетий, в сущности, ничего не было сделано, за исключением опять-таки того же Сухумского округа, где все это время производил землеустроительные работы наш межевой отдел с помощью двух мировых посредников. Об этих работах придется еще говорить.

Легшая на мои плечи обязанность была тем тяжелее, что личный состав сословно-поземельной комиссии совершенно не удовлетворял назначению. Прямого начальника комиссии, управляющего ее делами, вовсе не было, а его обязанности исполнял делопроизводитель, молодой симпатичный юрист Ф. Т. Иванов, мало, однако, вошедший в дело, а вскоре и вовсе его бросивший, так как он нашел себе лучшее место. Знатоком же и опорою всего сословно-поземельного дела был помощник делопроизводителя Г. В. Клейн, старый благородный немец, к сожалению, вследствие преклонного возраста, ставший уже малоработоспособным.

Вскоре, однако, приехал вновь назначенный управляющий делами комиссии Н. В. Ахшарумов, сын небезызвестного в конце столетия писателя[528]. Н. В. попал сюда по протекции генерала Ширинкина, своего родственника; перед этим он был где-то в Западном крае уездным предводителем дворянства — по назначению правительства, а не по выборам. Человек хорошего характера, тихий, — но не только к нашему делу, на которое был призван, а вообще ни к какому серьезному делу не способный. В служебной работе с ним было такое мученье, что я жалел о времени, когда вовсе не было управляющего делами. Такое сотрудничество вызывало с моей стороны все время нервное состояние и раздражение, а Ахшарумов, при заслуженных служебных разносах, только смотрел жалобными, точно у обиженного ребенка, глазами.

В глубине души он и сам сознавал свою деловую непригодность, а потому привез с собою, в качестве своей правой руки, канцелярского чиновника С. Ф. Авдеева. С самого же начала службы Ахшарумов просил меня назначить Авдеева на службу хотя бы бесплатно, обещая содержать его из личных средств.

Это было странно; что-то очевидно особым способом связывало Ахшарумова и Авдеева. Последний, семейный человек, бросил службу (он где-то был заместителем нотариуса) и поехал на Кавказ помогать Ахшарумову — хотя бы бесплатно со стороны учреждения.

Авдеева я определил на службу в канцелярию. Присмотревшись, увидел, что он — человек, несомненно, очень способный и дельный. Он исполнял всю ответственную работу за Ахшарумова, который только подписывал, что бы ему ни подавал Авдеев.

Тогда я стал выделять Авдеева и двигать его по службе. Помог ему своими отношениями сдать экзамен на классный чин, и Авдеев стал настоящим чиновником. Но теперь Авдеев перестал работать ради прекрасных глаз Ахшарумова, и последний попал на положение рыбы на песку. После двух лет служебной агонии, Ахшарумову пришлось выходить по неспособности в отставку[529].

Дела же Авдеева все улучшались. Я поручил ему, между прочим, фактическое заведование изданием «Кавказского календаря»[530], привлек его к конторской работе по изданию газеты «Кавказ», а затем устроил его управляющим крупной типографией наместника. В течение нескольких лет он сделал карьеру от канцелярского чиновника с жалованьем в 25 рублей в месяц до чиновника VI класса с жалованьем 250 рублей в месяц, как начальника отдельного учреждения.

После назначения управляющим типографией Авдеев приходит ко мне:

— Всеволод Викторович, дайте, пожалуйста, ваш портрет!

— Для чего?

— Поставим его в рамку и будем с семьей молиться на вас.

— Что за вздор вы говорите!

Дома я застаю друзей. Рассказываю о просьбе Авдеева и прибавляю:

— Не будет у меня более злого врага, чем Авдеев!

— Что только вы говорите… Почему?

— Слишком много для него я сделал. Ему этого не переварить!

Так оно потом и было. Без повода к тому Авдеев через год сделал мне столько зла, сколько он был в состоянии его сделать.

В течение нескольких лет бился я с сословно-поземельными вопросами как рыба об лед. Кое-что все же удалось сделать. Было поставлено с неверных на правильные рельсы землеустройство в Сухумском округе, начало проводиться в жизнь урегулирование земельных взаимоотношений между беками и крестьянами в Закатальском округе и в Дагестанской области, был совершенно реорганизован наш межевой отдел… Затем Петерсон и Джунковский произвели очередную ломку канцелярии, и это дело от меня отошло.

В последующие годы сословно-поземельная комиссия уже умирала медленной смертью.

Межевой отдел

Для исполнения технических мер по землеустройству при сословно-поземельной комиссии имелся, как уже говорилось, особый межевой отдел, в составе около сорока землемеров. Во главе его стоял старый генерал, из военных топографов, Павел Феофилактович Степанов. Небольшого роста, седоусый старик, с красным лицом, был тщеславен и властолюбив. С подчиненными землемерами держал себя настоящим деспотом. Землемеры знали, что всецело зависят от генерала, и смиренно сносили его неукротимый служебный гнет.

Действуя систематически в одном направлении в течение ряда лет, Степанов добился большой автономности. Пользовался тем, что никто из начальства не понимал его специального дела. Под конец не только он не подчинялся сословно-поземельной комиссии, но, наоборот, стремился захватить власть над нею, и это ему в значительной мере удалось.

Разумеется, я не мог мириться с такой ненормальностью, но водворить естественный порядок было делом нелегким. Старику-генералу, избалованному самостоятельностью, не хотелось подчиняться мне, сравнительно молодому человеку, к тому же в очень маленьком чине — только надворному советнику; у него самого было в подчинении десятка полтора землемеров — не то что надворных, а даже коллежских советников… Для военного старца это представлялось имеющим значение… Он поначалу просто стал игнорировать меня, надеясь на своих покровителей.

Сначала я щадил самолюбие старика и долго проявлял служебную мягкость. Но это могло длиться лишь до деловой сферы. Первое, чем я огорчил Степанова, было то, что я стал председательствовать в коллегии сословно-поземельной комиссии, — раньше это из любезности предоставлялось генералу, и он поворачивал делопроизводство по своему усмотрению. Далее начали возникать неизбежные при таких условиях служебные трения.

Степанов обратился тогда за помощью к главному своему покровителю — ставшему уже помощником наместника И. В. Мицкевичу.

В прошлом было что-то, вызвавшее это покровительство. Говорили, будто раньше Степанов оказал услугу Мицкевичу, предъявив ему, как своему начальнику, попавший в руки Степанова какой-то секретный документ, из которого Мицкевич открыл подготовлявшуюся против него интригу в кавказском управлении.

Мицкевич стал внушать мне:

— Не трогайте моего старика!

Не трогать было нельзя, так как Степанов постоянно давал к этому поводы. Он же постоянно ходил с жалобами к Мицкевичу. Однажды Степанов так его взвинтил, что Мицкевич, с несвойственной ему резкостью, потребовал от меня, исполнявшего в то время обязанности директора военно-народной канцелярии[531], чтобы я прекратил какое-то дело, касавшееся межевого отдела.

Я указал, что дело начато на точном основании закона и что Степанов доложил ему неправду.

— В таком случае приостановите это дело до возвращения Петерсона!

В свою очередь и я вспылил:

— Слушаю, ваше превосходительство! Но в таком случае вы завтра же получите мое прошение об отставке!

Мицкевич понял, что зашел со своим покровительством слишком далеко.

— С вами, Всеволод Викторович, просто нельзя говорить: у вас все карманы набиты прошениями об отставке!

Так тянулось года два. Ознакомившись ближе с работами межевого отдела, я обнаружил у него вопиющие технические грехи. Вся съемочная работа в Сухумском округе производилась без триангуляции. На съемочных планшетах вовсе не бывало опорных точек, а если и бывали, то с неверными координатами. Иначе говоря, нельзя было бы привести съемки в совпадение с натурой.

Позже я спрашивал более опытных землемеров:

— Как же это вы так работали?

— Что же нам было делать! — говорил подполковник Масловский. — Мы видели, что работаем неправильно, докладывали об этом генералу… Он приказывал, не рассуждая, продолжать работать так, как было заведено.

В течение тридцати лет начальству показывали не имеющие значения картинки, называемые планами. Начальство хлопало глазами, хвалило, что хорошо выглядит… Степанов получал чины и награды.

— Как же вы, господа, такие негодные планы выдавали населению?

— Да мы планов вовсе и не выдавали.

— Ни одного? За тридцать лет?

— Ни одного! Все отделывались обещаниями, которых нельзя было бы исполнить…

Так, возможно, продолжалось бы до самой большевицкой революции, если б, на несчастье Степанова, под конец его начальством не стал астроном, который обнаружил это втирание очков. Я рассказал обо всем обнаруженном Петерсону. Последний, как юрист, не имел специальных знаний, но он принимал в молодости участие в землеустроительных работах в Сибири, присмотрелся к технике съемок и понял, в чем дело.

Он доложил это дело Воронцову-Дашкову. Поднялась буря. Мицкевич горячо выступил в защиту своего любимца:

— Тридцать лет ведется это дело, и всегда его находили правильным! Теперь молодой, неопытный вице-директор уверяет, что все не так. Как же можно основываться на мнении одного Стратонова?!

Решили назначить ревизию межевого отдела посредством посторонних и совершенно объективных специалистов: из военно-топографического отдела штаба округа, из межевого департамента судебной палаты и из местного управления землеустройства и земледелия, — но под моим председательством. Комиссия рассмотрела все работы межевого отдела и пришла к единогласному заключению:

— Тридцатилетняя работа межевого отдела ни к чему не годна: всю ее надо произвести заново, с предварительным производством триангуляции.

Пропали зря несколько миллионов рублей, и тридцать лет население морочилось, будто его «землеустраивают».

Все это было так убедительно, что покровительство Мицкевича потерпело крах. Из межевого департамента судебной палаты был назначен, для инструктирования по упорядочению дела, межевой инженер Пожарский, и под его руководством начались триангуляционные работы.

И тогда выяснилось, что некоторые из планов сухумской съемки, если их перевести на правильные координаты, оказывались в море.

Степанову ничего не оставалось, как уходить в отставку. На его место был назначен Пожарский[532], а Степанов стал довольствоваться ролью председателя кладбищенского попечительства, по его выражению — стал командовать мертвецами.

Преобразование военно-народной канцелярии

Трудно было мириться с тем состоянием, в котором была военно-народная канцелярия, пришлось систематически ее преобразовывать.

Прежде всего — личный состав. Тон задавали старые, слишком уж односторонне опытные, чиновники. Когда сюда попадала более способная молодежь, ее откомандировывали в гражданскую канцелярию.

Кое-кого из старых мне удалось сплавить. На их место я привлек молодежь, малоопытную, но зато с живой душой. Новые силы я преимущественно черпал из молодых юристов, которых мне рекомендовали из судебной палаты. Не все назначения были удачны, но к числу удачно избранных относились: Д. Д. Стрелков, А. Е. Стрельбицкий, Л. М. Леонович и еще др.

Надо было покончить и со старым, ободранным и тесным помещением в доме окружного штаба. Было подсказано, кому следует, и нас стали выживать, так как наши комнаты вдруг понадобились для расширения штабной типографии.

Получив кредиты, я нанял угловой двухэтажный дом на Сергиевской улице, отремонтировал его, обставил новой нарядной мебелью, завел ковры, драпировки, полное обзаведение. У всех старших чиновников были отдельные кабинеты. Теперь не оставалось и воспоминания о прежнем убожестве.

Увы, это длилось недолго. Благоустроенная канцелярия слишком соблазнила Н. Ф. Джунковского. Он искусно направил зуд преобразований, которым был одержим Петерсон. Военно-народная канцелярия вдруг механически слилась с гражданской в одном помещении, и всем стало до крайности тесно и неудобно. А нашим нарядным помещением завладел Джунковский для искусственно созданной им третьей канцелярии наместника.

А. Е. Стрельбицкий

Хорошее легко забывается, дурное остается в памяти. Из призванной мной молодежи особенно остался в памяти Аркадий Евгеньевич Стрельбицкий.

В его судьбе я принимал особое участие: он был племянником известного кавказского судебного деятеля А. Д. Стрельбицкого, друга нашей семьи и моего личного друга[533]. В судебной же палате молодой А. Е. Стрельбицкий привлек на себя внимание особенными способностями.

Первое впечатление о нем у меня получилось скорее отрицательное. Рыжеволосый, веснушчатый, щупленький и юркий. Он только полтора года назад окончил в Харькове юридический факультет, и почему-то как он сам, так и его близкие ожидали, что «Аркаша» сделает блестящую карьеру.

При первом же разговоре со мной А. Е. стал договариваться не только о предлагаемом назначении, но и о будущих своих повышениях. Это было необычно. Я ему объяснил, что будущее не в моих руках, и никаких обязательств относительно его карьеры я на себя не принимаю. Поколебавшись, он, тем не менее, перешел к нам.

Действительно, Стрельбицкий оказался и знающим, и способным, — справлялся с серьезными поручениями. Я стал его продвигать, привлек к нему внимание Петерсона. Карьера А. Е. укреплялась. Но один странный случай заставил меня задуматься.

Взял я его с собой, в числе нескольких молодых сотрудников, на ревизию Закатальского округа; об этой ревизии речь еще впереди. В результате ревизии судьба начальника округа полковника Гайковича пошатнулась. Спасая свою голову, он стал засыпать наместника жалобами на ревизию и обливал грязью не только меня, но и моих сотрудников, однако все время подчеркивая, что единственный, между нами, приличный человек — это Стрельбицкий. Как это могло быть, когда, занимая в ревизии скромное место, А. Е. только исполнял мои поручения? Только впоследствии выяснилось, что, не зная, как отнесется к результатам ревизии наместник, Стрельбицкий предусмотрительно забегал и с другой стороны.

Со слиянием канцелярий Стрельбицкий перестал непосредственно зависеть от меня, так как перешел в ведение Петерсона, в полицейский отдел. К этому времени реакция окрепла, стала выдвигаться вперед роль «Союза русского народа». Стрельбицкий тотчас же записался в ряды союза и стал одним из виднейших в нем членов. Союз имел свою газетку, питавшуюся подачками власти, — «Голос Кавказа»; но союзу хотелось бы завладеть кавказским официозом «Кавказ», который издавал я. В газетке союза началась полуторагодовая травля меня как редактора «Кавказа», и в статьях «Голоса Кавказа», обливавших меня грязью, я часто узнавал слишком знакомое перо моего протеже.

В то же время происходила и в Москве, в крайних правых органах, травля всей кавказской администрации, между прочим, доставалось и мне. Писал кто-то очень осведомленный, но кто — не было известно. Я, однако, уже подозревал, что автором травли начальства является А. Е. Впоследствии так и оказалось.

Все же, где мог, я продолжал покровительствовать Стрельбицкому, стараясь быть объективным и закрывая глаза на его двойную роль. Что-то, однако, он сделал неподходящее, потому что мой коллега, вице-директор Никольский, счел нужным меня предупредить:

— Вас Стрельбицкий предательски продал.

Теперь задачей Стрельбицкого было обходить Петерсона, и ему это удалось.

Когда же старого графа на посту наместника заменил великий князь Николай Николаевич, Стрельбицкий так сумел ему понравиться, что очень быстро получил назначение эриванским губернатором.

Мечты «Аркаши» и его родных сбылись. Карьера вышла блестящей: совсем молодой человек — и уже губернатор!

Но карьера эта сорвалась на революции. Стрельбицкий плохо рассчитал и не перекинулся вовремя в другой лагерь. Более того, во время переворота он, растерявшись, уничтожил секретные губернаторские документы. За это революционная власть посадила молодого губернатора в тюрьму — в знаменитый Метехский замок в Тифлисе.

Дальнейшие сведения о Стрельбицком только отрывочны. Говорили, что он играл видную роль в армии Деникина, но, пользуясь репутацией способного человека, симпатий не завоевал.

Будучи в эмиграции, он устроился в Софии, работая на обеспечивавшем его месте в какой-то конторе. Но в 1926 году он застрелился.

Кто-то из его друзей напечатал некролог Стрельбицкого, в котором, между прочим, пояснил, что это именно покойный был автором многих из статей в московской правой печати с нападками на кавказскую власть[534]. Самый же выстрел этот друг объяснял малодушием Стрельбицкого и его разочарованностью в личных перспективах.

Н. Н. Максимов

Вице-директор Н. Н. Максимов был человеком совершенно исключительной развязности. Он любил сам о себе рассказывать анекдот:

Незадолго до ухода со своего поста бывший главноначальствующий князь Голицын поручил Максимову, исполнявшему обязанности директора канцелярии, составить какой-то рискованный доклад.

— Главное, вы должны все это хорошенько обосновать и мотивировать.

— Помилуйте, ваше сиятельство, ведь это не поддается мотивировке!

— На то вы и юрист, чтобы суметь мотивировать все, что понадобится!

— Слушаю!

Доклад составлен. Голицын его одобрил; но как раз в это время он был смещен, и наместником назначили Воронцова-Дашкова. Голицын стеснился проводить этот доклад в жизнь и отложил его до приезда графа.

Воронцову-Дашкову докладывает этот же доклад сам Максимов. Граф возмутился:

— Что за нелепость! Это совершенно невозможно! Разбейте все эти доводы и напишите доклад в противоположном направлении.

— И мне, — говорил Максимов, — пришлось разбивать себя на все корки!

Он часто рассказывал еще другой анекдот о Голицыне, которого, за его вспыльчивость, прозвали на Кавказе «самовар-пашой»:

— Обыкновенно князю для подписи посылались бумаги во дворец. Но как-то я окончил доклады раньше времени. Голицын посмотрел на часы: «Уже все? Нет ли у вас бумаг к подписи. Есть — ну, так дайте!» Даю. Сначала все идет благополучно. Но вот что-то ему не понравилось. Он вспылил и начинает меня пушить, да как! Прямо не знаю, куда деваться. Разносит так меня в течение десяти минут. В это время часы бьют двенадцать. Князь встает, мило улыбается: «Ну, вот мы и убили с вами время до завтрака! Теперь милости прошу закусить». Берет под руку, уводит. За завтраком — благодушнейший, хлебосольный хозяин. С тех пор я уж лично ему к подписи бумаг не давал. Это он называл — «убить время»…

Петерсон со смехом рассказывал о такой сцене:

В кабинет директора, где был случайно и Максимов, явился по служебным делам один из генерал-губернаторов. По генеральской пренебрежительности к «штатской» власти генерал не счел нужным всунуть в сертук, как полагалось, шпагу.

Он просит исхлопотать для него пулеметы, которые ему понадобились для усмирения.

Вдруг Максимов его прерывает:

— Ваше превосходительство, да ведь вам полагается иметь при себе не пулемет, а совсем другое оружие!

Генерал покраснел, как рак, и рассыпался в извинениях.

Нельзя было ожидать, чтобы люди с таким ярко выраженным индивидуализмом, как Петерсон и Максимов, могли бы ужиться. И действительно между директором и вице-директором все время шла глухая борьба.

Максимов в предыдущие годы, когда он был правой рукой директора канцелярии генерала Трофимова, привык самовластно распоряжаться в канцелярии. Петерсон же был и сам весьма автократичен. Но от резких форм в их борьбе удерживало и покровительство Максимову со стороны помощника наместника Мицкевича и мнимая уступчивость Максимова.

Максимов повел тонкую интригу против Петерсона, явно желая сесть на его место. Он рассчитывал на скрытую поддержку и Мицкевича, который холодно относился к Петерсону. Каждый раз, когда Петерсон уезжал или заболевал, Максимов плел перед Воронцовым-Дашковым свою паутину.

Петерсон это понимал. Под конец ему удалось съесть Максимова. Впрочем, удаление Максимова было для него обставлено неплохо — он получил должность астраханского вице-губернатора.

Но и в Астрахани ему не удалось завоевать симпатий, и года через два-три он должен был уйти. В своем прощальном письме к астраханскому обществу, напечатанном в местной газете, Максимов признавал, что многие в городе вооружены против него. Популярнейшая в России газета «Новое время» это подхватила и перепечатала, сделав инцидент достоянием всей общественности под титулом «последнее прости».

Тогда, как уже говорилось, выбитый из колеи Максимов просил помощи Султана-Крым-Гирея и получил место вице-губернатора в Перми.

После большевицкого переворота Максимов переехал в Тифлис. Говорили мне, будто он служит в местном архиве и снискивает благоволение большевиков, составляя биографии туземных героев-террористов.

Н. В. Никольский

Крупный, медведеподобный человек. Большая голова, на бритом лице нос пуговкой, мрачные и точно вечно испуганные глаза. Он и говорил тихим, каким-то загробным голосом. По образованию Н. В. Никольский был из духовной академии, и над ним подтрунивали, что его карьера — стать архиереем. Его и избрал Петерсон своим вице-директором, после удаления Максимова.

В служебном отношении это было довольно естественно, потому что Никольский, как старший из делопроизводителей канцелярии, часто заменял вице-директора.

Н. В. был умный, но очень хитрый человек. Стремился по-своему к карьере, но старался забежать в отгадывании политических влияний немного вперед. Я застал его с репутацией весьма либерального чиновника. Правда, это было как раз в эпоху 1905 года и всего того, что с этим годом было связано. В последующее время реакции он уже ничем не поддерживал своей репутации либерала, скорее — наоборот.

Особенностью Николая Васильевича был тот щит, который он создал для самозащиты от служебных неприятностей — его болезненность. В этом отношении он устроился мастерски. Постоянно говорили:

— Никольский… О, да он такой больной!

Опытные люди, впрочем, посмеивались:

— Да все он врет! Здоров, как бык.

Н. В. оберегал, как мог, свою репутацию больного. Охранял себя, по крайней мере — на людях, от всякого дуновения ветерка. При мягком тифлисском климате в своем кабинете часто сидел в пальто и в кашне. Переходя по коридору из комнаты в комнату, напяливал на себя пальто. Очень любил говорить о своих болезнях и насчитывал их много. Запомнить всего сам не мог и записывал свои болезни в книжку.

Бывало, вытащит ее из кармана:

— Вот, послушайте, что у меня оказалось: хронический катар легкого, диабет, катар кишок, хронический бронхит, подагра, нейрастения, ишиас, малокровие, ревматизм, почки, порок сердца…

— Обращались ли вы, Николай Васильевич, к врачам?

— Нет… Какие там доктора… Сам ставлю диагнозы! Когда выйдет новая медицинская книжка, сам пересматриваю ее. По симптомам определяю, чем я болен, и записываю. У меня уже значатся сорок семь болезней…

— Да бросьте вы все это!

— Нет, Всеволод Викторович, как можно! Я совсем больной человек…

Он столько всем твердил о своих болезнях, что под конец все в них стали верить. Рассердиться за что-либо на Никольского считалось негуманным, неэтичным.

В течение пяти лет совместной службы мы были с ним в добрых отношениях, оказывая друг другу и малые и большие любезности. Но положиться на него было бы нельзя. Когда надо мною стряслась служебная невзгода, Н. В. не стеснялся подставить мне ножку. А когда произошел некоторый перелом в отношении ко мне наместника, Никольский бухнул мне откровенно:

— Теперь, Всеволод Викторович, мы будем вам помогать! Ведь граф стал к вам хорошо относиться.

Я мог только молча на него посмотреть.

Для Петерсона Н. В. был полезен как усердный чиновник, не выставлявший лично себя, а работавший, согнув спину, для возвеличения начальства. Он был безопасен в отношении интриг или казался таким Петерсону; последний ему безусловно доверял. Но я видел, что, когда положение Петерсона колебалось, Никольский также поворачивал свой фронт.

Таким способом Никольский благополучно дослужился до времени, когда Петерсон стал помощником наместника. Естественно, что Н. В. заменил его на посту директора канцелярии.

Уже в позднейшие годы я слышал, что карьера Никольского окончилась трагикомично, — когда кавказским наместником стал великий князь Николай Николаевич.

Трусливый по природе, Никольский очень трепетал перед своим дебютом у нового и считавшегося грозным наместника. Когда же великий князь увидел этого робко шевелящегося медведя, с перепуганными глазами и с замогильным шепотом, — говорят, он приказал:

— Убрать этого дурака!

Никольский был уволен в отставку — уже в чине тайного советника. За долгую службу, будучи холостяком, он сделал немалые сбережения. В старости он вдруг женился, и, несмотря на то что у него в записной книжке числилась к тому времени, вероятно, уже добрая сотня болезней, он получил сына.

А. А. Эльзингер

В канцелярии наместника был секретарем некто Адольф Адольфович Эльзингер, молодой человек, или, вернее, с такой внешностью, что он казался все время молодым, с торчащими по сторонам, точно у таракана, длинными усами, — из лицеистов. Воспитанный, скромный, услужливый, — он никого против себя не вооружал, в служебном же отношении был особенно полезен тем, что владел несколькими иностранными языками.

Единственное, чем А. А. явно увлекался, это спортом, во всех его видах. Он был также и соколом, ездил в Прагу на сокольский слет[535] и т. п.

Доверием Эльзингер пользовался полным. У него были все шифры, и на нем лежала обязанность расшифровывать депеши, поступавшие на имя наместника или в его канцелярию.

Под конец освободилась вакансия дипломатического чиновника при наместнике. На этот относительно ответственный пост был назначен Эльзингер; к нему перешли и дипломатические тайны.

Началась Великая война. И вдруг выяснилось, что Эльзингер — германский шпион.

Его арестовали. Но о дальнейшей судьбе А. А. не было известно.

В 1932 году, в Праге, мне рассказывал инженер Е. Н. Нелединский, что, будучи в качестве офицера в Карсе, он был как-то назначен начальником тюремного караула. В Карсской тюрьме ему указали особую камеру:

— Здесь — важный арестант! Это — Эльзингер, обвиняемый в шпионаже.

Вскоре затем вспыхнула революция. Солдаты освободили из тюрьмы всех арестованных.

Эльзингер, ставший вдруг свободным, скрылся, не стараясь реабилитироваться.

Петерсон — Пуришкевич

Уже указывалось, при воспоминаниях о Мицкевиче, о травле, со стороны правых политических партий, кавказской власти. При нападках, в 1905–1907 годах, правой московской печати «Окраины России»[536], «Русское знамя»[537], а также «Нового времени» на политику Воронцова-Дашкова, много доставалось также и Петерсону, которого считали вдохновителем графа в его политике.

Отчасти это было справедливо. Стремясь угодить Воронцовым-Дашковым, Петерсон несомненно забегал вперед и пересаливал. Одной из сторон такой деятельности было, как я уже указывал, благодетельствование грузинского дворянства и вообще туземной знати за счет русской казны. Проводителем таких мер в жизнь являлся Петерсон. Были и разные другие факты, уязвимые с точки зрения русских интересов.

Особенно изводил кавказскую власть какой-то корреспондент «Нового времени», скрывшийся за псевдонимом Затерянный[538]. Это был несомненно местный и хорошо осведомленный корреспондент. Статьями, привлекавшими к себе внимание русской общественности, он бил кавказскую власть не в бровь, а в глаз. Опровергать его было бы трудно, потому что Затерянный, сгущая краски, все же основывался на реальных фактах.

Кто был Затерянный? Терялись в догадках. Ясно, что это был кто-то из своих, близких. Одно время подозрение пало на вице-директора Максимова. Но Максимов обратился с письмом к заведующему полицейской частью на Кавказе генералу Ширинкину и, ссылаясь на широкие имеющиеся в его распоряжении полицейские и сыскные средства, просил, наконец, разыскать, кто этот Затерянный, и этим снять ложное подозрение с него, Максимова.

Потом Затерянный как-то затих; по-видимому, побоялся быть обнаруженным. Но вслед затем началась травля кавказской власти со стороны правого крыла Государственной думы. В упрек нашей власти опять ставилось преуменьшение русского престижа на Кавказе и возвеличение туземцев; в частности, бранили и за денежные подачки туземной знати.

Выступление в Государственной думе Мицкевича только подлило масла в огонь.

Особенно стал неистовствовать Пуришкевич. В своих речах он бранил кавказскую власть вообще, но больше всего облюбовал Петерсона как вдохновителя наместника. Все это вызывало у нас, в управлении Кавказом, большую нервность.

Наконец Пуришкевич перетянул струну. В одной из речей, посвященных благодетельствованию за счет русской казны туземцев, стал утверждать, что это делается небескорыстно, и открыто в думе назвал Петерсона вором и взяточником[539].

Это произвело у нас страшную сенсацию. Петерсон был страшно подавлен поднявшимся по этому случаю злорадным шумом.

Демонстрация Никольского

Здесь и надумал помочь начальству еще только недавно назначенный на место Максимова Н. В. Никольский.

— Я хочу, — говорил он мне, — устроить сочувственную демонстрацию Николаю Леонидовичу.

— Обдумайте! Не будет ли это неправильным шагом, который только ухудшит дело?

— Нет, что вы говорите! Непременно надо устроить. Я соберу всех своих, а вы сделайте распоряжение, чтобы и ваши пришли.

Что ж, уклониться от демонстрации было бы своего рода демонстрацией.

На другой день, ко времени обычного прихода Петерсона на службу, на площадке и на лестнице канцелярии собралось около сотни чиновников. Грузный Никольский, окутавший шею шарфом, шептал замогильным голосом чиновникам:

— Как только Николай Леонидович появится, аплодируйте посильнее.

В двенадцатом часу раздается из швейцарской обычный двойной звонок: извещение, что директор прибыл.

Петерсон подымается по лестнице. И вдруг, к своему изумлению, видит скопившийся на его пути рой чиновников. Тотчас же они зааплодировали со всем служебным усердием.

Петерсон побледнел:

— Зачем вы это…

Но Никольский уже читал по бумажке:

— Высокочтимый Николай Леонидович. Мы все…

Говорил, что все подчиненные возмущены наветом Пуришкевича на досточтимого начальника и спешат по этому поводу выразить Петерсону свое глубокое уважение.

— Благодарю вас, господа. Но только напрасно вы это сделали. Пуришкевич скажет, что все это было искусственно сделано моими подчиненными. Я надеюсь, что государь император отзовется на мою просьбу и разрешит возбудить судебное преследование против Пуришкевича.

В кабинете он пояснил Никольскому и мне, что Воронцов-Дашков обратился к государю с просьбой, чтобы, в изъятие из закона о неответственности членов Государственной думы за произносимые ими речи, Петерсону было разрешено привлечь Пуришкевича к суду по обвинению в клевете.

Предчувствие Петерсона оправдалось. Кто-то, вероятнее всего сам же Никольский, оповестил, через местного агента «Русского телеграфного агентства», всю Россию об устроенной нами демонстрации.

Пуришкевич не замедлил отозваться телеграммой на имя Петерсона: «Ваши лакеи могут вам устраивать какие угодно демонстрации. Но в глазах всех порядочных людей вы остаетесь…» Следовали новые оскорбления.

Реабилитация

Ожидания Петерсона не оправдались. С членами правого крыла Государственной думы тогда слишком считались, чтобы раздразнить их изъятием из закона — ради Петерсона.

По докладу барона Нольде, как заместителя наместника, государь указал, чтобы это дело передано было в Совет министров, которому надлежало выяснить, имелись ли у Пуришкевича какие-либо основания к обвинению Петерсона в тех поступках, какие ему инкриминировал Пуришкевич.

Постановлением Совета министров было признано, что обвинения Пуришкевичем Петерсона не имели под собою оснований. На этом реабилитация и ограничилась.

Вскоре Пуришкевич опять произвел подобное же выступление против Петерсона. Но в Государственной думе выступал с обвинениями по поводу нападков на кавказскую администрацию барон Нольде. И вот он, старый, искушенный бюрократ, но и старый покровитель четы Петерсонов, возмущенный нападками на Петерсона, вдруг потерял равновесие духа. Произнес совершенно недопустимую в парламенте для представителя правительства речь. Повысил голос и стал упрекать, что здесь позволяют себе упрекать других в преступлениях такие лица, которые у обвиняемых ими недостойны даже ремни на ногах развязать…

Произошел форменный скандал, широко подхваченный печатью. По Петербургу стали ходить сочиненные по этому поводу стихи, которые начинались так:

По виду — дядька Черномор,

Барон де-Ноль известен всюду;

Но полагали до сих пор,

Что чином он обязан блуду…

Барон Нольде был действительно маленького роста, с длинной бородой, вроде Черномора. В стихах далее его карьера связывалась уже не с блудом, а с уменьем развязывать у кого нужно ремни на ногах.

Этим выступлением Нольде испортил свою карьеру. Он перестал быть представителем наместника в высших правительственных учреждениях, его заменил А. П. Никольский[540].

7. Мозаика

Я вырос в горах, и пугали

Их злобные кручи меня.

Враждебно мой путь обступали

Гиганты, грозя и тесня.

Но знаю: лишь издали взоры

Надменно страшит их толпа:

Подъедешь — расступятся горы,

И дальше змеится тропа…

Ив. Тхоржевский

Убийство экзарха

В один из осенних дней 1909 года по Тифлису с быстротой молнии распространилась весть:

— Только что застрелен экзарх Грузии, застрелен грузинским духовенством.

Экзарх Никон подымался по лестнице своего служебного помещения, когда в него было произведено несколько револьверных выстрелов. Никон был убит, а убийцы в рясах, никем не задерживаемые, бежали[541].

Мотивы убийства были явны. Никон был противником домогательств грузинского духовенства об автокефалии, то есть стремления иметь своего выборного главу церкви, вместо назначаемого из столицы. В Тифлисе же идея об автокефалии за революционные годы сильно развилась и вышла за пределы устремлений только одного духовенства.

Убийство это произвело ошеломляющее, однако недостаточно отрезвляющее действие.

В день убийства, вечером, в экзаршьих покоях была отслужена первая панихида. Я был поражен малолюдностью собравшихся. Все-таки это был глава церкви в столице тринадцатимиллионного наместничества, а собрались на панихиду только высшие представители русского чиновничества да ограниченное число частных, русских же, лиц.

Та же картина повторилась и на следующее утро; собралось только, но уже значительно больше, представителей русской части населения.

Не только грузинское духовенство все сплошь отсутствовало, как бы солидаризовавшись с убийцами, но то же продемонстрировало все грузинское общество, дворянство и чиновничество. Не были, конечно, демонстративно, даже всегда тершиеся около русской власти и ласкаемые ею предводители дворянства: губернский — князь Г. А. Багратион-Давыдов и уездный — князь «Павлуша» Туманов.

Это было красноречивым ответом на политику Воронцовых-Дашковых — доверия к туземцам, полного и безусловного, в отношении их лояльности к России. Здесь все грузинское оказалось, во-первых, тесно сплотившимся. Какая-то невидимая и неведомая сила отдала приказ — и все, еще вчера казавшиеся лояльнейшими грузинами, ему подчинились. Подчинились в участии определенно в антирусской демонстрации. Во-вторых, это была солидаризация всей нации с убийством, хотя бы и политическим.

Таков был естественный, логический вывод. Но высшая кавказская власть от него как бы отмахнулась, сделала вид, что этой демонстрации не замечает. И далее все продолжалось в том же доверчивом ослеплении престарелого графа.

Однако в течение дня что-то в среде грузинских сепаратистов произошло, и их тактика внезапно изменилась. К вечерней панихиде вдруг в экзаршьи покои хлынула масса всех видов представителей грузинской общественности, с предводителями дворянства во главе. Отсутствовало только по-прежнему грузинское духовенство.

На следующий день был вынос тела и пронесение его по городу на вокзал. Кортеж тщательно охранялся войсками и полицией. Народу на улицах было много, но преимущественно зевак; никаких выпадов не было.

Следствие не привело к задержанию убийц, преступление осталось не наказанным.

Новый экзарх

На этот раз ставка на автокефалию была бита. Новый экзарх должен был быть назначенным, а не избранным.

В подыскании нового экзарха проявила большую инициативу и деятельность чета Воронцовых-Дашковых. Они выбрали архиепископа Иннокентия, бывшего владыкой в районе их имения, где они проводили свой летний отдых, в Новотемникове, Тамбовской губернии. Их избранник выдвинулся, заведуя всеми торжествами, связанными с состоявшимся незадолго перед этим открытием мощей Серафима Саровского[542].

Весной 1910 года состоялся торжественный въезд нового экзарха Грузии[543].

Грузинское духовенство все сплошь отказалось принимать участие во встрече нового главы церкви. На секретном совещании представителей этого духовенства было постановлено разрешить участвовать в богослужении только клиру кафедрального Сионского собора. Это было вовсе не глупо, потому что богослужение в соборе без участия его собственного духовенства могло бы заставить прозреть даже самого добровольного слепца.

Встреча экзарха была чисто официальная; народ, то есть грузины, в ней не участвовали. Вдоль всего пути были расставлены шпалерами войска, и только за их спинами кое-где виднелись любопытные грузины.

В Сионском соборе собрались все власти, с наместником во главе[544].

Наконец экзарх прибыл.

Началось богослужение. Духовенства в нем было много. Это были повыписанные батюшки — из провинции, из войсковых частей… Между ними обращали на себя внимание два-три чернобородых грузинских священника из клира Сионского собора; вид у них был очень сконфуженный.

Настает давно ожидаемый момент вступительного слова нового экзарха. Иннокентий поднимается на кафедру. Говорит не слишком громко, кое-что так, как будто желает, чтобы не все его слышали…

Говорит, что принес с собою мир, а не меч. Произносит:

— Вступая на обагренную мученической кровью святителя Никона кафедру…

Говорит много хороших слов, но все общего содержания, не позволяя угадать его мысли. Тянет так минут сорок.

Дальше следует официальная часть, визиты высокопоставленным лицам.

Еще за несколько дней до его приезда я, по роли редактора официоза «Кавказ», получил распоряжение наместника, чтобы возможно торжественно отметить всю историю с прибытием нового экзарха. Пришлось напечатать целый отдельный вставной лист, посвященный экзарху, с его портретом[545]. Репортер газеты Павлов пробрался, немедленно по богослужении, к экзарху и получил от него текст вступительного слова, написанный самим экзархом.

Просматривать его было некогда:

— Сдавайте прямо в набор!

Часов в семь вечера звонок по телефону.

— Говорю я, Петерсон. Графиня очень интересуется «словом», сказанным экзархом. Не можете ли вы прислать его оттиск?

— Сейчас сделаю распоряжение.

Телефонирую в типографию, чтобы немедленно оттиснули корректуру «слова» и отнесли во дворец графине.

Не прошло и часу, как раздается отчаянный звонок в телефон:

— Это я, Петерсон. Всеволод Викторович, что же вы наделали!

— Что такое случилось?

— Вы выбросили из «слова» экзарха его слова о том, что он восходит на обагренную кровью святителя кафедру.

— Ничего я не выкидывал! Слово печатается по тому самому тексту, который лично передан экзархом.

— Он так лично дал?

— Лично так передал репортеру!

— Так я об этом сейчас доложу графине.

В десятом часу снова звонок:

— Всеволод Викторович, графиня требует, чтобы вы немедленно лично отправились к экзарху и попросили его пересмотреть текст его слова!

Ах ты господи! Звоню в экзарший дом:

— Я такой-то. Мне необходимо, по распоряжению наместника, лично переговорить с экзархом.

— Хорошо! Доложим.

И молчание. Через полчаса опять звоню. Обещают доложить, но снова — молчание.

Начинаю нервничать. Приказал задержать верстку и печатание газеты, пока я лично не приеду. Несколько десятков человек ждут, не могут идти спать, бранят меня… Да и газету выпуском задерживать нельзя, опоздает к поезду.

Еще несколько безрезультативных звонков в экзарший дом. Наконец, отзывается какой-то бас:

— Ну, кто там звонит?

— Я такой-то! Мне необходимо лично переговорить с экзархом.

— Ну, я экзарх и есть. В чем дело?

— Графиня Воронцова-Дашкова требует, чтобы я доставил вам, ваше высокопреосвященство, для личного просмотра корректуру вашего слова в соборе.

— Да чего там просматривать? Ежели набрано по моему тексту, значит все верно.

— Об этом докладывалось графине. Она все же требует!

Пауза.

— Ну, что ж делать… Ежели уж требует, приезжайте!

Ночью еду к нему в фаэтоне. Жена, испугавшаяся слухов, будто кто-то из уволенных из типографии революционных рабочих собирается на меня «покушаться», заявляет, что поедет со мною, под предлогом, будто хочет прокатиться. Думает, что присутствие женщины избавит меня от покушения в узких и темных переулках, что ведут из центра к экзаршему дому.

Вероятно, стража и церковники экзаршего дома были удивлены, что в двенадцатом часу ночи к новому экзарху едет дама. Жена остается в фаэтоне, я иду к экзарху.

Меня принимает Иннокентий в домашнем подряснике с лоснящимися, еще мокрыми волосами.

— Простите, что задержал вас. Я ведь сидел в ванне, когда вы звонили. Так в чем же дело?

— Вот, графиня обратила внимание на то, что у вас пропущены такие-то слова, которые вы произнесли.

Экзарх поморщился, точно проглотил что-то кислое; потом криво улыбнулся:

— Вишь, как она слушает!

Еще немного подумал.

— Ну, что ж поделаешь! Давайте вписывать. Гмм, так чего же я там говорил?

Я понял, что он еще пытается, надеясь на меня, увильнуть. Ну, это не пройдет!

— А говорили вы, ваше высокопреосвященство, вот так!

С большой неохотой, все время кисло скривив лицо в усмешку, лукавец все-таки увидел себя вынужденным вписать на полях корректуры те самые слова, которые он не хотел бы видеть в печати[546].

Месяц за месяцем, сначала как бы не замечая оппозиции грузинского духовенства, а потом мягкостью и лаской к грузинам, Иннокентий сумел сгладить острые отношения. Под конец грузинское духовенство утратило почву для сопротивления и подчинилось ему.

Автокефалия к этому духовенству пришла, но уже значительно позже, во время первой революции[547].

Схватка боевая

Знойный летний день. В такие дни в Тифлисе нечем бывает дышать. Хочется разорвать на себе воротник и полным горлом наглотаться воздуха. Но воздуха как будто и нет, все вокруг застыло, и не шелохнется в этой печи и листок.

А публика, разряженная — кто со звездами и лентами, кто только в скромных орденах, дамы в светлых туалетах — стекается к военному собору, что на Головинском.

Это — 22 июля 1909 года, табельный день, тезоименитство вдовствующей императрицы Марии Федоровны. В военном соборе — торжественное молебствие, на котором должностные лица быть обязаны.

Обыкновенно я не ходил на такие торжества. Но на этот раз для меня создалось анекдотическое положение. Воронцов-Дашков был в России, заместитель наместника генерал Н. П. Шатилов сидел на даче в Коджорах, не было и директора канцелярии наместника, и я исполнял эти обязанности[548] — выходило, что надо было идти как старшему из представителей центральной администрации. Натянул на себя весь парад, стал в соборе.

Вслед за мной появляется тифлисский губернатор, щупленький, но юркий подвижной человек, М. А. Лозина-Лозинский. На его мундире, увы, орденов очень мало; я знаю, что это его мучает. Все же, оглянувшись и мысленно подсчитав вес и авторитет присутствующих властей, Лозинский становится рядом со мной, но все же на два вершка впереди.

Входит комендант Тифлиса генерал П. П. Чирков, увешанный и звездой с лентой, и множеством орденов. Промаршировав генеральским шагом по собору, он становится рядом с губернатором.

Молебствие идет полным ходом. Солидный, тучный и рыжебородый протоиерей, настоятель собора, вместе с клиром, возглашает, что полагается, и усердно кадит.

Незаметно губернатор переставляет вперед правую ногу, затем переваливается на нее всем корпусом и оказывается на несколько вершков впереди генерала Чиркова.

Комендант тотчас же обнаруживает коварство гражданской власти, опередившей военную. Такого оскорбления он снести не может. Перевалившись сначала на правую, а затем на левую ногу, Чирков оказывается на шаг впереди губернатора.

Но и губернатор с этим помириться не может. Опять он опередил коменданта.

Чирков не остается в долгу. Бросив на соперника свирепый взгляд, он снова опережает Лозинского.

Эта пара уже далеко оторвалась вперед от остальных молящихся. Их состязание так забавно, они бросают один на другого такие уничтожающие взгляды, что все — и должностные лица, и публика, оставив без внимания богослужение, с улыбками во все лицо и перешептываясь, следят за тем, кто из соперников окажется резвее.

Молебствие кончается. Пропели «многая лета». Бородатый протоиерей вышел с крестом.

И губернатор, и комендант вдруг сразу срываются с мест. Кто скорее…

Ни один не может приложиться первым.

Хочет приложиться к кресту Чирков — его отталкивает плечом Лозинский. Потянул свои губы к кресту губернатор — его тотчас же отпихивает ударом плеча комендант.

Оба напыжились, покраснели. Протоиерей безрезультатно лавирует крестом то вправо, то влево.

Публика в соборе, при виде этой сцены, сначала оцепенела. Затем стал слышен несдерживаемый более смех. А приложиться все ни одному не удается.

Чирков, с налившимися кровью глазами, обращается к губернатору:

— Вы ведете себя, ваше превосходительство, как мальчишка!

— А вы, ваше превосходительство, — настоящий нахал!

Наконец, Чирков с военной решимостью оттолкнул в сторону губернатора. Протоиерей уже протянул крест к победителю, но в тот же момент между крестом и губами коменданта вклинилась юркая голова губернатора. Все же комендант, боднув головой губернатора, изловчился приложиться первым. Лишь после него это же проделала гражданская власть.

Оба генерала резко поворачиваются и, нога в ногу, устремляются из собора. Публика перед ними широко расступилась. При мертвой тишине, в онемевшей от любопытства публике, явственно слышится:

— Безобразник!

— Нахал!!

— Хулиган!!

О протоиерее с крестом забыли. Все повыскакивали из собора смотреть, чем все это кончится.

Ясно было, что герои сейчас же бросятся с жалобами друг на друга к заместителю наместника. Надо было предупредить генерала Шатилова.

Посланный мною верховой казак с письмом опередил жалобщиков.

Шатилов назначил для расследования этого случая особую комиссию, во главе с членом совета наместника Гаккелем.

Забавно, что лукавый соборный протоиерей, боясь вооружить против себя либо одну, либо другую власть, показывал в комиссии, что он, в сущности, ничего не заметил… Так, генералы о чем-то между собою спорили.

Лозинский оправдывался тем, что по закону, после наместника, он является первым лицом в губернии, независимо от того, есть ли еще в городе и в каких именно чинах военные власти. Поэтому ему принадлежало право приложиться первому.

Чирков же доказывал, что общие гражданские законы здесь не применимы, потому что собор — военный, духовенство — военное, а, согласно военным законам, после главнокомандующего первое место должно принадлежать коменданту, почему именно он и должен был первым приложиться. Гражданская же власть здесь не при чем.

Общие симпатии в данном случае оказались на стороне генерала Чиркова, почтенного старика, георгиевского кавалера, ни в каких историях и скандалах не замешанного, в полную противоположность в данном отношении Лозинскому.

Результаты следствия были отложены для представления Воронцову-Дашкову, который вскоре и возвратился. Он отнесся к происшедшему довольно мягко, ограничившись объявлением обеим сторонам выговора.

М. А. Лозина-Лозинский

М. А. Любич-Ярмолович-Лозина-Лозинский был назначен тифлисским губернатором по рекомендации Воронцову-Дашкову из Петербурга. До того он состоял в Министерстве внутренних дел, и о нем говорили как о выдающемся знатоке законов по еврейскому праву[549]. Между тем его назначили в Тифлис, где еврейского вопроса вовсе не существовало. Административная же его практика оставляла желать, и еще до его приезда в Тифлис пошли разговоры, заставлявшие пожимать плечами.

Лозинский сделал телеграфное распоряжение, чтобы первым делом, по его приезде, в соборе было отслужено торжественное молебствие, на которое он явится прямо с вокзала. Это было бы уместно в обыкновенной провинции, но не в Тифлисе, где губернатор было малозаметной величиной, по сравнению с целым штатом высшего управления краем. Над его затеей посмеялись, а на торжественное богослужение в военном соборе собрались только чиновники губернаторской канцелярии. Той же почтительно любопытной к новому губернатору толпы, на которую, видимо, он рассчитывал, вовсе не оказалось.

Быть может, именно этот первый афронт и пробудил в нем, мелко самолюбивом и мелко мстительном человеке, стремление повысить престиж губернатора.

Он и начал его повышать. Тотчас же начался целый ряд столкновений, и посыпался целый ряд жалоб на нового губернатора.

Так, например, он стал преследовать на улицах учащихся за то, что они не отдают ему чести. В Тифлисе этого не водилось, ученики отдавали честь только наместнику. Лозинский стал приказывать полиции арестовывать детей, не отдавших ему чести. Поднялись вопли родителей… Произошла острая коллизия губернатора с попечителем учебного округа.

Потом Лозинский стал требовать, чтобы офицеры отдавали ему честь. Офицеры на это не соглашались, он вступал с ними в споры, начались разные истории. Возникла острая коллизия с военным ведомством. Под конец наместник разъяснил Лозинскому, что офицеры не обязаны отдавать ему честь.

Теперь офицеры, особенно молодежь, стали поддразнивать своим непринужденным, в его присутствии, поведением задиру-губернатора. Начались новые случаи столкновений и составление протоколов.

Общество оказалось настроенным против Лозинского. Его выходки стали модной городской темой. Спрашивали:

— Что слышно нового о Лозинском? Что он еще выкинул?

Лозинский поехал по губернии. Здесь его самолюбие было удовлетворено: в провинции престиж губернатора стоял выше, чем в Тифлисе, население от него было более беззащитно. Без скандала, однако, не обошлось.

В одном из уездных городов, кажется, в Телаве, — когда на крыльцо вышел губернатор и стал что-то говорить, окружающие пообнажали головы. Но Лозинский заметил, что в толпе зевак какой-то почтово-телеграфный чиновник шапки не снял. Лозинский бросился к нему и ударом по голове сбил шапку.

По поводу этой губернаторской бестактности поднялся большой шум. Должно быть, Лозинский получил серьезную нахлобучку от Воронцова-Дашкова, потому что громкие истории с ним затихли. Но зато он с особой яростью принялся за подчиненных. Повторяли его фразу:

— Всегда полезно ущемить чиновника.

Он и ущемлял. Многие его ненавидели, все боялись.

В первый год часто можно было видеть разъезжавшего по улицам Тифлиса нового губернатора. Маленький ростом, плохо сидевший в седле, Лозинский согбенно разъезжал на громадном коне, шпажонка нелепо болталась сбоку. Был резкий контраст с сопровождавшим его верхом телохранителем, горцем — великолепным наездником.

Говорят, что насмешки над ним офицеров Нижегородского драгунского полка заставили Лозинского прекратить это смешное гарцевание.

Он поехал осматривать, во главе городского самоуправления, приглашенных и своей свиты, водопроводные сооружения в Авчалах. На завтраке в его честь, после осмотра водопровода, городской голова сладкоречивый А. И. Хатисов произнес речь, в которой, в высокопарных выражениях, с умной и тонкой иронией, рисовал картину их кортежа, во главе которого мощно несся на коне губернатор.

Присутствовавшим стоило труда сохранить на лицах серьезное выражение[550].

Если, однако, исключить несносный характер, то в деловом отношении Лозинский как губернатор был неплох. Он часто проявлял свою деловитость и при участии в заседаниях совета наместника. И кое-как три года прогубернаторствовал.

Лично мне Лозинский не мог простить моего письма к генералу Шатилову, в котором я описал инцидент с комендантом в соборе, тем более что это письмо было передано как основа для работы следственной комиссии, — даже несмотря на то, что в письме я старался быть объективным. Он искал случая отомстить и, наконец, нашел.

Тогда я редактировал газету «Кавказ». Всегда существовали большие трудности со своевременным получением разрешения полицеймейстера на напечатание частных объявлений. Эти разрешения должен был давать помощник полицеймейстера Канделаки. Не знаю, как устраивались с Канделаки частные газеты, но только их он не задерживал. В официальном же «Кавказе», органе наместника, можно было действовать с полицией только строго формально, а потому всегда бывало трудно добиться разрешения, потому что Канделаки порхал по городу, а посланный с корректурой объявлений должен был гоняться за ним в театры, клубы и т. п. Техника газетного дела требовала своевременного выпуска газеты, а ее нельзя было сдавать в печать, пока Канделаки не процензирует всех объявлений.

При таких условиях как-то вышло, что корректор недосмотрел и пустил к напечатанию какое-то безобидное объявление, еще не побывавшее у Канделаки.

Об этом было доложено Лозинскому, и он дал распоряжение о предании меня, как редактора, суду за это преступление.

Пока я через Петерсона обращался к наместнику, чтобы он усмирил ретивость губернатора, этот последний сам сорвался.

Уж не помню, в чем именно, но только он сильно накуролесил. Его вызвали к наместнику. Произошел необыкновенный для Воронцова-Дашкова случай: он так рассердился, что накричал на Лозинского. Затем, уже более обыкновенным способом, приказал подать ему просьбу об увольнении от должности губернатора.

Лозинский должен был уйти, и его прикомандировали к Министерству внутренних дел. Через некоторое время он добился назначения губернатором в Пермь, где, к слову сказать, вице-губернатором была тоже штучка, наш бывший вице-директор Максимов.

Спустя несколько лет я прочитал в одной из большевицких газет примерно следующее: «О выдержке представителей советской власти можно судить по случаю с бывшим пермским губернатором Лозина-Лозинским. Когда его вели в тюрьму, он позволил себе ударить по лицу одного из конвойных. Однако Лозинского не застрелили на месте, а доставили в тюрьму».

Выборы в Государственную думу

Выборы в Государственную думу в Закавказье всегда вызывали большое оживление. Почему-то в Тифлисе заведование всем выборным делом передавалось в руки крайних правых патриотических организаций. Но от этого дело не улучшалось: из Закавказья проходили туземцы социал-демократы.

Тогда было исходатайствовано изменение выборного закона: русскому населению Закавказья было предоставлено право иметь еще своего особого избранника в Государственной думе.

Однако, когда в первый же раз дошло до осуществления данного им права, русские патриотические кружки, горячо взявшиеся за это дело, проявили полную неспособность сговориться о кандидате. Голоса же конкурирующих кандидатов не собирали и минимального большинства. Выборы уперлись в тупик.

Затем, в результате уступчивости, вызванной утомлением, состоялся компромисс. При этом как-то случайно выплыла кандидатура совершенно ничтожного человека, хотя и очень крикливого на всех предвыборных патриотических собраниях, приказчика одной мелкой лавки Тимошкина. Он оказался избранником.

Эти выборы точно ушатом воды окатили высшую администрацию. Говорили:

— Стоило ли столько хлопотать об изменении закона о Государственной думе, чтобы получить… Тимошкина.

Правда, губернская власть предусмотрительно создала повод для кассации выборов. Управлявший губернией вице-губернатор Чернявский представил наместнику доклад о кассации состоявшихся выборов ввиду следующего формального нарушения закона: «На собрании избирателей по закону никто не может присутствовать из посторонних. Между тем председательствовавший на собрании Д. В. Безобразов (управляющий конторой Государственного банка) ввел в залу постороннее лицо — инженера А. П. Бахметева».

Однако кассационный повод был признан подготовленным недостаточно искусно. Из-за этого наместник не решился кассировать выборы.

Тимошкин стал членом Государственной думы. Он там часто выступал, потешая своими невежественными выступлениями всю либеральную печать.

Однако в Тифлисе он держал себя с большим гонором, и с ним считались.

Помню, как-то шел мой доклад у заместителя наместника Шатилова. В это время подают визитную карточку. Шатилов читает: член Государственной думы Тимошкин. Шатилов сначала улыбнулся:

— Пусть подождет!

А затем вдруг стеснился. Прервал доклад:

— Знаете, неловко. Все же член Государственной думы.

Вышел к нему. Дело оказалось в наивной просьбе: подготовлялся какой-то законопроект, и Тимошкин пришел напомнить, чтобы при этом не были забыты интересы русского населения…

Родительские кружки

В 1906 году, в качестве одного из завоеваний свободы, стали возникать при средних учебных заведениях родительские организации. По всей империи были созданы родительские комитеты, председатели которых получили право участвовать в заседаниях педагогических советов, а равно и посещать уроки в классах; в остальном права родителей были довольно скромны.

На Кавказе, благодаря либеральному настроению помощника наместника Султана-Крым-Гирея, создалась более либеральная организация — родительские кружки. По утвержденному наместником положению о них — и это было главным гвоздем различия — выборные представители каждого класса имели право участвовать в совете, и каждый такой представитель имел право посещать уроки в своем классе.

За весьма редкими исключениями, это нововведение повсюду было встречено педагогическим миром враждебно и болезненно. Такая бесспорная истина, что родители имеют право на интерес в деле обучения их детей, воспринималась во всем государстве педагогическими организациями как дерзкое вмешательство в их права и умаление их власти. Болезненнее, чем в остальной империи, это было воспринято на Кавказе и, конечно, потому, что в состав педагогического совета здесь вводился не один родитель, именно председатель, а столько, сколько было классов.

Но на Кавказе был, сверх того, предусмотрен еще и другой орган — центральный комитет, в котором принимали участие от каждого учебного заведения по три избранных представителя от педагогического совета и столько же от родительской организации. Между прочим, впоследствии сама жизнь заставляла учреждать подобного рода центральные организации и в разных городах России.

Новая мера совпала с поступлением моей дочери[551] в четвертую Тифлисскую женскую гимназию, что помещалась на Анастасьевской улице, и я был бессменно избираем в течение трех лет председателем родительского кружка в этой гимназии.

С чувством удовлетворения вспоминаю, что в течение этих трех лет отношения между родителями и педагогами оставались самые лучшие и ни разу не возникло ни одного мало-мальски заслуживающего внимания трения между обеими организациями. Конечно, этому содействовали некоторые счастливые обстоятельства, из которых главным было то, что начальница гимназии, Магдалина Филипповна Клаусс, была одним из тех редких исключений, о которых говорилось: педагог божьей милостью, она с чистым сердцем пошла на сотрудничество с родителями. Она пользовалась у нас общей любовью и уважением, так как вкладывала в дело всю душу, и я знал примеры ее исключительного благородства, вносимые ею в дело. Директор гимназии В. Р. Шенгер, занимавший эту должность по совместительству[552], мало интересовался гимназией, а потому с нами не воевал. Состав педагогов и классных дам, подобранный М. Ф. Клаусс, был скорее хороший, и осложнений он в наши отношения не вносил.

С одной стороны, я немедленно провел в жизнь меру, которую повторял в последующие годы и здесь, а позже в Твери, где мне также приходилось возглавлять родительскую организацию, и которая всегда имела успех: именно, я пригласил всех педагогов, когда только они этого пожелают, участвовать, на правах дорогих гостей, в нашей родительской организации. Правда, очень немногие из них и притом редко этим приглашением пользовались; но самый жест, показывавший, что мы вовсе не собираемся быть в отношении их враждебным лагерем, примирял педагогов с родительской организацией.

К тому же и опасение педагогов о родительском засилии в педагогическом совете оказывалось беспочвенным. Родители только стремились завоевать себе права, а, завоевавши их, на этом и успокаивались. Как общее правило, на заседаниях педагогического совета родителей почти что не бывало, так что никакого засилия, пугавшего педагогов, не создавалось. Равнодушие и абсентеизм родителей я из опыта считаю главным дефектом всех таких организаций, возникавших как на Кавказе, так и в остальной России.

В других учебных заведениях Тифлиса дела родительских кружков шли различно. В иных было приблизительно так же, как у нас; в других — отношения быстро заострялись и стали боевыми.

Центральный же комитет в те годы не удался. Получилась громоздкая организация, в которой сильно преобладали педагоги, так как они приходили в порядке служебной обязанности, а затащить родителей было трудно.

В ту пору эта организация жизненности не проявила.

Светлый период кавказской школы, когда попечителем учебного округа был замечательный педагог и прекрасный человек К. П. Яновский, отошел в прошлое. Новый попечитель Михаил Ромуальдович Завадский, больной и лукавый человек, был осторожным чиновником, заботившимся об угождении начальству. А так как начальство — от ярого армянофоба главноначальствующего князя Голицына до ярого армянофила наместника Воронцова-Дашкова — изменяло свои взгляды довольно круто, то бедному Завадскому приходилось менять свои методы способом, мало содействовавшим его популярности и авторитету. Ему мало кто доверял, и я уже говорил, что мне пришлось принимать участие в выработке программы для его заместителя.

В частности, в отношении родительских организаций, он, сначала поддавшись тону Султана-Крым-Гирея, пошел навстречу дальше, чем это было сделано в России. Но затем он также настроился против них, поддаваясь влиянию своего помощника, инспектора округа С. С. Ларионова, человека способного, дельного, но крайне консервативного.

Наскок

После двух лет деятельности на родительские организации был сделан решительный наскок. Попечитель — не вспомню, был ли это еще Завадский или уже назначенный на его место Н. Ф. Рудольф[553] — подал наместнику доклад об уничтожении на Кавказе особого положения о родительских кружках[554] и о введении общеимперского положения о родительских комитетах. Мотивы, по крайней мере главные, были таковы:

родители, посещающие учебные заведения, оказывают на педагогов в стенах школы развращающее в политическом отношении влияние;

благодаря родительским организациям прекратили свое существование столь полезные раньше общества по оказанию помощи учащимся, и они ничем не заменены;

в положении о родительских кружках есть важный по своей вредности пункт 15, в силу коего, в особо важных случаях, на заседание родительского кружка директор или начальница школы не допускается.

Приводились и менее важные мотивы.

Попечитель надеялся, что наместник, утвердивши доклад — известно было, что он составлен Ларионовым, — одним взмахом пера уничтожит ненавистные консерваторам-педагогам организации, но это не прошло. Наместник положил резолюцию: «Передать на рассмотрение совета».

Вскоре после этого председательствующий в совете наместник И. В. Мицкевич мне говорит:

— А вы, Всеволод Викторович, непременно приходите на заседание совета! Вы ведь принимаете участие в родительских кружках. Дело прямо касается их.

— Приду!

Поздним вечером, накануне заседания, ко мне приходят представители нескольких родительских организаций:

— Ради бога, примите, Всеволод Викторович, участие в заседании совета наместника. А то наши кружки погибнут!

Они мне доставили ряд необходимых справок.

Вот настало и заседание. Попечитель схитрил. Не желая навлекать на себя общественный одиум за умерщвление родительских организаций, он куда-то на эти дни уехал по округу, а вместо себя командировал в совет окружного инспектора Л. Г. Лопатинского, милого и добродушнейшего человека.

Перед заседанием отзываю в сторону Лопатинского:

— Вы, Лев Григорьевич, имейте в виду, что я буду сильно нападать на доклад. Надеюсь, что это не повлияет на наши дружеские отношения?

— Ну, конечно, конечно…

Первым по делу выступает Гаккель:

— Конечно, надо поскорее упразднить это «положение». Разве это допустимо… параграф-то 15?.. Директора не приглашают, когда рассматриваются самые важные дела.

Вейденбаум поддерживает, он всегда за реакцию:

— Все это лишь поблажки либеральничающим родителям! Надо отменить и ввести общеимперское положение.

Прошу слова я:

— Попечитель, прося о введении общеимперского положения, не указал в докладе, в чем последнее отличается от кавказского положения. Вся разница, одиозная для педагогов, в том, что по кавказскому положению в педагогический совет вводится число членов от родителей по числу классов, а в общеимперском — только один председатель. Во всем остальном разница так мала, что о ней не стоит и говорить.

Теперь — мои критические замечания по пунктам мотивировки попечителя:

Пункт первый — управление округа боится, что его педагоги испортятся в политическом отношении, встречаясь в стенах школы с либеральными родителями. Поэтому он просит отменить положение о родительских кружках. Хорошо, уважим эту просьбу! Но спасет ли это педагогов от встречи с родителями на улице, в частном доме, в театре или где угодно еще? Да и чего стоят педагоги господина попечителя, которых, по его пониманию, надо держать под стеклянным колпаком, чтобы они не испортились?

Пункт второй — попечитель говорит, что из‐за родительских кружков позакрывались общества помощи учащимся. Это, конечно, плохо, но жаль, что он не назвал хотя бы одного учебного заведения, где такое общество закрылось. Не назвал, конечно, потому что он не мог этого сделать. А я утверждаю, что ни одно общество помощи учащимся не закрылось! Если это не так, прошу назвать школу, где оно закрылось. Вы молчите, ибо не можете этого сделать!

Бедный Л. Г. Лопатинский, попавший по чужой вине в такое ложное положение, со смущенным видом беспомощно озирается.

— Но самым важным является пункт третий, ссылка на параграф пятнадцатый. Конечно, попечитель прав: такое «положение», согласно которому в важных случаях родители не допускают голоса начальника учебного заведения, не выдерживает никакой критики. Его надо отменить немедленно, сегодня же, сейчас же!

— Вот видите! — вмешивается Гаккель.

Я делаю паузу.

— Но, к сожалению, в этом случае с управлением учебного округа произошло то, что принято называть скверным анекдотом.

Председатель насторожился.

— Сославшись на параграф 15‐й «положения», они позабыли с ним познакомиться. А если б они его прочитали, то увидали бы, что в нем сказано как раз наоборот: в важных случаях обязательно приглашается начальник учебного заведения, а не сказано: «не приглашается», как утверждает попечитель округа.

— Этого не может быть! — кричит Лопатинский.

— Где «положение»? — спрашивает председатель.

— Вот оно!

Я громко читаю текст параграфа пятнадцатого и передаю председателю.

— Действительно так! Всеволод Викторович прав! — говорит Мицкевич.

Бедный Л. Г. Лопатинский не находит слов.

— Я мог бы, — кончаю я, — подвергнуть такому же анализу и остальную мотивировку попечителя, но полагаю, что это излишне. И сказанного достаточно.

Производится голосование: доклад попечителя единогласно проваливается.

— Ну, и здорово же вы их! — смеялся потом Мицкевич.

В стане родителей провал доклада вызвал ликование.

После этого, на моей памяти, дальнейших натисков на родительские организации не делалось, и положение о них сохранилось без изменений до самой революции.

Встречаю в клубе Ларионова:

— Надо бы, Сергей Сергеевич, тщательнее составлять доклады.

Он только молча машет головой.

Панорама Кавказа

Воронцов-Дашков питал особую слабость к Министерству императорского двора, которым он в прежнее время управлял, и этим обстоятельством служащие в министерстве иной раз пользовались в своих видах. Член совета министерства В. П. Погожев склонил графа на такой проект:

В газетах постоянно нападают на наместника и за будто бы его антирусскую политику, и за разные злоключения, бывающие на Кавказе. Отмалчиваться на это нельзя, а надо-де немедленно, из Петербурга же, не ожидая сношения с Кавказом, на это реагировать соответственным опровержением или разъяснением. Как же сделать такое реагирование возможным? Для этого необходимо, чтобы в Петербурге во всякое время было все известно, что происходит на Кавказе, во всех его углах.

Погожев называл это «панорамой Кавказа». По его плану в Петербург должны были бы поступать ежедневно, и притом отовсюду, сведения о всех сторонах кавказской жизни: политической, общественной, экономической, явлениях природы, о погоде, об искусстве и т. д., словом, решительно обо всем. Тогда де в Петербурге во всякий момент можно будет опровергнуть любую газетную неправду…

Из симпатии ли к Погожеву или потому, что графу надоели каждодневные на него нападки газет, но только он отнесся к этому маниловскому проекту серьезно и одобрил затею Погожева, которая потребовала бы создания в столице целого информационного института.

Тогда Погожев прибыл в Тифлис, и была назначена комиссия из представителей разных ведомств для детальной разработки проекта. Я был назначен представителем от канцелярии наместника.

В длиннейшей речи Погожев красноречиво развивал нам, как будет построено это информационное учреждение и как оно немедленно станет все освещать.

— А скажите, ваше превосходительство, кто по вашему представлению должен поставлять вам весь этот информационный материал?

— Как кто? Ну, разумеется, полиция, администрация… А затем и всякие иные должностные лица…

Это была чисто ребяческая наивность. Служащие и администрация, особенно «на местах», до того бывали обременены множеством разнообразнейших дел, сообщением всяких сведений и составлением всевозможных статистических ведомостей, что, не будучи в состоянии все успеть, они нередко поневоле сообщали высосанные из пальца, фантастические сведения и цифры. Погожев предполагал труд их по крайней мере удвоить.

Некоторые из членов комиссии стали возражать. Погожев многоречиво отвечал на каждое возражение. Комиссия рисковала упереться в тупик.

Я стал решительно поддерживать Погожева.

— Что вы делаете? — с ужасом шепчут мне соседи. — Как же можно это поддерживать?

— Самое лучшее — предоставить начать! С первых же шагов сама жизнь покажет всю нелепость затеи, и она рухнет, не расцветши.

Так и случилось на самом деле.

Из военного мирка

Полковник Альфтан, в роли временного генерал-губернатора, выделился, при усмирении в каком-то уезде революционных крестьянских беспорядков, своей энергией. Это понравилось Воронцову-Дашкову и его военному окружению. Альфтан был сделан генералом. Когда же вскоре из Дагестана ушел тихий и смирный военный губернатор генерал Тихонов, на его место был избран заместителем генерал Альфтан.

У пылкого финляндца вскружилась голова, стала ярко проявляться мания величия. Генерал серьезно счел себя омнипотентом[555].

Довольно быстро пришлось с этим столкнуться и нам. Альфтан затребовал некоторую сумму на ремонтные работы в области. Следуя закону, наша канцелярия запросила у него смету на работы; запрос подписал я.

Вместо делового ответа в канцелярию Альфтан обрушился лично на меня с резким, по-военному, разносом: «Уж поверьте, — писал он мне, между прочим, — что, если наместник доверил мне управление целой Дагестанской областью, он доверит мне безо всякой сметы и израсходовать несколько тысяч рублей».

Я отослал этот разнос Петерсону для доклада наместнику. Лично Петерсона это не затрагивало, и при докладе графу все это было принято, как забавная выходка бедового генерала.

Но через короткий срок Альфтан разнес и Петерсона.

Теперь дело пошло иначе. Хотя дело было и более мелкое, но Петерсон взвинтил графа. Наместник подписал длинное письмо Альфтану, в котором распушил его со всех сторон. В частности, было написано: «По поводу вашего письма вице-директору Стратонову обращаю внимание вашего превосходительства на то, что государю императору благоугодно было оказать мне еще большее доверие, поручив управление целым Кавказом, чем я его оказал вам, поручив управление только одной Дагестанской областью. И тем не менее я не свободен ни от представления отчетов на высочайшее имя, ни от предоставления, в указанных законом случаях, смет».

Альфтан, получив разнос, тотчас же подал рапорт о возвращении его в строй; его желание было исполнено, неудавшееся губернаторство длилось только очень короткий срок.

П. И. Огановский заслуживает упоминания по случаю злоупотребления властью в другом направлении. Это был уже совсем генерал-рамолик, тем не менее, как генерал Генерального штаба, остававшийся на службе. Большой его слабостью были молодые дамы.

Из Тифлиса он был переведен в Кутаис на должность начальника дивизии. По его приглашению две наши знакомые, у которых Огановский бывал частым гостем, поехали его навестить. Чтобы развлечь своих гостей, П. И. Огановский назначил маневры целой дивизии. Четыре полка были в летнее время брошены на маневры, чтобы развлечь двух дам, которые сами были шокированы этим неожиданным для них развлечением.

Во время Великой войны Огановский, еще более успевший состариться, был назначен командиром корпуса, действующего против турок…

Часто бывавший у нас в доме Фома Иванович Назарбегов, армянин по происхождению, был уже отставным генералом, и он предполагал мирно закончить свою жизнь на выслуженную пенсию. Он болел глазами, и можно было опасаться его слепоты. Ф. И. был тихий, скромный человек, но очень просвещенный, так как он много читал.

Судьба не оправдала этих ожиданий. Великая война заставила его вернуться в ряды армии, где он выказал себя боевым генералом. А затем революция и возникновение самостоятельной, как казалось, Армянской республики выдвинули Назарбегова на пост командующего армянской армией.

За эту власть, которой он, конечно, не домогался, бедный Ф. И. жестоко поплатился от большевиков. Его, в числе многих других офицеров, арестовали в Эривани, погнали пешком в Баку, откуда поселили в лагере на острове Наргине, у Баку. Испытав много гонений, Назарбегов умер в 1931 году.

Н. П. Кончаковский был скромнейший человек, как-то конфузившийся и своего генеральского чина, и поста командира бригады в Тифлисе. Нужно же было, чтобы именно с этим тишайшим человеком судьба сыграла анекдот, обошедший в свое время всю русскую печать.

Вот как он об этом рассказывал:

— Я был воинским начальником в Петровске-порте. Городок небольшой, и жизнь в нем разнообразилась приходами пароходов, между прочим — двумя в неделю приходами их из Астрахани.

В один из летних дней с только что пришедшего парохода матросы приносят мне какой-то тюк. «Что это?» — «Так что капитан приказал снести вашему высокоблагородию!» — «А письма или бумаги какой — не дал?» — «Никак нет, ваше высокоблагородие! Сказывал только, что это, мол, от астраханского казачьего войска».

Вскрыли тюк. Развожу только руками: громаднейший великолепный осетр и целый бочонок свежей икры.

Гмм… что бы это значило.

Велел положить на лед. День проходит, другой. Друзья, знакомые — все заинтригованы. Ходят, щупают, нюхают: «А вы знаете, ведь ваш осетр долго так не выдержит! Время-то ведь летнее». — «Да что же мне с ним делать? Я не знаю, мне ли это. А если и мне, то почему?» — «Как не вам? Конечно, вам! А почему? Ведь все к вам, Николай Платонович, питают такое уважение. Ну, верно, прослышали об этом и в Астрахани. Хотели тоже выказать вам уважение — войско-то астраханское».

Не очень поверил я этому астраханскому уважению; однако и то правда, что осетр долго не выдержит. Что ж тут делать? На следующий день устраиваю банкет, созываю всех добрых знакомых. Уж и полакомились мы, особенно икрою. Можно сказать, прямо из тарелок ложками столовыми черпали. Ну и выпили, как полагается на Кавказе, тоже немало.

А меня все время червячок какой-то сосет.

На следующий день опять пароход из Астрахани. Прибежал матрос: «Ваше высокоблагородие, извольте получить пакет. Прошлым рейсом позабыли на пароход передать, в конторе оставался. Нашим пароходом вдогонку прислали».

Вскрыл пакет — так и присел… Астраханское войско посылает эти подарки своему бывшему атаману, а ныне главноначальствующему на Кавказе, князю Голицыну — самого большого осетра, какого удалось поймать, и свежей икры бочонок. А для скорости шлют все это добро воинскому начальнику в Петровск, то есть мне, чтобы я позаботился о самой скорой доставке подарков в Тифлис.

Чуть удар меня не хватил. Это шутка вышла с нашим главноначальствующим, самим «самовар-пашой»! Я его осетра съел…

Что здесь делать? Скорее написал в Астрахань тому же войсковому начальству, объяснил, как дело вышло, взмолился, чтобы на мой счет самого лучшего осетра купили и такой же икры прислали… Спасибо, так все и сделали. Через неделю отослал все в Тифлис. Да только, куда уж там, разболтали в Астрахани, в газеты попало, и расписали о том, как петровский воинский начальник осетра своего главнокомандующего съел, — по всем газетам…

Через некоторое время сам в Тифлис еду. Иду представиться главнокомандующему. Что-то, думаю, будет с этим кипятком крутым… Вижу, как записали адъютанты мою фамилию, так и начали переглядываться и ухмыляться.

Зовут в кабинет. Князь Голицын поговорил о делах. А потом сощурил глаза: «А что, вкусный был мой осетр?» И расхохотался.

Убийство Вебера

Мы сидели на балконе у А. А. Березникова, в Новороссийске[556]. Ему, губернатору, принесли новые агентские телеграммы. Березников протянул листок мне:

— Вот что произошло у вас в Тифлисе! Это вас должно интересовать.

Телеграмма гласила:

— Вчера вечером инженер Колюбакин у себя на дому застрелил делопроизводителя военно-народной канцелярии наместника Вебера. Мотивы убийства — романические.

Я возвратил листок:

— Да, эта новость печальна. Но обстановка для меня ясна.

Н. Ф. Вебер был чиновником нашей канцелярии. У нас, впрочем, он состоял лишь по спискам, а был откомандирован в гражданскую канцелярию, где сумел заслужить благоволение Петерсона. Молодой человек был очень избалован успехом у женщин, и в его манерах чувствовалась доза наглости. Рассчитывая на своих покровителей, он и в служебном отношении держал себя развязно.

Владимир Сергеевич Колюбакин был нашим непосредственным соседом. Молодой, скромный инженер-путеец, он обладал мягким, немного тряпичным характером. Нужно было многое, чтобы толкнуть его на убийство. Это и сделал Вебер.

Колюбакин был женат на очень красивой женщине Тамаре Николаевне, дочери городского врача Зельницкого. Стройная голубоглазая женщина, с матовым, точно фарфоровым, лицом, с пепельными волосами. Она напоминала собой фарфоровую статуэтку и была очень изящна. Далекой ее никто бы не назвал, но, благодаря своей внешности, Т. Н. обращала на себя внимание и имела в обществе успех.

На суде читались дневники Колюбакина и при открытых дверях рассматривались интимности этой драмы. Поэтому всем стало известно, что брак не принес Колюбакину счастья. Под предлогом боязни, как бы не повредить своей красоте, Т. Н. отказывала мужу в естественных супружеских отношениях, и это, конечно, сильно удручало молодого мужа.

Но некоторые факты с полной очевидностью открыли ему глаза на то, что с кем-то его жена живет естественной половой жизнью. С кем именно — угадать труда не составляло.

Вебер был другом детства Тамары Николаевны и с давних пор их соседом. Он, на правах старого друга жены и друга дома вообще, бывал постоянно у Колюбакиных. На суде ночной сторож показал, что Вебер часто лазил по ночам в квартиру Колюбакиных через окно ванной комнаты, расположенное почти на уровне тротуара.

Убедившись в измене жены, Колюбакин только и потребовал, чтобы Вебер перестал у них бывать. Вебер стал бывать реже, однако связи с Т. Н. не рвал.

Весной 1909 года[557] к молодым Колюбакиным пришла гостья, популярная тогда артистка Полевицкая, знакомая этой семьи с детских лет. Вслед за ней неожиданно пришел и Вебер. Колюбакин при гостье сдержался, но, когда жена ушла провожать Полевицкую, он возвратился и спросил:

— Зачем ты пришел? Ведь я тебя просил к нам не ходить!

— Я хожу не к тебе, а к твоей жене!

Это и переполнило чашу. Колюбакин выхватил из кармана револьвер и несколькими выстрелами уложил Вебера[558].

Если бы в Тифлисе действовал суд присяжных, Колюбакин, вероятно, был бы оправдан. Но такого суда на Кавказе не было, а кроме того, стало известно, что высшая кавказская администрация оказала в этом случае давление на суд, в смысле признания Вебера жертвой[559] и наложения сурового наказания на убийцу. В ту пору, предшествовавшую революции, суд уже успел утратить былую независимость и влияниям администрации подвергался.

Иначе, однако, отнеслись к Колюбакину его молодые товарищи. Они горячо его поддержали в тяжкую минуту, добились, взятием на поруки, освобождения от заключения в тюрьме до суда.

Судебное разбирательство было очень мучительным для Колюбакина. Вскрывалась подноготная его интимной семейной жизни, читались во всеуслышание его тайные записи в дневнике о семейных переживаниях[560]. Т. Н. еще заблаговременно уехала из Тифлиса и ни на суде, ни вообще в Тифлисе более не показывалась.

В. С. Колюбакин был приговорен к нескольким годам тюремного заключения[561]. Но примерно через год он добился помилования и продолжал свою службу на железной дороге.

8. В девичьем институте

Совет

На крутом Ермоловском подъеме, что ведет от Головинского проспекта, мимо дворца, по склону горы св. Давида, высится многоэтажный красный дом. В Закавказье часты землетрясения, и со страхом думается, что может произойти, если в Тифлисе тряхнет землю, так примерно с силою баллов в десять… Этот высокий дом, вероятно, рассыпется, точно карточная постройка, похоронив под собой много молодых жизней. Молодых, потому что здесь помещается Закавказский девичий институт, средняя школа ведомства императрицы Марии[562].

Институты этого ведомства управлялись советами на трех лиц: начальницы, инспектора классов и заведующего хозяйственной частью. Но в Тифлисе в эту коллегию входил еще член совета по назначению от наместника. На эту должность я был назначен в 1907 году, притом по доброй воле — потому что любил педагогическое дело.

Ни от графа, ни от графини Воронцовых-Дашковых я не получил никаких указаний об их пожеланиях по поводу моего назначения. Но мне передали слова графини, сказанные в обществе:

— Теперь мы за институт спокойны: у нас там свой человек.

Однако «свой» человек плохо себе рисовал, в какое осиное гнездо он добровольно попал.

В Закавказье, в урочище Белый Ключ, стоял Эриванский гренадерский полк, старейший полк русской армии[563]. Его шефом поэтому был сам император, и, как шеф, государь особенно покровительствовал своему полку. Умер командир этого полка Попов. Возникла необходимость пристроить его вдову, Анну Дмитриевну. Ее и пристроили способом, какого эта боевая дама никогда не предусматривала, — начальницей девичьего института.

А. Д. Попова управляла институтом, как будто командовала полком: ее воля была для института высшим законом. Никто ей не противоречил, а менее всего мой предшественник по совету. Ни в обществе, ни среди воспитанниц их «maman»[564] любовью не пользовалась; но она не вызывала и особой ненависти. К ней относились как к неизбежному злу: не одна, так другая.

Инспектор классов Меллер, вместе с тем и преподаватель физики, был и очень слабым педагогом, и таким же администратором. Никаким авторитетом не пользовался. Впрочем, Меллер уже выслужил свой срок на пенсию и одновременно с моим назначением покидал пост инспектора, оставаясь только преподавателем.

Хозяйством института заведовал отставной генерал А. К. Гончаров. Свою карьеру Гончаров сделал службой в штабах и по заведованию хозяйствами. О способах его хозяйничанья разговоры были довольно кислые. Характера у Гончарова было мало, энергии — тоже, а круг интересов был направлен в сторону извлечения личных выгод от службы.

Как наперед можно было видеть, со своей требовательностью к делу я вовсе не подходил к этой тройке.

Нужно было позаботиться о заместителе Меллера. Меня просил о назначении на эту должность директор Тифлисского коммерческого училища Ярослав Иосифович Сватош, которого утомили его революционно настроенные ученики. Это был наш хороший знакомый и даже мой шафер на свадьбе, — русский чех, получивший у нас все свое образование. От Сватоша я ожидал, что он сумеет поднять низко стоявшую в институте учебную часть и что он будет моим сотрудником по искоренению беспорядка в заведении. В первой части Сватош ожидания оправдал, во второй — нет.

Хозяйство института

Институтки явно голодали. Об этом знал весь город. Воспитанниц поэтому надо было подкармливать, и в приемные дни родные возили в институт свертки и узлы продовольствия на целую неделю.

Однако на отпускаемые ведомством на прокормление институток 24 копейки в день, при дешевизне того времени, можно было вполне сытно, хотя и без роскоши, их прокормить. На самом же деле питание было скудное. Например, я застал такие завтраки: утром институткам давалась чашка чаю и половина французской булки; в полдень — несколько редисок с кусочком масла, хлеб и чай. Этим институтки должны были довольствоваться от семи утра до четырех часов дня, когда давался обед, то есть почти весь свой учебно-рабочий день. Правда, не всегда бывало до такой уж степени скудно, но все же для растущих организмов даваемого питания было слишком мало.

Быстро выяснилась причина, по которой не хватает средств на питание: хищения узаконенные и не узаконенные.

Не узаконенные хищения совершались служащими хозяйственной части: эконом подавал невозможные счета, Гончаров их утверждал, а совет института не шел против своего сочлена.

Узаконенные же хищения вызывались тем, что начальнице и ее семье, а также членам совета и их семьям разрешалось иметь обеды от общего институтского котла, за что эти лица должны были платить заготовительную цену — 24 копейки на душу. На самом же деле к институтским обедам примазались, во-первых, должностные лица, никаких прав на это не имевшие. Но, что гораздо хуже, этим лицам — и прежде всего начальнице и заведующему хозяйством — обеды делались вовсе не институтские, как это полагалось, а специальные, по их заказу приготовляемые, и притом относительно роскошные и изобильные. Как ни тщательно все это пряталось от меня, все же, при внезапных посещениях кухни, я не раз заставал особые блюда, которые повара не успевали прикрыть от моих глаз. Институткам готовились простые котлеты, начальнице — индейка и т. п. Между тем, все это делалось за счет ассигнования на обед институток, и понятно, что средств не хватало.

Пришлось прежде всего отлепить разных паразитов, примазавшихся к обедам институток. Но устранить особые обеды, которые келейно от меня готовились для начальства, я не мог — при случайных только посещениях института.

Меню, на неделю вперед, представлялось на утверждение начальницы; я потребовал представления его мне на просмотр. После нескольких моих опротестований утвержденных начальницей меню они заметно улучшились.

Часто, и всегда неожиданно, приходил я к обедам и завтракам, хотя это портило нервы Гончарову и эконому.

Большая институтская столовая; потолок, посредине зала, подпирается железными колоннами, образующими широкий проход. По сторонам от прохода, у окон, отдельные столы для воспитанниц, душ на пятнадцать каждый.

Класс за классом входят в столовую, рассаживаются. У каждого стола — классная дама, либо пепиньерка[565]; у маленьких — институтка старшего класса.

Я гуляю с кем-либо из классных дам по проходу. От столов, когда мы проходим, несется:

— Всеволод Викторович, к нам!

Классные дамы за столами нервничают. Время проходит, а обеда не несут. Прислуга с блюдами стоит наготове, но ее задержали: в дверях стоят Гончаров и эконом, поджидая, за какой стол я сяду. Не только я, но и институтки уже знают, что на этот стол принесут блюдо с отборными, особенно крупными порциями.

Но я упрям — разгуливаю взад и вперед, пока блюда не понесут по столам. Только тогда куда-нибудь подсаживаюсь. Дети и стесняются, и довольны некоторому развлечению.

Убедившись в хозяйственных непорядках, я стал в совете настаивать на увольнении эконома. Это не удавалось: Сватош меня не поддержал, я оставался в одиночестве.

— Надо же, — говорил Сватош, — проявлять к человеку гуманность!

— Надо, — возражал я, — проявлять гуманность к детям, которых обкрадывают, а не наоборот.

Настали праздники, дети разъехались, осталась разве одна их четверть, а хозяйственные расходы почти не понизились. Как-то приходит ко мне в канцелярию Сватош:

— Посмотрите, Всеволод Викторович, какой они сегодня счет подали! Я подсчитал: выходит, что на каждую институтку в день почти двадцать фунтов моркови куплено…

— Видите…

— Я даже в лавку пошел. «Зачем, — спрашиваю, — такие счета подаете?» Отвечают: «А нам что? Какой счет сказали написать, такой мы и дали».

— Ну, что ж, теперь убедились?

С увольнением эконома Гончаров потерял свою правую руку. Результаты получились красноречивые.

Учебный персонал

Сватош поднял педагогическую часть, привлекши несколько хороших педагогов. До этого картина была неважная, хотя между слабыми педагогами было и несколько весьма достойных лиц.

Общей любовью и уважением пользовался Оскар Иванович Шмерлинг, преподаватель рисования, талантливый художник, а также художник-карикатурист. Благодаря обаянию своей личности и своему влиянию Шмерлинг далеко выходил за пределы роли, которая причиталась бы ему по специальности. Оскара Ивановича любили все, а институтки относились к нему, как к родному.

Мне было приятно оказать однажды О. И. услугу. Его брат, капитан Эмилий Иванович Шмерлинг, был уездным начальником в Эриванской губернии. Его невзлюбили революционеры армяне (дашнакцаканы). За Шмерлингом охотились, как за дичью. Под конец — тяжело изранили. Он поправился, но получались угрозы, не оставлявшие сомнений в том, что Э. И. будет убит.

Тогда пришел ко мне О. И. и со слезами просил спасти брата от верной смерти, переведя его по военно-народному управлению, подальше от Эриванской губернии.

Я вызвал Э. И. к себе; ознакомившись с ним, вынес о нем самое лучшее впечатление: благородный, мягкий человек. Ясно, что лишь исполнение им долга и слепое революционное сектантство могли вызвать против него эти покушения.

В ту пору единственным подходящим для Шмерлинга свободным местом была должность начальника Артвинского округа. Но дело осложнялось тем, что батумский военный губернатор Б. С. Романовский-Романько, очень самолюбивый человек, настойчиво просил о назначении на эту должность одного из своих подчиненных.

Доложил я это дело генералу Н. П. Шатилову, который тогда заменял наместника.

— Ну, конечно, — сказал он, — надо спасти достойного офицера!

Романовский был очень обижен тем, что его представление не имело успеха. Приехал с горькими упреками.

— Подождите, Борис Степанович! Познакомьтесь сначала со Шмерлингом. Может быть, вы будете им довольны.

— Но вы войдите в мое положение! Как это отзывается на моем престиже. Я представляю другое лицо, и вдруг мне, губернатору, отказывают.

— Что делать! Для вас должно служить удовлетворением то, что, хотя и при некотором ущербе для вашего самолюбия, привелось спасти жизнь достойному человеку.

— Ну, достойному ли… Я вовсе не знаю Шмерлинга!

— Тогда давайте уговоримся. Если через несколько месяцев вы не будете довольны Шмерлингом, я сделаю все от меня зависящее, чтобы перевести его на другое место.

Через полгода Романовский снова в Тифлисе:

— Как я вам, Всеволод Викторович, благодарен за назначение Шмерлинга! Прекраснейший оказался администратор. И очень тактичный человек.

О. И. всегда проявлял ко мне горячую благодарность за спасение брата. Года через полтора, когда меня стали травить и выживать со службы, к нему приехал инициатор травли Казаналипов. Предлагая приличное вознаграждение, «заказывал» на меня карикатуру, чтобы пустить ее в какую-то газету. Он получил от Шмерлинга достойную отповедь.

К сожалению, спасти до конца Э. И. Шмерлинга не удалось. Уже за границей я слышал, что, при большевицком перевороте, его расстреляли, вероятно, те же армяне, которыми заселен Артвин, в главной массе населения[566].

Крупной величиной в институте был заведующий музыкальной частью Николай Дмитриевич Николаев. Очень талантливый пианист, но какая-то нервная, точно насквозь музыкальная, натура. При этом — необыкновенно мягкий и деликатный человек.

Лучшего руководителя музыкальной части нельзя было бы и желать. Впоследствии Н. Д. Николаев стал директором Тифлисской консерватории.

Едва ли не самым слабым преподавателем был прежний инспектор Меллер. Я пришел как-то, вместе с инспектором Сватошем, к нему в выпускной класс на урок космографии. Он вообще не знал ни физики, ни космографии, а обо мне был осведомлен, что я — специалист астроном.

Бедняга совершенно растерялся. Объясняя видимое движение Солнца, понес такую околесицу, что сам, видимо, себя не понимал. Ученица, стоявшая у доски и чертившая по его указанию, ничего более не понимая, стала демонстративно пожимать плечами. Несмотря на строгие гримасы классной дамы — которая, впрочем, и сама с трудом сдерживала смех, — воспитанницы стали переглядываться и пересмеиваться.

Меня так и тянуло встать и объяснить то, в чем безнадежно запутался несчастный преподаватель. Вместо этого, чтобы прервать тяжелую сцену, мы встали и ушли.

Меллер после этого предпочел сам отказаться от преподавания.

Осиное гнездо

Девичьи институты мариинского ведомства дурно славились своими классными дамами. Они достаточно красноречиво описывались и в литературе, и в людской молве. Конечно, правило было не без исключений, однако — редких. Как ни был я подготовлен к этому институтскому злу, но действительное соприкосновение с их осиным гнездом произвело еще худшее впечатление, чем ожидалось.

Истеричные и озлобленные старые девы, болтливые сплетницы, всегда всем недовольные, они часто сводили свои счеты за неудавшуюся личную жизнь и за всякие житейские их невзгоды на подвластных ученицах.

Вскоре после назначения я выслушал от многих классных дам, во всяком случае — от большинства, жалобу. Им полагалось пособие, по сто рублей в год каждой. Но в институте установился такой порядок, что это пособие выдавалось лишь через три года на четвертый, однако в сумме уже четырехсот, а не ста рублей. Счастливица уезжала прокатиться по России или за границу. А остальные классные дамы злобно шипели:

— Что это за порядок! Если нам полагается давать каждый год, так и должны давать! Извольте-ка ждать целых четыре года… Что толку от того, что тогда сразу получишь много, когда у нас есть нужды каждый год, а покрывать их нечем. Раньше было куда лучше: давали каждый год. Мы и сами сумеем сделать сбережения, если захотим поехать за границу.

Я внял этой явно законной претензии и провел, постановлением совета, возвращение к старому порядку: каждой классной даме стали выдавать ежегодно по сто рублей.

И тогда поднялись против меня жалобы и шипение — уже не большинства, а, кажется, всех классных дам:

— Что наделал Стратонов! До него мы хоть редко, но получали крупную сумму. На нее можно было и съездить. А теперь — что толку от того, что мы получаем каждый год по сто рублей. Это такая маленькая сумма, что она незаметно расплывается между пальцами. Раньше было куда лучше!

Я только руками развел, но больше порядка не менял.

Наиболее удручающее впечатление среди классных дам производила Е. С. Попандопуло — ужасная старая гречанка, давно выжившая из ума. Поедом ела воспитанниц и постоянно скандалила с родителями; жалоб на нее было много.

Чтобы ее удалить, я выхлопотал через наместника ей приличную пенсию. Но она мне прошипела:

— А я не уйду!

Нажимать было трудно, так как классные дамы находились в полном ведении начальницы. Сватош, который мог бы меня поддержать, от этого, из‐за своеобразно понимаемой гуманности, уклонился. Полоумная старуха, говорят, оставалась в институте еще лет десять, до самого большевизма.

Тон среди классных дам задавали, благодаря своей сплоченности, две престарелые девы: Э. Ю. Юргенс и А. З. Аргутинская. Сначала они липли ко мне, точно пьявки, приставая с приглашениями, чтобы я у них позавтракал… Потом настоящим их кумиром стал Сватош.

В Коджорах, куда на лето выезжал институт, понадобилось отремонтировать церковку — крыша протекала. Мы пошли ее осматривать, и Сватош взобрался по лесенке на крышу. Юргенс и Аргутинская завизжали:

— Он стоит совсем как бог!

— Боже, как он прекрасен!

Толстяк Сватош, хотя и с красивыми глазами, все же никогда не претендовал на амплуа бога.

Бесцветное существо классная дама Е. Ф. Мириманова надоедала своим подлипальничеством — приходилось от нее убегать.

Из пожилых классных дам, сумевших, несмотря на службу в институте, сохранить симпатичный облик, вспоминаю А. П. Тимофееву и Л. Н. Попову.

Никифор

Неожиданно ценным у меня помощником оказался институтский швейцар Никифор.

Швейцар в институте играл большую роль. Он был главным посредником между внешним миром и институтом. В его ведении находился и телефон, так что через швейцара велись все телефонные переговоры; он знал все городские и институтские новости и пр.

Никифор был вполне на месте, и его роль далеко выходила за роль обыкновенного институтского швейцара. Скорее, он являлся смотрителем в институте. Еще не старый, лет сорока, он был умный и толковый человек, с большим тактом. Он знал, кому и чем угодить, и умел это сделать. Начальнице института он, страстный охотник, постоянно приносил дичь. В числе достоинств Никифора А. Д. Попова указывала мне и на эти подарки…

В первое время, еще недостаточно разобравшись, Никифор попробовал принести дичь и мне. Он встретил от жены такой решительный отказ, что больше таких попыток не возобновлял.

Он жил с семьей, в которой были и маленькие дети, в сыром полуподвальном помещении. Мне удалось его переселить в две светлые хорошие комнаты. Никифор был очень благодарен и остался преданным мне до конца.

В институте Никифор стал моим самым надежным глазом. Если он замечал где-либо недостаток в уборке или какой-либо непорядок, он говорил, кому следует:

— Господин Стратонов телефонировали, что сегодня прибудут в институт!

Начиналась спешная уборка: телефон был в руках Никифора, и никому не приходило в голову, что он моим именем злоупотребляет. Я же делал вид, будто об этом не знаю, тем более что я имел случаи убедиться в том, что Никифор действует в интересах дела.

Воспитанницы

С институтками всех возрастов у меня установилась большая дружба.

Особенно дети ценили мои посещения во время рождественских и пасхальных вакаций. Большинство институток, имевших поблизости родных, уезжало, а оставались сироты или те, у кого родные были слишком далеко. Жизнь во время праздников почти замирала, институтками мало занимались, на них смотрели, как на помеху в то время, когда надо отдохнуть, и они томились. Поэтому они очень радовались, когда я приносил им лакомства, принимал участие в какой-либо детской их игре или, зайдя к малышам, брал у кого-нибудь вышивание и нарочно делал самые невероятные по неправильности кресты. Девочки были в восторге.

В летнее время, при переезде в Коджоры, в институте оставался лишь половинный состав начальства и душ 25–30 воспитанниц, которым некуда было уехать. Жизнь их была полузатворническая, они все время оставались хотя и на большом, но все же изолированном от внешнего мира дачном участке. На прогулки их водили редко и притом в строгом порядке, попарно. Дети скучали и ссорились.

Летом 1908 года моя семья жила в Коджорах. Приезжая домой по субботам, я каждый раз привозил им лакомств: конфект, пирожных, фрукт и т. п. Уже к пяти часам дня в окнах институтского здания виднелись ожидающие детские головы. А когда показывался мой экипаж и Никифор выбегал навстречу за дарами, я видел, что дети суетятся на подоконниках.

В это лето начальницу заменяла симпатичная классная дама А. П. Тимофеева. Мы с нею изменили летний режим. Каждое воскресенье ходили всем институтом пикником в окрестности, и здесь детям предоставлялась полная свобода.

При институте был довольно большой фруктовый сад. Но по заведенному порядку детям фрукт вовсе не давали. Их собирали «на зиму». Это, конечно, не мешало хозяйственной части предъявлять потом счета на покупку фрукт.

Собрал я вокруг себя институток и шепчу:

— Хотите, сделаем набег на сад? Ограбим его…

Восторг полный.

— А вдруг нас сторожа увидят? Ведь достанется же нам…

— С вами не достанется!

Как будто крадемся, обходя ухмыляющихся сторожей. Через калитку входить не интересно, пробираемся к ограде.

— Ну, прыгайте, валяйте! Пять минут вам на грабеж.

Этого — достаточно. Дети мгновенно перескочили, рассыпались между деревьями. Точно саранча… Набиты карманы, набито все за пазухой.

Возвращаемся с добычей. Навстречу — «начальница», А. П. Тимофеева:

— Всеволод Викторович, в наказание я вас посажу полотенце вышивать!

Большего удовольствия, чем эта угроза, кажется, быть для детей не могло.

Были в детской жизни и трагические случаи, следствие замкнуто-мертвящего институтского режима, под который не всякая натура могла себя подвести. Особенно памятен следующий случай:

Нина Иванова, учившаяся в одном из средних классов, плохо выносила институтский режим и вместе с тем очень тосковала по своем отце — матери у нее не было. Отец служил офицером в Хунзахе, в Дагестанской области. Нина постоянно писала отцу, просила ее навестить, но отца все не было.

Не получая ответа на свои призывы, девочка сообщила подруге о своем намерении, связавши ее предварительно честным словом о молчании, — если отец до определенного дня не приедет, покончить с собой.

Прошел назначенный день — ожидания Нины не сбылись. Она проникла в физический кабинет, схватила из банки большой кусок фосфору и съела.

Подруга знала обо всем, но молчала. И только когда отравление бурно проявилось, она не выдержала и все рассказала.

Мы вызвали лучших врачей, но спасти Нину было нельзя: она быстро шла к своему концу.

Съездив во дворец, я доложил наместнику о происшедшем и приезжаю к себе в канцелярию. Меня поджидают несколько просителей. Начинаю принимать:

Входит офицер: просит о предоставлении ему места по военно-народному управлению.

Стал читать его докладную записку — и застываю. Что это — галлюцинация? Написано: штабс-капитан Иванов из Хунзаха.

— Послушайте… У вас есть дочь в институте?

— Так точно!

— Ее зовут Ниной?

— Так точно, Ниной… А что?..

— А вы давно… в Тифлисе?

— Две недели…

— И ни разу не навестили дочери?

— Не успел! Как-то так вышло…

Смотрю на него.

— А вы… знаете, что с ней?

— Никак нет… А что?

— А вот что: бросайте-ка вы к черту все свои дела и скорей поезжайте в институт!

— А-ааа…

Кратко объясняю ему, в чем дело.

Завизжал, как затравленный зверь.

— Может быть, еще застанете в живых. Скорее!!

Со стоном Иванов бросился из кабинета. Телефонирую, чтобы его немедленно пропустили.

Приехал в последние минуты. Нина взглянула на отца и почти тотчас же скончалась.

А. Д. Попова

Недоразумения у меня с начальницей института начались почти сразу. Недалекая женщина, но властная и упрямая, А. Д. не мирилась с каким бы то ни было изменением заведенных ею порядков. Правда, ее еще подталкивал на сопротивление мне ее близкий знакомый Е. Г. Вейденбаум, стоявший, как я уже упоминал, во всем в оппозиции мне.

Сначала Попова просто не обращала внимание на постановления совета по возбуждаемым мною вопросам. Наивно думала, что пусть, мол, в совете пишут, что себе хотят, а она — начальница и поступит по-своему.

Я стал требовать о занесении в журнал случаев нарушения постановлений совета. Кто-то подсказал Поповой — вероятно, Вейденбаум — простой способ меня обезоружить: не назначать заседаний совета. Я, де, только член совета, исполнительной же власти у меня нет. Не будет заседаний, я и бессилен. Попова так и стала поступать. Заседания прекратились, а дела стали разрешаться совещаниями начальницы: по учебным делам — со Сватошем, по хозяйственным — с Гончаровым.

Мое положение стало бы смешным, если б коса не нашла на камень. Объяснив дело Воронцову-Дашкову, я предложил, до восстановления нормального порядка, возложить председательствование в совете на меня. Наместник с этим согласился.

Теперь в смешное положение попала начальница, потому что фактическим начальником института стал я. Это было для А. Д. Поповой ударом; немало по этому поводу было ею пролито тайных и явных слез. Жаловалась она, конечно, в Петербург, но кто же из‐за нее стал бы пререкаться с могущественным наместником.

Через несколько месяцев я испросил восстановление нормального порядка.

В Петербурге, впрочем, о происходящих между нами трениях и о моих протестах уже знали и до того, и даже был послан один из ревизоров ведомства, собственно для обревизования хозяйственной части. Это была совершенно анекдотическая ревизия, но очевидно так именно и водилось в ведомстве этом, где все должно было быть шито-крыто. Ревизия производилась келейно, с глазу на глаз, а затем ревизор и ревизовавший генерал Гончаров расстались весьма довольные друг другом. Достаточно сказать, что ревизор счел лишним хотя бы один раз переговорить со мною, наблюдающим за институтом.

Первая острая коллизия произошла у меня с начальницей, довольно быстро после своего назначения, из‐за партии обуви, купленной ею и Гончаровым для институток. Мы в совете увидели, что партия никуда не годна: многие пары башмаков были изготовлены так небрежно и так искривлены, что они кривили бы ноги воспитанницам или, что в подобных случаях бывало на практике, родителям пришлось бы приобретать детям, вместо казенной, на свои средства обувь.

Начальница и Гончаров не могли возражать против нашей со Сватошем критики обуви, но заявляли, что, раз обувь приобретена, надо раздать ее детям. Я с этим не соглашался, остановка была за мнением Сватоша. Он вдруг мне изменил и перешел на сторону Поповой и Гончарова. С огорчением я увидел, что на своего же ставленника Сватоша я не могу полагаться. Однако я все же письменно опротестовал награждение детей заведомо негодной обувью.

Дело перешло в Петербург, и главноуправляющий ведомством императрицы Марии ответил, что, признавая весьма ценными мои соображения, он все же должен утвердить постановление большинства. Ничего иного, конечно, нельзя было и ожидать.

Повторился затем и еще такой же случай, с аналогичным результатом, к слову сказать, ободрившим Попову, но настоящий и решительный бой разыгрался из‐за поборов с учениц.

В институте установилась такая традиция: когда в нем устраивался «вечер», то все угощение гостей доставлялось самими воспитанницами, точнее — их родителями.

Эта своеобразная дань еще могла бы иметь некоторое оправдание в том случае, если б на вечер приглашались сами родители. Но при Поповой порядок был иной. Родители учениц, как общее правило, на такие вечера не приглашались; в качестве же гостей появлялись только личные знакомые А. Д. Поповой, по ее выбору; иногда между ними оказывались и родители.

Многие в городе жаловались на эти поборы с институток, однако нерешительно: боялись рассердить начальницу, чтобы она не стала сводить счеты с детьми.

До меня эти неудовольствия все же доходили, и я не раз говорил в совете о ненормальности такого порядка. Со мною принципиально соглашались, но А. Д. Попова не прекращала своей практики.

После одного случая весной 1908 года я внес в совет вопрос о решительном прекращении таких сборов. Дело было настолько очевидно и о моей решительности в действиях настолько уже знали, что не только Сватош, но даже и Гончаров, скрепя сердце, высказались против начальницы.

Но А. Д. Попову должно быть лукавый попутал. Заявляет:

— Я не стану исполнять этого постановления совета! Я буду продолжать сборы угощения с учениц до того времени, пока сами родители не заявят мне на это неудовольствия.

Я потребовал занесения этого заявления в журнал заседания и объявил, что подам особое мнение для отсылки его в Петербург.

В этом своем мнении я указал, что нахожу действия начальницы неправильными и формально, и по существу. Формально они неправильны потому, что законно состоявшееся постановление совета может отменить только один главноуправляющий ведомством, но отнюдь не член совета, оставшийся в меньшинстве, в данном случае — начальница. По существу же, ее действия идут вразрез с высочайшим повелением, согласно коему сборы с учениц могут быть допускаемы лишь на общеучебные цели; к таким же целям не могут быть относимы вечера, на которые приглашаются только личные знакомые начальницы. Я указал также, что нельзя и неправильно было бы ждать, чтобы сами родители заявили протест начальнице по поводу делаемых ею с них сборов, ибо родители стеснены в этом случае боязнью за отношение к их детям.

Попова разразилась слезами по поводу моего заявления, но не прибегла к единственному, могшему ей помочь, приему — объясниться со мною. Мое заявление пошло в Петербург.

На этот раз главноуправляющий ведомством императрицы Марии генерал Олив не выдержал, ответил уже не бумагой, а телеграммой:

— Вполне разделяя мнение члена совета Стратонова, предлагаю прекратить всякие сборы с воспитанниц института.

Месяца через два мне приносят записку от Воронцова-Дашкова. Граф писал, что получил письмо от генерала Олива, в котором тот просит наместника откровенно высказать, может ли Попова и дальше оставаться начальницей института или ее лучше заменить другим лицом. Граф спроектировал ответ, но хочет обсудить последний со мною.

В ответе было высказано о необходимости удалить Попову. Это вслед за тем и состоялось, причем ей дали хорошую пенсию.

Конец Гончарова

Не лучше обстояло дело и с Гончаровым. Его прикончило торжество 22 июля, именины императрицы Марии Федоровны. В этот день в институте — дело происходило в Коджорах — устраивался традиционный бал с почетными приглашенными.

Весь порядок празднества и программа угощения была выработана советом, а Гончаров должен был предуказания эти осуществить. Это осуществление вывело А. П. Тимофееву и меня из себя. Всего было дано до такой степени мало, так нищенски, что получался форменный скандал. Гостям не хватало и скромного угощения, а хору музыки, который был бесплатно прислан начальником штаба, нельзя было дать хотя бы по бутерброду.

Оставив гостей, мы с Тимофеевой бросились искать повсюду, где можно, чего-нибудь для гостей и оркестра. И мы вдруг наткнулись на запас продовольствия, тортов и пр., припрятанный Гончаровым от этого вечера для своей семьи.

Гончаров понял — тем более, что как раз незадолго была уволена и Попова, — что ему нельзя более оставаться. Он заявил сам об уходе.

На его место был назначен подполковник Иван Павлович Баранов, состоявший при наместнике по военно-народному управлению. Это был очень симпатичный и вполне приличный человек, к тому же с хорошими личными средствами. Он не только не интересовался наживой за счет институток, но, наоборот, сам тратил на них свои личные средства. Это назначение было вполне удачным.

Финал

Все сложилось постепенно так, что мое значение в институте слишком возросло, — более чем это отвечало бы нормальному порядку. Я это особенно ясно увидел, когда была назначена новая начальница. На этот раз выбор был сделан самой графиней Воронцовой-Дашковой. Она остановилась на баронессе Анне Николаевне Тизенгаузен, дочери давно и лично известного Воронцовым-Дашковым отца. Поэтому А. Н. Тизенгаузен была под постоянным покровительством графини, и до этого времени она была начальницей заведения св. Нины в Кутаисе, среднего учебного заведения пониженного типа.

Увидев, что А. Н. — властная и самолюбивая женщина, которая захочет иметь свои руки свободными, я понял, что, при моей роли в институте, нам будет трудно поладить. Поэтому я решил уходить. В докладе наместнику через Петерсона я указал, что моя задача, в сущности, завершена, учебная и хозяйственная части стоят на должной высоте, а остальное наладит новая начальница. Поэтому я просил освободить меня от обязанностей по институту.

Воронцовым-Дашковым мне в просьбе было категорически отказано.

Однако мои предчувствия оправдались. А. Н. не обладала ни достаточным тактом, ни достаточным административным опытом, и между нами стали возникать на деловой почве трения. Сватош, почувствовав большую силу Тизенгаузен, перешел полностью на ее сторону.

Без достаточного к тому повода, но, вероятно, учитывая пример с Поповой, А. Н. решила предупредить возможные случайности. Поехала к графине и предъявила ультиматум: или она уйдет с поста, или я должен быть уволен из института.

На другой день Петерсон со сконфуженным видом мне сообщает, что я уволен наместником от должности по институту. Ни предупреждения, ни слова благодарности за двухлетние труды. Это была манера у графа Воронцова-Дашкова расставаться с сотрудниками, хотя он был строг в требовании джентльменства от других.

Мое удаление вызвало немало разговоров в городе и особенно в институте.

Когда я зашел в институт в последний раз, меня окружило плотное кольцо институток старших классов. Они с трудом дали мне уйти, крича:

— До свидания! Приходите к нам!

Дежурная классная дама Аргутинская перегнулась над лестницей, по которой я спускался, и во весь голос крикнула:

— Вовсе не до свиданья, а прощайте!!

При дальнейших встречах Юргенс и Аргутинская теперь от меня стали отворачиваться.

Классная дама Мириманова, выдававшаяся подлипальничеством ко мне, стала так придираться и теснить мою дочь[567] — институтку выпускного класса, что жена вынуждена была ее предупредить:

— Своими придирками вы заставите меня взять дочь из института перед самым окончанием курса. Я это сделаю. Но вместе с тем я поеду к графине Воронцовой-Дашковой и расскажу ей о вашем поведении.

Струсившая Мириманова смягчила придирки.

Служащие разными способами выражали мне свои хорошие чувства. Секретарь совета С. Е. Носков, скромный труженик, часто говорил:

— Всеволод Викторович был очень требователен. Но то, что он требовал, всегда было правильно.

Швейцар Никифор устроил своеобразную демонстрацию. Прислал своего брата с ворохом настрелянной дичи. Брат вошел в кухню, положил подарок и поспешно скрылся раньше, чем прислуга успела нам об этом сказать. Этот жест благодарности был настолько искренен, что у нас не хватило духа отослать Никифору его приношение.

Мне приходилось время от времени посещать — уже в общие приемные часы — свою дочь в институте. Мои приходы вызывали слишком большое к себе внимание и со стороны воспитанниц, и их родителей, и классных дам. Никифор чутко понял, что мне это неприятно. Поэтому, едва я приходил, Никифор поспешно открывал бывшую во входном коридоре библиотеку, приглашал сюда, вместо общего зала, и сюда же вызывал дочь: мы виделись без посторонних глаз.

С институтками дружественные отношения не прекращались до моего отъезда из Тифлиса. Когда какой-либо класс, гуляющий по улицам, встречал меня, дети своими радостными приветствиями нарушали чинный порядок. То же бывало, когда они видели меня в театре из ложи, отсылку которых из казенного театра я в свое время для них наладил.

Вместо меня в институт графиней был избран чиновник особых поручений при наместнике Е. Н. Панов, который только числился, а в институте почти что не бывал.

9. В Сухумском округе

Ярко, весело блещет залив.

Зеленеют прибрежные горы.

Все в огне! Серебрится прилив.

Шиты золотом в волнах узоры.

В них бесценный горит изумруд,

Чешуей ослепляя зеленой.

Всплески волн ни на миг не замрут,

Полон мир их игрой оживленной.

Ив. Тхоржевский

Матросская слободка

Сухумским побережьем, в семидесятых годах, проезжал со своей свитой кавказский наместник великий князь Михаил Николаевич, брат императора Александра II. Край был тогда совсем еще дикий, дорог не было — надо было ехать верхом, — телеграфа также еще не провели. Одна лишь заболоченная местами лесная береговая полоса, о которую плескалось море.

Телеграфа не было, а между тем понадобилось сообщить наместнику о важном для него семейном событии: у него родился сын. Снарядили сухумские власти фелюгу гребной флотилии, подняла матросская команда высокий остроконечный парус — и настигла кортеж великого князя в нескольких верстах к северу от Сухума.

Обрадованный отец объявил, что та земля, на которой матросы сообщили ему радостную весть, предоставляется в дар матросам: здесь должна быть создана рыболовная Матросская слободка[568].

О даре великого князя стало широко известно. Обещание крепко засело в головы. Матросы не переставали об этом напоминать и просили об отводе обещанной им земли. К старослужившим уже гребцам флотилии, которые, собственно, и принесли великому князю весть, прибавлялись все новые и новые матросы, также просившие о земельном здесь наделе.

Между тем, дело затянулось надолго, на три десятка лет — трудно даже объяснить почему: по-видимому, лишь из‐за канцелярской волокиты. Матросы-то ждали, а обещанная им земля тем временем стала захватываться мингрельцами, выходцами из Кутаисской губернии. К морю и рыболовству захватчики — по местной терминологии, нахаловцы — никакого отношения не имели; захваченные же участки обращали в огороды или устраивали на них разные мелкие промышленные предприятия, которые обслуживают город. Местная власть, в лице начальника округа князя Джандиери, поддерживавшего тайком захват округа грузинскими народностями и вытеснение русских, этим захватам не противодействовала.

Когда я принял в свое ведение дела военно-народной канцелярии, подавших прошения кандидатов на отвод им земли в Матросской слободке набралось уже свыше сотни. Матросы просили также и об ограждении их прав на обещанную землю от нахаловцев — мингрельцев. По спискам кандидатов было видно, что не все они представляют тот доброкачественный материал, который было бы желательно пристроить здесь к морскому промыслу; но путем отбора можно было бы выделить достаточное число достойных рыболовов.

Сделал я тогда попытку сдвинуть этот вопрос с мертвой точки. Заинтересовал в этом деле Петерсона и подал доклад Воронцову-Дашкову. Граф нашел, что, раз было дано властью торжественное обещание, оно должно быть исполнено. После этой санкции мы командировали землемеров нашего межевого отдела для разбивки территории Матросской слободки на участки, с проведением улиц, площадей и пр.

Месяца через два после этого я выехал в Сухум — это было летом 1907 года[569], — чтобы проверить ход работ и наладить реализацию этого дела посредством особой комиссии из местных деятелей, которая должна была отсеять кандидатов на землю и довести дело до конца.

Были у меня еще и другие дела и, между прочим, проверка правильности постановки межевых работ. К этому времени наш межевой отдел уже был, как упоминалось, приведен в техническом отношении в надлежащее состояние, и землеустроительные работы в Сухумском округе были начаты на новых основаниях, с производством триангуляции. Две партии землемеров были отправлены для производства триангуляционных работ, и мне надо было проинспектировать эти работы.

Князь Л. Г. Джандиери

Начальник Сухумского округа, князь Леван Георгиевич Джандиери, был видным общественным деятелем. Во всяком случае, на Кавказе он был виднейшим административным деятелем среди грузин, и на него в Тифлисе и в Грузии вообще — автономисты возлагали большие надежды. Правда, он был относительно умным человеком, не лишенным, однако, восточной хитрости. Князь Джандиери был довольно богатый грузинский помещик, а по своей повадке был большой барин и большой хлебосол.

Моя поездка — по чисто техническим вопросам — никаких неприятностей для него навлечь не могла, принести же пользу установлением добрых отношений с начальством — могла. Лукавый хозяин округа это учел и применил ко мне столь широкое гостеприимство, что я просто не знал, как быть…

Он пригласил меня обедать у него в дни пребывания в Сухуме. Я согласился и немедленно телеграммой выписал из Одессы громадную коробку лучших конфект, чтобы поднести их княгине. Но я не предвидел, во что эти обеды выльются. На них перебывал чуть ли не весь должностной Сухум. Быть может, это требовалось провинциальной политикой… Каждый день за стол садилось человек двадцать гостей, и бедной хозяйке, княгине Джандиери, выходившей к обеду в традиционной грузинской черной бархатной шапочке касакрави, с подвязанными длинными черными локонами и с кисейным платком, приходилось нелегко, тем более что ее обеды были роскошными и с обильным возлиянием. Что там значил прибывший с первым пароходом мой ящик с конфектами… Все это было обычным свойством грузинских помещиков — растрачивать на хлебосольство свои имения.

К сожалению, Л. Г. не предвидел будущего и не знал, что года через полтора ему придется убедиться в безрезультатности таких угощений.

Организованная по делу Матросской слободки особая комиссия начала при мне, под председательством князя Джандиери, свои работы, а к осени все материалы, вместе со списком достойных кандидатов, были уже в Тифлисе.

Сухум

Сухум тонет в растительности благодаря льющимся на него с неба и потоку тепла, и потоку влаги. В общем — громадная оранжерея.

Пальмы растут круглый год в грунту — на бульварах, в садах, в домашних садиках. В особенности — веерная пальма хамеропс, что широко разбрасывает свои листы, точно гигантские лапы, поросшие снизу темно-коричневыми волосками.

В садиках при частных домах цветут в грунту пышные розовые и белые олеандры и желтеют густым изобилием плодов апельсинные и лимонные деревья. Громадные раскидистые магнолии свешивают из зелено-глянцевитой листвы большие белые, точно из воска сделанные, чаши-цветы.

А розы — пышные сухумские розы… Что ни розарий — настоящий ковер!

Во всем параде сухумская растительность — в садах богатых любителей-садоводов, что расположились за городом. Вот уж поистине ботанические сады! Сюда иной раз собрано, как кажется, самое красивое, самое декоративное из того, что растет во всех уголках мира. Гуляя по аллеям, видишь себя то в Австралии, то в Китае, то в Бразилии… Все эти экзотические растения находят себе гостеприимный приют в тепличном сухумском климате, и они действительно чувствуют себя, как дома.

Недаром венцом из вилл окружил себя по холмам Сухум. А вид с этих холмов…

И красиво же отсюда море! Беспредельно тянется его серебристая ширь, отражая небесную синеву. А то вдруг начнет щеголять разными цветами. Посинеет, или даже темно-фиолетовым станет. А потом — успокоится, порозовеет, сливаясь с небом в розово-фиолетовой дали.

Вечереет.

Вспыхивают в Сухуме электрические фонари и светлым кольцом опоясывают набережную. Замелькали яркие светильники и по холмам.

Бульвар, набережная — полны народу. Гремит полковой оркестр. По аллеям снуют и прибывшая сюда с севера публика, ищущая в этом мягком климате исцеления от легочных заболеваний, и местные щеголи, и щеголихи, и деловые сухумцы, оторвавшиеся от дневных забот, и абхазцы и мингрельцы в своих черкесках, с блеском серебра на гозырях и кинжалах.

Пестрая, веселая, по-южному говорливая толпа!

Выходящие на набережную кофейни переполнены. Скромные помещения, неприхотливая обстановка, но зато какое кофе! Настоящее турецкое. Сидящие здесь турки понадевали новые алые фески. Скрестили ноги и медленно, молча, пьют свое кофе. Целыми часами сидят здесь, сменяя чашку кофе на душистый кальян. Из-за клубов табачного дыма безмолвно созерцают развертывающуюся перед ними панораму моря, блещущую иллюминационными огнями судов, и небо, также не отстающее в блеске своих огней.

Армяне и мингрельцы соединяют приятное с полезным. Свои чашки кофе пьют среди игры в нарды (игра, напоминающая шашки; на доску бросаются кости) или в шашки. Они — шумнее: не прочь за кофе и торговыми делишками заняться.

Толпятся пассажиры, съехавшие со стоящего на рейде парохода, около фруктовых лавочек, которым есть чем похвастать. Хотя бы горы розовых громадных персиков… Это — гордость сухумского побережья, здешние персики. Крупные и такие сочные, что почти буквально тают во рту. Надо их откусывать, а не ломать, и притом наклонившись. А не то — персиковым соком себе платье зальешь.

Железная пристань, тонкая, как будто хрупкая, — также переполнена. Одни толпятся, чтобы посмотреть, кто из Сухума уезжает, а кто сюда прибыл. Но здесь и те, кому тяжело дышать сухумским воздухом, наполненным влагой. Они уходят на самый край пристани и отсюда вдыхают свежий морской воздух.

А у пристани неустанно снуют лодки — к пароходу и от него.

Трапеция

Один из самых заметных лиц, живших тогда в Сухуме, был известный профессор Московского университета А. А. Остроумов. В Москве, на медицинском факультете, он считался большим научным авторитетом, но вместе с тем и большим генералом. В последние годы Остроумов полюбил Сухум и горячо рекламировал его в качестве лечебной станции. Этим он оказал немалую пользу городу, и здесь его высоко ценили. А. А. был в Сухуме видным и авторитетным лицом.

У него была здесь собственная дача, двухэтажный красивый белый дом, на холме, на краю Сухума, утопающий в зелени. Остроумов был любитель садовод.

А. А. обратил мое внимание на участок, называемый Трапецией, и повел его показывать.

Мы шли аллеями, которые с легким подъемом ведут на Трапецию. Они обрамлены растениями, посаженными, по частной инициативе, тем же Остроумовым. Вершина холма — собственно Трапеция — небольшое плато, около десятка десятин.

— Этот участок — собственность военно-инженерного ведомства. Зачем он ему — никто не знает! Ведомство и само не пользуется Трапецией и другим не дает.

Участок был совсем пустой. Прежде, говорили сухумцы, он служил военным стрельбищем. Теперь стрелять здесь нельзя: кругом виллы и жилища. Иногда, впрочем, здесь устраивались на лето, в легких дачных помещениях, семьи военнослужащих.

— На Трапецию, — говорил Остроумов, — давно уже претендует город. Смотрите, какой дивный отсюда вид! Город хочет разбить здесь парк. Да отчасти — смотрите — здесь уже и сделаны насаждения. Доступ сюда легок, воздух прекрасный. Сколько пользы в гигиеническом отношении принесло бы, если б этим участком владел город. А теперь — ни то ни се!

Ко мне после этого явился заместитель городского головы Е. Ф. Корчиц, племянник профессора Остроумова. Он, по поручению городской управы, опять много говорил о Трапеции, а под конец спросил, встретит ли с моей стороны поддержку, если город поднимет вопрос об обмене Трапеции на какую-либо другую землю, из числа принадлежащих городу, которая лучше служила бы военным целям — для стрельбища или для чего им понадобится.

Находя, что подобный обмен был бы в общих интересах, я обещал посильно поддержать это ходатайство. Об этом тотчас же стало в Сухуме известно, должно быть разболтали сам Корчиц и другие городские деятели. Представитель военно-инженерного ведомства поспешил сообщить об этом по начальству в Тифлис. Когда город возбудил свое ходатайство, военно-инженерное ведомство приняло свои контрмеры[570].

Гудауты

Было у меня еще дело и в Гудаутах.

Это — хорошенький городок, центр современной Абхазии, в нескольких десятках верст к северу от Сухума. Расположен в подковообразной бухте. К северу от Гудаут лежит мыс Пицунда, поросший корабельным хвойным лесом. В древности в Пицунде была греческая колония Питиус, которая одновременно служила и местом ссылки. Сюда, между прочим, был сослан и Иоанн Златоуст, но он умер на пути в Пицунду. В 550 году Юстиниан Великий построил здесь храм, который и сейчас виден с моря, белея между деревьями пицундского леса. Храм пострадал при турецком владычестве, но затем был реставрирован. Эти места на памяти истории не раз переходили из рук в руки.

Гудауты хлопотали о своем расширении и нарезали с северной стороны новую часть города. Предполагалось раздавать эти нарезанные участки для застройки на относительно льготных условиях, с постепенной выплатой, — в видах развития курорта. Много лиц уже подали заявления об отводе им намеченных участков. Все эти вопросы подлежали разрешению нашей военно-народной канцелярии, а потому я хотел лично ознакомиться с этим делом на месте.

Мы приехали в Гудауты на пароходе вместе с помощником начальника округа подполковником Платоном Николаевичем Зенченко, который сопровождал меня при разъездах по округу. На следующее утро вместе с представителями местечкового управления осматривали весь район, намеченный для разбивки нового городка.

Еще в это пребывание в Гудаутах мне бросился в глаза красивый кирпичный двухэтажный дом, стоящий несколько в стороне от Гудаут, к югу. Этот дом принадлежал местному богатому абхазскому дворянину Мурзакану Лакербаю. По поводу обстоятельств, сопровождавших его постройку, в дальнейшем еще придется говорить.

Новый Афон

Едва ли не наибольшей достопримечательностью Сухумского округа являлся тогда знаменитый монастырь Новый Афон.

— Пароходом, — убеждал меня П. Н. Зенченко, — вам туда ехать не годится! Монастырь администрации всегда предоставляет свой экипаж. Позвольте, я дам им знать о вашем приезде. Иначе — для них будет обида…

— Ну что же… Если уж так принято.

Новый Афон, расположенный почти ровно на полпути между Гудаутами и Сухумом, с моря был мне давно знаком. Сколько раз перед этим при поездках между Одессой и Батумом любовался я картиной этого замечательного культурного уголка. Среди диких гор и грозных ущелий, что сумрачно отражаются в расстилающемся у их подножья лазурном море, монастырь выглядит настоящим чудом. В этой мирной обители искало покоя и отрешения от мирской суеты — или, в некоторой части, делало вид, что этого искало — около восьмисот монахов.

Новый Афон — родной сын знаменитого Афона, святой горы, смотрящейся в теплое Эгейское море. Русский Пантелеймонский монастырь на Афоне создал свое отделение здесь, — при устье речки Псыртcхи — в совершенно сначала пустынной местности, где находились только лишь развалины древнего храма. Новый Афон посвящен памяти апостола Симона Канонита, который, вместе с апостолом Андреем Первозванным, проповедовал на этих берегах христианство и был здесь замучен.

Склон монастырской горы, обращенный к морю, покрыт рядом двухэтажных белых домов, окружающих расположенные внутри храмы. Среди дикости и относительного безлюдья побережья это скопление белых строений, внезапно открывающееся глазам плывущего по морю, радует своей приветливостью взор.

А пониже белых монастырских зданий, из‐за которых выглядывают высокие купола церквей, выросла целая масличная роща. Круглые деревца слив заполнили травянистый склон горы. Они воспроизведены на миллионах литографских картин новоафонской обители, которые разошлись в ту пору по всей широкой православной Руси. Картины с видом прославленного монастыря, под которым разбросаны круглые деревья олив, можно было встретить и в избах поморов, на берегах студеного Ледовитого океана, и в землянках золотоискателей в дикой тайге Сибири.

Когда, бывало, загрохочет якорной цепью пароход, подойдя к новоафонской обители, от берега уже плывут к нему лодки. И так странно видеть на лодках с веслами не людей в матросских рубахах, с широкими отложными воротниками, а гребцов в черных монашеских одеяниях, с длинными волосами и в остроконечных иноческих шапках.

Бойкий черноволосый монах, агент пароходства, возится с грузовыми документами и обменивается шутками с помощником капитана, следящим за выгрузкой. Лебедка спускает тюки из пароходного трюма в широконосую фелюгу. Молодые монастырские послушники подхватывают подаваемые на цепи тюки, ящики и бочонки.

Четыре афонских монаха прибыли сюда, еще в 1876 году, из Пантелеймонского монастыря. Но долгим веком и кипучей деятельностью выделился лишь один — отец Иерон. Ему пришлось долгое время быть и игуменом монастыря. Архимандрит Иерон умер не так давно[571]. Почти все, что создано на Новом Афоне, создано именно им.

Удивительный самородок, необыкновенно талантливый организатор! Не поставила его судьба на правильное место. Ему бы министром большого государства быть. Сколько бы он принес пользы своим организаторским дарованием! Но слишком молодым скрылся он от мира за монастырскими стенами, да так и остался там навсегда.

Долгий ряд лет твердой рукой управлял Иерон громадной обителью и управлял с полной честью. Монастырская братия, состоящая из довольно разношерстных людей, почитала своего духовного вождя и преклонялась перед его личным авторитетом. А он держал в руках монахов, проводя строгий монастырский режим, что принес он со старого Афона.

Пришлось испытать и ему невзгоды. Едва прошел год после основания монастыря, как вспыхнула Русско-турецкая война 1877–1878 годов. Абхазцы, среди которых воздвигнут был монастырь, восстали против русских и уничтожили обитель. Иерону и малочисленной тогда еще братии пришлось бежать, спасаясь от этих фанатиков — полумусульман, полуязычников.

Но кончилась военная невзгода, и монастырь возродился.

Помимо организаторских способностей архимандрит Иерон оказался еще талантливым самоучкой-архитектором. Все многочисленные здания монастыря, все его храмы сооружены самим Иероном и по его проектам.

Так постепенно и покрылась святая гора высокими домами с кельями для братии, трапезными для служения грешной плоти, храмами для спасения души, гостиницами для приема богомольцев, служебными постройками для разных нужд обители.

Доживая свой век, Иерон мог бы спокойно жить в своих покоях, расположенных посреди зданий монастырского фасада, с домашней церковкою в его покоях. Отсюда развертывается радующая душу панорама широкого моря, то мятущегося, точно человеческая душа, то блещущего зеркальною гладью. Жить бы спокойно, да Богу молиться.

Но не мог этого Иерон. До самого конца лет своих, далеко уже на восьмом десятке, все еще заботился он об улучшении и усовершенствовании монастыря, которому посвятил всю жизнь.

И помиловал его Бог: не дал дожить — только немного не дал — до большевизма и до разрушения всего, чем жил старец.

Высоко чтили «батюшку» Иерона и богомольцы, серыми крестьянскими толпами стекавшиеся в монастырь. Встречали они от него и духовное утешение и добрый житейский практический совет.

На другое утро у подъезда стояла уже дорожная коляска, запряженная парой крепких вороных. На козлах сидел послушник в монашеском одеянии. Возле поджидали два верховых казака-кубанца, посланные для конвоирования из стоявшей в монастыре казачьей сотни.

Пока кони быстро мчали нас по живописной дороге вдоль побережья, П. Н. Зенченко рассказывал о монастырских нравах, о деятелях обители, образе их жизни и пр. Хорошо всех их знающий, П. Н. особенно много говорил о гостиннике отце Илье, с которым мне по преимуществу предстояло иметь дело.

Заведующий гостиницей — отец гостинник — важное в монастыре лицо, обязанное проявлять тонкие дипломатические таланты.

Надо понимать, как кого принять. Иного можно в общей комнате с другими поместить, а другому надо почет оказать, который может стать монастырю же на пользу — отдельный номер ему отвести, да еще, может быть, и получше его выбрать. Ибо «звезда от звезды разнствует во славе»[572]. Иных богомольцев надо на ночную церковную службу поднять — пусть, мол, восчувствуют, что они не где-нибудь, а в святой обители, где надлежит усердно молиться, как следует! А других лучше не трогать: пусть себе поспят, в свое удовольствие в обители поживут…

Есть богомольцы, которых на монастырском суровом столе держать надо, как всю монашескую братию. Иных же надо и получше угостить.

И, когда уезжает богомолец, тоже надо знать, как кого проводить, чтобы побольше от него монастырю пользы было, да чтобы на монастырь пожертвовал, как только он в силах.

Все это тонко должен понимать отец гостинник. И только в редких случаях сомнений надо за указанием к отцу игумену сбегать — как уж он поступить благословит…

— Ну, а наш гостинник, отец Илья, — воскликнул Зенченко, — это уж поистине раб лукавый!

Послушник, сидевший до сих пор скромно на козлах и прислушавшийся к нашему разговору, при этих словах прыснул.

Подъезжаем. Начинаются огороды, монастырские службы, целый городок, в котором копошатся и монашеские подрясники, и ситцевые рубахи мирян.

Останавливаемся у длинного двухэтажного дома, у самого берега. Неподалеку пристань, около нее на воде лодки с монахами на веслах.

Поблизости — развалины старинной генуэзской башни, былой крепостцы.

Этот двухэтажный дом и есть гостиница для избранных, «настоящих» богомольцев, то есть таких, от которых может быть польза монастырю. А к нему примыкают дома-гостиницы попроще, для богомольцев, которые только Богу молятся, а пользы от них мало.

Все это — область, где властвует отец гостинник.

А вот и он сам! На крыльце нас встречает упитанный монах, рыжий, с небольшой клочковатой бородкой. Сквозь очки пытливо светятся лукаво-приветливые глаза.

— Вот, отец Илья, гостя я вам привез!

— Спасибо, Платон Николаевич, большое вам спасибо! Пожалуйте, Всеволод Викторович, все поджидаем вас. С самого утра! Уж и рады мы вашему посещению!

Смотрите… А я-то и не думал, что мое посещение для монахов радость…

— Вот для вас помещение-с! Номер первый, самый у нас лучший. Только для особо почетных гостей-с!

Рыжий монах ведет меня в большую, очень чистую комнату, с двумя окнами. Из них — прекрасный вид на море. Здесь две постели, но о. Илья уводит Зенченко.

— И для вас, глубокоуважаемый, номерок приготовлен. Особый-с!

— Я бы хотел, отец Илья, навестить отца настоятеля.

— Как же-с, как же-с! Уж это непременно! А сначала извольте закусить, не побрезгуйте нашей скромной монастырской трапезой. Чем, значит, Бог послал-с! Тем временем вам и лошадок подадут-с.

Трапеза приготовлена в столовой гостиницы. Стол с чистой скатертью, все, как следует, сервировано. Обильно, вкусно, но подано лишь постное, а запивать предлагают кваском.

О. Илья испытующе всматривается в меня, наблюдает, как и что я ем, нащупывает вопросами мою религиозность. По-видимому, быстро разгадывает, какой со мной тон взять.

— Мы уж лучше, Всеволод Викторович, вам к ужину скоромненького приготовим. А то аппетит на нашу постную пищу у вас неважный!

— Скоромное? Да разве оно у вас бывает?

Улыбается «раб лукавый».

— Да уж у отца наместника поищем. Поросятки у него должны водиться. Пошлю, чтобы принесли!

Сам следит, каков эффект его слов…

Зенченко спрашивает:

— А как, отец Илья, у вас нынче насчет богомольцев? Много ли?

Горестный вздох.

— Ох, не такие теперь времена! Какие уж теперь богомольцы. Все только «максим горький» пошел!

— Что-о?..

— Так мы их прозвали! Это — которые приходят, чтобы только поесть на монастырский счет. Ну, да у нас с ними порядок определенный. Принимаем, кормим их три дня. А там — как угодно: либо на работу для монастыря пожалуйте, либо живым махом на пароход свезем! Небось, проезжая, этих самых максимов горьких на огородах заметили-с?

О. Илья опять вздохнул.

— А вот настоящих, от которых польза монастырю, почти что и нет!

— Какой у вас, отец Илья, порядок жизни? Утром, должно быть, все в церковь?

— Это уж так полагается! Рано всех будим. Пожалуйте помолиться!

Глаза под очками сузились в щелку:

— Ну, да уж вас мы беспокоить не станем. Поспите хорошо, отдохните с дороги… А вот и лошадки нам поданы!

Архимандрит Иерон

Линейка, запряженная парой крупных орловских вороных, легко повезла нас по извилистой дороге к главному монастырскому дому.

Прошли блещущими своей чистотой коридорами во второй этаж. Здесь, на самой средине здания, обращенного фасадом к морю, имел свое помещение игумен.

Сразу почувствовался тот авторитет и уважение, которыми пользовался этот удивительный старец. О. Илья как-то завял и незаметно стушевался. Монах, бывший в коридоре, подвел меня к дверям и произнес:

— Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе, Сыне Божий, помилуй нас!

Тихо отозвалось:

— Аминь.

Монах открыл дверь и с низкими поклонами удалился.

Навстречу шел худой, совсем седой старец, роста чуть повыше среднего. Из-под нависших седых бровей приветливо смотрят умные, точно проникающие во внутрь собеседника глаза.

Приняв благословение, я назвал себя.

— Пожалуйте, милости прошу! Мы ведь ждем вас.

Сели у стола, завязалась беседа. Я предполагал пробыть у игумена минут десять, а незаметно прошел целый час. Старик рассказывал историю создания монастыря и о том, как он строил здание за зданием.

— Как, отец архимандрит, средства вам удавалось добывать?

Иерон засмеялся.

— Я всегда приступаю к постройке без средств. И всегда нам Бог помогает! Только начнем строить, подъедет какой-нибудь богомолец, из богатых. Смотришь — и пожертвует монастырю крупную сумму. Мы строим дальше. А там еще пожертвуют, и еще… Много — спасибо им — московские купцы нам помогают!

Он задумался.

— А вот я вам покажу, что теперь надумал сделать. Посмотрите-ка!

Архимандрит достал несколько рекламных чертежей одной из заграничных фирм, которая предлагала строить канатное сообщение, для передачи люлек с грузами.

— Есть у нас здесь часовенка, очень высоко, на Иверской горе. Сообщение у нас с ней больно плохое. Иногда по несколько дней его и вовсе не бывает. Вы непременно побывайте там, посмотрите! Там — старые генуэзские развалины… Так вот я хочу туда такой канат протянуть, чтобы сообщение с часовней поддерживать. Благословит Бог — сделаю!

Мы разговорились об Абхазии и об отношении к монастырю местного населения.

— Что ж, жаловаться нельзя! Мы живем с ними в мире. Да и стараемся для них. Посетите, если время будет, нашу школу. В ней мы обучаем двадцать абхазских мальчиков и двадцать девочек.

Да вот я вам книжку об Абхазии дам! Это издание нашего монастыря. А, кроме того, позвольте благословить вас иконой.

Иерон прошел в опочивальню, вынес оттуда прекрасный образ, отделанный филигранной разноцветной ризой, какими славился фабрикант Овчинников.

Я приложился. Икона лежала на столе.

О. Иерон вывел разговор о Тифлисе, стал расспрашивать о Воронцове-Дашкове.

Когда я поднялся, чтобы проститься, Иерон ласково взял мою руку:

— А я вас вот о чем попрошу. Порадейте вы для монастыря! Есть у нас рыбные промыслы, в устье Куры. Без них монастырь никак существовать не может — рыбы у нас нет… Я вот теперь и прошу о предоставлении их нам в аренду на девяносто девять лет. Так уж упросите вы графа Воронцова-Дашкова… Пусть бы разрешил…

Я невольно улыбнулся. Вот, значит, почему мне в монастыре так «рады», почему принимают по «первому номеру».

Я обещал доложить об этом наместнику. Практический выпад все же не ослабил громадного впечатления, произведенного этим энергичным русским созидателем. Ему в ту пору было уже 74 года, а Иерон оставался полон энергии, бодр и занимался новыми проектами.

В монастыре

Внизу меня заждался Зенченко с группой монахов. Они повели нас показывать храмы, трапезную для братии и другие достопримечательности монастыря.

Вернулись в гостиницу. У меня на столе — подаренная Иероном книга об Абхазии и та самая икона, к которой я прикладывался у игумена. По своей неопытности в подобных случаях я не ожидал, что «благословить» — означает и подарить в собственность столь ценную икону.

О. Илья пришел звать потрапезовать. К нам присоединился командир стоящей здесь казачьей сотни. Мы, четверо, уселись за стол; в роли хозяйки воссел, во главе стола, о. Илья. Блюда подавали послушники. Меню заметно изменилось: постное почти совсем исчезло, появились консервы, квас был заменен вином.

Гвоздем трапезы был румяный поросенок, шкурка которого так аппетитно похрустывала.

— Ну-ка, отче, — обратился, выпивая стакан вина, к гостиннику Зенченко, — попробуйте и вы этой рыбки!

О. Илья покосился на поросенка. Потом перевел глаза на послушника, который навострил уши… Чуть заметно вздохнул, но ответил, смеясь:

— Нет, эта рыбка не для нас!

— Э, полноте, отец Илья. Ну, обратись порося в карася! Теперь, валяйте!

— Искушение! Не могу… нельзя.

— Послушников стесняется! — сказал вполголоса Зенченко. — А то бы захрустела у него свинка на зубах.

О. Илья загадочно улыбался.

Но от вина монах не отказывался и не отставал от других.

После трапезы пошли погулять. Узкое ущелье Псыртсхи ведет к часовне Симона Зилота[573]. Густо все здесь заросло, чувствуется сырость, особенно у пещеры святого. Но дорожки расчищены, для устающих поставлены скамейки.

Речка запружена и спадает широкой стеклянной струей водопада.

— Здесь настоятель наш хочет освещение устроить.

— Вы посоветуйте, отец Илья, под водяной струей разноцветные лампочки электрические поставить. Очень эффектно будет!

— Доложим, доложим вашу мысль отцу настоятелю! Может быть, и благословит.

Пошли по монастырским угодьям.

Громадные площади покрыты виноградниками. Свое вино выдавливается для монастыря. Огороды широко раскинулись. А поля… Ведь у монастыря свыше шести тысяч десятин; все можно устроить.

Свои пчельники. И мед есть, и воск на свечи тоже.

Наверху, на горе, лес. Паровоз подвозит вагончики с дровами на край горы. Отсюда они уже сами скатываются по горному склону. Их подбирают и по узкоколейкам развозят, как и другие грузы, по обширной монастырской площади.

А мастерские всякого рода, а мельница водяная… Всего и не перечтешь!

Цветущее, богатейшее имение! Другого такого на кавказских берегах нигде не встретишь.

Хороший хозяин — батюшка Иерон!

Ни ночью, ни утром к богослужению меня не звали. Да и вообще за два дня жизни в монастыре ни разу не позвали Богу молиться.

На другое утро отправились в монастырские сады и цветники.

Отец Тиверий, одноглазый монах, черный с проседью, с умным, интеллигентным лицом, является в монастыре отцом-садовником.

Кем был он «в мире» и какая тайна заставила его оттуда уйти, посторонним неизвестно. Но живется здесь Тиверию неплохо, в домике садовника, среди монастырских садов и цветников.

Есть ему на чем свое искусство выявить. Много декоративных растений, цветов. Пальмы раскидали по сторонам свои листы. Стройные кипарисы горделиво возносятся вверх. А агавы! Их привыкли видеть кустиками в цветочных горшках или кадках, откуда они выставляют свои острые, с иголками листы. А здесь это — громадные кусты, выше роста человеческого, с толстыми, мясистыми листьями. Целая роща агав — точно в Африку куда попадаешь.

Гордостью отца Тиверия служат все же апельсинная и лимонная рощи. Широко раскинули апельсинные деревья свои ветви. И клонятся они к земле под тяжестью красно-золотистых шариков. Рослые лимонные деревья доверху разукрашены желтыми плодами, точно гигантские елки украшениями.

Любовно оглядывает одним глазом отец-садовник свое царство и подпирает жердями чересчур отягощенные ветви апельсинного дерева.

Мы собрались к часовне на Иверскую гору. О. Тиверий присоединился к нам. Он же позаботился о провианте — у него оказался запас консервов, и не только постных, но и скоромных. О. Тиверий — человек без лишних предрассудков и сам, вместе с нами, лакомился скоромными консервами.

Длинная узкая и крутая дорога извилистыми зигзагами поднимается на Иверскую гору. Богомольцы взбираются на нее пешком. Это очень трудно, и для богомольцев путь к часовне — настоящий подвиг благочестия.

Мы не проявили богомольческого усердия и поехали в гору верхом, на казачьих лошадях, предоставленных нам командиром сотни. Подобрав монашеское одеяние, взобрался на коня и отец Тиверий.

На вершине горы — остатки генуэзской крепостцы. Старые, солидные стены… Зачем только она здесь понадобилась? Возле них — скромный скит с часовней. Здесь живут несколько монахов. Подолгу живут — месяцами.

Трудная, тяжелая жизнь. Настоящий подвиг. Главное — воды свежей нет. Пищу готовят себе монахи из подвозимых продуктов. А для воды здесь устроен цементированный резервуар, который заполняется дождевой водой.

Застаивается эта вода и зеленеет. Запах от нее тяжелый. Пить ее можно разве только в крайности, если другой нет. Монахи гостеприимно вскипятили нам из нее самоварчик. Но у меня не хватило мужества попробовать этого чаю. Сослался на то, что пью только вино, которое так кстати привез на гору любезный о. Тиверий.

Не от такого ли питания у живущих здесь монахов лица — точно восковые, совсем зеленые?

Сюда-то и хотел о. Иерон провести канатную дорогу — продовольствие скитникам доставлять. Посетив снова, через полтора года, монастырь, я спрашивал архимандрита, как обстоит дело с канатной дорогой.

Иерон вздохнул.

— Не благословил Господь! Не вышло, к сожалению, это дело. Обещала на него прислать нам деньги богомолка одна благочестивая, купчиха московская. А, как в Москву приехала, ничего нам не прислала.

И вид же открывается с Иверской горы… Что-то волшебное!

Близ часовни есть ниша, в которой сложена грудка черепов и человеческих костей. Над ними надпись висит поучительная, как на старом Афоне: «Мы были такими, как вы! Вы будете такими, как мы!»

Перед выездом я внес отцу казначею свою лепту на монастырь.

Поручив передать свои приветствия, чтобы его вторично не беспокоить, отцу Иерону, я садился в коляску, чтобы ехать с Зенченко на монастырских лошадях в Сухум, когда в последний момент снова появился отец Илья:

— Позвольте, Всеволод Викторович, возвратить вам деньги, что вы пожертвовали монастырю.

— Что вы, что вы, отец Илья? На каком основании?

— Отец настоятель хотел бы, чтобы вы их потратили на свою семью. Не позволил брать от вас. Уж, извините, извольте принять обратно!

Все мои протесты разбились об упорство отца гостинника и о ссылку на настойчивое желание игумена.

А в коляску, к моим ногам, послушник положил корзину, наполненную лимонами и прикрытую лимонными листьями.

— Это что, отец Илья?

— От монастыря гостинец вашей семье. Уж не обессудьте, отвезите! Лимончики ведь собственных садов.

Очемчиры

Вздрагивая легкой дрожью от ударов винта, пароход шел от Сухума на юг, в Очемчиры. Здесь была назначена моя встреча с партиями землемеров.

Море было совершенно пустынно. Стемнело. У гарнизона, близ устья реки Кодора, клубилась туманная мгла. На далеком берегу изредка мелькал огонек затерянной в лесу одинокой усадьбы.

В такой обстановке, года полтора назад, когда революция еще не улеглась, был здесь ограблен этот самый пароход — «Цесаревич Георгий». Шайка мингрельцев поодиночке села в Сухуме, точно отдельные пассажиры. А в море вдруг, вытащив оружие, овладела пароходом. Не позволила дать сигнал тревоги ракетой или выстрелами, ограбила, что было можно. И, приказав спустить шлюпки, съехала с награбленным на пустынный здесь берег. Пока с ограбленного парохода успели дать знать властям — ведь радио тогда еще не было, — и пока полицейская команда и военные отряды бросились в погоню за грабителями, их и след простыл. Вероятно, скрылись в Кутаисскую губернию.

Замелькали редкие огоньки городка. Вышедшая к пароходу фелюга гребной флотилии забрала нас и, ныряя в разыгравшейся зыби, доставила нас с Зенченко в дом начальника Кодорского участка, где был нам приготовлен ночлег.

Начальник участка, пожилой грузин, перестарался: собрал на мою постель — в летнее время — все перины, которые были в доме. Но позабыл освободить их и самое ложе от обильного населения клопов.

Землемеры порадовали успешным ходом триангуляции. Ею руководил подполковник Масловский, бывший военный топограф, опытный и знающий работник.

Очемчиры — небольшое местечко из ряда правильных кварталов; население — абхазцы, мингрельцы, турки и горсточка русских. Сбоку к местечку примыкает болото — очаг малярии. Рейд почти совсем пуст, только болтаются на якорях несколько турецких фелюг да три двухмачтовых турецких же парусных судна. Турки, прекрасные моряки, обслуживают почти весь каботаж кавказского побережья; они же — главные здесь рыболовы.

Захотелось мне искупаться. Начальник участка этого не советовал: прибой был слишком сильный. Все же я пошел. Волны были велики, купаться оказалось опасно, я вскоре вышел из воды. Замечаю, что под соседним кустом сидит на корточках, прячась от меня, полицейский стражник. Очевидно, командирован заботливым начальством, чтобы помочь мне, если б случилось несчастье.

Через год в официозе кавказского наместника «Кавказе» появилось утвержденное наместником постановление жителей Очемчир о наименовании четырех главных улиц местечка:

Первая улица, ближайшая к берегу, была названа Воронцово-Дашковской. Три следующие улицы, ей параллельные, в порядке постепенного отдаления от берега, получили наименования: Петерсоновская, Стратоновская и Джандиеровская. Ясно, что постановление было подсказано местным начальством, чтобы подслужиться и тифлисскому, и сухумскому начальству.

Курьезно, что это наименование каких-то очемчирских улиц вызвало зависть среди камарильи наместника. Я слышал от них заявления:

— Мы тоже хотим, чтобы и нашими именами были названы какие-нибудь улицы.

Они-то при чем здесь!

Ревизуя через год Сухумский округ, я побывал в Очемчирах и поинтересовался улицей своего имени. Оказалось, что никто из встречных ни о моей, ни об остальных названных по именам начальства улицах ничего не знает. Постановление о наименовании осталось чисто бумажным, но в жизнь проведено не было.

Смеясь, я рассказал об этом начальнику участка.

Как мне говорили, после этого на улицах появились дощечки с их названиями. Занятно, что осталось от этих названий при большевизме и после огрузинивания округа…

Даяние

Провожаемый должностными лицами, я садился в Сухуме на пароход. Из магоны[574] на него грузят четыре кадки с заделанными в доски и рогожки пальмами хамеропс.

Подходит и. д. городского головы Корчиц:

— Это для вас, Всеволод Викторович!

— Для ме-ня? Но я вовсе об этом не просил!

— Ну, да… Но вы сказали, что вам сухумские пальмы нравятся. Их вам город и посылает из своих оранжерей.

— Напрасно вы это сделали. Скажите же, сколько я должен заплатить за них?

— Что вы! Помилуйте! Ведь это городские…

— В таком случае я их не приму. Велите их уносить обратно на магону!

— Ради Бога! Всеволод Викторович! В какое же положение вы нас поставите. Мы вам счет вышлем вслед. Непременно!

— Смотрите же. Исполните это!

Пальмы в Тифлис я привез, но счета не получил. Написал один раз в городскую управу, другой… Ответа не последовало.

Тогда я перевел крупную сумму на имя проф. А. А. Остроумова и попросил его лично расплатиться за меня с городскими оранжереями.

Он вскоре уведомил меня об исполнении поручения, хотя при этом и упрекнул, что я придал значение «такой мелочи».

В Тифлисе

По результатам своей поездки я подал на усмотрение наместника ряд докладов. Последствия по докладам получились разные.

Дело о расширении городской территории Гудаут прошло благополучно. В последующие годы я с удовольствием видел по делам канцелярии, а также и лично наблюдал с парохода, при поездках на свою дачу, как развивается и застраивается эта часть города.

Дела об отводе городу Сухуму Трапеции и об организации Матросской слободки наместник передал на предварительное рассмотрение своего совета.

Здесь почувствовалось что-то неблагополучное. Признак был красноречивый: Петерсон, раньше соглашавшийся с моим докладом и представивший его Воронцову-Дашкову, в тот момент, когда надо было подписать записки, вносившиеся в совет, неожиданно от этого уклонился:

— Подпишите их вы за меня, Всеволод Викторович!

А когда было назначено их рассмотрение в совете, Петерсон под каким-то предлогом отказался участвовать в заседании и поручил мне заменять директора канцелярии.

Позже это объяснилось. На Воронцова-Дашкова было оказано влияние против моих докладов, и его взгляд изменился. Петерсон, который раньше был со мною солидарен, не хотел, чтобы им подписанные записки потерпели неудачу, и предоставил это мне.

Действительно, оба дела потерпели в совете полное фиаско, а я, при голосовании, остался один против всех.

Что же произошло? Ведь раньше и граф, и Петерсон были со мною солидарны.

В отношении уступки городу Сухуму Трапеции дело было ясно. Мой проект задевал интересы весьма могущественного в то время военного ведомства. Начальник военно-инженерного управления генерал Порошин убедил графа и доказывал это в совете наместника, что, в случае уступки Трапеции, войскам негде будет упражняться в стрельбе. Но влияло не столько это, сколько отражалась общая тогда враждебная тенденция бюрократии к городским самоуправлениям, как к очагам либеральной общественности. На городские самоуправления в эту эпоху, следовавшую почти тотчас после первой революции, смотрели, как на внутреннего врага, которого, в чем можно, следовало ущемить. Предупредительность к интересам города сочувствия не встречала.

По поводу же Матросской слободки дело было сложнее. Что-то вдруг повлияло на Воронцова-Дашкова. Можно было, однако, догадаться, в чем дело. Устройство этой слободки шло вразрез с тактикой огрузинивания округа, которую проводил князь Джандиери, потому что понадобилось бы выселять захватчиков мингрельцев, занявших лучшие из предназначавшихся матросам земель. Воинствующие грузинские политики прибегли к помощи грузинских княгинь, тершихся в гостиной графини Воронцовой-Дашковой. Было достаточно повлиять на графиню, а она заставляла мужа поступать по-своему. Воронцов-Дашков, при таких условиях, вдруг перестал находить, что, если дано было торжественное обещание, его надо исполнить.

Это было несомненной ошибкой. Одним из моих аргументов в пользу создания слободки было выставлено то, что сейчас все сообщение по побережью, при отсутствии береговых дорог, поддерживается только каботажем турок. Между тем, всегда возможна война с Турцией. В этом случае значительная часть побережья, с уходом турок, вовсе останется без сообщения. Если это имело мало значения в прежние войны с Турцией, когда эти берега не были заселены, то иное дело теперь, когда создалось много береговых поселений. Устройство Матросской слободки, на которой поселилась бы сотня-другая опытных местных матросов, могла бы содействовать развитию русского мореходного промысла.

Через семь лет все это полностью оправдалось. Вспыхнула Великая война, с участием Турции. Край остался без побережного сообщения, и, несомненно, это принесло немало вреда.

Матросская слободка была окончательно провалена[575]. Потом мне бывало очень неприятно встречаться с сухумскими матросами, которые знали, что я защищаю их интересы. При моих частых поездках в Новороссийск, если только кто-либо из них замечал меня на пароходе, ко мне они поднимались и снова просили поддержать их дело об отводе давно ожидаемых участков. Что мог я им сказать? Не объяснять же правду о тайных дворцовых воздействиях.

Поддерживал я и ходатайство новоафонского монастыря в отношении рыболовных участков в устье Куры. Желание Иерона было удовлетворено, но только частично: аренда была предоставлена монастырю не на девяносто девять, а на двенадцать лет.

С монастырскими делами пришлось сталкиваться и дальше. Какой-то предприимчивый мингрелец устроил развеселый духан в полуверсте с юга от границы монастырской усадьбы. Соблазн, вносимый духаном, был достаточно велик, и Иерон просил содействия администрации, чтобы богомольцы не имели повода, вместо благочестивого времяпрепровождения в монастыре, предаваться соблазнам в духане. Конечно, горькая жалоба игумена была шита белыми нитками. Не богомольцы смущали Иерона, а монастырская братия, проникавшая в греховное место.

Местная администрация не имела повода к закрытию духана, но наместник приказал ходатайство Иерона уважить.

Не прошло, однако, и нескольких месяцев, как греховный духан возродился, но уже не на юге, а с севера от монастырской земли. Опять начались вопли монастыря, и пришлось радикальными мерами избавить обитель от появления соблазнительных духанов с востока, запада или других румбов.

10. Закатальская ревизия

Какой живой простор!

Как нежен солнца луч!

Кайма зубчатых гор,

Венок из легких туч.

Колышется садов

Разубранная ткань;

Меж вольных берегов

Сверкает Алазань.

Ив. Тхоржевский

Управление округом

Закатальский округ — самостоятельный административный район на Кавказе; маленькая губерния, однако, без губернатора. Обязанности этого последнего юридически принадлежали наместнику, фактически же осуществлялись, как и в Сухумском округе, нашей военно-народной канцелярией. Округ расположен глубоко в недрах Кавказа, в стороне от железной дороги, и над ним навис своим влиянием, как и своими горами, Дагестан.

Население — по большей части из лезгин, меньшей — из ингелойцев, то есть омусульманенных грузин. В самих Закаталах было еще немало армян, торговцев и ремесленников, и небольшое число русских, почти исключительно должностных лиц.

С некоторых пор Закатальский округ стал привлекать к себе в Тифлисе особое внимание.

Между прочим, в 1906–1907 годах[576] был командирован управлять этим округом адъютант наместника подполковник Борис Степанович Романовский-Романько. Этот офицер, бывший кавалерист, был человеком умным и порядочным. Ему захотелось сделать стремительную карьеру.

Для начала Романовский выпросил у Воронцова-Дашкова управление Закатальским округом. Чтобы не терять дворцовых связей, он выхлопотал оставление его одновременно и адъютантом графа. Такое совмещение, в связи с характером Б. С., придало 6–8-месячному его управлению Закатальским округом несколько фейерверочный характер. Тем не менее, оно прошло удачно, и Романовский оставил по себе в Закаталах теплые воспоминания. Он внес живую струю в этот затхлый угол Кавказа, а сделать это ему было тем легче, что, благодаря близости ко двору наместника, он имел право легкого личного доклада у графа, что не было бы возможно для рядового начальника округа. К тому же Романовский искусно сыграл на застарелой слабости Воронцова-Дашкова — любви к коневодству и скачкам. Он устроил грандиозные, взбаламутившие весь округ, скачки местного населения с выдачей приза имени Воронцова-Дашкова. Это очень понравилось старому графу.

Поэтому, когда вскоре освободилось место помощника военного губернатора Батумской области, Романовский без труда выпросил себе у графа этот пост. Еще года через два он стал батумским губернатором и пробыл им до самой Великой войны. Искусно задуманная и умело проведенная карьера осуществилась.

Заменить Романовского по управлению Закатальским округом теперь не было заурядной задачей. На этот пост попал начальник одного из округов Дагестанской области полковник Владимир Фаддеевич Гайкович.

Назначение это было вызвано двойной протекцией. Гайковичу почему-то покровительствовал помощник наместника Мицкевич. Но главным ходатаем за него был член совета Вейденбаум, ибо жены Гайковича и Вейденбаума были связанные до тех пор нежной дружбой институтские подруги.

Гайкович был уже и раньше мне знаком и притом неважно. Он навлекал на себя жалобы населения самоуправными решениями гражданских дел. Ему могли угрожать за это неприятности, но за Гайковича заступался его губернатор. Это был невысокий седой, очень нервный и напыщенный человек, рисовавшийся своей решительностью в действиях.

Тотчас же Гайкович выпросил назначение своим старшим помощником некоего Сейфулы-бека Атамалибекова. Он состоял начальником одного из глухих участков Батумской области. Это был далеко не глупый, но совершенно исключительно хитрый татарин, прошедший школу лукавства в суннитском духовном управлении. Атамалибеков обладал особой способностью угождать и заручаться покровительством своего непосредственного начальника. Уже после я получил сведения от Романовского о батумской службе Атамалибекова. Оказалось, что население неоднократно жаловалось на него за поборы, но эти жалобы тушились непосредственным начальником.

Вслед за тем Гайкович выпросил введение в округе военного положения. Это было странно, потому что Романовский только что управлял округом без таких исключительных мер. Тем не менее, наместник исполнил желание Гайковича: военное положение было здесь объявлено, причем, однако, обязанности генерал-губернатора были поручены не Гайковичу, как он, вероятно, мечтал, а тифлисскому временному генерал-губернатору генералу Федору Трофимовичу Рябинкину, человеку неплохому, хотя звезд с неба и не хватавшему.

Ревизия Вейденбаума

Очень скоро после начала деятельности в округе Гайковича и Атамалибекова стали поступать жалобы от населения. Такого количества жалоб раньше не бывало. Жаловались больше всего на поборы, делаемые сельскими властями с населения под предлогом борьбы с революционерами и разбойниками. В практике новой закатальской власти одно и другое странным образом сливалось вместе.

По большей части жалобы поступали к генералу Рябинкину. Последний, занятый по горло тифлисскими революционными историями, не мог уделять достаточного внимания отдаленному от него Закатальскому округу и всецело полагался на Гайковича, слепо утверждая все, что тот ему ни предлагал. Поэтому жалобы, обращенные к генерал-губернатору, цели не достигали.

Но часть жалоб приходила в военно-народную канцелярию, и о них наместник узнавал. Накопление их вызвало, наконец, в старом графе сомнение, все ли в округе благополучно, и он решил послать туда ревизию.

Мицкевичем было подсказало графу, что лучше всего послать в роли ревизора Вейденбаума. Более благоприятного ревизора для себя Гайкович не мог и желать.

Честолюбивому Вейденбауму захотелось обставить эту поездку возможно триумфальнее. Явился ко мне просить командировать в его распоряжение одного из наших офицеров, лучше всего капитана Балбашевского. Дать офицера я не согласился, а предложил ему нашего переводчика Мамед-Агу Векилова, очень достойного чиновника.

— Вам ведь не адъютант, Евгений Густавович, нужен, а переводчик, чтобы вы могли понимать население.

Вейденбаум был недоволен и, как потом оказалось, не совсем без основания. Поехавший с ним переводчик ему вовсе и не понадобился. Ревизия была произведена, как мне рассказывал Векилов, следующим способом:

Вейденбаум в торжественной обстановке, сопровождаемый почетным конвоем, пронесся по округу до Закатал — прямо в крепость, где проживал в казенном доме начальник округа. Остановился он в квартире Гайковича.

Жалобщики тотчас хлынули с прошениями к «генералу», присланному самим наместником, но… их встретили штыки часовых у ворот крепости. Никого к Вейденбауму не допустили. Если же жалобщики пытались обратиться к ревизору вне крепости или в пути, Вейденбаум отказывался с ними говорить:

— Я не уполномочен наместником на прием прошений.

Население недоумевало. Ревизия заключалась только в разговорах Вейденбаума с Гайковичем.

Возвратившись в Тифлис, Вейденбаум подал наместнику доклад о произведенной ревизии. Оказывается, в округе все благополучно, лишь мутят революционеры из интеллигенции, которые всегда начальством недовольны. Никаких жалоб ревизор не получил. Действия же начальника округа полковника Гайковича ревизор признал безукоризненными и заслуживающими всякой похвалы.

Воронцов-Дашков успокоился.

Новая ревизия

Но не успокоилось население округа. Напротив, судя по значительному увеличению числа жалоб, положение стало еще острее. Очевидно, местные власти, ободренные результатами ревизии, осмелели в своих злоупотреблениях.

Положение в округе действительно создавалось запутанное.

Закатальский округ считался в то время сильно угрожаемым по революции, по крайней мере, на основании донесений Гайковича. Без сомнения, это было сильное преувеличение. Причина же беспокойства заключалась в том, что в Закаталах, как уже упоминалось, был поставлен штрафной батальон из матросов Черноморского флота, причастных к восстанию в 1905 году лейтенанта Шмидта. Таких батальонов, после подавления восстания, было сформировано несколько.

Позже мне привелось ознакомиться с частью офицерского состава этого батальона. Те, с кем я имел дело, произвели крайне тягостное впечатление. Это были добровольцы, пошедшие по вызову выводить у матросов революционный дух. Я знал, конечно, не всех офицеров батальона — быть может, были и лучшие, — но я видел между ними злобных и жестоких дегенератов. Командовавшего батальоном полковника Федорова я встречал мало; знал только, что он очень дружен с Гайковичем и действует с ним заодно.

Несомненно, что обращение офицеров с матросами было излишне жестокое, и это привело к кровавой расправе. Один из солдат-матросов застрелил старшего офицера подполковника Добровольского. Убийца не сумел скрыться, был пойман и казнен; заодно поплатился еще ряд матросов[577].

Все это содействовало озлоблению батальона, и это прямо читалось на лицах матросов. Тем не менее такое настроение батальоном и ограничивалось. Никаких корней в совершенно чуждую и не понимавшую их горскую среду оно пустить не могло.

Чисто революционное настроение в округе все же было, но совершенно иной природы и притом исключительно в среде армян. У армян существовала боевая революционная организация «Дашнакцутюн», до недавнего времени ставившая своей задачей освобождение турецких армян. Но в последнее время, благодаря излишне армянофобской политике бывшего главноначальствующего на Кавказе князя Голицына, произведшего весьма озлобившее всех армян отобрание у них церковных имуществ, эта партия изменила свою программу и заняла враждебную и боевую позицию также и в отношении России. Кадры дашнакцаканов в Закаталах были достаточные, но особенно острой политики здесь они не проявляли.

В среде же коренного населения острота положения вызывалась развитием местных разбоев. Эти разбои были извечным злом в округе, ибо почва для них была благоприятная. Легко было укрыться, после грабежа, в малодоступных лесах, а в случае дальнейшей угрозы со стороны полиции перейти в горы Дагестана и там исчезнуть бесследно. Поэтому грабежи на дорогах Закатальского округа давно уже стали заурядным явлением. По какому-то молчаливо создавшемуся в среде разбойников закону, они не трогали русских, особенно же — должностных лиц, а грабили по преимуществу армянских купцов и более зажиточных местных жителей.

Конечно, с разбойниками велась постоянная борьба, с помощью местной полицейской стражи. С ними усердно воевал и Романовский, привлекший к участию эскадрон драгун. Об этом еще придется говорить. Но Гайкович с Атамалибековым применили другую систему: не прямой бой с разбойниками, а репрессии против населения в виде действительных или мнимых родственников разбойников и их укрывателей. Эта мера, неумеренно применяемая, чрезвычайно осложнила положение, и многие из жителей оказались под двойным ударом: с одной стороны, на них давила администрация, требовавшая содействия по уничтожению шаек, с другой же — разбойники сводили счеты с семьями тех горцев, которые добровольно или вынужденно оказывали содействие против них администрации. В результате постоянно возникали кровавые расправы.

Отсюда возникли и нездоровые явления. Агенты администрации, пользуясь преимущественными правами, создававшимися военным положением, нередко сами, по существу, просто разбойничали: вымогали, грабили невинное население, насиловали у них женщин и т. п. Все это сходило безнаказанно благодаря темной природе, покровительству руководившего борьбой с разбойниками Атамалибекова, которого народ просто звал Сейфулой. На грозного Сейфулу, как учил опыт, управы в Закатальском округе не было, ибо Гайкович на все смотрел его глазами.

Особенно обострилось положение в самом западном и самом многолюдном и богатом из участков — в Белоканском. Этот участок, вместе с тем, наиболее изобиловал разбойниками, большинство которых базировалось на селении Ковахчель, давно известном своим пристанодержательством[578]. В этом участке вся фактическая власть была в руках ставленника Сейфулы, белоканского старшины Абдула-Гадиса. Будучи правой рукой Сейфулы, постоянно и непосредственно с ним соприкасавшийся, а главное делившийся с Сейфулой плодами своих поборов, Абдул-Гадис с пренебрежением относился к начальнику участка поручику милиции Измайлову и в деловом отношении мало с ним считался. В глазах же населения Абдул-Гадис считался всемогущим, хотя оно этого старшину ненавидело и еще недавно устроило взрыв порохом сарая с его награбленным добром.

Поездка Вейденбаума ничего не разъяснила и ничему не помогла. Снова в военно-народную канцелярию посыпались на имя наместника жалобы. Как это делалось по трафарету, по жалобам спрашивали объяснений у начальника округа. Гайкович, ободренный результатами ревизии Вейденбаума, принял вызывающий тон. Отказываясь давать объяснения, он обиженно написал наместнику:

— Если правильность моих действий вызывает сомнения, прошу назначить новую ревизию!

Он не ожидал, что его предложение будет принято всерьез: наместник приказал произвести новую ревизию.

Ревизором назначили меня.

Подготовка к ревизии

Это назначение в разных местах Кавказа — и прежде всего в Закаталах — вызвало ироническое отношение:

— Астроном посылается на ревизию… Что он может понимать в делах?

Не проявил иронии умный И. В. Мицкевич, знавший меня по совместной двухлетней работе. Он скорее был обеспокоен — конечно, за судьбу Гайковича. Стал мне внушать:

— Вы, как приедете в Закаталы, займитесь местным ремесленным училищем.

Я смеялся в душе, но не возражал, обещая посетить и ремесленное училище. Сам же, не торопясь ехать, очень тщательно изучал закатальские дела. Мне было ясно, что эта ревизия — дело серьезное, и я хотел приехать с возможно полным знанием обстановки и людей.

Моя медлительность стала вызывать в Закаталах, вместо иронии, уже недоумение. Она была непонятной. Мне приносили получаемые оттуда письма:

— Население в Закаталах ждет вице-директора Стратонова, как манну небесную.

— Но почему Стратонов медлит? Он рискует ничего уже не найти. В окружном управлении готовятся, работают даже по ночам. Стараются спрятать все концы в воду…

Стал торопить и Петерсон:

— Почему, в самом деле, вы, Всеволод Викторович, не едете? Ведь там стараются…

— Пусть их стараются, приводят все в порядок! От этого только польза будет.

Еще и другая задача задерживала меня в Тифлисе.

Уже упоминалось, что в сословно-поземельной комиссии была продвинута подготовительная работа по освобождению поселян Закатальского округа и Дагестанской области от повинностей — своего рода дани, — платимой бекам и местным дворянам. Как говорилось, эта дань была несправедливой. Благодаря попустительству русской власти, все время опиравшейся на Кавказе на местных дворян и беков, платежи населения этим последним, собственно, за труд управления, были истолкованы как арендная плата за земли, на которых жили поселяне — раят, но которые будто бы раньше принадлежали бекам. Самые же повинности частью уплачивались в виде доли урожая, частью — в виде трудовой дани. При этом в разных местах размеры и природа дани были очень разнообразны.

В Закатальском округе мерой повинности служили земельные участки определенной площади — кешкели. Поэтому и самая повинность называлась кешкельной.

Установившиеся взаимоотношения были тягостными для обеих сторон. Поселяне, сознавая историческую несправедливость дани, платили ее неохотно, часто только при воздействии русской администрации, вынуждавшей ее уплачивать. Беки также тяготились вечными распрями и были бы не прочь обеспечить свое материальное благополучие более спокойным способом.

На протяжении истекшего полувека уже несколько раз делались попытки урегулировать этот больной вопрос. Создавались специальные комиссии, посылались чиновники на места, производились опросы, собирались материалы, глубоко взволновывали каждый раз при этом население, — но не получалось ровно никаких результатов. Население в эти меры изверилось, и в среде поселян составилось убеждение, будто русская власть лишь делает вид, что хочет уничтожить зависимые отношения, а на самом деле, покровительствуя бекам, она оставит существующий порядок навсегда неизменным.

Петерсон и я горячо принялись за этот вопрос. Мы много поработали в сословно-поземельной комиссии, расшевелили местные власти, заинтересовали в данном деле наместника и под конец выработали подробный план уничтожения этих повинностей, который, по представлению наместника, был утвержден высочайшей властью. Конечно, нельзя было бы и думать о том, чтобы изменить прочный взгляд имперской власти на необходимость компенсировать дворянство. По нашему плану, помещики и беки получали от казны единовременный выкуп за земли в размере удесятеренной ежегодной повинности. Поселяне же, получавшие теперь земли в собственность, обязывались в течение десяти лет эту выкупную цену выплатить в казну, после чего они становились вполне свободными от этой повинности.

Перед нами, следовательно, стала задача выяснения точных современных размеров повинностей, а они, как говорилось, были неодинаковы в разных местах, и притом с различием в очень широких размерах. Мы выработали подробные схемы для исследования повинностей, а особые комиссии должны были в возможно скором темпе осуществить это исследование на местах.

Для Закатальского округа были образованы две таких комиссии, каждая — из представителя военно-народного управления, из податного инспектора, из представителя местной администрации и из делегатов как со стороны беков, так и со стороны поселян.

Мне предстояло соединить ревизию округа с налажением работы этих комиссий на самых местах, чтобы таким фактом открыть работы по урегулированию земельного вопроса.

Нелегкой задачей было подобрать для обеих задач подходящих сотрудников, чтобы не скомпрометировать этих дел ненужной канцелярской волокитой. От опытных дельцов я решил отказаться, боясь с их стороны вредного для живого дела оппортунизма. Я предпочел молодежь, — правда, менее опытную, но зато морально более надежную.

Непосредственным своим помощником по ревизии я взял Д. Д. Стрелкова, а также А. Е. Стрельбицкого; последний был после заменен, так как был откомандирован в земельную комиссию, капитаном Б. А. Троновым. Переводчиком, по просьбе Казаналипова, я взял его родственника, подпоручика милиции Надир-бека Иедигарова, который, по протекционному недоразумению, числился штаб-офицером для поручений при наместнике. Молодой татарин, лет 25, маленького роста, невзрачный, чувствовавший себя еще не совсем свободно в роли офицера. Он пыжился, старался казаться поважнее, но это у него не выходило. В общем, хотя и недалекий, Надир-бек оказался неплохим человеком. Он надеялся составить себе на этой ревизии карьеру, а потому лез из кожи, чтобы мне угодить.

В земельную комиссию вошли: в первую — А. Е. Стрельбицкий и податной инспектор из Закатал Тер-Сааков; во вторую — чиновник особых поручений при наместнике А. В. Осмоловский и помощник инспектора А. И. Петровский.

Чтобы быть совершенно независимым от местных служащих, я взял и курьера из военно-народной канцелярии. Мой Карп своей формой с красными, почти генеральскими, лампасами, с красными выпушками на шинели, производил большое впечатление на горцев, и, как потом зло острил Гайкович, его тоже принимали за генерала.

Оставался еще весьма деликатный вопрос о помещении в Закаталах, где не существовало подходящей гостиницы. Не хотел я повторять промаха Вейденбаума и останавливаться, как всегда делало начальство, в доме начальника округа, в крепости. Мне посоветовали обосновать штаб-квартиру ревизии в доме съезда мировых судей, на совершенно нейтральной почве. Председатель съезда, Сергей Семенович Ширский, на это согласился, рискуя — как это и вышло — испортить таким гостеприимством отношения с начальником округа.

Поездка

В конце января 1908 года мы отправились в Закаталы. Днем раньше поехали Стрелков, Стрельбицкий и Петровский. Мне пришлось держать фасон, чтобы соответственно импонировать населению. В коляске со мною ехал и товарищ прокурора Эфендиев, напросившийся попутчиком в Закаталы; впереди восседал Надир-бек.

По Тифлисскому и Сигнахскому уездам, которые приходилось пересечь, в ту пору сильно пошаливали разбойничьи шайки. Не проходило, кажется, дня, чтобы кого-либо не ограбили или не зарезали. Пришлось поэтому ехать с конвоем: полицейский стражник скакал впереди, два других — позади. Все-таки было бы анекдотом, если б ревизора на пути ограбили.

День выдался морозный, с ветром. Пришлось даже на форменную шинель надеть еще шубу. Бедняга Карп на козлах совсем скрючился от стужи, хотя уверял, что ему «ничего». Мы не без удовольствия подумывали о том, как согреемся в гостинице, в Сигнахе, где я телеграммой начальнику уезда заказал номера.

Уже вечерело, когда мы подъехали к Сигнаху. Впереди — группа всадников и экипаж. Это — уездный начальник Гогохия с полицейским конвоем. Захотел подслужиться.

По крутым улицам поднимаемся к центру города.

— Где же гостиница? — спрашиваю Гогохию, которого я пересадил в коляску. — Оставлены ли нам номера?

— Никак нет! Вашему превосходительству приготовлен дом купца такого-то.

— Зачем же не в гостинице? Ведь я просил…

— Все-с занято! Да начальство всегда останавливается в этом доме. Так уж давно заведено.

— Но мы стесним хозяев…

— Не извольте беспокоиться! Хозяева живут в Тифлисе. Дом совсем пустой.

Пришлось примириться.

Большой дом купца-армянина, выходящий на базарную площадь. Богато, но безвкусно обставлен. Для нас в доме уже приготовлены спальни, много прислуги.

— Пожалуйста, — прошу уездного начальника, — как бы нам заказать в гостинице ужин.

— Не извольте беспокоиться! Ужин уже готов.

— Гмм… Но прикажите потом непременно подать счет.

— Никак нет! Хозяин из Тифлиса прислал телеграмму, чтобы ужин был приготовлен на его счет. Так уж всегда бывает, когда приезжает губернатор или другое какое начальство.

Фу, как это неприятно! А положение безвыходное. Не устраивать же скандала, идти искать в маленьком незнакомом городе какого-нибудь духана, чтобы поужинать. Да и хозяину, за его гостеприимство, этим нанесешь несмываемый срам. Утешаюсь тем, что здесь я еще не ревизор.

Ужин — роскошный, обильный. Обращаю внимание на красное вино — легкое, сладкое, приятное.

— Это, — говорит уездный начальник, — наше вино, молодое, из деревни. И стоит баснословно дешево. Всего лишь 5–6 копеек бутылка.

— Действительно дешево для такого вина!

Не ожидал я, какое последствие возымеет эта моя неосторожная фраза.

Осмотрели утром город и часов в одиннадцать покатили дальше.

С городских высот расстилается широкая долина, а за ней — темно-синий, точно море, лес.

Это — знаменитая долина реки Алазани, центр кахетинского виноделия. Деревни скучились, одна незаметно переходит в другую. И при каждом домике — хотя бы небольшой виноградник. Отсюда расходится по всему Кавказу — и далеко за его пределами — излюбленное кавказцами кахетинское вино. Виноградники имеют первобытный, малокультурный вид; лозы кое-как подвязаны на корявых колышках.

Въезжаем в густой лес. Он знаменит своими разбойниками. Здесь нападения так часты, и разбойники так неуловимо скрываются затем в дебрях этого густого леса, что губернское начальство распорядилось вырубить самый лес на пятьдесят — сто саженей по обе стороны от дороги. Вырубка сделана только недавно. Повсюду — пни, да поваленные наземь лесные великаны, еще не обращенные в дрова. Теперь, по крайней мере, наперед увидишь тех, кто тебя будет грабить или убивать, все же это лестно. Впрочем, и разбойники теперь меньше имеют шансов попасть, стреляя на таком расстоянии из лесной засады.

Саженей в полусотне впереди скачет стражник, все время вертящий головой по сторонам, винтовка в руках. Другой, на таком же расстоянии и также с винтовкой, — позади.

Товарищ прокурора очень хорошо знаком со здешними событиями:

— Обыкновенно, — говорит он, — происходит так. Переднего стражника из засады убивают или только ранят. Он падает с лошади. Задние же стражники, увидя это и слыша выстрелы, поворачивают и улепетывают во весь карьер. Ну, и экипаж, и едущие, конечно, дочиста разграбляются, если только разбойники не сочтут полезным их зарезать, не тратя зря патронов.

Утешил!

Те два часа, что едем через этот густой лес, тянутся что-то слишком уж медленно. Все посматриваешь невольно по сторонам, в темную глубь леса: не мелькнет ли где притаившаяся за деревом фигура в черкеске, нацеливающаяся на нас из винтовки…

Но вот лес начинает разрежаться. Мы приближаемся к Лагодехам, небольшому городку, последнему на нашем пути в Тифлисской губернии.

Эфендиев делает умильную физиономию:

— Всеволод Викторович, мы подъезжаем! В Лагодехах живет семья моих хороших знакомых — Галаджевых. Семейство умершего почтенного судебного деятеля. Не откажитесь пообедать у них вместе со мной…

— Как же так? Ведь я не знаком, да и не приглашен.

— Именно они и приглашают вас через меня! Я дал им знать, когда мы будем, и обед уже приготовлен. Уж вы не отказывайтесь, а то я буду поставлен в очень ложное положение.

Что ж здесь сделаешь… Одно утешительно — судейская семья, значит к службе не относящаяся.

За городом нас встречает молодой всадник; красивый, стройный юноша, черноглазый, с едва пробивающимися усиками. Эфендиев представляет:

— Молодой Галаджев — брат нашей хозяйки.

Юноша скачет впереди.

Подъезжаем к скромному домику. Эфендиев знакомит с хозяйкой — молодой, довольно интересной дамой. Мой попутчик держит себя здесь как свой человек.

Время за столом проходит мило, непринужденно, но я замечаю, что Эфендиев все время усиленно расхваливает мне молодого хозяина:

— Такой храбрец и ловкий стрелок! Птицу на лету бьет…

Настораживаюсь… Здесь что-то неспроста.

К концу обеда приходит запоздавший гость — командир стоящего здесь Лорийского полка полковник Сейчук. В маленьком городке полк заслоняет собой все остальное. Полковник, стало быть, здесь и гог, и магог[579]. Ему хочется показать мне, приехавшему из «столицы», что и он не что-нибудь. В течение всей беседы старается произвести впечатление своими связями и знакомствами. На скромно и молчаливо сидящего Надир-бека, с погонами подпоручика, он и не смотрит.

Самохвальство полковника мне надоедает, и я решаю позабавиться:

— А вы, полковник, верно не знаете: наш Надир-бек состоит штаб-офицером для поручений при наместнике!

Полковника точно электрическая искра пронизывает. Вдруг становится заискивающе любезен с офицериком, не подозревая, что Надир-бек в служебном отношении ровно ничего не значит.

Потом вдруг задает вопрос:

— Чем, собственно, вызвана ревизия Закатальского округа?

Это уже не только провинциальная наивность, но и бесцеремонность. Сухо отвечаю:

— Так признал нужным наместник.

— Но мотивы для этого есть?

— Полагаю, что у наместника для всех его действий есть мотивы.

Полковник осекся.

Позже я узнал, что в военных кругах, примыкающих к Закатальскому округу, именно здесь, в Лагодехах, затем в Царских Колодцах, где стоял Тверской драгунский полк, и в самих Закаталах, среди офицерства матросского батальона, — назначение моей ревизии над Гайковичем почему-то вызвало недовольство. Передавали и о таких разговорах в офицерской среде:

— Ну, куда же Стратонову против полковника Гайковича! Штатский ведь…

Как будто, в этом глубоко провинциальном восприятии, дело шло об единоборстве между штатским и военным.

А насторожился я недаром: счет за обед все же мне был подан. Когда уже выехали из Лагодех, товарищ прокурора стал упрашивать, чтобы я устроил молодому Галаджеву назначение по закатальской администрации:

— Такой храбрец, стрелок! Лихо будет бороться с разбойниками.

Через полгода освободилась подходящая вакансия в округе. Тотчас же ко мне явился с прошением этот самый Галаджев. Я собрал о нем сведения — отзывы были безукоризненные. Галаджев получил просимое назначение.

Администратора из него, однако, не вышло. Это был спортсмен, охотник, но не чиновник. Он это и сам понял — через несколько месяцев вышел в отставку.

В Закатальском округе

Недолгий переезд из Лагодех — и мы уже у реки, отделяющей Тифлисскую губернию от Закатальского округа.

Что-то кем-то, очевидно, передается впереди нас, и я вижу на противоположном берегу множество всадников.

Едва наша коляска, грохоча по камням брода, переехала реку, к берегу подскакал пожилой офицер в черкеске, в форме офицера милиции.

Представился — это поручик милиции Мамет-Ага Измайлов. Он собственно офицер полицейской стражи, но Гайкович откомандировал его сюда — управлять Белоканским участком.

Измайлова мне очень расхваливал Б. С. Романовский, когда еще стоял во главе округа, — за геройскую борьбу с разбойниками. Романовский ошибался: моя ревизия выяснила, что его геройство было бутафорией. В общем — честный лично, но слабохарактерный и ни в чем не сопротивляющийся неправильным действиям начальства. Поэтому он попустительствовал и тем безобразиям, которые развились в Белоканском участке.

Наступает и для меня время разыгрывать свою роль. Не по душе это…

Впереди выстроились два десятка конных полицейских стражников. Здороваюсь.

Дальше — длинная цепь седобородых всадников в черкесках и папахах. На фланге — высокий пожилой горец, лицо изрыто оспой, черноусый, глаза и нос — точно у хищной птицы. Черкеска богато разубрана, навешаны медали.

— Белоканский старшина Абдул-Гадис! — внушительно докладывает Измайлов. — С ним — почетные старики из Белокан.

А, вот каков ты, голубчик! Ну, получай, что тебе причитается…

Демонстративно проезжаю мимо, молча, не здороваясь со старшиной. Только внимательно оглядываю его с ног до головы.

Абдул-Гадис побледнел. Не догадался ли, что теперь его песенка спета?

Измайлов совсем опешил. Абдул-Гадис, гроза участка, правая рука Сейфулы, — пред которым он, начальник участка, являлся простой пешкой… И вдруг — такой афронт пред лицом представителей населения.

Дальше едем. Поле, по обе стороны, усыпалось скачущими стариками и стражниками. Поселяне на хуторах повыскакивали и внимательно всматриваются.

Проехали версты две. Я делаю явный промах — не догадываюсь отпустить стариков. Думал, что им все равно по пути, ведь все они из Белокан, куда мы и направляемся:

— Не прикажете ли отпустить стариков? — подсказывает Измайлов.

— Да, отпустите! И поблагодарите за встречу!

Но вот и Белоканы. Большое селение, богатое, утопает в садах. Здесь — перепряжка лошадей, мы задерживаемся.

В стороне сидят человек восемь старых горцев. Внимательно наблюдают за тем, что происходит на почтовой станции в связи с нашим приездом.

Этого случая я пропустить не хочу. Медленно, как будто прогуливаясь, подхожу к ним, вместе с переводчиком.

Старики вскакивают.

— Переводите, Надир-бек! Скажите им, что я их приветствую.

Старики что-то лопочут, каждый по-своему.

— Я рад видеть таких почтенных жителей Белокан!

Еще быстрее залопотали мои старики.

— Скажите, что у меня теперь нет времени, но я еще приеду в Белоканы, чтобы поговорить с народом.

Впечатление — громадное. Глаза у стариков так и забегали.

— Приеду через несколько дней, а пока желаю им здоровья и всякого благополучия!

Поворачиваюсь. Старики так растерялись, что более уже не садятся. Сбились кучей, смотрят вслед и оживленно переговариваются.

Я хотел с первого же момента приезда дать понять населению, что моя ревизия не будет похожа на Вейденбаумскую, который загородился от населения в крепости. Этот шаг превосходно достиг цели. В этой части Азии газет не было, их заменяли базары. И на всех базарах участка заговорили о моем обещании.

Покатили далее. Измайлов от приглашения пересесть в коляску отказывается, весь путь от границы округа до самых Закатал проскакал верхом у заднего колеса, вместе с эскортом конной стражи.

Стемнело, когда мы подъехали к Закаталам.

Замелькали редкие огни на улицах городка, и скоро мы уже были на площади у дома, занимаемого съездом мировых судей. Здесь нас ждали. Насущные вопросы жизни разрешаются быстро, благодаря любезности хозяйки, супруги мирового судьи Ширского.

Приехавшие накануне молодые сотрудники не потеряли даром времени. Д. Д. Стрелков за день много узнал важного для ревизии от младшего помощника начальника округа Измаил-бека Векилова, брата переводчика нашей канцелярии.

Измаил-бек — в немилости у Гайковича, который всеми мерами старается его выжить со службы. Для него наша ревизия — надежда на спасение. Понятно, что он всецело наш, а потому сразу и с головой выдает все секреты Гайковича и Атамалибекова и разоблачает все их меры по сокрытию, что можно, от ревизора.

Щадя престиж Гайковича, хотел на другое утро быть у него с визитом. Но он немедленно явился сам, облаченный в парадную форму и ордена. Вероятно, Измайлов его взволновал докладом об обстоятельствах моего проезда. Гайкович чрезвычайно нервен и неровен: то говорит заискивающе, то безо всякой причины пыжится и топорщится.

Начало ревизии

На другое утро В. Ф. Гайкович явился для делового разговора.

Просидели часа три. Гайкович давал показания о способах своего управления округом, сообщал сведения о подчиненных, говорил о разных закатальских делах, — а я все подробно протоколировал и затем дал ему этот протокол подписать.

Гайкович дал себе полный простор, расписывая свою деятельность, особенно о том, что он застал и что он сделал. Видно, наивно думая, что я поступлю, как Вейденбаум, то есть, ограничившись его заявлением, поверю ему на слово, он не стеснялся. Очень расхваливая себя, он изо всех сил поросил не только неугодных ему подчиненных, особенно Векилова и начальника участка Шихлинского, но и всех инако, по сравнению с ним, мыслящих должностных лиц в округе, больше всего лиц судебного ведомства. О моем хозяине С. С. Ширском заявил:

— Он — поляк, а, следовательно, уже по одному этому он — и революционер, и враг России.

Все его показания я позже тщательно проверил, и выплыла масса неправды, произвола и пристрастия.

Гайкович ушел от меня с довольным видом. Мое спокойствие его обмануло, очевидно — ему показалось, что он обошел простака.

Затем в течение двух часов я допрашивал его старшего помощника Сейфулу-бека Атамалибекова. Хитрейший татарин, допрошенный — я так сделал умышленно — немедленно вслед за Гайковичем и не знавший поэтому, как и о чем шла у нас беседа с начальником округа, пришел со сладкой улыбкой на устах и с явным старанием скрыть все, что только можно. Но, как он ни юлил, а на прямо ставимые мною вопросы: да или нет? — все же отвечать приходилось. Между тем, он с ужасом видел, что я все протоколирую. Обвинительный материал против него с каждой минутой все накоплялся. Умный лукавец понял, что почва под ним расшатывается. Атамалибеков становился все более хмурым и замкнутым. Сладкая улыбка с лица исчезла, и он стал стараться вообще уклониться от ответа — не сказать ни да, ни нет.

Прямо от меня он бросился к Гайковичу и, должно быть, охладил наивное представление последнего, будто все в порядке, а я ничего не знаю…

Уже и этих двух разговоров было бы достаточно для ясного представления о том, что происходит в Закатальском округе. Остальное дополнили опросы Векилова и других чиновников, пересмотр дел, посещения окружного управления.

Пересмотр дел был, впрочем, задачей нелегкой. Недаром в ожидании моей ревизии работали и по ночам. Все дела, в которых я мог найти что-либо неблагоприятное, были унесены из окружного управления на квартиру Гайковича. Описей же дел не было; вероятно, что они были от меня спрятаны.

Мне готовилась смешная роль: осмотреть только невинные дела, оставленные специально для меня в окружном управлении. В них я бы ничего не нашел, а до остальных не добрался бы.

Не предусмотрели Гайкович с Атамалибековым только одного: причины, почему я не спешил с приездом в Закаталы… Я изучал все, что касалось округа, и сам знал, какие у них должны быть дела. Эти дела я требовал к себе от Гайковича. Скрепя сердце, он пересылал мне то, что хотелось бы скрыть. Так было, по крайней мере, в первый период ревизии.

В. Ф. Гайкович и С.-б. Атамалибеков

Картина вырисовывалась такая:

Фактически округом управлял Атамалибеков; Гайкович был им вполне обойден, являлся игрушкой в руках лукавца.

Властный, склонный к самоуправству, Гайкович на самом деле был трус. Он любил повторять и на словах, и в переписке:

— Я — человек решительный!

Но его решительность проявлялась лишь там, где Гайковичу не угрожала действительная или мнимая опасность.

Это свойство своего начальника подметил и очень ловко использовал Атамалибеков. Он систематически запугивал Гайковича. Играя, во-первых, на революционном настроении матросского батальона, во-вторых, на разбойничьих шайках, подтасовывая документы и подсылая к Гайковичу для застращивания с выдуманными сведениями своих агентов из мутных слоев населения, Атамалибеков все время внушал Гайковичу, будто за ним устроена настоящая охота и что чуть ли не из‐за каждого куста или темного угла против него направлена винтовка убийцы.

Не ограничиваясь запугиванием самого Гайковича, Атамалибеков действовал и на его жену:

— Поберегите, ради Бога, своего мужа! Не выпускайте его из города. Не делайте сиротами его маленьких детей!

И он скромно прибавлял:

— Пусть уж лучше вся злоба и ненависть революционеров и разбойников выльются на меня! Пусть, если уж нужно так по службе, пострадаю я! Пусть убьют меня… Но сохраните детям отца, а себе мужа!

Систематическое повторение в течение нескольких месяцев этих угроз достигло цели, Гайкович в эту опасность для себя поверил. Он сам мне формально заявлял при протокольном опросе:

— Живу, точно сижу на бочке с порохом. Вот-вот она взорвется.

Вместе с тем Гайковичи стали верить тому, что Атамалибеков — их вернейший друг, самый благородный из людей, который постоянно рискует жизнью, чтобы только спасти Гайковича. Отсюда со стороны Гайковича — восторженные отзывы об Атамалибекове и в переписке с кавказским начальством, и в показаниях при ревизии.

В результате Гайкович от непосредственного управления округом устранился, укрывшись за стенами закатальской крепости. Округ перешел в полное и бесконтрольное заведование Атамалибекова. И все население, как свидетельствовали многочисленные заявления мне при ревизии, отлично это сознавало.

Поступали ко мне и заявления с выражением удивления по поводу боязливости Гайковича. На сходе в селении Кахах жители мне говорили:

— Почему начальник округа никогда не приедет к нам? Ведь пути только два часа. Он нас боится, но что мы ему сделаем?

Очевидцы мне показывали, как Гайкович появлялся на улице, переходя из крепости в окружное управление:

— Откроются ворота крепости, и из них скорыми шагами поспешает пройти несколько сот шагов до управления маленький седоусый человек, окруженный кольцом стражников, с винтовками в руках… Это — Гайкович отправляется на службу.

Просители выражали изумление, как их принимает в своем служебном кабинете начальник округа:

— Сидит за столом, а вокруг несколько стражников с ружьями наготове.

Впрочем, ни один проситель не допускался до того, пока он не пройдет через цензурный опрос Атамалибекова.

Заставивши Гайковича ото всех спрятаться, Атамалибеков со свободными руками развил свою деятельность. Главным его интересом было извлекать материальную пользу из своего положения. Он начал с самого богатого Белоканского участка, и этот участок застонал так, что стало слышно в Тифлисе.

Население буквально грабилось: от него требовалась дань разными продуктами — маслом, мукой, фазанами, которых в лесах было много, и т. п. Сейфула-бек действовал, конечно, через местные власти. Бывший до того времени белоканским старшиной Мурадов был смещен под предлогом, что он содействует разбойникам, и даже был присужден к ссылке в Сибирь, а новым старшиной Атамалибеков сделал свою правую руку по этим операциям Абдул-Гадиса. Складом же, куда должны были сноситься эти «доброхотные» даяния, служила лавка некоего Бахиша Газалова. В результате здесь, в этой лавочке, совершалось управление многолюдным участком. Начальник участка Измайлов был только фикцией начальства, и он не решался, в чем бы то ни было, идти против старшины. Кто не соглашался вносить поборы, обвинялся в сношениях с разбойниками. Составлялись фиктивные показания свидетелей для отсылки тифлисскому генерал-губернатору. Рябинкин, не подозревая истины, соглашался на заключение виновных в тюрьму и высылку их в Сибирь…

Конечно, по сравнению с режимом, возникшим при большевицкой власти, все это являлось бы совершенными пустяками. Но тогда это называлось персидским способом управления и вызывало глубокое возмущение.

Другие участки Закатальского округа до моей ревизии еще почти не были затронуты Атамалибековым, за исключением только Алиабадского, где свирепствовал один тип, поставленный Атамалибековым и Гайковичем во главе особого конного отряда, предназначенного для уничтожения разбойников. Этот тип был облечен большими полномочиями, основанными на военном положении. Месяца два он грабил население, насиловал женщин, устраивал со своей ордой попойки за счет жителей, где он останавливался. Так как он все время ссылался на военное положение, то не понимающие, в чем собственно дело, жители Алиабадского участка его самого прозвали «военным положением».

— Военное положение приехал!

К несчастью для себя, этот «военное положение» напоролся на мою ревизию. Обвинительных материалов набралось достаточно, и он был предан суду.

Курьезно, что, когда я приехал, Гайкович, очевидно, веря в угрожающие отовсюду опасности, распорядился устроить полицейскую охрану и меня. На другой же день я заметил, что, куда я ни направлюсь, по сторонам и по пятам следуют городовые. Я велел отправиться им восвояси и запретил какую бы то ни было охрану себя.

Это было тотчас же замечено и благоприятно оценено, по сравнению с тактикой начальника округа. Слишком била в глаза разница.

Отношения с Гайковичем у меня обострились очень быстро и совершенно неустранимо.

Через день по приезде, для соблюдения корректности, я отправился к нему вечером частным образом, взяв с собою на всякий случай и Надир-бека, чтобы избегнуть неудобных личных разговоров. И Гайкович, и его жена встретили меня настолько сухо и невежливо, что я с трудом просидел некоторое время только для того, чтобы прямо не создавать разрыва.

Это было нашим последним свиданием. Гайкович притворился больным, заперся дома, отказываясь от служебных встреч. Так было все время ревизии, до самого моего отъезда.

Мой день

Во время ревизии у меня весь день сплошь был занят. Когда я еще вставал, у дома съезда мировых судей уже толпилась куча просителей.

Этих просителей приходилось принимать во все промежутки времени между опросами должностных лиц.

Много у них накопилось обид за время владычества в округе Сейфулы; теперь жители торопились излить свои обиды передо мной. Несомненно, импонировала и доступность ревизора, по сравнению с трудностью добиться приема у местных должностных лиц. Ко мне имел доступ каждый.

Бывали дни, когда прием просителей от утра тянулся до десяти часов вечера. Большинство приходило по делам основательным. Но были и просьбы о моем вмешательстве в дела совершенно неподходящие. Просили, например, о разборе дел семейных, о супружеских столкновениях или о ссорах родителей и детей. Тем, чьи дела относились к предмету ревизии, я обещал доложить наместнику.

Несомненно, были у меня и лжепросители, подосланные Атамалибековым. Мне казалось, что я иногда их угадываю. Едва ли они чем у меня поживились.

Некоторые жаловались, что их, при въезде в Закаталы, задерживали и не впускали агенты Сейфулы. Им приходилось делать по несколько попыток, пока доходили до меня.

Прибыла делегация из Белокан. Говорили, что мое обещание, сказанное старикам на станции, стало всем известным. Поэтому жалобщики из Белокан сюда не едут — ждут моего приезда на место. Просили осведомить о дне приезда, но при этом предупреждали:

Если в Белоканах, при вашем посещении, будут присутствовать старшина Абдул-Гадис и лавочник Бахиш Газалов, жители побоятся говорить правду: знают, что из‐за этого, после вашего отъезда, может возникнуть жестокая расправа.

Кешкельные работы

Пора было, однако, начинать и работы сословно-поземельной комиссии. Решили начать с Алиабадского участка, где взаимоотношения между кешкельниками и беками были особенно остры и где эти повинности были развиты сильнее, чем в других местах округа.

Ввиду торжественности акта открытия этих работ я пригласил поехать с нами и Гайковича. Он отказался под предлогом болезни.

Мы поехали всей нашей партией в Алиабад. Часа полтора ехали по дороге, обсаженной грецкими орехами. Эти орехи составляют богатство округа. Когда-то начальник округа полковник Шелковников заставил население садить орехи по обеим сторонам дорог. Население стало роптать на труд, а Шелковников говорил:

— Вы меня теперь проклинаете, а ваши дети и внуки потом будут меня благословлять.

Теперь орехи давали такой урожай, что Закатальский округ стал одним из главных их поставщиков на всю Россию, и сельские общества получали изрядный доход.

Вдали показались одноэтажные домики Алиабада, среди больших дворов и фруктовых садов, обложенных невысокими оградами из сложенных камней.

У околицы поджидал начальник участка Шихлинский со стражниками.

Джахангир-бек Шихлинский, еще молодой человек, татарин, — был бравым и смелым в делах с разбойниками, а это составляло в то время едва ли не главную работу начальников участков. Но его невзлюбил Атамалибеков. Стал, следовательно, преследовать и травить Шихлинского и Гайкович, подыскивал поводы спихнуть его с места.

Шихлинскому пришлось бы плохо, если б не подоспела моя ревизия. Я уже в Тифлисе, из дел, был знаком с обвинениями, выдвигаемыми против него Гайковичем, и видел их взмыленность. Это, само собой разумеется, сделало из Шихлинского верного агента ревизии.

Как только мы приехали, Шихлинский пригласил нас к столу. С его стороны это было тактической ошибкой, которую Гайкович впоследствии и использовал. Но отказаться, — значило бы поставить его в неловкое положение перед подчиненными и населением. Пришлось кое к чему притронуться.

К этому времени был уже собран народный сход, и площадь близ участкового управления была покрыта массою бараньих зипунов и папах. С любопытством всматриваюсь в загадочную толпу в несколько тысяч человек. Что-то они думают…

В стороне от крестьянского схода, обособленной группой в несколько десятков человек, стоят беки, — в их пользу десятилетиями работала эта многоголовая барашковая толпа. Вид у беков угрюмый, лица недовольные. Мало, как видно, их устраивает освобождение крестьян от повинностей.

Поручаю Шихлинскому переводить:

— Передайте собравшимся мой привет!

Нестройный ответный гул.

— Наместник его величества признал, что наступило время прекратить взимание с крестьян кешкельных повинностей.

Сдержанный говор толпы вдруг затих.

— Наместник доложил о своих намерениях государю императору.

Сильный, но почтительный гул покрыл мои слова. Очевидно, само упоминание об императоре народ был издавна приучен сопровождать громким выражением своих монархических чувств.

— Государь одобрил и повелел привести в исполнение намерения наместника.

Еще более громкий и дружный гул.

— Поэтому наместник прислал меня с моими помощниками, чтобы наладить прекращение кешкельных повинностей.

Толпа явно утратила восточное спокойствие. Слишком острый для нее вопрос — она взбудоражена.

— Вы должны помочь нам! Только тогда дело будет решено справедливо, если обе стороны не будут слишком требовательны. Я прошу вас, беки, об умеренности в требованиях. А вас, плательщики повинностей, прошу о том, чтобы вы не уклонялись от справедливой оценки ваших повинностей. Подробности вы узнаете от двух комиссий, которые сейчас начнут работать. Теперь же и беки, и крестьяне должны выбрать своих представителей для участия в этих комиссиях. Позовем помощь Божью и начнем работу!

Едва я окончил, как толпа загудела, точно растревоженный улей. Отдельные лица пробрались ко мне:

— Это уже не в первый раз, что нам обещают прекратить повинности, а до сих пор ничего не вышло. Мы боимся, что и теперь будет так же!

Уверяю их, что на этот раз дело будет решено окончательно.

Представители выбраны, комиссии начинают работать. Понадобилось установить общие обычные нормы, от которых следовало идти дальше.

Здесь сразу же разгорелись страстные, горячие споры. Представители обеих сторон сильно оспаривали друг друга, члены комиссии старались примирить эти наболевшие места.

Произведя со Стрелковым беглую ревизию участка, возвратились в Закаталы, и я отправил телеграмму с извещением наместника о начале освободительных работ.

Вместе с тем, ссылаясь на участие Стрельбицкого в кешкельной комиссии и на откомандирование Стрелкова на разъезды по округу, я просил прислать на помощь ревизору состоящего при военно-народной канцелярии капитана Б. А. Тронова.

В Белоканах

— Скажите им, что я приказываю ждать меня здесь! Возвратившись, буду их допрашивать.

Злобные глаза Абдул-Гадиса на рябом лице пронизали меня насквозь. Чувствовалось, что, если б он только мог, — бросился на меня с кинжалом. Затем глаза опустились к ногам, и по лицу поползли тени.

Оба они — Абдул-Гадис и Бахиш Газалов — были вызваны ко мне в это утро для допроса. Они знали, что в это же время меня ждут в Белоканах, где назначен всенародный сход, но не посмели ослушаться. Угрюмо проводили глазами увозившую меня в Белоканы коляску.

Из числа белоканских дел особенно интересовало меня дело братьев Мурадовых. Как уже говорилось, до недавнего времени Мурадов был старшиной в Белоканах; он имел здесь большую родню и влиятельную партию. В прежнее время отзывы начальника округа о Мурадове были хорошие. Но, когда здесь начал действовать Атамалибеков, против Мурадова и его брата было возведено обвинение в том, что они содействуют разбойникам и пристанодержательствуют. Оба Мурадова были посажены в тюрьму, а старшиной был назначен враг их рода и партии Абдул-Гадис. Гайкович просил, в порядке мер военного положения, о ссылке братьев Мурадовых в Сибирь, и генерал-губернатор Рябинкин распорядился это ходатайство удовлетворить. Насколько вспоминаю, брат старшины в тюрьме же и умер, а самого старшину Мурадова до моей ревизии выслать еще не успели — партия не набралась. В связи с этим делом к наместнику поступил целый ряд жалоб. Вчитываясь в них, я чувствовал, что здесь что-то не так. Однако вмешиваться в действия генерал-губернатора я не мог, но решил заняться делом Мурадова при ревизии.

По дороге в Белоканы меня несколько раз останавливали толпы поселян, протягивавшие свои прошения. Их в Закаталы не пускали.

Заполненная народом площадь в Белоканах бурлила. Собралось несколько тысяч горцев в кожаных зипунах и папахах. Несмолкаемый гул, все до крайности взволнованы. Искра, казалось, может вызвать взрыв…

Все как-то мгновенно затихло, тысячи глаз вперились в нас, когда я, со Стрелковым, Надир-беком, Измайловым, в сопровождении эскорта стражников шли к поставленному среди площади столу. Возле стола суетился помощник старшины, которому пришлось неожиданно заменять Абдул-Гадиса.

— Пусть жители разделятся по табунам!

Табун — это квартал селения.

Помощник старшины, высоко подняв нагайку, бросился исполнять мое приказание, разгоняя народ, точно стадо скота.

Приказываю Измайлову подозвать его ко мне.

Помощник старшины подбежал.

— Прикажите положить нагайку на стол!

Сконфуженный администратор повиновался.

— Теперь пусть распределяет народ, не давая воли рукам!

Громовой рокот удивления и одобрения огласил площадь. Прошло несколько минут, пока улеглись бурные выявления чувств. Жители распределились на шесть групп, сохраняя форму оцепившего нас кольца.

Заставляя Измайлова переводить каждую фразу, сказал, что приехал выслушать их нужды, для того чтобы доложить о них царскому наместнику. Но говорить сразу со всем сходом нельзя, а потому я прошу каждый табун выбрать по два человека, которым они особенно доверяют. Эти двенадцать уполномоченных и расскажут мне обо всех общественных делах и нуждах.

Выборы производятся здесь же открытым голосованием. Заставляю еще каждый табун поднятием рук подтвердить, что выбраны именно желательные большинству делегаты.

Простившись со сходом, отправились в участковое управление — начать работу с уполномоченными.

Вдруг послышались колокольчики несущейся к управлению тройки. Что такое?

Это был спешивший по моему вызову капитан Б. А. Тронов.

Трудно было приехать более вовремя. Ему на пути сказали, что я здесь, и он поспешил на работу. Едва он сошел, я отправил его ревизовать полицейскую стражу. Этого никак не ожидали, стража считала себя вне угрозы со стороны ревизии.

Мы со Стрелковым в двух комнатах вели разговоры с уполномоченными. Надир-бек разрывался между нами. Делегатами был заявлен целый ряд общественных нужд и частных жалоб. Перегородка между представителями власти и населением исчезла. С нами говорили доверчиво, откровенно — обо всем, что у них за это время наболело.

Больше всего жаловались на произвол администрации, на грабежи, на вымогательство и поборы со стороны агентов Сейфулы. Было некоторое количество жалоб и прошений по экономическим и податным вопросам. Несколько прошений говорили и о расследовании дела сидящего в тюрьме Мурадова.

Сделав перерыв, сели мы, было, за стол подкрепиться, как вдруг послышался отдаленный шум. Он нарастал, обращаясь в гул.

Выглядываю в окно:

Многотысячная толпа запрудила весь двор участкового управления. Не только участвовавшие на сходе, но появились и женщины… Двор переполнен, а толпа все еще прибывает, и несется ее несмолкаемый рев.

Чего это они?

Высылаю спросить Надир-бека, в чем дело.

— Народ слишком возбужден! Говорят — не могут положиться только на уполномоченных. Они могут о чем-нибудь и позабыть сказать. Весь народ хочет говорить…

Делать нечего. Выхожу на крыльцо.

Гул и крики доходят до необычайных размеров. Не дают мне и начать. Поднимаю руку и не опускаю, пока не водворяется относительная тишина.

Поручаю Надир-беку высказать, что не могу же я сразу говорить с тысячами лиц. Пусть кто-нибудь один объяснит мне, чего они хотят.

Когда порядок восстановился, несколько ближайших стариков, перебивая один другого, говорят о том, что именно их волнует. Но они ничего не могут прибавить к тому, что уже высказано мне уполномоченными. Просто жители Белокан слишком взволновались, и каждому хочется сказать и от себя.

Несколько десятков рук протягивают новые прошения. Собираю их, обещаю рассмотреть и доложить о них наместнику.

Толпе же говорю, что оставляю на несколько дней в Белоканах, для расследования, своего помощника. Его же пошлю и во второе крупное селение участка, в Ковахчель. Поэтому прошу их успокоиться и мирно разойтись.

Взбаламученное море действительно успокаивается. Раздаются возгласы благодарности, и народ кучками расходится.

Возвращаясь в Закаталы, по всему пути ревизую, с помощью Тронова, посты полицейской стражи. Неожиданная ревизия дает свои результаты. Оказывается, в страже немало сброду. Часть стражников — настоящие, деловые: бывшие драгуны и казаки. Но часть — никакого отношения к делу не имеет. Они просто назначены на казенное содержание Атамалибековым, чтобы кого-то наградить или ублаготворить. Попался, например, чей-то повар, не только никогда не садившийся на коня, но и оружия в руках, кроме кинжала, не державший.

Вечером допрашиваю заждавшихся меня Абдул-Гадиса и Газалова. Они стараются лгать и скрывать, но теперь это не имеет никакого значения.

Написал Петерсону, чтобы распоряжением наместника было отменено назначение Абдул-Гадиса старшиной. Вскоре он стал частным лицом, к великому негодованию Гайковича, а затем, помнится, был и суду предан[580].

Оставшийся в Белоканах Д. Д. Стрелков тем временем понасел на Измайлова. Слабохарактерный человек, взвесивши обстановку, решил, что дело Гайковича и Атамалибекова проиграно. Стал выдавать их головой, вскрывая их махинации.

Между прочим, раскрыл тайны Мурадовского дела. Объяснил — и это подтвердилось формальным дознанием, — что просто Атамалибекову понадобилось устранить Мурадова по той причине, что он отказывался содействовать ему в поборах с населения, а сопротивление Мурадова не было пустяком, благодаря обширным связям в населении.

Тогда Атамалибеков сам сочинил проект показаний свидетелей, которые должны были удостоверить общую порочность Мурадова и поддержку им разбойников, даже несмотря на то, что эти разбойники ограбили и кого-то убили из семьи Мурадова.

Получив этот черновик будущих показаний будущих свидетелей, Измайлов, по своему малодушию, решил подчиниться. Он переписал эти заявления, а затем, с помощью Абдул-Гадиса, было подыскано несколько человек, которые согласились подписаться под творчеством Атамалибекова.

Принося теперь повинную, Измайлов вручил Стрелкову и собственноручный черновик Атамалибекова.

Имея в руках этот важный документ, я тотчас же послал телеграмму генерал-губернатору Рябинкину с просьбой приостановить, ввиду новых данных ревизии, высылку Мурадова в Сибирь, впредь до моего доклада наместнику и окончательного решения этого последнего. На всякий же случай копию этой телеграммы я отослал и Петерсону, для непосредственного доклада графу Воронцову-Дашкову.

Высылка Мурадова была задержана.

Защита Гайковича

Гайкович заперся от меня дома и сказывался больным; однако он и не думал сдаваться.

Уйдя с головой в работу, я вовсе не заботился о том, что происходит за моей спиной в Тифлисе. А это было ошибкой.

Только впоследствии я узнал, что Гайкович ежедневно посылал на меня жалобы и доносы. Он их направлял и своим покровителям: Мицкевичу и Вейденбауму, и тифлисскому генерал-губернатору Рябинкину. В этих доносах извращался и лживо освещался почти каждый мой шаг. Например, не желая отсылать, из‐за позднего времени, приехавших иной раз ко мне издалека просителей, я всех их принимал, хотя бы занятия с ними затягивались до позднего времени. Гайкович эту мою практику комментировал так, будто у меня «по ночам устраиваются совещания революционеров и разбойников»; как уже говорилось, он и тех, и других сваливал в одну кучу.

Казалось бы, подобные доносы должны были бы только поднять вопрос о состоянии психики у доносчика, а между тем, несмотря на всю их нелепость, цели они более или менее достигали. Чета Вейденбаумов распространяла об этих небылицах по тифлисским гостиным, и дамы из окружения графини Воронцовой-Дашковой, а также дворцовая свита, приносили это ей. Графиня же систематически настраивала своего старого мужа.

Еще вреднее была тактика второго покровителя Гайковича, умного и лукавого И. В. Мицкевича. Он, по роли помощника наместника, все время настраивал Воронцова-Дашкова на то, что, вот де, послали на ревизию ничего не понимающего в делах человека, а он, своими ложными шагами, только дискредитирует власть. Помогал этой кампании и недурной сам по себе человек, но недалекий, генерал Рябинкин, перечитывавший Воронцову-Дашкову всю литературу Гайковича с доносами на меня.

Изо дня в день, благодаря систематической агитации, Воронцов-Дашков все более и более против меня взвинчивался.

И произошел такой факт:

Из Закатал приехал в Тифлис полковник Федоров, командир матросского батальона. Представляясь графу Воронцову-Дашкову как главнокомандующему, он, после официального разговора, спрашивает:

— Ваше сиятельство, мой друг начальник Закатальского округа полковник Гайкович просил доложить вам его вопрос: не должен ли он, вследствие производимой Стратоновым ревизии, теперь же подать в отставку?

Воронцов-Дашков ответил:

— Скажите полковнику Гайковичу, пусть он ни о чем не беспокоится!

Привезенный Федоровым ответ наместника вызвал взрыв восторга в павшей было духом партии Гайковича и Атамалибекова. Тотчас же известие об этом разнеслось по всем Закаталам.

Тайной это не стало, и вскоре о разговоре графа Воронцова-Дашкова с Федоровым смущенные помощники по ревизии передали и мне.

Я этому просто не поверил и только посмеялся, как глупой выдумке. Мне показалось невероятным по своей нелепости, чтобы Воронцов-Дашков, пославши правой рукой производить от своего имени ревизию, левой рукой, раньше, чем узнал об ее результатах, делал ее в глазах ревизуемых лишенной смысла и значения. И хорошо, что я не поверил, потому что у меня ослабела бы энергия.

Между тем все это оказалось правдой. Позже я читал переписку Гайковича с наместником, в которой Гайкович, точно воспроизведя весь разговор Воронцова-Дашкова с Федоровым, писал:

— Ваши обнадеживающие слова, полученные через полковника Федорова в самый разгар моей борьбы со Стратоновым, о том, что я ни о чем не должен беспокоиться, были для меня и для моей семьи светлым праздником.

Тактичность Воронцова-Дашкова принесла незамедлительные плоды. Ободренный Гайкович стал открыто мне противодействовать. На запросы давал ответы не по существу, а пустую отписку. Спрятанные у себя дела под разными предлогами отказывался мне выдавать. Атамалибеков, при встречах, держал себя иронически почтительно, лукаво усмехаясь.

Мне понадобилось допросить одного офицера матросского батальона, который привлекался Гайковичем к борьбе с разбойниками. Вызвал его через Гайковича же.

Явился — горбатый, с вытянутым злым лицом. Впечатление — удручающее:

— На ваш вызов я пришел! Но показывать вам я ничего не стану, если только вы не предъявите мне предписания помощника наместника о том, чтобы я давал вам показания.

Нелепая для военного ссылка на помощника наместника по гражданской части, покровителя Гайковича — ясно показала, откуда дует ветер. Спокойно, но сухо отвечаю:

— Показания ваши для меня большого значения не имеют. Могу легко обойтись и без них. Мое почтение!

Офицер встал с недоумением. Ожидал, по-видимому, что я буду настаивать.

Вся дальнейшая обстановка в работе ревизии показывала, что Гайкович, уверенный теперь в своей безнаказанности, старается вывести меня из себя и вызвать конфликт, задевая мое служебное достоинство и самолюбие. Конфликт был бы ему наруку: можно было бы скомпрометировать отчет о ревизии, объяснив его сведением личных счетов.

Поиски им такого конфликта замечались всеми. Как это ни было трудно, я сдерживался до конца, и ревизия окончилась без коллизий.

Большую остроту, однако, вызвал следующий случай:

Гайкович, ввиду усиления разбоев в Белоканском участке, самовольно, не испросив разрешения наместника, наложил на население контрибуцию в одну тысячу рублей, объявив, что она предназначается для вознаграждения тех добровольцев из среды населения, которые помогут уничтожить одну из шаек. Добровольцы нашлись, шайка была уничтожена. Но из обещанной награды никто не получил ни рубля: деньги остались у Гайковича и Атамалибекова.

Мало того, одновременно Гайкович обратился к наместнику с просьбой отпустить ему одну тысячу рублей из экстраординарного кредита, ссылаясь на то, что он обещал такую награду населению за уничтожение этой разбойничьей шайки. Шайка уничтожена, а обещания он, за неимением каких бы то ни было средств, исполнить не может, чем подрывается вера в слова власти. Воронцов-Дашков приказал эту просьбу удовлетворить, деньги Гайковичу мы перевели, но, как оказалось, и эти деньги достались не добровольцам, а остались у Гайковича и Атамалибекова.

Всю эту аферу с деньгами вскрыл перешедший в ту пору на сторону ревизии Измайлов. Она подтвердилась произведенным Стрелковым дознанием.

Тогда я запросил Гайковича: между кем были распределены полученные от наместника 1000 рублей?

Гайкович ответил выражением чрезвычайной обиды за вопрос, отказался что бы то ни было объяснить и тотчас же, как после выяснилось, послал всем, кому мог, жалобы на меня за то, что я своим требованием выявляю его секретную агентуру и что в таких условиях он не может отвечать за спокойствие в округе.

Эти жалобы очень взволновали Воронцова-Дашкова; он стал высказывать возмущение мною. К данному случаю я еще возвращусь.

Мой запрос, однако, принес свой результат: в спешном порядке были выданы наградные деньги некоторым из тех, кому они год назад были обещаны.

Если со стороны ряда лиц, после заявления Воронцова-Дашкова, стало теперь проявляться в отношении ревизии противодействие, то, с другой стороны, образовалась, как выражались в Закаталах, и «партия ревизии», которая сильно мне помогала. В эту партию входили гонимые со службы, без оснований к тому, Гайковичем — его помощник Векилов и начальник участка Шихлинский, переменчивый, как маятник, Измайлов, податной инспектор Тер-Сааков, преследуемый Гайковичем, как дашнакцакан, а потому охотно снабдивший меня материалами, изобличившими ложность разных докладов Гайковича, объявленные почему-то революционерами лица судебного ведомства и пр. В общем, на недостаток материалов жаловаться было бы нельзя.

Но оказался двуличный человек и около меня — А. Е. Стрельбицкий. Узнав об обнадеживании Гайковича наместником и не зная, чем окончится моя ревизия, он, на всякий случай, как я об этом уже говорил в воспоминаниях о Стрельбицком, стал заходить тайком к Гайковичу, высказывая ему сочувствие и возмущаясь действиями ревизии. Поэтому Гайкович, в письме к наместнику, разбранивши вдребезги всех нас остальных, прибавлял:

— Изо всех только один и был порядочный человек — это Стрельбицкий!

Впоследствии, когда подул иной ветер, Стрельбицкий явился ко мне:

— Мне так неловко, Всеволод Викторович, что Гайкович почему-то изо всех похвалил меня одного… Не знаю, чем дал я ему к этому повод!

Повода и я тогда еще не знал; он выяснился позднее.

В тюрьме

Осматривая закатальскую тюрьму, обратил внимание на небольшую камеру, которая охранялась особенно тщательно: один часовой не отходил от двери с «глазом», другой — от окна с решеткой.

— В чем дело? — спрашиваю начальника тюрьмы.

— Известная шайка разбойников. Очень опасная — головорезы отчаянные. Их захватили во время сна, задержали с большим трудом. Надо зорко за ними смотреть.

Смотрю через «глаз»: их четверо, молодец к молодцу, высокие богатыри — прямо заглядение. Особенным орлом выглядел атаман шайки.

Заинтересовался я шайкой. Захотелось выяснить прямо от них бытовые условия борьбы с разбоями.

Приказал привести к себе атамана.

Привели его двое конвойных, не спуская с арестанта глаз. А арестант — гигант, с орлиным носом и черненькими усиками на красивом белом лице — к допросу проявляет полное равнодушие. Едва отвечает, говорит нехотя, точно с презрением.

Подумал, не стесняют ли его конвойные. Одного я удалил к окну кабинета, на балкон, второго поставил за дверью. Снова стал допрашивать.

И вдруг понял свою неосторожность. Я сидел с переводчиком, щупленьким, точно цыпленок, Надир-беком. А дверь из кабинета вела в зал заседаний, с окнами на площадь. Если только разбойник бывал в суде, он может знать обстановку. Ему, такому геркулесу, хотя бы и в кандалах, не так трудно, отметнув нас, выскочить через окна зала на площадь и скрыться в толпе. Пока бы прибежали конвойные…

Но не хотелось показать и страха. Спокойно допросил до конца и сдал орла-разбойника солдатам.

Вскоре шайку эту отправили, для суда над нею, в Тифлис. Они были заключены в Метехском замке в ожидании, что военный суд приговорит их к повешению.

Возвращаясь с прогулки по двору замка, шайка вдруг набросилась на конвойных и надзирателей и мгновенно овладела их ружьями, револьверами и патронами. Бросились бежать — не удалось. Метнулись в конец тюремного коридора, забаррикадировались, чем попало.

Прибежал караул, тюремная охрана. Началась перестрелка с баррикадой. Она длилась более часа. Разбойники отчаянно отстреливались: около двадцати солдат и надзирателей были убиты или ранены. Постепенно огонь из‐за баррикады стихал: все четверо были перестреляны.

При посещении закатальского арестного дома я вызвал белоканского старшину Мурадова.

Подошел старик среднего роста, лицо симпатичное, вид — совершенно удрученный.

Хотелось его ободрить, но кругом — разные должностные лица, вслушиваются в каждое мое слово, ловят каждый жест. Надо быть осторожным, ведь я еще не знаю, как решит старый граф. Все же сказал переводчику:

— Передайте Мурадову, что я занимаюсь его делом. О нем я затем доложу наместнику!

Глаза Мурадова вдруг загорелись. Как-то мгновенно воспрял и стал низко мне кланяться.

Конец ревизии

Пора было кончать. Ревизия затянулась уже почти на двадцать дней.

Мелких непорядков и злоупотреблений было много, но выявлять их все не стоило труда. Общая же картина была вполне ясна, и мой портфель был туго набит материалами и документами.

Командировав, для завершения ревизии, Стрелкова и Тронова в разъезды по округу, я назначил день своего отъезда.

Подъезжает верхом группа белоканцев — все старики.

— В чем дело?

— Наше белоканское общество очень довольно вашим отношением к народу. Оно прислало нас попросить у вас позволения… Хотим, для выражения вам благодарности, всем мужским населением участка проводить вас верхом до самого Тифлиса!

До Тифлиса? Ведь это 250 верст…

Смеюсь:

— Сколько же вас собирается ехать?

— У нас мужчин — тысяч десять!

— Я очень тронут вниманием ко мне белоканского населения и благодарю его за предположение проводить меня. Но я решительно прошу вас — никаких проводов мне не делать!

С низкими поклонами старики повыходили.

Этот жест населения послужил для меня наградой за тяжелый труд ревизии. Единственной наградой…

Мы выехали под вечер, чтобы ехать всю ночь без перерыва. В коляске — я, Надир-бек и на козлах Карп. Нас выехала провожать из Закатал, в нескольких экипажах, вся «партия ревизии», кроме одного Измайлова, который, узнав о разговоре Воронцова-Дашкова с Федоровым, опять стал менять фронт. Верстах в шести от города остановились. Начались речи, запиваемые по-кавказски потоком кахетинского.

Распростились, поблагодарили и покатили дальше.

Я ехал с некоторым страхом. Хотя нас и конвоировали стражники, но я боялся нападения на пути, которое мог подстроить Атамалибеков, легко общавшийся с подонками населения. Цель — похитить, вместе с другими вещами, портфель с документами по ревизии.

Что-то странное происходит с подпоручиком. Еще во время проводов я заметил, что, вопреки закону Магомета, воспрещающему потребление вина, Надир-бек слишком реагирует на тосты, усердно осушая стакан за стаканом.

Теперь — сидит молчаливый, бледный, пот на лице. Отвечает нехотя, с трудом.

Дорога не без ухабов, коляску временами встряхивает. И вдруг — о ужас: мой подпоручик бессильно опускает голову… И из разверзшегося рта возвращается природе все излишне им выпитое.

Что всего хуже — оно возвращается частью в коляску на наши вещи, частью на мое пальто. Бедный Надир-бек, он так старался завоевать мое служебное расположение и протекцию — и вдруг такой скандал!

Останавливаемся, отпаиваем Надир-бека из ручья. Карп наводит чистоту в экипаже и на моем пальто.

Приезжаем в Белоканы. Уже десять вечера. Село спит. По двору бегают с фонарями, перепрягают лошадей. Сменяется конвой…

Но где же начальник участка — Измайлов? Увы, мужественный офицер окончательно теперь от меня спрятался, даже долга проводить не исполнил.

Что-то грузно хлопается о землю. Подбегаем — злополучный Надир-бек… Эк его разобрало! Поднимаем, обчищаем одежду, сажаем в экипаж.

Бедный подпоручик замолчал уже на всю ночь, угрюмо опустив голову.

Наступил самый тревожный момент — дело идет к полуночи, кругом леса. Если доедем благополучно до границы округа, документы ревизии спасены. Разбойники Сигнахского уезда уже не страшны. Если и ограбят, так в нормальном порядке.

Страничка из Гоголя

Проскакали благополучно.

Мчимся безостановочно дальше. В четыре часа утра пробираемся, утопая в грязи, по улицам Сигнаха.

Перепряжка на почтовой станции. Готово. Садимся:

— Трогай, ямщик!

— Стой-тее! Постоо-ойте!!

— Что там такое?

Станционный смотритель всматривается:

— Да это наш пристав полицейский!

Хлюпая по грязи, пристав подбегает:

— Ваше превосходительство, извольте повременить! К вам начальник уезда сюда идут-с.

Делать нечего, надо подождать.

Из-за угла показывается кортеж. Несколько стражников несут на шестах фонари. За ними месит грязь начальник уезда Гогохия. Позади — четыре городовых. Каждый — с небольшим бочонком на плече.

Что это за карнавал?

Гогохия здоровается и вытирает вспотевший, несмотря на зимнюю ночь, лоб.

— Зачем вы беспокоились ночью? И что это такое?

— Вы изволили похвалить, еще когда ехали в Закаталы, наше красное кахетинское вино, что было за ужином…

— Ну-с?

— Так я приготовил его вам — четыре бочонка!

— Гмм… Спасибо, но совершенно напрасно вы это сделали. Да и к чему так много… Сколько же я должен за него заплатить?

— Не извольте беспокоиться, это после.

— В таком случае я вина не возьму!

— Ваше превосходительство, я просто еще не получил счета! Как только мне его пришлют, сейчас вышлю вам. Уж извольте принять!

Бог знает, что за положение! Отослать его с процессией обратно — сделать начальника уезда посмешищем подчиненных и всего города. Ведь сколько народа этот чудак заставил провести ночь без сна, поджидая меня. Принять — это выходит что-то очень уж похоже на роль Атамалибекова… Вот уж поистине усердие не по разуму!

Говорю во всеуслышание:

— Даете ли вы мне обещание, что немедленно же пришлете счет?

— Так точно, даю! Не откажите принять!

— Смотрите же! Рассчитываю на ваше слово и только под этим условием принимаю.

— Не извольте беспокоиться!

— Устанавливайте, Карп, бочонки.

Два бочонка — ямщику в ноги. Его колени поднялись чуть не до высоты живота. Два — стеснили наши ноги. Вот уж поистине угодил начальству…

Счет прислан не был.

Затребовал его один раз, другой… Молчание.

Ну, это уже плохие шутки! Я воспользовался поездкой сессии окружного суда в Сигнахи, вручил с большим запасом денег товарищу прокурора Эфендиеву и поручил ему расплатиться за меня с начальником уезда.

Через несколько месяцев Гогохия попал под суд и был устранен от должности. Не рассчитывал ли он, своим неудачным подношением, заручиться моей протекцией?

В Тифлисе

В Тифлисе застал сюрприз. С разных сторон стали предупреждать, что Воронцов-Дашков возмущен моей ревизией. Говорили даже о возможности моей отставки.

По счастью, Петерсон не был против меня. Напротив, раздраженный еще ранее за что-то против Гайковича, он теперь раскрыл мне все карты:

— Больше всего вам вредил Мицкевич. Он буквально все время старался вас утопить! Рябинкин тоже настраивал графа против вас, но он это делал без озлобления.

Сильнее всего, как оказалось, удалось взвинтить Воронцова-Дашкова за мой запрос Гайковичу относительно распределения полученных им от графа из экстраординарных сумм тысячи рублей.

— Имейте в виду, — предупреждал Петерсон, — что вам по этому поводу не избежать объяснения с наместником!

Я посетил моих главных противников.

Рябинкин, собственно, против моей ревизии ничего не имеет:

— Но вот Гайкович все пишет и пишет…

Не вдаваясь пока в подробности, я объяснил генерал-губернатору о современном положении дел в Закатальском округе. Он был явно удивлен.

Лукавый Мицкевич ничем себя не выдал, полагая, что я не знаю об его кампании против меня. Но, под личиной доброго совета, он попытался меня обескуражить:

— Ваше положение теперь очень, очень трудное!

Он не прибавил: «благодаря моим стараниям».

Ни в чем я перед ним не стал откровенничать или оправдываться:

— Обо всем, ваше превосходительство, что касается ревизии, вы услышите при моем докладе наместнику.

Мой доклад назначен.

Решительный бой

Ждать в приемной Воронцов-Дашков заставил меня с добрый час — хорошо всем известный его прием, посредством которого он наперед показал докладчику свое неудовольствие. Терпеливо жду, стараясь сохранить максимум спокойствия и сил перед решительным докладом. Любопытствующая свита наместника и очередные докладчики пытаются навести разговор на ревизию — я отделываюсь шутками на посторонние темы.

Дежурный адъютант приглашает в кабинет наместника:

На мое приветствие граф Воронцов-Дашков сухо, не сгибая, протягивает руку. Ни намека на обычную, ко всем обращаемую, улыбку. Едва заметный кивок на стул.

Возле наместника сидит с омертвевшим выражением лица Мицкевич. Поодаль в сторонке сидит Петерсон, сделавшийся теперь незаметным.

— Прикажете, ваше сиятельство, начать?

Сухой кивок.

Начинаю и, желая взять быка за рога, сразу же навожу разговор на злополучную тысячу рублей. Петерсон широко открывает глаза… Но удочка действует.

Воронцов-Дашков резко меня прерывает:

— Для чего это вы спрашивали Гайковича о расходе этих денег? Ведь я ассигновал их в полное его распоряжение!

— Ваше сиятельство, полковник Гайкович испросил у вас эти деньги, докладывая, что никаких других средств на вознаграждение помогавших в борьбе с данной шайкой разбойников у него нет. Это было неправдой, он позволил себе обмануть высшую кавказскую власть. Как раз перед этим он собрал с населения Белоканского участка именно на эту цель тысячу рублей, о чем, однако, позволил себе скрыть от вашего сиятельства. Но одновременно с этим Гайкович обманул и население, потому что ни из ассигнованных вами денег, ни из собранных с населения никто из имевших право на награду ее ни в малейшей мере не получил. И та, и другая тысяча оставались в личном распоряжении Гайковича вплоть до времени, пока я не сделал ему этот самый запрос. Встретившись с фактом такого двойного обмана, я естественно был в затруднении, не зная, какой именно образ моих действий ваше сиятельство признаете менее неправильным. Я сознавал, что, если я сделаю тот запрос Гайковичу, который я и сделал, я рискую, что вы меня упрекнете за это, как оно в действительности и произошло. Но я опасался и другого упрека со стороны вашего сиятельства, именно, чтобы вы не сказали мне: «Разве я для того командировал вас на ревизию, чтобы вы, видя заведомый обман со стороны ревизуемого и высшей власти, и населения, ничего бы не предприняли для разъяснения? Вы не оправдали моего доверия!» И я решил лучше подвергнуться упреку с вашей стороны за некоторое, быть может, превышение власти, чем более для меня больному упреку за то, что я не оправдал оказанного вами мне доверия. Вот почему, ваше сиятельство, я и сделал этот запрос Гайковичу!

Смотрю на Воронцова-Дашкова. Он добродушно улыбается.

Это было кризисом. Лед — сломан.

Продолжаю доклад, концентрируя собранный материал. Граф внимательно слушает, более не прерывая. Но не выдерживает Мицкевич:

— Этого быть не может! Откуда вы это взяли?

— Исключительно, ваше превосходительство, из документов и протоколов. Они у меня здесь. Прикажете предъявить?

Я потянулся к портфелю.

— Нет!.. Не нужно!

Мицкевич отодвинулся в тень и больше в доклад не вмешивался.

Особенное впечатление произвела на Воронцова-Дашкова история с Мурадовым и с фальсификацией Атамалибековым дознания.

Мой доклад продолжался часа полтора. Когда я кончил, граф сидел задумавшийся и молчал.

— Да, — сказал он потом, — обманы, подлоги, трусость, насилия… Это, действительно, невозможно! А? — покосился он в сторону Мицкевича.

— Так точно, ваше сиятельство! — поспешил поддакнуть хитрец. — Невозможно!

Петерсон, сидевший до сих пор незаметно, видя мою победу, приблизился и улыбался во все лицо.

— Благодарю вас за ревизию! — обратился ко мне Воронцов-Дашков.

— Простите, ваше сиятельство, если были допущены какие-либо ошибки! Не ошибается, кто ничего не делает. А у нас дела было очень много.

Граф улыбался со всей возможной для него любезностью.

Последствия

Точно по волшебству в бюрократическом мире Тифлиса настроение переменилось. Теперь стало модным говорить комплименты и похвалы моей ревизии.

Исполнительные действия перешли в руки Петерсона, который действовал по соглашению со мной. Мицкевич отошел в сторону.

Первым нашим шагом было дать на утверждение наместника доклад об Атамалибекове. Последовало распоряжение: «Отрешить от должности старшего помощника начальника округа Атамалибекова и возложить временное исполнение его обязанностей на входящего в состав ревизии капитана Тронова»[581].

Это был сильный удар, потрясший Закатальский округ. Всесильный Сейфула, пред которым все население трепетало, был прикончен.

Фонтаном брызнули по всем адресам письма от Гайковича. Он полагал, что дело поправимо, и настаивал на отмене распоряжения об увольнении Атамалибекова. Но — поздно, к его словам кредита более не было.

Подъехавший тем временем из Закатал Д. Д. Стрелков привез дополнительные материалы, и по новому докладу Атамалибеков был предан суду[582].

Положение в Закаталах Тронова оказалось трудным. Гайкович просто-напросто его игнорировал, не допуская ни к каким делам. Он все еще надеялся на возвращение Атамалибекова.

Ко мне стал ходить тесть Тронова, тифлисский нотариус Мгебров, с просьбами об отозвании Тронова в Тифлис, ввиду тяжелой служебной обстановки.

— Что делать! Мы отлично сознаем трудность его положения. Но она только временная. Пусть потерпит!

Тем временем я спешно писал отчет по ревизии. Мы работали очень напряженно, вместе со Стрелковым, но поспел отчет только через полтора месяца. Он составил том, свыше трехсот страниц большого формата.

Я старался все обосновать на документах. Самого Гайковича я представлял не преступником, а человеком, которого Атамалибеков систематическим запугиванием довел до болезненного состояния. Поэтому я предлагал дать Гайковичу продолжительный отпуск для укрепления его психики и нервов, после чего он мог бы и продолжать службу, но, конечно, на ином месте. Вместе с тем я представил наместнику ряд своих соображений по разным закатальским делам.

Воронцов-Дашков, прочитавши отчет, написал резолюцию: «Ревизия произведена умело, добросовестно и с большим тактом. Об исполнении переговорим».

Все мои предположения были им утверждены. Одним из них было немедленное, по телеграфу, освобождение из тюрьмы белоканского старшины Мурадова.

Теперь мой отчет попал на строжайший экзамен к И. В. Мицкевичу. Он его изучал, делая отметки, не раз вызывал меня к телефону для пояснений. Наконец резюмировал свое мнение:

— В вашем отчете нет ничего такого, что бы вызывало сомнения.

Судьба Гайковича

Несколько второстепенных административных чинов и должностных лиц из населения были также частью просто уволены, частью преданы суду. Разгром вышел полный.

Но возник трудный вопрос, что же делать с самим Гайковичем.

Наместник не согласился с моим мнением о предоставлении ему продолжительного отпуска для излечения своих нервов. Раздраженный теперь сопротивлением Гайковича и продолжающимся потоком его кляузных писем, Воронцов-Дашков приказал написать ему за своей подписью письмо с предложением тотчас же подать в отставку.

Гайкович ответил решительным отказом и предложил, если графу это угодно, предать его суду.

Он знал, что его хорошо защищает военный мундир. Гражданского чиновника можно было уволить от службы распоряжением начальства; офицера же — только по его собственному желанию или же в случае предания его суду. На этом Гайкович и основывал свою защиту.

Однако данных для привлечения Гайковича к суду почти не было. Трусость не наказуема, как равно и слепое подчинение порочному помощнику. Я об этом докладывал, но граф, раздраженный отказом Гайковича выходить в отставку, приказал предать его суду[583].

Так и было сделано. Вместе с тем Гайкович был отрешен от должности, а управление Закатальским округом, впредь до назначения нового начальника, было возложено на Тронова. Последний был теперь вознагражден за свое терпение и временные унижения со стороны Гайковича.

Новым начальником округа был назначен, по протекции Казаналипова, который уже приобрел большое влияние на Воронцова-Дашкова, один из начальников округов в Дагестане, полковник А. Э. Сущинский; вероятно, он чем-либо услужил Казаналипову, который даром протекции не оказывал. Назначение это не было удачным. Неплохой сам по себе человек, Сущинский был, однако, изрядным алкоголиком. В мусульманской, трезвой в отношении вина, стране это не подходило.

Тронов же остался его старшим помощником.

Так прошло два года. Обстоятельства, сопровождавшие закатальскую мою ревизию, понемногу забывались. Но на улицах Тифлиса постоянно можно было видеть супругов Гайковичей, которые сюда переселились. Они с завидной настойчивостью подготовляли почву для будущего суда. Обивали пороги влиятельных лиц и вместе с тем, как могли, агитировали против меня за ревизию. Их настойчивость создавала определенное настроение в обществе и в судебных сферах.

За несколько месяцев до суда стали поступать из Закатальского округа занятные известия. Сообщалось, что Атамалибеков и его агенты занялись обработкой тех свидетелей, которых привлек к делам Гайковича и Атамалибекова судебный следователь и которым предстояло выступать и на суде в судебной палате. Им с лихвой выплачивалось деньгами за все, в свое время награбленное у них агентами Атамалибекова. Сделать это было тем легче, что пострадавших было множество, а свидетелями вызывались лишь несколько человек.

После денежной компенсации их обрабатывали убеждениями:

— Послушай, ты же ведь — правоверный мусульманин! Зачем же ты будешь выступать против своего брата мусульманина на радость собакам-гяурам? Ты же за свои убытки получил вдвойне. Не свидетельствуй неверным против своего единоверца!

Пришли известия о том, что наш главный свидетель Измайлов опять переметнулся и у следователя показывал сбивчиво и на две стороны.

На помощь пострадавшим от закатальской ревизии пришло и то, что к этому времени у меня возник острый конфликт с Казаналиповым, который поэтому сделался покровителем жаловавшихся на меня.

Но, с другой стороны, стало известно, что судебное следствие полностью подтвердило все факты, указанные ревизией, как материал для предания обоих администраторов суду.

Суд

Наступил, наконец, в 1910 году, и самый суд. Первым в судебной палате было назначено к рассмотрению дело Гайковича.

Обстановка для него складывалась еще более благоприятно, чем он мог ожидать. К этому времени сильно заострились отношения между наместником и старшим председателем судебной палаты А. В. Кочубеем. Позже эта коллизия привела к тому, что Кочубею принудительно пришлось уйти с Кавказа, и его удаление вызвало отразившееся и при первой революции возмущение этим фактом деятелей русского судебного ведомства. Пока же дело ограничивалось обоюдным кипением, и Кочубей, где мог, фрондировал против администрации Кавказа.

Перед рассмотрением дела Гайковича в заинтересованных кругах распространилось известие, что Кочубей высказал назначенному им председательствовать по делу Гайковича члену судебной палаты А. И. Чеховскому свой взгляд на это дело:

— Дело Гайковича пустое и дутое!

Чеховский был человеком безличным, плохим работником, и он зависел всецело от милостей начальства. На процессе сразу стало видно, что исход его уже предрешен. Председателем ставились вопросы вяло и как будто только для соблюдения неизбежной формальности.

Защищал же Гайковича присяжный поверенный М. А. Кланк, очень даровитый адвокат.

Главными свидетелями обвинения были я и Д. Д. Стрелков, защиты — Е. Г. Вейденбаум и полковник Федоров, командир закатальского матросского батальона.

Первым вызвали свидетельствовать меня, и почти тотчас произошел инцидент с Гайковичем. Спрашивает:

— Вы ездили в Алиабад?

— Да, ездил.

— Вас встречал начальник участка Шихлинский?

— Встречал.

Недоумеваю, к чему он клонит.

— Вы о нем, при ревизии, дали благоприятный отзыв?

— Дал.

— А, когда вы приехали в Алиабад, им было для вас устроено угощение?

— А вот оно что! — рассмеялся я. — Но если я не хотел вас поставить в неловкое положение перед подчиненными, отказавшись от вовсе не нужного мне, но предложенного вами стакана чая, то по той же причине я не хотел поставить в неловкое положение перед населением и Шихлинского, отказавшись принять предложенный им стакан чаю.

Вмешался председатель:

— Это недопустимые вопросы! Прошу вас, полковник, такого рода вопросов свидетелям не задавать.

Тотчас после допроса Чеховский хотел отпустить меня. Но запротестовал прокурор:

— Трудно провидеть будущее.

Он оказался прав. При мне начал давать показания Вейденбаум. Я не мог не возмутиться делаемой им подтасовкой фактов. Под видом осведомленного, как член совета, в делах управления Кавказом, он стал сообщать заведомо неправильные факты из порядка управления, но такие, что они должны были послужить к оправданию Гайковича.

Я тогда написал записку председателю с просьбой дать мне возможность сделать необходимые пояснения. Нужно было опровергнуть ложь Вейденбаума. Я тщетно ждал — Чеховский меня не вызвал.

Вскоре меня отпустили. Показаний других свидетелей я не слышал, но мне передавали о подчеркнутом прокурором в своей речи факте: ни одно из обвинений, возникших вследствие ревизии, не было опровергнуто.

Но, как можно было сразу предвидеть, Гайкович был оправдан[584].

Буря

Что за буря поднялась теперь против меня!

Казаналипов во дворце, а чета Вейденбаумов по гостиным Тифлиса разносили всякие небылицы, возбуждая против меня и наместника, и общественное мнение. Воронцов-Дашков был так озлоблен, что едва отвечал мне на поклоны. Не нашлось ни одного из близких ему, кто бы напомнил, что это именно по его приказу, но против моего мнения, Гайкович был предан суду. Не напомнил об этом и Петерсон, хотя он понимал всю неосновательность новой кампании против меня. Графу же внушалось, что вот, благодаря моему неправильному докладу о результатах ревизии, он, поверивший мне, теперь поставлен в такое положение, что, при обостренных отношениях с судебным ведомством, это последнее сделало ему, наместнику, щелчок по достоинству и самолюбию.

Снова заговорили о моей отставке. И во всяком случае, несмотря на ряд моих ревизий, последовавших после закатальской и всех успешных, я был объявлен негодным для ревизий: больше меня не посылали.

Я сносил все это терпеливо и только один раз не выдержал: мне стала известной та злая неправда, которую распространяет по гостиным обо мне жена Вейденбаума по поводу моего отношения к Гайковичу. Я поручил М. П. Гаккелю предупредить ее, что, если она это еще раз повторит, и я об этом узнаю, то привлеку ее к судебной ответственности за клевету. Угроза подействовала, она стала сдержаннее.

Прошло три месяца. Шум по поводу оправдания Гайковича затих, острота вопроса миновала.

Тогда я пошел к помощнику наместника Ватаци. Напомнив ему обо всех обстоятельствах, связанных с делом Гайковича, я высказал:

— Пока играли страсти, шли против меня нападки и обвинения, я молчал. Теперь, когда все затихло, я сам прошу о расследовании правильности моих действий. Если в них хоть что-либо будет признано неправильным, я сам уйду с Кавказа, как не оправдавший оказанного мне доверия.

Ватаци оживился:

— Действительно, одно время положение относительно вас стояло весьма остро. Но теперь все затихло. Против вас настраивали наместника Казаналипов и Тамамшев. Ваше пожелание я признаю правильным. Пришлите мне дело о ревизии, я сам займусь им.

Дело я послал.

Петерсон говорит:

— Ватаци в восторге от вашего поступка с требованием расследования.

Я жду. Проходит месяц, другой — никаких последствий. Я напоминаю о своей просьбе Ватаци.

Еще прошло немало времени. Ватаци в дело о ревизии так и не заглянул. Реабилитации я не получил.

Гайкович, после оправдания, стал снова домогаться места по администрации, но ему отказали.

Еще через год, но уже после моего выезда с Кавказа, при подобной же обстановке был оправдан судебной палатой и Атамалибеков[585].

Белоканское зло

Раньше, чем дошло до этих судебных разбирательств, о себе занятным способом напомнило белоканское сельское общество.

Именно, на утверждение наместника был им прислан протокол схода со следующим постановлением: «Мы, жители общества Белокан, собравшись на сход, имели суждение о том, по какой причине в последнее время в обществе нашем развились ссоры, драки и всякие иные неприятности. Обсудив это дело, мы единогласно пришли к заключению, что причина этого зла заключается в наших женщинах, главным образом — во вдовах и девицах.

Поэтому мы постановили: дать нашим вдовам и взрослым девицам срок в две недели, чтобы они сами повыбирали себе мужей и повыходили за них замуж. Если же они в течение назначенного срока этого не исполнят, то повыдавать их замуж насильственно. С этой целью мы избрали четырех уполномоченных (имена следуют), которым мы поручаем назначить, кто за кого должен выйти замуж, и привести эту меру в исполнение…»

11. Сухумская ревизия

Назначение ревизии

Вслед за производством им закатальской ревизии, в конце 1907 года, Е. Г. Вейденбаум был отправлен наместником обревизовать также и Сухумский округ.

Вейденбаум исполнил это поручение своим обычным методом: несмотря ни на что, поддерживать престиж власти. Его отчет показал, что в округе все обстоит как нельзя лучше.

Однако, когда, после моей ревизии, выяснилось печальное состояние дел в Закатальском округе, где Вейденбаум также все нашел в блестящем состоянии, у Воронцова-Дашкова возникли сомнения и относительно правильности освещения Вейденбаумом положения дел в Сухумском округе.

И совершенно неожиданно, летом 1908 года, я получил распоряжение обревизовать Сухумский округ[586].

В этом районе забили тревогу, и неудивительно: незадолго перед этим по Кавказу облетело известие о разгроме, после моей ревизии, закатальской администрации. В батумской либеральной газете писалось: «Администрацию Сухумского округа обуял ужас: пришло известие, что назначена ревизия округа вице-директором Стратоновым…»

Единственный, кто соблюдал благодушное спокойствие, был начальник округа князь Л. Г. Джандиери. Он успокаивал:

— Как приедут, так и уедут!

Своим непосредственным помощником я опять взял Д. Д. Стрелкова. У него были свои недостатки и житейские промахи, причинявшие мне иногда затруднения, но Стрелков обладал спокойствием, выдержкой и внутренней порядочностью.

Для ревизии собственно полицейских учреждений мне порекомендовали взять причисленного к нашей канцелярии капитана С. М. Бобровского, бывшего перед тем полицеймейстером в Елисаветполе. Я мало его знал, но, так как и он настойчиво просился в эту командировку, я согласился.

Взял я также с собой поручика Л. М. Леоновича, служившего в судебном отделении нашей канцелярии и получившего высшее юридическое образование. Я относился к молодому человеку с симпатией и хотел, участием в ревизии, доставить ему практику и помочь дальнейшему служебному движению.

Труден был еще вопрос о переводчике для объяснений с абхазцами — их язык мало кто знал. Но батумский губернатор порекомендовал и предоставил в мое распоряжение переводчика своей канцелярии прапорщика милиции Георгия Званбая, уроженца Сухумского округа.

Начало ревизии

Опять я дал будущим ревизуемым довольно продолжительный срок, чтобы они подготовились к ревизии. Я считал менее важным подловить их в служебных дефектах — таких дефектов все равно осталось бы немало, — чем то, чтобы они сами, подгоняемые страхом, упорядочили бы все, что обстоит плохо, и чего я, может быть, иной раз и не заметил бы. Пользуясь же этим временем, я сам усердно изучал все сухумские дела.

Своих сотрудников я отправил вперед — для общей ориентировки и для начала ревизионных работ. Стрелкову я поручил ревизию дел в Гудаутах и Очемчирах, Бобровскому — ревизию сухумской полиции и полицейской стражи, а Леоновичу — объезд и ревизию сельских управлений. За собой я оставил обревизование окружной администрации и общей ее политики управления.

Перепуганная администрация устроила мне, когда я на четвертый день прибыл в Сухум, очень торжественную встречу. Особенно перестарался полицеймейстер Кротков, очевидно, предчувствовавший для себя мало хорошего от ревизии. Один только князь Джандиери продолжал сохранять эпическое спокойствие.

Начал я как раз с подробной протокольной беседы с Джандиери и его помощником подполковником Георгием Петровичем Навроцким.

Незаметно для себя Леван Георгиевич Джандиери, отвечая на мои наводящие вопросы, нарисовал сам такую картину положения дел в округе, которую он потом вовсе не желал бы видеть нарисованной. Но было уже поздно.

В смысле материальной честности Джандиери не вызывал никаких упреков. Довольно богатый грузинский помещик, князь не нуждался в неблаговидном пополнении своих средств и ни в какой мере к этому не прибегал. В нем вырисовался грузинский барин-администратор, не любивший обременять себя делом, слабо наблюдавший за округом, в связи с чем в нем развилась колоссальная преступность, и — что всего хуже, — благодаря своей симпатии к дворянству добровольно попавший в плен к этому сословию. Позже, из показаний разных лиц, вырисовалась такая обстановка. В его служебном кабинете постоянно толпились местные дворяне, так называемые князья. Они присутствовали при служебных докладах князю его подчиненных, подавали Джандиери служебные советы, иной раз корыстно преступные. Джандиери был бессилен — да и не очень к тому стремился, — чтобы выпутаться из этой оплетшей его паутины. В результате в округе расцвели многие отрицательные явления, связанные с деятельностью дворянства, о чем подробно будет еще рассказано.

Как уже говорилось раньше, Джандиери был вместе с тем ярким грузинским шовинистом. Он содействовал искусственному огрузиниванию округа, в ущерб коренному населению — абхазцам. Мне в этом отношении был доставлен серьезный обвинительный материал против Джандиери.

В связи с этим шовинизмом князь Джандиери нередко прорывался и проявлял себя боевым русофобом. Бывали случаи, что жители переселенческих русских поселков обращались к нему за защитой от грабежей и получали от него, как-никак представителя русской государственной власти, такой ответ:

— А кто вас звал сюда? Откуда приехали, туда и убирайтесь!

Около устья реки Кодора поселились колонией десятка три русских мелких землевладельцев. Они завели фруктовые сады и разные культурные начинания. Но все это подвергалось уничтожению со стороны туземного населения. Русских землевладельцев отсюда открыто выживали. Ограды их садов ломались, в сады пригонялись громадные местные буйволы — они уничтожали саженцы и т. п. В дома русских из‐за кустов стреляли и вообще всячески их терроризировали.

В то же время пришлые элементы из Кутаисской губернии, мингрельцы, — таких препятствий не встречали. Они находили поддержку и защиту со стороны окружной власти.

Русские «помещики» забрасывали наместника жалобами. Писали, между прочим, что упрашивали князя Джандиери учредить в их районе полицейский пост, предоставляли для него помещение, но Джандиери упорно им отказывает.

Как полагалось, эти жалобы отсылались на заключение начальника округа. Джандиери обыкновенно отвечал, что русские помещики — сплошные кляузники, что никаким насилиям они не подвергаются, никто не трогает их насаждений… Если у них происходят недоразумения с местным населением, то виноваты они сами. Ведь ладят же другие… Учредить у них полицейский пост нельзя, потому что полицейская стража вся распределена по более важным местам. А если им охрана нужна, пусть дадут средства на наем новых стражников…

Местному начальству было принято верить, и наместник приказывал на жалобы русских отвечать отказом. Но мне вся эта история казалась подозрительной.

Получив в свое распоряжение казенный автомобиль — в то время единственный автомобиль на все побережье Кавказа, — я неожиданно предложил:

— Поедем, князь, посмотрим, как живут кодорские помещики.

Джандиери ничего не оставалось, как лезть в автомобиль.

Через полчаса мы были у этих усадеб. Сразу же стало ясным, что жалобы справедливы. Мы сами увидали изломанные ограды садов и пасущихся в них, все уничтожающих, черных буйволов.

— А смотрите-ка, князь…

Джандиери угрюмо молчал.

Русские «помещики» нас не ожидали, но они быстро все собрались. Все это были скромные землевладельцы, физическим трудом зарабатывавшие на жизнь.

Поднят был больной вопрос об учреждении у них охранного поста полицейской стражи. На этот раз Джандиери был очень мил и предупредителен с русскими. У него нашлись свободные полицейские стражники, а помещение предоставили землевладельцы.

В результате кодорские «помещики» получили возможность существовать. При всех случаях они выражали по моему адресу благодарности.

Помощник начальника округа Г. П. Навроцкий оказался достойным деятелем. От ревизии он только выиграл.

Собственно, в делах окружного управления существенных неправильностей не оказалось. Выяснилась только довольно обычная картина денежных злоупотреблений: приходорасходчик управления К. А. Пятышкин, пользуясь слабостью надзора, обделывал мелкие делишки, особенно при выдаче паспортов. Правда, он клевал по зернышку, но на счет этих зерен все же выстроил себе хороший каменный дом.

Пятышкин увидел, что его злоупотребления мною обнаружены. Отсюда — тяжкая драма; о ней речь впереди.

Полицейские учреждения

Полиция в Сухуме была в ведении не начальника округа, а губернского начальства в Кутаисе. Полицеймейстер же сухумский был практически и начальником города. Власть начальника округа начиналась только за чертой города.

Капитан Бобровский производил ревизию полицейских учреждений неискусно. Останавливался на мелочах, небольших злоупотреблениях по службе, случаях превышения власти, аферах с проститутками и т. п. Но он не умел охватить суть и дать крупный и рельефный материал. Случалось, что Бобровский докладывал о каком-либо крупном факте, но когда я требовал от него расследовать это дело формально, то осязательных результатов обыкновенно не получалось. Ревизуемые оказывались искуснее ревизующего, и между ними шла какая-то игра вничью.

Между тем я чувствовал, что в делах полиции накопилось много грязи. Полицеймейстер Кротков, выскочивший каким-то образом из мелких полицейских чиновников на ответственный пост, был явно личностью, доверия к себе не внушавшей. Правой его рукой и фактотумом был полицейский пристав Барабанов, о котором говорилось совсем плохо. В общем, действия полиции в городе вызывали много раздражения и разговоров.

Поэтому я увидел себя вынужденным ближе заняться полицейскими учреждениями, чем предполагал по плану ревизии.

Осмотрел я, между прочим, сухумскую тюрьму, находившуюся в ведении полицеймейстера. Громадная тюрьма, помещавшаяся в бывшей крепости, была настолько переполнена, что пришлось принанять соседний двухэтажный дом, в который были посажены арестованные по мелким делам. Этих последних, впрочем, отпускали на большую часть дня в город, а в тюрьму они возвращались лишь для ночлега.

К моему осмотру все, что было можно, подчистили. Все же, когда я посетил, быть может, против ожидания, особый корпус с заразными больными, там застал такую грязь и зловоние, что более двух минут пробыть в этом здании был просто не в силах. В нем, однако, больные арестанты жили. Я потребовал от сопровождавшего меня полицеймейстера немедленного приведения, при участии врача, этой части тюрьмы в гигиеническое состояние, пообещав в ближайшем времени снова приехать и лично проверить, как будет исполнено мое требование. Дня через два Кротков доложил, что здание приведено в требуемое состояние. Занятый разъездами по округу, а затем вынужденный раньше окончания ревизии возвратиться в Тифлис, я уже не смог этого проверить.

Жалоб со стороны арестантов нигде не последовало. Меня это удивило, и я заподозрил боязнь сделать заявление в присутствии местного начальства. Когда мы пришли в камеру с политическими арестантами — их помещалось в общей камере человек тридцать, — я предложил всем сопровождавшим выйти и затем спросил:

— Имеете ли мне о чем-либо заявить?

Некоторые арестанты стали жаловаться, но не на тюремное начальство, а на медлительность судебного о них производства.

Осмотрел я также и Сухумский арестный дом. Он стоял верстах в двух за городом и состоял в ведении не полицеймейстера, а окружного начальства. Арестантов было немного, но помещение — необыкновенно грязно. Обратил я внимание на то, что дверь между женским и мужским отделениями выломана; в связи с этим мне было известно, что арестуемые женщины, при каких бы условиях они здесь ни задерживались бы, по ночам попадают во власть мужчин арестантов. При большевицком режиме это стало явлением, на которое мало обращалось внимания, но тогда это представлялось преступным. Я просил князя Джандиери принять немедленно меры к устранению данного дефекта. Он пообещал, но, как потом выяснилось из дела Пятышкина, ничего сделано не было.

Бобровский продолжал доказывать свое несоответствие возложенной на него роли. Как-то вечером был я приглашен к князю Джандиери. У него в саду собралось за чайным столом человек десять местного общества. Так как ревизия была сухумской злобой дня, то присутствующие жадно вслушивались в каждое мое слово, а иной раз и задавали скользкие вопросы, надеясь, что я проговорюсь о работах и возможных следствиях ревизии. Я отшучивался, переводя разговоры на посторонние темы.

Неожиданно появляется в саду разыскивающий меня Бобровский. Я как раз командировал его на обревизование мест предварительного заключения. Исполнив поручение, он хотел доложить мне о результатах, но, пообедав по пути, отдал слишком много должного водке и вину. У него вдруг явилась потребность широко поделиться своими впечатлениями.

Усаженный хозяевами за стол, он стал рассказывать всему обществу о том, что он обнаружил при ревизии и о чем он мне вовсе еще не докладывал. Конечно, присутствующие жадно навострили уши. Я пытался остановить Бобровского намеками, толкая ногой… Но он был в состоянии, при котором такие намеки не доходили до его сознания.

Положение создалось невозможное. Делать было нечего, я поднялся:

— Сергей Михайлович, пожалуйте сюда!

Отвел его в отдаленную аллею, откуда разговор не мог быть слышен, и так его распушил, что у Бобровского хмель выскочил из головы.

Все же было поздно, скандал по ревизии получился.

После этого Бобровский подтянулся, тем более что я пригрозил немедленно откомандировать его в Тифлис, что означало бы на долгое время конец его служебной карьеры.

Через несколько дней он мне представляет уже конкретные факты о том, что полиция прямо противодействует ревизии. Именно, несколько лиц, дававших Бобровскому показания, терроризировались затем разными угрозами, другие даже арестовывались или принудительно удалялись из города.

Допустить это, без подрыва престижа ревизии, было уже нельзя. Я отправил в Тифлис шифрованную телеграмму, прося отчислить полицеймейстера Кроткова от должности, прикомандировав его к Кутаисскому губернскому правлению, пристава Барабанова вовсе удалить со службы, а обязанности полицеймейстера временно возложить на подполковника Навроцкого, помощника начальника округа.

Дня через три кутаисский губернатор по телеграфу привел все эти меры в исполнение.

Впечатление по городу получилось громаднейшее. Увидели, что ревизия — не шутка. Кротков бросился ко мне за объяснениями. Я его не принял. Он все же подстерег меня на улице и пристал с просьбой об объяснении. Я ответил уклончиво: таково, де, распоряжение наместника.

Кротков помчался в Тифлис, явился к Петерсону. Последний выдал меня головой:

— Это Стратонов потребовал, чтобы мы вас отчислили! Мы и исполнили.

Облегчил мне ревизию…

Кротков жаловался затем заместившему наместника генералу Шатилову, но без результата. А когда я представил отчет по ревизии, то положение его стало безнадежным.

Конечно, он стал моим злейшим врагом. При встречах на улицах Тифлиса, куда он перебрался, принимал такой вид, что вот де набросится на меня и разобьет вдребезги.

Судьба над ним зло подшутила. Он пристроился, под конец, репортером в газету «Кавказ», а издание этой газеты перешло в мои руки. Кротков был очень озабочен тем, как бы я его, за вызывающее поведение, не удалил. Разумеется, никаких счетов с ним я не сводил и дал возможность ему существовать. Тем не менее он заявлял:

— Если б я только мог, утопил бы Стратонова в ложке воды.

Сухумское дворянство

В процессе моей ревизии выявился во весь рост острый вопрос о сухумском дворянстве.

Среди коренного населения Абхазии, собственно, и составлявшей Сухумский округ, роль высшего сословия — дворянства — сохранилась в первобытной еще своей величине. И все коренное население округа разделялось по русской официальной терминологии, во-первых, на относительно немногочисленное привилегированное сословие и, во-вторых, на простолюдинов.

Некоторые из родов местного привилегированного сословия, как уже ранее говорилось, были признаны русской властью за князей — прежде всего фамилия Шервашидзе, родственная прежней правящей династии в Абхазии[587]. Многие другие дворянские фамилии сами стали называть себя князьями, и государственная власть этому самозванству молчаливо попустительствовала. При таких условиях ко времени моей ревизии выражение «сухумские князья» стало уже обыденным и как бы узаконенным.

Разного рода князей Шервашидзе в округе наплодилось очень уж большое количество. Они выделялись своими аппетитами в деле захвата земель. И действительно, за этим родом были закреплены громадные территории: в одном только Кодорском участке — чуть ли не одна треть всей площади этого участка.

Мой почтенный сослуживец по сословно-поземельной комиссии старик Г. В. Клейн, по обязанности службы непосредственно ведавший закреплением земель за населением Сухумского округа, не один раз докладывал мне о глубоком возмущении:

— Князья Шервашидзе — о, это такие жадные!

Обуздать их жадность было не так легко, благодаря связям этой фамилии. В то время самым мощным покровителем их интересов являлся бывший тифлисский губернатор князь Г. Д. Шервашидзе. Он ловко сумел завоевать расположение императрицы Марии Федоровны, жены Александра III. Их взаимное знакомство началось со времени, когда императрица навещала в Абастумане сына, — болевшего туберкулезом и здесь же, в Абастумане, умершего, в 1892 году[588], — наследника престола великого князя Георгия Александровича. Шервашидзе настолько сумел укрепить расположение к себе императрицы, что позже, когда она овдовела, он до конца своей жизни остался «состоящим при особе ее величества». Естественно, что вдовствующая императрица поддерживала интересы рода Шервашидзе.

Много меньшую, но все же некоторую помощь этому роду оказывал еще член Государственной думы от Сухумского округа генерал-артиллерист князь Прокопий Шервашидзе. Он, между прочим, оказался в числе раненых при известном взрыве бомбы или адской машины на даче премьер-министра П. А. Столыпина, на Аптекарском острове в Петрограде. Это случайное обстоятельство, в связи со влиянием по роли члена правой фракции Государственной думы, позволяло Прокопию Шервашидзе проводить и в столице, и в Тифлисе интересные как лично для него, так и для его родни дела.

Молочное родство

Значение сухумского дворянства в общей среде населения в сильнейшей мере поддерживалось институтом молочного родства. Этот обычай был вообще развит на Кавказе, но совершенно особое значение он получил в Абхазии.

Выражался этот обычай в следующем:

В семьях привилегированного сословия считалось недопустимым нарушением обычая, чтобы родившийся ребенок вскармливался и воспитывался дома.

Как только он рождался, ребенок отдавался на вскармливание в семью кого-либо из простолюдинов, заранее выбранную из числа конкурирующих семей, в которых почти одновременно, но все же раньше, появлялся свой новорожденный. Такая семья становилась затем по-настоящему родной для ребенка. В ней он оставался до совершеннолетия, хотя через каждые несколько лет и предъявлялся настоящим родителям. Только уже взрослым и надлежаще воспитанным возвращался он в родной дом.

Одни усматривают возникновение этого обычая в желании дать детям целесообразное воспитание. Именно, мальчик, вдали от изнеживающей родительской ласки, закалялся, проходя через суровую житейскую школу. Из него вырабатывался лихой наездник, воин и… грабитель. Девочки же обучались всяким женским рукодельям и хозяйственным познаниям.

Другие же усматривают в этом обычае по преимуществу мотивы политические. Таким способом расширяется сфера влияния князя в среде населения и устанавливается более тесная с ним связь.

Возникшее молочное родство считалось важнее кровного. Важным было и то, что, вместе с родственником-воспитателем, в родство с семьей князя вступали все вообще родственники воспитателя — и не только кровные, но и молочные. Таким способом у иных князей образовывалось многосотенное родство…

В обычае отдавать ребенка на воспитание в чужие руки не было корыстных или вообще экономических соображений, и это потому, что такой обычай, благодаря сопровождавшей его необходимости в крупных подарках, обходился очень недешево. Поэтому обычай соблюдался почти исключительно у князей и вообще дворян. От него не отказывались и простолюдины, но только те, кто обладал большими средствами.

Со своей стороны и простое сословие весьма ценило предоставлявшуюся им таким способом возможность породниться с влиятельным князем. Оно находило в его лице покровителя и защитника в трудную минуту, а вместе с тем для разных житейских случаев — высший авторитет и судью.

Но в свою очередь на родственников-простолюдинов обычаем также налагалась обязанность — заботиться о материальном благополучии влиятельного главы родни.

Возникновение молочного родства посредством передачи ребенка на воспитание не было способом единственным, были еще и второстепенные способы. Например, родство между двумя семьями устанавливалось по взаимному соглашению, если это было выгодно для обеих сторон. В таком случае формальным моментом для установления родства являлось прикосновение кого-либо из членов одной семьи к груди одной из женщин второй семьи.

Развитие разбоев

О существовании молочного родства, конечно, было известно. Также было известно о значительном количестве разбоев в Сухумском округе.

Но только местная власть — отнюдь не центральная — имела в ту пору ясное понятие о тесной связи одного с другим.

Как уже было указано, молочные родственники были, в силу обычая, обязаны заботиться о материальном благополучии княжеской родни. Но каким способом? Самым простым выходом было делиться с князем добычей от грабежей.

Это было тем естественнее, что у абхазцев воровство и грабежи ни в какой мере предосудительными не считались. Напротив, они являлись доказательством положительных качеств. Человек, ни разу в жизни не угнавший чужого скота, — трус! За юношу, который не сумел угнать несколько голов лошадей или коров, ни одна уважающая себя абхазская девушка в ту пору не вышла бы замуж…

Эти взгляды до такой степени укоренились в нравах населения, вошли в его плоть и кровь, что каждый мужчина, если только он не пользовался презрением односельцев, имел за собой, с точки зрения русских законов, уголовное прошлое.

При таких условиях разбои и ограбления и получили здесь широкое развитие. Некоторые из дворян даже фактически содержали из своих молочных родственников постоянные разбойничьи шайки. Под водительством такого князя, а иногда и самой княгини, лихой женщины, скачущей по-мужски и в мужском костюме, прекрасно владеющей оружием, они совершали ночные подвиги, а к утру укрывались с добычей по домам. Хорошая часть награбленного — обыкновенно одна десятая доля — уделялась князю, а остальное — его молочным родственникам.

Другие князья и дворяне — и, конечно, большинство — лично рыцарями ночи не были. Но они считали долгом и задачей освобождать — своей рекомендацией, поручительством, свидетельством или лжесвидетельством — попавшего в руки закона молочного родственника.

В большинстве случаев подобные грабежи не раскрывались, и удивляться этому не приходилось. В каждом данном районе полицейская стража в ту пору формировалась администрацией, главным образом, на основании рекомендации тех же князей. Они рекомендовали своих молочных родственников. Последние, стало быть, бывали призваны ловить и изобличать таких же, как они сами, родственников.

Тем не менее — иногда попадались. Вот здесь выступал на сцену покровитель — князь, особенно при той близости к начальнику округа, которая расцвела в Сухуме при князе Джандиери.

Я уже упоминал, например, говоря о своем посещении Гудаут, о бросающемся в глаза каждого, кто глядел с парохода на этот городок, большом двухэтажном кирпичном доме, стоящем несколько в стороне от города к югу.

Этот дом принадлежал местному дворянину Мурзакану Лакербаю.

Во время постройки дома кирпич для него поставлял владелец расположенного поблизости небольшого кирпичного завода — перс по имени, кажется, Хабибула. Поставлял он кирпич Лакербаю в кредит.

Дом уже заканчивался постройкой, когда перс потребовал от Лакербая платежа за кирпич.

В ту же ночь на Хабибулу напали «разбойники». Его убили. Перс, однако, храбро отстреливался и успел смертельно поранить одного из нападавших.

Утром на месте происшествия нашли два трупа: один — Хабибулы, второй — племянника Мурзакана Лакербая. Более того, при втором убитом оказалась многим в Гудаутах известная особенная винтовка, принадлежащая самому Мурзакану Лакербаю.

Началось судебное следствие, но оно вскоре было прекращено, за необнаружением виновных. Таким образом Лакербай получил бесплатно весь кирпич для дома. Он продолжал пользоваться тем же влиянием и внешним уважением, как и до того, хотя шайка его молочных родственников время от времени о себе напоминала.

Я спрашивал вызванного к себе судебного следователя:

— Почему было прекращено судебное преследование против Лакербая?

— Ничего нельзя было сделать. Улик оказалось недостаточно.

— А винтовка?

— Полицейская стража при Гудаутском участке назначена почти вся из рекомендованных Мурзаканом Лакербаем его молочных родственников. При этой охране винтовка ночью была подменена. Вместо нее оказалось потом, в качестве вещественного доказательства, какое-то дрянное ружье… Никто, конечно, не сказал бы, что это именно и есть известная винтовка Мурзакана. Другие вещественные доказательства и совсем исчезли. Прокурор, при таких условиях, счел невозможным возбуждать дело о Лакербае. Да и из свидетелей никто не рискнул бы показывать против него.

Число грабежей в округе было очень велико. Прокурор кутаисского суда сообщил мне цифры: только таких ограблений, которые становились известными судебным властям, было 600–800 в год. При относительной малости района эта цифра не поражала. Если бы то же происходило на территории нормальной губернии, то это соответствовало бы двум-трем тысячам грабежей в год. Они вызвали бы много разговоров и принятие чрезвычайных мер. На Сухумский же округ мало обращалось внимания.

Впрочем, как выяснилось при ревизии, о многих случаях грабежей администрация при своих донесениях в Тифлис просто замалчивала.

Убийства и поранения при грабежах, конечно, также бывали, однако не слишком часто. Но вооруженные ограбления были явлением буквально каждодневным.

Дворянство и ревизия

Картина разбойничанья в округе дворян стала для меня вырисовываться еще в Тифлисе, при изучении перед ревизией сухумских дел. Но к ее выявлению, при том значении, какое в России придавалось дворянству, надо было подходить с особой осторожностью.

Начал я с разъяснения этого вопроса при протокольном опросе самого князя Джандиери. Маскируя цель, среди других вопросов я спрашивал его и об участии того или другого лица из местного дворянства в формировании или поддержке разбойничьих шаек. Джандиери разоткровенничался и при этом снабдил меня в протоколе достаточным материалом.

Ту же политику я применил и при допросе других должностных лиц, а также и представителей самого дворянства. Не подозревая еще, в чем дело, дворяне, в том числе и представители рода Шервашидзе, охотно снабжали меня данными о разбойном промысле того или другого из «князей», — тех, кому они были бы не прочь подставить ножку.

Но так могло продолжаться лишь недолгое время; его я и постарался наилучшим образом использовать. По мере, однако, накопления у меня такого материала, стала порождаться тревога в среде дворянства. Слишком им бросалось в глаза, что при всех, в сущности, беседах я затрагиваю определенную тему.

Встревожившиеся дворяне пришли за поддержкой к князю Джандиери. Этим они поставили князя в очень щекотливое положение. Джандиери опирался на местное дворянство и хотел бы его поддержать. Но он не мог не сообразить, что более всего им повредил он сам, в своем протокольном заявлении… Вместе с тем он не мог не задуматься и над своей личной ответственностью, так как в течение ряда лет закрывал глаза и замалчивал это явление.

Мне передали высказанные им по этому поводу соображения. Он счел, что силы дворянства как сословия и силы ревизии — слишком несоизмеримы. Встревожившимся дворянам опасаться нечего. Привилегированность сословия и мощная его защита в случае надобности в дворцовых сферах защитят сухумских дворян от каких-либо опасностей, как последствий ревизии.

Не обошлось при этом без неприятной пикантности. В числе дворян, причастных покровительству грабителям, оказался мировой посредник нашей сословно-поземельной комиссии, то есть мой прямой подчиненный, подполковник Александр Михайлович Лакербай. Он работал по землеустройству коренного населения в округе и у нас, в Тифлисе, — было принято ему, как местному уроженцу, слишком доверять. Теперь же мне стало известно, что один из его ближайших родственников, с которым подполковник Лакербай постоянно бывает вместе, является организатором и главным таких шаек…

А. М. Лакербай почуял тревогу. Более ориентированный, чем Джандиери и сухумское дворянство, как в общей служебной обстановке, так и в моем характере, он не поддался успокаивающим заверениям Джандиери. Он решил энергично действовать и стал во главе дворянского сопротивления ревизии.

Объезд округа

Пришлось мне заняться и поездками по округу. Состав моих сотрудников тем временем уменьшился. Кроме одного меня, все уже отдали дань малярии. Л. М. Леонович настолько расхворался, что мне пришлось откомандировать его в Тифлис. Званбая оказался мало полезным, я отпустил его в Батум на постоянную службу.

С оставшимися Стрелковым и Бобровским мы поехали сначала в Гудауты. Воспользовались предоставленным мне автомобилем управления путей сообщения. Машина оказалась маленькая и плохая. Едва проехали Новый Афон, как начались повреждения в пути машины. Приходилось останавливаться и чиниться.

В результате опоздали часа на два против назначенного для приезда времени. Встретившие нас должностные лица в Гудаутах сообщили, что обед перестоялся.

— Какой обед? Никакого обеда при ревизии я принять не могу!

— Помилуйте! Это не от ревизумых. Мы не позволили бы себе…

— Так кто же?

— Представители местной общественности. Хотят вас чествовать обедом. Они — не ревизуемые и будут очень обижены, если вы откажетесь от готового уже обеда.

Вот несносное положение… Пришлось все-таки принять угощение.

Вечер и весь следующий день я проверял результаты ревизии Д. Д. Стрелкова и дополнял ее сам. В управлении города оказались злоупотребления по раздаче земельных участков. Я счел нужным устранить от должности городских депутатов, между ними — поручика милиции Алексея Ладария, как раз в доме которого — хорошем, европейском доме, но построенном, вероятно, за счет прибылей по городским земельным операциям — нам был устроен ночлег.

Действительно, некоторое время спустя депутаты, в том числе и А. Ладария, были наместником устранены от должностей. Но у этого последнего нашелся мощный покровитель — проживавший в Гаграх, то есть по соседству, принц А. П. Ольденбургский. Принц заступился за Ладарию, и Воронцов-Дашков не устоял против этой протекции — Ладария был восстановлен в своем положении.

Впрочем, за Алексеем Ладария числилась и некоторая заслуга. Во время турецкого десанта в 1877 году новоафонский монастырь восставшим населением был разгромлен. Однако настоятель о. Иерон и несколько старших монахов спаслись от смерти или турецкого плена именно благодаря А. Ладарии, который — тогда еще юноша — вывел их известными ему тропинками в горы, в безопасное место.

После нескольких более мелких поездок я назначил путешествие в глубь страны — через Очемчиры в Самурзакань, близ границы Кутаисской губернии.

Неожиданно выразил намерение ехать с нами и князь Джандиери.

Он начал утрачивать свое благодушное равнодушие, с которым ранее относился к ревизии, очевидно, перестав думать: «Как приедут, так и уедут». Сначала — внезапное отстранение от должности полицеймейстера Кроткова, второго, после него, лица в Сухуме… Затем — поднятие вопроса о дворянских разбойничьих шайках… Джандиери не мог не чувствовать, что в последнем деле выявляется его административное бездействие, и ему стало трудно пассивно сидеть на месте.

Меня нервировали обеды и угощения, которые так бестактно устраивались в местах ревизии. Мы поэтому сговорились, что вопрос этот наладим на иных началах: один день всех буду кормить я, второй — князь Джандиери, третий — мои сотрудники, оба вместе. Джандиери тотчас же телеграфировал в Очемчиры начальнику Кодорского участка, чтобы он заказал для нас обед.

Мы высадились на следующее утро с парохода на берег. В Очемчирах пристани не было. Море — открытое, и устройство такой пристани, которая выдержала бы бури, дело нелегкое. Лодка подходила, насколько было возможно, на веслах к берегу. Затем гребцы выскакивали в воду и еще подталкивали лодку поближе. С берега перебрасывали мостки на лодку, и по ним мы сходили. Способ — очень неудобный.

Поработав целый день над ревизией, мы собрались на обед. Начальник участка, уже пожилой грузин с длинной, как у патриарха, бородой, перестарался с гостеприимством. Обед был такой, что им можно было бы накормить роту солдат, а не нас, пятерых. Не говоря о двух супах и всевозможных закусках, какие только удалось найти в этом медвежьем углу, и о десерте, одних только мясных блюд было подано пять: окорок телятины, барашек, поросенок, филей, индейка… Несмотря на местную поговорку: лучше плохому брюху лопнуть, чем хорошему кушанью оставаться не съеденным, — мы очень много оставили. Я почувствовал это обеденное обилие, когда, согласно уговору, мне пришлось за все заплатить.

Гостеприимный грузин, при заботе о ночлеге, собрал на мое ложе все перины и пуховые одеяла — дело было в начале августа, — какие нашлись в его семье. С ужасом погрузился я в эту пуховую мякоть, но спать не смог. Кажется, все очемчирские клопы соединились вместе, чтобы почтить своим вниманием тело ревизора… Я позорно бежал с почетного ложа и провел остаток ночи, примостившись на твердых стульях.

Увы, гостеприимному хозяину не довелось уйти от неприятных результатов ревизии, которой никто не предвидел. Он должен был потерять свое насиженное здесь место — за ним для этого шага оказалось достаточно грехов.

Утром в нескольких экипажах, сопровождаемые конвоем полицейской стражи, выехали мы из Очемчир по проселочной дороге, направляясь на Самурзакань. Но ехать можно было лишь недолго, только на расстояние около двадцати верст. Дальше колесной дороги уж не было.

Дорога шла по облесенной равнине, с частыми болотами. День обещал быть очень жарким. Мы часто встречали в болотах погрузившихся в тину до самой головы громадных здешних буйволов. Животные наслаждались прохладой воды и, высунув над болотом только голову, открытым ртом тяжело дышали.

Вот колесная дорога и кончилась. На поляне нас поджидали абхазцы с заготовленными заботою администрации верховыми лошадьми. Их собрали у населения и у «князей». Для меня приготовили великолепного вороного коня со спокойной иноходью. Когда я впоследствии захотел расплатиться за пользование конем, это оказалось невозможным: конь был предоставлен мне по любезности кого-то из «князей». Пришлось ограничиться выражением благодарности.

Длинной кавалькадой двинулись мы в горы — по тропе, доступной лишь верховым. Число всадников увеличилось, так как к нам присоединились и хозяева предоставленных нам лошадей. Хотя эти места и славились частыми нападениями разбойников, но все же многочисленная при нас стража едва ли была нужна. Разбойники, конечно, понимали, что затронуть высшее начальство — им самим обойдется дороже.

Это еще что?

Впереди, по дороге, поджидает нас группа всадников. Но это не разбойники — во главе их виден на коне офицер в форме защитного цвета.

Подъезжаем — да это подполковник Лакербай со своими родственниками и еще какими-то дворянами. Его я с собой вовсе не приглашал, и присоединение к кортежу чужих людей было большой бесцеремонностью. Но Лакербай преследовал свою цель, хотел лично присмотреться к моим действиям.

Мне тотчас же указали, что один из его спутников — тот самый организатор разбойничьих шаек, которому покровительствует Лакербай. Час от часу не легче — в числе сопровождающих меня главарь разбойников, и население это видит. Может подумать, что меня провели за нос.

Но у меня не было документальных данных, которые изобличали бы этого молодца и давали бы основания потребовать его удаления из якобы почетного кортежа.

Я отнесся с большой сухостью к Лакербаю и не выразил желания лично знакомиться с кем-либо из подскакавших вслед за ним дворян. Все же эта компания сопровождала нас до конечного пункта — селения Гали.

Солнце между тем жарило со всем усердием, на которое оно способно летом на юге. Лошади изнемогали, да и мы тоже. Между тем воды нигде, кроме болот, не встречалось.

По дороге часто попадались местные жители. Удивляло количество амазонок. Местные поселянки, особенно мингрелки, охотно пользуются этим единственным способом передвижения. Сидят они на дамских седлах и держат над головой зонтики.

Но вот на пути крупное селение. В нем многочисленный пост полицейской стражи. Она уже выровнялась в конном строю.

Подъехал князь Джандиери:

— Нам надо уговориться. Как вам будет угодно? Вы ли будете здороваться со стражниками или я?

Я улыбнулся: вопрос престижа — здоровается старший.

— Пожалуйста, князь, и здесь, и в других местах здоровайтесь вы!

Через минуту раздалось:

— Здорово, стражники!

— Здравия желаем, ваше сиятельство!

Престиж сохранен. Это хорошо, но еще лучше то, что мы находим здесь холодный лимонад. Каково его качество — об этом стараемся не думать.

В Гали

Еще два-три часа по жаре, и мы подъезжаем к столице Самурзакани — селу Гали.

Большое село, напоминающее уездный городок. Несколько тысяч жителей. На холмистой местности, отдельные домики утопают в садах. Уютно, а летом и красиво.

Подъезжаем — и что-то удивительное. Нас никто не встречает…

Сами начинаем разыскивать местные власти. Появляются растерянные фигуры полицейских стражников. Видят сразу такое количество начальства… Окончательно теряются и начинают бестолково метаться.

— Где начальник участка?

— Уехал в соседнее селение!

— Где письмоводитель?

— Побежал разыскивать начальника участка.

— Где нам приготовлено помещение?

— Так что нигде не приготовлено, ваше сиятельство!

Начальником участка был здесь прапорщик милиции Константин Ладария, брат неудачливого гудаутского городского депутата. Своим назначением в Гали, куда он очень настойчиво просился, К. Ладария был обязан исключительно мне. Тем более меня возмутило такое отношение к нашему приезду. Я предупредил Джандиери, что ни в каком случае не воспользуюсь гостеприимством в доме Ладария.

Мы уселись на деревянной террасе дома, где живет начальник участка, запыленные, усталые, голодные, злые…

Бежит спешно принарядившийся в белый китель письмоводитель участка. Он — юноша, лет двадцати, чахоточного вида. Растерявшийся и не умеющий, он бросился к нам, протягивая каждому свою руку.

К сожалению, я не сдержался — нервное утомление сказалось. Вместо рукопожатия я так разнес бедного юношу за нераспорядительность, что у него душа ушла в пятки или еще дальше.

Он побежал хлопотать прежде всего о помещении. Через час возвратился — нам предоставлено свободное летом помещение церковно-приходской школы. Мы расположились в нескольких комнатах двухэтажного здания этого училища. Вижу — бедняга письмоводитель носится то с ковриками, то с ночной посудой…

Наконец, появилась возможность умыться и почиститься. Беру чемодан — новая неприятность! Ключей моих нет! Очевидно, я их потерял в пути.

Но… иногда хорошо быть начальством. Раньше, чем я взломал замок, прискакал из Очемчир всадник с моими ключами. Оказалось, я их выронил, собираясь в путь. Там ключи нашли, и начальник участка послал с ними вдогонку стражника.

Поздним вечером прискакал разысканный К. Ладария. Выслушав кротко мой неосновательный разнос, он объяснил, в чем дело. Во всем виноват был князь Джандиери. Он, очевидно, позабыл своевременно уведомить о нашем приезде в Гали, а когда вспомнил и послал об этом записку Ладарии, то записка получилась перед самым нашим приездом. Она не застала Ладарии, уехавшего на дознание по убийству в соседнее село, и о предстоящем нашем приезде никто не знал в Гали.

То-то князь Джандиери так благодушно отнесся к постигшей нас неудаче с приемом…

Поздним вечером на крыльце училища собрались местные нотабли: священник, седовласый о. Сильвестр Топурия, два учителя — грузина, еще кое-кто. Джандиери начал с ними разговор о местных нравах и обычаях. Я понял — этот дипломатический разговор ведется для создания у меня определенного настроения. Вот и пошел бродить по заснувшему селению, предоставив грузинским деятелям пропагандировать друг другу.

С утра до вечера следующего дня производили ревизию участковых дел. Мой протеже К. В. Ладария себя не сконфузил, ничего предосудительного в его деятельности не оказалось.

Еще в Сухуме я был предупрежден, что группа туземцев-самурзаканцев хочет пожаловаться мне на действия окружной администрации. По-русски они не говорили, а потому просили, чтобы объяснялся со мною их лидер, некто Михаил Дочия, говорящий по-русски. Я им это обещал.

Дочия был человеком, неприятным для начальства округа. Джандиери несколько раз жаловался на него в Тифлисе.

Когда жалобщики, в числе около десяти человек, собрались ко мне, неожиданно в комнату вошел князь Джандиери. Это с его стороны не было тактично и произвело некоторый эффект на народ. Быть может, именно этого Джандиери и хотел. Собравшиеся стали переглядываться и пятиться к двери.

Джандиери спрашивает:

— А кто у вас будет переводчиком?

Указываю на Дочию.

— Это невозможно! Надо другого кого-нибудь.

Рассердился и я:

— Князь, позвольте же мне поступать, как я это признаю нужным!

Он густо покраснел.

— Сделайте ваше одолжение!

Вышел из комнаты.

Между прочим, я занялся в Гали делом, которое интересовало меня лично — о бывшем начальнике этого участка Кежерадзе. В предыдущем году Джандиери подал доклад, в котором очень восхвалял деятельность этого своего земляка и просил о высшей для него награде — ордене св. Владимира четвертой степени. В ту пору этот орден считался важной наградой, он назывался «гражданским Георгием» и давался за исключительные заслуги[589]. Подобно военному Георгию, он не снимался с форменной одежды.

У нас, в военно-народной канцелярии, были свои сведения о Кежерадзе и настолько неблагоприятные, что я просто отказался дать ход делу о награждении Кежерадзе.

Джандиери обиделся, и, когда в конце года прибыл на ревизию Вейденбаум, ему было обжаловано мое отношение к данному случаю.

Вейденбауму показалось, что на этот раз он сведет со мной счеты. В своем отчете по ревизии он расхвалил Кежерадзе и указал, что, благодаря пристрастию вице-директора Стратонова, такой достойный человек не получил заслуженной награды. Вейденбаум просил исправить мою несправедливость.

Воронцов-Дашков и Петерсон, не спросив меня, в чем дело, удовлетворили его просьбу: Кежерадзе получил «Владимира», а я попал в неловкое положение.

Теперь в Гали я занялся этим делом. Документально подтвердились отрицательные вообще сведения о Кежерадзе, а между прочим, и такой факт:

Когда в 1905–1906 годах разбушевалась революция в соседней Кутаисской губернии, и революционная волна проникала также и в Самурзаканский участок, начальник участка Кежерадзе вдруг приказал всей подчиненной ему полицейской страже разоружиться и сложить все оружие в определенном помещении. Это же последнее он приказал оставить безо всякой охраны.

Старые стражники письменно показали мне — а ранее, как я об этом извлек из дел Кутаисского окружного суда, показывали и судебному следователю, производившему следствие по революционным эксцессам в эти годы, — что они докладывали Кежерадзе об опасности такой меры. Но он накричал на них и заставил исполнить свое приказание без рассуждений.

В первую же ночь местные революционеры захватили оружие стражи, которая осталась с голыми руками. Всем, в том числе и стражникам, было ясно, что передача оружия состоялась по соглашению революционеров с представителем правительственной власти.

Эти данные и документы я затем представил наместнику, приведя параллельно и выписку из отчета по ревизии Вейденбаума. Афронт для него получился удручающий. Но Кежерадзе так и остался награжденным правительством за исключительную преданность монархии.

В тот же день в Гали я наблюдал, как агитирует против меня Лакербай. Он собрал местное дворянство и, стоя посреди образовавшегося около него круга, о чем-то с большим пафосом ораторствовал, размахивая руками. Хотя я не слышал, да и не мог бы понять их абхазского разговора, но, увидев меня, дворянский круг сконфуженно стал рассыпаться, а Лакербай с невинным видом отошел в сторону.

Посещение Самурзакани лично мне обошлось слишком дорого: я получил малярию в тяжкой форме. Мои молодые сотрудники, также болевшие здесь малярией, по возвращении в Тифлис скоро от этой болезни избавились. Я же остался ее жертвой на всю жизнь. Она у меня принимала тяжелые формы, иногда с двумя пароксизмами в день. Бывали и такие страшные проявления пароксизмов, как временная потеря зрения. Одно время в Тифлисе она приняла столь острую форму, что непосредственно угрожала жизни.

Уже в 1911 году лучший тогда в России специалист по лечению малярии проф. Е. Марциновский в Москве подверг меня отчаянному двухмесячному лечению. После этого болезнь ослабела, но окончательно, несмотря на многократные перемены климата, не прошла. С ней мне придется уйти и в могилу.

Последние дни ревизии

Надо было кончать ревизию раньше времени: Воронцов-Дашков и Петерсон уезжали, а я вступал в управление канцелярией[590]. Стрелкова и Бобровского я оставил доканчивать работу.

Перед самым отъездом получил сведения о том, что в Очемчирах состоялся съезд абхазского дворянства, тайно созванный Лакербаем и происходивший под его председательством. Хотя я еще никому своего мнения по поводу роли дворянства в деле разбоев не высказывал и держал об этом лишь в своих мыслях, все же собравшимися было решено заранее скомпрометировать возможные последствия в данном отношении моей ревизии.

На съезде было постановлено отправить представителям высшей имперской власти телеграмму, текст которой был, по-видимому, составлен Лакербаем. В телеграмме говорилось, что сухумское дворянство на полях брани много раз кровью запечатлело свою преданность престолу и вообще неоднократно доказывало свою верность и лояльность. А между тем производящий сейчас ревизию округа вице-директор Стратонов заподозрил это самое дворянство в уголовных преступлениях и собирает соответственные материалы. Дворянство просит о защите его чести и достоинства против посягательств на них со стороны ревизии.

Телеграмма была послана председателю совета министров П. А. Столыпину, наместнику гр. Воронцову-Дашкову, а заодно «состоящему при особе ее императорского величества» князю Г. Д. Шервашидзе и члену Государственной думы генералу князю Прокопию Шервашидзе.

Агитацию по поводу этой телеграммы повел только князь Прокопий Шервашидзе. Остальные телеграммы были, вопреки ожиданию отправителей, просто переданы по принадлежности наместнику, и все они сосредоточились у меня. Но у Воронцова-Дашкова слишком еще были свежи в памяти неосновательные обвинения против меня по поводу закатальской ревизии. Никаких последствий они не возымели, тем более что вслед за тем мной был представлен отчет по ревизии с убийственными по своей доказательности материалами.

Года через полтора мы встретились с Прокопием Шервашидзе, пришедшим ко мне с какою-то просьбой. В разговоре, шутя, я напомнил ему о том, как он воевал против меня из‐за сухумских дел. Шервашидзе ответил:

— Ну, теперь и я признаю, что ваша ревизия некоторую пользу принесла.

Что ж, и на том спасибо.

Драма Пятышкина

Батумские газеты принесли сенсационную весть:

На морском берегу была найдена одежда, очевидно, утонувшего при купании. Одежда — форма чиновника военно-народного управления. Явившаяся полиция в одежде нашла документы, свидетельствующие о том, что утопленник — приходорасходчик сухумского окружного управления Кузьма Пятышкин.

Это произошло через неделю после моего отъезда.

Прочитав это известие, казначей опрометью бросился к начальнику округа:

— Читали, ваше сиятельство?

— Да! Какой печальный случай!

— Да со шкатулкой-то как, ваше сиятельство?

— Какой шкатулкой?

— В которую вы распорядились капитал Чавчавадзе переложить!

— Шкатулкой?.. Капитал?.. Ничего не понимаю!

— Как ничего? — Казначей схватился за голову. — Вы же дали мне предложение, чтобы дать ренту Пятышкину — переложить в шкатулку!

— Я?!.. Аааа…

Оба помчались в казначейство.

Вскрыли шкатулку. В ней, вместо государственной ренты, оказались старые газеты.

При ревизии окружного управления, как уже говорилось, я нашел некоторые денежные непорядки в денежном делопроизводстве у Пятышкина. Очевидно, он сильно взволновался в ожидании последствий. Решив, что раз уж придется отвечать, так лучше за что-либо серьезное, он проделал следующее:

В сухумском казначействе уже давно хранился в билетах государственной ренты особый депозит, так называемый «капитал князя Чавчавадзе».

Происхождение этого капитала молва объясняла так:

Князь Чавчавадзе был во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов командиром полка, составленного из местных жителей. Его способ командования, слишком явно прибыльный для командира, вызвал много разговоров, угрожавших князю личными неприятностями.

Чтобы прекратить неудобные разговоры, князь Чавчавадзе попытался блеснуть благородством: он пожертвовал двадцать тысяч рублей на культурно-просветительные нужды местного населения. Цель им была достигнута, неприятные разговоры были прекращены. Самый же капитал хранился в казначействе, обращенный в процентные бумаги, причем расходы из средств, получаемых от реализации купонов, производились не иначе, как с разрешения наместника. Во время ревизии капитал составлял около двадцати пяти тысяч рублей.

С ним все еще не решили, в течение добрых тридцати лет, как именно поступить. То его предполагали употребить на просветительные нужды абхазцев, то на создание сети учреждений мелкого кредита, а чаще всего просто забывали об его существовании, пока о нем не напоминала какая-нибудь просьба из округа.

Пятышкин и надумал обратить лучше этот капитал в свою собственность. Прежде всего он сочинил будто бы исходящую от меня бумагу, которой я предлагал начальнику округа изъять капитал князя Чавчавадзе из депозита и хранить его впредь в особой шкатулке, в казначействе же, — но опечатав печатью окружного управления. Копию этой фантастической бумаги сам же Пятышкин и заверил.

Затем он сочинил предложение казначею от окружного управления, в котором, со ссылкою на фальшивое мое предписание, местный казначей извещался, что приведение в исполнение предписания, в копии прилагаемого, возлагается на приходорасходчика Пятышкина. Подпись князя Джандиери на этом последнем отношении в казначейство была довольно искусно подделана Пятышкиным, но печать была приложена настоящая, что не затруднило Пятышкина, ибо печать окружного управления у него же и хранилась.

Когда Пятышкин с этими документами явился к казначею, в последнем они не возбудили никаких сомнений. Округ был взбудоражен моей ревизией, и якобы исходившее от ревизора представлялось подлежащим исполнению; сам же Пятышкин уже ряд лет вел в казначействе денежные операции окружного управления, и для него все делалось с закрытыми глазами.

Получив под расписку процентные бумаги, Пятышкин попросил пустить его в особую комнату, чтобы не исполнять возложенного поручения на глазах посторонних. И это было ему легкомысленно позволено. Спустя несколько минут он сдал в казначейство опечатанную шкатулку с негодными газетами внутри.

Мнимый утопленник скрылся, но он плохо рассчитал[591]. Судебная власть нашла данные, чтобы привлечь к обвинению в соучастии жену его, маленькую веснушчатую женщину, которая с двумя дочерьми-подростками жила в сооруженном Пятышкиным на свои доходы хорошем каменном доме. Должно быть, она сама себя какой-либо глупостью и выдала. Пятышкина была посажена в арестный дом.

Здесь она сделала новую глупость. Найдя, что без нее дочерям негде быть, она потребовала помещения их вместе с нею, в арестном доме.

Я уже описывал ужасное состояние, найденное мною при ревизии этого дома, в частности — с проломанным проходом между мужским и женским отделениями. Князь Джандиери замедлил исполнение моего требования об устранении этого дефекта, и в результате несчастные девочки были в ту же ночь растлены уголовными арестантами и сделались затем, как и их мать, ночной забавой этой компании.

Пятышкин не был знаком с техникой банкового дела и не подозревал, что номера похищенных им свидетельств государственной ренты тотчас же повсюду сообщены по телеграфу, как и его личные приметы — маленького, щупленького человечка, в очках, с угреватым лицом.

Надеясь, быть может, что его утоплению поверили, он, с им же себе выданным фальшивым паспортом, постарался уехать как можно дальше, где о сухумских делах знать уж не могут, и там реализовать бумаги. Он проехал в Архангельск.

Явился здесь в отделение Государственного банка и предъявил к продаже тысячный билет ренты. Через несколько минут он был уже арестован. При обыске у него нашли почти весь капитал еще не растраченным.

Пятышкина препроводили по этапу в Кутаисскую тюрьму.

Но сдаваться ему все же не хотелось. Он задумал бежать.

Ему снова не повезло. Спрыгнул, не рассчитав высоты, с тюремной стены и расшибся насмерть.

Последствия ревизии

Месяца через два я представил возвратившемуся тем временем в Тифлис Воронцову-Дашкову свой ревизионный отчет. Он составил два тома большого формата, около 300 страниц в каждом.

В отношении Джандиери я ничего не предлагал, предоставив решение усмотрению самого наместника. Относительно подполковника Лакербая я предлагал перевод его куда-либо в западные части Кавказа, где его родственные связи не будут служить во зло. Затем я предложил удаление от должностей еще нескольких лиц — и русских, и грузин.

Помимо этого, я предложил проект полного упразднения Сухумского округа с тем, чтобы, по этнографическим признакам, два южных его участка: Кодорский и Самурзаканский — вошли в состав небольшой Батумской области, а два северных: Гумистинский и Гудаутский — в состав еще меньшей Черноморской губернии вместе с городом Сухумом. Осуществление этого проекта избавило бы Абхазию и Сухум от искусственного огрузинивания, которое затем, в эпоху большевицкой революции, в действительности и произошло.

Граф Воронцов-Дашков отнесся к результатам ревизии довольно круто. Утвердив мои предложения об отчислении от должностей ряда лиц, из числа мелких служащих, — приказал написать Джандиери, чтобы он выходил в отставку, а относительно Лакербая, вместо предложенного мною перевода, написал резолюцию «просто уволить от службы». Мои же предположения о расформировании Сухумского округа одобрил и приказал приступить к их практическому осуществлению.

Но распоряжения, хотя бы и наместника, были одним делом, а их исполнение — совсем другим.

Лакербай нашел заступника. Подозреваю, что им был не кто другой, как помощник наместника И. В. Мицкевич. В результате Лакербай был прощен и даже оставлен на прежнем месте.

Мероприятия по упразднению Сухумского округа потонули в бюрократической волоките, а затем о них просто забыли.

Князь же Джандиери, как самолюбивый человек, подал в отставку[592].

Дело с Джандиери было для меня особенно трудным. Оно шло через судебное отделение нашей канцелярии, во главе которого стоял князь М. Д. Чавчавадзе, родной племянник Джандиери. Чавчавадзе был милый человек, но здесь обстоятельства были исключительные. Во-первых, жертвой ревизии был его дядя, а во-вторых, он пострадал за огрузинивание края, а наш Чавчавадзе в душе был тоже боевой грузин-автономист… Конечно, он не скрывал от дяди того, что являлось служебной тайной, в частности — секретные показания при ревизии.

Кроме того, мне не была обеспечена поддержка Петерсона. Он ничего не имел лично против Джандиери, как это было раньше со случаем Гайковича, а затем Петерсон боялся дразнить довольно-таки влиятельное грузинское общество.

Подавши в отставку, Джандиери приехал в Тифлис. Побывал с кислым видом у меня, пытаясь выяснить все о ревизии. Через несколько дней является уже с более победоносным видом:

— Был я у Петерсона. И знаете ли, что он мне сказал?

— Как я могу это знать.

— Говорит: я не ожидал от вас, князь, такой наивности, что вы и в самом деле подадите в отставку! Сами теперь виноваты, что уволены.

Это было очень в духе Петерсона.

— А затем, — говорит Джандиери, — он вам предлагает, чтобы вы предъявили мне для прочтения весь отчет по ревизии.

Я прямо обомлел. Выдать головой тех маленьких людей, которые доверяли моему слову как представителя наместника, что их тайные показания для всех, кроме высшей кавказской власти, тайной и останутся… Сколько же это вызовет последствий, случаев кровавой мести, сведения счетов за выдачу секретов о сношениях с покровителями разбойников. Но… предписание начальства!

— Вы понимаете, князь, что только по вашему словесному заявлению я дать вам секретное дело не могу.

— Конечно! Но у меня есть об этом к вам записка от Петерсона.

— Позвольте, пожалуйста.

Джандиери роется в портфеле. Ищет, перелистывает все свои бумаги — записки нет. Ищет в кармане, в жилете, — записка потерялась.

Слава Богу!

— Вот досада! Ну, я сейчас схожу к Петерсону. Он напишет новую.

Ушел. Пробую переговорить по телефону с Петерсоном — не могу его найти.

Через час снова приходит Джандиери.

— Вот вам записка, я разыскал Петерсона. Только, знаете… он что-то переменил распоряжение. Написал иначе…

Джандиери сидит хмурый, недовольный. Читаю:

— Всеволод Викторович, прочтите, пожалуйста, князю Джандиери из ревизионного отчета то, что не составляет секрета.

— Вот видите, князь. Это совсем иное, и это я могу сделать. Когда вы желаете, чтобы я вам начал читать?

— Приду завтра утром.

Два дня я ему читал, не выпуская из рук дела, те части отчета, которые не составляли секрета. Потом он заявил:

— Да все это мне вовсе не интересно![593]

В результате Джандиери был все-таки уволен и тотчас же получил созданное специально для него место члена правления Тифлисского дворянства банка. Ну, это уже было их дело.

Лично для меня увольнение Джандиери имело видные последствия. Все передовые деятели среди грузин — все они были скрытыми автономистами — стали теперь настроенными ко мне враждебно. Со многими из них прежде мы встречались дружески, теперь — лишь холодно вежливо.

Как-то, будучи в качестве пациента у известного тогда в Тифлисе врача Гедеванова, грузина, — я выразил удивление по поводу изменившегося на враждебное отношения ко мне грузинских деятелей.

— А это потому, что вы тронули с места именно князя Джандиери! Он был у нас слишком видным деятелем, и на него возлагались большие надежды.

Для этого враждебного отношения, продолжавшегося до самого моего ухода с Кавказа, основания, пожалуй, были: все же я на ряд лет, вплоть до революции и большевизма, задержал своей ревизией огрузинивание Абхазии.

Новым начальником Сухумского округа был назначен молодой подполковник из свиты наместника Михаил Николаевич Кропачев. Еще до поездки на место службы он тщательно изучил оба тома моей ревизии. Ошибки Джандиери он повторить не мог. Мне приходилось потом слышать хорошие отзывы об его управлении округом.

Но лично надо мной нависла большая угроза. Успех двух ревизий навел Воронцова-Дашкова на мысль командировать меня для ревизии дел с Бакинским нефтяным промыслом и раздачей нефтеносных земель.

Это привело меня в ужас. Если Закатальский и Сухумский округа были лужами, то нефтяное дело было озером грязи, в котором я мог и утонуть.

Что делать… Я стал затягивать приступление к ревизии под разными предлогами. В том же направлении действовал, впрочем, и член совета Джунковский, хотя и по другим побуждениям: ему не хотелось меня допускать в этот мир, который он хотел держать исключительно в своей власти.

Постепенно о проекте этой ревизии было забыто.

12. Кавказский политехникум

Краткая история

В Тифлисе грузинская либеральная интеллигенция давно уже мечтала о своем университете или вообще о высшем учебном заведении. Но правительство, особенно при министре народного просвещения И. Д. Делянове, армянине по происхождению, противилось этому. Опасались развития сепаратизма и опасались, конечно, не без оснований. Особенно признавалось нежелательным устройство юридического факультета, а его как раз в первую голову и домогались местные общественные деятели, выдвинувшиеся из рядов грузинской, а отчасти и армянской адвокатуры.

Из-за этого много личных нападок приходилось в свое время выдерживать бывшему долгое время попечителем Кавказского учебного округа маститому К. П. Яновскому. Он не мог, разумеется, открывать карты правительства, а объяснял, что сначала надо на Кавказе создать фундамент, наладить низшее и среднее образование, а потом уже приняться за высшее. И это тем более, что доступ в русские высшие учебные заведения был широко открыт кавказцам, для которых в высших школах было учреждено свыше сотни так называемых кавказских стипендий, то есть положение кавказской молодежи было даже благоприятнее, чем коренных русских.

Но местные деятели упрекали Яновского в личном противодействии пожеланиям общества и жестоко бранили его, закрывая глаза на созданную им столь широкую сеть прекрасных низших, а также и средних школ, каких в ту пору, пожалуй, в России нигде не было.

При главноначальствующих на Кавказе князе Дондукове-Корсакове, Шереметеве и особенно при ярком националисте князе Голицыне этот вопрос движения не получал. Но либеральные общественные деятели будировали, и, чтобы продвинуть дело, некоторые кредитные учреждения Тифлиса, а также городские управления Тифлиса и Баку — обещали свое материальное содействие, в случае создания высшего учебного заведения на Кавказе.

Когда наступило либеральное и особенно благожелательное туземцам управление графа Воронцова-Дашкова, к нему стали обращаться с просьбой об открытии высшей школы. На этот раз просьба была услышана.

Как-то, в 1906 году, вызывает меня к себе помощник наместника И. В. Мицкевич:

— Наместник предрешил устройство в Тифлисе политехникума. Создается особый комитет по его организации. Я назначен его председателем, а вы — членом комитета[594], заведующим всем делопроизводством.

Таким образом на меня в течение шести лет была возложена вся тягота по реализации этого крайне трудного, при существовавших тогда условиях, начинания.

Мы сконструировали Главный комитет по устройству кавказского политехникума. В его состав были, конечно, введены начальники и представители всех ведомств, могущих иметь отношение к этому делу, а также и ряд общественных деятелей: тифлисский городской голова, несколько членов из гласных городской думы, по избранию этой последней, губернский и уездный предводители дворянства и отдельные лица, выказавшие интерес к данному делу[595].

Общественные деятели

Из представителей общественности самое деятельное участие, хотя и несколько специфическое, принимал в данном деле князь Георгий Михайлович Туманов.

Маленького роста, весь какой-то серенький, с седой головой, Туманов был директором Тифлисского общества взаимного кредита. Он давно уже муссировал вопрос о кавказском университете в печати. Постоянно — и до организации комитета и после этого — он забрасывал и толстые журналы либерального направления, и ежедневную печать статьями с ламентациями на отказ правительства в устройстве высшего учебного заведения на Кавказе. Он же постоянно агитировал в этом же направлении в местных общественных и просветительных организациях. Производимым шумом около данного вопроса Г. М. Туманов действительно оказывал услугу развиваемому начинанию, и его имени нельзя было бы отделить от возникшего впоследствии высшего учебного заведения в Тифлисе.

Но этим же шумом, а главное шорами, которые он имел на глазах, Туманов немало и вредил делу. Захваченный раз усвоенной мыслью, будто общество на Кавказе дает средства на устройство университета, а правительство не позволяет его организовать, он не мог от этой идеи освободиться и тогда, когда правительством уже было предоставлено устраивать университет. При каждом и подходящем и неподходящем случае он говорил и писал одно и то же, вовсе не умея учитывать политических моментов. Поэтому его выступления как раз действовали против его же цели.

Кроме того, у Г. М. Туманова была плохо скрываемая тенденция вырвать руководство организацией из рук представителей власти и взять ее в руки представителей общественности. При существовавшей тогда политической ситуации это было бы абсолютно невозможно.

Поэтому Туманов лишь раздражал против себя, и часто его выступления в комитете уже наперед вызывали отрицательное к себе отношение.

Вместе с тем бросалась в глаза честолюбивая мысль Г. М. Туманова, чтобы устройство высшей школы было всецело связано с его именем.

Большую пользу делу приносил тифлисский городской голова князь Василий Николаевич Черкезов. Спокойный, рассудительный, деловой, имевший хорошие дипломатические способности, он умел быть полезным, не создавая шума и не привлекая именно на себя внимания. Я приписываю в значительной мере ему то доброе содружество, которое у нас установилось по данному делу с Тифлисской городской думой и которое в конце концов довело дело до успеха.

Из представителей, выбранных городской думой, деятельное всегда участие проявлял в нашем комитете известный в Тифлисе военный врач Михаил Викторович Лункевич, также спокойный и всегда деловой.

Другой представитель думы, инженер-армянин Аршак Сергеевич Бабов, кипел и горел. Это был скрытый революционер, социал-демократ, впоследствии ставший большевиком. В комитете он был представителем крайнего левого направления. Это знали, и ему не доверяли. Мне удалось найти с ним способы ладить. Как-то явился он ко мне в канцелярию наместника с просьбой ознакомить его с делопроизводством по устройству высшей школы. Он ожидал бюрократической увертливости, а я передал ему для свободного чтения и выписок все дела и книги комитета. Бабов был этим поражен. Он напечатал в «Тифлисском листке»[596] целый фельетон по нашему делу, в котором расхвалил мое отношение к общественности. После этого он стал в делах комитета моим союзником.

Представители дворянства мало интересовались делом. Уездный предводитель, князь Павел Иосифович Туманов, был членом ревизионной комиссии. По своей системе быть со всеми в наилучших отношениях — что ему и удавалось — «Павлуша» Туманов ни в чем не проявлял сколько-нибудь заметно своего лица. Губернский же предводитель дворянства, князь Георгий Александрович Багратион-Давыдов, совсем мало интересовался своим участием в комитете.

Вообще грузинское дворянство проявило удивительно мало сочувствия к устройству кавказской высшей школы, той самой, по поводу которой они так шумели, пока эта школа правительством не разрешалась.

Характерный факт:

Когда мы искали помещение для этого высшего учебного заведения, рассчитывая, разумеется, на содействие общественности, кн. П. И. Туманов мне сообщил, что дворянское собрание вынесло постановление о предложении для этой цели только что достроенного здания Тифлисской дворянской гимназии в местности Вакэ.

Я поехал с П. И. осматривать здание — оно могло подойти (впоследствии, уже после второй революции, здесь, как я слышал, и устроился Тифлисский университет).

— Сколько же дворянство спрашивает за это здание?

Князь П. И. немного сконфуженно объявил:

— Два миллиона рублей!

Я только рассмеялся. Мне было известно, что здание это обошлось дворянству в девятьсот тысяч рублей.

Остальные представители общественности проявляли только интерес к политической стороне вопроса, но деловой организационной работой не интересовались.

Официальные деятели комитета

И. В. Мицкевич, сверхискушенный бюрократ, которого уже мало что могло бы захватить, относился к делу со спокойным равнодушием. Его так же мало обрадовало бы устройство высшего учебного заведения, как мало огорчил бы его провал.

Он передал фактически все дело в мои руки. Всегда соглашался с моими предложениями, даже и тогда, когда они немного расходились с настроениями «на верхах». В этом случае ничем, кроме хорошего, деятельность его помянуть нельзя. Рук моих он никогда не связывал.

Когда однажды, раздраженный неприятностями по поводу высшей школы, исходящими из дворцовых сфер, я попросил освободить меня от этих обязанностей, И. В. замахал руками:

— Что вы, что вы? Тогда и я откажусь от председательствования. И не думайте!

Из других представителей официального мира сочувствовали делу только двое. Один — начальник Кавказского округа путей сообщения маститый инженер — Северин Феликсович Новомейский. Другой — старик ученый, окружной инспектор Лев Григорьевич Лопатинский, безобидный и добрый человек, пользовавшийся общим уважением. Все же остальные бюрократы, участвовавшие в комитете, смотрели, главным образом, на то, какой ветер подует по этому поводу из дворца наместника.

Сам граф Воронцов-Дашков относился к вопросу о высшей кавказской школе, как и ко всему на свете, безразлично. Сначала он отозвался на желание местной общественности и преодолел препоны в центре. Но затем целый ряд лет, в течение которых я вел это дело, со стороны Воронцова-Дашкова я встречал полное равнодушие. Он не мешал продвигать это дело вперед, допускал, чтобы оно не погасло во время реакции, но и только. Говорили, что позже он проявил к этому вопросу больше интереса, но это было уже не при мне.

Структура комитета

Правительство согласилось на представление наместника об организации местного политехникума, но при том непременном условии, чтобы он не вызвал никаких расходов со стороны казны. Если кавказская общественность желает иметь такую школу, пусть изыщет местные средства…

Это условие было высказано настолько категорически, что из него приходилось исходить, тем более что князь Туманов в печати широко протрубил, будто местная общественность пожертвовала все необходимые средства.

Теперь Туманов вопил о несправедливом отношении правительства к кавказским интересам… Но как раз настало время реализовать обещания кредитных учреждений и городских управлений об обещанных пожертвованиях.

Чтобы организовать сбор пожертвований, я предложил создать широкую сеть местных комитетов. Они были образованы во всех губернских и уездных городах Кавказа. Состояли они из местных общественных деятелей, желающих потрудиться на пользу высшего образования на Кавказе, — председательствовали же в них, в качестве правила, городские головы. Такие же комитеты были созданы по всем уездам и округам, под председательством уездных предводителей дворянства, а где их не было — под председательством окружных и уездных начальников.

Таким образом было создано на Кавказе около 120 местных комитетов по сбору пожертвований. Все они были мною снабжены подписными листами, квитанционными книжками и прочим необходимым материалом.

Ввиду же громоздкости Главного комитета в Тифлисе — в нем было около восьмидесяти участников, — я предложил организацию трех специальных комиссий для того, чтобы этот громоздкий орган собирался лишь в важнейших случаях.

Комиссий было создано три: финансовая, под председательством князя В. Н. Черкезова; строительная, под председательством С. Ф. Новомейского; и учебная — под моим председательством[597].

Для объединенной тактики я вошел обязательным членом во все три комиссии[598].

Учебная комиссия

Задачей этой комиссии была выработка всего учебного плана, намечение необходимых факультетов и отделений, выработка их программ и потребных учебно-вспомогательных учреждений и пр.

В самом же начале ее деятельности я разослал около ста пятидесяти анкетных листов наиболее выдающимся профессорам специалистам по всей России с просьбою высказать соображения о том, какую структуру следовало бы, по их мнению, придать вновь возникающему высшему учебному заведению, с учетом его местных особенностей.

Ответов получилось около тридцати, и некоторые были весьма ценные. Большинство ответивших склонялось к тому, что на Кавказе следует устроить высшее учебное заведение смешанного типа, университет с техническими отделениями. Такие высшие школы уже существовали в Америке, в Швейцарии, в Японии, но они еще не применялись в России, где все оглядывались на германский образец, с тяжелого типа «технише гохшуле»[599].

Эти ответы я напечатал в первом выпуске «Материалов Главного комитета по устройству высшего учебного заведения на Кавказе». Еще три выпуска было посвящено запискам, составленным отдельными членами комитета. В последнем, пятом выпуске я сделал свод данных о высших учебных заведениях всего мира, с указанием факультетов, числа студентов на них, бюджета высшей школы и пр.[600]

После тщательного обсуждения всего этого материала в учебной комиссии было проектировано устроить не политехникум, а «кавказский университет с техническими отделениями»[601]. Были также составлены сметы на оборудование отдельных факультетов. Мы спроектировали естественное отделение математического факультета с агрономическим подотделом, математическое его отделение с техническим подотделом, юридический факультет с экономическим отделением и историко-филологический факультет. Много говорилось еще об устройстве горного факультета. Но и начальник Кавказского горного управления К. Ф. Ругевич, и я восставали против этого. Ругевич указывал, что вся бакинская нефтепромышленность обслуживается лишь несколькими десятками квалифицированных техников — инженеров; остальные же техники имеют лишь среднее образование, и на иных нет и спроса. Поэтому горный факультет выпускал бы много специалистов, которые не могли бы затем найти себе надлежащего применения. Я же в дополнение с цифрами в руках указывал, что и тогда существовавшие у нас высшие горные училища и факультеты выпускают столько же горных инженеров, как и все горные высшие школы Франции, при гораздо больше развитой горнопромышленности, почему наши горные инженеры идут служить учителями, банковскими чиновниками и т. п. От горного факультета тогда отказались.

И Главный комитет в пленуме, и наместник утвердили наш план. Но в Петербурге, в Министерстве народного просвещения, он вызвал немалое смущение. Указывалось на то, что в России таких высших школ еще не бывало. Тем не менее в течение двух-трех лет, пока я еще руководил организацией этой высшей школы, наш план проводился в жизнь; после же моего ухода с Кавказа, при новых деятелях, отказались от смешанного типа, а организовали под конец обыкновенный университет.

В процессе изучения структуры других высших школ я обратил внимание на цюрихский политехникум[602], где в числе около десяти разных факультетов был и военный факультет. Подобные же факультеты существовали в нескольких высших школах Америки, в Японии, но более нигде. У меня был большой соблазн поднять такой же вопрос и в нашей высшей школе, но при настроениях той эпохи это повлекло бы за собой не только провал мысли, но и обвинение в государственной измене… Свою идею я осуществил гораздо позднее, в 1919–1920 годах, при организации Туркестанского университета, хотя и без достаточно успешного результата. В настоящее же время сочетание гражданского и военного образования перестало быть редкостью.

Финансовая комиссия

Финансовая комиссия была возглавляема тифлисским городским головою князем В. Н. Черкезовым, но фактически все пришлось опять вести мне[603], и в военно-народной канцелярии наместника было сосредоточено по ней все делопроизводство.

Быстро выяснилась вся неискренность кавказской общественности, когда от разговоров перешли к делу. Пожертвования шли скудно и туго. Больше всего жертвовали из своих скудных средств чиновники. Затем, ввиду моего участия в этом деле, проявили старание начальники округов военно-народного управления, собирая с темных горцев, конечно, путем принуждения, полтинники и двугривенные.

Но вся почти буржуазия и интеллигенция, как грузинская, так и армянская, от пожертвований отказывались. Ничего не жертвовали и бакинские нефтяные крезы.

Всему денежному делу я придавал самую широкую гласность, печатая скрупулезные отчеты о поступивших пожертвованиях в официальной газете «Кавказ»[604]. Эти отчеты постоянно проверялись ревизионной комиссией, а кроме того я в печати объявил, что каждому желающему всегда будут открыты книги и дела для осмотра, так как денежное дело у нас ведется при полном свете дня.

Этим предложением воспользовался, как уже говорилось, только один А. Бабов.

И тем не менее, хотя никаких сомнений в правильности денежного делопроизводства ни у кого не возникало, крупных пожертвований не было. Ни кредитные учреждения, ни городские управления не передавали обещанных пожертвований, тех самых, о которых князь Туманов не переставал шуметь, как об уже находящихся в распоряжении организационного комитета.

Надо заметить, что и сам граф Воронцов-Дашков не пожертвовал на это дело ни одного рубля из своих многих миллионов.

Тогда, чтобы подогреть общественный интерес к нашему делу и увеличить денежные средства комитета, я надумал устроить грандиознейший, никогда не бывавший еще в Тифлисе, бал. Он надолго затем оставался в памяти Тифлиса под названием «политехнического бала».

Взял я наибольшее из имевшихся в городе помещений — все залы «Артистического общества» на Головинском проспекте[605]. К декорированию зала были привлечены едва ли не все тифлисские художники, во главе с О. И. Шмерлингом. Они не только бескорыстно исполнили труд декорирования и постройки разных художественных киосков, но и пожертвовали для беспроигрышной лотереи несколько десятков своих картин. Такое же бескорыстное участие принял и музыкальный мир, во главе с Н. Д. Николаевым, впоследствии — директором Тифлисской консерватории. Несколько десятков дам патронесс стали собирать пожертвования для лотереи.

Организация эта отнимала у меня много времени и труда, затрачиваемых сверх службы. Но у нас не прощали бескорыстной идейной работы, и около этого дела тотчас же породились злословие и клевета.

Как-то мне говорит И. В. Мицкевич, испытующе вперив в меня сквозь очки свой взор:

— Наместнику донесли, что вы истратили на устройство бала весь капитал, собранный пожертвованиями. Правда ли это?

— Как же я мог растратить эти деньги, когда они находятся на текущем счету в Государственном банке, а счетом этим распоряжаетесь вы — посредством чеков. Без вас, Иустин Васильевич, я не могу взять и копейки!

Его взгляд стал вдруг приветливее.

— Я тоже так думал и говорил об этом графу.

— Действительно, я уже затратил на организацию бала значительную сумму. Однако, — исключительно мои личные средства!

Через день меня дружески предупреждает тифлисский губернатор:

— Знаете ли, во дворце кто-то ужасно интригует против вас, — по поводу бала. Мне сегодня говорит графиня Воронцова-Дашкова:

— Это какое-то безобразие затевается у вас в городе — с политехническим балом! Говорят, что там голых женщин будут показывать!

— Имейте в виду, — продолжал губернатор, — что во дворце такое враждебное настроение к балу, что никто не придет. Как бы не испортили вам все начинание!

Делать нечего, надо брать быка за рога. Звоню во дворец дежурному адъютанту:

— Попросите графиню принять меня.

Ответ:

— Графиня примет вас завтра в одиннадцать утра.

Надо ее поймать на чувствительной струнке.

— Графиня, я слышал, что вам неверно доложили о предположенном бале.

Рассказываю ей всю программу.

— Было бы очень желательно, чтобы университет был открыт именно во время управления графа Кавказом. Это будет таким памятником времени, когда вы и граф стояли во главе Кавказа, который и время не сотрет. Вот почему я употребляю все усилия, чтобы и самый университет и предназначенный для сбора на него средств бал удались, как можно лучше.

Суровое выражение лица старухи становится приветливее:

— Да, это хорошо… Но сам граф на балу ни в каком случае не будет!

Она решает за наместника…

— Как жаль! А вы, графиня?

— Я посмотрю… Постараюсь, если смогу!

Она, однако, не приехала, но прислала от семьи свою невестку, молодую графиню Варвару Давыдовну[606].

Новое известие:

В связи с разговорами по поводу предстоящего бала в военных кругах Тифлиса была пущена мысль, что самое устройство кавказской высшей школы есть акт государственной измены против России. По этому поводу открыто называли Мицкевича, Петерсона и меня — изменниками. В особенности такие разговоры обострились в связи с предстоящим балом, и можно было ожидать бойкота со стороны военных, если не худшего какого-либо эксцесса.

Я увидел необходимость найти какое-либо лицо, высоко авторитетное в военном мире, чье участие в нашем деле парализовало бы эти нелепые разговоры и переменило бы настроение военных кругов.

Мне посоветовали обратиться к г-же Мищенко, жене известного героя Русско-японской войны, бывшего в то время командиром корпуса в Тифлисе.

Меня приняла седая, очень симпатичная женщина; она прихрамывала:

— Когда мы возвращались с мужем по Сибири, после войны, произошло крушение поезда. Я как раз умывалась в этот момент в уборной. Мраморная доска умывальника сорвалась и ударила меня в ногу. С тех пор я и хромаю.

Она очень мило и благожелательно отнеслась к моему приглашению, обещала свое содействие и обещание исполнила. Появление имени генеральши Мищенко в числе устроительниц бала действительно изменило настроение.

Более того, она прислала мне две корзины собранных ею по своей инициативе в военной среде пожертвований на беспроигрышную лотерею.

К сожалению, казачий урядник, которому было приказано доставить эти пожертвования ко мне, не довез всего. Не подозревая, что к вещам приложен их список, он изъял из числа пожертвований в свою пользу ряд серебряных вещей. Я об этом не говорил, не желая огорчать супругов Мищенко.

Поприсылали много пожертвований и другие дамы. В моей квартире образовалась целая Голконда[607]. В ту пору еще были в ходу экспроприации. Я боялся нападения и ограбления, так как во всем околодке видели и знали, что ко мне несут и несут ценные вещи. Поэтому я попросил поставить у моей квартиры несменяемых двух городовых, которые и охраняли склад до самого бала, когда эти пожертвования были отвезены на бал на шести фаэтонах.

По околодку же разнеслось:

— Стратонова охраняют! На него террористы готовят покушение бомбами!

Наконец, все препятствия преодолены, а в конце февраля 1907 года бал состоялся[608]. Число распорядителей и дам патронесс на нем составляло около ста человек, и наплыв публики был громадный. Гвоздем бала была беспроигрышная лотерея, на которой, как об этом публике было известно, стоимость выигрышей во много раз превосходила стоимость проданных билетов. Публика, преимущественно грузинская и армянская интеллигенция, набросилась на урны, как стадо. Более того, пользуясь возможностью доставать вещи руками с переполненных витрин, публика воровала выигрыши, унесли даже несколько картин, висевших на стенах.

Чистый сбор составил пять тысяч рублей, пошедших в фонд политехникума[609].

Реакция

С 1907 года значительно усилилось реакционное настроение правительственных кругов. В связи с этим идея об устройстве на Кавказе высшего учебного заведения была взята под подозрение. В этом же духе высказывались и ультрапатриотические круги, развившиеся в Тифлисе, в связи со спросом времени.

При таких условиях, при холодности к идее местных бюрократических верхов, начиная с графа Воронцова-Дашкова, нечего было и думать о немедленном осуществлении нашего проекта. Это значило бы — идти на провал, а затем пришлось бы с новыми и большими хлопотами восстанавливать все дело сначала.

Здесь и легла на меня забота, мало кем замеченная и понятая, поддержать тлеющий огонек, чтобы он не погас, но чтобы, при благоприятном ветре, его снова можно было раздуть в большой костер.

Эта задача исполнялась мною в течение почти трех лет. Об университете официально как бы забыли: в служебном отношении было нетактичным муссировать этот вопрос. Все же Главный комитет формально существовал, все делопроизводство по нем велось, и, где было можно, я собирал мелкие пожертвования.

Не понимавший этой тактики кн. Г. М. Туманов по-прежнему будировал. Он печатно доказывал, что местная общественность уже пожертвовала несколько миллионов рублей. Исчислял он их так: город Тифлис «обещал» двести десятин городской земли, это составляет полтора-два миллиона рублей; город Баку обещал, когда университет откроют, выдавать ему ежегодную субсидию в пятьдесят тысяч рублей; капитализируя из пяти процентов, это составляет еще один миллион рублей и т. д. Туманов настаивал, что на «имеющиеся» несколько миллионов рублей можно немедленно было бы открыть университет, если б не злая воля бюрократов, медлящих с этим.

Я же возражал ему в печати, что «обещанные» пожертвования, пока обещания не реализованы, в расчет принимать нельзя. Указывал также, что сам князь Туманов как директор банка не открыл бы кредита и не выдал бы денег под такие ничем не оформленные обещания. Я рекомендовал ему посодействовать реализации таких обещаний, а тогда будет иное дело[610].

Туманов пришел после этого жаловаться помощнику наместника Ватаци, что я де врежу делу устройства университета, но Ватаци ему ответил, что как раз наоборот, я действую в интересах университета, чтобы подтолкнуть реализацию обещаний.

Строительная комиссия

К 1909–1910 годам обстоятельства стали складываться более благоприятно, и я начал продвигать дело.

Строительная комиссия, под председательством инженера Новомейского, занялась выбором участка земли под университет. Сначала останавливались мы на местности Ваке, за речкой Верой. Здесь частные владельцы участков предлагали нам подходящее место, но — по ужасно взвинченной цене. Но и помимо дороговизны нас оттолкнули климатические условия: здесь постоянно дуют сильные ветры.

Поэтому мы склонились в сторону Навтлуга, где были обширные городские земли, из которых могли бы быть переданы нам обещанные городом двести десятин.

Все же приступать к делу с имеющимися у комитета двадцатью пятью тысячами рублей возможности не было. А между тем обе стороны уперлись в тупик, и правительство говорило:

— Сначала соберите деньги, а тогда дадим разрешение на открытие.

А представители местной либеральной общественности говорили:

— Мы не доверяем обещаниям правительства и не дадим денег, пока разрешение на открытие университета не будет оформлено в законодательном порядке.

Чтобы выйти из этого положения, я придумал такой исход:

Мы написали в Тифлисское городское управление: «Дума г. Тифлиса обещала предоставить университету двести десятин земли. Для университетских нужд будет достаточно и пятидесяти десятин. Пусть дума предоставит университету в лице организационного Главного комитета возможность остальные сто пятьдесят десятин разбить на мелкие участки и распродать их в частные руки, для создания университетского городка. На вырученные от распродажи деньги можно будет приступить к постройке и созданию университета».

Этот проект, одобренный состоявшей под председательством городского головы кн. Черкезова финансовой комиссией, был затем внесен на суждение думы. Князь Черкезов просил меня присутствовать на заседании думы, по ее приглашению.

Вопрос вызвал большой интерес, гласные были почти в полном сборе. На частных совещаниях уже выяснилось, что подавляющее большинство высказывается за принятие моего проекта. То же выявилось и на формальном заседании. Голосовали против только три или четыре социал-демократа, во главе с их лидером Элиавой.

Когда же дошло до отвода нам участка, то вышло не совсем ладно. Вместо намеченного раньше и обещанного нам ровного и хорошего участка близ железнодорожной станции Навтлуг, дали влево от полотна участок, изрытый холмами и буграми, гораздо менее ценный. Этот подмен совершил заведовавший городскими землями член городской управы С. З. Мирзоев: «На тебе, убоже, что нам не гоже!»

Впрочем, до реализации пожертвованной земли не дошло. Настроение складывалось в Петербурге относительно высшей школы на Кавказе все более благоприятно, и уже открылась возможность финансового участия и казны.

Как раз в это время начатая против меня травля из дворцового окружения заставила меня уйти с Кавказа. Меня заместил управляющий тифлисской конторой Государственного банка Д. В. Безобразов.

В последующем отказались от устройства университета с техническими отделениями, а перешли на обыкновенный политехникум. Если не ошибаюсь, таково было условие центральной власти.

Открытие этой высшей школы сопровождалось взрывом распри между грузинскими и армянскими общественными деятелями на почве выбора места для нее. Последнее слово принадлежало Воронцову-Дашкову, который решил в пользу армян.

Впоследствии независимо открылся и грузинский университет[611].

13. Кавказские разбойники

Вот он, грозный и могучий,

Гордо встал меж двух морей,

Над челом нависли тучи,

Словно думы у людей.

Как наездник устарелый,

Грустно долу он следит

И встревоженный глядит,

Как сжимаются пределы

Старой воли, прежней воли,

С каждым годом боле, боле…

Но бессильный и плененный,

Не прощает он врагам.

Полон злобы затаенной,

Стережет их тут и там.

М. Розенгейм

Общее о кавказских разбоях

Кавказ всегда изобиловал разбойниками. В старые времена разбои придавали этой изрытой горами местности особый колорит, не лишенный иногда романтических струн.

Население Кавказа — этой большой дороги старины между Азией и Европой — представляет настоящую мозаику из разных народностей. Их можно насчитать около сотни. Иные — совсем малочисленные — состоят только из нескольких деревень — аулов. Другие, например, разные картвельские народности (грузины, имеретины и др.) гораздо более многочисленны. То же относится к татарам, армянам и др.

Скученность населения, теснота — в гористых странах со значительной площадью, покрытой вечным льдом, не всегда достаточно пастбищ, а тем более земель, пригодных для культуры, — вызывали частые ссоры. Обильные потоки южных солнечных лучей влияют на темперамент населения. Кавказцы — люди исключительной горячности и вспыльчивости. Чуть что, кавказец сейчас же хватается за оружие. А с оружием он не расстается. Он чувствует себя неудобно, если на поясе не висит кинжал, а в кобуре не напоминает ему подбодряюще о себе револьвер. Безоружные попадаются лишь среди городских торгашей, мелких ремесленников и хлебопашцев, да и то — далеко не всегда.

Отсюда — невероятное количество кровопролитий. Друзья, возбужденные вином, часто кончают попойку ссорой. В воздухе сверкают кинжалы, раздаются выстрелы. А ссоры в трезвом состоянии часто оканчиваются тем, что один другого — или друг друга — более или менее порежут…

Вспоминаю пример беспричинной вспыльчивости, бывший у меня на глазах. В Тифлисе ехал пароконный омнибус. Грузин-кинто (простолюдин) крикнул кучеру, чтобы он остановился. Но это было между станциями, где остановки не полагалось. Вспыливший кинто подскочил к лошади и кинжалом распорол ей брюхо.

Кавказские народы постоянно воевали один с другим. Состояния мира между ними, в сущности, не было. Была многовековая война, то на время затихавшая, то снова разгоравшаяся. Кавказцы вырастали в вечной военной обстановке, и мало кто на земном шаре сравнится с ними по воинственности.

Беспокойное соседство кавказцев вынудило, совершенно стихийно, Россию покорять, во имя мира на своих границах, один за другим эти народы. Иные же, как, например, Грузия, добровольно перешли в подданство русского царя, чтобы обеспечить мир и внутри, и извне, особенно для защиты от постоянно их громивших персов. Действительно, русская власть, как цемент, сплотила разноплеменное население Кавказа в относительно мирное сожительство.

Потом, когда мирная жизнь на Кавказе стала слишком привычным, слишком обыденным явлением, — стала рисоваться, как всегда все минувшее, — в розовом флере былая самостоятельность. Время изгладило из памяти прежние непрерывные войны, вечную опасность, неспокойствие каждой ночи, постоянную резню… Возникло недовольство русской властью, питаемое агитацией честолюбцев, жаждавших главенства в своем народе, и с совершенно южной экспансивностью преувеличивались присущие всякой власти дефекты.

В более культурных слоях это скрытое недовольство проявлялось в сепаратических устремлениях, в увлечении враждебной власти социал-демократической доктриной и т. п. Известно уже, что нигде в России, в эпоху первой революции, не было такого количества социал-демократов, как на Кавказе и особенно как в Гурии, получившей прозвище «авангарда русской революции».

В менее же культурных слоях кавказских народов наследственная воинственность влекла их к подвигам, которые не всеми одинаково расценивались.

По взглядам авторов подвигов, это было проявлением удали, геройства. Русские же законы то же самое проявление квалифицировали как вооруженные ограбления, разбои; самих же героев власть третировала, как разбойников…

При этом резко бросалась в глаза разница в поведении разбойников в губерниях гражданского управления и в районах, населенных горцами, — в областях и округах военно-народного управления. Разбойники в Тифлисской, Кутаисской губерниях и отчасти в Сухумском округе, происходившие из среды грузин, имеретин, мингрельцев, гурийцев и др., были просто грабителями и убийцами. Они бывали жестоки и жадны; без нужды прибегали к насилиям. Романтизма не было и в помине, легенд здесь не создавалось.

В Елисаветпольской же, в Бакинской и Эриванской губерниях, а равно и в Закатальском округе, но особенно в Дагестане и на северном Кавказе вообще, где разбойники происходили из татар и горцев, некоторая доля романтизма иногда все же проявлялась.

Мне пришлось большую часть жизни провести на Кавказе. Немало сохранилось у меня в памяти и о кавказских разбойниках. Кое о чем я уже говорил, например, об ограблении парохода «Цесаревич Георгий» (стр. 389–390), о разбойничьих шайках в Закатальском (стр. 515–557) и Сухумском (стр. 557–583)[612] округах, о ссылке в канлы и т. д.

Приведу еще несколько эпизодов.

Дженетли

Это — эпизод еще из детских воспоминаний.

Горцы, к югу от реки Кубани, с необычайным геройством отстаивали свою самостоятельность. Здесь война велась десятилетиями. И кубанские казаки, и горцы, вообще называемые черкесами, проявили в этой борьбе чудеса храбрости.

Бывало, что, узнавши через лазутчиков об уходе из казачьей станицы мужского населения, черкесы на нее внезапно обрушивались. Но их мужественно отгоняли казачки и старики. В свою очередь и черкесы с необыкновенным упорством и доблестью защищали от русских свои аулы, лепившиеся иной раз в горах точно ласточкины гнезда.

Под конец русские одолели и недоступные горные гнезда, и непроходимые тогда леса. Однако часть фанатиков черкесов предпочла переселиться в единоверческую Турцию и массами погибла при этом переходе на утлых суденышках, при крайне тяжких условиях плавания.

Другие черкесы покорились и остались в своих аулах, на насиженных дедами родных местах, за исключением только горных аулов, с которых они были принуждены выселиться на равнину.

Но в душе — не примирились. И из их среды в ту пору — дело происходило в семидесятых годах — часто выходили разбойники.

Одно время под Екатеринодаром, столицей кубанского казачества, стало опасно ездить. Постоянно находили зарезанных, а затем и ограбленных проезжих. Оставшиеся почему-либо в живых рассказывали, что на них напала шайка разбойников.

Она была очень жестокая, эта шайка. Убивали и седоков, и кучера; резали даже лошадей. Имущество проезжавших и их трупы разграблялись. Дерзость разбойников дошла до того, что они стали нападать еще засветло, в нескольких верстах от города. Убьют, разграбят и умчатся на конях…

Секретные агенты под конец сообщили:

— Глава шайки — черкес Дженетли, из аула Энем. Остальная шайка — черкесы, случайно присоединяющиеся, ради грабежа.

Устроили слежку.

Через два дня агенты сообщили посреднику, частному адвокату Жданову:

— Сегодня Дженетли с товарищами ночуют в ауле. Их сакля — на краю аула, неподалеку от леса.

Мой отец, бывший в ту пору прокурором Екатеринодарского окружного суда, взял на себя непосредственный надзор за операцией поимки. У нас в доме был род военного совета, а я с детской жадностью ко всему прислушивался.

Поздней ночью полусотня казаков во главе с начальником округа войсковым старшиной Барыш-Тыщенко выступила из Екатеринодара. С казаками поехал и отец. Возвратились уже утром. Вот что рассказывалось:

Снег валил хлопьями, покрывая папахи и черные бурки казаков. Побелели и лошади. Всадники казались белыми привидениями.

Перед рассветом метель стихла. Соблюдая возможную тишину, подошли к аулу.

Часть казаков рассыпалась цепью вокруг селения. Остальные пробираются кривыми и узкими уличками к месту сакли, указанному агентами.

Как-то резко и неожиданно раздалось женское пение. Оно несется неуловимо, откуда-то с высоты. Громкими тревожными звуками режет эта песня морозный воздух.

Переводчик объясняет:

— Сторожевая женщина! Это — вовсе не песня… Она поет, что по улице едут казаки. Должен спасаться, кому следует…

На востоке светает. Сквозь редкую сетку снега вырисовываются сакли.

К одной — подошли слишком поздно. Разбойник, предупрежденный, очевидно, пением, успел убежать в лес.

Но Дженетли опоздал.

Сакля оцеплена.

— Дженетли, сдавайся! — крикнул переводчик.

В ответ из сакли грянул ружейный выстрел.

Казаки стали отвечать. Но из сакли раздались пронзительные крики и визг.

— Там женщины!

Стрельбу прекратили. Дали вывести женщин и детей в безопасное место.

Дженетли, запершись в сакле, продолжал стрелять. Казалось — у него неистощимый запас патронов.

Были уже среди казаков и раненые.

Целый час длилась безрезультатная стрельба. Стало совсем светло.

Внезапно открылась дверь сакли — и выскочила изогнувшаяся фигура разбойника. В зубах — кинжал, в обеих руках — по револьверу.

Стреляя по сторонам, Дженетли крупными прыжками бросился к лесу, что начинался в полусотне шагов.

Так это вышло стремительно, что сразу все опешили. Он уже одолел половину пути. Вот-вот — скроется в лесу…

Одна пуля попала в ногу. Прихрамывая, Дженетли несся к лесу.

Две новые пули его прикончили.

На снегу, у самой опушки леса, лежал стройный, высокий горец. Небольшая черная бородка, широко раскрытые глаза. Папаха слетела, обнажила бритую голову. На серой черкеске расплывались бурые пятна.

Руки еще судорожно сжимали револьверы, но кинжал выпал.

На некоторое время разбои здесь затихли.

Кэрим

Это был разбойник, имя которого в конце минувшего столетия стало легендарным.

Что сделало его разбойником? Два его брата были арестованы за преступление.

Кэрим предъявил местным властям ультиматум:

— Немедленно освободите братьев! Иначе — я стану разбойничать.

Освободить их оснований не было, и Кэрим сдержал слово.

Он был буквально неуловим и отчаянно смел. На полицию он наводил ужас! Все ему удавалось. Тщетно гонялись за ним и конная полиция из туземцев — чапары, и казаки. С ловлей Кэрима они попадали только в смешное положение.

Кэриму помогало местное население. Ему разбойник не только не причинял зла, но еще помогал — награбленными деньгами. Понятно, что его укрывали и осведомляли о всех шагах властей.

Одно время шайка Кэрима «работала» близ селения Делижан, неподалеку от Эривани. Здесь проживала и семья моего будущего тестя, инженера, заведовавшего так называемым Эриванским участком шоссейных дорог.

Кэрим говорил населению:

— Инженеров я не убиваю. Они — полезные люди! Проводят для населения дороги, и мы ими пользуемся.

Иногда с дачи его видели проезжавшим, вместе с шайкой, по шоссе: высокий, чернобородый, с гордой осанкой, весь в серебряных украшениях.

В Делижане гостила ревизионная комиссия инженеров, приехавшая из Тифлиса. Они пользовались гостеприимством инженера Г. З. Яралова, жившего, как и моя будущая жена, в Делижане. Инженеры везли с собой крупные казенные деньги, для расплаты за работы. С ними же ехал, вместе с женой — богатой армянкой, — старик профессор медицинской академии, возвращавшийся в Петербург.

После кавказского «инженерного» обеда выехали в двух экипажах, направляясь к крупной железнодорожной станции Акстафе.

Весело было ехать в мягких рессорных экипажах. Воздух — вольный, горный, июльская жара начинает спадать.

Шоссе лентою вьется вдоль речки Акстафинки, по прославленному красотой узкому Делижанскому ущелью.

В нескольких верстах от Делижана — резкий поворот шоссе: не видно, что делается за углом. Справа возвышается скалистая гора, слева — лесистая полянка.

Компания, еще остававшаяся у Яраловых, была немало изумлена, когда, часа через два, один из экипажей возвратился обратно. Но седокам экипажа было не до веселья, когда их стали со смехом спрашивать, почему они так скоро возвратились. Бледные, встревоженные лица, подбородки трясутся…

А случилось вот что:

Как доехали до поворота, из‐за скал выходят на шоссе два татарина, в темных черкесках, высоких барашковых шапках.

У проезжающих как-то вдруг защемило сердце… Слишком уж татары обвешаны оружием…

— Стой!!

Повторять приказание — нужды не было. Даже лошади — и те как будто поняли, что надо остановиться.

— Кэрим приглашает вас к себе. Пожалуйте!

Эскортируемые разбойниками — один впереди, другой позади — экипажи свернули налево.

На полянке, неподалеку от дороги, разложены персидские ковры, сверху — белая скатерть. Самовар весело испускает пар.

Кэрим — в нарядной черкеске, с кинжалом и револьвером в кобуре, подвешенными к узкому ременному поясу, с серебряными насечками, любезно встречает гостей:

— Я вас все поджидаю… Прошу напиться чаю…

На скатерти — конфекты из лучшей тифлисской кондитерской Ренье, печенье, фрукты, вино…

— Пожалуйста, кушайте!

Аппетит у невольных гостей был не слишком большой. Однако силой вдавливали в себя лакомства. Нельзя же обидеть гостеприимного хозяина. Кривили лица, вместо улыбок, в ответ на шутки и остроты хозяина.

Поели.

Кэрим хлопнул в ладоши.

Из-за кустов вышел молодой татарин с подносом в руках. По знаку Кэрима остановился перед дамой, профессоршей-армянкой.

— Пожалуйте, — с любезной улыбкой попросил Кэрим, — снимите ваши бриллиантовые серьги… Очень хорошие у вас серьги… Вот сюда, на поднос! И браслеты также, кольца… Все, все… Вас, господа, также прошу выложить все, что имеете ценного. Ну, деньги, конечно! Я знаю, что вы везете казенные деньги. Выкладывайте их! И часы, портсигары — все. Ничего не оставляйте!

Поднос быстро заполнился. Кэрим отобрал и пересчитал деньги.

— Теперь говорите, кто куда едет. Вы в Петербург? Хорошо! А вы в Тифлис… Хороший город! Вы тоже в Тифлис? Нет, в Боржом? Очень хорошо!

Он стал отсчитывать и откладывать деньги пачками.

— Вот, пожалуйста, получите! Это вам как раз хватит, чтобы, вместе с супругой, доехать до Петербурга. А это — вам до Тифлиса…

Подошел старый профессор:

— Я отдал вам свой золотой портсигар… Он мне дорог — не как золото. Его поднесли мне на память ученики: посмотрите, на нем выгравированы их подписи…

— Вполне вас понимаю! — прервал его Кэрим. — Пожалуйста, получите свой портсигар обратно!

А теперь, господа, вы свободны! Можете продолжать путь на Акстафу. Простите, что задержал!

Один экипаж отправился далее; в другом потрясенные пассажиры возвратились, чтобы переночевать в Делижане и выехать на другой день.

По шоссе разъезжали спешно прибывшие команды стражи. Но Кэрим был уже далеко…

Справиться с ним властям так и не удалось. Когда ему от настойчивой погони со всех сторон пришлось туго, он бежал в Персию.

Там, у шаха персидского, он тотчас же был назначен командиром кавалерийского полка.

Канлы

Дагестан — страна суровой природы. Изборождена уходящими в небо горными исполинами. Долины и низменности расположены лишь к северу, да еще полосой тянутся по берегам сине-зеленого, вечно беспокойного, седого Каспия.

Эта природная громадная горная твердыня была последней цитаделью в защите горцами своей самостоятельности. Здесь, в казавшемся недоступным горном орлином гнезде Гуниб — взятом, однако, русскими солдатами штурмом, — сдался на милость победителей вождь и духовный глава горцев рыжебородый имам Шамиль.

И он был помилован. Русские не мстили побежденным героям.

Под защитой малодоступных горных стен культура только медленно просачивалась к дагестанским горцам. Они оставались привязанными к заветам старины, к строю, в котором жили их древние прадеды, к их неписаным, но изустно передаваемым, от поколения к поколению, законам.

Их мало в чем русские и затронули, только разве в необходимейшем. Оставили им также и их старинный «народный» суд. Об этом уже говорилось (стр. 435–436). Суд вершился на основании свода местных обычаев — адата.

Уже говорилось о любопытной особенности адата: всякое уголовное преступление рассматривалось как нанесение одной стороною другой чисто материального ущерба. Убийство, ранение, изнасилование женщины — это лишь причинение убытка. Поэтому, если стороны между собою мирились посредством материального вознаграждения, то уголовные преступления или вовсе народными судьями не карались, или карались очень мягко.

Только русское владычество сделало обязательным наказание и за уголовные преступления.

Среди дагестанских горцев была особенным образом развита родовая месть. Всякая обида вопияла об отмщении. А в случае пролития крови — особенно.

От священного долга мести не мог уклониться ни один честный горец:

— Иначе он трус! Его станут презирать «даже» женщины!

— Дети ему вслед плевать станут…

За убитого в одной семье обязательно должен быть убит кто-либо в другой — член семьи обидчика. За раненого — должен быть в отместку также кто-либо в такой семье ранен.

Кто именно — не играет роли! Лишь бы только была пролита кровь в семье, ставшей отныне вражеской.

Однако, в свою очередь, должны были мстить и родственники новой жертвы.

Так накоплялись преступления за преступлениями, и русская власть естественно не могла смотреть безразлично на непрерывное проливание крови. Примирение врагов, раньше покрывавшее преступление, теперь стало недостаточным. Оно смягчало наказание, но не избавляло от него.

Одним из самых обычных видов наказания, налагавшихся народными судами, было объявление виновного канлы. Иначе это называлось — «сослать в канлы». Это значило, что виновный ограничивается во многих правах, а в иных случаях и вовсе лишается покровительства закона.

Канлы изгонялся из своего аула. С ним запрещалось всякое общение и сношение. Члены семьи потерпевшего еще не так давно имели право безнаказанно убить канлы, если его встретят, и т. п.

Это не было допустимо, и русская власть заменила приговор народных судов о ссылке в канлы — высылкою виновного, смотря по вине — на несколько лет или навсегда, — сначала в Сибирь; когда же выяснилось слишком губительное действие сибирского климата на южан-горцев, их стали высылать в среднюю полосу России.

Однако канлы в Дагестане не выводились.

Высылаемые страдали не только от непривычного климата, но почти всегда и от сознания постигшей их несправедливости судьбы. Что, в сущности, сделал сосланный? Только исполнил священный, завещанный дедами, долг мести! Да разве, желая оставаться во мнении односельчан честным, мог он его не выполнить?

Родина — Дагестан так близка… А надзор за сосланным только полицейский и притом чисто номинальный. И сосланные постоянно убегали в свои родные горы.

Но здесь они попадали в нелегальное положение — фактических канлы. От одноаульчан, теснящихся вместе в маленьком горном гнезде, не скроешь общения родных с беглым канлы… И местный адат стихийно вступает в силу…

Беглецу, лишенному и прав, и приюта, приходится круто. Снова надо скрываться, — хотя бы и на родине, — искать работы в чужих аулах. А чужие — рады эксплуатировать лишенного всякой защиты канлы.

Естественно — им овладевает безнадежность, отчаяние, озлобление против людей и их законов. Перед ним или фактическое рабство, или торная дорога… И честные до того горцы пополняют собою шайки разбойников…

Зелимхан

После ухода в Персию Кэрима на Кавказе появлялись и исчезали сотни разбойничьих шаек. Но долгое время эти шайки не завоевывали ни славы неуловимости, ни оттенка романтизма.

Законным преемником репутации Кэрима стал лишь Зелимхан, который в десятых годах века прогремел своими подвигами не только на Кавказ, но и на всю Россию.

Зелимхан ареной своей деятельности избрал Терскую область. Но время от времени он делал налеты и на соседний Дагестан, оставляя надолго, после своего набега, кровавую по себе память.

Число его подвигов громадно и разнообразно. Он грабил не только на дорогах, но нападал и в городах.

Зелимхан делал свои налеты даже на столицу терских казаков — Владикавказ. Налетит с конной бандой совершенно неожиданно… Разгромит, разграбит — и унесется раньше, чем достаточно воинственные казаки смогут дать отпор.

Не один раз против Зелимхана высылались воинские части, но без успеха. Население — горцы поддерживали шайку. И укрывали ее и предупреждали о движении преследователей.

Прибывший из Тифлиса, из свиты наместника, пылкий офицер князь Андроников, как начальник округа, отправился сам за разбойниками с отрядом драгун. Отряд попал в засаду. Перебили много драгун, был убит и сам Андроников[613]. Зелимхан опять ускользнул безнаказанно.

На улицах города Кизляра утром появилась полусотня терских казаков, в черкесках, с синими погонами. Впереди ехал офицер.

Отряд миновал ряд улиц. Встречавшиеся солдаты местного резервного батальона отдавали офицеру честь.

Казачья команда подъехала к казначейству и спешилась. Часть казаков осталась с лошадьми. Остальные вошли в казначейство.

Часовые солдаты — казначейства на Кавказе охранялись военными караулами — смотрели с удивлением, что их теперь сменяют не солдаты же, а казаки.

Гортанная команда — и часовые в один миг обезоружены и связаны. Захваченная врасплох остальная команда, сидевшая в караульном помещении, попыталась сопротивляться, стрелять… Они быстро были перебиты или переранены…

Офицер — Зелимхан закричал служащим казначейства:

— Ложись!

Легли. Их связали.

Но старик казначей Копытко, начальник учреждения, единственный не растерялся. Схватил винтовку, бросился за шкаф с делами и выстрелил в шайку.

— Сдавайся!

Казначей ответил новым выстрелом.

Недолго продолжался бой героя-старика с полусотней разбойников. Он лежал уже убитый, распростершись на полу.

Казначейство разграбили: взяли всю его денежную наличность — несколько десятков тысяч рублей.

Все это длилось каких-нибудь десять минут. Затем разбойники сели на коней и, выровнявшись, в полном порядке рысью проскакали по городу.

Тотчас же дали знать о разграблении властям и в резервный батальон. Наспех собрали повозки, и на них пехотинцы бросились вдогонку.

Но шайка Зелимхана уже успела бесследно исчезнуть[614].

Так прошло несколько лет. Зелимхан то бесследно растворялся со своей шайкой среди горцев, то совершенно неожиданно вновь делал налет.

Голова его была дорого оценена, но и это не помогало.

Войсковой старшина Вербицкий, офицер Генерального штаба, опубликовал по-русски и по-арабски воззвание, распространенное затем среди горского населения: «Зелимхан! Имя твое известно всей России, но слава твоя скверная! Ты убил много людей, но убил из‐за куста, как ядовитая змея. Ты мог пойти на войну и там заслужить помилование царя, но ты прятался, а теперь просишь у начальства пощады (?!). Я, войсковой старшина Вербицкий, предоставляю тебе случай смыть с себя пятно бесчестья. Если ты действительно носишь штаны, а не женские шальвары, ты должен принять мой вызов. Назначь время, место, укажи по совести, если она у тебя еще есть, число твоих товарищей, и я явлюсь туда с таким же числом людей, чтобы сразиться с тобой и со всей твоей шайкой, и чем в ней больше будет разбойников, тем лучше. Даю тебе честное слово русского офицера, что свято исполню предложенные тебе условия!

Но если ты не выйдешь на открытый бой, я все равно тебя найду, даже и в Турции, и тогда уже пощады не жди и бейся до конца, чтобы не быть повешенным. Докажи же, Зелимхан, что ты мужчина из доблестного чеченского племени, а не трусливая баба!»

Этот вызов произвел на Кавказе громадное впечатление — в пользу Вербицкого. Но последний ошибся в расчете.

Зелимхан вызов принял.

Но не выехал на место боя сам вызывавший… Был слух, что бой запретило начальство, даже сместившее вскоре Вербицкого, за самовольный вызов, с должности начальника округа[615].

Под конец Зелимхан был убит. К нему вошел в шайку, под личиной своего, его кровный враг Кибиров и, выбрав удобный момент, убил Зелимхана[616].

Имам-мирза

Закатальский округ, самостоятельный административный район, расположенный южнее Дагестана, в северной части изрыт горными склонами; но на остальном пространстве в нем преобладают равнины, прорезываемые мощными реками.

Много девственных лесов, среди которых, на вырубленных полянах, ютятся одинокие сакли. А в низинах — многолюдные селения, из каменных домов, утопающих в садах.

Здесь разбои постоянно процветали. И не столько количественно, сколько качественно. Обыкновенно действовало по несколько шаек разбойников сразу. Уничтожат одну-другую, возникают новые.

Злые были там шайки! Убийства нимало не останавливали разбойников. И, что бывало на Кавказе не везде, они не щадили местного населения. Грабили и убивали своих единоверцев и односельчан; щадили только родню свою, а родственные связи были там сильно развиты.

По большей части шайки разбойников состояли из лезгин, спускавшихся с дагестанских гор. Туда же они и спешили укрыться, если их постигала неудача.

Для населения это был действительный бич. Но особенно сильно доставалось армянам, которые, как прирожденные коммерсанты, держали в своих руках всю местную торговлю.

Разбойники ловили на дорогах армянских купцов и уводили их в горы. Затем заставляли пленников писать родным о присылке крупного выкупа. В случае сообщения полиции угрожали убить захваченного и часто приводили эту угрозу в исполнение. Естественно, что напуганная родня спешила исполнить такие требования.

Русских, однако, которых в округе было немного — почти исключительно государственные служащие, — разбойники не трогали. Быть может, боялись вызвать этим против себя особые репрессии.

Борьбу с разбойниками вела местная полицейская стража, полувоенная, часто пополнявшаяся частью отставными драгунами и казаками, в большинстве же — туземцами; она руководилась своими офицерами.

Стража часто проявляла мужество, несла в перестрелке с разбойниками значительные потери, но простой погоней не всегда достигала цели: разбойники незаметно расплавлялись в многочисленной родне.

Действительнее оказывалась агентура. Иногда за обещанное крупное вознаграждение, а иногда из личной мести, — сами горцы выслеживали разбойников и оповещали власти. Особенно ревностно горцы помогали полиции, если разбойники — что бывало нередко — совершали насилия над их женщинами.

Одна из закатальских разбойничьих шаек особенно свирепствовала. Состояла она из нескольких человек. Глава ее был человек замкнутый, суровый.

Но душою шайки был его помощник, на роли начальника штаба, весельчак Имам-мирза. О нем были слухи как о человеке, не лишенном образования и даже склонном к поэзии.

Долго гонялась за этими разбойниками полицейская стража, а толку все не выходило. Между тем шайка неистовствовала и сводила счеты с теми, кого подозревала в помощи полиции.

Население было под конец этими разбойниками совершенно терроризовано и отказывалось помогать властям.

Корни шайки вели к селению Ковахчель, где были многочисленные родственники разбойников. У жителей этого селения не только власти не встречали помощи, но было ясно, что в их среде есть пособники и осведомители шайки.

Тогда начальник Закатальского округа подполковник Б. С. Романовский-Романько испросил в свое распоряжение эскадрон драгун, который и был водворен в Ковахчеле. Это было экзекуцией: население было обязано не только отводить квартиры, но и продовольствовать эскадрон. Было оповещено, что эскадрон останется в селении, пока шайка не будет уничтожена.

Эта мера произвела глубокое впечатление на население, ибо содержание эскадрона для жителей селения, хотя их и было несколько тысяч, все же было чувствительным.

Прибывший в Тифлис Б. С. Романовский с большим негодованием предъявил мне полученное им по этому поводу письмо от шайки разбойников, написанное на арабском языке. Оно принадлежало творчеству Имам-мирзы. А мне это письмо понравилось, привожу почти абсолютно точный его текст:

«Знаменитому и прославленному полковнику, начальнику Закатальского округа.

До сведения нашего дошло, что вы, высокопочтенный господин полковник, для борьбы с нами вызвали войска.

Вы доставили нам этим великую радость и удовольствие, и мы поступили бы нехорошо, если б не принесли вам заслуженную вами нашу глубокую благодарность.

Наслышались мы о том, что разные цари и короли, когда между собою поссорятся, посылают войной, один против другого, свои войска. Ибо иначе, как для войны, войска не посылаются.

Теперь вы высылаете войско против нас. Мы вас за это благодарим, потому что понимаем, как высоко вы нас оцениваете и ставите…

Что же, увеличивайте нашу славу! Поставьте по батальону в каждое селение, поставьте артиллерию на перекрестках дорог! От этого слава наша будет расти, и она распространится по всем базарам, городам и странам. И пусть она покроет собою славу других богатырей и героев, как свет восходящего солнца покрывает свет ночных звезд!

Но знайте, что ко всем этим мерам вашим мы относимся с полным спокойствием, потому что верим, что все находится в воле Аллаха! Без его воли ни один волос не упадет с бород наших, какую бы армию против нас вы ни выставляли.

В бой с вами мы пойдем с радостью, как жених спешит на брачный пир к невесте. Ибо день свадьбы и день смерти равны! Да будет воля Аллаха!»

Экзекуция, однако, сильно тяготила Ковахчель и под конец дала свои результаты. Один из ковахчельцев пробрался в туманный вечер к начальнику участка Измайлову:

— Сейчас шайка укрывается в одинокой горной сакле…

Он рассказал, где она и как лучше к ней пробраться.

Спешно начались скрытые от постороннего глаза боевые приготовления. Около полуночи отряд полицейской стражи, под начальством подпоручика милиции Измайлова, выступил. К отряду присоединилось несколько горцев, имевших свои личные счеты мести с этой шайкой.

Из селения выезжали разными улицами, в одиночку и попарно. Боялись, чтобы кто-нибудь из жителей не обнаружил приготовлений и не предупредил разбойников. Собрались вместе только в условленном месте, вдалеке от селения.

Долго шли в гору, растянувшись по узкой лесной тропе. Облака густого тумана клубились в горах, и всадники с трудом различали соседнего. Перекликаться было опасно.

Наконец проводник-горец остановил Измайлова:

— Уже близко… Услышат коней!

Спешились, стали пробираться между кустами дубняка, можжевельника и лесных орехов.

Смутно светало. Вдали обрисовывалась полянка с одинокой саклей.

Вдруг раздался лай собаки. На опушке приподнялась фигура, в черкеске, сторожевого. С винтовкой в руках направился он к деревьям и вдруг увидел в предрассветных сумерках людей в черкесках, с оранжевыми погонами полиции.

Он вскинул ружье, но мгновенно раздались выстрелы, и тело разбойника уже распростерлось на мокрой траве.

Началась оживленная перестрелка — из‐за деревьев, кустов и случайных прикрытий. Полянка была окружена, и разбойники, отстреливавшиеся вне сакли, один за другим были перебиты. Но лежали на траве и жертвы со стороны стражи.

Измайлов укрывался за толстым дубом, предоставив руководить боем вахмистру.

Перестрелка длилась уже несколько часов. В живых оставались только глава шайки и Имам-мирза. Оба заперлись в сакле и оттуда отстреливались. Подступиться возможности не было, смельчаки расплатились за попытку.

Наконец, двум горцам удалось, обманув бдительность разбойников, пробраться по траве сзади сакли и взобраться на крышу. Проломали ее и в проделанное отверстие застрелили обоих разбойников.

Дали знать о конце Измайлову.

В официальном сообщении Романовского наместнику сообщалось, конечно — по докладу Измайлова, что два укрывшиеся разбойника отчаянно защищались и никого к сакле не подпускали. Но герой — подпоручик Измайлов, выбив ногой дверь, мужественно ворвался в саклю и лично застрелил, одного за другим, атамана шайки и Имам-мирзу.

Измайлов получил за геройство следующий чин. Моя ревизия установила иную картину.

14. Еще мозаика

К тебе, Кавказ, к твоим сединам,

К твоим суровым крутизнам,

К твоим ущельям и долинам,

К твоим потокам и рекам,

Из края льдов — на юг желанный,

В тепло и свет — из мглы сырой

Я, как к земле обетованной,

Спешил усталый и больной.

Я слышал шум волны нагорной,

Я плачу Терека внимал,

Дарьял, нахмуренный и черный,

Я жадным взором измерял,

И сквозь глухие завыванья

Грозы — волшебницы седой —

Звенел мне, полный обаянья,

Тамары голос молодой…[617]

С. Я. Надсон

Еще ревизии

К председателю Совета министров поступила в 1909 году жалоба на незаконные действия полиции в Елисаветполе.

Наместника в Тифлисе — это было летом — тогда не было, а заменявший его генерал Н. П. Шатилов командировал меня — обревизовать полицию[618]. Для такой цели командировать вице-директора являлось сильной мерой, но Шатилов в таких тонкостях не разбирался.

Взявши с собою опять постоянного помощника по ревизии Д. Д. Стрелкова и переводчика нашей канцелярии М. А. Векилова, приехал.

Ревизия вызвала сильное смущение у губернатора Георгия Самойловича Ковалева, который был раньше сам полицеймейстером в Тифлисе, но после того, как был в 1906 году покалечен брошенной в него бомбой[619], получил в компенсацию этот пост. Конечно, для его смущения основания были, но я постарался смягчить ему эти ощущения, так как лично за ним ничего предосудительного не было.

Полиция оказалась такой же неудовлетворительной, какой она была в ту пору повсюду и какой только она быть и могла, так как на грошовое содержание, не позволявшее, в сущности, и жить, призывались люди, облекаемые большой властью над населением. Были взятки, поддержка притонов с девицами и т. п.

Между прочим, вырисовывалась видная в губернском городе роль темного проходимца — еврея Неймана, содержателя третьесортной гостиницы с подозрительными девицами. Этот проходимец, благодаря близости к полиции и даванию денег взаймы разным представителям власти в городе, приобрел совершенно нетерпимое значение. Он стал скрытым агентом власти, через которого, с помощью взяток, можно было обделывать разные дела.

Когда я указывал на эту грязь Ковалеву, он резонно отвечал:

— Что поделаешь! Конечно, наши пристава и полицейские чиновники в нравственном отношении ничего не стоят. Но честные люди на выплачиваемое им грошовое содержание не идут, а состав полиции пополнять нужно. Выгоню я пристава или околодочного, его тотчас же возьмет бакинский или эриванский губернатор. Выгонит он, беру я. И должен брать, потому что без полиции обойтись нельзя, а других, честных кандидатов, не найти…

Эта справедливая жалоба имела, в сущности, тогда всероссийский масштаб.

Понадобилось мне повидать вице-губернатора князя Сергея Дмитриевича Оболенского; зашел к нему в губернское правление. Двери открыты, доступ каждому свободен, у входа — никого. Я поднялся вверх, прошел по помещениям, кабинетам, видел брошенные по столам дела, мог бы их унести… И ушел я так, что о моем посещении никто бы и не знал. Мне не хотелось из‐за этой патриархальности поднимать историю, и я ограничился рассказом об этом Оболенскому, который, как главный начальник губернского правления, был немало сконфужен.

В своем отчете наместнику я рекомендовал удалить полицеймейстера (не дожидаясь, он и сам ушел) и выслать из Елисаветполя Неймана; чем кончилось — не знаю.

Приглашает меня помощник наместника Ватаци:

— Только что пришла телеграмма о недопустимом явлении: стачке городской полиции в Туапсе. Все городовые вдруг отказались продолжать службу. Немедленно поезжайте и расследуйте, в чем дело!

— Слушаю!

— Это — вам официальное поручение. А по секрету я поручаю вам съездить в Новороссийск и присмотреться к действиям губернской власти. Но замаскируйте это и о результатах доложите лично мне.

Последнее, лично для меня, было поручением щекотливым. Во-первых, при постоянных пребываниях на даче под Новороссийском, у меня завязались личные хорошие отношения и с губернатором Алексеем Александровичем Березниковым, и с вице-губернатором Александром Федоровичем Мосоловым. Во-вторых же, Березников был в личных дружеских отношениях с моим начальником Петерсоном и пользовался его особым покровительством.

Мы условились с заведующим особым отделом по полицейской части при наместнике Г. Л. Львовичем, что он пошлет губернатору телеграмму о моей ревизии с расчетом, что она получится за несколько часов до моего прибытия. Так и вышло. Но мое имя, как громящего ревизора, слишком прошумело на Кавказе, и мой приезд у губернских властей вызвал большое волнение.

В Туапсе встретил меня на пароходе начальник округа подполковник А. М. Циклауров, и меня приятно удивило его спокойствие. Это предсказывало, что ничего особенного не произошло.

В это время Туапсе было переполнено, в связи с постройкой порта, народом. Гостиницы так были полны, что для меня с трудом нашли маленький номер, вроде курятника, в деревянной пристройке при гостинице.

Целый день провел я в допросах чинов администрации, посторонних лиц и самих полицейских, подавших скопом в отставку. И выяснилось, что никакой политической подкладки здесь не было. Городовые получали только по одиннадцать рублей в месяц, а на это грошовое содержание, при сильно возросших на все, в связи с постройкой порта и наплывом народа, ценах, — действительно просуществовать возможности не было.

Несколько раз поднимался вопрос об увеличении им содержания. Но городская дума, заполненная либералами, принципиально враждебными полиции, в увеличении отказывала. Под конец городовые заявили о невозможности для них продолжать на таких условиях службу, но поступили вполне корректно, оставшись на своих местах до времени, пока им не найдут заместителей.

Выяснив эту картину и полную невиновность Циклаурова, я проехал в Новороссийск. И этот город оказался переполненным, номера в гостинице не было ни одного. Меня поместили в какой-то гостиной и просили прождать, пока освободится какой-нибудь номер. Но едва я расположился, как докладывают:

— Управляющий губернией.

Заходит А. Ф. Мосолов, со своими развевающимися баками. Березников был в отъезде, и он управлял губернией. Вид у Мосолова — этого барина, способного быть администратором разве только в этой маленькой губернии, был встревоженный.

— Александр Федорович, зачем вы беспокоились? Я как раз сам хотел к вам поехать!

Я успокоил его относительно того, что я нашел в Туапсе.

Спешный визит управляющего губернией произвел в гостинице свое действие. Кого-то куда-то выселили, и номер для меня вдруг нашелся.

Побывав в канцелярии губернатора, я потребовал присылки мне ряда дел, главным образом касавшихся полиции. На другой день я начал приемы. Одним из первых явился М. С. Дивари, жалоба которого наместнику и была главным поводом для Ватаци, чтобы командировать меня и в Новороссийск.

М. С. Дивари, служившего до недавнего времени в Новороссийске городским приставом, я знал еще с детства. Он был сыном директора Кубанского реального училища С. Д. Дивари. Из троих детей последнего, старший, Дмитрий, был моим одноклассником, девочка Марися была нашей подругой детства, Михаил же был самым младшим, а потому в нашем кругу детей мы над Мишей устраивали разные шутки.

Как-то мы с Дмитрием уговорили шестилетнего Мишу, что повезем его на Луну. Устроили подобие седла на трясущейся балке, посадили путешественника, потрясли достаточное время для такого путешествия балку, держа все время глаза Миши закрытыми. Потом, чуть-чуть приподняв повязку, сверкнули перед его глазами золотой бумагой, уверив, что это и есть поверхность Луны, а для большей убедительности дали ему отведать необыкновенного лунного нектара, который Дмитрий перед этим состряпал, похитив надлежащие специи из родительского буфета. Долгое время Миша верил, что побывал на Луне, и хвалился этим перед другими детьми. Велико было его разочарование, когда старшие раскрыли ему нашу мистификацию.

Как младший в семье, Миша был слишком избалован. Поэтому из его учения — он был кадетом в Симбирском корпусе — ничего не вышло. Сам он мне говорил, что состоит деятельным членом образовавшегося среди симбирских кадет общества отрицания науки. Он отрицал науку до времени, пока его за неуспешность не предложили отцу взять домой. Выбитый из колеи, Миша кое-как докончил образование, служил вольноопределяющимся в казачьей части, а затем стал приставом в Новороссийске, побывав перед этим в разных учреждениях.

Поступавшие ко мне еще ранее с разных сторон сведения о М. С. Дивари говорили о нем как о безусловно честном полицейском чиновнике. Ему было обещано место полицеймейстера в Новороссийске — эту должность он неоднократно исполнял здесь временно, — но потом, как-то вдруг и по непонятным для посторонних причинам, он не только не получил обещанной ему и вакантной должности, но был, распоряжением губернатора Березникова, просто уволен со службы, что для полицейского чиновника являлось своего рода волчьим билетом. Естественно, что он подал на это увольнение жалобу наместнику.

В Новороссийске М. С. Дивари жил вместе со своей сестрой Марисей, которая побывала замужем за подполковником Григоровичем, служившим в Новороссийске воинским начальником, разошлась с ним, но продолжала жить в Новороссийске, а ее бывший муж переехал куда-то в другой город.

Как я видел сам и как я слышал с разных сторон, губернатор Березников имел совершенно особое пристрастие к полиции и жандармерии. Этим взглядом был проникнут и его семейный строй. Я слышал от его жены:

— Что может быть благороднее полицейской службы! Приходить всем на помощь, защищать, бороться против неправды…

Между прочим, этой любовью ловко сумел воспользоваться местный жандармский ротмистр, человек, не завоевавший себе в Новороссийске ни с чьей стороны симпатии. Он, однако, сумел стать в семье Березникова своим человеком.

Теперь вот что объяснил мне М. С. Дивари:

Этот жандармский ротмистр облюбовал себе, в качестве подруги, М. С. Григорович и стал назойливо за нею ухаживать. Получая с ее стороны постоянный отпор, он, наконец, поставил ей дилемму:

— Или придите ко мне, или ваш брат будет уволен со службы!

М. С. к нему не пошла, а ротмистр так сумел настроить Березникова, что он действительно под каким-то странным и искусственно созданным предлогом уволил пристава Дивари от службы.

Эта версия нашла себе подтверждение при моем осторожном опросе разных лиц.

М. С. Дивари просил о своей реабилитации и о назначении его полицеймейстером. Я указал на невозможность последнего вопреки желанию непосредственного его начальства.

Когда я потребовал дело Дивари из канцелярии губернатора, мне ответили:

— Дело это хранит лично у себя сам губернатор.

Через день возвратился в Новороссийск А. А. Березников. Я предупредил, что тотчас же навещу его, но А. А. поспешил сам ко мне в гостиницу.

Приехал он ко мне чрезвычайно взволнованный, просто какой-то ходячий нерв. Судорожно хватал папиросу за папиросой и, не докурив одной, бросал ее и закуривал другую. Я должен был сказать:

— Алексей Александрович, да из‐за чего вы так волнуетесь?

Он стал немного спокойнее. Мы расстались, и он пригласил к себе обедать. Думал я, что его волнение именно и объяснялось делом Дивари; он мог ожидать, что я его об этом спрошу.

За обедом — никого посторонних не было — мы о делах не говорили, но, когда перешли в кабинет, я стал ему задавать разные деловые вопросы, осторожно подходя к делу Дивари. Наконец, я заговорил об этом и спросил о причинах его увольнения.

Ответ был несерьезный, и причины притянуты за волосы. Я сказал, что хотел бы просмотреть его дело, которое, как мне сказали, находится лично у него.

Березников достал из стола это дело, но из рук не выпустил. Не вырывать же было у него. И без того неправота губернатора стала вполне ясной.

По возвращении я доложил об этом деле Ватаци, когда докладывал об общих результатах командировки. Дивари после этого получил место, но вскоре умер от разрыва сердца.

Несомненно, Березников писал Петерсону и просил его заступничества. Когда, в служебном порядке, я пришел к Н. Л. Петерсону сделать предварительный доклад раньше, чем идти с этим к Воронцову-Дашкову, — Н. Л. все время обрывал меня, не давая связно и говорить, а до доклада наместнику и вовсе не допустил.

Приблизительно через год А. А. Березникову пришлось почему-то покинуть свой губернаторский пост. Уезжая, он по-настоящему простился только с полицией и полицейской стражей. Отдал теплый благодарственный приказ по их адресу и пожертвовал в вознаграждение нижних чинов некоторую сумму. Человек он был богатый.

«Кавказский календарь»

На Кавказе было стародавнее издание — «Кавказский календарь», существовавшее уже несколько десятков лет и являвшееся официальным. Календарь этот пользовался большой популярностью. Одной из его привилегий было то, что он являлся настольным календарем у государя и у царской семьи. Повелось это издавна, когда еще, если не ошибаюсь, первый вообще серьезный настольный календарь был «Кавказский»[620].

В последние годы календарь этот издавался Закавказским статистическим комитетом, собственно — редактором статистического отдела при комитете Д. Д. Пагиревым. Издавался он плохо и пришел в упадок, хотя, как говорили, Пагирев умел из этого дела получать личные доходы.

После назначения Воронцова-Дашкова на Кавказ был поднят вопрос об улучшении этого официального издания. Назначили, как полагается, комиссию для этого дела под председательством помощника наместника Мицкевича, который, по своей привычке, привлек в комиссию и меня.

Высказываясь в комиссии о желательных улучшениях, я имел неосторожность, для иллюстрации, показать изданный мною на 1904 год «Туркестанский календарь». Он вызвал к себе большой интерес, и после заседания Петерсон мне говорит:

— Всеволод Викторович, возьмите издание календаря на себя!

— Это меня не устраивает. Поделиться своим опытом я готов, но ввязываться в это дело мне бы не хотелось.

Петерсон промолчал, лукаво улыбаясь.

Через неделю получаю официальное предписание от наместника, что на меня возлагается издание «Кавказского календаря».

— Николай Леонидович, как же это?

Петерсон разводит лицемерно руками:

— Что поделаешь — наместник так пожелал!

Пришлось смириться.

Первый календарь был мною издан на 1907 год[621]. Это был толстый том, примерно в 850 страниц мелким петитом. Он был весь заново переработан по моему плану. Особенностью календаря было, между прочим, то, что личный состав всех служащих был расположен не в порядке ведомств, как делалось до меня, а в географическом порядке, так что каждый населенный пункт имел свой собственный адрес-календарь.

К ноябрю все было готово. Десятка два экземпляров были особенно роскошно переплетены в нежные цвета кожи, с золотым тиснением; они предназначались для царя, обеих цариц и самых высших должностных лиц в империи. Два десятка книг я припрятал в запас, а две тысячи пустил на рынок.

Успех был громадный. Издание быстро расхватали, все расходы окупились, а спрос был так еще велик, что припрятанные мною двадцать календарей выдавались только с разрешения наместника или по протекции у меня. Но и они скоро разошлись.

Таково было отношение публики, в бюрократических же кругах из‐за календаря поднялось против меня шипение. Я уже рассказывал, как меня на приеме разнесла графиня Воронцова-Дашкова за то, что она не сразу нашла в календаре армянского католикоса. Больше всех шипели на меня Вейденбаум и его сателлит Гаккель, будировавшие во дворце. Хотя сам наместник был календарем вполне доволен, но, уступая поднявшемуся шуму, Мицкевич назначил по поводу календаря особое заседание Закавказского статистического комитета, который состоял из всех почти начальников разных ведомств.

Это было весьма неприятное для меня заседание. Календарь — такое дело, в котором каждый считает себя понимающим. Я чувствовал себя в роли защищающего диссертацию перед людьми, в своем большинстве в данном деле абсолютно невежественными; тем не менее они выступали с резкой критикой. Лидерами критиков были, конечно, Вейденбаум и Гаккель.

Главные споры разыгрались около вопроса о порядке расположения личного состава. Одни защищали мой порядок, по географическим пунктам, — другие требовали возвращения к спискам по ведомствам.

Мицкевич предложил соломоново решение:

— Посмотрим, господа, как был печатаем адрес-календарь за старое время, так и установим, как было раньше!

Принесли календари за начальные годы его возникновения: там была принята моя система.

Петерсон прорезюмировал:

— Конечно, в новом календаре есть и указанные здесь недостатки и еще иные. Но при всем том этот календарь по своим достоинствам много выше того, что было раньше!

Хор подлипал стал поддакивать:

— Да, да. Теперь он гораздо лучше!

Я ушел с этого нелепого судилища с растрепанными нервами. Просил Мицкевича освободить меня от этой работы, но он наотрез отказался.

На 1908 год я отпечатал календарь по тому же плану, но с еще большими данными[622]. Получилось уже не один, а для удобства — два тома, в общем около 1200 страниц. Опять — громадный успех у читателей и резкие нападки наших бюрократов.

Снова обсуждение в заседании статистического комитета, но уже под председательством сменившего Мицкевича недавно назначенного помощником наместника Ватаци. Эта новизна подбодрила Вейденбаума и Гаккеля, но к ним неожиданно присоединился и управляющий контрольной палатой Иван Антонович Смирнов:

— Вот, что я имею заявить по поводу календаря. В нем напечатан адрес одного лица, которое мне понадобилось навестить. Я поехал на извозчике, а это лицо, как оказалось, переменило квартиру. Мне пришлось потратить на извозчике два рубля, пока я его разыскал. Куда же годится календарь с такими адресами!

— И со мной был такой же случай! — поспешил вставить Вейденбаум.

Я рассердился:

— Адреса не собираются моими сотрудниками, а печатаются так, как их сообщают редакции календаря ваши же учреждения. Вы, здесь сидящие, почти все начальники учреждений. Заведите у себя больше порядка в адресном деле, тогда и в календаре будут более правильные адресы! Что же касается двух рублей, потраченных Иваном Антоновичем из‐за того, что его знакомый переменил, после напечатания календаря, свою квартиру, то я вижу только один способ избавлять в будущем управляющего контрольной палатой от подобных досадных расходов. Надо издать обязательное постановление, воспрещающее населению Тифлиса менять свои квартиры между двумя выходами в свет «Кавказского календаря».

Раздался дружный хохот. И. А. Смирнов с негодованием отвернулся.

Ватаци предложил:

— Давайте составим здесь программу того, что должно быть в календаре. Ваше мнение, Всеволод Викторович?

Я обрадовался: теперь я вас проучу.

— Всемерно это поддерживаю! Пожалуйста, пусть комитет составит.

Это было принято, и здесь вышла забавная история. Вейденбаум, думая меня ущемить, стал просто предлагать вычеркивать щедрою рукою содержание календаря. Но я не только не возражал, а, наоборот, все его купюры энергично поддерживал. На меня смотрели с удивлением. Иногда я и первый говорил:

— Вот и это можно вычеркнуть!

Другие возражали:

— Нет, без этого никак нельзя!

Программу выработали. Хотя я опять вышел из заседания весь разбитый от нелепых споров, но был доволен. Настоял на скорейшем составлении и утверждении журнала заседания, включающего программу, и распорядился, к полному недоумению моих сотрудников, точно ее выполнять.

Вышел календарь на 1909 год. Получилась тонкая книжка, около 300 страниц. Дрянь оказалась изрядная, но на заглавном листе, вместо слов: «под редакцией вице-директора В. В. Стратонова», стояло: «по программе Закавказского статистического комитета»[623].

В бюрократическом мире теперь меня никто не решался бранить. Но публика, особенно из провинции, выписавшая по-прежнему этот календарь, была глубоко разочарована. Книгопродавцы, взявшие календарь на твердый счет, понесли убытки: кто перелистывал календарь в магазине, его уже не покупал.

Вейденбаум явился в редакцию календаря с каким-то протестом, но мои сотрудники предъявили ему программу статистического комитета. Он должен был ретироваться.

Нелепость программы этой была так очевидна, что заседаний статистического комитета по поводу календаря более не собирали. Мне предоставили делать, как я пожелаю.

Календарь на 1910 год вышел опять под моей редакцией[624] и был не хуже, чем в первые два года, но из‐за опыта прошлого года спрос на него уменьшился. Из провинции уже боялись его требовать в том количестве, как бывало в первые годы. Это имело тот результат, что впервые календарь не окупился: получилось 800 рублей убытка, и порядочный запас лежал не распроданный.

Я обратился к Ватаци с просьбой ассигновать из экстраординарного кредита наместника эту сумму на погашение долга. Ватаци отказал:

— Это ваше дело! Выходите из долгов, как желаете.

— Как это мое дело? Разве я частный издатель? Вы заставили меня в порядке службы заняться изданием.

Пришлось эти деньги мне дать, хотя после большого торга и с большим неудовольствием.

Я стал убеждать секретаря канцелярии А. А. Эльзингера взять на себя это дело. Как говорилось, впоследствии оказалось, что Эльзингер — германский шпион. Быть может, поэтому он согласился заняться делом, которое давало в его руки такой богатый информационный материал. Воспользовавшись отсутствием Петерсона и склонностью Ватаци к самовластью, я оформил эту передачу.

Целый год я руководил Эльзингером в новом для него деле. К тому же и репутация календаря была предыдущим годом восстановлена. Поэтому календарь, вышедший на 1911 год, опять разошелся полностью[625]. А так как некоторые его отделы, оплаченные в предыдущем году, теперь печатались бесплатно, то от распродажи получилась и некоторая прибыль.

Мои «друзья» говорили:

— Пока календарь издавался Стратоновым, дело кончалось убытком, а как стал издавать Эльзингер, получилась даже и прибыль.

Воздухоплавательный кружок

В конце первого десятилетия нашего века начались первые головокружительные успехи авиации. По всему миру прокатилась волна увлечения воздухоплаванием. Не миновала она и Тифлиса. С разных сторон можно было ждать проявления инициативы, и она действительно проявилась.

В 1909 году группа молодых инженеров: Дзюба, Колюбакин, Завалишин и др. обратилась через газеты с воззванием, приглашая интересующихся авиацией объединиться в воздухоплавательный кружок. Кружок этот действительно вскоре составился[626]; в него вошел и я, так как авиация живо меня интересовала. Я отказался принять избрание меня председателем, но согласился быть его товарищем. Председателем выбрали начальника Кавказского округа путей сообщения Станислава Фомича Гофмана, тонкого политика, который в трудные минуты всегда исчезал по делам службы, предоставляя мне их расхлебывать.

Начали мы в трудных условиях. Дело требовало денег и притом больших, а у нас их не было и не предвиделось. Между тем аэроплан стоил тогда около десяти тысяч рублей, не считая расходов на авиатора и пр. Все же набралось 120–130 членов, и мы начали с членскими взносами. Главное — мы сорганизовались, и с нами считались.

Мы решили начать с организации публичных полетов заезжих авиаторов. Как раз приезжал в Тифлис пионер авиации в России знаменитый спортсмен на все руки С. И. Уточкин[627]. Он один из первых научился авиации, объезжал Россию и делал повсюду прекрасные сборы — снимал сливки.

Мы взяли, в качестве аэродрома, тифлисский гипподром за Куками, точнее Дидубэ[628], где обыкновенно устраивались скачки. Я ожидал громадного наплыва народа, а собралось только тысяч десять — двенадцать платных зрителей. Но десятки тысяч расположились на соседних холмах, крышах и т. п. По-своему они были правы — зачем платить за то, что можно видеть и даром.

Выкатили аэроплан, а затем появился и сам Уточкин — рыжий, невысокий, но плотный человек. Он сильно заикался, но производил в общем симпатичное впечатление. Его аппарат был биплан Фармана, тяжелый, поднимающийся с трудом.

Загудел пропеллер, все отшатнулись. Уточкин снял с себя — лишняя тяжесть — сертук и шляпу… И вот, пробежав несколько десятков саженей, аппарат поднялся на воздух.

Незабываемый момент для того, кто это видел впервые и кто понимал, что поднялся на воздух аппарат тяжелее воздуха. Взрыв восторга покрыл все.

А Уточкин летал вовсе неинтересно: поднялся с большим трудом, сделал на высоте нескольких десятков саженей два круга около аэродрома и спустился.

Гофмана не было, председательствовал я, и надо было показать пример молодежи. Я решил подняться с Уточкиным на воздух. Он запросил за этот подъем пятьдесят рублей. Цена была дорогая, но мы столковались. Однако новое затруднение:

— А сколько вы весите, — спрашивает Уточкин, — больше или меньше четырех пудов?

— Конечно, больше!

— Тогда мой аппарат не подымет вас…

С ним сел А. Н. Казнаков, директор музея. Он был маленький, щупленький, и его Фарман Уточкина поднял. Однако и Казнакову пришлось раздеться, поскольку это еще было прилично, и они сделали вдвоем, на высоте 20–30 саженей, небольшой круг и спустились. Уточкин не был уверен в своем аппарате, большего он дать и не мог[629].

Через некоторое время прибыл в Тифлис другой авиатор, также нашумевший в ту пору своими полетами в России, Александр Алексеевич Васильев. Бывший юрист, начавший службу в Казани, он, как склонный к авантюризму, изучил во Франции авиацию и теперь собирал лавры и рубли в России.

Опять наш воздухоплавательный кружок взял на себя организацию полетов. Делали мы это почти бескорыстно, в нашу пользу отчислялся ничтожный процент сбора, едва покрывавший фактические расходы кружка, но молва заговорила о наших колоссальных антрепренерских барышах.

Опять Гофман куда-то уехал, и полеты пришлось организовывать мне[630].

Полеты Васильева были гораздо интереснее. Приехал он с целым флотом — четырьмя аэропланами, которые красиво расположились на аэродроме. Однако летал он почему-то только на одном из них.

Первый его полет сошел очень интересно. Васильев летал смелее и гораздо выше, чем Уточкин. В то время еще и не слышали о возможности делать петли в воздухе или заниматься там акробатикой, но и простые, смелые полеты вызывали восторг.

Следующий его полет был организован, по желанию Васильева, с благотворительной целью — в пользу семейств пострадавших чинов полиции. Это было сделано по инициативе полицеймейстера Засыпкина.

Собралось несколько тысяч зрителей. День был ветреный и опасный для полетов. Васильев поднялся, сделал часть круга и вдруг точно упал: снизился, почти поцарапал крышу ближайшего четырехэтажного дома, затем снова немного поднялся и внезапно снизился за аэродромом.

Все, кто мог, понеслись туда, думая, что Васильев разбился. Однако его спуск сошел благополучно. С места спуска мы с Васильевым объехали на автомобиле перед публикой аэродром, чтобы демонстрировать его благополучие.

Васильев хотел продолжать полет, но, так как ветер еще окреп, я побоялся своей ответственности как председателя кружка, организовавшего полет. Обратился к полицеймейстеру с формальным требованием, ввиду опасности для жизни авиатора, о прекращении полетов.

Засыпкин задумался:

— А как же со сбором? Значит, мы должны его возвратить?

— Зачем? Ведь один полет все же был. Ничего не надо возвращать!

Тогда полиция прекратила полет, публика разошлась.

После этого А. А. Васильев на долгое время застрял в Тифлисе, предполагая летать в разных городах на Кавказе. И как-то странным образом между кружком и ним возникла ссора.

Наш кружок, со своей стороны, не дал для ссоры никакого повода. Но дело было в том, что мнимые наши прибыли вскружили голову антрепренеру оперному в казенном театре Эйхенвальду. Хромоногий музыкант, он сам захотел заняться антрепризой полетов и, заручившись помощью директора театра В. М. Тамамшева, глупого человека, но пользовавшегося симпатиями во дворце, стал против нас интриговать. Он стал возбуждать против кружка и Васильева, поднося ему сплетни и всячески взвинчивая его самолюбие.

Ему это в значительной мере удалось, и Васильев стал чуждаться кружка.

В это время Васильев предпринял перелет, теперь являющийся сущим пустяком, но тогда явившийся событием не только в русской, но, пожалуй, и в мировой авиации: он задумал перелет без спуска из Елисаветполя в Тифлис. Это составляло около 250 верст[631].

Каковы бы ни были наши отношения, но такое авиационное событие нельзя было обойти без соответственного шага со стороны кружка. Однако, когда я получил телеграмму из Елисаветполя о вылете Васильева и заговорил по телефону, то оказалось, что Васильев уже в Тифлисе. О перелете мы ничего ранее не знали, а потому никакой встречи и не могли устроить.

Это было широко использовано Эйхенвальдом и его компанией. Не только словесно, но и в местной печати начались нападки на кружок за такое невнимание к выдающемуся авиационному подвигу.

Я счел тогда необходимым прекратить эту глупую ссору. В ближайший полет Васильева, устроенный им уже самостоятельно, поехал на аэродром и после полетов поговорил по-хорошему с Васильевым, вскрыв ему подноготную интриги. Наши хорошие отношения восстановились, а мы, кружком, чествовали его по случаю этого перелета ужином.

После этого Васильев производил полеты в Туркестане. Когда он перелетал между двумя городами там, то местное население, и не слышавшее никогда об авиации, было потрясено неожиданным явлением. Старшина одного сартского селения добросовестно доносил начальству: «Над нашим кишлаком пролетела гигантская, никогда не виданная, птица. Должно быть, она была чем-то рассержена, потому что очень громко и непрерывно шипела».

С возникновением Великой войны Васильев участвовал в ней на австрийском фронте, но очень скоро, вынужденный снизиться, попал в плен.

Наш Кавказский воздухоплавательный кружок понемногу развивался и мог развиться, как мы хотели, в организацию авиационной школы, если б не допущенная грубейшая ошибка, его погубившая.

Часть правления, во главе с Гофманом и Дзюбою, увлеклась мыслью об устройстве собственного аэродрома. В мое отсутствие из Тифлиса они облюбовали довольно большой участок земли в местности Ваке, рядом с духовной семинарией. Соблазнило их то обстоятельство, что к югу от участка находится глубокий обрыв, недоступный для публики, а потому и не требующий здесь устройства какой бы то ни было ограды. Другая сторона замыкалась имением семинарии, так что аэродром надо было бы огородить только с двух сторон.

Спешно проведя этот вопрос в правлении, где не было никого, кто мог бы авторитетно возразить председателю, они взяли этот участок в аренду на три года и все наши наличные средства израсходовали на устройство высокой деревянной ограды вокруг будущего аэродрома.

Когда, по приезде, я осмотрел аэродром, то пришел в ужас. Аэродром скатывался на ниже расположенную часть города таким глубоким и широким оврагом, что, как мне казалось, ни один авиатор не рискнет совершать подъем, рискуя свалиться в овраг на крыши расположенного внизу города.

Возмущенный этой мерой, которая зря нас в денежном отношении совершенно обескровила, я отказался быть в дальнейшем членом правления и согласился остаться в нем только до ближайшего общего собрания.

Действительно, когда возвратился Васильев из Туркестана и осмотрел аэродром, то наотрез отказался совершать отсюда полеты.

Затея сразу провалилась, а надо было еще покрыть по ней долг за лес, пошедший на ограду.

Я предложил правлению покрыть долг из своих средств, внеся по сто рублей каждому. Известия об опрометчивом шаге сильно волновали членов общества, и собрание обещало быть бурным. Гофман также увидел себя вынужденным уйти после собрания. Но, когда было назначено это последнее, он предательски уехал в служебную командировку (он сам себя командировал), предоставив мне расхлебывать чужими руками созданную кашу.

Собрание вышло очень неприятным, и мне много пришлось выслушать по адресу правления упреков в напрасной растрате всех денег кружка… В новый состав правления я уже не вошел[632].

К этому времени уже зрела мысль о пользе авиации и для военного дела. Поэтому — а отчасти и в связи с нашей неудачей — в военных кругах Тифлиса созрела мысль об устройстве своего воздухоплавательного общества. Это было солиднее, так как у военного ведомства были и средства.

Естественная комбинация — слияние двух обществ — состоялась. Я попал в новое воздухоплавательное общество в качестве почетного члена, но так как вскоре совсем уехал с Кавказа, то за судьбой этого начинания уже не следил.

Коджоры

Удушливая летняя жара в Тифлисе делала весьма насущным вопрос о летней даче. В этом отношении Коджоры, как ближайшее дачное место, играли в тифлисской жизни большую роль.

Коджоры действительно близки: горной тропой — верст шесть; молодежь проходила этот путь под гору — в час с небольшим. Обратно, вверх, было, конечно, и дольше, и труднее.

В Коджоры проведено из Тифлиса шоссе и проведено удивительно. Как будто строитель шоссе всемерно старался его удлинить. Зигзаги и извилины, проведенные иногда по совершенно плоскому месту, вызывают недоумение. Жизнь заставила сокращать путь, и колесное движение часто совершается в сокращение извилин шоссе. Тянется оно на восемнадцать верст. Подъем в Коджоры на лошадях длится часа два, назад — немного более часа.

По пути есть остановка, установленная незыблемым обычаем. Нужно ли, нет ли, — все равно! Никакие доводы не подействуют на возниц дилижансов, на извозчиков и на шоферов. Они упорно будут доказывать, что никак нельзя не остановиться около группы расположенных здесь духанов, которые, благодаря этой остановке в жаркое при том летнее время, собирают свою дань с проезжающих. Очевидно, духаны или платят возницам, или же угощают их бесплатно.

Временами на шоссе пошаливали, грабили проезжающих. Поэтому на пути был установлен полицейский пост, но стражники могли бы попасть на место преступления только с большим опозданием, тогда лишь, когда злоумышленники, пользуясь пересеченной местностью, с балками, холмами и ущельями, — успевали благополучно скрыться.

Обыкновенно сообщение поддерживалось дилижансами, выходившими в Тифлисе с Эриванской площади по утрам и в послеобеденное время. Это были крайне тяжелые линейки, вмещавшие по обеим сторонам, а также рядом с кучером, по десять — двенадцать пассажиров. Экипажи эти волокли вверх по шесть лошадей: четверка и пара выносных. Назад спускались на четверках. По вечерам в субботу и в праздничные дни, когда движение на Коджоры очень усиливалось, выезжало одновременно по десятку и более таких дилижансов.

Эти черепахи иногда входили в азарт, если кучера-грузины основательно упивались кахетинским вином, — и тогда устраивали «тоже гонки». Мне как-то пришлось ехать, когда дюжина таких черепах, перегруженных людьми, стали перегонять друг друга. Сначала пассажиры были довольны и развлекались этой гонкой. Но когда один из экипажей опрокинулся и несколько человек было ранено, то те же пассажиры хотели избить кучеров.

Более состоятельные ездили на извозчичьих фаэтонах, запряженных четверкою с бубенцами. Лошади везли фаэтон легко, и такая поездка доставляла удовольствие.

Только в самое последнее время тогда — на этой линии появились автобусы, угрожая убить всякое иное сообщение.

Коджоры — склон горы, возвышающейся почти на 5000 футов над уровнем моря и почти на версту над Тифлисом. Такая разница высот очень сильно сказывалась на атмосферных условиях. Посад сгруппировался около двух шоссейных путей — верхнего и нижнего. Вдоль этих двух шоссе и соединяющих их узеньких и извилистых горных переулков сосредоточились все коджорские дачи.

Нижнее шоссе было более старой частью посада. Дачи здесь были попроще. Здесь же была сосредоточена и вся торговля. Но в этой части чувствовалась сырость и была более богатая растительность. Верхнее же шоссе было застроено более фешенебельными дачами, и эта часть Коджор считалась более аристократичной.

Несколько сотен коджорских дач были в общем красивы, часто даже роскошны. В последние годы богатые армяне поукрашали Коджоры своими виллами. Они сюда на лето сплавляли жен и детей, оставаясь сами в душном Тифлисе, но зато вознаграждая себя на целый год вперед летней свободой от семейных уз, — дело для южного темперамента немаловажное.

Здесь же проводили лето и многие семейства служащих, а мужья приезжали по субботам вечером, возвращаясь на службу по утрам в понедельник. Их встречали, как и мужчин вообще, как дорогих гостей, потому что в будние дни Коджоры были полны только женщинами и детьми.

В прежние времена Коджоры были в почете у властей, и разные учреждения переезжали сюда со всем штатом и со всей работой. При мне так делал только окружной штаб. У него был целый поселок казенных дач, примыкавший к хорошему лесному парку на склоне горы. Да еще девичий институт, также имевший свою дачу, перебирался сюда на лето.

Сюда же переезжал замещавший наместника каждое лето генерал Шатилов, и нам приходилось два раза в неделю приезжать к нему с докладами. Эти поездки были приятным развлечением, тем более что приходилось проводить часть времени в их симпатичной семье. Дело портило только пребывание в Коджорах и Ватаци, который своей грубостью часто портил настроение от пребывания в горах.

В общем коджорская летняя жизнь была довольно скучная. Прежде здесь была общественная ротонда, клуб. Позже ротонда сохранилась только в окружном штабе, но лишь для замкнутого военного общества.

Зато хороши были окрестности для прогулок. Часто поднимались на расположенную поблизости Сигнальную гору — высокий пик, с которого открывался весьма широкий кругозор. Другая излюбленная прогулка — к часовне Удзо. Эта маленькая часовня любящими богомольными руками была щедро разукрашена, и изредка здесь совершалось и богослужение, привлекавшее толпы дачников в это чтимое здесь священное место.

Ходили также к развалинам старинного разбойничьего гнезда, называвшегося Кер-оглы, очевидно, по имени разбойника. Развалины выглядели острым зубцом скалы, выделявшимся на синеве неба. Проход на развалины поддерживался полусгнившим деревянным мостком, требовавшим большого пренебрежения к жизни от того, кто рисковал по нему пройти.

«Тифлисский кружок»

Те многочисленные несчастливцы, кого судьба заставляла проводить все лето в знойном Тифлисе, искали отдыха в летних клубах, с их садами. Наибольшей популярностью заслуженно пользовался «Тифлисский кружок».

Это был старинный местный клуб, игравший для тифлисской интеллигенции и служилого сословия очень большую роль. Здесь собирались буквально все верхи общества, включая и всю туземную аристократию.

Клуб был довольно замкнутый, имел что-то вроде 800 членов и несколько тысяч кандидатов в члены, вступавших в число последних по очереди. Доступ в члены был огражден некоторыми формальными рогатками, и кандидаты ожидали по восемь или десять лет, пока до них доходила очередь стать полноправными членами.

Зимнее значение клуба было невелико. Он ничем существенным не отличался от обычного клуба большого города, типа дворянских собраний. Его главное значение было летом, когда, в знойные тифлисские ночи, жадно хотелось подышать прохладою.

Летнее помещение «Кружка» помещалось на самом берегу Куры, близ Верийского моста. Близость реки давала необходимую прохладу. В небольшом саду было проложено несколько аллей, кое-где с цветниками; значительное пространство было занято павильонами клуба.

Длинные вереницы экипажей у подъезда. В вестибюле четыре рослых швейцара осматривают прибывающих и отбирают у них палки и оружие, по крайней мере — холодное. Предосторожность — не лишняя, при пылком характере кавказцев и их любви к кахетинскому вину.

Из вестибюля вход на террасу-читальню. У подножья террасы бьет высокий фонтан, и мельчайшие брызги, разносимые ветерком, часто сразу же охлаждают ищущих свежести.

Широкая аллея со скамейками полна светлыми дамскими туалетами, военными мундирами, разными формами. Много черкесок грузинского дворянства, изредка на более пожилых грузинках и армянках — их характерные туземные костюмы, с маленькой плоской шапочкой касакрави, длинной вуалью и свисающими на щеки искусственными длинными локонами.

Шума во фланирующей толпе нет. Гуляют чинно, разговоры негромкие. Но гуляет лишь более молодое поколение.

Налево — павильон раковина, играет симфонический оркестр. Это хороший оркестр, любимый тифлисский дирижер — Штейнберг. Площадка перед эстрадой всегда заполнена.

Направо — громадная площадка, заполненная столиками. Несколько десятков официантов во фраках тоскливо дожидаются окончания концерта, когда настанет время действовать им.

Тифлисцы любят ужинать, и почти каждый, кто попадает в клуб, остается поужинать. Еще перед концом концерта выделяется кто-нибудь из отдельных компаний и спешит завладеть столиком — не лишняя предосторожность. С последними аккордами оркестра публика бросается к столам, но для большинства уже поздно — все занято. Приходится фланировать по аллее и все время коситься, не освободится ли столик, чтобы смягчить гнев дам, недовольных отсутствием проворной распорядительности их кавалеров.

Кавказская кухня изобилует вкусными кушаньями: никогда не приедающийся кавказцу шашлык, чахохбили — род рагу из курицы, с большим количеством лука, люля-кебаб — рубленое баранье мясо с перцем, жаренное на вертеле, форель под ореховым соусом, цыплята-табака (распластанный, точно летучая мышь, цыпленок), бастурма — филей на вертеле и много другого. К водке подают закуски из разных трав, излюбленные тифлиссцами свежие огурцы, острые местные сыры — их любители часто едят с травами: острагон, цицматы, тархун[633] и т. д., редиска и только изредка закуски — консервы, вроде сардинок, скумбрии и пр. Но зато свежая зернистая икра — в большом ходу.

Пьют кахетинское вино и много его пьют — и мужчины, и дамы. Почти норма — бутылка на человека, но от этого вина мало пьянеешь, по крайней мере — не сразу. Вина очень дешевые — лучшее стоит 30–50 коп. бутылка. Пиво не в ходу, его пьют лишь чехи и немцы.

Разошедшиеся компании часто кончают шампанским. Иногда, особенно за офицерскими столами, раздаются слишком громкие возгласы, но это случается относительно редко.

Не ужинающее меньшинство занято картами — громадный павильон заполнен столиками с зеленым сукном. Раз или два в неделю устраиваются танцы, но танцами мало кто тогда увлекался, и почти всегда танцующие должны уступать свой зал потоку столиков для ужинающих.

Если в ту пору танцевали мало и неохотно, то зато всю тифлисскую публику в клубах захватывало лото. Завладело всем лото и в «Кружке».

Едва столики начинали заполняться собравшейся поужинать публикой, степенный старший официант Луарсаб, с видом лорда — в своем синем форменном вицмундире, с Георгием в петлице, обходил столы с пачкою карт для лото. Карты — за них платили по полтиннику за игру — разбираются нарасхват. В кассе скопляется 100–150 рублей. Есть от чего разыграться азарту.

Из среды лакеев выбрали одного, толстяка с необыкновенно зычным голосом; его звали Язоном. Он выкрикивал номера лото, выходившие при игре. Когда Язон кричал, в ночной тишине его голос был слышен далеко по соседним кварталам. Там можно было бы играть самостоятельно по этим возгласам.

Язон начинал вопить:

— Шышнацыт!

— Трыцыть пет!

И все головы склонились над картами. Кушанья забыты, не до них… Все замерло, приостановилось…

А Язон вопит:

— Дывацынацы-ыт!

— Шыдысат оды-ын!

Вдруг тишину прорезывает пронзительный тонкий голос:

— Довольно!

По собранию проносится:

— О-о-о!!

Весь клуб гудит, как потревоженный улей. Ближайшие лакеи, как угорелые, гурьбой бросаются к выигравшему. Счастливец, раньше других схвативший у выигравшего карту, несется с нею к кассе для проверки. Возвращается с пачкой денег.

Лакеям есть почему волноваться. Выигравший бросит ему на радостях три — пять, а то и десять рублей.

Но нередко лакей возвращается со сконфуженной миной, и вслед за тем раздается возглас Язона:

— Нэвэрна-а! Далшы!

И по собранию несется дружный смех по адресу слишком увлекшегося желанием выиграть.

Судьба слепа. Помню случай, когда неподалеку от нашей компании один молодой офицер выиграл три раза подряд. Его лицо сияло счастьем.

Много ли он, однако, донес домой? В Тифлисе был обычай, что выигравший в лото угощает на свой счет всю сидящую с ним компанию. А к столу, где случилось выиграть, сейчас же подсаживаются с поздравлениями любители поужинать на чужой счет.

Из «Кружка» летом расходились поздно. Большинство — в один или два часа, а многие засиживались до рассвета.

Рядом с садом летнего помещения «Кружка», на берегу Куры, высился угрюмый дом, с которым в Тифлисе было связано мрачное воспоминание об убийстве здесь девушки Андреевской.

Об этом деле я уже говорил по поводу известного адвоката В. Д. Спасовича, который был защитником убийц (см. стр. 178). Говорил я и о том, что мне пришлось впоследствии изучить это дело, так как один из обвиненных подал из Сибири наместнику просьбу о помиловании.

Вот еще некоторые детали:

Дело происходило приблизительно около эпохи Русско-турецкой войны 1877–1878 годов[634]. Андреевская, еще молодая девушка, пребывала у своих родственников в этом злополучном доме. Она должна была получить крупное наследство. Но если бы она перестала существовать, наследство перешло бы в боковую линию.

Несколько родственников из этой боковой линии, между ними и подавший впоследствии просьбу о помиловании сухумский князь Чхотуа, составили заговор, в который была вовлечена и прислуга.

Собираясь вечером куда-то, Андреевская позвонила горничную. На звонок горничная не пришла. Андреевская сама пошла позвать ее в кухню. Но на пути она попала в засаду и была задушена.

Труп девушки, завернутый в ковер, был положен в извозчичий фаэтон, и провожатые, подняв верх экипажа, помчались за город. Однако странный экипаж и странный в нем предмет обратили на себя внимание одного из постовых городовых.

Убийцы бросили труп Андреевской в воду Куры. Но рыбаки нашли труп раньше, чем рассчитывали убийцы. Личность убитой была быстро установлена, и над виновниками сгустились веские улики.

Они защищались тем, что девушка будто бы спустилась купаться в Куру, где на берегу были найдены и ее вещи.

Но следствие установило, что спуститься в этом месте к берегу Куры возможности не было. Затем мать убитой показала, что дочь в это время была в болезненном состоянии, при котором мысль о купании исключается. А кроме того, между местом, где будто бы купалась Андреевская, и местом на Куре, где был найден труп, в то время образовалась такая мель, через которую труп не мог бы никак быть перенесен течением.

Родственники были признаны виновными.

Еще места прохлаждения

«Тифлисский кружок» объединял далеко не все общество. Торговая среда учредила свое «Тифлисское собрание», которое мало кто знал под этим названием, но все знали под именем «Бурдючного клуба». Бурдюк — выпотрошенная шкура быка или свиньи, в котором хранится и перевозится вино.

Этот клуб был богаче средствами, но значительно демократичнее. В нем собиралось по преимуществу тифлисское купечество и лица, имеющие с ним дела. Впрочем, нередко в его летнее помещение, в саду на Михайловской улице, собирались и представители бюрократического мира.

Лото воцарилось и здесь, однако оно не приобрело столь доминирующего над всем характера, как это было с «Кружком».

Чтобы подышать свежим воздухом немедленно, поднимались на нависшее над Тифлисом горное плато, по горе св. Давида, по фюникюлеру, прозванному в Тифлисе фуникулером.

Канат тащит вагончик на гору и спускает одновременно другой с нее, с остановкою посреди горы, около монастыря св. Давида, где похоронен А. С. Грибоедов. Воздух быстро улучшается, и уже через десять минут дышится вполне легко. С пути можно видеть, как стелется внизу громадный город, окутанный дымной мглой, и как, голубея, извивается Кура. А вечерами, с верхней станции, в огнях уличных фонарей вырисовывается весь план города; отдельные здания, сады, клубы, особенно ярко иллюминованные, выделяются светлыми пятнами. По улицам бегают кажущиеся отсюда крохотными освещенные вагоны трамвая с разноцветными отличительными огнями.

Тифлис любит и уличную, и вечернюю жизнь. Ярка и вечерняя иллюминация.

Когда строили фюникюлер, думали, что это будет полезное начинание и что на Давидовском плато разовьется дачная жизнь. Почему-то это не удалось. В мое время здесь сиротливо торчала только одна дача, в полуверсте от станции. Самый же вокзал был обращен в ресторан.

А начиная от него тянулась полоса в несколько десятков духанов, с визгливой шарманкой и граммофонами. Сюда стекалась вечерами чернь, грузинские кинто и подозрительные элементы. Раздавались пьяные крики и нестройные песни, а нередко происходили и драки.

Вместо общеполезного дела получилось гульбище. И гулять по плато, даже в сумеречное время, было не вполне безопасно — могли ограбить.

Но все же сюда ездили. Слишком хорош был воздух, и очень красива была панорама расстилающегося у ног Тифлиса, многострадального в своей истории города.

Верийские сады

Протекающая у окраины города и впадающая в Куру речонка Вера окружена садами.

Здесь расположились десятки знаменитых в Тифлисе Верийских садов, с духанами для простого народа и более изысканными, иногда шикарными ресторанами для буржуазной публики. Особенной популярностью пользовались сады «Фантазия», «Эдем» и несколько других.

Вечерами и ночами в этих садах было действительно хорошо. Речонка давала много испарений и прохлады, дышалось легче. Сады, при умеренном и порою казавшемся поэтическим освещении, а особенно при луне, вызывали иллюзию об ином мире, не напоминавшем о дневном убожестве и пыли.

Сюда публика ездила очень охотно, и сады процветали. Вечерами экипаж за экипажем неслись по шоссе к садам, и из них раздавалась то скромная шарманка, то зурна, то небольшой даже оркестрик музыки.

Общих зал в садовых ресторанах почти не было. Для больших компаний устроены были номера с обширными балконами — кто же летом станет сидеть в комнате, — могущими вместить десятки лиц. Для меньших — в садах были разбросаны маленькие беседки и павильоны, или открытые террасы, или же столики прямо на аллеях.

Стол здесь бывал преимущественно туземный, грузинский, хотя можно было получать и европейские блюда; но их меньше спрашивали.

Компании и здесь засиживались до рассвета. Собирались, впрочем, иногда здесь и днем — для обеда в поэтической обстановке.

В Тифлисе было принято устраивать в этих садах проводы отъезжающим. Бывало, когда кто-либо уезжает, то на пути, возле какого-либо из садов, желающие «проводить» останавливают его экипаж, и все приглашаются в сад — на обед или ужин.

Иногда приводят для развлечения туземную зурну, и заунывная восточная мелодия разносится по ночной тиши, прерываемой лишь громкими возгласами соседних ужинающих компаний при особенно удачных тостах обязательного в таких компаниях тамады.

Бывали в этих садах свои артисты — рассказчики, потешавшие публику.

Мы ужинали как-то большой компанией. Всех пригласил князь П. И. Туманов, уездный предводитель дворянства, хлебосол и общий приятель, как будто стремившийся поскорее расстаться со своим очень крупным состоянием.

Обычные номера общественных развлечений были исполнены. Появляется лакей:

— Разрешите, ваше сиятельство, войти артисту?

Входит какой-то подозрительный субъект. Черкеска носит следы вылитого на нее вина, глаза плутовские, лицо красное, бородка лохматая…

— Позволите начать, ваше сиятельство?

— Начинайте!

Артист этот специализировался в развлечении посетителей садов анекдотами о сильных и богатых мира сего, по крайней мере — кавказского…

Становится у столба балкона, вертит в воздухе рукой:

— Дилин-дилин… Эта тэлэфонная барышна? Ага… Саэдынытэ, пажалыста, с дырэктор пэрвая гымназыя Марков. Что? Ну, да, эта мы! Развы нэ узнала па голос? Да, Манташэв! Что?.. Да, эта мы, мылыонэр. Спасыба, барышна!

— Дилин-дилин! Эта вы, дыректор? Здрастэ! Я — Мантышэв! Чэго хачу? Ва… У вас сын учитса! Что? Ну, да — Лэвон! Что, плоха учытса? Вы гаварытэ в пятым классэ? Ва, а я хачу, чтобы завтра был в шэстом! Чэго? Пытсот? Нэ многа ли, гаспадын дырэктор? Нэт? Ну, нычаво, завтра прышлом. Так в шэстой!

Артист обращается к нам:

— Теперь — через два дня:

— Дилин-дилин! Барышна, я опят хачу дырэктор. Ну, да! Мы, Манташэв…

— Здрастэ гаспадын дырэктор! Что? Ну, да, опят о Лэвонэ… Чэго? Плоха учытса? Как так плоха, кагда у мэнэ фантан нэфты забыл? Чэго хачу? Хачу, чтобы завтра Лэвон кончыл, балшой дыплом палучыл! Что? Два тысыча? Шэны чиримэ[635], зачем так многа? Нет? Мэншы нелза? Ну, харашо, завтра будэт вам два тысыча! Толка, чтобы дыплом был правылна, с пычатым. Что? Паздравлаитэ, что Лэвон курс кончыл? Ва, я тоже вам паздравлаю! Два тысыча, балшыя дэнгы, скажы пажалыста! Ну, мае пачтэны! Спасыба, барышна!

15. Газета «Кавказ»

Трудное положение

В 1909 году я попал в трудное положение. Приступил к изданию, в роскошной форме, своей книги, астрономической монографии «Солнце»[636]. Издателя найти не удалось, но и отказаться от своей книги, в которую я вложил столько души, было не под силу.

Решил приступить к изданию на свои средства. Их у меня было мало, тысяч шесть. А для издания требовалось раза в три больше.

Пошел на риск. Выпуская книгу отдельными тетрадями, по три-четыре печатных листа в каждой, надеялся, что выпуски будут приносить достаточно, чтобы мало-помалу обернуться[637].

Действительность принесла горькие разочарования. Все рецензии о книге были блестящие[638], буквально ничего не оставлявшие желать. Но дело издания книг в России отдельными выпусками к тому времени настолько подорвало к себе кредит — ибо многие из таких изданий начинались, но не заканчивались, что подписчиков на «Солнце» оказалось слишком мало, — раз в десять меньше, чем требовалось, чтобы окупить издание.

А между тем расходы надо было производить на все издание сразу. Пришлось заказать в Финляндии партию в два вагона бумаги; пришлось в Вене заказать несколько сот клише и несколько десятков тысяч там отпечатанных иллюстраций, так как нельзя было остановить выходившие один за другим выпуски книги.

Мои деньги быстро растаяли, а надо было еще заплатить тысяч десять рублей. Достать их надо было тотчас же, а достать не удавалось. Кое-что взял в качестве взаимного кредита, кое-что перехватил на короткий срок у знакомых, но этого было мало. Петля на моей шее затягивалась.

В этом безвыходном положении я и надумал взять на себя издание газеты «Кавказ».

Газета «Кавказ»

Эта газета была старинной, самой старой газетой на Кавказе, создавшейся еще в героические времена, вскоре по завоевании края. Ко времени моего издательства она насчитывала уже шесть десятилетий[639].

«Кавказ» издавался на особых основаниях, притом недостаточно ясно указанных законом. С одной стороны, это был официальный орган управления краем; вместе с тем, по закону, «Кавказ» заменял губернские ведомости для всех тех губерний и областей Кавказа, в которых эти ведомости не издавались. С другой же стороны, жизнью как-то установилось, что эта газета существовала на правах частного издания на свои собственные средства. Поэтому она сдавалась обыкновенно на началах аренды частным лицам.

Ясно, что отсюда возникало. Частное лицо должно было выражать взгляды власти, с которыми оно сплошь и рядом не было и не могло быть знакомо, ибо эти взгляды выяснялись в закрытых беседах наместника с докладчиками. Отсюда установилась прочная слава, что каждый из издателей «Кавказа» кончает это дело конфликтом с властью и уходит с неприятной историей. И тем не менее издание «Кавказа» считалось делом настолько выгодным — говорилось, что оно дает издателю 18–20 тысяч рублей годового дохода, — что вновь и вновь находились лица, бравшиеся за издание, даже зная, что неприятная история неизбежна.

В числе редакторов-издателей недавнего прошлого этой газеты были небезызвестный политический деятель Милютин, а затем поэт Величко. Этот последний вел «Кавказ» в эпоху управления князя Голицына, которое характеризовалось по преимущество армянофобским настроением. Отвечая взглядам начальства, «Кавказ» при Величке занимался травлей армянства, благодаря чему, между прочим, имел хороший тираж: армяне с жадностью хватались за каждый новый номер газеты, чтобы узнать о новых на них нападках.

И Милютин, и Величко прекратили свое издание газеты с шумной неприятностью для себя. Говорили, что так же было и с их более ранними предшественниками. Контракты на издание газеты обыкновенно составлялись с предоставлением главноначальствующему или наместнику права во всякий момент прервать действие контракта.

В начале управления Кавказом Воронцова-Дашкова газета издавалась непосредственно канцелярией наместника и издавалась так, что едва сводила концы с концами, не говоря о недостатках ее содержания. Это считалось естественным при казенном хозяйничании. Затем издание было передано известному тифлисскому присяжному поверенному Опочинину. Его издание длилось, однако, лишь несколько месяцев[640], и оно прервалось скоропостижной смертью Опочинина.

Снова газету стала издавать канцелярия наместника, и так длилось до конца 1909 года. Редактором ее состоял Александр Федорович Белинский, до того времени служивший в газете корректором. Газета издавалась скучно, по-казенному, как типичные губернские ведомости, и тираж ее был невелик. Все же несколько тысяч рублей чистого дохода канцелярии оставались.

Этими деньгами бесконтрольно распоряжался директор канцелярии, как хозяйственными суммами. Из них выдавались негласные пособия, покрывались непредвиденные расходы, а равно такие, на которые не хотели обращать внимание контрольной палаты.

Вместе с тем очень многие чиновники, от членов совета и вице-директора Максимова до мелких служащих — помощников делопроизводителей, — подкармливались из средств газеты, печатая в ней сведения, попадавшие в их руки в служебном порядке.

Меня предупреждали:

— Никто не кончал благополучно с изданием «Кавказа». Вы готовите себе погибель.

Так оно, конечно, и вышло. Но я был в безвыходном положении.

Типография

При управлении наместника существовала также большая типография. Она исполняла главным образом казенные заказы, печатала «Кавказ», но принимала также и частные заказы.

Типографией управлял Матвей Александрович Крынин, мягкотелый, неумный и не слишком щепетильный человек.

Дела в ней шли неважно. Особенно убыточным было печатание казенных заказов. В набор шло много хлама, вроде записок, вносимых в совет наместника, причем заводы делались по 20–30 экземпляров. Кроме того, было много бестолковых заказов, самостоятельно исходивших от двух десятков делопроизводителей канцелярии. Часто бланки заказывались в малом количестве, а через неделю требовался новый заказ.

Частных заказов было совсем мало и получить их не стремились, ибо для заправил типографии, обеспеченных казенным довольствием, они являлись в значительной мере только обузой.

Антреприза

Для меня было ясно, что канцелярия в мою пользу от газеты не откажется, ибо это означало бы лишить себя сумм бесконтрольного распоряжения. Но я знал, что типографские дела — больное у нас место. Поэтому я надумал связать оба дела возможно вместе.

Мое предложение было таково: я возьму в полное и ответственное распоряжение и газету, и типографию, причем, если будут соблюдены поставленные мною условия, из которых главным было обязательство для всех подчиненных наместнику учреждений печатать свои заказы в нашей типографии, то я гарантирую доходность типографии в 20 000 рублей в год.

Сверх моего ожидания, это дело клюнуло. Петерсону оно понравилось, а Ватаци заявил:

— Не сомневаюсь, что Стратонов справится с типографией. Но я сомневаюсь, справится ли он с газетой. Здесь нужна хлесткость писания. Есть ли она у него?

— Напишите, — говорил Петерсон, — доклад наместнику и изложите на его утверждение те правила передачи вам этих дел, которые вас лучшим образом устраивают.

Я не совсем хорошо воспользовался этим добрым советом и, желая увеличить шансы на успех, связал себя разными обязательствами в отношении сотрудников, которые потом причинили мне много неприятностей.

Воронцов-Дашков с самым докладом согласился и его утвердил. Но он не согласился с важнейшим из моих условий — об обязательности печатать у нас для подчиненных ему учреждений.

Это переменило всю картину. Я был в затруднении, теперь я не мог бы гарантировать доходность типографии в указанную выше сумму. Долго мы переговаривались с Петерсоном. Наконец, под влиянием нужды, я согласился, а Петерсон обнадежил:

— Не будет же вас наместник хватать за горло, если типография не выработает гарантированной суммы.

Я ему поверил, а потом вышло, что верить не следовало.

Когда факт передачи мне в ведение газеты и типографии получил огласку, в бюрократических слоях поднялся целый взрыв зависти и злобного шипения. Это стали учитывать как прибавку к моему жалованью по двадцать тысяч в год. Заволновались и члены совета, и чиновники канцелярии, подрабатывавшие в газете. Сделать они ничего не могли, но число моих врагов, благодаря этой зависти, сразу сильно возросло.

Курьезно, что в числе возмущенных этой мерой оказался почему-то и Казаналипов, влияние которого на наместника к этому времени сильно уже возросло. Он мне прямо высказал свое негодование по этому поводу. До сих пор наши отношения были еще терпимыми; теперь он занял враждебную мне позицию. Я не мог предвидеть, насколько роковой для меня окажется эта его враждебность, хотя она и являлась совершенно беспредметной.

Естественно, заволновались возглавлявшие газету и типографию Белинский и Крынин. Бывшие до сих пор на ножах, они теперь оба почуяли угрозу.

Белинский явился с вопросом, что будет теперь с ним.

— Вы останетесь на своем месте, как были и до сих пор.

Он успокоился, но говорит:

— А как же быть с Кротковым?

Кротков — бывший полицеймейстер Сухума, который потерял место в результате моей ревизии. Уже говорилось (стр. 563), что Кротков держал себя после этого на улицах, при встречах со мною, возмутительно вызывающе. Теперь его судьба снова попала в мои руки, и он струсил.

— Успокойте его! У меня нет с ним никаких личных счетов. Пусть себе служит репортером, как служил; я его не собираюсь удалять.

Еще долгое время после этого, когда я приходил в редакцию, Кротков удирал через боковые двери. Потом — ничего, привык. Но, хотя теперь, кроме добра, он от меня ничего не встречал, камень за пазухой против меня он держал до конца.

Так же успокоил я и Крынина, хотя видел, что он не примирился и не примирится.

В газете

Начал я издание газеты 1 января 1910 года. При первых же шагах по упорядочению денежного хозяйства возникла острая коллизия с конторой. Во главе ее была старая дева, грузинка[641], имевшая двух избранных ею помощниц. У нее были основания к неудовольствию: до того деятельность конторы никогда и никем не контролировалась. Что заведующая говорила о доходах от объявлений, это и принималось на веру. При таких условиях прием объявлений являлся золотым дном для служащих. Я ей не высказал никаких мыслей и подозрений, а только стал проверять книги.

Она тотчас же заявила об уходе. Вместе с нею подали в отставку и обе ее помощницы.

— А вы же почему уходите? Ведь вам никто и слова не сказал.

— Нас сюда устроила наша патронша. Если она уходит, и мы должны уйти.

— Как хотите!

Одной из уходящих я за два дня, по протекции, значительно увеличил жалованье. Это была первая неприятная демонстрация. Потом я убедился, что к ее устройству приложил руку Белинский. Действительно, внезапный уход всей конторы не мог не поставить газету в трудное положение. А так как контора помещалась в одной квартире с редакцией и с местожительством самого Белинского, то он предложил мне поработать в конторе, чтобы демонстрировать, насколько он мне нужен и полезен.

Из создавшегося затруднения я вышел, откомандировав для временного заведования газетой мою правую руку С. Ф. Авдеева. Он быстро освоился с делом. Пока его интересы совпадали с моими.

А. Ф. Белинский

В газете, которая велась довольно бездарно, главным лицом был А. Ф. Белинский, невысокий, плотный человек, с таким видом, точно его только что опустили в воду, и с мутными от пьянства глазами.

О нем говорили как о бывшем помещике, прокутившем в Париже свое состояние, но при этом прекрасно научившемся французскому языку. Каким-то образом, после разорения, он попал в Тифлис и пристроился корректором в «Кавказе». Корректор, правду сказать, он был хороший, но этим вся его польза и исчерпывалась. Неожиданно, во время редакторского междуцарствия, он выпросил себе у директора канцелярии редакторский пост.

Назначение это было неудачным. Писать Белинский не мог, — не умел. Он заполнял газету сведениями, приносимыми чиновниками канцелярии, статьями постоянных сотрудников, а остальное заполнял из других газет, действуя ножницами и клейстером. Вся эта работа отнимала у него не более двух часов в день.

Получал он по этой должности 4000 рублей в год, но на самом деле он жил гораздо шире. Имея квартиру при редакции (бесплатно), он каждый день с утра устраивал у себя попойки. Так уже завелось: утром у него накрывался стол, заставлялся разными винами, водками и ассортиментом закусок. И он сам, и репортеры, а также заходившие в редакцию сотрудники и чиновники канцелярии, начиная от вице-директора Максимова, усердно здесь угощались в дневные часы. Делалось это все, разумеется, не на личные средства Белинского. Это гостеприимство легко объяснялось при отсутствии какого бы то ни было контроля за деятельностью конторы, кроме разве контроля самого Белинского над собою же. Были и другие указания на неприемлемые действия Белинского. Так, мне говорили в тифлисских книжных магазинах, что они часто покупают от Белинского книги, которые тогда массой присылались в газетные редакции для отзыва. Действительно, при передаче газетной редакции Белинский не дал мне ни одной книги, а их должно было накопиться тысячи.

У Белинского была жена, или одна дама так называлась. Трудно было бы, однако, представить себе большего развратника, чем Белинский. В Тифлисе, кажется, не было кокотки, которую бы он пропустил без своего внимания. Этого он не скрывал, цинично всем рассказывая о своих амурных авантюрах.

Кроме утренних попоек, он напивался регулярно каждый вечер. Часто по вечерам в типографии, куда я заходил иногда для окончательного просмотра выходящего номера, Белинский появлялся настолько пьяным, что предпочитал прятаться от меня за спины наборщиков.

После этого я его наблюдал с балкона своей квартиры на Головинском проспекте:

Совершенно уже пьяный, он подбегал заплетающимися шагами к одиноким женщинам, заглядывая им под шляпки. Женщины шарахались от него в сторону. Держась обеими руками за фонарь, чтобы не упасть, Белинский останавливался, поджидая, пока не пройдет другая женщина, и лез к ней… Такие сцены повторялись часто, и репутация, в данном смысле, А. Ф. Белинского в городе прочно установилась — репутация редактора официального органа центральной власти.

Стало ясным, что, пока редакция помещается в общей квартире с Белинским, а я захожу в редакцию на часок-другой, — хозяином дела я быть не могу. Белинский принимал всю почту, показывал из нее, что хотел; он же принимал статьи от сотрудников, вел с ними переговоры, а мне об этом говорил в пределах своего усмотрения и в своем переработанном изображении и т. п.

Мое редактирование в значительной мере являлось фикцией. Но, не желая производить излишней остроты, я решил выждать с таким положением до сентября, пока не истек срок нанятого для редакции помещения на Эриванской площади.

Сотрудники

Состав главных сотрудников, которых я застал в газете, был таков:

Кроме второго репортера, главным репортером был Сергей[642] Михайлович Павлов. Это был друг и собутыльник Белинского, как, впрочем, и почти все остальные сотрудники, сильно связанные с шефом поклонением Бахусу. Впрочем, Павлов не напивался так уж безобразно. Худенький, юркий человек, умевший пролезть, куда нужно, он был большой лентяй. В день он работал не более двух-трех часов, а получая от газеты фикс за 4000 строк, мог жить недурно.

Его служба выражалась в том, что, закусив основательно у Белинского, он шел во дворец наместника и от дежурного адъютанта узнавал, о чем надо — из дворцовой жизни за день — напечатать в газете. Затем он шел за подобными справками в городскую думу, и в нормальные дни это было все. В особые же, преимущественно в высокоторжественные дни, он еще писал о богослужении в соборе, перечисляя присутствовавших сановников, с приведением полных названий их должностей и чинов — этим материалом он сразу нагонял много необходимых ему до ежемесячной нормы строк. Один раз в неделю он давал еще отчет о заседании городской думы, и это было уж окончательно все. Репортажем о происшествиях он заниматься не хотел. Все мои настояния и изменения условий вознаграждения, в зависимости от количества доставленного материала, успехом не увенчались. Павлов старался заметки разбавлять водичкой, возмущался, что мой редакторский карандаш вычеркивает хлам, но работать хотя бы немного больше и в своих же интересах не пожелал; мои же принудительные меры сделали из Павлова орудие в руках ставших многочисленными моих врагов.

Корректором был Иван Иванович Радике, безобидный и очень недалекий человек. Корректором он был неважным, и часто делал такие для официальной газеты грубые промахи, что я только за голову хватался. Несколько раз из‐за допущенных им ошибок я имел служебные неприятности от Ватаци.

Все мои разносы Радике разбивались об его беспомощную плаксивость. Тогда я стал его за ошибки штрафовать. Это вызвало с его стороны страшное негодование и вражду ко мне. Под конец он сам отказался от службы, уйдя в какую-то маленькую грузинскую газету… редактором[643].

Ценным сотрудником был драматический рецензент Николай Николаевич Макаров. Видный чиновник в местном управлении земледелия, он был вместе с тем страстным театралом. Его рецензии очень ценились артистами.

— Мы считаем, — говорил мне антрепренер Никулин, — Макарова вторым по компетентности драматическим рецензентом в России. Он иногда нас очень разносит, но мы на него не обижаемся, потому что он это делает всегда доказательно, приводя факты.

Что на него артисты действительно не обижаются, в этом я убеждался не один раз. Вообще, это был человек больших способностей, и единственно, в чем я мог бы его упрекнуть, — это в чрезвычайной длине рецензий, отнимавших место для другого материала.

Оперным рецензентом был военный чиновник окружного инженерного управления Николай Алексеевич Левиатов, хорошо понимавший музыку, но менее блиставший, чем Макаров.

Другие и довольно многочисленные сотрудники были более или менее случайными. Из них заслуживает особого упоминания генерал Василий Алексеевич Потто, старик, получивший прозвище Гомера кавказской армии, которую он действительно часто и многообразно воспевал, и я не знаю, приносил ли он этим больше пользы или вреда. Печатал он на эту же тему громадные хвалебные фельетоны и в газете[644].

Типография

В типографии у меня сразу же дело не пошло. Крынин стал проявлять тупое и ненужное упорство в неисполнении моих новаторских директив. По-видимому, он думал систематическим саботажем отбить у меня охоту вмешиваться в типографские дела.

Так продолжалось полгода. Он снабжал меня обильным обвинительным против себя материалом, сопротивляясь и тем моим мероприятиям, которые били в нос своей целесообразностью.

Мое терпение лопнуло, и я представил по этому поводу по начальству доклад, снабдив его надлежащими документами.

Помощник наместника Ватаци потребовал тогда от Крынина подачи в отставку, что ему и пришлось исполнить[645].

Тотчас же и уже добровольно подал в отставку помощник Крынина Г. Н. Пахунов, его фактотум и совершенное ничтожество. Наоборот, заведующий работами А. Д. Волков оказался дельным и полезным работником[646]. Я его назначил помощником управляющего, и до самого конца работы с типографией я им был вполне доволен.

Ладилось у меня дело и с многочисленным составом наборщиков, несмотря даже на то, что в их среде была особенно сильно развита социал-демократическая пропаганда, точнее — большевицкая.

Через несколько месяцев я получил от Крынина письмо. Его предупреждали, писал он, что одним из первых моих шагов будет увольнение его, Крынина. Он этому не поверил, а вышло именно так. Благодаря увольнению его положение стало трудным, и он ставит на мой выбор альтернативу: или я должен восстановить его в должности управляющего типографией, или он застрелится. А чтобы я не скрыл, что был предупрежден о предстоящем его самоубийстве, он перед тем, как стреляться, положит копию этого письма в свой письменный стол. Письмо найдут, и все узнают, что именно я — причина его смерти.

Это письмо я передал Петерсону для доклада Воронцову-Дашкову. Над письмом посмеялись — и не без основания:

Крынин, конечно, и не подумал стреляться. Вместо этого он вошел деятельным членом в крайнюю правую организацию «Союз русского народа». Там его обласкали, обогрели, и он снова расцвел. Он выставлял свою кандидатуру в члены Государственной думы при выборе такого члена от русского населения в Закавказье, но не собрал голосов.

С разных сторон начали поступать просьбы о назначении на вакантное место после Крынина. На этой должности — шестого класса — оклад полагался в 3600 р. в год, это было для многих соблазнительно.

Временно управлять канцелярией я посадил все ту же мою правую руку — Авдеева, освободив его от работы в газетной конторе, где тем временем были пристроены другие работники. Эта должность чрезвычайно понравилась Авдееву, и он стал меня упрашивать о постоянном назначении. Я сначала хотел присмотреться, как он поведет дело. Повел его он недурно, Авдеев был человек способный. Мы образовали свой склад бумаги, развили бывшую в упадке словолитню, так что даже стали продавать шрифты на сторону. Он много ездил по учреждениям и добывал заказы. Дела пошли хорошо, стало видно, что в первый же год норма дохода типографии в 20 000 рублей будет достигнута, и так и вышло.

После этого Авдеев еще настойчивее стал просить о своем назначении, и ему удалось убедить меня тем доводом, что многие просятся в управляющие типографией, и кто-нибудь забежит с заднего крыльца к графине Воронцовой-Дашковой с просьбой о назначении, она заставит мужа сделать распоряжение, а доказывать наместнику, что он нарушил свое же обещание предоставить свободу мне — будет бесполезно. Это был сильный аргумент, и я уступил.

Петерсон мне сказал:

— Если, Всеволод Викторович, вы этого хотите, я проведу назначение Авдеева. Но думаю, что вы этим поступите себе же во вред. После вам будет труднее справляться с Авдеевым, а сейчас он всецело в ваших руках.

Я все же настоял, а между тем Петерсон оказался прав. Я уже говорил, что после назначения Авдеев заявил о желании молиться на мой портрет (стр. 445), а впоследствии сделал мне все то зло, какое было в силах его мелкой души.

Он стал, между прочим, меньше заботиться о привлечении частных заказов. Заработки типографии сделались хуже. Так как к тому времени против меня шла кампания, и было видно, что мне придется уходить, он вовсе перестал стараться и этим поставил меня в весьма трудное положение, о чем будет еще говориться.

Примерно через год, накануне моего ухода, кто-то из сослуживцев открыто упрекнул Авдеева:

— Вы решительно всем обязаны Всеволоду Викторовичу, а между тем продали его, как Иуда продал Христа за тридцать сребреников!

— Что вы! — возразил Авдеев. — Это Христа продали за тридцать сребреников. А за Стратонова можно было взять и дешевле.

Коллизия с Белинским

Лето кое-как с газетою прошло, а с сентября редакция и контора «Кавказа» перешли в новое помещение на Головинском проспекте, в дом Мдивани[647], где вместе с тем была и моя квартира.

Для Белинского кончились красные дни Аранжуэца. Раньше он работал между выпивкой на газетный счет и лишь столько, сколько ему казалось необходимым. Теперь всякие выпивки с корнем кончились, а работать понадобилось приходить в новое помещение и притом на весь рабочий день.

А так как на его работу я положиться не мог, то взял еще в редакцию секретаря, кем-то мне рекомендованного молодого юриста Леграна.

Вскоре я обнаружил, что происходит что-то неладное. Начались неудовольствия и со служащими, и с сотрудниками, которые сносились со мною через Белинского. Так, Легран быстро попал под влияние Белинского и стал работать так неудовлетворительно, что через два месяца я его был вынужден уволить.

Между прочим, после большевицкой революции я слышал, что некто Легран в Тифлисе, тотчас же переметнувшись в ряды большевиков, стал в Закавказье видным их дипломатом. Позже этот самый Легран стал дипломатом-большевиком на Дальнем Востоке и в Харбине, где у него были весьма некрасивые в нравственном отношении истории, о чем немало писалось в газетах. Не знаю в точности, не был ли это тот самый Легран, что работал у меня в редакции.

Стали возникать неприятности с Макаровым, очень ценимым мною сотрудником, и Белинский придумал будто бы предложенный Макаровым самим, но в общем обидный для Макарова компромисс денежного характера. Возникли денежные неприятности с генералом Потто, который заявил о своем полном уходе из числа сотрудников.

Отказался служить корректор Радике. Белинский, уверяя, что он присмотрит за корректурой, склонил взять корректором малоопытного студента Крыжановского. Вскоре пришлось его уволить, а Крыжановский через Казаналипова подал жалобу наместнику…

Было очевидно, что кто-то из близких мне сотрудников мутит и интригует, и, конечно, это был А. Ф. Белинский, подкапывавшийся под меня, чтобы восстановить свое положение.

Инцидент с Казаналиповым

Я уже упоминал, что, по неизвестной мне до сих пор причине, Казаналипов счел за личную обиду передачу мне издания газеты «Кавказ» и с тех пор стал моим врагом, вредящим по мере сил наговорами на меня по газетным делам Воронцовой-Дашковой, а та все это переносила мужу.

В ноябре 1910 года приехали в Тифлис концертировать две довольно известные тогда артистки сестры Чернецкие. Мне не было известно, что Казаналипов — их хороший знакомый и что он всячески одной или обеим Чернецким протежирует.

Постоянного рецензента по концертам у меня в ту пору не было, и я командировал для этой цели давно уже напрашивавшегося на сотрудничество по музыкальной части чиновника особых поручений при тифлисском губернаторе князя П. Г. Бебутова.

Он написал без сомнения справедливую, но резкую рецензию о концерте. Так как отрицательные сведения о концерте были у меня и с других сторон, то я эту рецензию, после соответственного редактирования, дал в печать[648].

В день, когда рецензия появилась, был в помещении «Артистического общества» большой бал в пользу мусульманского благотворительного общества. Хозяевами бала были объявлены г-жа Петерсон и Казаналипов.

На балу, когда я стоял, беседуя с родственником Султана-Крым-Гирея, военным топографом подполковником А. Х. Султ[ановичем] Клычевым, и еще кое с кем, подходит Казаналипов и резко бросает мне:

— Ваш рецензент написал хамскую рецензию о Чернецких!

Он тотчас же уходит.

Я говорю Клычеву:

— Вы близкий человек к Казаналипову! Прошу вас, подойдите к нему и скажите, что после его выходки в отношении рецензента газеты, редактором которой я состою, я исключаю Казаналипова из числа моих знакомых. Предупредите его также, чтобы он не протягивал мне руки, потому что она повиснет в воздухе без ответа!

Клычев замялся:

— Знаете, мне как-то неудобно ему это сказать…

— Как хотите!

Я отошел в сторону.

Через полчаса подходит ко мне Клычев:

— Знаете ли, я решил, что дворянин не может отказать дворянину в таком поручении, какое вы мне дали.

— Спасибо!

— Да! Я говорил с Казаналиповым. Передал ему ваши слова. Он выслушал и спросил:

— Больше ничего?

Говорю:

— Ничего!

— Еще раз благодарю вас.

Подхожу к Н. Л. Петерсону и рассказываю ему обо всем, что только что произошло. Он смеется, хитро сощурив глаза:

— Зачем вы ему так ответили?

Пожимаю плечами:

— А как бы вы ему ответили, Николай Леонидович, на моем месте?

— Я бы сказал: вы находите рецензию хамской? А я этого не нахожу!

— Ну, я не могу реагировать на оскорбление так!

Рассказал я и рецензенту кн. П. Г. Бебутову о том, что вышло из‐за рецензии. Он струсил, побледнел, стал оглядываться, не то боясь, чтобы его Казаналипов не увидел беседующим со мной, не то ища, за какие бы кусты спрятаться.

Смотрю на него… И это называется — князь. Я за него заступился, а он ищет кустов…

Этим эпизодом оказалась решенной и моя судьба, и судьба моей семьи на долгий ряд лет.

Казаналипов, как азиат — не прощающий оскорбления, стал моим лютым врагом. Непрерывно и методически стал настраивать против меня и непосредственно Воронцова-Дашкова и еще больше, действуя на наместника через графиню.

Увольнение Белинского

Принесенная Казаналиповым наместнику жалоба на меня уволенного корректора Крыжановского была передана мне для объяснения.

В этом объяснении я указал, что данный случай является частным в систематической смутьянской деятельности Белинского. Указал, что он создает постоянные конфликты со служащими и сотрудниками. Благодаря же его пьянству происходят и редакционные, и корректорские недоразумения, вследствие которых редакция «Кавказа» неоднократно вызывала на себя справедливое неудовольствие высшей кавказской власти. Поэтому я просил у наместника разрешить мне уволить от службы Белинского, с выдачей ему, ввиду внезапности увольнения, жалованья за три месяца вперед, именно тысячи рублей.

Воронцов-Дашков был уже достаточно взвинчен против меня Казаналиповым. Выслушав от Н. В. Никольского этот доклад, он недовольно бросил:

— Это его дело — увольнять или не увольнять Белинского!

Уведомленный об этих словах наместника формально, я в тот же вечер распорядился, чтобы контора газеты уведомила Белинского, что он уволен со службы, но что он получит тысячу рублей.

Белинский этого, очевидно, ждал. Не высказывая ни удивления, ни протеста, он через четверть часа был уже в конторе за тысячей рублей. Но я распорядился выдать ему лишь четыреста, а остальные деньги — в течение двух ближайших месяцев. Иначе он пропил бы все быстро и стал бы жаловаться, что оставлен без средств.

Через два дня получаю письмо от Макарова. Пишет, что вследствие увольнения Белинского он, как старый сотрудник «Кавказа» и личный друг Белинского, не может более оставаться сотрудником газеты. Он при этом указывает и разные другие причины своего неудовольствия новым редактором «Кавказа» — именно, в отношении своего гонорара. Он прилагает «письмо в редакцию», в котором демонстративно декларирует о своем уходе из газеты, с соответственной мотивировкой; если же я — угрожает Макаров — в течение трех дней этого письма не напечатаю, он его опубликует в другой газете.

Все это было мне чрезвычайно неприятно, так как свидетельствовало о поднятой Белинским около газеты взбаламученной грязи. В ответ на официальное письмо Макарова я ему написал частным образом, что признаю его весьма ценным сотрудником и считаю его возможный уход лишением для газеты. Указываю, что он сам себя называет «сотрудником „Кавказа“», а не сотрудником Белинского или Стратонова. И Белинский, и Стратонов были и опять уйдут, а газета, в которой он столько лет сотрудничает, останется. Предложивши ему удовлетворяющее его решение по денежной стороне его неудовольствия, я предлагаю ему пересмотреть свое решение. Если же он и после этого моего письма пожелает уходить, то, конечно, я его «письмо в редакцию» напечатаю.

Мой ответ выбил этого «личного друга Белинского» из воинственного седла. Он замолчал, но стал по-прежнему присылать рецензию за рецензией. Мы сохранили с ним добрые отношения до самого моего ухода из газеты.

Но деньги, данные мною Белинскому, послужили на иное назначение, чем на его жизнь. Он и его литературные собутыльники выпустили сатирический журнал «Брекекекекс»[649]. Первый номер журнала значительной частью был посвящен высмеиванию меня.

Высмеяли, непонятно за что, мою книгу «Солнце». В форме оскорбительно для меня перевранного анекдота описали увольнение корректора Крыжановского. В стихах вышучивали оштрафование мною корректора Радике:

Штрафует Всеволод Стратонов

Корректоров за каждый шаг…

Неблагоприятное для меня впечатление в тифлисском обществе этот номер, конечно, произвел. Я решил игнорировать «Брекекекекс», и это послужило к лучшему. Материала у этой компании хватало ненадолго, «Брекекекекс» стал выдыхаться. Казаналипов, поддерживавший журнал, приходил к художнику-карикатуристу О. И. Шмерлингу заказывать на меня карикатуру, но благородный Шмерлинг, как уже упоминалось (стр. 485), не дал себя купить.

На третьем номере «Брекекекекс» скончался.

Новая редакция

После удаления Белинского атмосфера в газете стала заметно очищаться. Скоро я нашел и корректора, не бойкого работника, но вполне приличного человека.

В состав редакции я ввел трех новых лиц.

Одним из них был рекомендованный мне генералом Ф. И. Назарбеговым (стр. 456–457) отставной генерал Степан Саввич Данилов. Как литературная величина, он интереса не представлял, но порученную ему официальную часть, требовавшую пересмотра официальных русских газет «Правительственного вестника» и «Русского инвалида»[650] и извлечения из них всего того, что могло иметь значение для Кавказа, он вести мог. Но главное для меня, особенно после Белинского и в связи с сохранением еще в редакции его друзей и собутыльников Павлова и Кроткова, было то, что Данилов оказался человеком большого благородства и притом очень ценившим свою новую службу, дававшую прибавку к пенсии и заполнявшую его время все же некоторой работой.

Труднее был вопрос с секретарем. Мне рекомендовали молодого юриста, начавшего было служить в интендантстве, но вынужденного уйти оттуда, Павла Александровича Лаврова. Причиной его ухода указывалось подозрение в политической неблагонадежности.

Впечатление на меня он сразу же произвел хорошее. Однако меня предупредили, как бы не вышло неприятностей, если сотрудник официальной газеты наместничества вдруг окажется замешанным в политическую историю. Пользуясь своим служебным положением, я зашел в жандармское управление за секретными сведениями о Лаврове, — ничего особенного не оказалось[651].

Тогда я назначил Лаврова секретарем — и не ошибся. Он, может быть, и не имел призвания журналиста, но оказался исполнительным и весьма порядочным человеком. На него можно было положиться. Мало-помалу он освоился с делом и в мое отсутствие мог вести самостоятельно газету[652]. Он стал моей правой рукой на все дальнейшее время издания газеты, и мы расстались с ним друзьями. Жаль было, что мой преемник по изданию газеты Сливицкий, не ознакомившись с ним, сразу же лишил его места.

Помощником редактора я пригласил сначала члена археографической комиссии Владимира Адольфовича Берже, но так как для этой должности дела, в сущности, не оказалось, я поручил Берже, чередуясь с Лавровым, обязанности выпускающих газету.

К сожалению, в редакции еще оставались зловредные бациллы — репортеры Кротков и Павлов, тоже личные друзья Белинского, имевшие с ним много общих интересов. Я улучшил обоим материальное положение, назначив фиксированное жалованье, с обязательством дать в месяц по 4000 строк. Кротков, хотя и продолжавший меня ненавидеть за удаление с должности сухумского полицеймейстера, все же этим требованиям удовлетворял и еще кое-что прирабатывал сверх нормы. Гораздо хуже было с Павловым. Непроходимый лентяй, он наколачивал строки подробным перечислением титулов и чинов лиц, о которых он имел возможность упомянуть. Иногда такие титулы занимали до трех строк для одного лица. Я эту требуху вычеркивал, а Павлов заявлял протесты. У него хронически образовывались недохваты числа строк до нормы. Месячного жалованья за недоработанное я не уменьшал, но предупредил, что недоработку вычту из рождественских наградных.

Павлов стал искать защиты и, бывая за получением сведений во дворце наместника, нашел ее у Казаналипова. С тех пор он стал постоянным агентом Казаналипова, приносившим ему всякие сплетни обо мне из редакции, а Казаналипов преподносил это за вечерней игрою в винт Воронцову-Дашкову.

Обновление сотрудников

За время моего издания в «Кавказе» особенно расцвел отдел беллетристики. Это не возникало вследствие моей особой любви к нему, но потому, что талантливые беллетристы больше всего притекали в газету.

Не удавалось мне подыскать передовика, — сам я к этому роду писательства склонности не имел. Навернулся, было, один — рыжий молодой журналист Лебедев. Для пробы я дал написать ему передовицу по поводу убийства П. А. Столыпина; написал — ничего, хотя много мне пришлось шлифовать. Однако как человек он зарекомендовал себя сразу же так неблагоприятно, что я от его сотрудничества отказался. Лебедев устроился в «Голосе Кавказа», газетке бутербродной, о которой речь впереди. Здесь он и стал сводить со мной счеты, следуя «социальному заказу». Мало-помалу его перо отточилось, а впоследствии, перед революцией, он стал даже и сам редактором «Кавказа».

Не удалось мне подыскать и хорошего юмориста на злобы дня. Так как без этого нельзя было обойтись, то такие фельетоны приходилось иногда писать самому. Я их печатал за подписью Тетя Поля[653], и никто, даже самые ближайшие сотрудники, не догадывались об авторе. Рукопись же переписывала жена.

Еще задолго до издания «Кавказа» я обратил внимание на печатавшуюся в разных тифлисских газетах лирическую поэтессу Нонну Антонову. Я хотел бы ее привлечь, но не было этичным сманивать сотрудника из другой газеты.

Как-то неожиданно она явилась сама с предложением перейти в сотрудницы к нам. Ей в другой газете платили слишком мало, я же ей дал вполне удовлетворивший ее гонорар.

Нонна Антонова была молодая женщина, в разводе с мужем, очень интересная брюнетка, но с крупными немного чертами лица. Служа машинисткой на железной дороге, она прирабатывала поэзией. В обществе за ней много ухаживали, но она казалась недостаточно женственной.

Талант у нее был безусловный. Часто ее стихи бывали прелестны; однако они давались ей слишком легко, Нонна Борисовна мало над ними работала, а писала их чуть ли не прямо набело. Не раз приходилось ей указывать на промахи и рекомендовать еще поработать; она эти указания охотно принимала. Когда сравнивал ее стихотворения и произведения поэтесс, получивших литературное признание, то было ясно, что она не имеет заслуженного имени только по недоразумению. Я хотел было издать сборник избранных ее стихотворений, да в связи с дрязгами по службе из‐за газеты не успел этого осуществить.

Н. Б. иногда писала миниатюры — новеллы и стихотворения в прозе, но это уже выходило у нее слабее. Впрочем, за редакторские указания и за забракование приносимого она никогда не обижалась, быть может, потому что ей слишком легко давалось ее творчество[654].

Н. Б. Антонова осталась другом-сотрудником до самого конца и после моего ухода также ушла из «Кавказа» в другую газету, где ее охотно приняли.

Явился как-то ко мне молодой человек с черненькими усиками, волнистой черной шевелюрой, красивый, с правильными чертами лица, но немного наглым лицом:

— Сергей Михайлович Чевкин!

Фамилия эта была мне незнакома. Она не была знакома и другим, причастным к журналистике.

— Принес вам рассказ. Прошу, напечатайте!

Рассказ назывался «Баритон». Сюжет — незнакомый певец, за крупное вознаграждение от себя, упросил антрепренера дать ему один раз спеть арию Риголетто, без всяких репетиций. Антрепренер, не видя певца, соблазнился наперед выплаченной мздой и решил рискнуть. Успех дебютанта в Риголетто оказался блестящим. Баритона попытались пригласить на другие партии, но это не оказалось возможным. Талантливый баритон был горбун от природы и, кроме Риголетто, ни в чем выступить не мог.

Написан был рассказ очень хорошо, с явным дарованием. Я его напечатал[655], и на Чевкина было обращено внимание. Так он стал сотрудником «Кавказа».

Вскоре я узнал его историю.

В ней С. М. Чевкин, как человек, рисовался некрасиво. Бывший юнкер, вынужденный за что-то уйти из училища, он пристроился на должность письмоводителя к пожилой начальнице женской гимназии в Сигнахе. Это было скандально, и Чевкину пришлось уйти со службы.

Позже, в одном из своих романов, изданных в Петербурге перед Великой войной, на тему о педагогах — что-то вроде «Фабрикантов наций» или «Фабрикантов жизни»[656], — Чевкин, сильно идеализируя себя и героиню, описал эту историю; себя он выставил учителем пения.

Его несомненное дарование заставило меня заняться Чевкиным. Я напечатал еще целый ряд его рассказов. Между ними особенно остался в памяти очень милый рассказ, описывавший переживания маленького кадетика в первые дни его поступления в корпус. Это, по-видимому, также было автобиографическое. Затем помню хороший и сильный его рассказ о переживаниях нескольких человек, тонущих на лодке в Каспийском море[657].

Но я видел также, что Чевкин — человек совершенно необразованный и даже недостаточно грамотный. Мне его рассказы приходилось выправлять даже в отношении грамматических ошибок. На это я не раз обращал его внимание:

— Позаботьтесь о своем образовании! Без этого вы не сможете быть настоящим писателем. Вы слишком многого не знаете! Начните с изучения грамматики.

Он обещал, но не знаю, что он делал.

В средине 1911 года, в самый разгар травли против меня со стороны газеты «Голос Кавказа», он приходит ко мне:

— Дайте мне денег взаймы на поездку в Петербург!

Я поморщился: за ним и без того были неотработанные авансы.

— Я вам должен рассказать, что мне предложили в редакции «Голоса Кавказа». Если — говорят — вы напечатаете что-либо скверное по поводу отношения Стратонова к газетным сотрудникам, или что хотите иное, и печатно заявите, что отказываетесь поэтому быть сотрудником «Кавказа», мы вам дадим бесплатный билет для переезда в Петербург.

Я видел, что это правда. Редакция «Голоса Кавказа» через посредство инженера Корнилия Николаевича Татищева, правителя канцелярии управления закавказских железных дорог — Татищев одновременно был и заправилой в редакции «Голоса Кавказа» — могла это легко ему предоставить. Я понимал также, что С. М. Чевкин морально настолько нестоек, что он пойдет на эту гадость. Вероятно, из чувства некоторой благодарности ко мне как пустившему его на литературное поприще, не пошел на нее прямо, а прибег к некоторому шантажу.

Увеличивать шум около своего имени мне не хотелось. Дал я ему денег взаймы, отлично понимая, что он их мне никогда не вернет, что, разумеется, и имело место.

Года через два встретил я его в Петербурге. Понемногу он привлекал на себя внимание, и ему удалось найти издателя. Только что вышел новый его роман «Шестая держава»[658]. И в этом романе, как и в остальных, выявлялся автобиографический элемент: вырисовывался тип журналиста, каким он был в мечтах Чевкина. Рядом с талантливыми главами были совершенно бездарные, и книга свидетельствовала о том, что совет восполнить свое образование — успеха не возымел.

Людмила Эдуардовна Масляникова, жена подполковника тифлисского полка, была другом моей жены и моим, а потому ее отношение к газете по необходимости было особенным. Она и раньше писала и кое-где понемногу печаталась. Ее псевдонимом были инициалы имени — Элэ.

Способности у нее были, но — не талант. Писала она слишком по-женски, с идеализацией такой любви, которой никогда не бывает. Подобных ее произведений я не печатал.

Но у нее бывали недурные вещицы, основанные на пережитом, а не на изобретенной фабуле. Такими были ее воспоминания о японской войне, в частности о путешествии в роли сестры милосердия во время войны на Сахалин, о путешествии пешком в Красную Поляну, пересказы в русском народном стиле о том, что она слышала от других женщин, изредка — новеллы и т. п.[659]

В соответствии с ее характером оригиналы она приносила в ужасном виде. Мне стоило большого труда привести их в такой вид, чтобы можно было сдать в печать, не рискуя вызвать вопли со стороны наборщиков. Но, благодаря ее прекрасной душе, все это ей прощалось.

В. А. Берже выступал, кроме обязанностей по редакции, еще как беллетрист и драматург. Этот вид его творчества не был слишком удачен. Но Берже приобрел известность инсценировкой вещиц Чехова, особенно миниатюр. Некоторые инсценировки, например, «Тина»[660], были, несомненно, удачны и на сцене имели успех.

Ведрибисели — был псевдонимом известной грузинской писательницы из народной жизни; имени ее, к сожалению, не помню. Это была несомненно талантливая писательница, и она уже имела литературное имя, когда предложила мне сотрудничать в «Кавказе»[661]. На нее сильно нападали в грузинских автономистических кругах за это участие и особенно за то, что она пишет по-русски, а не по-грузински.

Близко к редакции Ведрибисели, впрочем, не подошла, а при стрясшейся надо мной невзгоде — поспешила скрыться без следа.

Иван-да-Марья — известный псевдоним супругов — поэтов Тхоржевских, переводчиков на русский язык Беранже. Сам Тхоржевский к тому времени уже умер, а она время от времени приносила свои стихотворения[662]. Это была настоящая поэтесса.

Возвратился в число сотрудников и обидевшийся раньше, благодаря интригам Белинского, В. А. Потто, прибавились и новые сотрудники по разным отделам.

Газета твердо становилась на ноги.

Бывали, время от времени, у меня еще и другие сотрудники — по распоряжению наместника. При существовавших условиях издания газеты на мои частные средства это было, в сущности, вторжением в мой карман, но что можно было поделать.

Когда мне принесли ряд фельетонов Вейденбаума с распоряжением их напечатать, я высказал это Петерсону. Он признал мой взгляд правильным, и это прекратилось.

Но не прекращалось иное вмешательство. Невестка Воронцова-Дашкова, графиня Варвара Давыдовна, «сочинила» балет. Я не знаю, что именно она сочинила, потому что вся хореографическая часть принадлежала творчеству технических сил казенного театра. Кажется, она сочинила наивную и часто повторяющуюся фабулу: девочка видит во сне, что она попала в игрушечный магазин, где все куклы, при прикосновении к ним, начинают танцевать. Пришлось всем нам, в порядке служебной этики, идти на этот с позволения сказать балет и восхищаться.

Через два дня я получаю длиннейшее, неудачное технически и скудное по смыслу, стихотворение, воспевающее содержание этого балета. Стихотворение вымучено какою-то грузинской княжной, и мне из дворца прислали распоряжение напечатать его и выплатить гонорар авторше. Сначала я стал приводить эти стихи в более приличный поэтический вид; потом махнул рукой, напечатал эту ерунду, как она была прислана, и отослал гонорар.

Из дворца вообще нисколько не церемонились со мной как с издателем на свои личные средства. Не стеснялся также и Ватаци. Хотя я, рассылая бесплатно «Кавказ» всем крупным местным бюрократическим деятелям, посылал в его дом два экземпляра: лично ему и его жене, — Ватаци потребовал от меня, чтобы я высылал еще бесплатно газету в Россию по трем адресам его родственников.

Материальные результаты

При всем этом дела газеты шли хорошо. Цель, ради которой я принял на себя это бремя — расплата по долгам за издание книги «Солнце», — была вполне достигнута, но и, помимо этого, у меня образовался денежный запас. Надо сказать, что мне много недоплатили. Так, за объявления от грузинского Дворянского банка[663], где уплата зависела от князя Л. Г. Джандиери, не забывшего, что он должен был уйти в результате моей ревизии в отставку, мне недоплатили 5–6 тысяч рублей. Пришлось судиться, процесс был выигран, но денег я уже не увидел, их удержала себе канцелярия. Затем, после моего ухода, поступило от разных должников еще несколько тысяч рублей, также не выплаченных мне канцелярией. И несмотря на все это, я получил чистого дохода 44 тысячи рублей, не считая оплаты моего личного труда, а я очень много писал сам.

Но меня и обкрадывали. Благодаря совмещению издательства со службою я не мог следить за конторой газеты. Управляющий ею сговаривался с заказчиками о плате за объявления в одной сумме, а мне показывал, какую хотел.

Особенно отличался управлявший несколько месяцев конторой некто Горбанев. На его воровство обратил, наконец, мое внимание Авдеев. Я произвел поверку — подтвердилось. Предложил ему искать себе другое место. Горбанев был так наивен, что предложил мне уменьшить ему, как я хочу, жалованье. Он высказывался сотрудникам:

— Это — золотое дно! Здесь можно служить и вовсе без жалованья.

Материальный успех газеты, которого нельзя было, вследствие болтливости служащих, скрыть, еще больше возбудил завистников. Пошли страшно преувеличенные разговоры, газетные по этому поводу заметки и травля меня.

Травля

Травля против меня повелась в двух направлениях.

Во-первых, со стороны газеты «Голос Кавказа». Это была газетка крайне правого направления, — орган «Союза русского народа», вроде московского «Русского знамени» и т. п. Редактором ее числился некто Филиппов[664], бесцветная личность из бывших фельдшеров. Сам редактор имел мало значения, его посылали только в качестве представителя газеты. Он являлся каждый месяц и в нашу канцелярию за «бутербродной» подачкой, выплачивавшейся газете по распоряжению Воронцова-Дашкова из экстраординарных сумм наместника. Газетой же заправляла кучка дельцов, во главе с инженером К. Н. Татищевым, о котором уже упоминалось по делу Чевкина. В эту кучку вошел мое протеже А. Е. Стрельбицкий (стр. 449–450).

Никому из состава этой кучки я не сделал ничего дурного, а Стрельбицкому даже создал его карьеру. Но дела газеты шли неважно. У них не хватало даже средств на свое помещение — недостаточно было охотников читать их литературу, — так что они должны были найти себе приют в одной из комнаток «Русского клуба», также ультраправой организации.

Им резал глаза материальный успех «Кавказа», и, очевидно они хотели захватить это издание в свои руки. На пути, как казалось, стоял я. И вот против меня, на протяжении полутора года, продолжалась систематическая травля, явно имевшая целью оторвать меня от газеты[665].

Травля шла беспрерывно, более всего в юмористических фельетонах самого Татищева, писавшего под псевдонимом Абдул Гамид. Фельетоны эти писались с грубым, чисто солдатским остроумием. В них я высмеивался и за служебную деятельность, и за общественную, и за газетную, и даже за частную свою жизнь[666].

При моем служебном положении было бы достаточно одного мановения пальца, чтобы все это прекратилось. Но во дворце все это муссировалось Казаналиповым, а в «Голосе Кавказа» отлично знали о своем протекторе.

Единственное, что я мог предпринять, это делать вид, будто я всего этого не замечаю, и, во всяком случае, не реагировать на травлю отсюда. Это страшно раздражало писавших, но и мне давалось нелегко. Каждый день открываешь газету с мысленным вопросом, какая именно мерзость сегодня о тебе напечатана, и почти всегда это ожидание оправдывалось.

Что травля была вызвана не моей личностью, особенно обнаружилось тогда, когда стало известно, что я-то ухожу, но издание газеты передается Сливицкому[667]. Травля прекратилась мгновенно, а Сливицкого трогать было нельзя — он был дворцовой креатурой.

Вторым фокусом, из которого шла травля, был казенный театр.

В Тифлисе казенный театр так относился к канцелярии наместника, как в Петербурге императорские театры — к Министерству императорского двора. Юридически театр был в ведении отделения общих дел, а, стало быть, подчинялся и директору, и вице-директору канцелярии. Но, по аналогии с Петербургом, где директор императорских театров имел право личного доклада государю, и в Тифлисе директор казенного театра имел личные доклады у наместника.

В 1909 году четырехчленная коллегия директоров, управлявшая театром, была уволена, а единоличным директором был назначен полковник Василий Михайлович Тамамшев, состоявший при наместнике, числясь по военно-народному управлению[668].

Курьезное это было назначение, и прошло оно также курьезно. Тамамшев был широко известен в Тифлисе как богатый армянский офицер, отличавшийся недостатком ума. Он числился раньше при штабе, был в начале революции, вместе с инженером Татищевым, адъютантом при генерале Маламе, и не только к театральному, но и вообще к делу способен не был.

Но В. М. был женат на очень известной в тифлисском обществе Лизете Зубаловой[669], после замужества получившей популярность как веселая и бойкая дамочка, вызывавшая, при упоминании о ней, разного характера усмешки. Когда же графиня Е. А. Воронцова-Дашкова выявила свое крайнее армянофильство, около нее сконцентрировался кружок любимиц-армянок, и одной из ее фавориток стала и уже стареющая Лизета.

Она и устроила своего Васо на пост директора казенного театра, что создавало для Лизеты видную роль в обществе. Но так как всем было видно, что Васо к делу неспособен, ему был дан помощник, бывший делопроизводитель нашей канцелярии Вадим Антонович Валькевич, страстный театрал.

Казаналипов ловко воспользовался случайно возникшим недоразумением между театральной конторой и редакцией газеты из‐за расчетов по театральным объявлениям. Он убедил неумного Васо, что я интригую против него, заставляю писать неблагоприятные рецензии об опере, и Васо на эту удочку попался. Мало-помалу он стал игрушкой в руках Казаналипова, и теперь они вдвоем начали действовать на старую графиню.

Прежде всего Тамамшев распорядился, чтобы объявлений о театре в «Кавказе» более не печаталось. Получалась неловкость: официальная газета и вдруг без сведений о казенном театре. Я распорядился бесплатно перепечатывать объявления, сдававшиеся в частные газеты.

Васо стал теперь смотреть на меня, как на своего врага. Мы встретились с ним на парадном обеде, устроенном тифлисскому обществу по случаю преобразования тифлисского отделения Государственного банка в контору. Сидя против меня, В. М. Тамамшев спросил через стол:

— Всеволод Викторович, для чего вы печатаете в «Кавказе» объявления о казенном театре, когда я их не даю? Пожалуйста, прекратите их печатать!

— Если бы, Василий Михайлович, это был театр Тамамшева, я бы не стал печатать объявлений о спектаклях. Но это — театр казенный, принадлежащий русскому государству! А это не одно и то же!

В. М. Тамамшев раскрыл рот и не нашелся, что ответить. Но жалобы наместнику на меня из‐за театра участились. Старику не было, конечно, времени в жалобах разбираться, но он раздражался против меня все больше и больше.

Между прочим, рассказывали о таком случае с Тамамшевым уже в более позднее время.

Когда во время Великой войны, по уходе графа Воронцова-Дашкова, был назначен наместником на Кавказ великий князь Николай Николаевич, в числе представляющихся ему был и Тамамшев, теперь уже генерал.

— А вы, генерал, чем занимаетесь?

— Я состою, ваше императорское высочество, директором казенного театра.

— Что-о-о?! Происходит война, а вы, генерал русской армии, занимаетесь тем, что считаете бабьи панталоны?!

— Мме-мме…

— Через двадцать четыре часа чтобы вы были на фронте!

— Слушаю, ваше императорское высочество!

Но какое же дело можно было поручить Васо во время войны… Его назначили уполномоченным по заботам об армянских беженцах. Он получил в свое бесконтрольное распоряжение большие казенные суммы.

Мне рассказывали в Праге студенты армяне, бывшие офицерами на кавказском театре войны, что по этой должности В. М. Тамамшев наделал много глупостей и бестактностей, но широко раздавал армянам русские деньги.

Около меня же атмосфера все сгущалась. Лето кое-как прошло, но затем стало ясно, что Джунковский, идя по линии наименьшего сопротивления, интригует также против меня, желая поместить на мое место своего ставленника Агурова.

Н. В. Никольский, принявши трагический вид, мне говорит:

— Вы знаете, решили менять вице-директоров!

— Конечно, не вице-директоров, а вице-директора, и именно меня, Николай Васильевич. Вас не тронут!

Потом он меня предупреждает:

— Ваше положение, Всеволод Викторович, серьезно! Ваши враги против вас объединились.

— Знаю.

Летом же произошло у меня серьезное столкновение с Ватаци (стр. 433). Мне надо было привести в исполнение свою угрозу — уйти. Ясно становилось, что так или иначе, но меня выживут. К сожалению, я не ушел в то время.

16. Последнее сказание

Развязка

В сентябре 1911 года возвратился в Тифлис Воронцов-Дашков, а с ним и Петерсон[670]. При встрече со мной граф был до крайности сух.

Открылся в казенном театре оперный сезон. По обычаю, оперный антрепренер, в данном случае он же и капельмейстер оперного оркестра, сделал редакторам главных газет визиты, чтобы наладить с ними добрые отношения. По примеру других театров, антрепренер дал мне редакторское место в первом ряду.

Сижу я как-то на своем месте. Занавес уже поднят. Входит Казаналипов и садится на пустое кресло рядом со мною. Увидел меня… В антракте совсем ушел из театра.

Я это приписал его трусости. Нахал за глаза, он избегал теперь личных встреч.

На следующий день я опять прошел в театр. Среди действия подходит капельдинер:

— Вас просит к телефону господин директор канцелярии наместника.

Встаю, иду. Думал, что произошло что-либо важное служебного характера.

— Я у телефона, Николай Леонидович!

Слышу истерический крик:

— На каком основании вы сидите в первом ряду? Если вы имеете в виду мое место, то я уступил его его превосходительству Николаю Васильевичу Никольскому!

Я опешил. Говорить трудно, потому что телефон — в дежурной комнате, где несколько капельдинеров жадно прислушиваются к этому неожиданному разговору.

— Да я вашего места и не занимаю! Сижу на своем редакторском месте.

— Редакторское место должно быть у вас в третьем, а не в первом ряду!

— Николай Леонидович, сейчас из театра, в той обстановке, в какой я говорю, я лишен возможности дать какие бы то ни было объяснения.

— Какие там еще могут быть объяснения… Наместник приказал вам, чтобы вы завтра же вернули свой билет первого ряда антрепренеру!

Я упорно замолчал, а Петерсон в этом духе кричал еще несколько минут.

Возвратился я на свое место до крайности возмущенный. Издание и редактирование газеты — мое частное дело, а не в какой мере не служебное. И оперная антреприза — тоже частное дело. Какое право имеет кто-либо, хотя бы и наместник, вмешиваться в частные взаимоотношения. Если на это дает право издание мною газеты, то я тотчас же от нее отказываюсь, и никто принудить меня не может.

Чаша переполнена!

Окончилось действие, быстро прошел антракт. Входит антрепренер-капельмейстер и, пока собирается оркестр, стоит на своем месте. Я стою возле него, по другую сторону барьера. Мы поздоровались.

Наклоняюсь к нему и говорю:

— Возвращаю вам свой редакторский билет!

Он удивленно повернулся.

— Почему же?

— Он мне больше не нужен.

Антрепренер встревоженно открывает глаза.

— Как же не нужен? Где же вы будете сидеть?

— Нигде! Я больше в театре бывать не буду.

— Но почему же? Что произошло?

— Да ничего… Просто я решил отказаться от издания «Кавказа».

Положил ему в руку билет, которого он не хотел принимать, и ушел из театра навсегда.

На другой день я не пошел на службу, чтобы успокоиться. Петерсон все добивался разговора по телефону, чувствуя, что переборщил. Он как-то стихийно делал и добро, и зло. С моим назначением против его воли он давно уже примирился и нередко даже, — быть может, ценя, что я никогда не интригую против него, — проявлял ко мне доброе отношение. На выходку в театре его, очевидно, взвинтили графиня Воронцова-Дашкова и Казаналипов. Теперь он по телефону хотел эту выходку смягчить и в этом духе говорил, когда ему, наконец, удалось вызвать меня на разговор, но, разумеется, простить ему я уже не мог никогда.

На другой день в канцелярии Петерсон мне говорит:

— Я должен сообщить вам неприятную вещь. Наместнику доложили, что вы из первого ряда демонстративно воскликнули: «Я больше не редактор „Кавказа“!!..» — И торжественно передали антрепренеру свой билет. Граф в этом усматривает демонстрацию против него, а поэтому поручил передать, что он находит невозможным при таких условиях оставаться вам на службе.

Моего разговора с антрепренером никто не слышал и не видел передачи билета. Очевидно, антрепренер поделился этим с Тамамшевым как директором театра, а последний с Казаналиповым обрисовали это графу как публичную демонстрацию против наместника.

Я ответил:

— Хорошо! Я уйду. Но только дело было совсем не так.

Петерсон был удивлен:

— Я об этом расскажу графу. Ведь это же совсем не то, что говорилось!

— Но издание газеты, Николай Леонидович, я при всех условиях прекращаю!

Конечно, мне все же приходилось уходить.

У наместника

Началось мое положение опального. Я занялся ликвидацией своих газетных и типографских дел, а всякий, кому этого хотелось, давал мне теперь почувствовать свое копыто.

По городу весть о происшедшем быстро распространилась, и это вызвало разного рода разговоры. Одни радовались, как всегда радуются невзгоде ближнего, другие возмущались, хотя мало кто решался мне открыто высказать свое сочувствие. Откровеннее других высказывали свое изумление в военных кругах, где особенно недолюбливали Казаналипова, называя его зазнавшимся лакеем:

— Вице-директора канцелярии увольняют со службы за то, что он сидел в театре рядом с Казаналиповым!

Я попросил отпуск на два месяца, чтобы где-либо устроиться. Мне его дали. Но добрые знакомые и друзья настаивали на том, чтобы я не уезжал, не переговорив лично с Воронцовым-Дашковым и не объяснив ему своей точки зрения.

Это было правильно, я испросил прием.

В этот раз я особенно мог убедиться в том, какая дрянь часто накопляется во дворцах. Семь лет я бывал во дворце, как свой, и вся свита, состоявшая наполовину из чинов военно-народного управления, всегда очень любезничала со мной, и было из‐за чего: многие из них были мне обязаны помощью в их делах и нуждах. Теперь все это стадо шарахалось от меня, как от зачумленного. Они, правда, вежливо здоровались, но сейчас же старались отойти подальше. В большом «биллиардном» зале, где на этот раз сосредоточились ожидавшие приема, эти последние и свита скопились в одном конце, а я один — в противоположном конце зала.

Но вот единственный человек — не только подошел ко мне по-старому, но даже расцеловался, так как мы давно не встречались: Борис Степанович Романовский-Романько, батумский военный губернатор. Поступил ли он так в силу внутренней порядочности или только из благодарности за неоднократно оказанную мною ему помощь, — не знаю; но он оставался со мною все время, пока его не вызвали к графу.

Наконец подходит адъютант:

— Вас просят!

Воронцов-Дашков здоровается со мною сдержанно любезно.

— Ваше сиятельство, я не мог уехать с Кавказа, не побывав у вас. Слишком хорошо помню я, как вы оказывали мне и любезное свое внимание, и доверие. Поэтому, уезжая, я испытываю потребность принести вам за былое признательность. Это и есть единственный мотив, по которому я позволил себе побеспокоить вас испрошением приема!

Старик с удивлением раскрыл глаза. Этого он не ожидал. Затем протянул:

— Да! Вы, конечно, имеете за собой заслуги в прошлом, но это — по научной астрономической деятельности… В канцелярии же, собственно, вы не выслужились.

— Позвольте, ваше сиятельство, изложить мою точку зрения на происшедшее. В канцелярии я проработал семь лет и ни разу, в сущности, не навлек на себя ничем вашего неудовольствия. Напротив, я помню, например, как на одной из моих работ вы написали: «Проведено чрезвычайно добросовестно и с большим тактом».

— Когда это было? — быстро перебил он.

— Это было на отчете по ревизии Закатальского округа. Тогда, ваше сиятельство, точно так же, как и сейчас, вас очень сильно вооружили против меня. Но, когда вы лично ознакомились с моей работой, вы изволили самым корректным образом изменить свое мнение, и все это нетрудно удостоверить документально.

Граф молчал, глядя вниз.

— Итак, ваше сиятельство, это вовсе не из‐за службы, которую я покидаю, возникло против меня неудовольствие, а из‐за частного, в сущности, дела, из‐за издания газеты. Действительно, из‐за нее мне не удалось со многими сохранить добрые до того времени отношения. Причин этого — много. Впрочем, в деле издания «Кавказа» так бывало почти всегда. Быть может, другие в этом отношении будут счастливее меня. Главная же причина, по которой моя газетная деятельность вызывала на себя неудовольствия, без сомнения, вызывалась моей нервностью. Но эта последняя явилась следствием болезни, полученной мною при несении службы.

— Как так?

— Это было при сухумской ревизии. Я схватил там жестокую малярию, с которой тщетно все время борюсь. Малярия, как вы знаете, действует на более уязвимые органы. У меня она подействовала преимущественно на нервную систему. Нервная моя возбудимость, в связи с редакторством, без сомнения, многих раздражала. Именно на этой почве вам столько раз приносили на меня жалобы. Заметьте, ваше сиятельство, каждый раз, когда вы приказывали проверить такую жалобу, она не подтверждалась. Но, конечно, было бы совершенно невозможным делом, чтобы вы останавливали свое внимание на жалобах по столь мелким делам, а ими систематически вас вооружали против меня.

Пауза.

— Говорят, — прервал он ее, — что вы, в виде демонстрации против меня, перестали подписывать в качестве редактора газету?

— Прикажите, ваше сиятельство, подать вам газету «Кавказ» за все последнее время, и вы убедитесь, что не вышло ни одного номера, под которым не стояла бы моя редакторская подпись.

— Говорят еще, что вы распорядились, чтобы рецензент давал дурные отзывы об опере в казенном театре?

— Вот по случайности у меня с собой письмо оперного рецензента Н. А. Левиатова. Благоволите прочесть!

Граф стал читать. Левиатов писал, что, несмотря на мое распоряжение «хвалить оперу», он этого никак не мог сделать, потому что такая-то опера была исполнена слишком плохо.

Пока Воронцов-Дашков читал письмо, вдруг отворяется внутренняя дверь кабинета. Появляется — чего на моей памяти за семь лет никогда не бывало — графиня Е. А. На мой почтительный поклон — едва-едва сухое шевеление головы. Впившись многозначительным взглядом в графа, медленно проплывает по кабинету и скрывается за противоположной дверью.

Грубая манифестация, чтобы граф не поддавался моему влиянию… Значит, затянувшийся мой прием вызвал уже у нее и Казаналипова тревогу. Воронцов-Дашков, как очень воспитанный человек, был шокирован: потупился и нахмурился. Мне трудно было сдерживать улыбку.

— Во всяком случае, — заговорил граф после молчания, — в канцелярии вам было нельзя оставаться.

— Не только в канцелярии, но и вообще на Кавказе я, ваше сиятельство, для себя не нахожу более возможным оставаться.

Старик снова задумался.

— Что же, в таком случае, я могу для вас сделать?

Такая постановка вопроса была для меня неожиданной.

— Идя к вам, я ни в какой мере не имел в виду беспокоить вас просьбой об оказании мне помощи. Поэтому ваш вопрос застает меня неподготовленным. Первое же, что приходит мне сейчас в голову, — следующее: я хочу попытаться найти себе службу в Государственном банке. Может быть, вы приказали бы написать обо мне соответственное письмо министру финансов графу Коковцову?

— Хорошо! Скажите в канцелярии, чтобы вам заготовили от меня все письма, какие понадобятся.

Я поблагодарил. Должно быть, сознавая в душе, что со мной поступлено нехорошо, граф переменил весь свой тон и стал задавать разные вопросы, беседуя на посторонние темы и самым миролюбивым образом. Беседа затянулась на целый час, вместо обычных нескольких минут приема.

Я видел, что, если б я попросил о каком-либо назначении на Кавказе, он сейчас же согласился бы. Но это было бесцельно: выиграть против старой графини и Казаналипова — было кратковременной победой, за которую пришлось бы расплатиться.

Распрощавшись с ним совсем по-хорошему, выслушав его добрые напутственные пожелания, я вышел — и наткнулся на картину:

Против двери в кабинет, спиной к выходящему, сидели рядом на двух креслах старая графиня и Казаналипов. Поджидая моего выхода после затянувшегося доклада, чтобы сейчас же парализовать то злое влияние, которое я оказал на графа…

Все же мое свидание с графом принесло мне пользу. Очевидно, граф сказал что-то для меня благоприятное. Никольский откровенно бухнул:

— Теперь мы будем вам помогать! Граф к вам хорошо расположен…

И он, и Петерсон занялись составлением для меня писем. Граф их все подписал. В письме к министру финансов Коковцову граф просил о предоставлении мне должности управляющего отделением Государственного банка первого разряда или, по крайней мере, второго. Своему же заместителю в высших государственных учреждениях А. П. Никольскому граф поручил устроить меня соответственным образом на службу.

Оставивши ведение газеты на П. А. Лаврова, а все руководство типографией на Авдееве — которому я все еще доверял, я выехал в половине октября в Петербург. Условия, как казалось, были достаточно благоприятны, и я надеялся устроиться.

По прямой же служебной должности меня заменил ставленник Джунковского — Н. Н. Агуров, в полном соответствии с веденной по этому поводу кампанией.

В Петербурге

В Петербурге начались разочарования. Заместитель наместника А. П. Никольский встретил меня сухо:

— Говорят, — бросил он, — что вы все занимаетесь астрономией, а не службой?

В этом я узнал слова Н. Ф. Джунковского. Впрочем, Никольский пообещал:

— Сделаю все для вас, о чем просит граф.

И решительно ничего не сделал.

Пришлось хлопотать самому. Отправился в Государственный банк.

От управляющего Государственным банком А. В. Коншина, которому написал от имени наместника письмо обо мне Петерсон, я мало мог ожидать хорошего. С ним я уже имел дело. Еще семь лет назад, когда я хотел перейти сюда на службу с должности астрофизика Ташкентской обсерватории, я посетил Коншина, тогда директора отдела местных учреждений. Этот маленький ростом, сухой и напыщенный человечек высказал мне по этому поводу свое негодование:

— Как же это может служить в Государственном банке человек, раньше никогда в нем не служивший?

Неловко было спросить: «А сами вы — родились, что ли, уже служившим ранее в Государственном банке?»

Коншина и тогда уже в банке не любили. Но у него были хорошие связи, особенно московские, и он получил теперь место управляющего всем Государственным банком.

Когда я пришел, Коншин развел руками:

— Как же это можно — сразу получить место управляющего отделением Государственного банка?

Я сослался на несколько известных мне таких примеров.

— Ну, это было так раньше! Теперь министр финансов мне такие назначения категорически воспретил. Он требует, чтобы сначала обязательно прослужили контролером.

— Но ведь такая служба может затянуться?

— Нет, зачем! Несколько месяцев прослужите контролером, а там будете назначены управляющим.

Я сказал, что подумаю.

В Государственном банке у меня нашлось несколько знакомых.

Одним из них был секретарь управляющего банком князь Дмитрий Николаевич Шаховской.

Его я знал в Ташкенте, в самом начале столетия, молодым штабс-капитаном, он служил адъютантом при корпусном командире. Брат же его, Николай Николаевич, был чиновником особых поручений при туркестанском генерал-губернаторе Н. А. Иванове.

Оба брата вели себя скромно и пользовались симпатиями общества. Николай Николаевич выглядел проще и добродушнее. Из него уже формировался стареющий холостяк, и его страстным увлечением были верховые лошади. На конюшне у него их было несколько, а Н. Н. часто их обменивал, как он думал — другие не всегда с этим соглашались, — на лучшие. Его любили за скромность, невыдвигание своего титула, непролазание вперед.

Дмитрий Николаевич был менее скромен и обладал склонностью к аферам. Он имел небольшие средства, но ему хотелось поскорее разбогатеть. Д. Н. стал заниматься земельными и строительными спекуляциями. Покупал участки земли, разбивал их на части, строил, продавал, выделывал кирпичи… Под конец купил значительный участок на речке Салар, протекающей под Ташкентом, разбил его на участки, а на одном построил большой дом в виде замка с башней…

На одном из вечеров у Д. В. Белова я, вспоминая кавказский обычай, говорил экспромтом всем присутствующим тосты в стихах. И теперь помню:

Князю Н. Н. Шаховскому:

Князь, мы чокнемся бокалом,

На конюшне, чтоб у вас,

При покупке, каждый раз —

Росинант стал Буцефалом!

Князю Д. Н. Шаховскому:

Чрез один-другой годок

На Саларе народится

Шаховского городок.

Князь по праву им гордится.

До последнего глотка

За успех пьем городка!

Около этого времени Д. Н. съездил в Москву и женился там на Олениной, из семьи со связями. Он привез жену в Ташкент, и она показалась немного высокомерной. Поэтому, должно быть, молодые Шаховские стали сторониться общества, и их самих стали сторониться.

У молодых появились дети, один за другим, при нас, двое. Как только дети немного крепли, их отвозили для воспитания к бабушке[671] в Москву.

Николай Николаевич острил в нашем обществе над братом:

— В Ташкенте — фабрика, в Москве — склад.

После выезда из Ташкента мы потеряли, было, Шаховских из виду. Теперь мы встретились в банке.

Как он, никогда до того не служивший в Государственном банке, попал в секретари к Коншину, об этом, вероятно, знал только последний. Должно быть, повлияли московские связи.

Наши отношения теперь стали иными. Я был в роли ищущего, а Д. Н. — в роли могущего помочь. Он мне немного и помог разного рода информацией, но делал это боязливо, осторожно. Знакомство домами не возобновилось; мне показалось, что этого не хотелось увлекавшейся тогда деланием карьеры молодой княгине.

Вскоре Коншин оставил Государственный банк, переменив, с большой выгодой для себя, эту службу на возглавление частного, насколько вспоминаю, — Торгово-промышленного банка. Тогда очень ценились возглавляющие частные банки бюрократы, обладающие большими связями, и их вознаграждали бешеными деньгами. Коншин увлек за собой в этот банк и Д. Н. Последний всегда более или менее нуждался в деньгах на жизнь, — теперь его имущественные дела должны были пойти в гору.

Снова я потерял его на несколько лет из виду. И только в первые годы большевизма это имя вновь попалось на глаза. Именно в большевицких газетах появилось официальное сообщение о сильно большевиками взмыленном так называемом заговоре в Петрограде профессора Таганцева, сына известного судебного деятеля. В качестве одного из видных соучастников Таганцева назывался князь Д. Н. Шаховской.

В декабре 1930 года в издаваемых в Париже «Последних новостях» было напечатано: «Обращаем общественное внимание на тяжелое материальное положение князя Дмитрия Николаевича Шаховского, который в данное время находится в русско-французском госпитале в Вильжюнфе, где ему произведена операция по удалению злокачественной опухоли на лице. Кто не знает, какое горячее, активное участие принимал кн. Шаховской в борьбе с большевиками и какие громадные суммы он дал на эту борьбу и из личных средств, и путем сборов. В Петрограде не было почти ни одной антибольшевицкой организации, которой бы кн. Шаховской не помог широко в ее начинаниях.

И за это ему самому пришлось тяжело пострадать: он потерял жену, сына, сестру, брата; сам просидел один год и восемь месяцев в тюрьме, был приговорен к смертной казни, но, к счастью, ему удалось бежать из большевицкого плена и выбраться за границу.

Теперь кн. Шаховской, потеряв все свои средства, лежит, прикованный тяжким недугом к постели. Долг всех, кому в свое время помог кн. Д. Н. Шаховской, прийти ему на помощь и, материально его обеспечив, облегчить тем его тяжелые физические страдания. К. Р.»[672].

Нет сомнения, что на эту заметку последовали отклики, но странным образом сборы внезапно оборвались, и в газете, вопреки ее обычаю, не было ни строки отчета о собранных пожертвованиях[673].

Другой знакомый был Дмитрий Тимофеевич Никитин, управлявший, в первые годы моей службы в Тифлисе, местным отделением Государственного банка. Теперь, после того, как он пробыл несколько лет управляющим московской конторой Государственного банка, он стал крупным в банке лицом — помощником управляющего банком.

В Тифлисе подчиненные Никитина любили и были огорчены, когда он был заменен карьеристом Д. В. Безобразовым. Неплохо к нему относились также и в Москве. Но, когда он попал на последнюю должность, его, кажется, поголовно все возненавидели. Главной причиной была система аттестаций служащих в банке. И раньше было заведено, что судьба каждого служащего зависела от секретной о нем аттестации управляющего отделением или конторой, чем служащие отдавались во власть иногда произволу и сведению личных счетов. Но совершенное развитие эта система получила в руках Д. Т. Никитина, а отсюда — и общая к нему неприязнь.

Он был человек грубый, неделикатный. Скажет часто какую-либо слишком далеко идущую резкость и сейчас же искусственно рассмеется, чтобы ее смягчить. Раньше так о нем не говорили, — должно быть, его испортила власть.

Мне он сразу дал понять, что о старом служебном знакомстве, когда он стоял иерархически ниже меня, надо забыть: теперь моя судьба в весьма значительной мере зависела от него, так как он заведовал личным составом ведомства.

У министра

Мне все-таки не хотелось сдаваться, соглашаясь на должность контролера, и я решил переговорить с самым министром финансов графом В. Н. Коковцовым.

Тогда В. Н. Коковцов был одновременно и премьер-министром, а потому стоял на самом верху возможного могущества. Так как лишь недавно было убийство в Киеве Багровым премьер-министра П. А. Столыпина[674], то теперь Коковцова очень усердно охраняли.

Просто так попасть на прием возможности не было. Что надо сделать для этого, меня научил служивший в канцелярии министра делопроизводителем мой старый знакомый проф. В. В. Розенберг.

Приемы были по вторникам, а заявлять о желании быть принятым надо было не позже пятницы. О каждом, домогающемся приема, делалась предварительная справка в Петербургском жандармском управлении. Было это сделано и относительно меня, а в понедельник мне принесли в гостиницу пакет с билетом на право представиться премьер-министру.

В назначенное время являюсь в подъезд дома Министерства финансов, со стороны Мойки. В вестибюле встречают жандармы:

— Ваш билет?

Сличают мой билет со списком, кому разрешен прием, — все в порядке. Не отпуская, однако, меня, жандарм подводит к дверце лифта, открывает:

— Пожалуйте!

Точно в клетке, подымаюсь на третий этаж. Дверцу лифта открывает опять жандарм и, внимательно осмотрев по наружному виду, пропускает в общую залу.

Это — большая портретная зала, по стенам развешаны в богатых рамах портреты всех бывших министров.

Народу набралось много — уже сейчас около сотни человек, а новые все прибавляются. Кого только здесь нет! Генералы во всяких мундирах, увешанные регалиями, гражданские мундиры, блещущие золотом мундиры придворных, целые депутации — и в черных сертуках и группы в богатых азиатских костюмах… Там — какой-то кардинал, с целой свитой католического духовенства… Целая гирлянда дам разного возраста и разной степени нарядности… Вот она — Россия того времени.

И ни одного человека — представителя демократии: крестьян или вообще простого народа.

За столом посреди зала несколько чиновников руководят порядком приема. Всех приходящих заставляют оставлять перед входом к министру находящиеся у них в руках предметы: мужчин — портфели, дам — муфты и ридикюли. К министру входят без подозрительных предметов в руках.

Все входящие подходят к этому столу и вновь предъявляют свои билеты. Их опять сверяют со списком — двойной контроль.

Время от времени открывается незаметная сразу на глаз боковая дверь в стене, без косяка. Оттуда выходит представившийся, а вызывается и ведется в дверь новый.

Долго уже идет прием. Система ясна: принимают, как полагается в бюрократическом мире, не по очереди, а в порядке важности представляющегося. Потом мне рассказали, что этот порядок устанавливался самим Коковцовым.

Оценивая по мундирам важность, определяю, что мне придется прождать часа три. Так оно приблизительно и вышло. А после меня осталась еще почти половина явившихся. Принимать пять-шесть часов — дело нелегкое.

Вызывают меня, чиновник открывает боковую дверь. Оказываюсь в просторном кабинете. Поднимается с кресла человек в пиджаке, никакого парада и блеска. Коковцов в кабинете совершенно один, по крайней мере — никого явно не видно.

В. Н. Коковцов меня поразил. По его портретам, с большой головой, я ожидал встретить высокого человека, а В. Н. был среднего или ниже среднего роста, фигура не внушительная.

Здоровается, усаживает в кресло напротив.

Излагаю свое дело.

— А у управляющего Государственным были?

— Так точно.

— Что же он вам сказал?

— Он затрудняется сразу назначить меня управляющим. Ссылается при этом на распоряжение вашего сиятельства.

— Совершенно верно! Он докладывал мне письмо о вас графа Воронцова-Дашкова. Я согласен с ним, что сразу назначать управляющим, без стажа контролера, нельзя.

Хотя и ясно, что не министр отказал, а так было доложено Коншиным, но сопротивляться явно бесполезно. Вспоминаю совет В. В. Розенберга:

— В таком случае, ваше сиятельство, не соблаговолите ли вы назначить меня чиновником особых поручений пятого класса, с откомандированием в Государственный банк.

— Это значит, чтобы не понижаться в классе должности? Хорошо, это возможно.

Я откланиваюсь.

Прихожу к Коншину:

— Я согласен на предварительное назначение контролером.

— Ну вот и отлично!

— Но я надеюсь, ваше превосходительство, что это действительно будет недолго?

— Конечно! Несколько месяцев.

Потом меня продержали контролером шесть лет…

— Теперь вам надо условиться с директором канцелярии, куда вам поехать для практики перед экзаменом.

Директор канцелярии Бэр — лощеный и до крайности слащавый. Говорит, точно струю патоки льет на собеседника. Во многих отношениях — двойник Петерсона, недаром они были и сослуживцами.

Он умел обходить начальство и, вероятно, пошел бы по службе далеко, если бы впоследствии не заболел психически.

— Ну, давайте, будем выбирать. Новгород — не годится. Тверь — тоже не годится… Москва… Вот разве Орел. Ничего не имеете против Орла? Там есть такая хорошая гостиница… К сожалению, близко от рынка. И управляющий отделением банка хороший человек. Так согласны?

— Согласен!

Экзамен

В Орле я действительно почувствовал себя неплохо. Впервые пришлось побывать в типичном губернском русском городе, со скопленными вместе зданиями губернских присутствий и с укладом жизни старого русского порядка.

Многое мне, проведшему жизнь на окраинах или в больших центрах, казалось непривычным. Удивляла резкая смесь культурности и еще глухого старинного провинциализма. Удивляла, в частности, приветливость русских торговцев, после дерзкого часто к русским отношения кавказских торговцев.

Впрочем, с местной жизнью я мог сталкиваться только поверхностно, так как всецело должен был посвятить себя работе. В месячный срок я должен был разносторонне изучить всю банковскую практику и вместе с тем изучить теорию: торговое и гражданское право, политическую экономию, двойную бухгалтерию, несколько десятков томов циркуляров Государственного банка и пр.

Во главе отделения стоял Сергей Иванович Астафьев, очень милый, любезный человек. Он не был чужд науке, так как раньше работал немного научно по химии, тотчас по окончании университета. На эту же прикосновенность к науке с некоторой гордостью указывали мне банковые служащие. Они вообще относились хорошо к Астафьеву.

С. И. как-то настолько возвышался над остальным персоналом, что он подавлял собою ближайших сотрудников — контролера, бухгалтера. Даже для меня они были мало заметны. Астафьев всегда широко шел мне навстречу, и благодаря ему я за короткий срок приобрел много опыта.

Когда я уставал от работы, было скучновато. Астафьев жил в семейном отношении замкнуто, а остальные чиновники были неинтересны, да и смотрели они на меня, как на человека, случайно попавшего в их среду, но ей чуждого.

Любимым местом отдыха было для меня орловское кладбище, запорошенное снегом. Здесь покой и тишина хорошо гармонировали с моим настроением.

Так прошел месяц, и я возвратился в Петербург. Заявил о своей готовности подвергнуться экзамену на право управлять отделением банка.

Экзамен был назначен на 12 декабря. Случай был не совсем обыкновенный, так как экзаменовался человек в возрасте 41 года и притом имевший за собой заметное служебное прошлое. Поэтому экзаменационная комиссия была громадная: собрались все директора отделов, все старшие и младшие инспектора, директор канцелярии… Председателем комиссии был назначен Никитин.

Еще раньше меня пугали директором отдела кредитных билетов Н. И. Баяновским, прежде — директором канцелярии. Говорили о нем как об экзаменаторе, занимающемся этим делом со сладострастием и старающемся срезать нового для ведомства человека.

Собралось всего в кабинете Д. Т. Никитина человек пятнадцать. Уселись большим кругом, я — диаметрально противоположно председателю. Первым на меня действительно набросился Баяновский, маленький седой человек, с седыми космами волос. Задал мне с десяток вопросов, некоторые — очень трудные. Почти на все вопросы я ответил удачно, и Баяновский, удовлетворенный, передал меня другим.

Начали буквально заваливать вопросами. Кто-то принес составленную им для этого экзамена специальную оборотную ведомость — вот любители экзаменовать, — по которой мне пришлось давать разные объяснения. Это я успешно выдержал. Бэр задал мне заковыристую задачу по двойной бухгалтерии. На ней я провалился. Всего задали мне не менее сотни вопросов. Экзамен затянулся уже на полтора часа. Когда все насытились спрашиванием, стал экзаменовать Никитин. Я уже с трудом соображал. Не ожидал я, что будет так строго и долго.

Но вот председатель объявляет экзамен оконченным. Я выхожу, а комиссия начинает обсуждение.

Долго все они сидят в кабинете, около часу. Что же случилось? Я волнуюсь, а случайно подошедший для доклада Никитину какой-то из крупных служащих банка меня еще нервирует:

— Ну и трудную же вы им задачу задали… Никак не разрешат!

Наконец, из кабинета выходит Бэр.

— Ну что, как, ваше превосходительство?

Струя патоки:

— Отношение к вам самое симпатичное.

— Нет, я не об этом. Как экзамен? Выдержал ли я?

— Ну, конечно!

— Почему же совещались так долго?

— Долго? Да это не о вас! Ваше дело сразу было решено. А мы совещались еще по другим вопросам.

Затем захожу к Никитину:

— Мы никогда и не ожидаем, чтобы экзаменующийся ответил решительно на все вопросы. А вы экзамен выдержали.

Зашел я в ближайший прием к Коншину:

— Как же мне дальше быть, ваше превосходительство?

— Возвращайтесь в Тифлис и поджидайте, пока у нас не откроется вакансия контролера.

— А долго ли это может быть?

— Нет, вероятно один-два месяца!

На слова его я не полагался, но мой отпуск истекал, а в Петербурге делать действительно было нечего.

Опять в газете

В Тифлисе я застал свое положение значительно ухудшившимся, ибо отсутствующие всегда неправы. Петерсона не было, он уехал в Петербург, а Ватаци не счел нужным, чтобы я вступал в исполнение служебных обязанностей, так как я вскоре уеду.

В газете «Кавказ» было относительно благополучно. П. А. Лавров вел дело по инструкциям и проявил полную в этом смысле корректность. Из видных сотрудников умер за это время генерал В. А. Потто, и редакция по случаю этой смерти сделала все необходимое.

Тем временем была решена судьба «Кавказа» на будущее время. Его брала в свои руки дворцовая камарилья. Финансово-хозяйственную часть брал на себя состоящий при наместнике по военно-народному управлению подполковник Г. С. Кетхудов, армянин, а следовательно, из фаворитов старой графини, при посредстве которой вся новая комбинация с газетой и была проведена. Редактирование же газеты передавалось бо-фреру[675] Кетхудова — штабному адъютанту ротм. А. С. Сливицкому.

Как только выяснилось, что «Кавказ» прошел мимо носа кучки ультрапатриотов, свивших гнездо в «Голосе Кавказа», травля против меня сразу прекратилась.

В конце декабря я устроил у себя завтрак ближайшим сотрудникам по газете и типографии. Завтрак шел в мирных и задушевных тонах, как вдруг Авдеев высказал по моему адресу бестактную и резкую шпильку, заставившую всех своею неожиданностью широко открыть глаза. Не подозревая еще, в чем дело, я мягко оборвал его, приписав выходку только отсутствию у него воспитанности.

31 декабря я выпустил последний номер газеты[676]. В тот же день явился в редакцию Кетхудов с несколькими новыми служащими и стал забирать имущество газеты, держа себя совершенно по-хамски, игнорируя мое присутствие.

Одновременно было объявлено, что часть служащих, между ними П. А. Лавров и управляющий конторой Сосновский, уволены от службы.

Все же мои сотрудники проявили в отношении меня благородный жест, которого я, по общей обстановке, не ожидал. Просили меня принять прощальный ужин от имени сотрудников газеты и типографии. Я согласился, поставив условием, чтобы все в материальном отношении было возможно скромно.

Ужин состоялся в гостинице «Лондон»[677], причем лидерствовал на нем Н. Н. Макаров, с добродушным юмором вспомнивший в своей речи, как мы с ним едва не поссорились после увольнения Белинского.

А в один из следующих дней мы снялись общей группой.

Из сотрудников отказались чествовать меня только два репортера: Павлов и Кротков. И было — почему.

Суд с Павловым

Через несколько дней во всех тифлисских газетах появилась заметка, что репортер «Кавказа» Павлов предъявил ко мне судебный иск за недоплаченный гонорар.

Я уже упоминал, что Павлов, непроходимый лентяй, систематически недорабатывал числа строк, за которые он получал фиксированное жалованье, и что я пригрозил, не уменьшая фикса, удержать недоработанное из рождественских наградных. Так как Павлов, в связи с предстоящим моим уходом, принял относительно меня весьма нахальный тон, я распорядился свою угрозу при выдаче наградных осуществить.

Теперь Казаналипов и компания склонили Павлова устроить мне по этому поводу судебный скандал. Конечно, выиграть это дело было нельзя, но наговорить на суде по моему адресу гадостей и затем все это напечатать было возможно, — тем более, что в моем распоряжении печати больше не было.

Вскоре я получил повестку от городского судьи с вызовом на 20 января.

Обратился за помощью к молодому еще, но весьма способному адвокату А. В. Кусикову и объяснил ему всю обстановку, передав в его распоряжение платежные ведомости.

Мои предположения оправдались. Свидетелями со стороны Павлова явились: Белинский, в роли лидера, затем Кротков, изгнанный из конторы за воровство Горбанев, бывшие корректора Радике и Крыжановский, — словом, все потерпевшие крушение по деятельности в «Кавказе». Но, кроме того, были еще приведены репортеры других газет, — вероятно для того, чтобы показать на суде различие положения репортеров у меня в «Кавказе» и в других газетах. Когда вся эта компания, с испитым лицом Белинского во главе, с хромым репортером «Тифлисского листка» и др., потянулась в свидетельскую комнату, впечатление от этой литературной, с позволения сказать, братии было удручающее.

Главным свидетелем с моей стороны был Авдеев, а затем Лавров и Сосновский. Только после я узнал, что готовилось жестокое предательство: Авдеев должен был на суде переменить фронт и стать свидетелем против меня.

Защитник истца, изгнанный из Государственного банка чиновник Кушнир, теперь ставший частным поверенным — «аблакатом», был неприятно поражен, увидев, что моим представителем является настоящий присяжный поверенный.

Судья приступил к слушанию дела. Я заявляю, что уступаю защиту своих интересов присяжному поверенному Кусикову, и сажусь в сторону.

Кусиков немедленно подносит сюрприз: заявляет, что на основании такого-то сенатского решения дела подобного рода не могут разрешаться свидетельскими показаниями, но лишь документальными данными.

Судья оторопел, а Кушнир подскочил на месте как ужаленный. Вся их сложная затея со скандалом обещает рухнуть…

— О каком решении вы говорите?

Кусиков указывает его судье. Справка в книге сенатских решений… Да, Кусиков прав.

Судья объявляет, что свидетели допущены не будут к показаниям.

Недоумевающая орда свидетелей со стороны истца выходит вся сразу из свидетельской комнаты.

— Что произошло? — волнуется Белинский.

Кушнир ему объясняет.

— Это надо проверить! — гудит Белинский.

После непродолжительного рассмотрения документов судья Павлову в иске отказывает.

Кушнир заявляет о переносе дела в окружной суд и требует приложения к делу копии «договора между канцелярией наместника и мною об условиях издания мною газеты».

Кусиков возражает:

— Я утверждаю, что такого договора вообще не существует. Но если бы он и существовал, то это касалось бы только канцелярии и Стратонова. Павлов же здесь не при чем!

Судья снова отказывает Кушниру, не понимающему, в чем дело. А дело было в том, что договора действительно не было; был же доклад Петерсона наместнику об условиях передачи мне издания, утвержденный наместником.

Рассмотрение дела кончено, но стороны не расходятся. Группа сторонников Павлова совещается под главенством Белинского. Они приходят к решению, которое через Сосновского мне сейчас же сообщается. Решено завтра во всех газетах по поводу этого процесса напечатать обо мне такие вещи, чтобы я оказался вынужденным привлечь редакторов к судебной ответственности, а тогда они, свидетели, выскажут по моему адресу на суде то, что им не удалось высказать сегодня.

— Передайте им, — говорю Сосновскому, — от меня, что, если такие заметки появятся, я не стану с редакторами судиться, а каждого по очереди вытяну на дуэль.

Не сомневаясь, что завтра пакости обо мне напечатаны будут, стал готовиться. Переговорил по телефону с капитаном К. Л. Балбашевским, намекнув ему, в чем завтра, по всей вероятности, понадобятся его услуги. Он согласился. Вторым секундантом решил просить быть моего генерала С. С. Данилова, но пока не тревожил старика. На весьма вероятный печальный для меня исход стал приводить свои дела в надлежащий порядок.

Утром пересмотрел все тифлисские газеты. Заметки были сдержанно враждебными, но оскорбительного ничего не было. Однако, как формулировал один мой друг, получилось такое впечатление, что большой человек безнаказанно съел маленького.

Павлов и Кушнир перенесли это дело последовательно в окружной суд, а затем — в судебную палату. Везде дело они проиграли, но это уже произошло после моего выезда из Тифлиса.

Дела типографии

Дела типографии я застал, по возвращении из Петербурга, в малоблагоприятном состоянии. Авдеев опустил руки, ничего не делал и, как потом выяснилось, — совершенно сознательно, чтобы создать неудачу моего начинания.

Стал составлять, при его посредстве, годовой отчет.

Так как уход мой со службы из‐за такого ничтожного повода, как то было в действительности, продолжал вызывать в Тифлисе и на Кавказе недоумение, то надумали искусственно создать мою вину. Для этого была назначена ревизия над моими операциями по типографии, начавшая свою работу еще в мое отсутствие. Однако при этом были нарушены элементы служебной этики: ревизовать меня, старшего по службе, были назначены младшие — делопроизводители канцелярии, то есть фактически мои же подчиненные: Н. Н. Агуров, домогавшийся моего места и в мое отсутствие меня и заменявший, затем П. М. Домерщиков, делопроизводитель отделения общих дел, очень обиженный тем, что из его власти были, благодаря мне, изъяты типография и газета, и М. В. Барро, заведовавший счетным отделением канцелярии, маленький человек, боявшийся только за свою службу.

Назначение ревизионной комиссии удивляло своей несвоевременностью. Она могла бы быть уместна для обревизования моего отчета. Но отчета я еще не подавал, и могло ведь быть, что отчет этот настолько не вызывал бы сомнений, что и ревизовать его бы не потребовалось. Комиссия же начала его ревизовать еще до его представления. Но, как? Оказалось, что Авдеев, работавший вместе со мной по составлению отчета, скрадывал мои черновики и передавал их со своими пояснениями в комиссию.

Зайдя как-то в кабинет Агурова, председательствовавшего в комиссии, я увидел у него на столе не представленный еще мною черновик отчета.

— Как же это так, Николай Николаевич, вы, заместитель вице-директора, и прибегаете к таким приемам?

Он потупил голову и молчал, сконфуженно улыбаясь.

Позже, когда я уже был вне Тифлиса, мне писали о сделанном кому-то Авдеевым заявлении:

— Я мог бы очень помочь Стратонову, открыв ему на кое-что глаза. Но за это мне пришлось бы пострадать на службе.

Думаю, что главной причиной предательства Авдеева, ничего, кроме добра, от меня не видевшего, была боязнь пострадать по службе, после моего ухода, в качестве всем известного моего ставленника. Он и поспешил забежать к моим противникам с доносами на недостаточные заработки типографии, в которых он один и был виноват.

Наконец, я представил отчет по типографии, снабдив его всеми документами. Я исходил из того, что, раз наместник не принял главного из моих условий, при которых я рассчитывал довести ежегодную доходность типографии до 20 000 руб., именно — об обязательности для подчиненных наместнику учреждений печатать свои заказы в нашей типографии, то отпадает и мое обещание о доведении дохода до указанной выше цифры. Тем не менее я считал, что эта цифра все же достигнута при следующих соображениях. Я развил деятельность состоявшей при типографии словолитни. Отливаемые ею шрифты я частью продавал на сторону, зачисляя продажную сумму в доход типографии, частью же передавал в типографию. Я мог бы все отлитые шрифты продать на сторону, и тогда доходность типографии далеко превысила бы обещанную сумму, но в этом случае и типографии пришлось бы по продажной цене покупать для себя новые шрифты. Поэтому я продал часть заготовленных шрифтов своей же типографии по прейскурантной цене.

Комиссия же это оспаривала, находя, что переданные в типографию шрифты следует считать по фактической себестоимости, но не по продажной цене, а поэтому на эту сумму оспаривала мой отчет и высказывала, что на сумму около 18 000 рублей типография не заработала против моего обещания.

Пока эта спорная точка зрения выяснялась, несомненно, из среды комиссии, был пущен слух о якобы произведенной мною растрате типографских сумм, и, как все дурное, этот слух был подхвачен и распространился не только по Тифлису и Кавказу, но, как потом выяснилось, и дальше. Мне же об этом никто не решался сказать, и я о нем узнал, только покинув Тифлис.

Попытка отставки

Вопрос о моем переводе затянулся, а положение мое в Тифлисе было тягостно. К тому же мне очень не хотелось идти в банк на должность контролера. Я надумал выходить в отставку. Об этом я думал еще и раньше и, побывав в Петербурге в Департаменте Государственного казначейства, получил обещание, что мне будет назначена пенсия в 2000 рублей в год.

Я подал прошение об отставке. Ватаци сейчас же положил резолюцию: «Дать ход», а вслед за тем в канцелярию принесли записку Воронцова-Дашкова, очевидно — на основании доклада Ватаци, чтобы мне испрашивать пенсию 100 рублей в месяц.

Это меня крайне возмутило, как доказательство беззастенчивой кампании против меня. Это противоречило установленному порядку, который я хорошо знал, так как пенсионное отделение канцелярии было подчинено мне. У нас сперва проходились все формальности с медицинским освидетельствованием, а после того заготовлялась бумага в Петербург, на которой наместник проставлял цифру просимой пенсии на основании карандашного указания канцелярии. В моем деле этот порядок был изменен. Кроме того, никогда не испрашивалось таких ничтожных пенсий, ибо Министерство финансов всегда урезывало просимое.

За меня заступился посторонний — генерал Н. П. Шатилов, и, по его просьбе, Воронцов-Дашков прислал новую записку: просить мне 2000 руб., как было обещано в Петербурге.

Однако неудачи все еще продолжали меня преследовать. За некоторое время перед этим произошли трения между нашим ведомством и военно-медицинским инспектором. Последний стал сводить счеты на невинных: стали находить недостаточно расстроившими свое здоровье тех из служащих военно-народного управления, кто хотел выходить в отставку и подлежал освидетельствованию в комиссии военных врачей, подчиненных обиженному военно-медицинскому инспектору. Меня об этом предупреждали, но я все-таки пошел на освидетельствование, не вполне доверяя, чтобы на этом сводились счеты.

Вышло — наоборот: вице-директор был слишком видной фигурой, чтобы устоять от соблазна. Военно-медицинский инспектор В. В. Шухов[678] дал заключение, что мое здоровье не настолько плохо, чтобы предоставить мне усиленную пенсию…

После этого даже у моих недоброжелателей не хватило духу дать ход моему заявлению об отставке и выбросить меня без средств; прошение затонуло в делах канцелярии.

Обращение к Коковцову

Был уже февраль 1912-го, время шло, я томился неопределенностью и отсутствием дела. Стал писать учебник космографии, потом вышедший и выдержавший до большевицкой ломки пять изданий[679]. Но это не было выходом.

Обратился через Никольского к Воронцову-Дашкову с просьбой протелеграфировать графу Коковцову о назначении меня, согласно обещанию, чиновником особых поручений пятого класса при Министерстве финансов без содержания.

Должно быть, престарелому, но безвольному графу подсознание указывало, что против меня ведется гнусная травля, и это коробило его совесть. Он в таких тонах сделал распоряжение об удовлетворении моего желания, что и Н. В. Никольский, и канцелярия засуетились.

Через несколько дней пришла ответная телеграмма от Коковцова, подтверждающая его обещание о моем назначении в ближайшем времени.

Все это временно улучшило мои фонды.

Стал я собираться в Петербург. Но Ватаци воспротивился:

— Это невозможно! Как же вы уедете, когда производится ревизия типографского отчета. Нельзя, должны выждать!

Это была последняя гадость, которую старался мне сделать Ватаци. Я обратился к недавно возвратившемуся в Тифлис Петерсону. Он стал на мою сторону:

— Я нахожу совершенно безнравственным вас задерживать здесь. Это ведь мешает вам где-либо устроиться!

Никольский поддакивал:

— Мы ведь вас все равно везде достанем.

Наместник также стал на мою сторону, и Ватаци пришлось уступить.

Распростившись с теми, кого я считал более порядочными людьми, я выехал тогда из Тифлиса. Судьба мне не благоприятствовала: вместе со мной выехал в Дагестан и Казаналипов, не скрывавший при частых встречах в поезде торжествующее выражение лица.

Начет

Месяца через полтора, когда я уже был назначен чиновником особых поручений Министерства финансов, но еще был в Петербурге, получаю от канцелярии наместника, за подписью Петерсона, запрос по поводу заключений ревизионной комиссии. Последняя, исходя все из того же спорного пункта о способе оценки отлитого нашей типографией шрифта, делает на меня начет в 18 с чем-то тысяч рублей и мотивирует эту меру ссылкой на авторитет «ученого бухгалтера» Сиверса[680], который-де таким способом рекомендует в своих книгах исчислять стоимость поступающих изделий своей выделки. Других оснований, как равно и точных данных, на коих основана цифра начета, приведено не было.

Этот начет меня крайне возмутил, и свой ответ я написал несколько резко, что было естественно. Помимо этого, ответ свой Петерсону я напечатал в типографии в нескольких десятках экземплярах и послал его не только в канцелярию наместника, но еще и ряду других лиц в Тифлисе, начиная с графа Воронцова-Дашкова.

В ответе я указывал, что с формальной стороны начет неправилен, ибо я не мог бы гарантировать определенного дохода, если мои условия не были полностью приняты. За руководство же типографией я взялся лишь после того, как Петерсон, со ссылкой на наместника, мне заявил, что никто же меня «не станет душить», если, при неприятии моих условий, типография не доработает намечавшейся суммы.

По поводу же главного основания для начета — взгляда на этот предмет ученого бухгалтера Сиверса, я высказал, что никто не может взгляды Сиверса истолковать лучше, чем сам Сиверс, почему я передал все дело на его заключение. В своем же письменном заключении, которое я в нотариальной копии посылал в канцелярию, Сиверс определенно признал правильным мой способ исчисления стоимости шрифта и неправильным способ исчисления ревизионной комиссии.

Более того, я передал этот же вопрос на заключение известного российского авторитета по бухгалтерии и директора популярных бухгалтерских курсов в Петербурге М. В. Побединского. Этот последний дал письменное заключение, вполне совпадающее с заключением Сиверса, и его письмо я также послал в канцелярию.

Опровергнув так основания, на которых был построен начет, я написал, что все это явилось следствием нарушения элементов служебной этики, выразившегося в поручении подчиненным ревизовать своего начальника. Вторым же следствием этого нарушения явилось возникновение клеветы о будто бы произведенной мною растрате типографских сумм, попавшей даже и в столичную печать. С газетными клеветниками, писал я, справлюсь я и сам, но я прошу Петерсона сообщить мне, кто занимается распространением клеветы в канцелярии, — для того, чтобы эти лица понесли наказание по суду.

Нечего и говорить, что после этого письма, осветившего в глазах тифлисского общества характер поведенной против меня кампании, Петерсон стал моим окончательным врагом.

В «Биржевых ведомостях»

Ссылка на газетных клеветников имела под собой такое основание:

В Петербурге я навестил бывшего тифлисца Н. А. Блатова, преподавателя коммерческого училища, который в свое время помог мне наладить счетоводство по организации политехникума. Он, между прочим, говорит:

— Видно, что вы расстались с Тифлисом в очень острых отношениях — судя по газетным заметкам.

— Каким заметкам?

— Да — в «Биржевых ведомостях»!

— Что именно?

Он замялся.

— Говорите, пожалуйста, откровенно!

— Будто… у вас недостача сумм оказалась.

— Ради бога, когда и где это было напечатано?

Он дал руководящие указания. Две заметки на эту тему были напечатаны месяца полтора назад[681].

— Спасибо, что сказали. Я об этом и не подозревал.

— А я думал, что вы знаете.

«Биржевые ведомости» были тогда одной из самых распространенных в России газет, если только не самой распространенной.

Иду в редакцию, прошу дать мне пересмотреть газету за истекшие месяцы.

Действительно, нахожу две заметки, через неделю одна после другой. Кавказский корреспондент газеты сообщает, что обнаружилась растрата 18 000 рублей в типографии канцелярии наместника, подотчетных вице-директору Стратонову.

С трудом сдерживая волнение, иду к редактору. Посылаю доложить о себе как о бывшем редакторе газеты «Кавказ». Время неприемное, и редактор Бонди принимает неохотно, с кислой миной.

— Вот почему я вас беспокою! Вы два раза напечатали обо мне заметки, являющиеся чистой клеветой. Какие заметки? Вот они! Вы, как опытный редактор, не хуже меня знаете, какие последствия это повлечет по суду для редактора, то есть лично для вас!

Бонди побледнел, насторожился.

— Но, с другой стороны, в качестве бывшего редактора газеты, я и сам хорошо знаю, как нас подводят корреспонденты. Для меня ясно, что лично меня вы не знаете, о моем существовании вы до сих пор и не подозревали, а потому, конечно, я не могу думать, что с вашей стороны это был личный выпад против меня.

— Конечно, конечно!

— Поэтому раньше, чем обратиться к прокурору, я предоставляю вам возможность покончить дело мирно. Вы должны напечатать опровержение и извинение в том же месте газеты и таким же шрифтом. Для этого даю вам два дня срока.

— А вы… где вы служите?

— Теперь я — чиновник особых поручений Министерства финансов. Вы сами понимаете, — засмеялся я, — что премьер-министр граф Коковцов не взял бы к себе чиновником для особых поручений человека, растратившего казенные деньги!

— Да, да! Конечно…

Бонди вызывает звонком кого-то из старших сотрудников:

— Скажите, наш корреспондент на Кавказе — надежный?

— Вполне и безусловно!

— Это и видно! — рассмеялся я.

Бонди тогда просит:

— Подождите, пожалуйста, только до завтра! Я наведу справки.

— Хорошо, но не позже!

На другой день я пришел к нему в сопровождении племянника[682], служившего в Казани секретарем прокурора палаты.

Его судебная фуражка ужасно смутила Бонди. Он все время на нее косился.

— Итак?

— Да, да, конечно! Мы напечатаем опровержение. Какой текст вам угодно?

Я дал свой текст, предоставив Бонди приписать извинительную часть. На другой день все это было напечатано в «Биржевых ведомостях»[683]. Инцидент был исчерпан, но опровержение было кстати, потому что многие из знавших меня обратили внимание на эти заметки.

Взыскание

Моя отповедь Петерсону по поводу начета оставалась полтора года безо всякого отклика. Ясно было, что обозлившийся и горячий нравом Петерсон стал бы немедленно против меня действовать, если бы мог. Но что-то ему мешало. Вероятно, Воронцов-Дашков, прочитавший мою отповедь, не позволил продолжать преследование. Убежден, что не позволил бы его и заменявший наместника генерал Шатилов. Надо было ждать.

Действительно, на Кавказе произошли перемены. Ватаци был уволен, и на его место попал помощником наместника по гражданской части Петерсон. Вскоре был уволен и Шатилов. Его заменил, в должности помощника наместника по военной части и заместителя наместника, генерал Мышлаевский, на Кавказе человек новый и с кавказскими делами и отношениями совершенно незнакомый, а потому вынужденный смотреть глазами Петерсона.

Осенью 1913 года, когда я уже служил в Твери, получаю переписку из Государственного банка. Заменивший отсутствовавшего Воронцова-Дашкова генерал Мышлаевский пишет министру финансов, что я не доставил обещанного заработка по типографии в 18 000 рублей, каковая сумма ныне уменьшена до 16 000 рублей, посредством задержания принадлежавших мне сумм; на запрос, не пожелаю ли я выплатить эту сумму, я-де ответил только попыткой отделаться сложными объяснениями; ввиду этого наместник налагает на меня, в бесспорном порядке, взыскание в сумме 16 000 рублей и просит министра финансов, если б я отказался уплатить эту сумму сразу, производить с меня установленное законом удержание из жалованья в размере двух его пятых, переводя эти суммы в распоряжение наместника; при этом сообщается, что Тифлисская контрольная палата признала данный начет правильным. Государственный же банк прислал эту переписку для производства с меня взыскания.

Сразу это меня ошеломило, но я решил энергично бороться. Пошел посоветоваться со своим добрым знакомым — управляющим Тверской контрольной палатой Козловым.

— Позвольте, а где же здесь контрольный реестр?

— Как видите, нету!

— Так ведь без контрольного реестра, с точным указанием всего того, что было признано неправильным, Тифлисская контрольная палата не имела права утверждать этого начета. Вы имеете право протестовать и жаловаться.

Потребовал я по телеграфу от Тифлисской контрольной палаты этот реестр, указав, что я имею в виду его обжаловать государственному контролеру. Реестра не прислали, его не было.

Затем я отправил в Государственный банк заявление о том, что признаю сделанный начет совершенно незакономерным, немедленно обжалую его в Сенат и нисколько не сомневаюсь в том, что Сенат его отменит. Поэтому я просил производящиеся с меня вычеты пока оставлять на счетах банка, впредь до окончательного решения Сената, так как, если Сенат решит не в мою пользу, перевод взысканных денег потребует нескольких часов, а если решение будет в мою пользу, то вытребовать обратно деньги потребует несколько лет.

Последняя моя просьба была управлением банка удовлетворена. Канцелярия наместника протестовала, требовала немедленно переводить деньги, но ей отказали.

В Твери я обратился к считавшемуся лучшим присяжным поверенным известному местному общественному деятелю М. И. Шнейдеману. Это был действительно умный и ловкий человек. По счастью, уезжая из Тифлиса, я предусмотрительно захватил с собою — имея в виду производящуюся ревизию — все необходимые документы, на которых основывался мой отчет по типографии, оставив в Тифлисе их засвидетельствованные копии. Теперь наличие этих документов меня спасало.

— Ну и дело! — кряхтел Шнейдеман. — Чего только в нем нет? И типографская техника, и тонкости двойной бухгалтерии, и запутанные административные отношения…

Он составил жалобу в Сенат. Указывал, что закон точно определяет взаимоотношения между начальством и подчиненным, давая начальству право на всякие меры воздействия на подчиненного, в числе коих, однако, денежной ответственности подчиненного за убытки подведомственных учреждений не существует. Если бы, однако, принять и последнюю точку зрения, то Шнейдеман доказывал правильность моего отчета, освобождающего меня от взыскания.

Жалоба моя пошла в первый департамент Сената.

Решение Сената

Было известно — меня об этом с разных сторон предупреждали, — что в Сенате с рассмотрением дел происходит большая волокита. Дела, подобные моему, рассматриваются в течение нескольких лет. Без сомнения, это учитывали и мои тифлисские друзья. Они не были настолько наивны, чтобы ожидать успеха в Сенате, но они предвидели возможность свести со мною счеты посредством затяжки. В течение нескольких лет я был бы не только обречен жить на уменьшенное почти вдвое жалованье, но, что того хуже, — наложенное на меня пятно помешало бы моему служебному движению, единственно в расчете на которое я согласился служить пока что контролером.

Следовательно, надо было ускорять движение дела. По этому поводу я стал время от времени ездить в Петербург — благо от Твери это было недалеко, — чтобы торопить и в Сенате, и в Государственном контроле.

В Сенате, в его первом департаменте, пришлось наблюдать картину достаточной бездеятельности. В его роскошном помещении, против памятника Петру Великому, собирались поздно, сидели на службе мало. Поймать ответственных лиц было делом нелегким; приходилось больше разговаривать с молодежью, с делающими здесь карьеру секретарями.

Посетил я товарища обер-прокурора, под наблюдением которого было мое дело. Он пожимал плечами:

— Что за странное дело!

Побывал я также и у обер-прокурора Добровольского, впоследствии, в качестве ставленника Распутина, ставшего министром юстиции, но под конец расстрелянного большевиками. Крупного роста, видный был он мужчина… Обещал мне по возможности ускорить дело, но обещал формально-любезно, по петербургской бюрократической манере.

В Сенате замечался немного домашний порядок: приходили туда при мне жены, сносились вещи для какой-то благотворительной лотереи… Но там царила изысканная бюрократическая вежливость. Справки давались с большой предупредительностью, так что я мог все время следить за движением дела.

В Государственном контроле, весной 1915 года, мне сообщили приятное известие: государственный контролер отказался поддерживать правильность сделанного на меня начета, о чем и сообщил Сенату. Это, в сущности, предрешало исход дела и парализовало ссылку тифлисцев на утверждение их шага контрольной палатой.

Главная же моя надежда на ускорение дела основывалась на том, что во главе первого департамента Сената стоял сенатор С. Б. Врасский, бывший старший председатель Тифлисской судебной палаты, хорошо знавший моего отца, когда он был членом этой палаты, мою семью, а отчасти и лично меня. Поэтому я и написал Врасскому с просьбой помочь ускорить рассмотрение дела, и моя просьба была им уважена.

Но скорость рассмотрения зависела не только от Петербурга, но и от Тифлиса, куда прежде всего Сенат отправил мою жалобу, со всеми документами, на заключение. Здесь дело и затормозили. Прошли все законные сроки и еще много времени, а дело там застряло. Сенат несколько раз напоминал, пока дело оттуда не вырвали. Характерно, что объяснения и заключения давал «за наместника» Петерсон, вероятно, скрывши все происходящее в недрах канцелярии, не докладывая Воронцову-Дашкову.

Вследствие этого пропало для меня еще около полугода, но все же осенью 1915 года я получил от С. Б. Врасского любезное письмо с извещением, что дело Сенатом рассмотрено, начет, сделанный на меня наместником, отменен, но что, согласно закону, проект сенатского указа отослан в Тифлис наместнику для предъявления последним возможных возражений, на что предоставляется месячный срок.

Поблагодарив С. Б. Врасского, я стал ждать. Но дело опять застряло. Проходит месяц, другой, третий, а указа все нет. Прождав еще две-три недели, я снова еду в Петербург.

В Сенате мне объяснили, что прошло уже более трех месяцев, как дело отослано заместителю наместника А. П. Никольскому, но что с тех пор о деле нет никаких вестей.

Обращаюсь к Никольскому. Он был очень груб, от непосредственной встречи уклонился, но все же по телефону я от него вырвал признание, что все дело задерживается в Тифлисе Петерсоном.

Воронцова-Дашкова на Кавказе более тогда не было. Он был заменен снятым с поста верховного главнокомандующего Великой войны великим князем Николаем Николаевичем. Однако Петерсон пока еще оставался на должности помощника наместника, но, с приездом новых людей, утратил прежнее значение.

Раздраженный повторяющимся умышленным задерживанием, я написал длинную телеграмму великому князю. Указав вкратце сущность дела, привел решение Сената, сослался на законный месячный срок для ответа и указал, что, по объяснению сенатора Никольского, дело задерживается четвертый месяц Петерсоном; поэтому я просил распоряжения наместника дать ход делу, «какой соизволите».

Телеграмма воздействовала. Прошло еще около месяца, и я получил, наконец, сенатский указ.

Сенат разъяснял, в духе жалобы Шнейдемана, каковы именно должны быть взаимоотношения между начальством и подчиненным. За несоблюдением же их в моем деле Сенат отменил распоряжение наместника относительно меня, со всеми вытекающими отсюда последствиями. При таких условиях Сенат воздержался от рассмотрения дела по существу.

Государственный банк немедленно распорядился возвратить мне произведенные до того времени вычеты из содержания, и новый директор канцелярии Костецкий любил при дальнейших встречах подшучивать:

— А какое сбережение мы помогли вам сделать!

Вся эта история на несколько лет задержала все-таки назначение меня управляющим банком.

Тем не менее, все мои дела с Кавказом были теперь закончены.

Комментарии

Воспоминания В. В. Стратонова «По волнам жизни», напечатанные на пишущей машинке, с рукописной правкой автора, на листах большого формата, разделены на три части (I, II, III) и переплетены соответственно в три книги, в начале каждой из которых помещено их подробное оглавление («содержание»). В первой части (1869–1905) — 7 страниц оглавления и 409 страниц текста, всего — 211 листов; во второй части (1905–1914) — 8 страниц оглавления и 433 страницы текста с двумя вклейками (машинописной — на 1 странице, рукописной — на 4 страницах), всего — 227 листов; в третьей части (1914–1922) — 10 страниц оглавления и 590 страниц текста, всего — 302 листа.

До 1945 г. воспоминания В. В. Стратонова хранились в пражском Русском заграничном историческом архиве, вывезенном в СССР, где с 1946 г. они находились в Центральном государственном архиве Октябрьской революции на секретном хранении. В настоящее время один экземпляр воспоминаний входит в состав фонда «Коллекция отдельных документов и мемуаров эмигрантов» Государственного архива Российской Федерации (Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 667–669), а другой, неполный, без третьей части, был передан женой сына В. В. Стратонова Е. М. Стратоновой (урожд. Здройковской) в 2005 г. в архивное собрание Дома русского зарубежья им. А. И. Солженицына (Ф. 74 (В. В. Стратонова). Оп. 1. Д. 1–2).

При публикации пунктуация и орфография были приближены к современным нормам, с сохранением некоторых особенностей авторского написания (сертук, шлюбка и т. п.). Кроме того, без оговорок раскрыты сокращенные написания имен и отчеств, а также сокращение «ген.» (генерал).

Иллюстрации

В. В. Стратонов. Ташкент. 1895 г. Фото С. Ф. Николяи

Родители В. В. Стратонова Виктор Исаевич и Ольга Акимовна Стратоновы. Одесса. 1860-е гг.

Дядя В. В. Стратонова Николай Исаевич Стратонов с женой Лидией Ивановной. Одесса. 1889 г. Фото Б. Ф. Готлиба

Здание городской управы и Красная улица в Екатеринодаре. Открытка начала XX в.

Александро-Невский войсковой собор и здание реального училища в Екатеринодаре. Открытка начала XX в.

Вокзал в Екатеринодаре. Открытка начала XX в.

Берег реки Кубань в Екатеринодаре. Открытка начала XX в.

Здание Новороссийского университета в Одессе. Открытка начала XX в.

Здание Пулковской обсерватории

Вертикальный круг в Пулковской обсерватории

Горизонтальный круг в Пулковской обсерватории

Улица старой части Ташкента. Открытка начала XX в.

Здание Общественного собрания в Ташкенте. Открытка начала XX в.

Дворец великого князя Николая Константиновича в Ташкенте. Открытка начала XX в.

Дочери В. В. Стратонова Тамара (слева) и Людмила. Одесса. 1903 г. Фото Я. Тираспольского

Дворцовая улица в Тифлисе. Открытка начала XX в.

Дворец наместника в Тифлисе и Головинский проспект. Открытка начала XX в.

Артистический клуб в Тифлисе. Открытка начала XX в.

Здания гостиниц «Лондон» и «Гранд-отель» в Тифлисе и вид на гору Св. Давида. Открытка начала XX в.

И. И. Воронцов-Дашков

Обложка книги В. В. Стратонова «Солнце» (Тифлис, 1910)

Титульный лист составленной В. В. Стратоновым книги «Кавказский календарь на 1909 г.» (Тифлис, 1908)

На веранде дачи в Мысхако. В первом ряду (справа налево): брат М. Н. Стратоновой Погосский (стоит), супруги Николай Исаевич и Лидия Ивановна Стратоновы, Тамара (?), жена В. В. Стратонова Мария Николаевна и его сын Олег (сидит на перилах веранды). 1910 г.

Олег Стратонов. Тверь, 1915 г. Фото И. А. Тачалова

Людмила Стратонова. 1915 г.

Список иллюстраций

В. В. Стратонов. Ташкент. 1895 г. Фото С. Ф. Николяи (Дом русского зарубежья им. А. И. Солженицына (далее — ДРЗ). Ф. 74. Оп. 1. Прил. 3. КП 1636).

Родители В. В. Стратонова Виктор Исаевич и Ольга Акимовна Стратоновы. Одесса. 1860‐е гг. (ДРЗ. Ф. 74. Оп. 1. Прил. 3. КП 1670).

Дядя В. В. Стратонова Николай Исаевич Стратонов с женой Лидией Ивановной. Одесса. 1889 г. Фото Б. Ф. Готлиба (ДРЗ. Ф. 74. Оп. 1. Прил. 3. КП 1637).

Здание городской управы и Красная улица в Екатеринодаре. Открытка начала XX в.

Александро-Невский войсковой собор и здание реального училища в Екатеринодаре. Открытка начала XX в.

Вокзал в Екатеринодаре. Открытка начала XX в.

Берег реки Кубань в Екатеринодаре. Открытка начала XX в.

Здание Новороссийского университета в Одессе. Открытка начала XX в.

Здание Пулковской обсерватории.

Вертикальный круг в Пулковской обсерватории.

Горизонтальный круг в Пулковской обсерватории.

Улица старой части Ташкента. Открытка начала XX в.

Здание Общественного собрания в Ташкенте. Открытка начала XX в.

Дворец великого князя в Ташкенте. Открытка начала XX в.

Дочери В. В. Стратонова Тамара (слева) и Людмила. Одесса. 1903 г. Фото Я. Тираспольского. (ДРЗ. Ф. 74. Оп. 1. Прил. 3. КП 1641).

Дворцовая улица в Тифлисе. Открытка начала XX в.

Дворец наместника в Тифлисе и Головинский проспект. Открытка начала XX в.

Артистический клуб в Тифлисе. Открытка начала XX в.

Здания гостиниц «Лондон» и «Гранд-отель» в Тифлисе и вид на гору Св. Давида. Открытка начала XX в.

И. И. Воронцов-Дашков.

Обложка книги В. В. Стратонова «Солнце» (Тифлис, 1910).

Титульный лист составленной В. В. Стратоновым книги «Кавказский календарь на 1909 г.» (Тифлис, 1908).

На веранде дачи в Мысхако. 1910 г. (ДРЗ. Ф. 74. Оп. 1. Прил. 3. КП 1638).

Олег Стратонов. Тверь, 1915 г. Фото И. А. Тачалова (ДРЗ. Ф. 74. Оп. 1. Прил. 3. КП 1642).

Людмила Стратонова. 1915 г. (ДРЗ. Ф. 74. Оп. 1. Прил. 3. КП 1645).

Над книгой работали

Дизайнер Е. Поликашин

Редактор А. И. Рейтблат

Корректор О. Л. Семченко

Верстка Д. Макаровский

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229-91-03

e-mail: real@nlo.magazine.ru

сайт: nlobooks.ru

Присоединяйтесь к нам в социальных сетях:

facebook.com/nlobooks

vk.com/nlobooks

twitter.com/idnlo

Новое литературное обозрение

Примечания

1

Иванов К. В. Редактор газеты «Кавказ» В. В. Стратонов (1910–1911 гг.) // Книжное дело на Северном Кавказе: история и современность: сб. статей. Краснодар, 2005. Вып. 3. С. 95.

2

Первая заметка о Стратонове в постсоветский период была опубликована (вместе с фрагментом его воспоминаний о забастовке профессоров Московского университета) В. А. Бронштэном: Бронштэн В. А. Всеволод Викторович Стратонов: биографическая справка // На рубежах познания вселенной: историко-астрономические исследования. М., 1992. Вып. 23. С. 403–410.

3

См., например: Бочарова З. С. В. В. Стратонов — астрофизик, финансист, управленец, декан Московского университета (по воспоминаниям ученого) // Экономика и управление: проблемы, решения. 2017. Т. 3. № 5. С. 153–158; Иванов К. В. Проект главной российской астрофизической обсерватории — грандиозная авантюра или рутина дисциплинарного строительства? // Вопросы истории естествознания и техники. 2015. № 1. С. 87–123.

4

См., например: Тимонин Е. И. Вклад русских ученых-эмигрантов в развитие естественных наук // Пространство культуры: исторические, философские, социально-антропологические аспекты. Омск, 2008. С. 143–144; Гусляров Е. Пассажиры Философского парохода: Всеволод Стратонов (1869–1938) // Родина. 2017. № 9. С. 30–31.

5

См., например: Афанасова Т. М. Взгляд из зарубежья на судьбы профессуры и студенчества Московского университета после революции 1917 г. (по воспоминаниям астрофизика В. В. Стратонова) // Материалы XLV научно-творческой конференции студентов СГИК «Культура и молодежь: искусство соучастия». Самара, 2017. С. 7–10; Иванов К. В. Новая политика образования в 1917–1922 годах. Реформа высшей школы // Расписание перемен: очерки истории образовательной и научной политики в Российской империи — СССР (конец 1880‐х — 1930‐е годы). М., 2012. С. 359–379.

6

URL: http://letopis.msu.ru/peoples/1034.

7

См. наши публикации: В Румянцевском музее // История библиотек: исследования, материалы, документы. СПб., 1996. Вып. 7. С. 240–254; Газета «Кавказ» // Книжное дело на Северном Кавказе: история и современность. Краснодар, 2005. С. 97–133; Астрономический мирок // Историко-астрономические исследования. М., 2007. Вып. 32. С. 252–321; а также: Гимназические годы. Кубанская войсковая гимназия / Публ. З. С. Бочаровой, Т. В. Котюковой // Голос минувшего (Краснодар). 2017. № 1. С. 117–143; Туркестан / Публ. Т. В. Котюковой // Восток Свыше (Ташкент). 2016. № 4 — 2018. № 1.

8

Иванов К. В., Чумаченко В. К. «Белая церковь утопает в акациях…» (О воспоминаниях Ольги и Всеволода Стратоновых) // Родная Кубань. 2005. № 4. С. 37.

9

Телескоп с камерой для фотографирования небесных объектов.

10

Цит. по: Soojung-Kim Pang A. «Stars Should Henceforth Register Themselves»: Astrophotography at the Early Lick Observatory // British Journal for the History of Science. 1997. Vol. 30. P. 177.

11

Stratonoff W. Études sur la structure de l’Univers. Première partie. Tachkent, 1900; Idem. Études sur la structure de l’Univers. Deuxieme partie. Tachkent: Impremerie de l’Etat-Major du Turkestan, 1901.

12

Stratonoff W. Sur le mouvement des facules solaires // Записки Академии наук по физико-математическому отделению. 1897. Т. 5. № 11.

13

Стратонов В. В. Космография: учеб. пособие для сред. учеб. заведений. М., 1914; Stratonov V. V. Astronomie. Praha, 1928.

14

Стратонов В. В. Солнце: астрономическая популярная монография. Тифлис, 1910.

15

Профессор астрономии Петербургского университета С. П. Глазенап полагал, что «по роскоши издания и по изяществу рисунков я ничего подобного не видел ни в заграничной, ни в русской специальной литературе», а профессор физики того же университета О. Д. Хвольсон по поводу той же книги писал: «Указанные нами мелкие недочеты не могут существенно умалить выдающихся качеств этого замечательного издания, которым мы можем гордиться и которому мы желаем самого широкого распространения» (цит. по рекламному приложению в кн.: Стратонов В. В. Космография…).

16

Стратонов опубликовал еще две популярные книги по астрономии — «Здание мира» (1918) и «Звезды» (1919), выдержанные в том же стиле, но значительно уступающие «Солнцу» по красочности оформления.

17

Stratonov V. V. Astronomie.

18

Это свидетельство было получено мной в личной беседе с директором Пражской обсерватории Мартином Шольцем осенью 1997 г.

19

См.: Гедеонов Д. Д. Астрономические определения пунктов в Закаспийской области, северо-западном Афганистане и Бухарском ханстве, произведенные в 1885–1886 гг. // Записки Военно-топографического отдела. СПб., 1886. Ч. XLI. С. 1.

20

Составители юбилейного издания, посвященного 50-летию основания Корпуса топографов, писали, опираясь на собственный опыт: «…будучи в одно и то же время и солдатом, при тогдашних понятиях о дисциплине и отношениях офицеров к нижним чинам, и человеком, получившим некоторое образование и имеющим некоторые надежды в будущем, они (топографы солдатского и унтер-офицерского звания. — К. И.) не могли не падать духом, не делаться равнодушными к своей службе и положению. Необходимо было обладать очень твердой волей и энергией, чтобы в таком положении не предаться порокам и разврату и остаться на той нравственной высоте, которая требовалась от топографа для производства в офицеры» (Исторический очерк деятельности Корпуса военных топографов, 1822–1872. СПб., 1872. С. 96).

21

См.: Артемьев Д. Н. [Письмо о постройке обсерватории] // ГАРФ. Ф. А-2307. Оп. 2. Ед. хр. 274. Л. 2–2 об.

22

См.: Там же. Л. 4–22.

23

Стратонов В. В. Главная Российская астрофизическая обсерватория // Труды Главной Российской астрофизической обсерватории. М., 1922. Т. 1. С. 1–2.

24

Ощутимую действенность регламента можно почувствовать, например, в том, что специалисты Пулковской обсерватории, получившие письмо Артемьева как на общий адрес обсерватории, так и индивидуально ведущим астрономам, ответили по такой же схеме: составили отзыв от лица коллективного совещания, а затем отправили каждый свой ответ.

25

См.: Стратонов В. В. Главная Российская астрофизическая обсерватория… С. 13.

26

См. об этом: Новиков М. М. От Москвы до Нью-Йорка. Моя жизнь в науке и политике. Нью-Йорк, 1952. С. 274–276.

27

Главное управление профессионального образования было учреждено в составе НКП в начале 1921 г. для руководства подготовкой кадров для всех отраслей народного хозяйства.

28

Положение о научных работниках Высших учебных заведений // Собрание узаконений и распоряжений рабочего и крестьянского правительства. М., 1921. № 80. Ст. 695.

29

Луначарский писал Ленину 12 апреля 1921 г.: «Мне хочется, чтобы мысль моя была понятна: или дайте директиву на сговор [с профессурой], и тогда я возьму дело в свои руки и доведу его до конца, хотя придется пережить несколько конфликтов с очень зарвавшимися комячейками, или дайте директиву в духе строгости, тогда я предоставлю действовать тт. Покровскому и Преображенскому, только изредка давая те или иные частные указания» (РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Ед. хр. 1173).

30

Постановление Политбюро ЦК РКП(б) от 14 апреля 1921 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Ед. хр. 150.

31

Директивы Наркомпросу по реорганизации управления Высшими учебными заведениями (Приложение к Протоколу № 24 заседания Политбюро ЦК РКП(б) от 10 мая 1921 г.) // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Ед. хр. 161. Л. 6–7.

32

Постановление Политбюро ЦК РКП(б) по вопросу «Об антисоветских группировках среди интеллигенции». Протокол № 10 заседания Политбюро ЦК РКП(б) от 8 июня 1922 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Ед. хр. 296. Пункт 8 с приложением «Предложения тов. Уншлихта»; Постановление Политбюро ЦК РКП(б) по вопросу «Проект правил о студенческих обществах и собраниях». Протокол № 11 заседания Политбюро ЦК РКП(б) от 12 июня 1922 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Ед. хр. 297. Пункт 9.

33

Постановление Политбюро ЦК РКП(б) по вопросу «Об антисоветских группировках среди интеллигенции».

34

В Москве планировалось арестовать 67 человек (поименный список недоступен). Известно, что под домашний арест было помещено 12 человек, арестовано для содержания в тюрьме 16 человек, избежали ареста из‐за подтвержденного отсутствия в городе 16 человек, остальные не были найдены в ночь операции. 21 человек из 28 подвергшихся аресту, были вскоре освобождены для выезда за свой счет (см.: Уншлихт И. С. Служебная записка В. И. Ленину от 18 августа 1922 г. // РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Ед. хр. 2603. Л. 1–2; Выписка из Рапорта о состоянии операции по высылке антисоветской интеллигенции на 26 августа 1922 г. // Там же. Л. 3–18). См. также: Высылка вместо расстрела: депортация интеллигенции в документах ВЧК — ГПУ, 1921–1923. М., 2005. С. 103.

35

См.: Уншлихт И. С. Служебная записка В. И. Ленину от 18 августа 1922 г.; Выписка из Рапорта о состоянии операции по высылке антисоветской интеллигенции на 26 августа 1922 г.

36

Выписка из протокола № 26 Заседания научно-технической секции Государственного ученого совета от 12 сентября 1922 г. // ГАРФ. Ф. А-2307. Оп. 2. Ед. хр. 274. Л. 142.

37

С 1920 г. название города — Краснодар.

38

Черноморское казачье войско, созданное в 1787 г. между Южным Бугом и Днестром, частично было переселено в 1792 г. на Кубань, где заняло Кубанскую пограничную линию по правому берегу реки от ее устья до р. Лаба.

39

Ср. дневниковую запись В. В. Стратонова от 9 января 1889 г. о его детстве: «Как говорят и как гласит метрическое свидетельство, я родился в Одессе 5 апреля 1869 года. Отец мой в то время был там директором Ришельевской гимназии. В то время он уже пользовался всеобщей любовью и уважением, память о которых сохранилась до сих пор в Одессе, в чем мне неоднократно приходилось убеждаться. По общему, почти, голосу, это — замечательная личность (свой голос как сына я устраняю). „Восприемниками моими от купели“, выражаясь официальным языком, были гг. [Николай Иванович] Ленц и [Константин Андреевич] Пятницкий, в то время, если не ошибаюсь, — инспектор и учитель той же гимназии, а ныне — и бывший, до последнего года, директор Одесской гимназии, а второй — и теперь директор Ришельевской гимназии. Обоих, но особенно последнего, молва сильно не хвалит; о Пятницком, который, говорят, сам напросился в мои крестные, рассказывают, что он и взяточник, и чуть ли не доносчик etc., etc. Жизнь моя в Одессе длилась до 2-летнего возраста. Осенью 1870 года у отца вышла с попечителем [Одесского учебного округа] история, вследствие которой отец отказался служить и вышел в отставку; об этой истории я поговорю как-нибудь после: она этого заслуживает. После хлопот, связанных с поездкой в Петербург, отец получил место члена суда в Екатеринодаре, куда мы и переехали в апреле [18]71 года. Всего этого времени я, конечно, не помню.

Говорят, что я был в детстве вообще тихим ребенком. Сознавать себя я уже начинаю приблизительно с трехлетнего возраста. Первые воспоминания, в которых я убежден, [что они] принадлежат мне, относятся к какой-то географической карте, висевшей на шкафу с книгами. Помню, как я был поражен, что на карте города представляются в виде точек. Воспоминания вообще очень смутны приблизительно до пятилетнего возраста. Как бы в беспорядке передо мною проносятся картинки: разбитый старшим братом глобус, в то время, как он показывал мне, что здесь — Америка (таким образом, я подавал надежды стать географом), затем тот же глобус, искусно склеенный дядей Колей [Николаем Исаевичем Стратоновым]; газета „Голос“ и книжка с картинками и фигурами, по которым я самоучкой выучился грамоте; церковная ограда Екатерининской церкви, где мы играли детьми; смутно вспоминаются члены нашей семьи. Должно быть, к ближайшему времени относятся воспоминания о моих капризах: напр., однажды при плаче [нрзб] я пошел во двор и выпачкался песком. Вспоминаются смутно два пожара: первый — в двух кварталах от нас в какой-то праздничный день и второй, устроенный моим старшим братом, сестрой и, если не ошибаюсь, Иваном Николичем, в нашем саду. Построили себе домик из палочек и сена и подожгли его; конечно, скоро потушили, но условились не рассказывать об этой игрушке старшим, однако в тот же вечер я донес по начальству, за что на меня долго косились наши любители сильных ощущений.

К этому же времени относится данное мне кем-то из знакомых прозвище „философ“, удержавшееся отчасти за мной почти до окончания курса в гимназии. В 6–7 лет у меня уже идут довольно правильные занятия науками: изучаю чистописание, чтение. Занятия идут, насколько помню, с матерью. Характер мой становится довольно капризным. Требуются исправительные шлепки и стояния по углам. Лет семи я начинаю вести дневник, состоящий из перечислений часов вставания и укладывания спать, воспоминаний о таких событиях, как приготовление варенья, прогулки и приходы гостей, часы обеда с воспоминаниями иногда о кушаниях, характеристикой некоторых гостей, и все в этом роде. С большими перерывами дневник этот я вел, кажется, до 11-летнего возраста, но потом его уничтожил. Начал его вести по советам отца. Между тем мои познания обогащаются. Читаю довольно свободно книжки детского содержания, начинаю изучать французский язык, получаю кое-какие сведения и по географии и закону Божьему. Иногда даже размышляю. Во время войны 1877–[187]8 года живо интересуюсь злобами дня, зачитываюсь телеграммами о военных действиях и слежу по карте за успехами русского оружия. Большой восторг возбуждают во мне известия о взятии Плевны и Софии. В каждой телеграмме обращаю внимание на число убитых русских и турок. С этого времени начинается и период занятий с гувернантками и со старшей сестрой Еленой» (Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки (далее — НИОР РГБ). Ф. 218. Карт. 1068. Ед. хр. 3. Л. 142–144).

40

Ср. с воспоминаниями матери В. В. Стратонова: «Наш дом состоял из шести маленьких комнат с выбеленными стенами, крашеными полами и камышевой крышей. Железных крыш в Екатеринодаре было чрезвычайно мало. Дом стоял в большом дворе, походившем на рощу благодаря множеству фруктовых и других деревьев. Против нас, на площади, находилась Екатериненская церковь. Она была деревянная и очень старая. За церковью виднелась неширокая полоса векового леса, доходившая до реки, или вернее пруда, — Карасуна» (С[тратоно]ва О. А. Г. Екатеринодар — 40 лет назад // Кавказ (Тифлис). 1911. № 92. 26 апр.).

41

Неточность, в 1871 г. здание окружного суда, в котором предстояло служить отцу В. В. Стратонова, было уже построено, см.: «Вдали, на правой стороне площади, виднелось низкое, длинное, безобразное здание, где помещался открытый в начале текущего года окружной суд. Этот небрежно слаженный дом принадлежал подрядчику-еврею, строившему новый войсковой собор. Помещение суда было тесное, холодное и очень неудобное. Рядом подобный же дом занимало областное правление. Дома эти были единственными в городе, сколько-нибудь по величине пригодными для помещения учреждений. Несмотря на постоянное увеличение состава служащих, на тесноту и всякие неудобства, суд продолжал помещаться в том же доме в течение двадцати с лишним лет» (Там же).

42

Имеется в виду шестиглавый войсковой Воскресенский собор.

43

В оперетте французского композитора Жака Оффенбаха «Орфей в аду» (либретто Г. Кремье), впервые исполненной в Париже в 1858 г., а в России — в 1865 г. (в переводе-переделке В. А. Крылова; изд. — СПб., 1866), каждый куплет Стикса (в прошлом — короля Беотии, поступившего после смерти в лакеи к Плутону), переименованного переводчиком в Ваньку-Стикса, начинался словами: «Когда я был аркадским принцем».

44

Имеется в виду войсковое собрание Кубанского казачьего войска.

45

Неточность: припев к «Песне цыгана» («Я — цыган-удалец, удалец, молодец…») из «шутки-водевиля», на музыку В. Самойлова, «Цыганский табор», впервые исполненной в 1851 г., звучит так: «Эх-ма, поди прочь, поди прочь — берегись, / Скинь-ка шапку, скинь-ка шапку, да пониже поклонись!»

46

Слова из народной песни «На горе-то калина»: «Ну что ж, кому дело, гуляли! Да, / Ну кому какое дело, гуляли».

47

Арматура (от лат. armatura — вооружение) — художественные композиции из различного рода оружия, воинских доспехов и знамен, которыми украшались здания и арки.

48

Ср.: «Самое яркое воспоминание о Екатеринодаре оставила по себе его удивительная, невообразимая грязь. Она не просыхала, начиная с осени, вплоть до самой весны. Иногда она появлялась и летом. С первых дней октября дожди лили, почти не переставая, по целым неделям, а если и прерывались на день, на два, то лишь для того, чтобы возобновиться с новой силой. Немощеные улицы превращались в реки густой, вязкой грязи. В некоторых местах были устроены досчатые переходы через улицы, но они были покаты, скользки и с них часто сваливались в грязь. На деревянных узких тротуарах, проведенных возле канав, было не лучше. Грязь была так глубока, что почти покрывала колеса, ездить и ходить по ней было чрезвычайно трудно. Никакие галоши не помогали делу — нога глубоко увязала в грязи и не хватало сил вытащить ее вместе с галошей. Приходилось обращаться к посторонней помощи — кто-нибудь тянул застрявшую галошу и таким образом помогал вытащить ногу. Чаще же всего нога вынималась без галоши, которая тотчас засасывалась грязью и бесследно исчезала. Мы прибегали к разным способам облегчать себе путь. Брали человека с вязанкой сена, которым он устраивал нам переходы, проходили через чужие дворы, перелезали заборы, чтобы добраться до улицы, где был какой-нибудь тротуар. В заборах всегда можно было найти отверстия и лазы, проделанные для своего удобства бесцеремонными прохожими. Иногда, при безвыходном положении, мужчины на руках переносили дам через грязь. Для избежания неудобств с галошами я выписала высокие, непромокаемые сапоги, но это также представляло некоторое затруднение — необходимо было иметь с собой башмаки, чтобы, приходя куда-нибудь в дом, заменять ими грязные сапоги» (С[тратоно]ва О. А. Указ. соч.).

49

См.: «Возле города лежали обширные болота. Разливавшаяся каждую весну Кубань охватывала большие пространства, которые совсем не просыхали. На них произрастали высокие камыши и роились несметные тучи комаров. Эти-то так называемые плавни были рассадниками господствовавших здесь свирепых лихорадок. <…> Бывали дни, когда почти вся наша семья лежала, страдая этой изнурительной болезнью» (Там же).

50

Наказный (наказной, т. е. по назначению) атаман Кубанского казачьего войска являлся одновременно начальником Кубанской области.

51

В июле 1875 г. вспыхнуло антитурецкое восстание в Герцеговине, а в августе — в Боснии. Генерал-майор М. Г. Черняев весной 1876 г. с группой добровольцев отправился в Сербию и был назначен главнокомандующим. Летом Сербия и Черногория вступили в войну с Турцией, в дальнейшем в составе сербской армии воевало более 5 тыс. русских добровольцев.

52

Русско-турецкая война 1877–1878 гг.

53

Взятие русскими войсками крепости Плевна 28 ноября 1877 г. предрешило исход Русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

54

Александр II был убит 1 марта 1881 г.

55

Имеется в виду В. И. Стратонов.

56

Вспоминая 12 января 1889 г. о своих гувернантках, В. В. Стратонов писал в дневнике: «В период от 1876 [до] [18]80 года у нас, т. е. у меня с [сестрой] Милой, были три гувернантки. Первая оставила симпатичное впечатление. Была она русская, звали ее Юлией Константиновной. Она сразу как-то сумела меня приласкать и привязать к себе. Как она преподавала нам науки, я не помню. Насколько помню, родители были ею довольны, мы, дети, — тоже. Учились мы с нею французскому, кажется — и русскому, закону Божьему. Арифметику я начал раньше проходить с отцом, с которым и прошел ее почти всю. Поэтому, вероятно, я так недурно знал этот предмет все остальное время; хотя и продолжал далее это изучение с [старшей сестрой] Леной, но под руководством отца. Юлия Константиновна пробыла у нас полтора года и от нас прямо вышла замуж за [Степана Кирилловича] Соколова, который и поныне, кажется, учителем или инспектором [Закавказской] учительской семинарии в г. Гори. Таким образом эта гувернантка оставила самые симпатичные воспоминания. Потом она заезжала к нам, лет девять тому назад; что же с нею теперь, я не знаю.

В другом роде была вторая гувернантка, Ольга Дмитриевна Семенова, дочь бывшего директора Ладожской [Кубанской] учительской семинарии, автора известного учебника географии. Вечно надутая, хмурая, постоянно кушающая конфеты, с подвязанной [нрзб] — таковы в моей голове воспоминания о ней. Оказалась она довольно плохо подготовленной, так, что взяла на себя ведение, кажется, только немецкого и русского языков; французским же занималась с нами Лена. Ольга Дмитриевна пробыла довольно недолго, чуть ли не два месяца всего-навсего. Уехав, она скрылась из виду. Потом о ней рассказывали, должно быть, злые языки, что она вышла замуж за актера.

Иной опять тип была третья гувернантка. Звали ее Мария Антоновна Фидлер. Родом она была чешка из Праги. Не особенно далекая, хотя далеко и не глупая, она была вместе с тем добра и ласкова. Мы все, включая сюда и старших, Славу и Лену, ее сильно любили. Лена, в то время — уже почти взрослая девушка, была с нею просто в друзьях. Как истинная патриотка, она вращалась постоянно в кругу местной чешской колонии, куда, вследствие этого, попадали частенько и все мы, дети. Помню, что собирались, главным образом, у учителя гимназии [Вячеслава Ивановича] Ракушана, где постоянно танцевали и пили пиво. Впоследствии эта колония распалась. Ракушана перевели в Кутаис, а все почти девицы — гувернантки и не гувернантки повыходили замуж. Мария Антоновна была довольно образованная девушка, умело вела преподавание нам немецкого языка, учась вместе с нами у Лены русскому. <…>

Кроме немецкого, мы занимались с М. А. музыкой и рисованием, но и тем и другим довольно неудачно. Приходилось в музыке изучать лишь теорию фортепианной игры, ибо для практики были лишь немногие вечера, когда мать, не переносящая этот инструмент, не бывала дома. Понятно, что при таких занятиях толку большого быть не могло и не было. Не больше вышло толку и из занятий рисованием, но это был второстепенный предмет в наших занятиях. Вообще Марья Антоновна оказала большое влияние на мое образование и воспитание, если не качеством, то количеством разнообразных познаний. Все время мы к ней относились в высшей степени дружелюбно. От нас, пробыв в нашей семье два года, она поехала за границу. Оттуда мы, в особенности — я, вели с ней деятельную переписку на немецком языке. Перечитывая ее письма, я с удивлением вспоминаю ту свободу, с которой я их разбирал во времена оны. Через полгода она вернулась в Россию и обвенчалась, почти одновременно с Леной, во Владикавказе с Ракушаном, братом бывшего здесь учителя. С этих пор у нас с нею переписка прекратилась, но в это лето мы с нею встретились. Она приезжала в Новороссийск и была у нас со своими тремя детьми. Мария Антоновна была очень растрогана встречей с нами, но, к нашему стыду, того уж далеко нельзя было сказать о нас, ее питомцах…» (НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1068. Ед. хр. 3. Л. 145–147).

57

Цитируется популярная чешская народная песня, вот ее полный перевод:

На том пражском мосту

розмарин растет,

Никто его не поливает,

он сам растет.

Никто его не поливает,

он сам растет.

Я туда пойду,

полью его,

Он зазеленеет,

я его сорву,

Он зазеленеет,

я его сорву.

58

Неточность: М. А. Фидлер вышла замуж за учителя танцев Владикавказской Ольгинской женской гимназии О. И. Ракушана.

59

Имеется в виду дом № 26 по Трубниковскому переулку в Москве.

60

Линия Владикавказской железной дороги от Тихорецкой до Екатеринодара была закончена постройкой в 1887 г., от Екатеринодара до Новороссийска — в 1888 г.

61

Быки — опоры мостов, возводимые на кессонных основаниях.

62

Так были прозваны небольшие паровозы, которые использовались для работ на подъездных путях или вождения коротких, от одного до нескольких вагонов, поездов местного назначения.

63

Для защиты южных губерний от набегов горцев в 1793 г. по правому берегу Кубани была устроена Черноморская кордонная линия, центром которой стал Екатеринодар; входила в состав Кавказской укрепленной линии, упраздненной в 1860 г.

64

Вышка — высокое бревенчатое сооружение, напоминающее тригонометрический «сигнал». Когда сторожевые казаки замечали приближающихся черкесов, зажигали на вышках костры. Соседние вышки повторяли этот тревожный сигнал. Таким огненным телеграфом угрожаемая станица предупреждалась довольно быстро.

65

«Царская служба» — казачья воинская повинность.

66

Сотенные значки носились на пиках в конных казачьих полках; имели вид кавалерийских флюгеров (флажного изделия с треугольным вырезом с краю), состоявших из двух половин с косицами: верхняя была по цвету войска, нижняя соответствовала номеру сотни.

67

Пернач — род булавы, навершие которой снабжалось металлическими пластинами («перьями»), которых могло быть до двух десятков.

68

См.: «Общество чиновников, съехавшихся в Екатеринодар из разных концов России, было очень маленькое. Состав окружного суда, хотя и небольшой, весь состоял из приезжих; в администрации же, кроме наказного атамана, вице-губернатора и еще двух лиц, все служащие были кубанские казаки. С местным обществом, к сожалению, трудно было сойтись, так как кубанцы, за исключением весьма немногих, смотрели на нас как на нежеланных пришельцев. Многие из видных местных жителей воспитывали своих дочерей в институтах, и между ними встречались очень милые барышни; сыновья же их все поступали на службу в кубанское войско. Старый кубанец, полковник Д[убонос], очень недовольный как новым преобразованием в Кубанской области, так и вторжением в их край чуждых людей, решил никогда больше не выходить из своего дома, что и исполнял неуклонно. У Д[убоноса] была хорошенькая дочь-институтка. Двое приезжих молодых людей, встречаясь с барышней в обществе, пожелали познакомиться с семьею Д[убоноса] и отправились к нему с визитом. „Что вам угодно?“ — встретил их в гостиной сам Д[убонос]. Огорошенные приемом, сконфуженные визитеры поспешили откланяться, решив на будущее время не делать подобных попыток. Были и приятные исключения. Семья генерала Б[абыча] отнеслась к приезжим в высшей степени дружелюбно. В семье были дочери-институтки и сыновья-офицеры. Б[абычи] жили открыто и часто у себя принимали» (С[тратоно]ва О. А. Указ. соч.).

69

Правильно: Павел Денисович.

70

Карс — город на северо-востоке Турции, взятый русскими войсками в ноябре 1877 г., по Сан-Стефанскому договору 1878 г. отошел России и оставался в ее составе до 1918 г.

71

Военный совет — высший законосовещательный орган по делам военного законодательства и хозяйственного управления войсками в 1832–1918 гг.; состоял из председателя — военного министра — и членов, назначаемых по усмотрению императора.

72

Держи-дерево (Держидерево тернии Христа) — листопадный кустарник; из его побегов, усеянных острыми двунаправленными колючками, был сплетен, согласно легенде, терновый венец Иисуса Христа.

73

Рангоут (от нидерл. rondhout — круглое дерево) — устройство для подъема паруса.

74

«Великий князь Михаил» — двухпалубный колесный почтово-пассажирский пароход, построенный по заказу Русского общества пароходства и торговли в Ньюкасле в 1865 г. «Генерал Коцебу» — двухпалубный колесный товаро-пассажирский пароход, построенный по заказу Русского общества пароходства и торговли в Ньюкасле в 1866 г.

75

Русское общество пароходства и торговли (РОПиТ), учрежденное в 1856 г., имело правление в Санкт-Петербурге и главную контору в Одессе.

76

Царские дни — высокоторжественные дни восшествия на престол и коронования императора, рождения и тезоименитств императора, императрицы, наследника цесаревича и его супруги, а также торжественные дни рождений и тезоименитств прочих особ царствующего дома.

77

Вспоминая 14 января 1889 г. о своем поступлении в гимназию, В. В. Стратонов писал в дневнике: «С семилетнего возраста я был в большой дружбе со своей старшей сестрой, более, чем со Славой и Милой. Первый относился ко мне, как обыкновенно бывает в таких случаях, свысока, ибо он уже был гимназистом, кажется, даже старших классов; с Милой же я до сих пор не лажу. Виною последнему наши характеры, хотя в таких отношениях я себя не особенно виню, ибо, со своей стороны, делал почти все, что мог, для улучшения наших отношений. Более всего походили друг на друга характерами мы с Леной. С нею я занимался все почти время, и она оказывала на меня большое влияние. В 1880 году она вышла замуж за Ореста Антоновича Компанейца. Помню, я заплакал, когда Мила мне сообщила новость о сделанном последним предложении. Свадьба была в августе, и Компанейцы сейчас же уехали в Каменец-Подольск. Этим отчасти была решена и моя участь — поступление в гимназию. Я начал усердно готовиться со старшим братом. К лету 1881 г., приехав опять в Екатеринодар, Лена стала со мною тоже заниматься. Все лето прошло в горячей работе, и я в своих мечтах видел себя уже в гимназическом мундире. Часто я прибегал к советам Милы для решения таких вопросов, очень важных, как: на чем остановиться — на кепи или на фуражке; делать ли узкий галун на воротнике или широкий; какой длины делать мундир, — и все в этом роде. Благодаря ремонту гимназии вступительный экзамен все откладывался, и лишь в сентябре, кажется, 4-го числа, благодаря любезности инспектора гимназии, Ник. Вас. Костылева, я был допущен к экзамену в его квартире, полуофициальным образом, вместе с двумя другими, спешившими уезжать в случае неудачи, т. к. кстати было назначено заседание совета гимназии. Я узнал об этом за день и весь день накануне жестоко проработал. Наконец, настал давно жданный и памятный день. Окончив все приготовления, я отправился со Славой на квартиру Костылева, вооруженный свертком бумаги и карандашом. Дорогой я был совершенно спокоен и почему-то уверен в полной удаче» (НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1068. Ед. хр. 3. Л. 147–148).

О самом экзамене и первых днях в гимназии Стратонов вспоминал 26 января 1889 г.: «Итак, я иду на экзамен. Слышав, что в этот день назначен совет, я ожидал встретить нечто вроде того, как рисуют в журналах заседания Государственного совета; каково же было мое изумление, когда я увидел нескольких учителей, сидящих в гостиной в домашних костюмах и толкующих… об охоте. Я этого разочарования долго не мог забыть. Слава, приведший меня, почтительно садится на предложенный стул; я же делаю это без церемоний. В зале еще два мальчика, держащие экзамен, кажется, в приготовительный класс.

Первым меня экзаменует законоучитель Смирнов. Становлюсь около стола и отвечаю. Спрашивает меня какую-то молитву: о ужас! в первый раз о ней слышу. Однако я смело заявляю, что готовился к экзамену по программе, а там оной молитвы нет (действительно, в списке молитв, данном мне Мишей Дивари, этой молитвы не было). Смирнов со своей саркастической улыбкой открывает книгу программ и показывает: молитва означена. Стою сконфуженный, понурив голову. Мне мерещится провал, падаю духом. Какие мне дальше были предложены вопросы и как на них ответил, я уже не помню. Оставил меня Смирнов; я усаживаюсь. Подходит учитель по географии и истории Мамонтов. Я продолжаю сидеть. Слава делает мне замечание, но Мамонтов останавливает, и до конца уже экзаменуюсь, усевшись. Спрашивают меня о реках на северо-западе Азии. Под впечатлением мысли о провале по Закону Божьему, я, не думая, называю Брахмапутру и соседние реки. Но потом, войдя во вкус любимого моего предмета, я отвечаю довольно хорошо, бойко перечисляю реки Азии. Слава слышал, как сейчас же после экзамена кто-то из учителей заметил Мамонтову, указывая на меня: „Да он лучше вас, Алексей Степанович, географию знает!“ (Мамонтов был не из важных географов.)

Очередь за русским языком. Экзаменует тип хорошо знакомый и бывающий у нас (ухаживавший, говорят, в то время за Леной) И[ван] И[ванович] Лавров. Побеседовав по грамматике и заставив написать переложение какой-то крыловской басни, кажется, „Ворона и Лисица“, он меня отпускает. Этот предмет сошел порядочно. Так же сошел экзамен по математике у А[веркия] Н[иколаевича] Дейнега, подробности которого ускользнули из памяти. Затем наступает черед новых языков. По-французски меня экзаменует П[авел] С[тепанович] Оссовский, по-немецки — А[дольф] Ф[ридрихович] Винцигероде. Здесь я чувствую себя твердо, отвечаю смело и порядочно. Заставили меня почитать и что-то перевести. Уверенности моей содействовало то, что я умудрился подсмотреть в журнале выставленные мне отметки. По Закону Божьему, о радость, стоит тройка. Отлегло на душе. Тройки же я получил по-русскому и арифметике, четверки — по географии, французскому и немецкому. Настает очередь последнего предмета и самого страшного — латыни. Экзамен длится уже два часа, я устал. Дают написать несколько фраз. Должно быть, я написал очень плохо, ибо экзаменатор М[атвей] Г[ригорьевич] Астряб за письменный ответ не хотел поставить более двойки. Делу помог устный экзамен, и я получил в среднем опять тройку. Тогда подымается Костылев и поздравляет меня учеником третьего класса. Стараясь скрыть свою радость, я почти бегу домой, решив последовать совету Костылева — заниматься с братом латынью до начала учения.

Целый день я провожу в размышлениях о важности сегодняшнего дня в моей жизни; идя после обеда в городской сад, считаю долгом раскланиваться с учителями, хотя я еще не в форме. В саду гуляю с гимназистами и, придя домой, важно заявляю, что гулял „с товарищами“. Меня поднимают на смех из‐за этого выражения, и я считаю себя невинно оскорбленным.

Быстро проходят дни до 20 августа, начала учения в гимназии: я добросовестно выучил злосчастную молитву и усердно пишу латинские переводы, любуюсь на готовые уже форменную амуницию и кепи. На молебствии, впрочем, к великому моему огорчению, я еще в цивильном пальто, но на другой день уже в форме. Когда я в первый раз пришел в гимназию, меня, конечно, знакомые товарищи потормошили, таскали по двору, вталкивали в вырытые ямы, хотя, впрочем, я не терпел столько, как обыкновенно новички. После молебствия был акт. Стоя в толпе гимназистов, я позволил себе остановить громко разговорившихся соседей, но меня бесцеремонно оборвали: „Какой-то новичок…“ Затем разошлись по классам.

Сажусь на первую скамью один. Приходит классный наставник Астряб и начинает читать распределение уроков. Узнав, что французский и немецкий не будут идти вместе, а отдельно, что сделано из‐за и ради меня, ибо я — первый, кажется, от основания гимназии и, наверно, первый на памяти тогдашних гимназистов, за что мне много пришлось вытерпеть в течение всего курса. Узнав об этом, один из моих одноклассников, Ив. Волковский, восклицает: „Эге, это не выгодно!“ Астряб сердито поворачивается и заявляет: „Если вам не нравится, так можете выходить из гимназии“. Это заявление меня совсем смутило: вот оно, какие строгости, сейчас из гимназии исключают за такой пустяк! С этого времени и из‐за этого на меня начали коситься товарищи. Началось учение. Сначала мне было трудно привыкнуть к порядкам и правилам, но понемногу я освоился. Так как я один поступил в 3-й класс, то на меня учителя обратили особое внимание. <…> Бывали сюрпризы, что, когда задается урок, подразумевается и написать перевод, а я являлся без оного. Сначала я сильно возмущался, глядя, как другие при классных работах пользуются незаконными пособиями, но очень скоро сам вошел во вкус этого запрещенного плода» (Там же. Л. 156–158).

78

Черноморская войсковая гимназия в Екатеринодаре, существовавшая в 1820–1828 гг., была восстановлена в мае 1850 г. под названием Екатеринодарской (на базе Екатеринодарского войскового училища). Из-за отсутствия собственного здания в 1861 г. ее перевели в Ейск, откуда в 1876 г. она вернулась в Екатеринодар под новым названием — Кубанская войсковая гимназия, размещенная в специально построенном для нее здании, которое, занимая почти квартал по улице Красной, было обращено фасадом в сторону Александро-Невского собора. В 1890 г. войсковая гимназия была упразднена (см.: Трехбратова С. А. Из истории гимназического образования на Кубани // Культурная жизнь юга России. 2013. № 4 (51). С. 51–54).

79

См.: Помяловский Н. Г. Очерки бурсы. СПб., 1865.

80

В Тифлисе находилась резиденция кавказского наместника великого князя Михаила Николаевича, а с 1882 г. — главноначальствующего гражданской частью на Кавказе, командующего войсками Кавказского военного округа и войскового наказного атамана Кавказских казачьих войск А. М. Дондукова-Корсакова.

81

Ср. с дневниковой записью В. В. Стратонова от 1 февраля 1889 г.: «Большого роста, толстый, несколько огрубелый, с большим животом, он производил неприятное впечатление. Говорили о нем, что он — чуть ли не из простых семинаристов, и это похоже на правду. Крайне резкий, говоривший всегда грубым тоном, произнося „чаво“, „я тебя…“ etc., он был крайне нелюбим учениками. Пробовал он подтянуть гимназию, довольно-таки распущенную с давних пор прежними директорами, но ему это не удавалось. Всегда он высказывался чиновником, был в высшей степени педантом. Помню, как-то шли во дворе в мае занятия гимнастикой. Жара была страшная, почти невозможно было стоять в суконных мундирах. Тогда, в виде особой милости, раздается голос Ласточкина: „Можете расстегнуть три пуговицы, через две по одной“. И успокоился, думая, что избавил нас от мучений. На гимназические балы он всегда являлся в вицмундире, как на службу. Теперь он в отставке и проживает с семейством, кажется, в Казани» (НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1068. Ед. хр. 3. Л. 160–161).

82

См.: Учебник географии Российской империи / Сост. П. Белоха. СПб., 1863 (выдержал 51 издание).

83

В своем дневнике 1 февраля 1889 г. В. В. Стратонов описывал К. Л. Вондоловского в несколько иной тональности:

Когда он был назначен, я был, кажется, в шестом классе. По приезде он с неделю не показывался в гимназии, но вот в один прекрасный день отдается приказ — идти всем в актовый зал. Пошли, выстроились. Явились воспитатели, инспектор… Ждем. Отворяется дверь и появляется фигура, но какая фигура! Чуть ли не в сажень ростом, худой, седой, с козлиной бородкой из 20 волосков, он идет, высоко подняв голову, с важным торжественным видом. Под рукой у него длинный сверток бумаги. Начинается речь. Говорит он крайне трагическим голосом, делая жесты и свирепо размахивая свертком бумаги, но говорит очень красноречиво. От непривычки к таким речам и к такой фигуре все трясутся от смеха, прячась за спины друг друга. «Прошел я по классам, видел исцарапанные доски, видел изрезанные вашими ножичками скамьи… Стыдитесь! Отцы ваши, войско, к превеликой его чести, тратит на вас громадные деньги. Но вы забываете, что войско — это ваши отцы, и вы заставляете платить своих же отцов». В таком духе продолжал и дальше, закончив той мыслью, что он — пастырь добрый и послушным овцам будет хорошо, а непослушным — горе. Распустил нас по домам. Конечно, эта речь в тот же день в массе вариантов и в комическом виде разнеслась по всему городу, но чуялось, что будет не то, что прежде.

Действительно, начались большие строгости, быстро подобрали всех к рукам, издали разные постановления, вроде таких: «воспрещается сидеть на улицах», «воспрещается выходить из дома в будни позже 5 часов вечера», «в праздники позже 7», «воспрещается гулять за город на вокзал» etc., etc. Одного долго не могли достигнуть: заставить нас носить ранцы, — и это достиг уже инспектор Шантарин. Строгости коснулись не только нас. Скоро покинули гимназию инспектор Барсов, учитель Веребрюсов; остальные педагоги также были подтянуты. Часто нас собирали в актовом зале для нотаций. Собирали для выслушивания циркуляров. Собирали после Кирилло-Мефодиевского юбилея, на котором отвечал я, чтобы сделать выговор за аплодисменты: «…Читал ваш товарищ, Стратонов, и прочел прекрасно, только немного тихо… Но кто вам дал право аплодировать? Положим, вы могли увлечься, поаплодировать товарищу. А как вы смели аплодировать вашему учителю Ляху? Неужели вы думаете, что он читал ради ваших хлопаний?» И т. д., и т. д. Собирал нас для выслушания нагоняев, но иногда и затем, чтобы похвалить, что случалось несравненно реже первого.

Вондоловский был в высшей степени и разносторонне образованный и знающий. На экзаменах он нас поражал разнообразием сведений. Прекрасно объяснит греческие и латинские премудрости, растолкует по математике, превосходно знает французский и немецкий, но… плоховато знает географию. В VIII классе он нам преподавал географию России и заставлял заучивать чуть ли не слово в слово, что проделывал и сам перед уроками. Заучивал по старому изданию географии Белохи. А я с детства недурно знал географию, особенно же — центральную Азию благодаря осложнениям там в политике: я политикой очень увлекался, ислючительно внешней. На одном уроке как-то сделал вставку — поправку. Вондоловский согласился. Через некоторое время опять что-то солгал, я заметил. Казимир Лаврентьевич сердито кивнул головой. Через несколько дней является в класс перед уроками, дабы сделать выговор Дивари за какой-то инцидент с учителем. Затем обращается с выговором и ко мне: «Знайте, что я обязан сообщать вам лишь то, что есть в учебнике». При этом рассказывает анекдот, как он ответил какой-то начальнице женской гимназии, вздумавшей щегольнуть перед ним своими новейшими познаниями по истории, вычитанными из французского журнала. Вообще Вондоловский любил говорить анекдоты и говорил их всегда прекрасно и уместно. Как-то желая показать, до чего может довести самомнение, он рассказал такой анекдот, передаю кратко содержание: «В Харьковском университете мужичок, слуга ректора, пришел подтапливать печь. Его окружают студенты и начинают запугивать разными учеными выражениями. Но он не смущается. Тогда ему задается вопрос: „А знаешь, кто мы?“ — „А як же“. — „А кто?“ — „Дурни!“» Анекдотами он пересыпал свои нотации, а потому их приятно было слушать.

В 5 классе он был нашим классным наставником и нельзя сказать, чтобы не заботился о своем классе в смысле поднятия уровня познаний. Ему мы обязаны тем, что вышли из гимназии, зная хоть кое-что. Ко мне, все время пребывания в гимназии, он сильно благоволил, что злые языки приписывали — и отчасти, но только отчасти, справедливо — хорошим отношениям отца с попечителем округа Яновским. Во всех затруднительных случаях Вондоловский приходил советоваться с отцом, и, с другой стороны, в случае какой-либо катастрофы с гимназистами, увольнения несправедливо, вообще несправедливых поступков, гимназисты обращались к отцу, и ходатайство отца всегда имело в гимназии успех. Вондоловского ученики боялись сильно, уважали, но не особенно долюбливали, и большинство просто не любило и бранило. На его памяти осталось-таки довольно несправедливых поступков. В обществе Казимира Лаврентьевича любили как веселого и приятного собеседника, но под конец стали относиться враждебно за его чересчур ретивую деятельность. Многие разгадали его характер, типично и несколько с иезуитским или, правильнее, польским, а не иезуитским, оттенком. С начальством он был слишком почтителен, на что постоянно напирал и указывал; с подчиненными учителями — временами чересур деспотичен. Свою покорность начальству часто доводил до пересаливания, считая за начальство чуть ли не полицеймейстера.

В последний третий год его директорства над ним стряслись несчастья. Еще до приезда в Екатеринодар, когда он был в отставке, у него умерли двое детей; оставался третий, над которым оба (Вондоловская — прекраснейшая, во всех отношениях, женщина) дрожали. Этот сын у них скоропостижно умер. В обществе слышались голоса, что это — наказание за ретивость в отношении к проступкам чужих детей, гимназистов. Раньше несколько, 1 марта, было покушение на жизнь Государя трех студентов, из коих один был кубанец — Андреюшкин. Это событие повлияло на судьбу Вондоловского, и он не был более оставлен на службе, вопреки его желанию. Из Екатеринодара он поехал, кажется, в Москву…

(НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1068. Ед. хр. 3. Л. 162–163).

84

В своих ранних дневниках В. В. Стратонов записал воспоминания не только о Г. Г. Ласточкине и К. Л. Вондоловском, но и об инспекторах и учителях Кубанской войсковой гимназии: Н. В. Костылеве (Запись от 5 апреля 1889 г. // Там же. Л. 171–172), А. В. Барсове (Запись от 17 апреля 1889 г. // Там же. Л. 176–177), В. Г. Шантарине (Запись от 29 мая 1889 г. // Там же. Л. 191–194), Г. П. Смирнове (Запись от 16 августа 1889 г. // Там же. Л. 212–214), И. И. Лаврове (Запись от 16 августа 1889 г. // Там же. Л. 214–216), В. И. Яцюке (Запись от 1 сентября 1889 г. // Там же. Л. 223–224), В. В. Модестове (Запись от 30 апреля 1891 г. // Там же. Д. 4. Л. 311–313), М. Г. Астрябе (Запись от 1 мая 1891 г. // Там же. Л. 313–316).

85

Письмо В. А. Жуковского от 15 февраля 1837 г., адресованное С. Л. Пушкину, было впервые опубликовано в журнале «Современник» в 1837 г. (Т. V. № 1).

86

См., например: Веребрюсов А. С. Задача Кеплера. Харьков, 1869; Он же. Введение в сферическую астрономию. Харьков, 1871; Он же. О прочности солнечной системы. Харьков, 1888.

87

См.: Веребрюсов А. С. Прямолинейная тригонометрия: руководство для сред. учеб. заведений. Харьков. 1884; Он же. Элементарная геометрия и приложение алгебры к геометрии. Харьков, 1887; Он же. Элементарная алгебра: руководство для сред. учеб. заведений. Харьков. 1889.

88

неосуществленной мечты (фр.).

89

«Травиата» — опера Джузеппе Верди (по мотивам романа Александра Дюма-сына «Дама с камелиями»), впервые поставленная в 1853 г. в Венеции.

90

Правильно: Addio del passato bei sogni ridenti (ит.) — Прощай, прошлое, красивые веселые мечты.

91

Экстемпоралия (от лат. ex tempore — тотчас, без подготовки) — учебные классные письменные упражнения, заключавшиеся в переводе русского текста на латинский или греческий язык без предварительной подготовки.

92

В «Книге пророка Иезекииля» под «скорпионами» подразумеваются нечестивцы, которые, подобно скорпионам, нравственно жалят людей благочестивых (Иез. 2: 6).

93

См., например: Лавров П. Л. Русской социально-революционной молодежи. Лондон, 1874; Он же. 18 марта 1871 года. Женева, 1880; Он же. Социальная революция и задачи нравственности. (Открытое письмо молодым товарищам) Б.м., [1884]; Он же. Национальность и социализм. Париж, 1887; Он же. Революция или эволюция. Женева, [1888]; Бакунин М. А. Наука и насущное революционное дело. Genève, 1877. Вып. 1; Он же. Русским, польским и всем славянским друзьям. Genève, 1888; Он же. Всесветный революционный союз социальной демократии. Русское отделение. К русской молодежи. Genève, 1888.

94

Спустя четыре года, участвуя в экспедиции в ледники Эльбруса, я неожиданно встретился в Нальчике с Атарщиковым, которого мы потеряли из виду. Он здесь лечился от довольно сильного туберкулеза. Слышал я, что вскоре он и умер.

95

Ср. с дневниковой записью В. В. Стратонова от 12 июня 1887 г.: «Экзамены у нас начались 12 мая. К ним были не допущены 7 человек <…>. На первом же, русском, многие порезались, из которых один, Короленко, должен был скоро подать прошение об оставлении на второй год. Моя работа, как говорят, лучшая; получил 5. На другой день писали по латыни. Тема была трудноватая. Я сделал две грубые ошибки, но, несмотря на это, моя работа опять оказалась лучшей. Затем писали по-гречески очень легкий перевод, за который я получил 5, и по математике <…>. Итак, письменные экзамены у меня сошли хорошо. Начались устные. 1-й был по закону Божьему, 2-й — история, 3-й — греческий, 4-й — латинский, 5-й — математика. Я получил на всех по 5, хотя по математике отвечал лишь на 4. На истории у нас произошла история, не кончившаяся до сей поры. Дело в том, что у нас были составлены для каждого билета программы, более подробные, чем следовало, которые мы положили в скамьи для обдумывания. Из-за этих-то программ история и запоролась. Попалась начальству программа на вопрос № 21, который отвечал Атарщиков, и его решили исключить вместе с другим товарищем, Куликом. Тогда Атарщиков, по совету законоучителя Смирнова, донес, что такие программы были у всех. Нас спросили, и мы, под честным словом, все, кроме Дивари и Фисенко [приписка: и отчасти меня. 16/VIII.89] сознались. Был созван совет, на котором постановили ходатайствовать перед попечителем об оставлении отметок, так как это дело не имело влияния на ответы и было лишь мальчишеством. Но на это ходатайство до сих пор нет ответа. Вот в таком-то неведении мы находимся и в настоящую минуту, не зная, что с нами будет, выдадут ли аттестаты или оставят еще на год. Через это меня могут лишить золотой медали [приписка: боязнь лишиться ее заставила меня несколько сподличать, сознаться лишь в ½ греха. 16.VIII/89.]» (НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1068. Ед. хр. 2. Л. 31). В записи от 19 июня Стратонов продолжает: «Наше неопределенное положение, наконец, разрешилось. Был назначен второй экзамен по истории на 15 июня. Я получил о нем известие 14-го в 10 ч. вечера в театре. Понятно, что я все бросил и побежал домой. На экзамене, который, в общем, сошел лучше первого, я получил 5. На другой день был назначен совет, а на третий, 17-го, мы получили аттестаты. Золотую медаль получил я, а серебряные — Дивари и Молько. Всего же окончило 13 человек…» (Там же. Л. 32).

96

То есть Кубанское Александровское реальное училище.

97

Неточность: Черкесская (Адыгейская) автономная область с центром в Краснодаре, выделенная, согласно постановлению президиума ВЦИК от 27 июля 1922 г., из Краснодарского и Майкопского отделов Кубано-Черноморской области, уже 24 августа была переименована в Адыгейскую (Черкесскую) автономную область, а 3 августа 1928 г. — в Адыгейскую автономную область.

98

Сторонники казачьей «самостийности», выступавшие за освобождение Дона и Кубани из-под власти РСФСР и СССР и создание «союза вольных казачьих земель-республик — Казакии».

99

Громада украïнцiв з Кубанi в Чехословацькiй Республiцi — эмигрантская украинская общественная организация, созданная в 1921 г. для оказания правовой, материальной и культурной помощи кубанцам, находящимся за границей. СТУДЕНЧЕСКИЕ ГОДЫ

100

Правильно: «Куда, куда вы удалились, весны моей златые дни?» — строки из главы шестой романа в стихах А. С. Пушкина «Евгений Онегин».

101

Дачные поселки, расположенные вокруг трех наиболее крупных источников минерализованных подпочвенных вод в южной приморской части Одессы, получили название Большого, Среднего и Малого фонтанов.

102

Ср. запись В. В. Стратонова в дневнике от 18 сентября 1887 г.: «После долгих размышлений и колебаний я решился, наконец, перейти на математический факультет, что исполнил 15-го числа. <…> Нельзя сравнить новый факультет со старым. Здесь действительно слушаешь и слушаешь с удовольствием, а там!..» (НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1068. Ед. хр. 2. Л. 52).

103

Университетский устав 1884 г., значительно ограничивая университетскую автономию, предусматривал избрание ректора исключительно министром народного просвещения, получившим также право замещать вакантные кафедры и утверждать в должности профессоров; выбор деканов факультетов возлагался на попечителя учебного округа; вводилась должность инспектора студентов для надзора за исполнением ими порядка, а провинившимся грозили взыскания от выговора и кратковременного ареста с содержанием в карцере до увольнения с правом восстановления или окончательного исключения; вводились университетские испытания, к которым допускались лишь студенты, успешно справившиеся с учебными планами полугодий и т. д.

104

Например, я получал от отца сорок рублей в месяц. Половину платил за стол и квартиру (это было, правда, исключительно дешево). На остальные двадцать рублей я завел себе понемногу неплохую специальную библиотеку, никогда не отказывал себе в посещении театра или концерта, пользовался извозчиками, бывал в излюбленных студентами дешевых ресторанах и даже сшил себе, среди курса, щегольскую николаевскую шинель. Разумеется, это было только средним бюджетом студента. Были среди нас богатые, мотавшие деньги. Это были евреи — дети купцов — и сынки бессарабских дворян. Но на двадцать пять или тридцать рублей в месяц студент в Одессе тогда существовать мог.

105

Здание Городского театра, открывшегося в Одессе в 1810 г., сгорело в 1873 г.; в новом здании, построенном в 1887 г., ныне располагается Одесский национальный академический театр оперы и балета.

106

Здание театра было построено в 1874 г., а в 1875 г. получило название «Русский театр». С 1926 г. в нем располагается Одесский русский драматический театр.

107

«Маскотта» — оперетта французского композитора Эдмона Одрана, впервые поставленная в 1880 г. в Париже.

108

См. запись В. В. Стратонова от 27 января 1888 г.: «В Одессу приехала труппа Кропивницкого, которою я так увлекался летом в Екатеринодаре. Сегодня иду на „Запорожца за Дунаем“» (НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1068. Ед. хр. 2. Л. 86).

109

Много лет спустя я встретил Садовского, в 1925–1926 гг., в эмиграции. Мы с ним жили в Горных Черношицах, под Прагой, и я возобновил старое знакомство. Садовский был уже стариком под семьдесят лет; он, однако, был еще очень бодрым. Казалось, он готов и сейчас на любую героическую роль. В эмиграции Садовский организовал и обучал малороссийскую любительскую труппу. Выказал он себя теперь непримиримым русофобом. Вскоре уехал в советскую Россию, где его, по слухам, обласкали. Садовский умер в феврале 1933, 76 лет от роду, после 50 лет артистической деятельности.

110

петуха (укр.). В пьесе И. Карпенко-Карого «Безталанна» (1884) София говорит Гнату: «Дивись, я зараз пiвника намалюю», на что тот возражает: «Хiба це пiвник? Це голуб!»

111

Ср. запись В. В. Стратонова из дневника от 8 марта 1888 г.: «6 марта был на спектакле малорусской труппы „Безталанна“. Заньковецкая своей игрой произвела глубокое впечатление. Я пошел на сцену и добыл себе на память лист с нарисованными на нем рукой Заньковецкой голубями. <…> Вечером отправился на вокзал, где студенты устроили овацию уезжающим Заньковецкой и Садовскому. Заньковецкую осыпали зеленью и листиками с прощальным стихотворением, затем проводили ее криками „ура“, бежа за поездом. С Садовским же беседовали час, пили пиво, потом же проводили его с такими же овациями, предварительно его покачав» (НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1068. Ед. хр. 2. Л. 92).

112

Из дневников Стратонова следует, что с итальянскими певицами он разговаривал на французском языке, причем в своих записях неоднократно сетовал, что плохо владеет им.

113

Первый конкурс красоты состоялся 19 сентября 1888 г. на бельгийском курорте Спа, но победительницей стала Берта Сукаре, 18-летняя креолка из Гваделупы.

114

«Аида» — опера Д. Верди, впервые поставленная в 1871 г. в Каире; Амнерис — дочь фараона.

115

См. запись Стратонова в дневнике от 8 марта 1888 г.: «Сегодня утром я с товарищем Орбинским отправился к примадонне итальянской оперы Гверчиа, привилегированной красавице, получившей серебряную медаль на 2-х выставках красавиц, и получил от нее карточку с надписью: „Olimpia Guercia ci M-er Vsevolod Stratonoff“» (НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1068. Ед. хр. 2. Л. 92). О ней же Стратонов пишет 17 ноября: «Вчера порядком кутнул. Был студенческий вечер. Не танцевал, по болезни ноги. В дивертисменте участвовала примадонна итальянской оперы красавица Гверчиа, о которой я уже упоминал по поводу посещения ее мною и Орбинским. Вчера возобновил знакомство, ухаживал за нею вечером и в заключение провел ее под руку до кареты при овациях в ее честь публики и студентов. Получил, вместе с некоторыми другими студентами, приглашение быть у нее. Воспользуюсь этим приглашением». А 19 ноября Стратонов помечает: «Был сегодня вечером в опере. Шел бенефис любимой студентами примадонны Катаньо. <…> Во время антракта я зашел в ложу, где сидела Гверчиа с матерью, и просидел там полдействия к великому смущению других студентов и публики. Там случился со мной курьезный эпизод. В ложе я познакомился с антрепренером Черепенниковым, о котором одни говорят, что он женат на Гверчии, а другие — большинство, что они живут гражданским браком, хотя последнему, безусловно, я не доверяю. Постоял Черепенников за моей спиной и удалился. Скоро я ушел на свое место в галерее, и каково же было мое изумление, когда я вдруг увидал за своей спиной Черепенникова. Мне уже мерещилось объяснение по поводу визита в ложе, но, конечно, все оказалось вздором» (Там же. Л. 126–127). Еще через неделю, 25 ноября, Стратонов пишет: «Вычитал сегодня в газетах, что в Петербурге на Невском в одной из фотографий выставлен портрет Гверчии рядом с портретом королевы сербской Наталии, известной тоже красавицы. Мое сердце возгордилось по этому поводу…» 27 ноября — новая запись: «Я оказался в несколько глупом положении. Был только что в опере на „Трубадуре“. Перед 4-м актом зашел в ложу Гверчии. Начали объясняться. Вдруг мать Гверчии обращается ко мне со словами: „Скажите мне, только скажите правду, что студенты имеют против Гверчии?“ Я начинаю отрицать, говоря, что это едва ли верно, и в доказательство указываю на прием Гверчии во время последнего студенческого бала. На это мне отвечают, что Гверчия и впредь, в случае концерта, не откажется петь, но все-таки просят сказать правду, за что шикали во время представления „Аиды“. Я не особенно покривил душой, указав, в виде предположения, что здесь интрига некоторых артистов против нее, но все-таки сказал, что порасспрошу товарищей от себя. Теперь затрудняюсь, как поступать. Если она смотрит на знакомство со мной исключительно с той точки зрения, что я могу ей быть, как студент, полезен, то мне остается только прекратить это знакомство. Не могу же я сказать ей, что находят плохим ее пение, что ей лично не симпатизируют как якобы интриганке (потому-то я и думаю, что здесь действуют артисты, кутящие вместе со студентами), что не нравится ее манера держать себя и пр.». Тем не менее уже 9 декабря Стратонов указывал в дневнике, что, просидев на «Травиате» в ложе Гверчии «полдействия и полантракта», в разговоре «упомянул, как о причинах шиканья, об ее манерах, не нравящихся публике, но сделал это крайне неудачно благодаря плохому знанию французского языка» (Там же. Л. 131, 138).

116

Вирджиния Дамерини выступала 12 ноября 1889 г. вместе с Олимпией Боронат на студенческом концерте, одним из пяти распорядителей которого был Стратонов.

117

Имеется в виду труппа Мейнингенского театра из Саксен-Мейнингенского герцогства. В 1874–1890 гг. труппа постоянно гастролировала по Европе, в 1885 и 1890 гг. — в России.

118

Умерла в 1930 г. 83 лет.

119

Имеется в виду Георг II, герцог Саксен-Мейнингенский с 1866 г.

120

Упомянуты трагедии У. Шекспира «Юлий Цезарь» (1599) и Ф. Шиллера «Орлеанская дева» (1801) и «Заговор Фиеско в Генуе» (1783).

121

вопреки всему (фр.).

122

См. дневниковую запись В. В. Стратонова от 25 апреля 1888 г. о концерте Н. Н. Фигнера и последующих событиях (НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1068. Ед. хр. 2. Л. 96–97).

123

Имеется в виду путешествие военного фрегата «Паллада» под командованием вице-адмирала Е. В. Путятина, секретарем которого состоял И. А. Гончаров, в 1852–1854 гг.; см.: Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». Очерки путешествия: В 2 т. СПб., 1858.

124

«Одесский листок» (Одесса; 1880–1917) — ежедневная газета.

125

Gaudeamus igitur (лат. будем веселиться) — студенческая песня (гимн), впервые появившаяся в печатном виде в 1776 г., переложена П. И. Чайковским в 1874 г. для мужского хора и фортепиано.

126

Неточность: временное одесское генерал-губернаторство было упразднено в 1889 г.

127

То есть имевшим либеральные взгляды.

128

Коло (в Болгарии — хоро) — южнославянский народный танец-хоровод.

129

В. В. Стратонов не совсем точно передает текст стихотворения О. Я. Пергамента «К студенчеству», которое записал в дневнике 1 декабря 1888 г.:

Таких минут безумного восторга,

Как нынче, я давно не испытал;

Сегодня в звуках вдохновенных песен

Я старое студенчество узнал.

Мы убедились все, что единенье

В сердцах студенческих живет;

Из этого святого убежденья

Огонь божественного вдохновенья

На будущее каждый почерпнет.

Тебя приветствую, пора свободы,

Стремлений светлых, чести и добра,

Цвети счастливо долгие ты годы.

Я пью за здравие твое. Ура!

(НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1068. Ед. хр. 3. Л. 133).

130

Так называли студенческие монархические организации, возникавшие в высших учебных заведениях с 1901 г., которые выступали против политической деятельности, забастовок и срыва занятий студентами.

131

Ср. с дневниковой записью В. В. Стратонова от 18 сентября 1889 г.: «Дело происходило так: один студент, математик IV курса, по фамилии Ярошевич, личность к себе не располагающая, напечатал в газете следующее объявление: „Нет больше двоек! Студент, применяя новейшие научные методы педагогики, исправляет самых ленивых учеников и внушает им любовь к наукам и занятиям; за успех ручается. Университет, Л. И. Ярошевичу“. На это безобразное объявление обратил внимание фельетонист „Одесского листка“ Оса (Фрейденберг) и поднял на смех в своем фельетоне Ярошевича, сравнивая это объявление с аналогичным: нет более клопов etc. Ярошевич, не посоветовавшись ни с кем из людей более или менее умных, в ответ напечатал письмо в газете „Новороссийский телеграф“, газете с крайним юдофобским направлением, в котором нападает на личность Осы, не давая толковых возражений. „Одесский листок“, орган крайне юдофильский, отстреливается опять письмом, подписанным студентом Вортом, одним из самых несимпатичных студентов университета, в котором (письме) Ворт разражается руганью против Ярошевича» (НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1068. Ед. хр. 3. Л. 223–224).

Вслед за этим «Новороссийский телеграф» напечатал письма еще двух студентов, один из которых, рассуждая об антисемитизме, утверждал, что им «заражен и Запад», от него «не могут отделаться и люди зрелые, взрослые; чего же требовать от студентов?» Тогда же в ресторане Брунса кутившая компания с участием Ярошевича, заметив вошедшего в зал еврея-студента, стала кричать «Долой жида!», о чем тот пожаловался в университет. Все это «сильно возбудило» противоборствующие «партии», причем Стратонов, полагая, что нельзя разделять студентов по национальности, хотя и дружил со своим однокурсником В. Ф. Каганом (когда некий Хвития назвал его «жидом», он демонстративно прекратил с ним общаться), тем не менее еще 5 февраля признавался в дневнике: «Каган предложил мне зайти в то семейство, где он живет, — семейство еврейское, но я, благодаря своему юдофобству, не мог пересилить себя и не зашел» (Там же. Л. 164). Поскольку же из‐за избиения еврея правление университета затребовало у студентов письменные показания, Ярошевич и его сторонники заявили, что «еврейство одолело студентов, евреи постоянно мутят, возбуждают к непозволительным проступкам, укрывают в своей среде различных подлецов и пр., и пр., а потому в высшей степени желательно, чтобы евреи не принимались сверх процентной нормы». В итоге, возмущался Стратонов, «последовало распоряжение министров народного просвещения и внутренних дел об удалении 13 человек из университета и о высылке их из градоначальства», и 18 ноября исключенных студентов, включая Кагана, «заставили дать подписку о не входе в университет» и выезде в течение трех дней из Одессы (Там же. Л. 234–235).

132

Лихвенные (устар.) — очень большие, ростовщические.

133

Вскоре после этого Феофан был уволен от службы. Очевидно, не оправдал поручения.

134

Ректор С. П. Ярошенко был из‐за этих беспорядков вскоре лишен ректорских обязанностей.

135

Ср. с дневниковой записью В. В. Стратонова от 6 декабря 1889 г. о событиях 20 ноября: «Наконец, кто-то, кажется Попов, предложил идти на традиционную площадку перед актовым залом и этим начать волнения. Уже двинулись было, но я громко стал останавливать, взошел на скамью и советовал сделать сначала все возможное для облегчения их [исключенных из университета] участи, а в случае неудачи начинать беспорядки. Меня поддержали другие, и на один час удалось остановить волнения. Отправили депутацию к ректору из студентов Иващенко, Солухи и Титорова (перешедшего открыто на сторону героев трактиров) для выяснения вопроса и выражения настроения духа студентов. Все это время партия доносчиков держалась тихо, не препятствуя движению. Через полчаса депутация вернулась. Ничего положительного она не сообщила. Ректор говорил много, но, по своему обыкновению, вилял. После новой речи Иващенко, изложившего результаты этих переговоров, Попов предложил идти на площадку, что и было исполнено. Вышло больше 200 человек, в курилке лишь осталось человек 50–60 представителей баши-бузуцкой партии» (НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1068. Ед. хр. 3. Л. 235–236).

136

Вслед за этим Маньковский вышел в отставку.

137

Окончив гимназию в 1882 г., Вячеслав Стратонов учился в Московском университете, но за участие в беспорядках, происходивших 2 октября 1884 г. на Страстном бульваре, был уволен и выслан в Екатеринодар по месту жительства родителей под негласный надзор полиции, прекращенный в связи с поступлением его в 1885 г. на медицинский факультет Дерптского университета.

138

Старший брат В. В. Стратонова покончил с собой 16 апреля 1889 г. выстрелом из револьвера. Докладывая 25 апреля о проведенном расследовании, помощник начальника Лифляндского губернского жандармского управления в Дерптском и Верроском уездах подполковник В. Л. Грумбков писал: «Университетский суд постановил передать на мое распоряжение все письма и бумаги покойного, и, по моему настоянию, вскрыты были письма умершего на имя Лидии Ивановны Стратоновой в г. Одессу, Новая улица, д. Казанской, и на имя студента Евгения Синицкого; в первом письме покойный просит прощения у тетки и родителей за свое преступное решение, но что он потерял всякое к себе уважение и сознает свое ничтожество; Синицкого же он просит переслать все вещи его к тетке и отвезти, к ней же, дорогую свою Лелю.

Приняв во внимание такие близкие отношения покойного к Синицкому, состоявшему некоторое время под негласным надзором, и что Стратонов лишил себя жизни в квартире состоящего под надзором Максимилиана Лесника, а также, получив негласно сведения, что прощальные письма написаны Стратоновым незадолго до смерти в квартире студента Университета Николая Василенко, я признал нужным немедленно же произвести обыски в квартирах Синицкого, Лесника и братьев Николая и Ивана Василенко, что и было мной исполнено в тот же день. Как по обыску, так равно и при подробном осмотре вещей и писем умершего обнаружено лишь, что Стратонов состоял в любовных отношениях к 14½-летней Елене Матюниной, дочери железнодорожного чиновника в г. Дерпте, чем и объяснилась загадочность некоторых записок, вроде: „Если я попадусь, будет мне беда великая“, написанная, как оказалось, женским почерком; эту любовь, при некотором нервном расстройстве, следует признать причиной самоубийства Стратонова. Синицкий, в свою очередь, состоит в любовной переписке со старшей дочерью Матюнина, проживающей также в г. Дерпте. Вследствие изложенного я не нашел данных для производства дознания и 21-го сего апреля возвратил Университетскому Суду все просмотренные мною письма и бумаги умершего, как не имеющие политического значения и совершенно семейного характера…» (Государственный архив Российской Федерации (далее — ГАРФ). Ф. 102. Оп. 87. 3 д-во. 1889. Д. 222. Л. 9–10).

Одно из упомянутых писем гласило: «Мама дорогая, отец! Простите своего сына за все страдания. Не плачьте обо мне. Я теперь спокоен и счастлив. Мне лучше будет. Исстрадался я и потерял к себе всякое уважение». В другом письме, адресованном тете, Лидии Ивановне Стратоновой, говорилось: «Дорогая, милая, поймите и простите. Я Вам писал, кажется, что как только потеряю веру в себя — этим кончается и жизнь моя. Время пришло. Я подавлен гнетом сознания собственного ничтожества. Вы обещали воспитать мою милую Лелю: ее к Вам привезут. Сделайте это в память обо мне. Пусть она избегнет моей участи. Только вера в свои силы спасает людей. Что я хотел бы, чтобы из нее вышло, Вы знаете, насколько Вы знаете меня. Простите еще раз. Успокойте родных, насколько это возможно. Вспоминайте иногда, как я Вас всех люблю». Самоубийца оставил также послания товарищам и Елене Ивановне Матюниной, которой писал: «Милая, дорогая моя Лелечка, прости меня за все страдания. Пусть мой конец даст тебе указания в жизни. Набирайся сил и с тем вступай в жизнь. Помни обо мне и верь, что жизнь стоит труда, не теряй только веру в себя и будешь счастлива. Твой Славочка. Прости. Г. Дерпт, 16.IV.89. Как я люблю тебя, дорогой мой Валдайчик» (НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1068. Ед. хр. 3. Л. 180, 183). В свою очередь товарищ покойного, Е. Д. Синицкий (1866–1915), сообщал Лидии Ивановне (выписки из его письма Стратонов приводит в дневнике 12 мая), что покойный предъявлял к себе громадные требования:

«Он нарисовал себе идеал честного человека — тот идеал, которому почти никто не может удовлетворить, и жил во имя этого идеала. В осуществлении его он видел свое собственное достоинство. Всякие отступления в сторону ему казались преступлением. А отступления приходилось делать по „независящим обстоятельствам“. Приходилось иногда и покривить душой, смолчать там, где хотелось бы ответить прямо и открыто, не сделать того, что задумал. Кто был в этом виноват? „Независящие обстоятельства“ — отвечаем мы. „Я“ — отвечал покойный. И начиналась старая и страшная история самобичевания, терзаний совести, внутреннего разлада. Стратонову казалось, что он — преступник перед людьми, а главное, перед собой, что своего идеала он нисколько не осуществляет, что этот идеал для него недосягаем, а ведь во имя этого идеала он жил, в осуществлении его видел свое достоинство. Стратонов все более и более терял веру в себя, начинал чувствовать к себе презрение. <…>

Были, разумеется, и частные [причины]. Одна из главных — любовь Вячеслава Викторовича и Лели. (Слава смотрел на брак как на самоубийство для того, кто хочет посвятить себя общественной деятельности.) <…> Любовь, по его мнению, отрывала человека от его идеалов, связывала ему руки. А он, между тем, влюбился. Новый разлад и новые мучения… Слава сначала верил в Лелю, но иногда и эта вера покидала его…. По временам в отзывах о Леле слышалось разочарование… Ему казалось, что не Леля, а сам он вяжет себе руки и поступает нечестно, нехорошо под влиянием своей негодности.

Вот главные причины душевных мук Стратонова. Как они были страшны, это скажут все, кому случалось видеть его, особенно в последнее время. Стратонов страшно исхудал, стал раздражителен, не владел собой. Дня за два до смерти с ним начались нервные припадки, истерики, дрожь. Он поселился у своего знакомого доктора [М. Лесника], с которым занимался в последнее время. Тот ходил за ним, давал успокоительные лекарства. Последние минуты Стратонова были таковы: утро пролежал в постели; вечером зашел к Леле, почти кончил дело об ее отъезде [к Лидии Ивановне], затем зашел ко мне, еще к нескольким товарищам, потом пришел к доктору, у которого он поселился, и стал ходить по комнате, закурив папиросу. Доктор сидел за столом и занимался. „Какой у вас крепкий табак“, — заметил он Вячеславу Викторовичу. — „Извините“, — проговорил Стратонов и швырнул папиросу. — „Какой вы стали нервный, совсем не владеете собой“, — сказал доктор. — „Я не владею собой? Так я вам докажу, что владею“, — ответил Стратонов. Доктор обернулся и увидел, что Стратонов стоит возле него с револьвером, направленным в грудь. Прежде чем доктор успел произнести хоть одно слово, сделать хоть одно движение, раздался выстрел. Смерть была моментальна. Покойный стрелял, как медик, прямо в сердце» (см. также: Василенко М. П. Вибрани твори: У 3 т. Киïв, 2008. Т. 3. С. 183–185).

139

Ср. с дневниковой записью В. В. Стратонова от 6 декабря 1889 г. о «допросе» его 21 ноября (накануне «встретившаяся группа студентов» и профессор А. К. Кононович, к которому он зашел с А. Р. Орбинским, уговаривали их «давать уклончивые, не прямые ответы»):

«Вызывают и меня. Правление состоит из ректора, инспектора, деканов. Вхожу, кланяюсь.

Ректор: Скажите, вы были вчера в университете до какого времени?

Я: Все время, т. е. от 9 до 4-х часов.

Р[ектор]: Почему же вы оставались?

Я: Потому что перспектива быть оплеванным и получить вдогонку нелестные эпитеты не настолько заманчива, чтобы можно было выйти.

Богдановский: Неужели доходило даже до этого?

Я: Да, насколько мне помнится. Относительно плевков, впрочем, не ручаюсь.

Ректор: Так что вы оставались только потому, что не видели возможности уйти?

Я: Да, пожалуй.

Инспектор: Скажите, значит вы этим хотели подвергнуть критике распоряжение министра?

Я: Насколько это следует из факта моего присутствия.

Ректор: А сочувствуете ли вы беспорядкам?

Я: В этом я еще сам себе не давал ответа. В начале же я, пожалуй, был против беспорядков.

Инспектор: Скажите, а зачем вы несколько раз переходили от группы студентов к проф. Умову и обратно?

Я: Для переговоров с проф. Умовым.

Инспектор: О чем же?

Я: Я просил проф. Умова повторить студентам еще раз слова попечителя.

Ректор предлагает желающим членам правления задать вопросы, но таковых не оказывается. И я отпускаюсь даже без взятия подписи о невходе в университет.

Итак, я несколько сподличал во второй раз в жизни; в первый раз дело было по поводу истории с экзаменом по истории в гимназии. На этот раз я, пожалуй, и не сказал неправду, но я сказал и не всю правду. Мне стыдно вспомнить, что, когда я вышел, ко мне подошел помощник инспектора Прохоров и поздравил с благополучным окончанием допроса» (НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1068. Ед. хр. 3. Л. 236).

140

Неточность: 23–24 ноября 1889 г. В. В. Стратонов не появлялся в университете, о чем писал в дневнике: «Около часу [22 ноября], усталый, я вернулся домой, но все-таки для развлечения мыслей принялся за работу. Через четверть часа приходит ко мне Цветинович, посланный, очевидно, Кононовичем, и начинает меня уговаривать не губить себя, пожалеть родителей, etc., etc. Он-де знает, что инспекция считает меня вожаком, что я все время бродил возле университета (донесение шпионов) и пр. Ввиду этого он пришел взять с меня слово, что я не пойду на другой день, в четверг, 23-го, в университет. Дал я ему это слово и на другой день был лишь возле университета, не заходя в оный» (Там же. Л. 240).

141

Неточность: разговор с А. М. Богдановским, «хорошим знакомым отца», произошел 25 ноября, см. дневниковую запись В. В. Стратонова от 7 декабря 1889 г.: «В пятницу я был болен, а в субботу прихожу на утреннюю лекцию. Все, кто меня видит, широко раскрывают глаза. Оказывается, разнесся слух, что я исключен в числе других. Отправляюсь к декану юридического факультета Богдановскому. Спрашиваю о своей участи — приговорен к выговору с подпиской, что, в случае чего, буду немедленно исключен. Всего исключено 38 или 40 человек… „Почему же со мной так снисходительно поступили?“ — „А потому, что вы из хорошей семьи, молоды, инспекция дала благоприятный отзыв… А вы недовольны, что вас не исключили?“ — „Недовольным быть нельзя, но это ставит меня в двусмысленное положение относительно товарищей“. Поговорили еще, и я ушел. На другой день, 26 ноября, узнаю, что я-де подал заявление в правление о недовольстве незначительным наказанием» (Там же).

142

Мемуарист путает последовательность событий, так как в дневнике пишет о событиях 22 ноября 1889 г. следующее: «На другой день часам к 10½ подхожу к университету, но никого не встречаю из числа получивших запрещение на вход. В университете та партия в полном составе расхаживает с геройским видом и поднятыми головами, готовая противодействовать беспорядкам. Меня сейчас же окружила толпа студентов нашей партии. Я предлагал многим прямо, в виде демонстрации, выйти из здания университета, чтобы показать, что не только получившие запрещение входа были зачинщиками. Часов в 11 зашел в находящуюся возле университета молочную и, посоветовавшись с находившимися там товарищами из числа „запрещенных“, отправился вновь в здание с одним студентом, чтобы провести свою идею и оставить героев одних в курилке. Но около 12 часов поднялся один студент и из тех же мотивов предложил идти вновь на площадку. Его поддержали второй, третий, и мы вновь двинулись. Однако, придя на площадку, мы увидели, что нас вышло лишь человек тридцать, да и из этих человек пять сейчас же вернулись назад. Такой группе, конечно, нечего было делать, и я предложил, чтобы не погубить этих 25, выйти сейчас из здания. Мне некоторые возражали, образовалась возле толпа, в центр которой попал я. Пришла инспекция, осмотрев и заметив всех. Инспектор <…> прошел дальше, а помощник Прохоров стоит за спиной и слушает, а прогнать его нельзя. Постояли так с четверть часа, и я с Огаджановым, кажется, вышел опять в молочную. Застал там много товарищей. Через несколько времени появляется студ[ент] Попов в сопровождении околодочного надзирателя. Оказывается, что его схватили на улице. Позавтракал и отправился в тюрьму. В этот же день были арестованы студенты Зозулинский, Лосятинский и Заболотный. Тем временем в университете Ярошевич собирал подписи студентов; говорят, для поднесения сочувственного адреса начальству… Сойдя с площадки, инспектор заявил Кононовичу, что берет свое обещание назад относительно меня и Орбинского, обвинив меня, что я-де сегодня являюсь вожаком и коноводом, несмотря на вчерашний допрос» (Там же. Л. 239–240).

143

Ср. с дневниковой записью В. В. Стратонова от 7 декабря 1889 г.: «Сегодня в 11 часов являюсь к инспектору. Он обращается ко мне со словами следующего приблизительно содержания: „Правление уполномочило меня сделать вам строгий выговор за участие в беспорядках. Вы себя в них очень сильно скомпрометировали, и вас, по справедливости, следовало бы уволить вместе с остальными. Но к вам отнеслись снисходительно, щадя ваших родителей, и я, например, не делал вам таких вопросов, которые могли бы вас погубить. Например, я вас не спрашивал относительно требования, с которым вы обратились к помощнику инспектора, вместе с несколькими товарищами, требуя отдать вам хлеб. Правление поручило взять с вас подписку, что, в случае малейшего нарушения университетских правил или малейшего проступка, вы будете немедленно уволены. Но, так как вы поставлены в такие отношения к вашим товарищам, что не сможете не провиниться, правление, желая дать вам возможность окончить образование, официально рекомендует немедленно перейти в другой университет. Я, со своей стороны, лично советую вам сделать то же, ибо иначе вы будете неминуемо уволены, — а теперь потрудитесь подписать имя, отчество, фамилию и число“. На мой вопрос, какие проступки мне будут вменены в вину, он сообщил: „Вы будете уволены за нарушение, например, формы, за неотдачу чести и пр.“ Я заявил, что все-таки, вероятно, останусь; он повторил совет, взял подписку и поклонился в знак окончания аудиенции. Вышел я положительно ошеломленный этим ударом. Бросить вместе с Одессой все мечты об оставлении при университете и работе на медаль, бросить все, с чем свыкся за 2½ года, слишком тяжело. <…> Итак, аминь той студенческой жизни, которую я вел до сих пор. Теперь надо смириться, подличать, чтобы окончательно не погубить свою жизнь. Я-то выбьюсь как-нибудь, а вот родителей жаль, особенно ввиду тягчайшего их удара со Славочкой» (Там же. Л. 242).

144

8 декабря 1889 г. В. В. Стратонов советовался, переводиться ли ему в другой университет, с деканом физико-математического факультета Ф. Н. Шведовым: «Он, по своему обыкновению, сострил, но посоветовал дать слово ректору, что не буду бунтовать, и сдержать слово, так как он находит, что слово и подписка — не одно и то же. Затем отправился на аудиенцию к ректору. И этот стал острить. Уверял, что меня не гонят и не неволят уходить, но что под моими ногами почва очень сильно колеблется; если поэтому я надеюсь, что сумею „балансировать“, то ничто мне не мешает остаться, но он все-таки находит, что для меня выгоднее убираться» (Там же. Л. 243). Поговорив 9 декабря на ту же тему с А. К. Кононовичем, Стратонов, не приняв никакого решения, уехал 18 декабря на каникулы в Екатеринодар, где отец сурово отчитал его за неповиновение начальству.

145

Старостат — выборный орган в учебных заведениях, состоящий из старост групп.

146

Факельцуг (устар.) — шествие, процессия с зажженными факелами.

147

Описывая день чествования юбиляра, 26 ноября 1888 г. В. В. Стратонов указывал, что, когда привезли факелы, один из них «захватил себе», после чего стали ждать, когда выйдет А. О. Ковалевский: «Подали ему извозчика; так как я был без калош, а было очень грязно, то я стал с факелом на подножке. Но сейчас же выпрягли лошадь, и студенты повезли на руках профессора. Тогда я уже вскарабкался на козлы и там сидел с факелом до прибытия к дому Ковалевского. Шествие с факелами, студенческие песни, постоянные крики „ура“ привлекли внимание публики, и толпа, состоявшая сначала немного более чем из двухсот студентов и нескольких профессоров, быстро увеличилась. Идти пришлось около часа, по дороге останавливая движение конки и проезжающих. Профессор несколько раз хотел выйти и идти пешком, но ему не позволяли» (НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1068. Ед. хр. 3. Л. 130).

148

Главная физическая обсерватория была создана в Петербурге в 1849 г. для управления всеми метеорологическими учреждениями (в 1924 г. переименована в Главную геофизическую обсерваторию).

149

Одна из его дочерей была впоследствии замужем за Туган-Барановским, директором канцелярии министра путей сообщения, братом известного экономиста. Вспыхнувшая в 1914 году война застала ее в Германии, — после только что произведенной серьезной операции. Зверски выселенная немцами на границу, она здесь же и скончалась.

150

Неточность: А. В. Клоссовский с 1909 г. в качестве приват-доцента преподавал в Петербургском университете.

151

См.: Собрание сочинений профессора Николая Алексеевича Умова, издаваемое Московским обществом испытателей природы и Обществом содействия успехам опытных наук и их практических применений имени Х. С. Леденцова / Под ред., [с предисл.] и с примеч. А. И. Бачинского. М., 1916. Вышел только третий том, с «речами и статьями общего содержания».

152

«Кармен» — опера Жоржа Бизе, впервые поставленная в 1875 г. в Париже.

153

См. запись из дневника от 6 мая 1891 г.: «Третьего дня состоялось постановление факультета о поданных мною и Орбинским сочинениях по астрономии. Обоим присуждены золотые медали» (НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1068. Ед. хр. 4. Л. 316).

154

Ланжерон — приморский район Одессы.

155

См., в частности: Орбинский Р. В. Еврипид и его значение в истории греческой трагедии // Журнал Министерства народного просвещения. 1853. № 8, 9; Он же. Публичные лекции о состоянии и устройстве училищ в Англии, Франции и Бельгии. Одесса, 1861; Он же. Руководство для преподавателей грамотности. Одесса, 1861; Он же. Английские деисты XVII и XVIII столетий. Одесса, 1868; Он же. О хлебной торговле Соединенных Штатов Северной Америки. СПб., 1880; Он же. Очерк производительных сил в Бессарабской губернии. СПб., 1884.

156

Николаевская Главная (Пулковская) астрономическая обсерватория, открытая в 1839 г. к югу от Петербурга на Пулковской горе.

157

В. Ф. Каган родился в Шавли Ковенской губернии, откуда его семья переехала в 1871 г. в Екатеринослав; отец, если верить сыну, был «мелким служащим счетного дела» (см.: Рикун И. Э. Научная и педагогическая деятельность Вениамина Федоровича Кагана // Математика в высшем образовании. 2014. № 12. С. 121).

158

Один из первых в России научно-популярных физико-математических журналов, выходивший в 1886–1917 гг.

159

«Матезис» («Mathesis») — «книгоиздательство научных и популярно-научных сочинений из области физико-математических наук», было основано в 1904 г. в Одессе приват-доцентами Новороссийского университета математиками В. Ф. Каганом и С. О. Шатуновским и астрономом А. Р. Орбинским, а также купцом 2-й гильдии, владельцем типографии М. Л. Шпенцером; по 1914 г. оно выпустило 143 издания, в т. ч. три книжные серии: «Библиотека элементарной математики», «Библиотека классиков точного знания», «Успехи точного знания». Возобновив свою деятельность в 1922 г., издательство просуществовало до 1926 г.

160

Имеется в виду Т. В. Стратонова.

161

Партия «Дашнакцутюн», основанная в 1890 г. в Тифлисе, боролась за освобождение Турецкой Армении. Официальное название на русском языке — Армянская революционная федерация «Дашнакцутюн».

162

Неточность: оправданная судом присяжных 18 февраля 1895 г., при пересмотре дела О. В. Палем была признана виновной в убийстве, совершенном в запальчивости и раздражении, и приговорена к 10 месяцам тюремного заключения (см.: Кони А. Ф. Собрание сочинений. М., 1967. Т. 3. С. 448–473).

163

Матчиш (порт. maxixe) — бразильское танго, популярное в Европе и США в конце XIX — начале XX в.

164

«Отправился в парламент; / Он — крупная рыба / И танцует матчиш» (нем.).

165

Речь идет об Ольге Штейн, одним из трех адвокатов которой был Осип Пергамент, — жене статского советника, обвинявшейся в мошенничествах, подлогах и растратах. Не явившись в суд 4 декабря 1907 г., она бежала из страны, но, арестованная 25 февраля 1908 г. в США, была выдана российским властям. На допросе Штейн показала, что именно Пергамент разработал маршрут ее зарубежной поездки и, склоняя к побегу, говорил, что «русское правительство не стоит того, чтобы отдаваться ему в руки». Как указывал 13 мая 1909 г. судебный следователь, Пергамент, «зная местонахождение Ольги Штейн заграницей, сносился с ней телеграммами по условному адресу, предупреждал об отсутствии опасности обнаружения и тем содействовал успеху совершенного ею побега». Расценивая подобного рода действия как укрывательство преступника, следователь постановил «присяжных поверенных округа С.-Петербургской судебной палаты Осипа Пергамента, Леонида Базунова и Григория Аронсона привлечь к следствию в качестве обвиняемых…» (ГАРФ. Ф. 124. Оп. 27. Д. 888. Л. 5–9).

166

О. Я. Пергамент покончил с собой (отравился морфием).

167

Неточность: имеется в виду газета «Одесский вестник» (Одесса; 1827–1893); упомянутая мемуаристом газета «Одесские новости» выходила в 1884–1917 гг.

168

Ср. с дневниковой записью В. В. Стратонова от 29 января 1889 г.:

Недавно в газетах одесских появилась заметка такого, приблизительно, содержания: «По поводу письма в „Русские ведомости“ графа Л. Н. Толстого [см.: Толстой Л. Н. Праздник просвещения 12 января // Русские ведомости. 1889. № 11. 12 янв.] относительно неуместности и нелепости празднования дня 12 января, годовщины основания Московского университета, для русской науки, празднования дня этого дорогой выпивкой и кутежом, кружок местной молодежи, по большей части студентов Новороссийского университета, послал графу следующее „курьезное извещение“: „Глубокоуважаемый граф Лев Николаевич! Прочтя в газетах многозначительное письмо ваше по поводу празднования воспитанниками Московского университета Татьянина дня, мы все, вопреки духу того же письма, решили собраться в дружный товарищеский кружок, в котором и выпили за ваше драгоценное здоровье. После обильной выпивки и недорогой закуски, мы все-таки отправились по домам на собственных ногах. По поводу письма вашего, граф, мы много спорили и решили, что, быть может, и мы на старости лет сможем закупориваться в собственные свои скорлупы, а, пока молоды, для нас единственное утешение — товарищеские беседы с выпивкой… Да здравствует единение и солидарность!“» По этому вопросу два дня толковали в университете и решили опровергнуть это, а для сего я, Балабан, Орбинский и Якобсон составили в редакцию «Одесского вестника», где появилась эта заметка, следующее письмо: «По поводу появившегося в № 23 Вашей газеты „курьезного извещения“ об отправлении графу Л. Н. Толстому письма „кружком молодежи большей частью студентов Новороссийского университета“, мы считаем своим долгом заявить, что в составлении и отправлении этого письма студенты Новороссийского университета никакого участия не принимали. Все газеты, перепечатавшие это „курьезное извещение“, просим дать место и нашему заявлению».

(НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1068. Ед. хр. 3. Л. 159)

В записи от 1 февраля Стратонов продолжает данную тему:

На заявлении мне удалось с большим трудом собрать 364 подписи. Из всех, кому предлагалось подписать, отказались только четверо. <…> С подписанным листом я, Орбинский и Стародубцев отправились в редакцию «Одесского вестника». Сначала пришлось несколько поспорить с помощником редактора Барским — говорят, ужасным прохвостом, неоднократно битым, но, когда пришел редактор Ломницкий, то дело пошло на лад. Он обещал нам головой выдать пославших это письмо Толстому студентов, если только действительно студенты там участвовали. Напечатать же наше заявление в подлинной редакции отказался, обещав напечатать от себя опровержение. Действительно, сегодня в № 30 «Одесского вестника» помещено следующее: «По поводу появившейся в № 23 нашей газеты заметки об извещении, будто бы посланном графу Л. Н. Толстому кружком молодежи большею частью из студентов Новороссийского университета, к нам обратились студенты с просьбой указать, кто подписавшие означенное извещение. Репортер, сообщивший нам это сведение, не в состоянии был дать никаких указаний на этот счет, заявив, что получил сведение из источника, на который не может указать, и отказавшись представить доказательства в том, что в посылке извещения действительно участвовали студенты. Остается предположить, что репортер был введен кем-либо в заблуждение и легкомысленно воспользовался неправильным известием. Считаем необходимым еще добавить, что поступок, приписанный репортером ложно нескольким студентам, встретил неодобрение почти всех студентов нашего университета, по крайней мере — тех, которые в течение последних 2–3 дней бывали в университете». Сегодня я с Орбинским заходил в редакцию поблагодарить Ломницкого. Застали лишь Барского, который говорил сегодня уже иным тоном. Я рад, что это известие опровергнуто и что инициатива опровержения принадлежит мне.

(Там же. Л. 160)

169

Шведская гимнастика — система гимнастических упражнений, создателем которой был швед Пер Хенрик Линг (1776–1839).

170

Неофициальное название 4-й стрелковой бригады, которое она получила во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

171

Неточность, так как двухпалубный товаро-пассажирский пароход «Великая княгиня Ксения», построенный в 1895 г., имея портом приписки Архангельск, совершал рейсы по Белому морю. Автор имеет в виду двухпалубный почтово-пассажирский пароход «Великая княгиня Ольга», портом приписки которого была Одесса.

Известно, что Н. И. Стратонов, увековеченный Б. С. Житковым в рассказе «Николай Исаич Пушкин», служил старшим офицером и капитаном двухпалубного товаро-пассажирского парохода «Пушкин», построенного по заказу РОПиТ в Ньюкасле в 1881 г., который эксплуатировался по линии Одесса — Батум с заходами в Севастополь, Ялту, Туапсе, Сочи, Гагру, Сухум; списанный в 1913 г., переоборудован в плавучую пристань. Н. И. Стратонов служил также капитаном товаро-пассажирского парохода «Великий князь Константин» (второй), который разбился, наскочив на скалу во время шторма (см. дневниковую запись В. В. Стратонова от 16 февраля 1891 г. (НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1068. Ед. хр. 4. Л. 308)).

172

Одесское Славянское благотворительное общество им. святых Кирилла и Мефодия, устав которого был утвержден в 1870 г., оказывало материальную помощь балканским славянам. Торжественное открытие памятника-фонтана А. С. Пушкину (архитектор Х. К. Васильев, скульптор Ж. А. Полонская) состоялось 16 апреля 1889 г.

173

Чумиза (черный рис, головчатое просо) — кормовая и зерновая культура, однолетнее культурное растение, из зерна которого изготавливаются крупа и мука.

174

Имеется в виду Карантинная балка.

175

«Neue Freie Presse» (Вена; 1864–1939) — ежедневная газета.

176

Помимо К. Ф. Гана, А. А. Козюлькина и В. В. Стратонова, в экспедиции, которая продолжалась с 16 по 30 июня 1891 г., участвовали Николай Гаврилович Дмитриев — учитель истории и географии Закавказской учительской семинарии в Гори, Иван Христианович Казневич — бывший студент Дерптского университета и гувернер при сыне тифлисского губернатора, Иван Васильевич Кондратович — учитель математики Владикавказского реального училища, Евгений Алексеевич Богословский — учитель русского языка 1-й Тифлисской гимназии, Виктор Алексеевич Богословский — выпускник филологического факультета Московского университета (см.: НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1068. Ед. хр. 4. Л. 321–323).

177

Терская область с административным центром во Владикавказе, созданная в 1860 г., была ликвидирована в 1920 г. с образованием Горской АССР и Терской губернии.

178

Гяур (тур.) — неверный. Презрительное обозначение человека, не исповедующего ислам.

179

Дело есть дело! (фр.).

180

Гешефт (нем.) — выгодная торговая сделка или спекуляция.

181

См. запись из дневника В. В. Стратонова от 15 июля 1891 г.: «Мы имели рекомендательное письмо к Наврузу Урусбиеву, старшине общества, но его не оказалось дома. Тогда мы предъявили письмо его брату Беслану Урусбиеву. Этот пригласил нас в кунацкую, представляющую из себя специальный домик из комнат с передней. <…> Все стены густо увешаны фотографиями. По преимуществу там красуются виды из окрестностей аула, данные, должно быть, фотографами-туристами. Много фотографий семейных, а также и проезжавших путешественников. Эти последние присылали свои фотографии преимущественно князю Измаилу Урусбиеву, отцу Навруза. Гостеприимство Измаила попало даже в энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона (ст. „Баксан“). В числе других мы нашли группу: профессора Иванюков, Ковалевский (Пет[ербургская] акад[емия]), писатель Михайловский, композитор Танеев. Есть портреты проф. Мушкетова и князя Дондукова-Корсакова» (НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1068. Ед. хр. 4. Л. 341).

182

Стада (местн.); баранта (барымта) — разбойничий угон скота как способ мести за обиду или возмещение причиненного ущерба.

183

Ср. с записью из дневника В. В. Стратонова от 16 июля 1891 г.: «Все время идет дождь с небольшими перерывами. Во время одного из таких перерывов мы предприняли фотографирование девиц Урусбиевых, сестер Навруза. Сняли их ради оригинального горского костюма. Мы не отважились сами просить об этом и поручили обделать это дело писарю. Девицы охотно согласились. Когда их трех сняли в группе, то они попросили переснять еще каждую из них порознь в других костюмах. Согласились, но так как это выходило уже слишком много, то одну из них А. А. [Козюлькин] решил снять мнимым образом. Снял в действительности лишь старшую и младшую. Обещал А. А. им выслать портреты» (НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1068. Ед. хр. 4. Л. 346).

184

См. дневниковую запись В. В. Стратонова от 17 июля 1891 г.: «Мы познакомились со стариком Хамзатом. Сейчас же стали готовить нам закуску, а пока мы расположились в отведенных нам двух комнатах. Оказалось, что у Хамзата есть скрипка его собственной работы, и очень недурная скрипка. Сейчас же мы засадили мастера этого дела Е. А. Б[огословского] за музыку, и вдали от цивилизованного мира раздались сначала звуки из опер и оперетт, а затем звуки казачка, лезгинки, польки, вальса, мазурки, кадрили. Несмотря на сильное утомление, вызванное переездом в дождь более 50 верст, принялись за пляску, причем К. Ф. [Ган] был моей дамой. Туземцы столпились в дверях комнаты и с большим любопытством смотрели на нас. Хамзат говорил, что со времени существования завода это первые танцы в его помещении. Скажу здесь несколько слов о личности Хамзата Урусбиева. Сразу же он мне напомнил князя Гудала из „Демона“ Лермонтова. Высокий, стройный, седой старик. Человек образованный, говорит по-французски; он ездил в Швейцарию и провел там несколько лет, изучая сыроварение; вообще видно в нем развитие. Интересуется народным бытом. Вместе с тем он еще настолько бодр, что выражал намерение ехать верхом на Эльбрус. Его гостеприимство тоже упоминается в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона в ст[атье] „Баксан“. Имеет он друзей и знакомых среди англичан-туристов, между прочим — секретаря Лондонского географического общества Фрешфильда» (Там же. Л. 347).

185

Неточность: великий князь Георгий Александрович, третий сын Александра III, получил титул «наследник цесаревич» только после кончины своего отца, в 1894 г., поскольку у взошедшего на престол Николая II еще не было тогда детей.

186

См.: Азбелев Н. П. Единство в устройстве вселенной: общедоступные лекции. СПб., 1902.

187

Рефрактор — оптический телескоп, в котором для собирания света используется система линз (линзовый объектив).

188

Русское астрономическое общество начало свою деятельность в 1891 г. под председательством Ф. А. Бредихина, которого в 1893 г. сменил С. П. Глазенап, занимавший этот пост до 1906 г. Об избрании В. В. Стратонова членом общества см.: Известия Русского астрономического общества. 1895. Вып. IV. С. 10.

189

См.: Отчет, представленный Комитету Николаевской главной астрономической обсерватории директором обсерватории, за время с 1 ноября 1889 по 1 сентября 1891 года. СПб., 1891.

190

См. запись из дневника В. В. Стратонова от 19 сентября 1891 г.: «Этим летом новый директор Пулковской обсерватории Бредихин совершил объезд обсерваторий: Московской, Харьковской, Николаевской, Одесской и Киевской. В бытность в Одессе он спросил, между прочим, Кононовича обо мне и Орбинском, хотя остается неизвестным, откуда он прослышал о нас. Записал себе Бредихин наши фамилии и убеждал Кононовича прислать нас в Пулково. На этом, было, и покончилось, но на днях он прислал печатный экземпляр годичного отчета, представляемого Академии наук Пулковской обсерваторией. В этом отчете он говорит между прочим о своем летнем путешествии и заявляет, что обсерватории обеспечены на будущее свежими силами, ибо он застал в них молодых людей, „прекрасно окончивших курс математических наук и с похвальным усердием продолжающих свои занятия по астрономии“; он перечисляет по фамилиям этих лиц, распределяющихся приблизительно так: 1 в Москве (Покровский), 1 в Харькове (Евдокимов), 2 в Одессе (я и Орбинский) и 2 в Киеве (Фогель и Диченко). При этом он прибавляет нечто в том роде, что считает обязанностью Пулковской обсерватории помочь этим лицам и выдвинуть их. Это в высшей степени любезно со стороны Бредихина, и таким образом он облегчает вопрос об оставлении нашем при университете» (НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1068. Ед. хр. 4. Л. 365).

191

«О движении солнечных факелов» (фр.). См.: Sur le mouvement des facules solaires / par W. Stratonoff // Записки Императорской Академии наук по физико-математическому отделению. 1897. Т. 5. № 11.

192

См.: Орбинский А. Р. А. К. Кононович // Известия Русского астрономического общества. 1911. Вып. 17. № 2. С. 33–37.

193

Все свое ношу с собой! (лат.).

194

Мыза — отдельно стоящая усадьба с хозяйством в Эстонии, Латвии и Финляндии.

195

См.: Покровский К. Д. Путеводитель по небу: практическое руководство к астрономическим наблюдениям невооруженным глазом и малой трубой. М., 1894 (4 издания); Он же. Звездный атлас для всеобщего ознакомления с небом и систематических наблюдений: (Дополнение к «Путеводителю по небу»). СПб., 1897; Он же. Успехи астрономии в XIX столетии. СПб., 1902; Он же. Курс космографии для средних учебных заведений. Киев, 1908 (11 изданий); Он же. Звездное небо. СПб., 1910; Он же. Краткий учебник космографии. Киев, 1911 (7 изданий), и др.

196

днем рождения (нем.).

197

Слова из арии Игоря в опере А. П. Бородина «Князь Игорь», премьера которой состоялась 23 октября 1890 г. в Мариинском театре.

198

Русское географическое общество (с 1850 г. — Императорское) было учреждено в 1845 г.

199

Шапокляк (от chapeau claque, фр.) — мужской головной убор: разновидность цилиндра, который можно складывать.

200

Астрограф — телескоп для фотографирования небесных объектов.

201

Неточность: Дерпт был переименован в Юрьев только в 1893 г. Соответственно, В. Я. Струве в 1818–1839 гг. был директором обсерватории Дерптского университета. С 1919 г. — Тартуская астрономическая обсерватория.

202

Имеется в виду Г. В. Струве.

203

От греч. φϑονερός — завистливый, недоброжелательный.

204

Имеется в виду Я. О. Баклунд.

205

Комета с самым коротким периодом обращения (3,3 года). Названа в честь Иоганна Франца Энке, который, изучив орбиты нескольких комет, в 1819 г. пришел к выводу, что это одна и та же комета, и вычислил ее орбиту.

206

Речь идет о Высших женских курсах в Санкт-Петербурге.

207

Меридианный круг — астрометрический прибор, предназначенный для определения экваториальных координат небесных светил.

208

Как? Оси? Этого не может быть! (нем.).

209

Оси? Так просто?! (нем.).

210

Господин директор! (нем.).

211

Но, господин директор?! (нем.).

212

Братом Эдуарда Эдуардовича Линдемана был не известный ботаник Эдуард Эммануилович Линдеман (1825–1901), а известный московский зоолог Карл Эдуардович Линдеман (1844–1929).

213

Собака Линде (нем.).

214

«с предисловием Отто Струве» (лат.). См.: Librorum in Bibliotheca Speculae Pulcovensis contentorum Catalogus Systematicus / Pars secunda ab Eduardo Lindemanno elaborata / Edendum curavit et praefatus est Otto Struve, speculae Pulcovensis director. Petropoli, 1880.

215

Рефрактор — телескоп со светопреломляющими линзами; гелиометр — астрономический инструмент для измерения небольших (до одного градуса) углов на небесной сфере; спектроскоп — оптический прибор для визуального наблюдения спектра излучения; гелиограф — телескоп для фотографирования солнца.

216

Глазенапы (шутл., устар.) — глаза; «запускать глазенапа к соседям» — подглядывать украдкой в карты партнеров по игре.

217

«Новое время» (Петербург; 1868–1917) — ежедневная газета, с 1876 г. ее издавал А. С. Суворин.

218

См.: Глазенап С. П. Космография. СПб., 1909; Он же. Кометы. СПб., 1910; Он же. Задачник по сельскому хозяйству. Пг., 1914–1915. Кн. 1–2.

219

Описка: имеется в виду в 1904 г.

220

См.: Études sur la structure de l’Univers. Première partie / par W. Stratonoff, astrophysicien de l’Observatoire de Tachkent. — Tachkent: Impremerie de l’Etat-Major du Turkestan, 1900. 136 p., 24 ill. (Publications de l’Observatoire astronomique et physique de Tachkent. № 2); Études sur la structure de l’Univers. Deuxième partie / par W. Stratonoff, astrophysicien de l’Observatoire de Tachkent. — Tachkent: Impremerie de l’Etat-Major du Turkestan, 1901 (Publications de l’Observatoire astronomique et physique de Tachkent. № 3). 175 p., 10 tabl.

221

Корпус военных топографов (до 1866 г. — Корпус топографов), созданный в 1822 г. для проведения картографических съемок, был преобразован в 1923 г. в Военно-топографическую службу РККА.

222

В 1865 г. был образован Военно-топографический отдел Главного штаба, переименованный в 1903 г. в Военно-топографическое управление. Управление осуществляло руководство астрономическими, геодезическими, топографическими и картографическими работами военного ведомства, ведало съемками, проводимыми военно-топографическими партиями на территории Европейской части Российской империи.

223

Неточность: Н. Э. Андреевская, труп которой нашли в Куре более чем в 30 верстах от Тифлиса 23 июля 1876 г., приехала с матерью из Одессы 29 июня для раздела семейного имущества, оставленного ее отцом вдове и детям — сыну Константину и дочерям Нине и Елене (вышедшей замуж за князя Г. М. Шервашидзе). Не являясь родственником покойной, Давид Чхотуа, бывший студент Петербургского университета, управлял с 1875 г. имуществом семьи Андреевских в Тифлисском уезде, а Николай Чхотуа, собиравшийся на военную службу, гостил у брата. В июле 1877 г., признав Давида Чхотуа виновным в убийстве, Тифлисский окружной суд приговорил его к 20 годам каторжных работ (и оправдал Николая Чхотуа), а при пересмотре дела Тифлисской судебной палатой 25–30 ноября 1878 г., несмотря на участие в защите подсудимого адвоката В. Д. Спасовича, обвинительный приговор был оставлен в силе.

224

«Вестник Европы» (Петербург; 1866–1918) — литературно-политический журнал либерального направления.

225

Униаты — последователи церковной Брестской унии 1596 г. об объединении православной и католической церквей с подчинением папе римскому; признают догматы католической церкви, но сохраняют православные обряды.

226

Имеется в виду Министерство императорского двора.

227

Ландо (фр. landau) — четырехместная коляска со складывающимся верхом.

228

Слова Николая II из речи, обращенной к представителям дворянства, земств и городов на приеме 17 января 1895 г.: «Мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления. Пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начало самодержавия так же твердо, как охранял его мой незабвенный покойный родитель» (Полн. собр. речей императора Николая II. 1894–1896. СПб., 1906. С. 7).

229

7 декабря 1901 г. В. В. Стратонов был «командирован в С.-Петербург для участия в XI съезде русских естествоиспытателей и врачей», проходившем там 20–30 декабря, и вернулся в Ташкент 23 января 1902 г. (Послужной список и. д. помощника начальника Канцелярии наместника его императорского величества на Кавказе по военно-народному управлению надворного советника Всеволода Викторовича Стратонова // Российский государственный исторический архив (далее — РГИА). Ф. 1349. Оп. 2. Д. 471. Л. 60–61. Далее — Послужной список).

230

Неточность: XII съезд русских естествоиспытателей и врачей проходил в Москве с 28 декабря 1909 г. по 6 января 1910 г.

231

Эффект Зеемана — расщепление спектральных линий под действием магнитного поля, открытое нидерландским физиком Питером Зееманом в 1896 г.

232

Коллимация — процедура установки всех оптических поверхностей (отражающих и преломляющих) на места, максимально близкие к расчетным.

233

Альбедо — характеристика диффузной отражательной способности поверхности.

234

См.: Стратонов В. В. Космография. (Начала астрономии): учебник для средних учебных заведений и руководство для самообразования. М., 1914.

235

Струнный квартет (две скрипки, альт, виолончель), созданный по инициативе и под покровительством герцога Г. Г. Мекленбургского, давал концерты в России и за рубежом в 1896–1917 гг.

236

Народный дом имени императора Николая II Петербургского городского попечительства о народной трезвости был открыт в декабре 1900 г. с целью борьбы с пьянством, развития внешкольного образования и приобщения народных масс к культуре.

237

А-ля фуршет (фр.) — закуска, ужин стоя.

238

Липскеров К. А. «Зачем опять мне вспомнился Восток…» (Липскеров К. А. Песок и розы. М., 1916. С. 55).

239

Цитаты стихотворений в двух первых главах — все К. Липскерова.

240

Узун-Ада — порт, построенный в 1885 г. в одноименной бухте Михайловского залива на восточном берегу Каспийского моря и начальный пункт Закаспийской железной дороги, перенесенный в 1899 г. в Красноводск.

241

В 1993 г. переименован в Туркменбаши.

242

Закаспийская железная дорога (ее строительство началось в 1880 г.), соединившая в 1888 г. побережье Каспийского моря с Самаркандом, и Самарканд-Андижанская железная дорога, ветка которой достигла Ташкента в 1899 г., стали именоваться Среднеазиатской железной дорогой.

243

Нотабли (иносказ., ироничн.) — влиятельные именитые персоны (по ассоциации с собранием нотаблей во Франции в XIV–XVIII вв.).

244

Строки из стихотворения К. А. Липскерова «Зачем опять мне вспомнился Восток…», см.: Липскеров К. Песок и розы. С. 55.

245

В 1993 г. переименован в Гекдепе.

246

Имеется в виду Ахал-текинская экспедиция 1880–1881 гг. под командованием генерала М. Д. Скобелева по покорению турменских племен, в результате которой 12 января 1881 г. была взята крепость Геок-Тепе, а 18 января — Асхабад; оазис Ахал-Теке был включен в состав Закаспийской области, учрежденной 6 мая 1881 г., в которую позднее вошли Тедженский оазис и Мерв, занятые русскими войсками в 1883–1884 гг.

247

В 1919 г. Асхабад был переименован в Полторацк, в 1927 г. — в Ашхабад, в 1992 г. — в Ашгабат.

248

В 1999 г. переименован в Туркменабад.

249

Строки из стихотворения К. А. Липскерова «Зачем опять мне вспомнился Восток…».

250

Имеется в виду паранджа (от фараджи, перс.) — женская верхняя одежда, включавшая халат с длинными ложными рукавами и закрывающей лицо волосяной сеткой (чачваном).

251

Лесс — осадочная горная порода, неслоистая, однородная известковистая, суглинисто-супесчаная, имеет светло-желтый или палевый цвет.

252

Правильно: бобо (тюрк.) — старцы.

253

Сарты — название местного оседлого населения Сыр-Дарьинской и части Ферганской и Самаркандской областей, использовавшееся в отношении узбеков и отчасти равнинных таджиков. В отечественной этнографии после 1924 г. сарты как отдельный этнос не выделяются.

254

Мадрасса, или медресе, — учебное заведение для подготовки мусульманских духовных лиц и учителей начальных школ.

255

Имеются в виду медресе Улугбека (1420 г.) и Шердор, или Шир-Дор (1636 г.), на площади Регистан в Самарканде.

256

Строки из стихотворения К. А. Липскерова «Самарканд», см.: Липскеров К. Песок и розы. С. 36–37.

257

Биби-Ханым — соборная мечеть в Самарканде, воздвигнутая в 1404 г. по приказу Тамерлана.

258

Цитируется стихотворение К. А. Липскерова «Самарканд».

259

Гур-Эмир («Гробница Эмира») — мавзолей Тамерлана и его наследников (Тимуридов), построенный в Самарканде в 1404 г.

260

Цитируется стихотворение К. А. Липскерова «Самарканд».

261

Кафир (араб.) — неверующий (иноверец).

262

До 1925 г. казахов называли киргизами, а киргизов — кара-киргизами.

263

Голодная степь — безводные, с участками солончаков, обширные пространства на левобережье Сыр-Дарьи (по выходе ее из Ферганской долины), ограничивающиеся на юге горами Нуратау, на западе — песками пустыни Кызылкум.

264

Имеются в виду миражи, вызванные рефракцией, то есть преломлением и отражением лучей света на границе между слоями воздуха с разной температурой и плотностью; поскольку нижние слои более теплые по сравнению с верхними, небо, проецируясь на пустынную землю, может создавать иллюзию водной поверхности.

265

Чиназ, городок на слиянии Чирчика и Сыр-Дарьи, упоминается в произведениях: Каразин Н. Н. В камышах: повесть. СПб., 1874; Он же. Двуногий волк: роман. СПб., 1876.

266

«La Nature» (1873–1972) — французский научно-популярный журнал.

267

Пропущены строки: «Голубая мечеть, чьи останки, как смерть, величавы, / Погребенный святой и времен погребальных обряд; — / Азия — розовых роз купы над глиной оград… / Азия — желтый песок и колючие желтые травы».

268

Цитируется стихотворение К. А. Липскерова «Азия», написанное в Самарканде в 1915 г., см.: Липскеров К. Песок и розы. С. 33.

269

Десятина — старая единица земельной площади; казенная десятина равнялась 2400 квадратным саженям или 1,09 гектара.

270

Памятник «К. П. фон Кауфману и войскам, покорившим Среднюю Азию», работы скульптора Н. Г. Шлейфера, был открыт в Ташкенте 4 мая 1913 г.

271

См.: «Затворничество женщин, постоянное времяпрепровождение исключительно в мужском обществе и естественное влечение к красоте и изяществу создали на востоке совершенно своеобразное бытовое явление, известное под названием бачабазства, т. е. восхищения и ухаживания за красивыми мальчиками. Есть, особенно между сартами и таджиками, много любителей этой фальсифицированной любви, а так как спрос вызывает и предложение, то среди оседлого туземного населения довольно часто можно наблюдать хорошеньких мальчиков 10–15-летнего возраста, в полном смысле проституирующих своей красотой и женственностью. Родители хорошенького мальчика подвергаются большому соблазну. Каждый из них отлично знает, как гнусна роль мальчиков в руках адептов этого культа, известного под именем содомии <…>. Красивого мальчика, если его удалось купить у бедных родителей для удовлетворения низменных инстинктов любителей бачей, начинают особенным образом воспитывать, стараясь развить в нем женственность и кокетство, как можно больше приближая его наружность к наружности и манерам девушки, которую ему суждено заменить. Мальчика хорошо содержат, одевают в лучшие цветные одежды, а на голове оставляют небритыми пряди волос, отращивая таким образом косичку. Бачу учат танцевать под музыку, делать страстные телодвижения и играть глазами, учат также декламировать стихи персидских поэтов, воспевающих любовь и наслаждения. Под влиянием такого уродливого специального воспитания мальчик скоро приобретает все манеры продажной женщины…» (Лыкошин Н. С. «Хороший тон» на Востоке: К полувековому юбилею завоеванию русскими Туркестанского края. Пг., 1915. С. 26–27).

272

Дрожки — легкий четырехколесный открытый рессорный экипаж на одного-двух человек.

273

Дрожины — длинные упругие брусья, на которые укреплялся плетеный кузов (корзинка), соединявшие переднюю и заднюю ось повозки.

274

Биржами было принято называть уличные стоянки извозчиков.

275

Дранкулез, или ришта (от тадж. нить), — гельминтоз, вызываемый самками нематодных червей.

276

Строки из стихотворения К. А. Липскерова «Ночью», см.: Липскеров К. Песок и розы. С. 31.

277

В настоящее время — Каттакурган.

278

Неточность: во время нападения на Самаркандскую цитадель 2 мая 1868 г. Джурабек являлся правителем (беком) Китаба, а Бабабек — Шаара, крупнейших городов Китабо-Шахрисабзского оазиса.

279

Имеется в виду Сеид Абдулахад-хан.

280

Имеется в виду Сеид Магомет Худояр-хан.

281

Неточность: коронация Николая II состоялась в 1896 г., а чин генерал-майора Джурабек получил в 1901 г.

282

Высочайшим приказом по военному ведомству о чинах гражданских, от 1 января 1895 г., В. В. Стратонов был определен «на службу с допущением исправления должности астрофизика Ташкентской астрономической и физической обсерватории и с утверждением в чине коллежского секретаря», а с 1 января 1898 г. произведен «за выслугу лет» в титулярные советники (см.: Послужной список. Л. 58–59).

283

Имеется в виду Николаевская академия Генерального штаба.

284

Топографический планшет — часть топографической карты, расположенная на мензульной доске и ограниченная двумя параллелями (кругами широты) и двумя меридианами; предназначен для графических построений при производстве топографической съемки.

285

Военный Спасо-Преображенский собор (архитекторы — И. М. Погосский, В. С. Гейнцельман), построенный в 1888 г. на центральной Соборной площади Ташкента и вмещавший до 1500 человек, с иконостасом, выполненным М. О. Микешиным, и могилами покорителей Туркестана — генералов К. П. фон Кауфмана и Н. А. Иванова, а также отдельно стоящей трехъярусной колокольней, в 1935 г. был взорван.

286

Крыловидная плева (птеригиум) — образование конъюнктивы глазного яблока, постепенно сползающей на роговицу.

287

Ведению совета генерал-губернатора, согласно «Положению об управлении Туркестанского края» 1886 г., подлежали все законодательные вопросы, рассмотрение смет и разрешение сверхсметных расходов, руководство ходом дел поземельного и податного устройства.

288

Имеется в виду 5-й Оренбургский казачий полк.

289

В. В. Стратонов временно исполнял должность заведующего Ташкентской астрономической и физической обсерваторией с 16 марта по 29 мая 1899 г. и 11–22 сентября 1900 г. (см.: Послужной список. Л. 59–60).

290

Выйдя в отставку в 1900 г. с присвоением чина генерала от инфантерии, С. И. Жилинский умер 23 января 1901 г.

291

Неточность: полковник П. К. Залесский, который в 1881–1913 гг. совершил 46 экспедиций по Туркестану и составил «Полный каталог астрономических определений Туркестанского военного округа и прилегающих к нему земель (1867–1911 гг.)» (Ташкент, 1911), скончался 22 ноября 1916 г. и был посмертно произведен в чин генерал-майора 24 января 1917 г.

292

То есть уживчивому.

293

Здание, в котором размещалось военное собрание, учреждавшееся для офицеров частей, квартирующих в одном месте, на основании правил Положения 1884 г. об офицерских собраниях, устраиваемых в отдельных частях, с целью взаимного сближения членов офицерского общества и поддержки между ними правильных товарищеских отношений, развития военного образования и развлечения в свободное от службы время.

294

Правильно: Туркестанский кружок любителей археологии (существовал с 1895 г. в Ташкенте, в 1896–1917 гг. издавал «Протоколы заседаний и сообщения членов Туркестанского кружка любителей археологии»).

295

Раскопки обсерватории Улугбека начал в 1908 г. археолог В. Л. Вяткин (см.: Вяткин В. Отчет о раскопках обсерватории мирза Улуг-Бека в 1908 и 1909 гг. // Известия Русского комитета для изучения Средней и Восточной Азии. СПб., 1912. Серия II. № 1. С. 76–93).

296

Имеется в виду Сеид Мухаммед-Рахим-Богадур-хан.

297

Неточность: Сеид Асфендиар-хан был убит в октябре 1918 г. по приказу одного из предводителей туркменского племени иомудов Джунейд-хана, который, захватив власть в Хиве, посадил на трон младшего брата покойного — Сеида Абдуллу-хана, отрекшегося от престола 2 февраля 1920 г. в связи с советизацией Хивинского ханства.

298

Имеются в виду первые три выпуска Трудов Ташкентской астрономической и физической обсерватории (Publications de l’Observatoire astronomique et physique de Tachkent), единственным автором которых был В. В. Стратонов, вышедших соответственно в 1899, 1900 и 1901 гг. на французском языке.

299

См.: Стратонов В. В. Фотографические наблюдения планеты Эроса. Ташкент, 1904 (Труды Ташкентской астрономической и физической обсерватории. № 4); Он же. Наблюдения переменных звезд. Ташкент, 1904 (Труды Ташкентской астрономической и физической обсерватории. № 5).

300

«Что я написал, то написал» (церк. — слав.) — из библейской притчи о Пилате, написавшем на кресте Иисуса Христа «Царь иудейский». Употребляется в значении: «Что сделано, то сделано, и этого уже не изменить».

301

Закаспийская область, вошедшая первоначально в состав Кавказского военного округа, была образована в 1881 г. из Закаспийского военного отдела и присоединенных к нему земель Ахалтекинского оазиса. В 1885 г. к области были присоединены также Мервский, Пендинский и Тедженский оазисы, после чего, согласно Временному положению об управлении Закаспийской области, от 6 февраля 1890 г., она, выделенная из Кавказского военного округа, перешла в непосредственное подчинение Военного министерства. Начальником Закаспийской области в 1890–1898 гг. являлся генерал А. Н. Куропаткин, участвовавший в Ахалтекинском походе М. Д. Скобелева.

302

Указом от 26 декабря 1897 г. «О разделении Сибири и Средне-Азиатских областей на военные округа, с соответственными изменениями в устройстве их высшего гражданского управления» в состав Туркестанского генерал-губернаторства и Туркестанского военного округа были включены, помимо Сыр-Дарьинской, Ферганской и Самаркандской областей, также Закаспийская и Семиреченская области.

303

Индустани (то же хиндустани) — язык индоарийской семьи, использовавшийся на севере Британской Индии.

304

Ташкентская железная дорога, соединившая Оренбург и Ташкент, вступила в строй в 1906 г.

305

См.: Ильин Н. Д. В новом краю: роман-хроника из времен завоевания Туркестанского края. Ташкент, 1913. Т. 1–2 (впервые опубликован в журнале «Книжки Недели» (1886. № 1–11)).

306

Имеется в виду 22‐й из «описи градоначальников» в «Истории одного города» М. Е. Салтыкова-Щедрина — майор Архистратиг Стратилатович Перехват-Залихватский, который «въехал в Глупов на белом коне, сжег гимназию и упразднил науки».

307

Взятие частями Туркестанского фронта Старой Бухары 2 сентября 1920 г. сопровождалось грабежами. Акт о приемке на хранение имущества эмира, составленный 22 декабря 1920 г. «комиссией по учету бухарских ценностей», включал опись из 1193 пунктов, открывавшуюся десятью серебряными самоварами, за которыми следовали бесчисленные чайники, кувшины, вазы, сахарницы, подносы и т. д. Только серебряной посуды в Ташкент было отправлено более двух тонн, но победители не побрезговали и медной общим весом свыше 400 кг, а также одеждой эмира, включавшей 746 тюбетеек, 1228 платков, 1174 халата и прочее. Только серебряных бухарских и российских монет было вывезено 102 129 кг, серебра в слитках — 6637 кг, золота в слитках и россыпи — 98 кг, золота в изделиях — почти 49 кг, бухарской золотой монеты — 10 036 штук, а также 39 бриллиантов крупного размера, 500 среднего и масса мелкого плюс алмазы, жемчуг и еще почти 12 кг других камней, значительное количество драгоценных изделий (подробнее см.: Генис В. Л. «С Бухарой надо кончать…»: к истории бутафорских революций: документальная хроника. М., 2001. С. 40, 46–47).

308

Неточность: орден Благородной Бухары был учрежден в 1881 г. отцом Абдул-Ахада, эмиром Сеид Музаффар-эд-Дин-Богадур-ханом. Он имел 8 степеней: три серебряные, три золотые и две наивысшего класса — золотую с бриллиантами и золотую с алмазами.

309

В 1896 г. эмиру был пожалован титул «Его Высочество».

310

Эсминец «Эмир Бухарский», построенный в 1904 г. в Гельсингфорсе, был зачислен в состав Балтийского флота; в 1919 г. получил название «Яков Свердлов».

311

Неточность: А. Н. Боронок скончался после операции 27 октября 1892 г., а Г. Г. Фогель — в 1894 г.

312

См.: Фиркат (Фуркат) З. О том, как мы (автор), 10 февраля, во второй раз были гостями в доме его высокопревосходительства господина генерал-губернатора // Туркестанская туземная газета. 1891. 22 февр.; см. в переводе Н. П. Остроумова: «…Две хозяйки оказывали гостям полное внимание. / Одна из них — невестка генерала и еще одна девица. / В этом (живом) цветнике обе они имели платья цвета фиалки. / Подобные пери, они с радушием приглашали гостей во внутренние покои. / Если бы я стал описывать их качества, то, сколько бы ни писал, не кончил бы» (цит. по: Котюкова Т. В. «Другой» мир глазами «своих» на страницах «Туркестанской туземной газеты» // Восточный архив. 2014. № 2 (30). С. 25–30).

313

См.: Ошанин В. Ф. Cixiidae: Orgeriaria. СПб., 1913. (Фауна России и сопредельных стран, преимущественно по коллекциям Зоологического музея Академии наук. Насекомые полужесткокрылые (Insecta Hemiptera); Т. 3. Вып. 1).

314

См.: Кодекс приличий на Востоке (Адаб-уль-Салихын). Сборник Мухаммед Садык-и-Кашкари / Предисл., пер. с тюрк. Н. Лыкошина // Сб. материалов по мусульманству. Ташкент, 1900. Т. 2. С. 21–83; Лыкошин Н. С. «Хороший тон» в Туркестане: к полувековому юбилею завоевания русскими Туркестанского края. Пг., 1915.

315

См.: «Лица высокопоставленные первые приветствуют лиц ниже их стоящих в общественном положении: конный приветствует пешего, идущий — сидящего, хозяин — слугу, госпожа — служанку и немногие первые приветствуют собрание большого числа лиц» (Кодекс приличий на Востоке. С. 27).

316

Каландары — суфийский орден странствующих дервишей, представителей мистико-аскетического движения каландария, возникшего не позднее XI в. в Хорасане и Средней Азии.

317

озорник, несносный человек (фр.).

318

Арестованный в начале 1885 г. и привлеченный к дознанию при Петербургском жандармском управлении по делу о руководящем кружке партии «Народная воля», И. И. Гейер представил следствию подробные показания, а 18 ноября 1886 г. подал всеподданнейшее прошение о помиловании. Хотя на «процессе 21-го», проходившем 26 мая — 5 июня 1887 г., его признали виновным в принадлежности к тайному сообществу, пропаганде среди рабочих и участии в изготовлении «разрывных снарядов», за что приговорили к смертной казни через повешение, но принимая во внимание «полное его чистосердечное, с раскаянием, сознание своей вины в период предварительного дознания», Петроградский военно-окружной суд ходатайствовал о замене ему наказания каторжными работами сроком на 4 года. Гейер подал всеподданнейшее прошение о смягчении своей участи и был приговорен лишь к ссылке в Томскую губернию, причем, ввиду «значительных услуг, оказанных им правительству по раскрытию преступной деятельности членов революционного сообщества, а также ввиду болезненного его состояния», по соглашению министров внутренних дел и юстиции было испрошено высочайшее повеление, полученное 15 июня 1887 г., о разрешении ему отбывать наказание в Туркестанском крае. Из Ташкента, где он служил в отделении Государственного банка, Гейер послал наследнику телеграмму с выражением верноподданнических чувств и просьбой ходатайствовать о помиловании, которого добился 22 ноября 1889 г., но с оставлением на жительство в Туркестанском крае под негласным надзором полиции (см.: Гейер Иван Иванович // Деятели революционного движения в России: биобиблиографич. справочник. М., 1934. Т. 3. Вып. II. Стб. 753–756; Из общественной жизни. Ташкент // Революционная Россия. 1904. № 42. 15 авг. С. 17).

319

снежный ком (фр.).

320

«Пушкинское Общество по устройству народных чтений и содействию народному образованию в Туркестанском крае» приступило к деятельности 15 января 1902 г.

321

Ташкентский железнодорожный вокзал (архитектор — Г. М. Сваричевский) был построен в 1899 г.

322

Джордж Понафидин участвовал в Гражданской войне в составе Русской армии П. Н. Врангеля, попал в плен и был расстрелян в Крыму в ноябре 1920 г.; Эмма Понафидина, урожд. Кохран, бежала из Петрограда с сыновьями Александром и Джозефом.

323

Речь идет об американской танцовщице Фанни Лир (Fanny Lear).

324

водонапорную башню (фр.).

325

С 1895 г. гражданской женой великого князя Николая Константиновича была 15-летняя Дарья Елисеевна Часовитина, родившая ему дочь и двух сыновей.

326

Неточность: брак 15-летней гимназистки В. Хмельницкой с великим князем Николаем Константиновичем (они обвенчались 28 февраля 1900 г.) был признан недействительным, поэтому ее выслали с семьей в Тифлис, откуда она 3 октября бежала, но была задержана.

327

Эзель — самый большой остров Моонзундского архипелага и четвертый по площади в Балтийском море (современное название Сааремаа, Эстония).

328

По инициативе и на деньги Николая Константиновича были устроены арыки Искандер и Ханум, выведенные по правобережью реки Чирчик, и оросительный канал им. Николая I из Сыр-Дарьи.

329

В 1918–1935 г. во дворце находился музей Туркестанского народного университета, затем — Центральный художественный музей, с 1924 г. — Музей искусств, основу которого составляла коллекция живописи, собранная великим князем Николаем Константиновичем.

330

А. А. Сморгунер был убит 4 сентября 1899 г.

331

«Русский Туркестан» (Ташкент; 1898–1907) — политическая и экономическая газета.

332

См.: Стратонов В. Короний // Русский Туркестан. 1898. № 10. 16 окт.; Он же. Звездные дожди // Там же. № 15, 16. 28, 30 окт.; Он же. Леониды 1898 года // Там же. № 20. 8 нояб.; Он же. Видимость потоков Леонидов в 1898 г. // Там же. 1899. № 7. 17 янв.; Он же. Поездка проф. Б. В. Станкевича на Памиры // Там же. 1901. № 5. 10 янв.; Он же. Новая звезда // Там же. № 24. 25 февр.

333

О А. Д. Сташевском см.: Короленко В. Г. Два убийства // Короленко В. Г. Полн. собр. соч. СПб., 1914. Т. 4. С. 303–307.

334

В результате нападения на лагерь 4-й роты (командир — поручик В. Г. Карселадзе) 20-го Туркестанского линейного батальона 22 солдата были убиты и 19 ранены.

335

Правильно: в ночь с 17 на 18 мая 1898 г.

336

Имеется в виду Мадали-ишан.

337

Мадали-ишан был повешен с пятью сообщниками в Андижане 13 июля.

338

Шпалера — шеренга войск по сторонам пути следования кого-нибудь.

339

«Туркестанский сборник сочинений и статей, относящихся до Средней Азии вообще и Туркестанского края в особенности» был издан в 594 томах, основная часть которых (Т. 1–416) подготовлены в С.-Петербурге под руководством библиографа В. И. Межова в 1867–1887 гг.; работа по подготовке сборника была возобновлена в Ташкенте в 1907 г., и до революции вышло еще 175 томов (Т. 417–591), а в 1939 г. — последние три (Т. 592–594).

340

См.: Духовская В. Ф. Из дневника русской женщины в Эрзеруме во время военного занятия его в 1878 г. СПб., 1879.

341

См.: Она же. Из моих воспоминаний. СПб., 1900. Ч. 1–2; Она же. Туркестанские воспоминания. СПб., 1913.

342

Имеется в виду популярный фотоаппарат марки «Кодак», производство которого было начато в 1888 г.

343

Журфикс (фр. jour fixe) — определенный день недели, предназначенный для приема гостей, которые могли приезжать без приглашения.

344

«Голос Кавказа» (Тифлис; 1906–1917) — общественно-политическая и литературная газета, которая ставила целью «охрану интересов русского населения края и преданных России инородцев и поддержку русского национального государственного дела на Кавказе»; с 15 сентября по 1 декабря 1908 г. была приостановлена «за проявленное ею крайне вредное направление».

345

То есть продажная, подкупная за мелкую цену.

346

Убийство экзарха Грузии произошло 28 мая 1908 г.

347

10 июня 1908 г. тифлисский губернатор предъявил через полицию требование, чтобы очередные номера «Голоса Кавказа» не выпускались в продажу ранее доставления их на просмотр в Тифлисский комитет по делам печати. Но это требование, как указывалось в официальном сообщении, не было исполнено, ибо «числящийся редактором-издателем газеты техник путей сообщения [И. Н.] Богомолов отсутствовал, а выступивший от имени его заведующий хозяйственной частью [Р. П.] Филиппишин отказался подчиниться незаконному, по его мнению, распоряжению губернатора, при чем вел себя по отношению к чинам полиции вызывающе». Такое отношение к власти «со стороны г. Филиппишина, недопустимое вообще, а при действии военного положения требующее пресечения в самом корне», стало поводом к тому, что «он был временно заключен под стражу» (От тифлисского губернатора // Кавказ (Тифлис). 1908. № 133. 13 июня).

348

Академия Генерального штаба Красной Армии, открывшаяся 9 декабря 1918 г. в Москве, была реорганизована и переименована в 1921 г. в Военную академию РККА.

349

См., например: Снесарев А. Е. Северо-индийский театр: (военно-географическое описание). Ташкент, 1903. Ч. 1–2; Он же. Памиры. Ташкент, 1903; Он же. Восточная Бухара: (военно-географический очерк). СПб., 1906; Он же. Индия как главный фактор в среднеазиатском вопросе. Взгляд туземцев Индии на англичан и их управление. СПб., 1906; Он же. Афганистан. М., 1921. Т. 1.

350

Открывшаяся в 1900 г. Ташкентская приготовительная школа 2-го Оренбургского кадетского корпуса была преобразована в 1904 г. в Ташкентский его императорского высочества наследника престола цесаревича и великого князя Алексея Николаевича кадетский корпус.

351

Имеется в виду закон от 2 июля 1898 г. «О преобразовании судебной части в Туркестане и Степной области», который привел ее в соответствие с Судебными уставами 1864 г.

352

Речь идет о расстреле правительственными войсками демонстрации забастовавших рабочих на приисках Ленского золотопромышленного товарищества 4(17) апреля 1912 г. В результате погибли, по разным оценкам, 150–270 человек. В. П. Носович, исполнявший тогда обязанности товарища обер-прокурора Уголовного кассационного департамента Сената, был включен в состав сенатской комиссии под председательством члена Государственного совета сенатора С. С. Манухина, которая, прибыв 4 июня 1912 г. в Бодайбо для расследования Ленского расстрела, возбудила 18 июля уголовное преследование против жандармского ротмистра Н. В. Трещенкова по обвинению его в преступном бездействии и превышении власти.

353

В. В. Стратонов был назначен почетным мировым судьей Ташкентского окружного суда 18 сентября 1899 г. (см.: Послужной список. Л. 59–60).

354

Презрительное обозначение студента из богатой семьи (от белой шелковой подкладки щегольского студенческого мундира) в речи российских студентов-разночинцев (носивших форму на дешевой черной саржевой подкладке) во второй половине XIX — начале XX в. Слово «белоподкладочник» использовано в романе П. Д. Боборыкина «На ущербе» (1890) для характеристики молодого беспринципного карьериста, приспособленца, франта и прожигателя жизни.

355

И. З. Чарковский привлекался по делу ограбления Чарджуйского уездного казначейства на сумму 360 тыс. руб. (22 февраля 1908 г.), поскольку он перевел часть экспроприированных денег на счет торгового дома «Братья Зензиновы» в Одессу и эсерке Елене Крыжицкой в Киев.

356

Для расследования дела о расстреле на приисках Ленского золотопромышленного товарищества 4 апреля 1912 г. двухтысячной демонстрации рабочих, требовавших освобождения членов их стачечного комитета, Государственной думой была создана комиссия, которую возглавлял А. Ф. Керенский.

357

Имеется, видимо, в виду Высочайший манифест о милостях, дарованных в день Святого Крещения наследника цесаревича и великого князя Алексея Николаевича, от 11 августа 1904 г.

358

Приложение к газете «Туркестанские ведомости», выходившее с 1871 г. два раза в месяц на «староузбекском» («сартовском») и два раза в месяц на «старокиргизском» (староказахском) языках, с 1883 г. издавалось как еженедельная «Туркестанская газета», с 1887 г. — под названием «Туркестанская туземная газета» (в 1885–1901 гг. с русским переводом, с 1906 г. — 2 раза в неделю) под редакцией Н. П. Остроумова (в 1883–1917 гг.).

359

Автор преувеличивает радикализм В. П. Наливкина, который на встрече с жителями Ташкента 9 февраля 1907 г. говорил: «…я буду сидеть в рядах социал-демократов, к которым по своим воззрениям стою ближе, но я все-таки беспартийный» (цит. по: Котюкова Т. В. Туркестанское направление думской политики России (1905–1917 гг.). М., 2008. С. 68). В. И. Ленин видел в Наливкине «явление персонального перехода от буржуазии к пролетариату» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. М., 1961. Т. 15. С. 221).

360

30 марта 1907 г. В. П. Наливкин выступил в Государственной думе с требованием немедленной отмены военно-полевых судов, обвинив судебное ведомство в продажности, в связи с чем товарищ прокурора С.-Петербургского окружного суда И. А. Рубан направил ему письмо, требуя взять свои слова обратно или обещая прислать секундантов, но депутат ответил, что, считая себя ответственным только перед социал-демократической фракцией, дуэли не признает (Русские ведомости. № 33. 1907. 11 апр.). Подробнее о В. П. Наливкине см.: Полвека в Туркестане. В. П. Наливкин: биография, документы, труды / Ред. — сост. С. Н. Абашин и др. М., 2015.

361

Председательствующим в Туркестанском отделе Императорского Русского географического общества состоял начальник штаба Туркестанского военного округа генерал-лейтенант В. В. Сахаров, помощником его — директор 1-й Ташкентской женской гимназии В. Ф. Ошанин, членами правления — начальник окружного военно-топографического отдела генерал-майор Д. Д. Гедеонов, главный редактор газеты «Туркестанские ведомости» Н. Г. Маллицкий, А. П. Михайлов, начальник окружных инженеров генерал-майор И. Т. Пославский, военный топограф полковник Г. Е. Родионов и астрофизик В. В. Стратонов (см.: Туркестанский календарь на 1904 год. Ташкент, 1904. С. 35).

362

См.: Берг Л. С. Аральское море: опыт физико-географической монографии. СПб., 1908. 580 с. (Известия Туркестанского отдела Императорского Русского географического общества. Т. 5. Вып. 9: Научные результаты Аральской экспедиции).

363

Иначе, с симпатией, описывает первую жену Л. С. Берга — Паулину Адольфовну Катловкер — ее внучка, см.: Кирпичникова Е. В. Моя бабушка: семейная тайна. Париж, 1981.

364

Географический институт был образован в 1918 г., в 1925 г. он был включен в Ленинградский университет на правах самостоятельного географического факультета.

365

Перед войной С. Гедин написал вызвавшую скандал брошюру «Слово предостережения» (Hedin S. Ett varningsord. Stockholm, 1912), в которой указывал на угрозу, представляемую Россией, на протяжении уже двухсот лет стремящейся выйти к Атлантическому океану. Совет Императорского Русского географического общества, действительным членом которого шведский путешественник состоял, посчитав его брошюру «преисполненной лжи и инсинуаций против России», единогласно постановил 5 марта 1912 г. признать действия Гедина «в высокой степени неблаговидными». 11 марта 1915 г. ученый был исключен из общества «ввиду выяснившейся неблагородной и преступной деятельности Свена Гедина по отношению к России и, в частности, к ИРГО» (см.: Брошюра Свена Гедина «Слово предостережения» и полемика, вызванная ею в Швеции. СПб., 1912; Андреев А. И. Русские письма из архива Свена Гедина в Стокгольме // Ариаварта (СПб.). 1997. № 1. С. 31).

366

См.: Zichy J. Kaukázusi és középázsiai utazásai (Voyages au Caucase et en Asie Centrale). Budapest, 1897. I–II. 614 p.

367

См.: Юдин М. Л. Невольные путешественники. (Приключения трех оренбургских казаков в Китае) // Исторический вестник. 1901. Кн. 9. С. 919–942.

368

«Туркестанские ведомости» (Ташкент; 1870–1917) — официальный орган канцелярии туркестанского генерал-губернатора.

369

То есть телеграмм, распространяемых телеграфными агентствами.

370

Вначале газета была еженедельником, с 1893 г. выходила 2 раза в неделю, с 1903 г. — 3 раза, в 1904–1906 гг. — 4 раза в неделю, затем — ежедневно.

371

«Окраина» (Самарканд, 1890–1893; Ташкент, 1894–1898) — ежедневная политическая, общественная и литературная газета.

372

См.: Стратонов В. О блеске звезд // Окраина. 1895. № 61, 62. 9, 12 авг. См. также: Он же. Полное солнечное затмение в 1896 г. // Там же. 1895. № 93. 29 нояб.; Он же. Поток Леонидов // Там же. 1896. № 84. 2 нояб.; Он же. Алхимия fin de siècle // Там же. 1897. № 124. 7 нояб.

373

См., например: Стратонов В. Леониды // Туркестанские ведомости. 1899. № 85. 31 окт.; Он же. Накануне 1900 года // Там же. № 102. 30 дек.; Эрос // Там же. 1900. № 104. 31 дек.; Он же. Комета // Там же. 1902. № 74. 15 сент.; Он же. Комета Перрине // Там же. № 85. 24 окт.

374

Неточность: М. В. Грулев скончался 17 сентября 1943 г.

375

Неточность: в 1890 г.

376

См.: Туркестанский календарь на 1880 год. Справочная книжка, заключающая в себе разные сведения о Туркестанском крае в отношении историческом, научном, правительственном, торговом и т. п., а также адрес-календарь, туркестанский дорожник, карту Туркестанского военного округа и таблицу раскладок на довольствие войск округа / Сост. В.[Г.] Пьянков. Ташкент, 1879; Туркестанская справочная книга с календарем на 1885 год / Под ред. В. А. Соколова. Ташкент, 1884.

377

Туркестанский календарь на 1904 год / Под ред. В. В. Стратонова. Ташкент, 1904. 125 с. (с приложениями: 1. Карта Туркестанского края. 2. План г. Ташкента).

378

Судебный процесс по сфабрикованному обвинению Менахема Бейлиса в убийстве 12-летнего Андрея Ющинского, на котором Иустин Пранайтис выступил экспертом обвинения, проходил в Киеве с 23 сентября по 28 октября 1913 г. и сопровождался громкой антисемитской кампанией.

379

Имеется в виду Высочайший манифест о дарованных в день священного коронования их императорских величеств [Александра III] милостях, от 15 мая 1883 г.

380

Куртаж — вознаграждение, комиссия.

381

Пендинская язва, кожный лейшманиоз, переносчиком которого является москит, заражающий человека при укусе (возбудитель болезни был открыт в 1898 г. П. Ф. Боровским).

382

В результате Андижанского землетрясения (с магнитудой 6,4 балла по шкале Рихтера), произошедшего утром 3 декабря 1902 г., погибло более 4,5 тыс. человек и были разрушены около 11 тыс. зданий местного типа и 161 здание европейской постройки.

383

См.: Липскеров К. Песок и розы. С. 25. НА ПЕРЕЛОМЕ

384

малыш (фр.).

385

Слова Доминго, духовника испанского короля, которыми начинается трагедия Ф. Шиллера «Дон Карлос, инфант Испанский» (1787), о пребывании в увеселительном дворце Филиппа II в Аранжуэце (Аранхуэсе) близ Мадрида, употребляются в значении «прошло беззаботное время».

386

Малыш! Малышка! (фр.).

387

Безымянная сопка по линии реки Шахэ, захваченная у японцев 4 октября 1904 г. в результате кровопролитной штыковой атаки при непосредственном участии командира 2-й бригады 5-й Восточносибирской стрелковой дивизии генерал-майора П. Н. Путилова, была названа Путиловской.

388

Японские фугасные снаряды к 75‐миллиметровым полевым и горным орудиям, разрывались с огненной вспышкой, оглушительным грохотом, столбами удушливого дыма и массой смертоносных осколков.

389

Город в 65 км к востоку от Праги.

390

У В. В. Стратонова было две дочери — Людмила и Тамара, родившиеся соответственно в 1895 г. и 1898 г.; третий ребенок, сын Олег, родился 4 апреля 1904 г.

391

Околоземный астероид из группы Амура (малая планета № 433), открытый немецким астрономом Карлом Виттом 13 августа 1898 г.

392

С сентября 1903 г. Николаевской астрономической обсерваторией заведовали следующие морские офицеры: лейтенант Г. Г. Долгополов, капитан 2-го ранга К. В. Максимов (каждый — по нескольку месяцев) и лейтенант П. А. Бровцин (в 1904–1909 гг.).

393

С 4 июня по 5 декабря 1904 г. В. В. Стратонов числился в командировке в Петербурге, куда был направлен «для ознакомления с современными астрофизическими работами на Пулковской обсерватории» (Послужной список. Л. 60–61).

394

С 3 января 1905 г. В. В. Стратонов был прикомандирован к военно-топографическому управлению Главного штаба на шесть месяцев (Там же. Л. 61–62).

395

В 1926 г. переименован в Днепропетровск, в 2016 г. — в Днепр.

396

III съезд русских академических организаций за границей проходил в Праге с 25 сентября по 2 октября 1924 г.

397

Первый Кубанский («Ледяной») поход Добровольческой армии из Ростова-на-Дону на Кубань и обратно на юг Донской области продолжался с 22 февраля по 13 мая 1918 г.

398

См.: Розенберг В. Л. Новые оптические приборы. СПб., 1878; Он же. Потенциальная теория электрических явлений на основании аналогий. СПб., 1894; Он же. Наши органы чувств и внешний мир. СПб., 1901; Он же. Универсальный световой прибор и другие приборы. СПб., 1904; Он же. Введение в физику. СПб., 1910, и др.

399

Кавказское наместничество (учрежденное в 1844 г. и фактически упраздненное в 1881 г., после чего краем управляла администрация во главе с главноначальствующим гражданской частью на Кавказе) было восстановлено высочайшим указом от 26 февраля 1905 г. (с назначением наместником члена Государственного совета графа И. И. Воронцова-Дашкова) и включало 6 губерний (Бакинскую, Елисаветпольскую, Кутаисскую, Тифлисскую, Черноморскую, Эриванскую), 5 областей (Батумскую, Дагестанскую, Карсскую, Кубанскую, Терскую) и два округа (Закатальский, Сухумский).

400

В. В. Стратонов, ожидавший прибавления семейства (его сын родился 4 апреля), находился в отпуске с 21 марта по 10 апреля 1904 г. (Послужной список. Л. 59–60).

401

А. Н. Куропаткин посетил Японию летом 1903 г.; см.: Японские дневники А. Н. Куропаткина // Российский архив: альманах. М., 1995. С. 393–444.

402

Русско-японская война 1904–1905 гг. началась с нападения японского флота на русскую эскадру на внешнем рейде Порт-Артура в ночь на 27 января 1904 г.

403

Лесная концессия в бассейне реки Ялу на границе Китая и Кореи, приобретенная в 1896 г. купцом Ю. Бриннером, была продана в 1901 г. Русскому лесопромышленному товариществу, инициатор учреждения и член правления которой, А. М. Безобразов, считая неизбежной войну с Японией, при поддержке придворной группировки («безобразовской клики») выступал против эвакуации русских войск из Маньчжурии и для создания военной базы на севере Кореи в 1903 г. организовал переправку в район концессии русских солдат, переодетых в гражданскую одежду, для строительства и охраны там якобы лесных складов. Деятельность тогда же учрежденного наместничества на Дальнем Востоке и Особого комитета по делам Дальнего Востока, членом которого, в звании статс-секретаря, назначили Безобразова, в значительной степени способствовала обострению русско-японских отношений.

404

Подорвавшись на минах, броненосец «Петропавловск» затонул 31 марта 1904 г.

405

Стратонов числился в отпуске с 5 декабря 1904 г. по 2 января 1905 г. с сохранением содержания (Послужной список. Л. 59–60).

406

По поводу главки «Цусима» рецензент воспоминаний В. В. Стратонова сотрудник Русского заграничного исторического архива в Праге С. Г. Пушкарев эмоционально писал в своем отзыве: «В этом рассказе огромная путаница! Наследник престола великий князь Алексей Николаевич родился 30 июля 1904 года, тогда как Цусимский разгром русского флота произошел 14–15 мая 1905 г., то есть через 9½ мес. после рождения наследника! Здесь автору смутно вспоминается, очевидно, бой порт-артурской эскадры с японским флотом 28 июля 1904 г.; бой этот был для русского флота стратегически неудачным, но все же это отнюдь не Цусима! (В бою 28 июля не был потоплен ни один русский броненосец и ни один крейсер; в цусимском бою была уничтожена почти вся эскадра). Точно так же неверным является повествование о том, что русское правительство скрывало известия о цусимском поражении. Разгром русской эскадры произошел 14–15 мая; 16 мая во Владивосток прибыл крейсер „Алмаз“, командир коего послал донесение о гибели лучших судов эскадры адм[ирала] Рождественского в бою 14 мая, и уже 18 мая в утренних газетах донесение это было напечатано. Подробное же донесение адм[ирала] Рождественского, тяжело раненного и взятого в плен японцами, конечно, могло получиться только значительно позже, тогда как победная реляция адм[ирала] Того могла быть, конечно, опубликована немедленно после боя» (ГАРФ. Ф. Р-5891. Оп. 1. Д. 281. Л. 20).

407

Неточность: телеграмма С. Ю. Витте, опубликованная не в январе, а в ноябре 1905 г., гласила: «Предлагаю объявить рабочим следующее: Братцы-рабочие! Станьте на работу, бросьте смуту, пожалейте ваших жен и детей. Не слушайте дурных советов. Государь приказал нам обратить особое внимание на рабочий вопрос. Для этого Его Императорское Величество образовало Министерство торговли и промышленности, которое должно установить справедливые отношения между рабочими и предпринимателями. Дайте время — все возможное будет для вас сделано. Послушайте совет человека, к вам расположенного и желающего вам добра. Граф Витте». Написанный Л. Д. Троцким ответ, принятый 3 ноября на пленарном заседании столичного совдепа, начинался так: «Совет рабочих депутатов, выслушав телеграмму графа Витте к „братцам-рабочим“, выражает прежде всего свое крайнее изумление по поводу бесцеремонности царского временщика, позволяющего себе называть петербургских рабочих „братцами“. Пролетарии ни в каком родстве с графом Витте не состоят» (Новая жизнь. 1905. № 7. 7 нояб.).

408

Для отвлечения рабочих от политической борьбы начальник Московского охранного отделения, позднее (в 1902–1903 гг.) Особого отдела Департамента полиции С. В. Зубатов инициировал создание их легальных, находившихся под контролем властей организаций, вроде «Общества взаимопомощи рабочих механического производства г. С.-Петербурга».

409

Двойная длинная скамья на крыше вагона трамвая, на которой пассажиры размещались спиной друг к другу, а лицами — к противоположным сторонам улицы.

410

Первый в России кафе-ресторан, открытый на Невском проспекте в 1841 г. выходцем из Швейцарии «кондитерского цеха мастером» Домиником Риц-а-Порта, просуществовал до 1917 г.

411

Собрание происходило в редакции ежедневной либеральной газеты «Наши дни» (Петербург; 18 декабря 1904 г. — 5 февраля 1905 г.). Она рассылалась подписчикам приостановленной на 3 месяца газеты «Сын Отечества» (редактор-издатель — С. П. Юрицын, фактический — Г. И. Шрейдер), выходившей с 18 ноября 1904 г., возобновившейся в марте и закрытой в декабре 1905 г.

412

Н. Ф. Анненский, И. И. Кедрин, В. И. Семевский, Н. И. Кареев.

413

Имеется в виду товарищ министра внутренних дел, заведующий полицией и командир Отдельного корпуса жандармов генерал-майор К. Н. Рыдзевский.

414

Ср.: «Вечером 8 ко мне вдруг явилась депутация переговорить по поводу дела чрезвычайной важности. Я ее принял. Между ними я не нашел ни одного знакомого. Из них по портретам я узнал почетного академика Арсеньева, писателя Анненского, Максима Горького, а других не узнал. Они начали мне говорить, что я должен, чтобы избегнуть великого несчастия, принять меры, чтобы государь явился рабочим и принял их петицию, иначе произойдут кровопролития. Я им ответил, что дела этого совсем не знаю и потому вмешиваться в него не могу; кроме того, до меня, как председателя комитета министров, совсем не относится. Они ушли недовольные, говоря, что в такое время я привожу формальные доводы и уклоняюсь» (Витте С. Ю. Воспоминания. Царствование Николая II. М.; Пг., 1923. Т. 1. С. 280–281).

415

За исключением К. К. Арсеньева, который, ввиду преклонных лет, был оставлен под домашним арестом.

416

Гурийское княжество на западе Грузии после присоединения ее к России (1801) было объявлено самоуправляющимся владением (1811), но вскоре потеряло свою автономию (1828).

417

Поездка Н. А. Султана-Крым-Гирея по Гурийскому уезду Кутаисской губернии продолжалась с 22 февраля по 8 марта 1905 г.

418

Цапка — то же, что тяпка.

419

От beau-frère (фр.) — брат жены или мужа. В данном случае Стратонов имел в виду мужа сестры.

420

Плантаж — глубокая вспашка с перемещением почвенных слоев, применяемая при закладке виноградников.

421

Слабосильная команда — воинское подразделение или отделение госпиталя в русской армии до 1914 г., предназначавшееся для восстановления боеспособности военнослужащих после завершения лечения.

422

Министерство Императорского Двора и уделов, включавшее с 1892 г. Главное управление уделов, занималось управлением удельными, т. е. принадлежащими членам императорской фамилии, имениями (в том числе винодельными), дворцами и иными зданиями и финансовыми средствами, выделяемыми на их содержание.

423

Саврасами без узды (разг.) называли молодых мужчин, склонных к кутежам, бесшабашному разгулу (преимущественно купеческих сынков).

424

«Правительственный вестник» (Петербург; 1869–1917) — официальная газета.

425

В высочайшем приказе по Военному ведомству о чинах гражданских, от 12 июня 1905 г., говорилось, что назначается «по ведомству Главного штаба: астрофизик ташкентской астрономической и физической обсерватории, надворный советник Стратонов — исправляющим должность помощника начальника канцелярии по военно-народному управлению Кавказского края» (Правительственный вестник. 1905. № 128. 16 (29) июня).

426

Двухпалубный почтово-пассажирский пароход «Великий князь Алексей», построенный в 1890 г. по заказу РОПиТ в Ньюкасле для Крымско-Кавказской линии.

427

Восстание на эскадренном броненосце «Князь Потемкин-Таврический» вспыхнуло 14 июня 1905 г., но уже 25 июня команда его сдалась румынским властям в порту Констанца.

428

«Российское транспортное и страховое общество» (РОСТРАНС, до 1903 г. — «Российское морское и речное общество») с правлением в С.-Петербурге было учреждено в 1844 г.

429

Цитируется поэма М. Ю. Лермонтова «Измаил-бей. Восточная повесть» (1832).

430

По приказу наместника на Кавказе графа И. И. Воронцова-Дашкова от 30 июня 1905 г. Стратонов должен был приступить к исполнению своих обязанностей (см.: Кавказ. 1905. № 164. 3 июля).

431

И. И. Воронцов-Дашков прибыл в Тифлис 2 мая 1905 г. (см.: Прибытие в Тифлис наместника его императорского величества графа И. И. Воронцова-Дашкова // Там же. № 115. 6 мая).

432

Н. Л. Петерсон приступил к исполнению своих обязанностей 12 июня (Там же. № 152. 14 июня).

433

В 1918 г. Елисаветполь был переименован в Ганджа, с 1935 г. — в Кировабад, 1989 г. городу возвращено прежнее наименование Ганджа (Гянджа).

434

Неточность: раскол произошел еще на II съезде РСДРП (июль 1903 г.), и меньшевики отказались от участия в III съезде (апрель 1905 г.), проведя свою партконференцию в Женеве.

435

Ср.: «В Тифлисе на углу Солдатского базара и Графской улицы брошена бомба, взрывом которой убиты два казака и ранено несколько дворников и прохожих. Другая бомба брошена на углу Татарского майдана и Воронцовской улицы. Осколками ее ранены пристав 6-го участка Глебов, его помощник Моргаевский, околоточный надзиратель Чикваидзе и городовой. Пострадали и посторонние лица. Третья бомба, брошенная на Авлабаре, не разорвалась» (24 июня 1905 г.); «На Авлабаре тяжело ранен в спину околоточный надзиратель Ильин (умер 6 июля). Убийце казак отрубил голову. Затем последовала перестрелка между казаками и жителями Авлабара, во время которой убита окончившая медицинские курсы О. Д. Ишханова. Вечером брошена бомба на углу Ольгинской улицы и Верийского спуска; взрывом ее убиты городовой Коломейчук и два дворника и поранено 9 человек» (25 июня 1905 г.) (Хроника Кавказа // Кавказский календарь на 1906 год / Изд. Закавказского статистич. к-та под ред. Д. Д. Пагирева. Тифлис, 1905. С. 242).

436

Стратонов снимал в Тифлисе квартиру на втором этаже дома № 6 по Слепцовской улице.

437

20–27 июня 1905 г. в Тифлисе бастовали рабочие фабрик, заводов, мастерских Закавказских железных дорог и электростанции, служащие и наборщики типографий, прекратилось движение трамвая, конки и электрического фуникулера, перестали работать городские бойни, мясные и некоторые другие лавки, кондитерские.

438

Первое покушение на П. И. Мартынова было совершено 19 декабря 1905 г., когда, выйдя из здания судебных установлений на Судебной улице, он направлялся к губернатору: «Едва экипаж отъехал от подъезда судебной палаты две сажени, как в полицмейстера были один за другим произведены четыре револьверных выстрела. Ротмистр Мартынов выскочил из фаэтона и в свою очередь произвел два выстрела из револьвера в стрелявшего в него, который бежал по направлению к Давидовской улице. Полицмейстер приказал извозчику повернуть экипаж для преследования убегавшего преступника, но поворот экипажа, ввиду гололедицы, оказался довольно затруднительным. Мартынов соскочил с экипажа и стал преследовать стрелявшего, но, поскользнувшись на льду, упал. Тем временем стрелявший в него вскочил в фаэтон, быстро отъехал и скрылся» (В Тифлисе // Кавказ. 1905. № 315. 28 дек.). О другом покушении газета сообщала: «В начале 10 ч. утра, в воскресенье, 14 мая [1906 г.], были брошены бомбы во временного военного генерал-губернатора Тимофеева и в тифлисского полицмейстера, ротмистра Мартынова, которым, к счастью, не причинено ни малейшего вреда. Генерал-майор Тимофеев в этот день, по обыкновению, в 9 часов утра, после доклада полицмейстера выехал из квартиры своей, по Грибоедовской улице, в комендантское управление. На козлах экипажа сидел казак с ружьем, конвой же состоял из двух казаков Полтавского полка. На небольшом расстоянии от генерал-губернатора ехали в фаэтоне полицмейстер г. Мартынов с телохранителем на козлах и конвоируемый двумя полицейскими конными стражниками. Когда экипаж губернатора поравнялся с выходящей на Головинский проспект Давидовской улицей, то из‐за угла стоящей здесь афишной тумбы выскочил молодой человек и бросил по направлению к экипажу генерала Тимофеева бомбу с такой силой, что она, пролетев экипаж, упала сзади и тут же взорвалась на мостовой. <…> Обе лошади фаэтона ранены, но самого генерала Тимофеева не задел ни один осколок. Момент метания бомбы заметил полицмейстер и почти одновременно с разрывом бомбы соскочил со своего экипажа и с револьвером в руке погнался за убегавшим вверх по Давидовской улице преступником, успев дать два выстрела вслед ему. После второго выстрела г. Мартынова другой человек с тротуара по Давидовской улице у дома Зубалова бросил вторую бомбу, прямо под ноги полицмейстера, которая не взорвалась только потому, что преступник забыл вставить воспламенитель, и бросился бежать, но полицмейстер, не потеряв присутствия духа, оставил преследование первого преступника и дал четыре выстрела во второго бомбометателя, который был убит наповал» (В Тифлисе // Там же. 1906. № 111. 16 мая).

439

Неточность: до назначения 5 января 1909 г. исправляющим должность бакинского градоначальника подполковник П. И. Мартынов исправлял с 1907 г. должность киевского полицмейстера.

440

Неточность: В. О. Трофимов состоял черноморским губернатором в 1905–1906 гг., а П. И. Мартынов исправлял указанную должность в 1916 г.

441

Высочайшим указом от 27 июня 1905 г. город Тифлис и Тифлисский уезд были объявлены на военном положении.

442

Командир 1-го Кавказского корпуса генерал-лейтенант В. А. Яцкевич занимал пост исправляющего обязанности временного генерал-губернатора города Тифлиса и Тифлисского уезда с 27 июня по 15 сентября 1905 г.

443

См.: «26 июня удалось обнаружить склад и фабрикацию бомб в 10‐м участке» (Тифлисская хроника // Кавказ. 1905. № 159. 28 июня).

444

Названы районы Тифлиса.

445

Партия социал-федералистов Грузии, выступавшая за автономию Грузии в составе демократической федеративной России, была создана в 1904 г.

446

На I съезде социал-демократических организаций Закавказья, проходившем в марте 1903 г. в Тифлисе, грузинские социал-демократы вошли в состав Кавказского союза РСДРП, разделившись затем, как и она, на две фракции — большевиков и меньшевиков.

447

Армянская социал-демократическая партия «Гнчак» («Колокол»), созданная в 1887 г., выступала за установление всеобщего демократического конституционного строя и объединение всех армянских земель с образованием самостоятельного армянского государства.

448

От odium (лат.) — ненависть, вражда, неприятие.

449

После В. А. Яцкевича этот пост занимал начальник артиллерии 2-го Кавказского армейского корпуса генерал-лейтенант В. И. Жиляй (с 15 сентября 1905 г.), его сменил помощник наместника на Кавказе по военной части генерал-лейтенант Я. Д. Малама, который пробыл на этом посту очень недолго (с 15 по 26 декабря 1905 г.).

450

14 октября 1905 г. в Тифлисе началась забастовка служащих и рабочих депо и мастерских Закавказских железных дорог, к которым присоединились наборщики типографий и трамвайное депо, а 15 октября — представители других профессий, вплоть до забастовавших 17 октября присяжных поверенных, из‐за чего было отложено рассмотрение дел в судебной палате и окружном суде.

451

У Надсона — «сомнений».

452

Стихотворение С. Я. Надсона «Да, хороши они, кавказские вершины…» (1880).

453

Ср.: «Около 11 ч. утра в Тифлисе распространилась весть о манифесте 17 октября. У помещения редакции „Возрождения“ образовался митинг. Были произнесены речи политического содержания. Толпа направилась к казенному театру, где вызвала оркестр, сыгравший по ее требованию „Марсельезу“. Здесь снова говорились речи. Затем с наскоро изготовленными красными флагами толпа направилась в Нахаловку. В Дидубе состоялся митинг, затем следующий митинг состоялся в Нахаловке. К вечеру митинги образовали у Храма Славы на Головинском проспекте и на Эриванской площади, где толпой была принята резолюция „продолжать борьбу до установления полного демократического строя“» (Хроника Кавказа. С. 251).

454

См. о событиях 21 октября 1905 г.: «Патриотическая манифестация в Тифлисе. С пением гимна, с национальными флагами и портретами государя манифестанты пришли к военному собору. После устроенного по случаю царского дня парада войскам манифестанты в сопровождении войск, с хором музыки, игравшим гимн, направились по Головинскому проспекту, затем через Верейский спуск на Михайловский проспект. На Артиллерийской площади были произнесены речи с выражением благодарности государю за дарование свобод. Около 7 час. вечера манифестанты в числе 7–8 тыс. явились ко дворцу, где приветствовали выходившего на балкон наместника е[го] и[мператорского] в[еличества]» (Там же).

455

В рукопись вклеен листок с описанием второй патриотической манифестации в Тифлисе, которая, в отличие от первой, состоявшейся накануне, закончилась кровопролитием: «Князь Б. А. Эристов, бывший в ту пору кадетом Тифлисского корпуса, рассказывал мне свои воспоминания о случае с патриотической манифестацией:

Дело происходило 22 октября. Кадеты не знали о демонстрации, — когда она подошла к зданию корпуса и раздался национальный гимн. Они увидели процессию в две-три тысячи человек. Цепью шли юнкера, а процессию замыкала рота сапер.

Кадеты с офицерами вошли в манифестацию.

Когда подошли к дому Мухранского, в процессию были брошены две бомбы. Одна из них разорвала несшего ее — по-видимому, он с нею упал. Затем началась стрельба по процессии.

Не воспитатель, а заведующий хозяйственной частью в корпусе штабс-капитан Прохоров [правильно: Прозоров] был убит. Был ранен кадет Власьев. Кадетам приказали ложиться на землю, но старший в их оркестре скомандовал встать и играть гимн. Так и было сделано. Сам Эристов играл в оркестре на кларнете.

Распропагандированная рота сапер растерялась и бездействовала. Юнкера повыхватывали у солдат винтовки. Из окна „общественного собрания“ свесилась княжна Церетели и стреляла из револьвера в манифестацию. (Участие в стрельбе по манифестации „княжны“ показывает еще раз, что нападение на русскую манифестацию было не актом классово-революционным, а просто антирусским.) Юнкер Николаев приложился из ружья и убил ее на месте.

Был убит или ранен и один из юнкеров.

Тем временем сбежались казаки из казарм и подоспел эскадрон нижегородских драгун. Тогда началась расправа».

456

Ср. о событиях 22 октября 1905 г.: «Вторая патриотическая манифестация в Тифлисе, в которой принимало участие до 20 000 человек. На Головинском проспекте из окон дома Тифлисского Собрания, фотографии Ганкевича, из‐за ограды здания 1-ой тифлисской мужской гимназии и других пунктов в манифестантов были произведены выстрелы, после чего дома подверглись обстрелу со стороны войск. Убито 41, ранено 66. По прекращении стрельбы войсками заняты 1-я гимназия, здание грузинской дворянской школы, Тифлисское Собрание, гостиница „Мухран“, фотография Ганкевича и помещение редакции и контора „Тифлисского Листка“» (Хроника Кавказа. С. 252).

457

Неточность, ср.: «Впрочем, никто никогда не предполагал, что такие ученые деятели, как проф. Стратонов, который был правой рукой императорского наместника на Кавказе, мог иначе смотреть на Соввласть и ее действия» (Недоумевающий наблюдатель. Совет профессорских депутатов и его исполком (Моск. «КУБУ») // Правда. 1922. № 134. 18 июня).

458

Столкновения армян и татар в Тифлисе, сопровождавшиеся убийствами, грабежами и поджогами (в татарской части города сгорели 24 дома и греческая церковь с подворьем), продолжались с 22 по 30 ноября 1905 г. (см.: Хроника Кавказа. С. 254).

459

Бичо — подросток, парень (груз.).

460

Этот пост в 1901–1905 гг. занимал В. В. Алышевский.

461

Ср. с телеграммой от 4 декабря 1905 г., в которой И. И. Воронцов-Дашков оправдывался перед царем: «18 ноября совершенно неожиданно для местных властей в Елизаветполе вспыхнула армяно-татарская резня, получившая жестокий характер благодаря нахлынувшим в город вооруженным шайкам обеих национальностей из соседних селений. <…> Под впечатлением елизаветпольских событий армянским населением в Тифлисе овладела паника. Оно начало вооружаться и организовало самооборону, которая выступила на улицу и по ночам производила осмотры всех прохожих и проезжих, якобы с целью задержания всех подъезжающих из соседних селений вооруженных татар. В организации этой самообороны приняли участие, кроме армянской революционной партии, также отдельные домовладельцы всех национальностей и равно грузинские революционные партии. Словом, по приблизительному подсчету, на улицах появилось до 6500 вооруженных лиц, насильственное разоружение которых было невозможно, так как полиция забастовала, а войсками приходилось ограждать город главным образом от двигавшихся со стороны Борчалинского уезда вооруженных татарских шаек, да и самый приступ к разоружению вызвал бы, несомненно, кровопролитное сопротивление. В то же время, начиная с ночи 22-го, в азиатской части города шла ожесточенная перестрелка между армянами и татарами, в которой более страдали последние благодаря выгодному расположению армянской части по горе. Войсками приходилось снимать с гор отдельные отряды вооруженных армян. При таких обстоятельствах, ввиду просьб мирного населения о создании такой обороны, при которой все самовольно вооружившиеся удалились бы с улиц в дома, и невозможности действовать среди тесных улиц азиатской части города войсками, подвергавшимися обстрелу, я решил выдать 500 ружей рабочей партии чистых социал-демократов меньшевиков, вызвавшейся, в отступление от своего принципа, не пользоваться оружием при преследовании партийных целей, содействовать умиротворению армян и мусульман, встав с ружьями по границе местопребывания враждующих национальностей. Последующие обстоятельства показали целесообразность принятой меры. Два дня с половиной перестрелки между татарами и армянами не было. Но затем татары не выдержали и напали на эту охрану; она отступила с потерями и убитыми и ранеными от передовых позиций, которые заняли войска. На следующий же день произошел от поджога в азиатской части города пожар, уничтоживший несколько армянских и татарских домов. Вслед за выдачей мною ружей мирной рабочей партии все остальные самовольно вооруженные организации постепенно ушли с улицы. <…> Теперь в Тифлисе внешне спокойно, и рабочая партия, получившая от меня ружья на честное слово только для умиротворения армян и татар, возвращает их. Однако мера, принятая мною, смутила умы многих лиц тифлисского русского общества, усмотревшего в ней вооружение туземцев против русских. Распространились слухи, что вооружены армяне, хотя в действительности ружья получили только русские и грузины, члены партии, которой я доверился» (цит. по: Революция 1905 года и самодержавие. М.; Л., 1928. С. 178–180).

462

Северное предместье Тифлиса, названное по имени реки, впадающей в Куру.

463

Кинто — торговец вразнос, весельчак.

464

Неточность: П. А. Рауш фон Траубенберг занимал должность губернатора Тифлиса с 4 августа 1905 г. по 22 сентября 1907 г.

465

См. о покушении на начальника штаба Кавказского военного округа генерал-майора Ф. Ф. Грязнова, которое произошло 16 января 1906 г.: «Генерал Грязнов выехал из своей квартиры на Барятинской улице в экипаже, имея на козлах казака, и направился вверх по Головинскому проспекту. Не успел еще экипаж доехать до угла Саперной улицы, как стоявший у Александровского сада молодой человек высокого роста, блондин, одетый в блузу и пиджак и имевший в руках ведро, бросил, целя в экипаж, бомбу. Снаряд, перелетев через коляску, упал на мостовую и разорвался с оглушающим треском. Осколками бомбы генерал был смертельно ранен в голову, грудь и ноги; все раны — с правой стороны; тяжело ранен кучер; легкие раны получил сидевший на козлах казак и проходившая по тротуару противоположной стороны какая-то женщина. Генерал Грязнов был немедленно отвезен в Михайловскую больницу для подачи ему медицинской помощи, но дорогой скончался. Убийца, бросив бомбу, бежал в Александровский сад, имея в руках револьвер, но был задержан писарем-фельдфебелем, видевшим самый момент, когда брошен был снаряд. При помощи подоспевших солдат убийца был доставлен в комендантское отделение, но никаких объяснений не дал» (Убийство генерала Грязнова // Кавказ. 1906. № 13. 17 янв.).

466

Неточность: убийца генерала Арсен Джорджиашвили после ареста был переведен в военный госпиталь «на излечение и испытание», ибо находился в «бессознательном состоянии», но уже 20 февраля Кавказским военно-окружным судом приговорен к смертной казни через повешение (В Тифлисе // Там же. № 14, 17. 18, 21 янв.; Убийство генерал-майора Грязнова // Там же. № 42. 21 февр.).

467

Премьера художественного фильма «Арсен Джорджиашвили. (Убийство генерала Грязнова)», снятого режиссерами И. Перестиани и А. Нинидзе, состоялась 1 октября 1921 г. в Тифлисе и 19 февраля 1922 г. в Москве.

468

Ср.: «В воскресенье, 2 октября, в 10 час. 40 мин. вечера, во время ученического танцевального вечера в помещении кутаисского реального училища тяжко ранены директор кутаисской мужской гимназии действительный статский советник М. В. Глушаков и директор кутаисского реального училища действительный статский советник И. И. Леонтьев: первому две пули попали в область сердца и одна в руку, а последнему пуля причинила сквозную рану в тазовой области. <…> Совершив свое гнусное дело, убийца, как говорят, бывший ученик, пользуясь общим замешательством, скрылся» (Покушение на жизнь директора гимназии и реального училища // Кавказ. 1911. № 218. 4 дек.; см. также: Кутаисская драма // Там же. № 219. 5 окт.).

469

Гурийцы — народность грузинской группы картвельской языковой семьи, проживающая на территории исторической области Гурия; мингрелы (мегрелы) — народность мегрело-занской (колхидской) группы той же языковой семьи, проживающая в основном в Мегрелии в западной Грузии. Аджарцы — исламизированные грузины.

470

Имеретины — народность грузинской группы картвельской языковой семьи, проживающая на территории исторической области Имерети.

471

Католикос-патриарх всея Грузии Кирион II, найденный убитым в своей резиденции в селе Марткопи 27 июня 1918 г., был канонизирован Священным синодом Грузинской православной церкви в 2002 г.

472

Пассажирское судно Российского общества пароходства и торговли «Цесаревич Георгий», перевозившее деньги и направлявшееся из Новороссийска в Батум, было захвачено революционерами, остановившими его около Кодори 20 сентября 1906 г., о чем в сообщении газеты «Черноморские новости», перепечатанном тифлисской прессой, говорилось: «Пароход „Цесаревич Георгий“ снялся с Сухума в 12 часов ночи. Публика частью уже спала, частью располагалась спать. Водворилась тишина. Не успел пароход отойти и 15 верст от Сухума, как вдруг раздались один за другим выстрелы. По-видимому, злоумышленники — кавказцы. Всего их было 25 человек. При них, помимо револьверов, имелись также отличные берданки старого образца. Садились они партиями. Одна села в Новороссийске, другая — в новом Афоне и третья — в Сухуме. Ранено на пароходе никого не было. Повреждений особых на пароходе тоже не было, разбито лишь стекло каюты капитана, одна из пуль попала в потолок палубы. Как передают, новоявленные пираты забрали с собой около 20 000 руб.» (На Кавказе // Кавказ. 1906. № 215. 24 сент.).

473

Картвелы — самоназвание грузин; собирательное название народностей, говорящих на различных диалектах грузинского языка.

474

В. А. Старосельский был назначен на эту должность 9 июля 1905 г. (см.: Кавказ. 1905. № 182. 21 июля).

475

В приказе от 16 января 1906 г., подписанном И. И. Воронцовым-Дашковым, говорилось: «По сообщенному мне министром внутренних дел высочайшему повелению, и. д. кутаисского губернатора, коллежский советник Старосельский и кутаисский вице-губернатор, коллежский советник Кипшидзе уволены от службы». 26 января Старосельский выехал в Петербург «для представления Совету министров объяснений о событиях в Кутаисской губернии» (Кавказ. 1906. № 13, 17, 23. 17, 21, 28 янв.).

476

Неточность: В. А. Старосельский умер в Париже в 1916 г.

477

См.: «Как телеграфируют из Александрополя, в ночь на 3 июля там убит начальник 2-й Кавказской казачьей дивизии генерал Алиханов-Аварский. Около 2½ час. ночи генерал Алиханов ехал из офицерского собрания Кабардинского полка вместе с супругой начальника 20‐й пехотной дивизии генерала Глебова, дочерью Глебова, барышней лет 18, и со своим сыном — кадетом Пажеского корпуса. На Бебутовской улице в экипаж этот были брошены две бомбы, разорвавшиеся со страшной силой. Кузов экипажа был разворочен. Осколками бомб убиты генерал Алиханов, госпожа Глебова и кучер Григорий Чижов. Тяжело ранены дочь генерала Глебова и сын Алиханова-Аварского. Город оцеплен. Преступники скрылись» (Кавказ. 1907. № 138. 4 июля).

478

В ноябре 1905 г. «красные сотни» вошли в Озургети — уездный центр Кутаисской губернии, провозгласив создание Гурийской крестьянской республики, но уже в январе 1906 г. восстание было подавлено.

479

Ср. с сообщением тифлисской прессы об экспроприации на Эриванской площади: «В среду, 13 июня, около 10½ часов утра кассир тифлисского отделения государственного банка В. М. Курдюк со счетчиком того же банка Григорием Головней, получив из почтово-телеграфной конторы посылки с деньгами и ценностями, сели в ожидавший их фаэтон № 155 и поехали в банк. Фаэтон конвоировали четыре казака, два из них ехали впереди и двое — за фаэтоном; за ними ехал второй фаэтон, № 455, со стражей банка — Павлом Желяевым и тремя нижними чинами 3-го Кавказского стрелкового батальона. За вторым фаэтоном следовали три конвойных казака. Как только фаэтоны проехали Эриванскую площадь и сворачивали на Сололакскую улицу, на углу с тротуара, со стороны магазина И. Мириманова, была брошена бомба в впереди скакавших казаков, которая разорвалась со страшной силой. Вслед за этой бомбой были брошены другая и третья под фаэтон № 155, который успел после первого взрыва повернуть налево к Армянскому базару. Четвертая бомба была брошена в фаэтон № 455, пятая бомба — в конвоировавших казаков; затем последовали еще три взрыва бомб, брошенных в разных местах на Эриванской площади. Началась страшная паника. Стоявшие на бирже извозчики бросились в разные стороны. Масса народа, проходившая по панелям, бежала во все стороны. После взрыва первой бомбы свалились в начале Сололакской улицы оба казака и лошади под ними, раненные осколками. Вторым и третьим взрывами с фаэтона № 155, кузов которого разрушен, были выброшены кассир г. Курдюк и счетчик Головня, но остались невредимы. Остался ли на козлах извозчик, с точностью не установлено. Впоследствии его разыскала полиция на квартире близ лютеранского кладбища; он оказался легко раненным осколками бомб. В кузове этого фаэтона найден сохранившийся ценный пакет на 9½ тыс. руб., а два тюка с деньгами, зашитые в холст, в одном из которых находились 80 000 руб., а в другом — 170 000 руб., исчезли. Взрывом последующих бомб ранена лошадь фаэтона № 455, вследствие чего фаэтон остановился на площади. Сторож банка и трое из ехавших на этом фаэтоне нижних чинов стрелкового батальона оказались ранеными в разные части тела. Желяев после взрыва первой бомбы выхватил было револьвер, но сейчас же последовали взрывы, и его окутало дымом. Он успел, однако, заметить, что за первым фаэтоном № 155, на котором везли деньги, гнался какой-то молодой человек, смуглый, одетый в блузу и пиджак. Придя в сознание, кассир г. Курдюк побежал по направлению к Пушкинской улице, рассчитывая найти тут фаэтон, так как на Эриванской площади в это время никого уже не было, кроме лежавших, там и сям, раненных людей и лошадей. В это время, по словам г. Курдюка и других, со стороны Пушкинской улицы слышны были револьверные выстрелы. Фаэтона № 155 уже не было видно. Предполагают, что грабители, захватив тюки с 250 000 руб., поехали на этом фаэтоне, а затем где-то пересели на другой и скрылись. Местность была оцеплена войсками. На Эриванской площади во всех окружающих с юга и запада домах и магазинах, от городской управы до гостиницы „Кавказ“ и даже во многих домах на Сололакской улице, выбиты почти все стекла» (Возмутительный грабеж // Кавказ. 1907. № 121. 14 июня).

480

М. М. Литвинов, арестованный в Париже 4 января 1908 г. при размене экспроприированных в Тифлисе пятисотрублевых купюр, был выслан из Франции.

481

Арестованный в Берлине в ноябре 1907 г., Камо имитировал безумие, но в конце 1909 г. был выдан российским властям. Рассмотрение его дела в Кавказском военно-окружном суде, начавшееся слушанием 26 апреля 1910 г., было «отложено и передано военному прокурору для помещения Тер-Петросянца в лечебное заведение для наблюдения на предмет определения его психического состояния» (Дело Тер-Петросянца // Кавказ. 1907. № 94. 28 апр.). Но из больницы Камо бежал.

482

Сталин, участвовавший в организации экспроприации на Эриванской площади, хорошо знал Тифлисскую физическую обсерваторию изнутри, так как с 28 декабря 1899 г. по 21 марта 1901 г. жил и работал там в качестве вычислителя-наблюдателя.

483

Кантонисты — солдатские, а также (с 1827 г.) еврейские дети-рекруты, обучавшиеся в специальных школах с последующим обязательным прохождением военной службы; были освобождены от принадлежности к военному ведомству в 1856 г.

484

Фактотум (лат.) — доверенное лицо, выполняющее различные поручения.

485

Стратонов был произведен в чин надворного советника 14 февраля 1904 г. (см.: Послужной список // РГИА. Ф. 1349. Оп. 2. Д. 471. Л. 61).

486

Неточность: эвакуированный из Новороссийска, Н. Л. Петерсон умер на острове Лемнос 17 октября 1920 г., а его жена, оказавшись в эмиграции, проживала в Белграде.

487

Рамолик (устар.) — расслабленный, немощный, впавший в слабоумие человек.

488

Полуда — лужение, нанесение слоя олова на внутреннюю поверхность металлической посуды для предохранения ее от окисления.

489

В результате еврейского погрома в Кишиневе 6–7 апреля 1903 г. около 50 человек было убито и около 600 искалечено.

490

См.: Урусов С. Д. Записки губернатора: Кишинев. 1903–1904 г. М., 1907.

491

В. Г. Устругов скоропостижно скончался 6 февраля 1906 г. (см.: Кавказ. 1906. № 30. 7 февр.).

492

Ср.: «Совет министров, рассмотрев представление статс-секретаря бар. Нольде по поводу ходатайства наместника его императорского величества на Кавказе об уравнении в правах землевладения всех жителей Сухумского округа, признал своевременным отменить высочайшее повеление 31 мая 1880 г. об ограничении прав по земельному устройству виновных в мятеже 1877 г. лиц абхазского населения Сухумского округа, с тем, чтобы отводимые жителям <…> земельные наделы были утверждены за ними на праве собственности, с распространением этого права и на земли, уже отведенные этим лицам в потомственное пользование» (На Кавказе // Там же. 1907. № 99. 17 мая). В воззвании «К населению Кодорского и Гудаутского участков Сухумского округа», от 11 мая 1907 г. за подписью И. И. Воронцова-Дашкова, оглашенном Е. Г. Вейденбаумом 25 мая в храме Успения Богородицы в селе Лыхны Гудаутского участка, в частности, говорилось: «Абхазцы! Между жителями Сухумского округа нет теперь деления на виновных и невиновных. Старая вина предана забвению. Приветствую Вас с великой царской милостью и твердо верю в то, что абхазцы виновными против своего государя императора никогда и ни при каких обстоятельствах более не будут» (цит. по: Бгажба О. Х., Лакоба С. З. История Абхазии с древнейших времен до наших дней. Сухум, 2007. С. 250).

493

Управляющим земским отделением, переименованным в финансовое отделение, Н. Ф. Джунковский стал в январе 1909 г. (см.: В Тифлисе // Кавказ. 1909. № 18. 23 янв.).

494

Издание газеты «Кавказ» было передано В. В. Стратонову с 1 января 1910 г. (см.: В Тифлисе // Там же. 1909. № 285. 16 нояб.).

495

Неточность в датировке, см.: О[стровский] В. Проект финансовой росписи в 1911 г. // Там же. 1911. № 1, 2, 5. 1, 4, 8 янв.

496

Неточность: В. В. Стратонов покинул Тифлис в феврале 1912 г., а Н. Ф. Джунковский умер в 1916 г.

497

Строки из стихотворения А. С. Пушкина «Кавказ» (1829).

498

См. его воспоминания: Бигаев Н. А. Последние наместники Кавказа (в свете личных воспоминаний) (1902–1917) // Российский архив: альманах. М., 2003. Т. 12. С. 402–449.

499

См.: Празднование пятидесятилетия службы в офицерских чинах наместника его величества на Кавказе генерал-адъютанта графа И. И. Воронцова-Дашкова // Кавказ. 1908. № 71–72. 26, 28 марта; Юбилей пятидесятилетней службы в офицерских чинах графа И. И. Воронцова-Дашкова. L. 1858 25/III 1908. Тифлис, 1908.

500

Фальстаф — персонаж комедии «Виндзорские проказницы» и исторической хроники «Генрих IV» У. Шекспира: толстый добродушный трусливый пьяница и распутник.

501

Я не могла понять — это офицер или собака! (фр.).

502

Имеется в виду Мкртич I Ванеци Хримян — католикос всех армян в 1892–1907 гг.

503

Крестьянский поземельный банк — государственное кредитное учреждение, основанное в 1882 г. с целью предоставления крестьянам долгосрочных ссуд на покупку земли.

504

В семье князя М. Л. Сумбатова было пять дочерей: Екатерина, Елена, Варвара, Анна (Аина), Мария.

505

У И. И. и Е. А. Воронцовых-Дашковых были четыре дочери: Александра (1869–1959), Софья (1870–1953), Мария (1871–1927) и Ирина (1872–1959).

506

Кавказский календарь на 1909 год / Издан по распоряжению наместника его императорского величества на Кавказе канцелярией наместника по военно-народному управлению под редакцией вице-директора канцелярии В. В. Стратонова. Тифлис, 1908. 1251 с., 822 стб.

507

милостивая сударыня, госпожа (нем.).

508

От souterrain (фр.) — полуподвальный этаж.

509

Младшие боги (лат., букв.).

510

Здесь в значении «канцелярский, не имеющий особого значения».

511

В приказе И. И. Воронцова-Дашкова от 1 января 1906 г. говорилось, что «по случаю введения с сего числа нового росписания должностей» Стратонов назначается вице-директором военно-народной канцелярии (Адрес-календарь // Кавказский календарь на 1906 год. Тифлис, 1906. Ненум. стр. между 1-й и 2-й пагинациями).

512

«Союз истинно русских людей» — одна из правомонархических националистических организаций, влившаяся в 1905 г. в «Союз русского народа».

513

«Русский народный союз им. Михаила Архангела», основанный В. М. Пуришкевичем после его исключения из «Союза русского народа», действовал в 1908–1917 гг. под девизом: «За Церковь православную, царя самодержавного и за народность русскую».

514

Запрос «По поводу террористических актов на Кавказе» рассматривался на пяти заседаниях второй сессии Государственной думы 3-го созыва с 10 декабря 1908 г. по 5 февраля 1909 г. Автор запроса В. М. Пуришкевич и члены фракции правых, депутат от русского населения Закавказья Ф. Ф. Тимошкин и депутат от Курской губернии Н. Е. Марков 2-й, обвиняя И. И. Воронцова-Дашкова и его помощников в покровительстве кавказским сепаратистам и террористам, требовали «полной смены местной администрации». В свою очередь депутат от Карсской и Батумской областей и Сухумского округа прогрессист князь П. Л. Шервашидзе говорил 21 января 1909 г.: «Смысл настоящего запроса — не борьба с террором, ибо это — несчастье общерусское, с которым бороться надо общегосударственными средствами, а не знахарскими снадобьями, цель запроса — борьба с наместником его императорского величества, действующим, быть может, с монаршего благоволения. И поднята эта борьба не во имя интересов России, не во имя здоровых начал русской государственности, а во имя той гнилой части русского чиновничества, которое ютится на кавказской окраине и хочет сохранить за собой безответственное привилегированное положение путем разжигания племенных страстей». Еще более резок был депутат от Тифлисской губернии социал-демократ Н. С. Чхеидзе, заявивший, что цель инициаторов запроса сводится к тому, чтобы «смыть» местное население с территории Кавказа и «на очищенном руками черносотенцев месте водворить погромщиков» (Государственная Дума // Кавказ. 1909. № 18. 23 янв.).

В своих объяснениях, данных 4 февраля 1909 г., И. В. Мицкевич, в частности, говорил, что нельзя винить И. И. Воронцова-Дашкова в том, что он «слишко мягко относится к делу назначения наказаний по террористическим преступлениям», ибо «все приговоры в состоящих на военном положении местностях утверждаются временными генерал-губернаторами, а не наместником». Касаясь упрека в адрес кавказской администрации по поводу раздачи оружия рабочим, Мицкевич оправдывался: «Это было в ноябре 1905 г., когда отношения армян, проживавших в Тифлисе, с местными татарами обострились до чрезвычайности. Татары соседнего Борчалинского уезда шли на выручку единоверцев и обложили город. Вследствие тогдашних аграрных беспорядков в Елисаветпольской губ. и Горийском уезде Тифлисской губ. пришлось значительную часть гарнизона из Тифлиса откомандировать; тогда наместник, по ходатайству полицмейстера, разрешил губернатору выдать 500 ружей рабочим — русским и грузинам, с тем, чтобы образовать посты, которые подчинялись бы во всем полиции и военным властям и расположены были между враждующими сторонами. Таким образом предотвращена была резня. С возвращением войск — это продолжалось всего несколько дней — рабочие были распущены, и из числа выданных им ружей возвращено 250» (Разъяснения помощника наместника его императорского величества на Кавказе сенатора Мицкевича по кавказскому запросу. (По стенографическому отчету) // Там же. № 37. 17 февр.; см. также: Государственная Дума // Там же. № 30. 8 февр.).

После выступлений ряда депутатов, в том числе товарища председателя фракции умеренно правых графа В. А. Бобринского, социал-демократов Е. П. Гегечкори и И. И. Гайдарова, лидера конституционных демократов П. Н. Милюкова, большинство Государственной думы проголосовало за проект постановления, предложенный членом фракции «Союза 17 октября» Н. П. Шубинским: «Выслушав объяснения представителей наместника Кавказа, находя их неудовлетворительными, признавая, что во многих местностях Кавказа жизнь и имущество трудящегося мирного населения находятся в тяжелых условиях благодаря разбойничеству, развившемуся как следствие некоторых местных особенностей края, так и вследствие бездеятельности и попустительства административных и полицейских органов местной власти, полагая, что имевшие место факты политического характера объясняются как общим состоянием политического возбуждения империи, так и той системой управления, которая применялась на Кавказе, находя, что в настоящее время целесообразно установить более тесное единение между управлением Кавказа и общегосударственным управлением, Государственная Дума признает, что мерами улучшения богатого, но до сих пор запущенного, русского края и восстановления тесного с ним единения следует считать: 1) тщательное расследование случаев злоупотреблений со стороны местных властей посредством сенаторской ревизии; 2) обновление в нужных случаях органов местной администрации и особенно полиции; 3) упорядочение земельных отношений, суда, народного просвещения, переселенческого дела; 4) проведение положительных реформ, построенных на началах городского и земского самоуправлений с привлечением местного населения к заведованию собственными делами, с соблюдением справедливого отношения к жизненным интересам национальностей, в соответствии с особенностями каждой отдельной местности Кавказа и 5) подчинение управления Кавказом Совету министров. Полагая, что такие реформы объединят большинство верного и дорожащего русским государственным единством местного населения и послужат к утверждению мощи и крепости Империи единой и нераздельной — Государственная Дума переходит к очередным делам» (подробнее см.: Кавказский запрос в Государственной думе: Полные речи всех ораторов по официальной стенограмме. Тифлис, 1909).

515

И. В. Мицкевич был уволен высочайшим указом от 6 сентября 1909 г. (Кавказ. 1909. № 223. 3 окт.).

516

Речь идет о героях популярной сентиментальной повести французского писателя Бернардена де Сен-Пьера «Поль и Виржиния» (1788).

517

Неточность: Э. А. Ватаци приехал в Тифлис 5 ноября 1909 г. (см.: В Тифлисе // Кавказ. 1909. № 252. 6 нояб.).

518

Представление состоялось 7 ноября (см.: В Тифлисе // Там же. № 254. 8 нояб.).

519

Секретарь особого отдела канцелярии наместника на Кавказе надворный советник К. А. Палибин был назначен помощником обер-секретаря первого департамента Сената с 1 января 1910 г. (см.: Там же. 1910. № 40. 19 февр.).

520

Сваны — субэтническая группа грузин, народность сванской группы картвельской языковой семьи.

521

Выехав 31 июля 1910 г. из Тифлиса в сопровождении члена совета наместника на Кавказе Н. Ф. Джунковского и директора Кавказского музея полковника А. Н. Казнакова, Э. А. Ватаци, к которому в Кутаисе присоединился местный губернатор и еще ряд чиновников, а на границе Лечхумского уезда — уездный начальник полковник А.-В. К. Энкель, продолжил свой путь верхом и вступил 4 августа в пределы Сванетии. «В каждом селении, расположенном на пути следования сенатора, — сообщала пресса, — огромная толпа крестьян, во главе с духовенством, восторженно приветствовала высокого гостя и благодарила за честь, оказанную посещением». Путешествуя по Сванетии до 15 августа и перейдя на следующий день через Дунгузурунский перевал, экспедиция спустилась по леднику в Терскую область (см.: Поездка помощника наместника его величества сенатора Э. А. Ватаци в Сванетию // Кавказ. 1910. № 207–209. 12, 14, 16 сент.).

522

Накануне революции Э. А. Ватаци, проживая в Петрограде, состоял председателем правления «Русско-персидского лесопромышленного и торгового акционерного общества» (в числе его директоров — братья С. Г. и М. Г. Лианозовы) и «Нефтепромышленного и торгового товарищества бр. Мирзоевых и К°» (с участием С. Г. Лианозова) (см.: Весь Петроград на 1917 год. Пг., 1916. Отдел III. С. 112). Ватаци состоял также пайщиком «Русско-персидского нефтяного товарищества».

523

Неточность: в постановлении Консульского суда в Константинополе, рассмотревшего 1 марта 1922 г. прошение поверенной вдовы Э. А. Ватаци (дочери ее Е. Э. Граве) о назначении опеки над имуществом покойного, подчеркивалось, что «является установленным факт смерти его, имевшей место 13/31 апреля 1921 года в Петрограде» (ГАРФ. Ф. Р-5807. Оп. 1. Д. 1336. Л. 3).

524

Цитируется стихотворение Н. Минского «Снежные главы Кавказа мерещатся в небе лазурном…» (см.: Минский Н. Стихотворения. СПб., 1888. С. 165).

525

Правильно: Сборник сведений о кавказских горцах. Тифлис: Изд. Кавказского горского управления, 1868–1881. Вып. 1–10.

526

См.: Путеводитель по Кавказу / По поручению ген. — адъютанта кн. Дондукова-Корсакова, главноначальствующего гражданской частью на Кавказе, сост. Е. Вейденбаум. Тифлис, 1888.

527

Имеется в виду Кавказская выставка предметов сельского хозяйства и промышленности, открывшаяся в Тифлисе 16 сентября 1889 г.

528

Стратонов имеет в виду Н. Д. Ахшарумова, но ошибается. Н. В. Ахшарумов был сыном инженер-генерала В. И. Ахшарумова (1826–1907).

529

Ср.: «Делопроизводитель сословно-поземельной комиссии при канцелярии наместника его величества по военно-народному управлению статский советник Ахшарумов увольняется от должности, согласно прошению, по болезни» (Увольнение // Кавказ. 1910. № 223. 3 окт.).

530

«Кавказский календарь» — ежегодное справочное издание, выходившее в Тифлисе в 1845–1916 гг.

531

По приказу И. И. Воронцова-Дашкова от 14 февраля 1907 г. во время командировки Петерсона в Петербург Стратонов исполнял обязанности директора военно-народной канцелярии (см.: Кавказ. 1907. № 27. 16 февр.).

532

В «Кавказском календаре на 1911 год» должность значится вакантной; в «Кавказском календаре на 1912 год» в качестве инспектора межевого отдела при канцелярии наместника по военно-народному управлению указан статский советник В. В. Воинков.

533

См. дневниковую запись В. В. Стратонова, еще гимназиста, от 11 января 1887 г.: «Сегодня был у нас Стрельбицкий. Все убеждает меня идти на юридический. Обещал дать прочесть „Историю русского права“ Владимирского-Буданова, приведшую его в восторг. Он убежден, что по прочтении этой книги я пойду по юридическому. Будем посмотреть! Стрельбицкий считает меня работящим и уверен, что из меня „что-нибудь“ выйдет. Поэтому он и старается направить на путь истинный» (НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1068. Ед. хр. 2. Л. 16–17).

534

См.: «Мне хотелось бы посвятить несколько слов памяти Аркадия Евгениевича Стрельбицкого, который был одним из деятельных сотрудников — корреспондентов с Кавказа в „Окраинах России“. Прекрасно образованный, человек идейный, горячо любящий Россию, общительный, энергичный — Стрельбицкий был незаменимым сотрудником». Автор некролога, бывший редактор петербургской газеты «Окраины России» П. Г. Бывалькевич, указывал, что корреспонденции А. Е. Стрельбицкого «всегда отличались широкой осведомленностью, полнотой изображения местной жизни, правдивостью, большим интересом, так как они открывали недочеты не только общественной жизни, но и темные стороны деятельности местной власти» (Бывалькевич П. А. Е. Стрельбицкий // Русское время (Париж). 1926. № 269. 4 мая).

535

Панславянское молодежное спортивное движение, основанное в Праге в 1862 г., провело пять «сокольских» слетов — в 1882, 1891, 1895, 1901, 1907 гг. и Всеславянский слет в 1912 г.; см.: Эльзенгер А. V всесокольский слет в Праге 15, 16, 17 и 18 июня 1907 года. (Впечатления участника) // Кавказ. 1907. № 164, 169, 179, 184, 190. 3, 10, 23, 29 авг., 5 сент.; см. об отчете А. А. Эльзенгера о поездке в Прагу: В гимнастическом обществе «Сокол» // Там же. 1908. № 335. 12 февр.

536

Еженедельная правомонархическая газета «Окраины России», издававшаяся в Петербурге с марта 1906 г. по декабрь 1912 гг., являлась органом окраинного отдела Русского собрания, с 1908 г. — Русского окраинного общества, отстаивая тезис: «Россия — русское государство».

537

«Русское знамя» (Петербург; 1905–1917) — правомонархическая националистическая газета, орган Союза русского народа, выходившая под девизом: «За Веру Православную, Царя Самодержавного, Отечество нераздельное и Россию для русских».

538

См.: М-в А. «Затерянный» о кавказской администрации // Кавказ. 1906. № 70. 25 марта. Под псевдонимом Затерянный скрывался бывший актер, антрепренер и редактор батумской газеты «Черноморский вестник» и журнала «Волна» Г. А. Пальм, о котором редактор газеты «Кавказ» П. А. Опочинин с иронией писал, что, получив «свое литературное образование в лучших кафешантанах Москвы и Петербурга», он является одним из «литературных вдохновителей „патриотической“ бюрократии и „колонии истинно русских людей на Кавказе“», которыми «грузины и армяне объявлены были врагами России», ибо «русские» интересы прямо, мол, противоречат «кавказским» интересам (Горесмехов [Опочинин П. А.]. Прежде и теперь // Там же. № 18. 22 янв.). См. редакционную статью о Затерянном: Там же. 1907. № 11. 14 янв.

539

Речь идет о выступлении В. М. Пуришкевича в Государственной думе 10 декабря 1908 г., в которой он, ссылаясь на рассмотрение дел об отчуждении имений князей Дадешкелиани в Сванетии в собственность казны и о продлении без торгов права аренды фирмы «И. Е. Питоев и К°» на казенные рыболовные участки в устье реки Куры, заявил: «Не за прекрасные глаза Питоева, не за прекрасные глаза Дадешкелиани устраивает им Петерсон операции; он, несомненно, взяточник, и его нужно так назвать». Несмотря на представление 11 марта 1909 г. «всеподданнейшей жалобы» Петерсона на «оклеветание» его Пуришкевичем, Совет министров оставил ее «без движения», объявив директору канцелярии, что «не усматривает решительно ничего предосудительного в его служебных действиях» (см.: По делу об оклеветании членом Государственной Думы Пуришкевичем директора канцелярии наместника вашего императорского величества на Кавказе, в должности гофмейстера Высочайшего Двора, действительного статского советника Петерсона. 8 июля 1909 года // Особые журналы Совета министров Российской империи. 1909–1917 гг. 1909 год. М., 2000. С. 285–295).

540

Неточность: член Государственного совета А. П. Никольский состоял заместителем наместника на Кавказе в заседаниях высших государственных установлений с 18 января 1910 г. и был назначен на эту должность в связи с кончиной Э. Ю. Нольде, последовавшей 14 декабря 1909 г. (см.: Кавказ. 1909. № 291. 23 дек.).

541

См. подробнее: Убийство экзарха Грузии, архиепископа Никона // Там же. 1908. № 121. 29 мая.

542

Торжества в связи с открытием мощей Серафима Саровского проходили 17–19 июля 1903 г. с участием Николая II.

543

Неточность: Иннокентий прибыл в Тифлис 25 января 1910 г.

544

Ошибка: И. И. Воронцова-Дашкова на богослужении 25 января не было. Иннокентий в этот день посетил наместника в его дворце, после чего тот в сопровождении лиц своей свиты совершил ответный визит в экзарший дом (см.: Прибытие высокопреосвященнейшего Иннокентия, экзарха Грузии // Кавказ. 1910. № 20. 26 янв.).

545

См.: К прибытию высокопреосвященнейшего Иннокентия, экзарха Грузии, в пределы экзархата // Там же. № 19. 24 янв.

546

В речи Иннокентия, в частности, говорилось: «Призванный промыслом Божиим и волею Самодержца Всероссийского, Государя Императора, на кафедру предстоятеля церкви Иверской, обагренную кровью моего предшественника, архипастыря-мученика, я исповедую во всеуслышания всех вас, что готов отдать все силы свои, свое разумение и труды на благо Церкви Иверской. Для меня не будет различия в народностях, Христа исповедующих» (Прибытие высокопреосвященнейшего Иннокентия, экзарха Грузии // Там же. № 20. 26 янв.).

547

Стратонов имеет в виду Февральскую революцию 1917 г. Автокефалия Грузинской церкви была провозглашена 12 (25) марта 1917 г. на Мцхетском соборе.

548

15 июня 1909 г. отправлявшийся в отпуск И. И. Воронцов-Дашков приказал Н. П. Шатилову вступить в исправление должности наместника на Кавказе, главнокомандующего войсками Кавказского военного округа и войскового наказного атамана Кавказских казачьих войск, а также, на время отсутствия директора канцелярии Н. Л. Петерсона, предложил вице-директору Н. В. Никольскому вступить в управление ею и присутствовать за директора в совете наместника, а В. В. Стратонову — «вступить в исправление обязанностей вице-директора по всем отделениям канцелярии». (Кавказ. 1909. № 135. 16 июня). Но так как вскоре Никольский тоже отбыл в двухмесячный отпуск, 10 июля Шатилов приказал Стратонову вступить «в исполнение обязанностей директора по всем отделениям канцелярии и присутствовать за директора в совете наместника» (Там же. № 156. 11 июля). В связи с приездом 7 октября Петерсона из отпуска Никольский и Стратонов перестали исполнять временно возложенные на них обязанности (см.: Там же. № 229. 8 окт.).

549

См.: Систематический сборник разъяснений Правительствующего сената по делам о жительстве евреев / С разреш. г. министра юстиции сост. М. А. Лозина-Лозинский (б. обер-секр. 1 Д-та Правит. сената). СПб., 1902.

550

Редактор газеты «Голос Кавказа» И. Н. Богомолов в телеграмме от 31 июля 1908 г. на имя министра внутренних дел жаловался, что «за помещение в газете безусловно верной заметки о нанесении губернатором почтовому чиновнику Варосянцу удара по лицу было сделано распоряжение о закрытии газеты и высылке из пределов губернаторства заведывающего хозяйственной частью г. Филиппишина». Впрочем, как указывал еще 14 июня прокурор Тифлисского окружного суда, гонения на газету начались за ее рассуждения о мотивах убийства экзарха Грузии, которые, мол, следует искать «в слишком благожелательном отношении к инородческим национальностям» со стороны органов высшей власти на Кавказе, и фельетон, помещенный в № 581 и № 607, под заглавием «Шапка невидимка», в котором под «дяденькой, гарцевавшим во время похоронной процессии экзарха Никона на лошади и державшимся обеими руками за седло» нельзя было не признать «губернатора Лозина-Лозинского, действительно, ехавшего таким образом за погребальной процессией» (ГАРФ. Ф. 124. Оп. 46. Д. 1015. Л. 2, 7).

551

Имеется в виду старшая дочь В. В. Стратонова — Людмила.

552

Неточность: В. Р. Шенгер состоял председателем педагогического совета 4-й Тифлисской женской гимназии.

553

В это время попечителем Кавказского учебного округа был Н. Ф. Рудольф.

554

См.: Утвержденное наместником его императорского величества на Кавказе положение о родительских кружках при среднеучебных заведениях Министерства народного просвещения в гор. Тифлисе. Тифлис, 1909.

555

От omnipotent (фр.) — всемогущий.

556

Выехав 12 мая 1910 г. «по делам службы на Черноморское побережье», Стратонов вернулся в Тифлис 22 мая (см.: Разные известия // Кавказ. 1910. № 107, 116. 13, 23 мая).

557

Память изменила Стратонову, убийство произошло в 1910 г.

558

Ср.: «В воскресенье, 16 мая, в седьмом часу вечера, во дворе дома № 4, Зельницкого, на Слепцовской ул., живущий в этом доме помощник начальника 6-го участка службы пути закавказских железных дорог Владимир Сергеевич Колюбакин тремя выстрелами из браунинга убил заведывавшего судебным отделением канцелярии наместника его императорского величества на Кавказе Николая Федотовича Вебера. В роковой день Н. Ф. Вебер был приглашен на обед к Колюбакиным, но пришел не к обеду, а к чаю, причем в это время между ним и Колюбакиным во дворе произошло крупное объяснение, во время которого Колюбакин два раза выстрелил в Вебера; последний, очевидно, желая спастись от выстрелов, повернулся спиной к стрелявшему, но третья пуля свалила его с ног. Будучи доставлен в Михайловскую больницу, Н. Ф. Вебер около 10 час. вечера того же дня, не приходя в сознание скончался. <…> Подкладка убийства романтическая» (Убийство Н. Ф. Вебера // Кавказ. 1910. № 111. 18 мая).

559

См.: Ровняков Б. Н. Ф. Вебер // Там же; Осецкий В. Памяти Н. Ф. Вебера // Там же. № 112. 19 мая; Похороны Н. Ф. Вебера // Там же. № 113. 20 мая.

560

Вот как описывалась трагическая история любовного треугольника в газете «Кавказ»:

Инженер путей сообщения, занимающий ныне должность помощника начальника 6-го участка пути Закавказских железных дорог, В. С. Колюбакин в 1903 г. в Тифлисе женился на дочери тифлисского врача Тамаре Зельницкой. Этот брак со стороны Колюбакина был результатом его любви и нежной преданности к избранной им девушке; со стороны же Тамары Зельницкой, по ее признанию, это замужество было вызвано тяжелыми семейными обстоятельствами, и Колюбакин ничего более серьезного, кроме простой симпатии, не внушал невесте — девушке миловидной, до чрезвычайности кокетливой и избалованной отцом и поклонниками.

Тотчас после свадьбы молодые отправились в свадебное путешествие и, вернувшись в Тифлис, поселились в доме доктора Зельницкого ввиду того, что Колюбакин ничего, кроме жалованья, весьма скромного для любившей наряды и выезды жены, не имел. Это сожительство с тестем вначале, и особенно впоследствии, тяготило Колюбакина, но он был вынужден допускать такой порядок вещей, как вследствие своего скромного содержания, так и ради любимой им жены. Это было тяжелой для Колюбакина уступкой, так как у него с тестем отношения всегда были неважные. Тесть невысоко ценил своего зятя и подчас даже третировал его, позволяя при посторонних и женщинах доказывать, что Колюбакин — дегенерат.

Тамара Колюбакина также не совсем подчас ладила с отцом, а ее деспотический характер и избалованная натура давали тон всему дому. Колюбакин, по отзывам лиц и прислуги, довольно часто сменявшейся в доме Зельницких, был добрым, отзывчивым и весьма сердечным в отношениях с окружающими человеком; из чувства любви к жене он покорялся ее капризам и безропотно сносил все шероховатости ее характера, причем много и старательно трудился, стараясь частными уроками и занятиями пополнять материальный недочет, и все свои деньги отдавал жене.

Еще в начале совместной супружеской жизни наблюдалось что-то ненормальное между супругами. Их отношения, по разности характеров и воспитания, казались деланными, особенно со стороны жены, несмотря на то, что Колюбакин, мечтая о тихой семейной трудовой жизни, шел на всякие уступки и старался сгладить все угловатости их житейского супружеского обихода. Отношения чисто физические также оставляли накипь на душе обоих супругов.

Среди знакомых и подруг Тамары Зельницкой, впоследствии Колюбакиной, была, между прочим, семья тифлисских жителей Вебер. С дочерью Вебера, Зинаидой, Зельницкая вместе училась в тифлисском женском учебном заведении св. Нины, а с ее братом Николаем Вебером была другом детства. До выхода Тамары Зельницкой замуж Николай Вебер не посещал Зельницких. После же этого старая дружба как-то возобновилась, и Николай Вебер стал бывать у Колюбакиных и в начале, до 1906 года, был приятелем и Владимира Колюбакина. В последние годы Николай Вебер занимал должность старшего помощника делопроизводителя канцелярии наместника его императорского величества на Кавказе, а в обществе слыл за интересного молодого человека, певца цыганских романсов и человека, умевшего нравиться женщинам.

Вначале отношения Николая Вебера к Тамаре Колюбакиной не вызывали тревоги со стороны мужа последней, но с 1906 года Колюбакин стал замечать, что Вебер начинает ухаживать за его женой, постепенно делается ее постоянным кавалером и притом желанным, так как Тамара Колюбакина весьма благосклонно принимала ухаживания молодого человека. Совокупность данных, как результат невольных наблюдений Колюбакина, зародила в его душе сначала робкие сомнения, энергично им сперва отгонявшиеся, а затем и тревогу, которую он старался в себе усыплять разными оправданиями и верой в честность жены. Тревога эта стала расти день за днем, о чем он систематически заносил в свой дневник.

Между тем ухаживания Вебера за Колюбакиной делались все более явными: их постоянно видели вместе в театре, «[Тифлисском] кружке», на увеселениях, в ресторанах. Затем тайно от мужа они стали переписываться записками, которые носились прислугой обоих. Во время служебных отлучек мужа Тамара Колюбакина вызывала записками и через прислугу Вебера, который проводил с ней это время, зачастую в ее спальне, а во время служебных выездов Колюбакина из Тифлиса Вебер, на глазах прислуги и соседей, являлся к ночи в квартиру Тамары Колюбакиной, проходя всегда черным ходом, и уходил лишь утром, часто вылезая из спальни в окно. В спальню же и в ванную комнату им приносился прислугой ужин.

Прислуга не желала огорчать «хорошего и доброго барина» Колюбакина и не смела докладывать о хорошо известном ей, соседям и многим другим факте сожительства Тамары Колюбакиной с Вебером, к которому иногда ходила в квартиру сама Колюбакина. Любовные записки первой ко второму также не оставляют сомнения в фактической измене жены Колюбакину, который смутно догадывался обо всем, терзался мыслью об измене жены и сильно страдал. В наличности ночных посещений жены Вебером Колюбакину пришлось и лично убедиться. Возмутившись этим, Колюбакин однажды ударил Вебера по щеке, на что тот ответил ему ударом палки и ушел. Вследствие происшедшей с женой по поводу этого инцидента сцены Колюбакину пришлось на другой же день, после бессонно проведенной ночи, написать Веберу извинительное письмо.

С этого времени у Колюбакина начался период непримиримой ненависти к Веберу, присутствия которого он не выносил, но терпел из‐за капризов жены и из боязни потерять ее совсем. Колюбакин, как видно из записей дневника, временами мучился и терзался, временами ненавидел жену; то впадал в апатию человека пришибленного, с упавшими нервами, то пылал местью и готовился физически уничтожить из своего, бывшего всегда при нем, браунинга ненавистного Вебера. Иногда он мысленно собирался убить жену; собирался устроить дуэль с Вебером.

Свою связь с Вебером Тамара Колюбакина признала на предварительном следствии, оправдываясь тем, что муж был чужд ей и как друг, и как опора жизни, и как мужчина, и что в Вебере она нашла и друга, и мужчину, взявшего ее упорным ухаживанием.

В мае текущего года Колюбакин встретил в Тифлисе временно проживавшего здесь вместе с драматической труппой своего друга молодости по студенчеству — артистку Е. А. Полевицкую и пригласил ее на 16 мая к себе обедать. Вебер, интересовавшийся знакомством с артисткой Полевицкой, желал быть ей представленным. В последнее время семья Веберов столовалась у Колюбакиных, и часто Н. Ф. Вебер приходил к ним обедать, а семье его отсылали обед на дом. Но после получения Колюбакиным анонимного письма, в котором ему указывалось на связь его жены с Вебером и на то, что эта связь стала сказкой в городе, Вебер прекратил посещения в те дни, когда Колюбакин бывал дома.

В воскресенье, 16 мая, утром и до обеда Вебер через прислугу получил от Тамары Колюбакиной восемь пригласительных записок, но обедать не пошел и лишь в начале шестого часа, после обеда, на упорный зов Колюбакиной, отправился в квартиру последней. Супруги Колюбакины, доктор Зельницкий и их гостья г-жа Полевицкая, проведя весело время за обедом, к шести часам перешли на веранду к чайному столу. Когда послышался звонок, извещавший о приходе Вебера, Колюбакина пошла ему на встречу. В дверях она сказала своему гостю тихо несколько слов, и затем Вебер со всеми поздоровался. Колюбакин также поздоровался за руку с Вебером и сейчас же встал и вышел в соседнюю комнату, но, скоро вернувшись, сел на прежнее место. Он был заметно взволнован и бледен, на что обратила внимание г-жа Полевицкая. В половине седьмого вечера последняя стала спешить домой, чтобы приготовиться к предстоящему спектаклю и, попрощавшись вышла через столовую и гостиную в переднюю, чтобы надеть шляпу.

Перед этим Колюбакина сказала мужу, чтоб он проводил их гостью, а затем вышла в переднюю проводить ее сама вместе с отцом. В это время со стороны веранды раздались 4 выстрела. Колюбакина с отцом бросились к веранде, но затем первая тотчас возвратилась и сказала г-же Полевицкой: «Дорогая, уходите; во дворе драка; я пойду с вами, провожу вас». Полевицкая стала уговаривать Колюбакину остаться дома; в это время вбежал доктор Зельницкий. Дочь спросила его: «Мертв?» и выбежала к веранде. Видя, что здесь разыгралась семейная драма, Полевицкая спросила Зельницкого: «Что у вас?», на что получила ответ, что Владимир Сергеевич сейчас убил «этого баритона». Вслед за этим г-жа Полевицкая ушла.

Как выяснилось из свидетельских показаний и признаний самого Колюбакина, произошло следующее: когда все встали провожать г-жу Полевицкую, Вебер сошел с веранды во двор и стоял у бассейна фонтана лицом к веранде. К нему подошел взволнованный Колюбакин со словами: «С вашей стороны наглость явиться к нам после того, что произошло. Ступайте вон!» Когда Вебер ответил на это: «Что? Вы с ума сошли; я пришел не к вам, а к вашей жене», Колюбакин выхватил из кармана всегда бывший при нем самовзводный револьвер системы браунинг и стал на расстоянии трех шагов стрелять в Вебера, начавшего падать с первого же выстрела. Произведя 4 выстрела и видя, что все патроны выпущены, так как револьвер перестал действовать, Колюбакин положил его в карман и направился к себе. Навстречу ему выбежали жена и тесть, которым он сказал, что убил Вебера, и с ними вернулся обратно.

Колюбакина бросилась на грудь слабо стонавшего Вебера, целуя его в лицо и руку, а Колюбакин вернулся на веранду и, глядя на жену, как-то странно смеялся; затем зашел в кабинет и занес в дневник запись: «16–29. Кончилась трагедия… Я убил Вебера… что за это мне будет — вопрос, не знаю. Но я трезв, я сознательно действовал и потому отвечаю за все… Но, если он выживет… это скандал!.. Боже, прости меня!.. Что будет дальше? Господи, прости!.. Я не отвечал больше за себя… Я преступник… Я подлежу наказанию…»

(Дело Колюбакина // Кавказ. 1910. № 260. 16 нояб.)

561

Признанный 15 ноября 1910 г. виновным в убийстве «в состоянии запальчивости и раздражения, вызванного убитым», В. С. Колюбакин был приговорен «к лишению всех особенных, лично и по состоянию, присвоенных прав и преимуществ и к отдаче в арестантские исправительные отделения на 3 года» (Дело инж. Колюбакина // Там же. № 261. 17 нояб.). Но защитник осужденного подал апелляционную жалобу, рассмотрев которую 26 марта 1911 г. Тифлисская судебная палата постановила «ходатайствовать через министра юстиции перед его императорским величеством о замене наказания, определенного ему [Колюбакину] судом, заключением в тюрьме на год без ограничения в правах» (Дело инж. Колюбакина // Там же. 1911. № 69. 27 марта).

562

Имеется в виду Собственная его императорского величества канцелярия по учреждениям императрицы Марии, которая управляла благотворительными заведениями империи, в том числе институтами благородных девиц, богадельнями, больницами и сиротскими домами. В основе ее — канцелярия императрицы Марии Федоровны, которая в 1797 г. приняла в свое ведение Петербургский и Московский воспитательные дома. Закавказский девичий институт был открыт в 1840 г.

563

Лейб-гренадерский Эриванский Его Величества полк, как он именовался с 1856 г., был сформирован по указу царя Михаила Федоровича в 1642 г.

564

Дословно — мама (фр.); так в дореволюционной России часто называли начальниц закрытых женских учебных заведений.

565

Пепиньерка (от фр. pépinière) — выпускница института, оставленная при нем для педагогической практики в качестве надзирательницы или кандидата в учительницы.

566

Накануне революции полковник Э. И. Шмерлинг состоял помощником военного губернатора Карсской области.

567

Имеется в виду старшая дочь В. В. Стратонова — Людмила.

568

16 декабря 1875 г. у наместника Кавказа великого князя Михаила Николаевича родился шестой сын — Алексей, умерший на двадцатом году жизни от скоротечной чахотки.

569

Неточность: первый визит Стратонова в Сухум состоялся осенью 1906 г., см.: «Вице-директор канцелярии наместника его величества по военно-народному управлению В. В. Стратонов выехал в Сухум для ознакомления с положением землеустроительных работ в Сухумском округе» (В Тифлисе // Кавказ. 1906. № 257. 18 нояб.). О возвращении Стратонова в Тифлис см.: Там же. № 265. 29 нояб.

570

См.: Дело об участке «Трапеция» в Сухуме // Там же. 1910. № 61. 17 марта; Иск города Сухума // Там же. 1911. № 50. 4 марта.

571

Архимандрит Иерон скончался 15 августа 1912 г.

572

Ср.: «Ина слава солнцу, и ина слава луне, и ина слава звездам; звезда бо от звезды разнствует во славе» (1 Кор. 15: 41).

573

Симон, по прозвищу Зилот (греч.) или Кананит (арам.), что в переводе с обоих языков означает «ревнитель», — один из 12 апостолов Иисуса Христа; по преданию, в 107 г. н. э. принял мученическую кончину на Черноморском побережье Кавказа.

574

Магона (от тур. mahownah) — турецкое малотоннажное плоскодонное судно, имевшее, как правило, одну мачту, снабженную косым парусом.

575

Хотя 29 марта 1907 г. иск общественного городского управления Сухума о нарушенном владении участками земли Трапеция и Морская слободка был удовлетворен мировым судьей, военно-народное управление обратилось с апелляционной жалобой в Кутаисский окружной суд, который 28 ноября приостановил производство по обоим делам, направив их на рассмотрение особого присутствия Тифлисской судебной палаты. Вопрос дважды заслушивался им, но, ввиду несоответствия закону состава присутствия, его постановления были отменены Сенатом. Вновь рассмотрев 1 марта 1911 г. иски к военно-народному управлению в лице комиссии для окончания сословно-поземельного вопроса, особое присутствие палаты признало их неподсудными судебным установлениям (см.: Иск города Сухума // Кавказ. 1911. № 50. 4 марта).

576

Неточность: в 1905 г.

577

10 июля 1907 г. выстрелом из револьвера в Закаталах был убит командир 2-го отдельного батальона, сформированного из проштрафившихся матросов гвардейского и других экипажей, 201-го пехотного резервного Лебединского полка подполковник Добровольский, убийцу которого, рядового Степана Демешко, казнили. 27 октября 1911 г., рассмотрев дело о служивших в батальоне сообщниках Демешко, Кавказский военно-окружной суд приговорил двух из них к смертной казни через повешение, семерых — к ссылке в каторжные работы без срока, а еще пятерых оправдал (Убийство подполк. Добровольского // Кавказ. 1911. № 222, 241. 8 окт., 1 нояб.).

578

Пристанодержательство — содержание притона.

579

Гог и Магог упоминаются в Апокалипсисе как народы, которые пойдут войной на народ Божий, но будут повержены огнем с неба.

580

Сейфулла-бек Атамалибеков, Мамед-Али-ага Измайлов и Абдулла-Гадис-оглы 13 февраля 1910 г. были отданы под суд (см.: Предание суду // Кавказ. 1910. № 55. 10 марта).

581

В приказе от 25 апреля 1908 г. говорилось: «Начальник Зарушадского участка Карсского округа Карсской области капитан Тронов назначается и[справляющим] д[олжность] ст[аршего] помощника начальника Закатальского округа» (Кавказ. 1908. № 97. 29 апр.).

582

Приказом по военно-народному управлению Кавказского края от 11 апреля 1908 г. Атамалибеков был отдан под суд и снят с занимаемой должности (см.: Там же. № 85. 13 апр.).

583

Гайкович был уволен и предан суду в конце мая 1908 г. (см.: Предание суду // Там же. 1910. № 118, 120. 26, 28 мая).

584

Слушание 18–20 декабря 1910 г. в 1-м уголовном департаменте Тифлисской судебной палаты двух дел по обвинению В. Ф. Гайковича в преступлениях по должности окончилось его оправданием, с последующим восстановлением в правах и выдачей содержания за 2 года и 8 месяцев, т. е. период нахождения под следствием и судом (см.: Дело полк. Гайковича // Там же. 1910. № 290, 291. 20, 22 дек.). Но И. И. Воронцов-Дашков возбудил новое дело по обвинению полковника в превышении власти в бытность начальником Даргинского округа Дагестанской области: неправильном расходовании казенных денег (1200 руб.). А так как за Гайковича вступился депутат Государственной думы В. М. Пуришкевич, требовавший в печати защитить одну из многих «невинных жертв Кавказского режима» от его «дикого произвола», П. А. Столыпин направил запрос Воронцову-Дашкову, который, как докладывал 11 марта исправляющий должность директора Департамента полиции С. П. Белецкий, ответил следующее: «В 1907 году, когда явилась необходимость заместить вакантную должность начальника Закатальского округа лицом с особыми административными способностями, то полковник Гайкович являлся из всех кандидатов самым старшим и заслуженным — все это, в связи с прекрасными впечатлениями о нем графа Воронцова-Дашкова, обратившего — еще до назначения его наместником — внимание на распорядительность Гайковича и энергию, с превосходной служебной аттестацией и знакомством Гайковича с бытом населения — остановило личный выбор Графа на нем, с уверенностью в его успешной деятельности. Однако вскоре же, считая, что Гайкович проявляет мало энергии в борьбе с разбоем, наместник командировал в Закаталы, для инструктирования Гайковича, члена Совета тайного сов[етника] Вейденбаума, который установил, что причиной разбоев является слабость власти, которую необходимо устранить введением военного положения, — это было исполнено, но разбои продолжались благодаря инертности Гайковича и общего упадка администрации округа.

Ввиду сего, а равно просьбы самого Гайковича о производстве проверки его служебной деятельности, Наместник командировал для ревизии на месте вице-директора Стратонова, который и установил, что Гайкович, подпав всецело под влияние своего помощника Атамалибекова и будучи им запуган, отказался от всякой внешней деятельности; став таким образом фактическим безответственным хозяином округа, Атамалибеков, кроме того, в личных счетах обвинял перед Гайковичем в политической неблагонадежности целый ряд лиц, не ладивших с ним, Атамалибековым, в том числе податного инспектора Тер-Саакова, который жандармским дознанием хотя и был заподозрен в принадлежности к „Дашнакцутюн“ и в прикосновенности к убийствам — батальонного командира Лебединского полка Добровольского и лесничего Клименко, но на основании столь общих и беспочвенных данных, что его пришлось оставить даже необысканным <…>.

Таким образом, наместник обвинение Тер-Саакова, а равно и всякие посягательства на Гайковича, считает плодом воображения последнего, который только голословно заявлял о своей энергичной бюрьбе с „Дашнакцутюн“, не получившим к тому же, по мнению наместника, значимого развития в округе, а в действительности даже не имел агентуры. Кроме того, той же ревизией было установлены не только дезорганизация полицейской стражи, хаотический беспорядок в делах окружного управления, бестактность Гайковича в отношении своих подчиненных, в среде коих образовались враждебные друг другу партии, но и наличность в деятельности Гайковича признаков преступлений, предусмотренных 349, 1540, 417, 403, 362 и 399 ст. ст. Улож[ения] о Наказ[аниях].

Снисходя к долголетней беспорочной службе Гайковича и семейному его положению, граф Воронцов-Дашков решил воздержаться от предания названного лица суду и предложил ему подать прошение об отставке, от чего, однако, полковник Гайкович отказался, прося предать его суду, но и тогда, несмотря на возможность применить к Гайковичу ст. 788 т. III Св[ода] Зак[онов] (увольнение за несоответствием занимаемой должности), Граф Воронцов-Дашков ограничился возбуждением против него уголовного преследования сначала в отношении Закатальского, а потом и Даргинского округов. Что же касается оправдания Гайковича судом, то, по мнению наместника, это объясняется, главным образом, влиянием показаний члена Совета тайн[ого] сов[етника] Вейденбаума, основ[ыв]авшегося только на благоприятных Гайковичу данных своей вышеуказанной командировки; показания эти в глазах судей получили перевес над „вызывающего характера резким“ показанием, установившим преступный образ действий Гайковича, ст[атского] сов[етника] Стратонова, „к сожалению, не обладающего способностью вызывать к себе симпатию и внимание“» (ГАРФ. Ф. 102. Оп. 110. 3 д-во. 1912. Д. 272. Л. 8–10).

585

9–10 декабря 1911 г. в 1-м уголовном департаменте Тифлисской судебной палаты слушалось дело об Атамалибекове, Измайлове и Абдул-Гадис-оглы. Первый из них обвинялся в том, что в феврале 1907 г., «в личных видах», подал в канцелярию наместника на Кавказе рапорт с заведомо ложными данными о том, что состоявший тогда старшиной Белоканского общества Молла Вели Мурадов — «человек крайне порочного поведения и, вместе со своим сыном Михаилом Молла Вели-оглы Мурадовым, находится в близких отношениях с оперирующей в белоканском участке шайкой разбойников», а также побудил представить аналогичный рапорт поручика Измайлова и через посредство старшин сельских обществ вымогал у жителей «съестные продукты». Хотя товарищ прокурора Я. В. Фаас в основном поддержал обвинение, Тифлисская судебная палата вынесла всем подсудимым оправдательный приговор (см.: Преступление по должности // Кавказ. 1911. № 274–276. 10–13 дек.).

586

Стратонов был командирован в июне в Сухум «для производства ревизии всех административно-полицейских учреждений гор. Сухума и Сухумского округа» (см.: В Тифлисе // Там же. 1908. № 133. 13 июня).

587

Присоединенное к Российской империи в 1810 г. Абхазское княжество, во главе которого стояла династия Чачба (Шервашидзе), было упразднено в 1864 г., но за сыном последнего абхазского владетеля Г. М. Шервашидзе (1846–1918) сохранили титул светлейшего князя, а за его братом, потомством и братьями отца — сиятельных князей.

588

Неточность: наследник цесаревич и великий князь Георгий Александрович скончался в 1899 г.

589

Стратонов, произведенный 1 января 1910 г. в чин статского советника (см.: Кавказ. 1910. № 34. 12 февр.), также удостоился чести быть награжденным «гражданским Георгием» (Там же. 1910. № 72. 31 марта).

590

Н. Л. Петерсон выехал в Петербург 3 августа, а И. И. Воронцов-Дашков — 5-го, подписав в тот же день приказ, по которому на время отсутствия Петерсона Стратонов должен был исполнять обязанности директора канцелярии по военно-народному управлению (см.: Там же. 1908. № 179. 5 авг.). Еще через неделю газета сообщила, что Стратонов возвратился из Сухума в Тифлис (Там же. № 184. 13 авг.), где пробыл, впрочем, недолго, получив 20 августа отпуск «во все города Российской империи, сроком на 28 дней, с сохранением содержания» (Там же. № 192. 23 авг.). Он вернулся к исполнению обязанностей директора канцелярии 20 сентября и находился на этом посту до возвращения Петерсона 6 ноября в Тифлис (Там же. № 219, 255. 25 сент., 7 нояб.).

591

См.: «Из Сухума нам сообщают, что 18 сентября там обнаружено исчезновение делопроизводителя сухумского окружного управления К. А. Пятышкина. Выяснилось, что Пятышкин сумел получить из местного казначейства по подложным документам 38 600 рублей, частью казенных денег, частью же из фонда кн. Д. Чавчавадзе, имевшегося на открытие в Самурзаканском участке сельскохозяйственного банка. Пятышкин, до обнаружения этого, несколько дней не ходил на службу. В связи с этим в Батуме на днях на берегу моря была найдена форменная тужурка (формы военно-народного управления), в кармане которой была найдена записка на имя сухумского судебного пристава Оленникова, в которой Пятышкин в иронических выражениях благодарил Оленникова за притеснения… Полагают, что Пятышкин бежал за границу, а тужурку свою бросил на берегу моря, чтобы скрыть следы» (На Кавказе // Там же. № 216. 21 сент.).

592

Джандиери был уволен в отставку по прошению 30 декабря 1909 г. (см.: Там же. 1909. № 42. 22 февр.).

593

Ср.: «Правительствующим Сенатом было заслушано прошение бывшего начальника Сухумского округа князя Левана Джандиери, в коем он жалуется на наместника его императорского величества на Кавказе за отказ в выдаче ему копии с акта по ревизии Сухумского округа, произведенной в 1908 году вице-директором канцелярии наместника Стратоновым. Указом Правительствующего Сената от 4 декабря 1909 г. прошение князя Джандиери как поданное непосредственно в Сенат, а не через установленное или должностное лицо, на распоряжение коего проситель жалуется, оставлено без рассмотрения и возвращено через наместника на Кавказе просителю» (Административные новости // Там же. 1910. № 2. 3 янв.).

594

О назначении Стратонова в комитет по вопросу об открытии политехникума см.: В Тифлисе // Там же. 1906. № 98. 29 апр.

595

Членами Главного комитета, помимо И. В. Мицкевича и В. В. Стратонова, а также тифлисского губернатора и попечителя Кавказского учебного округа, являлись начальник штаба Кавказского военного округа генерал-лейтенант Н. П. Шатилов и начальник окружных инженеров генерал-лейтенант В. И. Янушковский, председатель технического совещания при управлении наместника С. Ф. Новомейский, директор канцелярии наместника Н. Л. Петерсон, член совета наместника Н. Ф. Джунковский, начальник Кавказского горного управления К. Ф. Ругевич, чиновник особых поручений при наместнике А. Казаналипов, директор Тифлисской физической обсерватории С. В. Гласек, управляющий Тифлисской казенной палатой В. Ф. Островский, тифлисские губернский и уездный предводители дворянства Г. А. Багратион-Давидов и П. И. Туманов, и. д. городского головы В. Н. Черкезов, инженер-технолог А. П. Бахметев, инженер-механик А. С. Бабов, коммерческий советник А. И. Манташев, князья Н. В. Аргутинский-Долгоруков, П. А. Грузинский и Г. М. Туманов, инспектор по учебной части Министерства торговли и промышленности М. О. Фишер, доктор М. В. Лункевич и другие (Там же. 1907. № 11. 14 янв.).

596

«Тифлисский листок» (1878–1917) — ежедневная газета.

597

Об избрании В. В. Стратонова председателем учебной комиссии, образованной Главным комитетом по устройству политехникума в Тифлисе, см.: В Тифлисе // Кавказ. 1907. № 40. 4 марта. Заместителем председателя был избран князь Г. М. Туманов, выступивший с докладом на заседании комиссии 8 марта (Там же. № 41, 45. 6, 10 марта).

598

26 октября 1907 г. состоялось первое заседание главного комитета по устройству политехникума в Тифлисе (см.: В Тифлисе // Там же. 1906. № 240. 28 окт.). В обращении «От Главного комитета по устройству политехнического института в Тифлисе» сообщалось, что пожертвования принимаются в городской управе председателем финансовой комиссии при главном комитете кн. В. Н. Черкезовым и в канцелярии членом Главного комитета, заведующим делопроизводством В. В. Стратоновым и ее бухгалтером, а также в Тифлисском отделении Государственного банка (Там же. № 246. 4 нояб.).

599

От technische hochschule (нем.) — высшее техническое училище.

600

См.: Материалы Учебной комиссии Главного комитета по устройству Политехнического института в г. Тифлисе. Тифлис, 1906–1909. № 1–5.

601

На заседании учебной комиссии, состоявшемся 8 мая 1907 г., большинством голосов было признано желательным возбудить «ходатайство об испрошении высочайшего соизволения» на открытие Кавказского университета с техническими отделениями: физико-математическим, со специальными техническими секциями: сельскохозяйственной, механической и химической, и юридическим, с секцией экономической (см.: Кавказ. 1907. № 93, 94. 9, 11 мая).

602

Имеется в виду Швейцарская высшая техническая школа в Цюрихе, созданная в 1855 г.

603

См.: «В четверг, 28 сентября <…> состоялось заседание финансовой комиссии, выделенной центральным комитетом по устройству политехникума в Тифлисе. <…> В. В. Стратонов возбудил весьма существенный вопрос — о передаче городом обещанного для политехникума участка земли в 200 десятин. Вопрос этот всеми встречен сочувственно, и комиссия выделила из своей среды подкомиссию в составе кн. В. Н. Черкезова, В. В. Стратонова, А. С. Бабова и кн. В. С. Микеладзе для местного осмотра подходящего участка городской земли в авлабарской или кукийской дачах» (В Тифлисе // Кавказ. 1906. № 219. 30 сент.).

604

Отчеты о собранных средствах за подписью В. Стратонова печатались в газете «Кавказ» ежемесячно.

605

Любительский театральный коллектив «Артистическое общество» был основан в 1887 г. нефтепромышленником И. Е. Питоевым, который в 1898–1901 гг. построил для него специальное театральное здание. Ныне там располагается Грузинский государственный академический театр им. Шота Руставели.

606

Имеется в виду В. Д. Воронцова-Дашкова, жена сына И. И. Воронцова-Дашкова Ивана.

607

Голконда — богатое феодальное государство (султанат) на территории центральной Индии в XVI–XVII вв., славившееся алмазами; в переносном смысле — сокровищница, золотое дно.

608

Неточность: бал состоялся 8 февраля 1907 г.

609

См.: Стратонов В. Отчет по устройству бала 8 февраля 1907 г. в помещении «Артистического общества» со сбором на усиление средств главного комитета по устройству политехнического института в г. Тифлисе // Кавказ. 1907. № 47. 13 марта. В числе лиц, сделавших «пожертвования деньгами и премиями сверх стоимости билетов», указаны в числе прочих Л. В. Стратонова и М. Н. Стратонова, оказавшая — «личным участием по устройству бала и по сбору пожертвований вещами на лотерею и деньгами» — содействие его успеху (Там же).

610

См.: Туманов Г. Кавказский университет. СПб., 1909; Стратонов В. К вопросу о высшем учебном заведении в Тифлисе // Кавказ. 1910. № 30. 7 февр.; К вопросу о высшем учебном заведении в г. Тифлисе: 1. Туманов Г. Ответ моему критику. 2. Стратонов В. Ответ критика // Там же. 1910. № 32. 10 февр.

611

Тифлисский университет открылся лишь 26 января (8 февраля) 1918 г.; сначала функционировал только философский факультет, к которому осенью 1918 г. добавился факультет математических и естественных наук, а позже — медицинский, агрономический и, в 1922 г., политехнический и социально-экономический.

612

Здесь и далее проставленные автором номера страниц рукописи при публикации заменены на номера страниц данного издания.

613

См.: «По агентурным сведениям стало известно, что абрек Зелим-хан Гушмазукаев со своей семьей скрывается в цоринском обществе Назрановского округа, где среди непроходимых ущелий, скал и лесов Зелим-хан считал себя в безопасности от преследования властей. Вследствие этих сведений постепенно из Владикавказа и др. мест командированы были в распоряжение начальника Назрановского округа ротмистра гвардии кн. Г. А. Андроникова из военного отряда полк. Веселовского 3 команды в 90 нижних чинов под командой капитана Шамраева, штабс-капитана Вакуловского и поручика Дмитриева, 2 команды из 60 нижних чинов, команда дагестанского конно-иррегулярного полка под начальством ротмистра Доногуева, 18 казаков под командой сотника Попова и 8 сапер под командой поручика Афанасьева. Эти команды, с большими трудностями частью перейдя снеговую линию гор, на высоте 14 000 ф. над уровнем моря, и зайдя в Тионетский уезд, стали стягиваться к сел. Нельх цоринского общества, и 17 сентября, недалеко от сел. Нельх, отряду удалось найти семью абрека Зелим-хана, состоящую из жены его, трех дочерей и двух сыновей, и жены брата Зелим-хана — Солты с двумя детьми, живших в особой землянке; сам же Зелим-хан успел скрыться, захватив с собой 17-летнего брата. Отпустив пешие команды из сел. Нельх домой, ротмистр кн. Андроников, уничтожив до основания землянку Зелим-хана, 20 сентября двинулся во Владикавказ по дикому ущелью р. Ассы. Как говорят, местные жители, боясь, что Зелим-хан отомстит за задержание своей семьи, советовали кн. Андроникову не возвращаться тесным ущельем Ассы, но князь пренебрег этим советом, и отряд рано утром двинулся, имея впереди кн. Андроникова и др. офицеров. Не прошел отряд и полпути, как с высоты ущелья (в 12 часов дня) посыпались учащенные залпы, причем были убиты ехавшие впереди князь Андроников, поручик 3-го саперного батальона Афанасьев и один казак и тяжело ранены ротмистр Доногуев и несколько всадников» (П. К. Убийство ротмистра князя Андроникова (От нашего корреспондента) // Кавказ. 1910. № 217. 25 сент.). По другим сведениям, конвоиры потеряли 8 чел. убитыми и 8 ранеными (Убийство кн. Андроникова // Там же. № 218. 26 сент.).

614

Ср.: «Около полудня 27 марта на казначейство напали около 30 грабителй. Все они, по словам очевидцев, были одеты в казачью форму с погонами. В это время четыре человека военной охраны казначейства обедали. Часть грабителей, оставив лошадей на улице, ворвалась в казначейство и дала залп из ружей. Охрана, схватив ружья, выскочила в соседнюю комнату, но была здесь обстреляна грабителями. Охрана успела произвести в нападавших несколько выстрелов. Из охраны двое убиты и один ранен; убит и нижний чин, принесший охране обед. Кроме того, грабителями убиты казначей Иустин Григорьевич Копытко, бухгалтер Виктор Давидович Тупицкий и канцелярский чиновник Грязев, двое присяжных и три человека из публики, находившиеся в казначействе. Ранен канцелярский чиновник Балявин и один из публики. Начальник гарнизона капитан Башков, услышав сильную стрельбу, крик пристава: „грабят казначейство“ и увидев в направлении города бегущих в разные стороны жителей, немедленно послал две команды с офицерами к казначейству. Увидев отступающих конных грабителей, команды открыли по ним огонь. Грабители отстреливались. Во время перестрелки у грабителей были ранены три лошади, которых они на Мамаджановском хуторе заменили другими. Есть ли раненые между грабителями, неизвестно. Команды преследовали грабителей до хутора Аверьяновского, а местный пристав продолжал преследование с казаками. В результате перестрелки на улицах случайно убиты трое и четверо из жителей ранены. При преследовании грабителей убиты двое нижних чинов. В казначейство прибыл начальник гарнизона и из посланной им на выручку казначейства команды составил караул из 20 человек охраны. Кладовая казначейства цела. Сумма ограбленного незначительна, но пока точно не определена. Шайка грабителей оставила записку, будто она была под предводительством известного разбойника Зелим-хана, одетого в офицерскую форму» (N. Подробности ограбления кизлярского казначейства // Там же. № 71. 30 марта; см. также: К ограблению кизлярского казначейства // Там же. № 75. 3 апр.).

615

За непринятие своевременных мер к предупреждению нападения на Кизляр и проявленное чинами администрации противозаконное бездействие, из‐за чего были убиты 18 человек и ограблено казначейство, войсковой старшина Терского казачьего войска Г. В. Вербицкий был предан 17 сентября 1911 г. суду, признан виновным в преступлении по должности и приговорен 15 ноября 1912 г. к заключению в крепости сроком на 1 год. Но Вербицкий подал жалобу, и во изменение приговора 24 сентября 1913 г. Уголовный кассационный департамент Правительствующего Сената постановил уменьшить срок его заключения до 8 месяцев. Впрочем, и этого наказания он избежал: началась Первая мировая война, и 29 августа 1914 г. император помиловал Вербицкого (см.: ГАРФ. Ф. 124. Оп. 39. Д. 311. Л. 81, 140).

616

В этом месте в рукописи вклейка с выписками и примечанием В. В. Стратонова:

«О Зелимхане

Сведения о Зелимхане, сохранившиеся в памяти, дополняю выписками из книги: С. Бердяев „Чечня и разбойник Зелимхан“. Париж, 1932. Автор был начальником того участка, в котором был аул — родина Зелимхана.

Зелимхан оперировал в Терской обл[асти] 12 лет. Все ранее бывшие абреки оперировали не больше 2–3 лет.

Зелимхан Гушмазакаев (чеченцы носили фамилию по имени отца) родился и жил в ауле Хорачой (в 7 верстах от укрепления Ведено). В ауле, хаотически разбросанном по красивому ущелью, неподалеку от небольшой мечети, стоит необитаемая убогая сакля старика Гушмазако. Отец принадлежал к самым бедным несчастным чеченцам. Зелимхан, как и все горские чеченцы того времени, нигде не учился, и русский язык для него был чужд. Он даже, в силу своей бедности, не учился и арабской грамоте в тех мектебах, которые были при мечетях в каждом ауле. Рос он в диком хорачоевском ущелье, под покровом неба и работал, в качестве сельского рабочего, у более зажиточных односельцев, как всякий батрак, повинуясь безропотно своим хозяевам. Рабское положение и полнейшее незнание русского яз[ыка] не позволяли ему выезжать из своего аула в сторону, да и надобности в этом не было.

32 лет Зел[имхан] женился на бедной, как он сам, неказистой Зариат, продолжая жить в родительской сакле, вместе с отцом и младшим братом Солтамурадом, снискивая для семьи пропитание больше в Дагестане на полевых работах.

В 1898 г. его брат Солтамурад решил жениться на односельчанке — бедной, но красивой девушке Ладе. Но нашелся другой претендент на сердце Лады — односелец Магома Эльсанов, который в одну из теплых осенних ночей похитил Ладу, и она, после насилия, невольно стала женой Эльсанова.

Кровное оскорбление всего рода. Возник вопрос о кровавой мести. Виновник скрывался в соседних аулах.

Не дремал и Солтамурад. В тщетных поисках своего врага он окончательно выбился из сил. Изнывал и старик Гушмазако под нависшим над ним и его поколением позором.

В один из тихих вечеров Гушмазако случайно повстречал брата врага своего рода, 20-летнего Хизири Эльсанова. Оба взялись за оружие, но Эльсанов был убит наповал одним выстрелом из кремневого пистолета храброго старика.

Положение убийцы стало ужасное… Недолго пришлось старику скрываться в соседнем ауле. По слежке Эльсановых, он был арестован начальником участка и помещен, на время дознания, в участковое арестантское помещение.

Сыновья его Зелимхан и Солтамурад, находившиеся в это время на полевых работах в Дагестане, были оповещены о происшедшем и прибыли в Ведено. Ночью произвели нападение на охранявшего участковый карцер стражника-чеченца, слегка ранив его, освободили отца и скрылись в горах Дагестана, оставив свою бедную саклю и обитателей в ней на милость судьбы.

Этим началась преступная деятельность Зелимхана.

Избегая кровавой мести и кары закона, отец и 2 сына пошли в абреки.

Солтамурад по случайности был вскоре арестован, но ему удалось бежать из грозненской тюрьмы при подкопе и бегстве 60 арестантов.

Новым абрекам надо было существовать. Они ограбили на красивом Керкетском перевале богатого лезгина, возвращавшегося с большими деньгами с грозненской ярмарки. Лезгина убили.

Последовало распоряжение ген[ерал-]губернатора об аресте и высылке в отдаленные места Сибири 12 ближайших родственников Зел[имхана] на все время военного положения.

Разбойничья тройка засела в засаде, чтобы освободить арестованных. Но засаду обнаружил шоссейный кондуктор Турченко. Конвой усилили чеченцами, в к[ото]рых Зелимхан, во избежание широкой кровавой мести, стрелять не мог. Но Ткаченко [правильно: Турченко] на 3-й день был ими убит.

Начались репрессии и аресты родственников З[елимхана]. Особенно усердствовал пом[ощник] начальн[ика] Веденского окр[уга] подп. Добровольский. Он был убит Зелимханом из засады на пути между Грозным и Ведено.

Распоряжением наместника население округа б[ыло] оштрафовано на 8000 руб. Б[ыли] даны: 5000 вдове Добровольского, 3000 вдове Турченко. Аул Хорачой б[ыл] обезоружен до последнего кинжала и лишен разных обществ[енных] прав. Еще 7 семей родственников Зел[имхана] б[ыли] сосланы в Акмолинскую область.

В 1905 г. б[ыли] ограблены инженер-химик Байздренко и Хренов, ехавшие с женами к озеру Эйзенам. Жены были отпущены с приказом, храня молчание, выкупить задержанных за 20 000 руб. Это б[ыло] исполнено, и задержанные возвратились.

Теперь имя Зел[имхана] приобретает большую известность.

Хотя Зел[имхан] оперировал в 5 округах, но ген. Колюбакин потребовал 20 000 р. с одного Веденского округа. Б[ыло] назначено: 8000 за голову Зелимхана, 3000 — Солтамурада, 1000 — Гушмазако. Старик, 65 лет, б[ыл] оскорблен, что его голову так дешево оценили.

Ассигнования не помогли, а только озлобили население и придали у молодежи популярность Зелимхану.

В 1906 г., собрав до 30 человек всякого сброду, Зел[имхан] произвел ночное нападение на пассажирский поезд, шедший из Баку в Ростов. Шайка засела недалеко от полотна дороги на перегоне „Аргун — Хачмас“. Как только поезд дошел до места засады, он был остановлен находившимся в поезде абреком — рукояткой тормозного крана. Имелось в виду ограбить почтовый поезд, но ошиблись. Стали тогда грабить пассажиров. Все продлилось не более 10 минут. Шайка б[ыла] пешая, ч[то]б[ы] не оставить следов; к утру все разошлись по окрестным аулам. Виновных не нашли.

Начальник Веденского округа полк. В. С. Галаев (осетин) сумел восстановить здравомыслящую массу горной Чечни против Зел[имхана]. Последний это чувствовал и даже перестал бывать в Веденском окр[уге], боясь народной кары. Он прислал по почте Галаеву 14 писем. Все письма были написаны по-арабски отцом его Гушмазако, с приложением печати Зелимхана. В письмах этих Зел[имхан] то просил пощады, то ходатайство[вал] о помиловании, то спрашивал, что с ним будет сделано, если он сам сдастся, то угрожал Галаеву и его семье.

9 мая 1908 г., выстрелами из засады с противоп[оложного] берега реки Хулхулау, убил Галаева. На месте засады оставил записку по-арабски: он предупреждал не раз Галаева, но тот продолжал его преследовать, и Зелимхан предпочел смерть Галаева.

Вскорости прибыл [c] экзекуцией в аул Хорачой кубанский пластунский батальон; на население округа б[ыл] наложен штраф в 16 000 р. в пользу семьи Галаева. Население округа, со своей стороны, путем самообложения, образовало 5 партизанских команд, по 25 чел. каждая, из чеченцев-охотников, в распоряжение начальников участков, до ликвидации Зел[имхана] и его шайки.

Участковый кадий, при приводе команд к присяге, требовал, именем пророка Магомета, смыть с чеченского народа черное пятно кровью Зелимхана.

К Бердяеву явился малоизвестный абрек Торганай Демагаев и, под обещание о помиловании, обещал предать Зелимхана, с к[ото]рым б[ыл] дружен и в шайке ко[тор]ого принимал участие.

30 авг[уста] 1908 г. Зел[имхан], с шайкой в 20 чел., напал в Хасав-Юртовском округе на экономию овцевода Месяцева, взял последнего в плен и потребовал выкупа в 30 000 р. Шайка отступала в сторону Ведено. Торганай прискакал и рассказал:

— Я поклялся предать Зел[имхана] в руки начальника. По уходе от него я помолился и поехал искать Зелимхана. На шестой же день нашел его — вместе с братом, отцом и товарищем. Зел[имхан] рассказал о предстоящем пленении русского овцевода и просил соучастия. Торганай ответил согласием.

— Мы двинулись в большой ичкеринский лес, где и пробыли до 29 августа. С утра 30 авг[уста] в лес стал стекаться всякий сброд, к[ото]рый даже не знал друг друга. По одному, по два и по три всадника. Были и чеченцы, и лезгины (тавлинцы), были и ингуши, и даже двое русских. С наступлением темноты поехали к экономии Месяцева. Все время распоряжался не Зелимхан, а Гушмазако. Шесть чел[овек]: Гушмазако, Зелимхан, Солтамурад и еще 3 абрека вывели Месяцева. Остальные были в оцеплении. Попутно были захвачены 7 кровных английских лошадей.

Торганай убедил, что надо осветить местность, и Торганай, в кач[естве] разведчика, уехал и предал шайку, указав [ее] маршрут.

Произошла схватка с командой партизан. Зелимхан, увидев Торганая в рядах партизан, произнес: „И ты, Торганай!“ и назвал его проституткой.

В перестрелке первым был убит Гушмазако, Солтамурад и еще трое. Со стороны партизан убиты: Торганай и еще два партизана, а ранены 6. Зелимхан, раненный в правую руку, бежал с остатками шайки.

После этого нек[ото]рое время Зел[имхан], оставшись один, влачил волчье существование, испытывая нужду.

Но пошли, по мнению автора, фантазии. Ингуши во Владикавказе совершили безнаказанно несколько нападений на ювелирные магазины, приписав это Зелимхану. Отдельные начальники округов, особенно атам[ан] Кизлярского отд[ела] войск[овой] старшина Вербицкий, нелепо конкурировали, рассылая свои розыскные казачьи команды.

В конце концов Вербицкий дошел до такой дикости, что в газ[ете] „Терек“ поместил открытое письмо Зелимхану, наполненное до неприличности всевозможными эпитетами, вызывая его на единоборство. Письмо это в различных кругах вызвало бурю негодований, и в особенности — в офицерской среде. В ответ на это Зел[имхан] из разных обормотов составил шайку до 30 человек и, пройдя 100-верстное пространство по вверенному Вербицкому отделу, среди бела дня вошел в гор. Кизляр, к[ото]рый б[ыл] ему подчинен, и разгромил госуд[арственное] казначество, убив несчастного казначея Копытко, не сдавшего ключи от кладовой (Зелимхан забрал лишь наличную (?) кассу 4886 р.), и безнаказанно скрылся, оставив в казначействе атаману отдела Вербицкому письмо на арабском языке, также наполненное лестными эпитетами, с добавлением в конце: „Не хвались, идучи на рать…“

<Все о Вербицком и нападении на казначейство рассказано не вполне точно; явна тенденция сводить счеты…>

— Из Тифлиса Вербицкий, его пом[ощник] Аверин и пристав Кизляра сотник Вариев были удалены от должностей и преданы суду за бездействие власти. Состав администрации был освежен рядом назначений из центра — Тифлиса.

В 1910 г., в июне, Тер[ская] обл[асть] б[ыла] объявлена на положении чрезв[ычайной] усиленной охраны. Для содействия власти был введен Дагестанский конно-иррегулярный полк, размещенный в Чечне и Ингушетии.

Зелимхан теперь оставался один. Но за ним гонялись воинские части. В горах Ингушетии, в малодоступной местности, скрывалась жена Зел[имхана] с сыном. От Зел[имхана] помощи она не получала, ибо он сам налетов более не совершал (а на инженеров?..) и испытывал нужду.

Начальник Назрановского окр[уга] пылкий ротм[истр] кн[язь] Андроников решил арестовать семью Зел[имхана] и сделал это с полусотней дагестанцев. Но Зел[имхан] засел в засаду на извилинах р. Ассы. Первым убил Андроникова, а затем перестрелял взвод дагестанцев. Его место засады было недоступно. Семью сослали в Орлов[скую] губ[ернию].

Теперь положение Зел[имхана] стало отчаянное: он стал кровником всего полка…

В 1910 г. сотня дагестанцев, возвращавшаяся после конвоирования ген. Шатилова. Зелимхан с племянником Магомою (16 лет) устроил засаду, убил командира сотни Долидзе и еще 6 дагестанцев.

Теперь командир Даг[естанского] полка Маргания сформировал особую летучую команду из кровников Зелимхана под ком[андованием] поручика Кибирова (казака из осетин).

Осенью 1911 г. Зел[имхан] серьезно заболел и слег надолго в одной землянке, в дремучем лесу, в 10 верстах от большого аула Шали. По-видимому, у него был тиф.

Хозяин через неск[олько] дней догадался, что это — Зелимхан. Дали знать прибывшей летучей команде Кибирова. Оцепив землянку, Кибиров потребовал сдачи. Несмотря на тяжелую болезнь, Зел[имхан] 3 раза выстрелил и ранил Кибирова. Залпом дагестанцев он был убит.

(Прим[ечание]:

1) Бердяев говорит: „Я представляю этого разбойника читателю в том именно натуральном виде отвратительного уголовного и только уголовного преступника, каким он на самом деле был. Искавшие в Зелим[хане] национального героя — разочаруются“.

Это слишком строго. Зел[имхан] безусловно человек выдающийся, самородок. Разбойником стал как жертва быта — обязательства кровной мести. Один — борется с полусотней, вдвоем — с сотней опытных воинов, и благополучен. Один — имея против себя всю силу администрации, войска, деньги и пр. И держится — 12 лет! Как никто, ибо другие — 2–3 года. Один — невежественный, неграмотный, бедняк, — а против него, под конец, вся Чечня… А организация агентуры!

2) Автор пропустил один из позднейших случаев — нападение Зел[имхана] на несколько фаэтонов, с инженерами и их конвоем, ехавшими по шоссе в Дагестан с деньгами. Б[ыли] ограблены, а Зел[имхан] скрылся; был не один)».

617

Стихотворение С. Я. Надсона «В горах» (1879).

618

Стратонов выехал в Елисаветполь 7 сентября 1909 г. (см.: В Тифлисе // Кавказ. 1909. № 205. 10 сент.). О возвращении Стратонова в Тифлис см.: Там же. № 209. 16 сент.

619

Неточность: тифлисский полицмейстер Г. С. Ковалев был ранен 12 июля 1905 г.

620

«Кавказский календарь» выходил с 1845 г.

621

Автор ошибается: первый календарь, который редактировал В. В. Стратонов, составлен на 1909 г.

622

Ошибка, мемуарист имеет в виду: Кавказский календарь на 1910 год / Издан по распоряжению наместника его императорского величества на Кавказе канцелярией наместника под редакцией вице-директора канцелярии В. В. Стратонова: В 2 ч. Тифлис, [1909]. Ч. I. 928 с., с илл. Ч. II. 363 с., 878 стб., 2 л. карт.

623

Ошибка в датировке, имеется в виду: Кавказский календарь на 1911 год / Издан по распоряжению наместника его императорского величества на Кавказе канцелярией наместника по программе Закавказского статистического комитета. Тифлис, 1910.

624

Автор вновь ошибается в датировке, имеется в виду: Кавказский календарь на 1912 год (LXVII г.) / Издан по распоряжению наместника его императорского величества на Кавказе канцелярией наместника. Тифлис, 1911. О том, что данное издание вышло под редакцией В. В. Стратонова, в календаре не упоминается.

625

Неточность: фамилия Эльзенгера впервые появляется в издании: Кавказский календарь на 1913 год (LXVIII г.) / Издан по распоряжению наместника его императорского величества на Кавказе канцелярией наместника. Под ред. А. А. Эльзенгера и Н. П. Стельмащука. Тифлис, 1912.

626

Ср.: «В субботу, 16 января, в помещении технического общества, состоялось первое общее собрание „Кавказского воздухоплавательного кружка“, являвшееся вместе с тем открытием нового общества. Собралось очень много членов общества и посторонних лиц из числа кандидатов в члены. Помещение зала технического общества оказалось переполненным: многие не нашли себе места и вынуждены были простоять весь вечер. Заседание было открыто в 8 1/2 час. вечера председателем временного бюро по организации кружка В. В. Стратоновым, приветствовавшим собравшихся от имени учредителей и предложившим, согласно уставу, избрать из среды присутствовавших председателя на настоящее собрание. По избрании председательское место занял инженер С. Ф. Гофман. Затем была произведена баллотировка в члены кружка лиц, пожелавших вступить в его состав. Со вновь избранными общее число членов „Кавказского воздухоплавательного кружка“ доcтигло солидной цифры в 176 человек» (В «Кавказском воздухоплавательном кружке» // Кавказ. 1910. № 14. 19 янв.). В состав президиума общества вошли: председатель — С. Ф. Гофман, товарищ председателя — В. В. Стратонов, казначей — Н. А. Давидовский, секретари — В. С. Колюбакин и А. А. Самойлов (Там же. № 18. 23 янв.).

627

Еще в начале осени появилось сообщение, что управляющий Оперным товариществом А. А. Эйхенвальд «пригласил для нескольких полетов в Тифлисе известного русского авиатора г. Уточкина», для чего «заарендовал ипподром Тифлисского скакового общества» (Полеты в Тифлисе // Там же. № 207. 12 сент.). Позже газета указывала, что Кавказский воздухоплавательный кружок «принял на себя спортивную сторону дела и в доходах от полета не участвует»; «коммерческая же сторона (продажа билетов, устройство трибун и т. п.) лежит на г. Эйхенвальде» (К сегодняшнему полету Уточкина // Там же. № 234. 16 окт.).

628

Куки — местность на левом берегу Куры; Дидубэ — окраина Тифлиса.

629

В тот день, 16 октября, Уточкин поднимался в воздух семь раз, и, описав каждый из них, репортер замечал: «Вообще полеты г. Уточкина вышли довольно красивыми, хотя нельзя не указать на утрированную осторожность г. Уточкина, вовсе не отделявшегося высоко от земли. Ничего захватывающего по смелости вчера тифлисская публика не видала; полеты же с пассажирами вовсе не были удачны. Полеты г. Уточкина встречались громкими аплодисментами публики и восторженными „ура“; многие бросали фуражки в воздух» (Сторонний. Полет Уточкина // Кавказ. 1910. № 235. 17 окт.). В последующие две недели Уточкин совершил еще несколько полетов — 17, 30 и 31 октября (см.: Сторонний. Второй полет Уточкина // Там же. № 236. 19 окт.).

630

Ср.: «В воскресенье, 24 октября, на скаковом ипподроме состоялись полеты авиаторов А. А. Васильева и В. С. Кебурова. К сожалению, эти полеты были организованы экспромтом г. Эйхенвальдом, а не пригласившим авиаторов кавказским воздухоплавательным кружком, почему о них заранее не было известно публике» (Полеты в Тифлисе гг. Васильева и Кебурова // Там же. № 242. 26 окт.). На заседании кружка 26 октября с участием всех трех находившихся в городе авиаторов Уточкин отказался от дальнейших полетов в Тифлисе и, поскольку Кебуров при первом же взлете потерпел аварию, было достигнуто соглашение с Васильевым о трех полетах: сбор от первых двух поступал ему, а третий предполагалось сделать благотворительным (В Кавказском воздухоплавательном кружке // Там же. № 244. 28 окт.). См. также: Чевкин С. М. Полеты Кебурова и Васильева // Там же; Сторонний. Полеты гг. Васильева и Кебурова // Там же. № 248. 2 нояб.; Он же. Полет Васильева // Там же. № 250. 4 нояб.; Полеты А. А. Васильева // Там же. № 278. 7 дек.; Неудачный полет // Там же).

631

Перелет А. А. Васильева состоялся 29 ноября 1910 г. (см.: Перелет Елисаветполь — Тифлис // Там же. № 272. 30 нояб.).

632

На годовом общем собрании 22 января 1911 г., на котором состоялись перевыборы совета кружка, В. В. Стратонов отказался от избрания в его состав (см.: В Кавказском воздухоплавательном кружке // Там же. 1911. № 19. 25 янв.).

633

Цицматы — кресс-салат, тархун — эстрагон.

634

Н. Э. Андреевская была убита в Тифлисе 22 июля 1876 г.

635

Шени чириме (груз.) — беру твою боль (букв.), идиоматическое ласкательное выражение, выражающее благодарность, любовь.

636

Стратонов В. В. Солнце: астрономическая популярная монография / [Картины, виньетки и обложка художников О. И. Шмерлинга и Б. А. Фогеля]. Тифлис: изд. авт., 1910. 238 с., 42 л. цв. илл.

637

См.: «На днях выйдет из печати и поступит в продажу 1-й выпуск роскошного художественного астрономического издания „Солнце“ В. В. Стратонова. Картины, акварели и виньетки — художника О. И. Шмерлинга. Обложка — художника Б. А. Фогеля. Многокрасочные иллюстрации изготовлены и отпечатаны фирмой C. Angerer und Göschl в Вене. Все клише рисунков изготовлены тем же художественным заведением. Одноцветные иллюстрации и текст отпечатаны типографией т-ва Либерман и К°. Все издание — на веленевой бумаге. Книга будет состоять из 10 отдельных выпусков, ценой 1 р. 20 к. каждый (без стоимости пересылки), и выйдет из печати в течение 1909 г.» (Кавказ. 1909. № 140. 21 июня). Последние выпуски книги вышли уже в 1910 г., см.: «Поступили в продажу 8, 9 и 10 выпуски художественного издания астрономической популярной монографии „Солнце“ В. В. Стратонова. Печатание издания закончено» (Там же. 1910. № 164. 22 июля).

638

В рецензии директора Тифлисской физической обсерватории С. В. Гласека говорилось, что текст «написан весьма оригинально и удачно», а иллюстрации, «в особенности — коллекция редчайших и дивных фотографических снимков, единственны в своем роде и представляют большую ценность не только для широкой публики, но и для каждого специалиста» (Там же. 1909. № 231. 13 окт.). В другой рецензии, А. Р. Орбинского, говорилось: «Имя В. В. Стратонова хорошо известно специалистам-астрономам — и не только русским. Дебютировав прекрасной работой о вращении солнца по движениям солнечных факелов, исполненной в Пулковской обсерватории, автор рассматриваемой книги вскоре получил возможность продолжать работу более широко в качестве астрофизика обсерватории в Ташкенте, где им и был выпущен ряд трудов, в том числе и наиболее важный из всех трудов автора — о строении вселенной, с великолепными картами распределения звезд. Уже много времени прошло, однако, как автор оставил чисто-научную деятельность. Русская действительность обставляет ее такими условиями, так мало ценит специальные науки и подготовку, что нужно много самопожертвования, почти аскетизма, чтобы в провинциальной глуши отдать себя чистой науке. Но старая закваска берет свое, и автор не покинул той области, где он начал свою деятельность: перед нами лежат пять выпусков великолепно — совсем не на русский образец — выполненного издания „Солнца“» (Вестник опытной физики и элементарной математики. 1910. № 506. С. 50–52).

639

Политическая и литературная газета «Кавказ» выходила в Тифлисе с 1846 г. еженедельно, с 1877 г. ежедневно.

640

Неточность: П. А. Опочинин издавал газету с декабря 1905 г. по февраль 1907 г.; издание газеты было передано В. В. Стратонову в качестве редактора-издателя с 1 января 1910 г., но А. Ф. Белинский оставался и. о. редактора до конца сентября 1910 г.

641

До 1910 г. заведующей конторой редакции газеты «Кавказ» была Пелагея Антоновна Дапквиева.

642

Правильно: Георгий.

643

С 1911 г. И. И. Радике состоял редактором русскоязычной ежедневной газеты «Закавказье», выходившей в Тифлисе в 1906–1914 гг. (под названием «Закавказское обозрение» в 1908–1909 гг.).

644

См., например: Потто В. А. По поводу трехсотлетия осады Троицко-Сергиевской лавры. (Сообщение, читанное 11 января) // Кавказ. 1910. № 16, 17, 21, 24. 21, 22, 27, 30 янв.; Он же. Геройский подвиг брига «Меркурий» // Там же. № 104. 9 мая; Он же. Алексей Петрович Ермолов. К 50-летию со дня кончины // Там же. 1911. № 80–82. 10, 13, 14 апр.; Он же. Памятники Ермолову // Там же. № 105. 12 мая; Он же. Две реликвии кавказского военно-исторического музея // Там же. № 201. 11 сент.

645

М. А. Крынин уволился 1 августа 1910 г. (см.: Там же. 1910. № 178. 8 авг.).

646

Неточность: Г. Н. Пахунов был уволен лишь 23 декабря 1911 г., а на его место назначен А. Д. Волков (см.: Там же. 1911. № 287. 25 дек.).

647

Газета сообщала о переходе 30 сентября ее редакции и конторы в новое помещение по адресу: Головинский проспект, дом 12 (см.: Там же. 1910. № 221. 30 сент.).

648

См.: «18 марта, в среду, состоялся концерт сестер Чернецких. Программа концерта — из произведений Бетховена, Шопена, Рубинштейна, Шуберта — позволяла надеяться, что любитель серьезной музыки может удовлетворить свой музыкальный вкус. <…> Позволю себе высказать мнение, что г-жа Вера Чернецкая не более как дилетантка, и появление ее на концертной эстраде в собственном концерте несколько странно. Затрудняюсь сказать, какого характера голос у г-жи Надежды Чернецкой. В нижнем регистре — это, по-видимому, низкое mezzo-soprano с вымученным звуком; среднего регистра совсем нет; верхний очень короткий — низкое лирическое сопрано. Диапазон голоса — очень неширокий. Видно отсутствие школы. Ритм, фразировка, умения давать звук — это все terra incognita для г-жи Надежды Чернецкой. <…> Вообще в исполнении сестер Чернецких как произведений фортепианной, так и вокальной литературы преобладает дилетантизм и довольно своеобразное толкование произведений. По моему разумению, сестры Чернецкие, быть может, с успехом могли бы выступать в салонах пред невзыскательной публикой, но давать свой концерт при таком несовершенном исполнении, да еще при бенефисных ценах, более чем смело» (N. Концерт сестер Чернецких // Там же. 1910. № 63. 19 марта).

649

Брре-ке-ке-кекс. Еженедельный журнал сатиры / Редактор-издатель — А. И. Едигаров. Тифлис. 1911. № 1–3. 3–24 апр. Название журнала отсылает к песне лягушек с рефреном «Брекекекекс, коакс, коакс», подражающим кваканью, из комедии Аристофана «Лягушки», поставленной в 405 г. до н. э.

650

«Русский инвалид» (Петербург; 1862–1917) — ежедневная газета, орган Военного министерства.

651

В постановлении начальника Тифлисского губернского жандармского управления полковника И. И. Пастрюлина от 31 июля 1910 г. «об исследовании степени политической благонадежности» секретаря Тифлисской судебной палаты, сына священника с. Архангельского Ставропольской губернии, Павла Лаврова указывалось, что в апреле у его брата, секретаря Пензенской губернской земской управы, Николая Лаврова, ввиду присылки ему из заграницы революционных изданий, произвели обыск, в результате которого обнаружили переписку с Павлом и еще одним их братом — Сергеем Лавровым, канониром 4-й батареи Кавказской гренадерской артиллерийской бригады. Так как в своем письме от 9 ноября 1905 г. Павел, служивший тогда прапорщиком Эриванского гренадерского полка, высказывал крамольные мысли, переживая, что вынужден быть «оплотом ненавистного старого строя», 26 апреля 1910 г. на его квартире тоже произвели обыск, изъяв журнал «Дневник социал-демократа» Г. В. Плеханова за ноябрь 1905 г., «Сборник программ политических партий в России» (эсеров и эсдеков), с предисловием В. В. Водовозова, и ряд других запрещенных изданий. Выяснилось также, что Павел, являясь студентом Московского университета, за участие в массовой сходке в 1902 г. подвергся 5-месячному заключению в Оренбургской тюрьме. Будучи допрошен, П. Лавров отрицал свою причастность к какой-либо революционной партии, а наличие запрещенных изданий объяснял тем, что приобрел их еще в 1905–1906 гг., когда они продавались открыто, ввиду чего переписку в отношении него было решено прекратить, ограничившись сообщением указанных сведений старшему председателю Тифлисской судебной палаты. С. Лавров, заподозренный в участии в Декабрьском восстании 1905 г. в Москве, был арестован (см.: ГАРФ. Ф. 102. Оп. 207. 7 д-во. 1910. Д. 1322. Л. 10–14).

652

В качестве исполняющего обязанности редактора П. А. Лавров подписывал номера газеты «Кавказ» с 27 мая по 27 августа и с 11 октября по 31 декабря 1911 г.

653

См.: Тетя Поля [Стратонов В. В.]. Кикочка // Кавказ. 1911. № 26, 29, 51, 65, 71. 2, 16 февр., 5, 22, 30 марта. См. также: Вун-Чхи и Кикочка [Стратонов В. В.] К праздникам. [Эпиграммы]: Несравненному. М. А. Джабару. Режиссеру В. И. Неволину. Тоже гастролерам. Псарову. Букштейну. О-ву борьбы с туберкулезом. Тифлисскому собранию. «Тифлисскому кружку». Артистическому обществу. Соединенным клубам. Грузинскому театру. Трамваю. «Газете». Еще «газете». И еще «газете» // Там же. № 80. 10 апр.

654

См.: Антонова Нонна. Хризантемы // Там же. 1910. № 222. 1 окт.; Она же. Марево любви… // Там же. № 223. 3 окт.; Она же. Не надо песен и цветов! // Там же. № 229. 10 окт.; Она же. «Не надо иллюзий, не надо обмана…» // Там же. № 235. 17 окт.; Она же. Русалка // Там же. № 241. 24 окт.; Она же. Осенняя песня // Там же. № 259. 14 нояб.; Она же. Жертвы науки: (быль) // Там же. № 267. 24 нояб.; Она же. Песня // Там же. № 277. 5 дек.; Она же. А волны все шумят… // Там же. № 289. 19 дек.; Она же. Новелла // Там же. № 294. 25 дек.; Она же. Миниатюры: Маска. Фиалка. Любовь. Солнце // Там же. 1911. № 12. 16 янв.; Она же. Северная песня // Там же. № 24. 30 янв.; Она же. Холодно… // Там же. № 29. 6 февр.; Она же. Узник // Там же. № 35. 13 февр.; Она же. Лютня: (легенда) // Там же. № 38. 17 февр.; Она же. Л. А. М. // Там же. № 46. 27 февр.; Она же. Изгнанник: (из персидских мелодий); Соловей // Там же. № 58. 13 марта; Она же. Рассказ нервного человека // Там же. № 75. 3 апр.; Она же. Люблю смотреть в час позднего прилива… // Там же. № 80. 10 апр.; Она же. Nocturno // Там же. № 92. 26 апр.; Она же. Старые письма // Там же. № 108. 15 мая; Она же. Где дремлют на страже плакучие ивы… // Там же. № 115. 25 мая; Она же. Феи // Там же. № 116. 27 мая; Она же. На дне // Там же. № 123. 5 июня; Она же. Миниатюры: Люся. Цветы // Там же. № 141. 26 июня; Она же. Рассвет // Там же. № 158. 17 июля; Она же. Небо солнце скрыло тучею… // Там же. № 174. 6 авг.; Она же. Миг // Там же. № 191. 28 авг.; Она же. Тихо… // Там же. № 203. 14 сент.; Она же. На взморье // Там же. № 206. 18 сент.; Она же. Мне грустно… // Там же. № 220. 6 окт.; Она же. Эпитафия // Там же. № 223. 9 окт.; Она же. Не зови меня с собою… // Там же. № 240. 30 окт.; Она же. Лесная сказка // Там же. № 246. 6 нояб.; Она же. Короток бледный день… // Там же. № 266. 1 дек.; Она же. Беглец // Там же. № 280. 17 дек.; Она же. Неоплаченные счета // Там же. № 287. 25 дек.; Она же. Наполним бокалы мы влагой искристой…; Стихотворения в прозе: Паяц и Коломбина. Счастье. Жемчужина // Там же. № 291. 31 дек.

655

См.: Чевкин С. М. Риголетто // Там же. 1910. № 53. 7 марта. Ранее в газете был опубликован другой рассказ названного автора, см.: Чевкин С. М. Без работы // Там же. № 38–39. 17–18 февр.

656

Чевкин С. М. Фабриканты нации: история уездной глуши. Пг., [1917].

657

См.: Чевкин С. М. Вячик: (этюд) // Кавказ. 1910. № 235. 17 окт.; Он же. В море // Там же. № 271–272, 274–275. 28, 31 нояб., 2, 3 дек. См. также: Чевкин С. М. Серные бани: (впечатления фланера) // Там же. № 73. 1 апр.; Он же. Идите и вы в виноградник мой… // Там же. № 132. 13 июня; Он же. У берегов Алазани // Там же. № 197. 31 авг.; Он же. Из путевых впечатлений. Могикан // Там же. № 222. 1 окт.; Он же. Отголоски жизни // Там же. № 262. 18 нояб.; Он же. Из путевых впечатлений: Бодрые люди // Там же. 1911. № 24. 30 янв.; Он же. Минуты восторгов // Там же. № 64. 20 марта; Он же. Из путевых впечатлений. Четыре встречи // Там же. № 217. 1 окт.

658

Он же. Шестая держава: этнография неведомой страны. Пг., 1916.

659

См.: Элэ [Масляникова Л. Э.]. На Сахалине. (Из записок сестры милосердия) // Кавказ. 1910. № 13. 17 янв.; Она же. На войне. (Из записок сестры милосердия) // Там же. № 30. 7 февр.; Она же. Грех сестры Анны // Там же. № 87. 18 апр.; Она же. Анисья // Там же. № 127. 6 июня; Она же. На Лазуревом берегу // Там же. № 226, 227. 7, 9 окт.; Она же. Ради буров // Там же. № 294. 25 дек.; Она же. Ганна // Там же. 1911. № 2–3. 4–5 янв.; Она же. Майоренгоф // Там же. № 210. 23 сент.; Она же. Быль // Там же. № 287. 25 дек.; Она же. Ложь жизни // Там же. № 291. 31 дек.

660

См.: Берже В. А. I. Дорогу женщине!: сцена в 1-м д.; II. Тина (Победители): комедия в 3-х д. (Сюжет заимствован из рассказа А. Чехова). Тифлис, 1910; рец.: Кавказ. 1910. № 263. 19 нояб.

661

См.: Ведребисели Д. [Малиева-Кальгина Д. К.] Саломэ // Кавказ. 1910. № 19, 21. 24, 27 янв.; Она же. Отрывки // Там же. № 36. 14 февр.; № 225. 6 окт.; Она же. Гхала // Там же. № 76. 4 апр.; Она же. Счастье // Там же. № 212, 215, 218, 221. 19, 23, 26, 29 сент.; Она же. На межевом кургане // Там же. № 282–284, 286, 287. 11, 12, 14, 16, 17 дек.; Она же. По-старому. (Новогодний рассказ) // Там же. 1911. № 1. 1 янв.; Она же. Отрывки. О билетах на благотворительные вечера // Там же. № 11. 15 янв.; Она же. Что бы я сделал 19 февраля // Там же. № 40. 20 февр.; Она же. Отрывки. К нуждам общества попечения о детях // Там же. № 58. 13 марта; Она же. Отрывки. На красное яичко для «малых сих» // Там же. № 76. 5 апр.; Она же. Примиренье. (Пасхальный рассказ) // Там же. № 80. 10 апр.; Она же. Орешник. (Эскиз) // Там же. № 212. 25 сент.

662

См.: Иван-да-Марья: Поэту. (Из «Пролога» Боденштедта) // Там же. 1910. № 30. 7 февр.; Из Фр. Боденштедта: Надежда. Из песен весны // Там же. № 36. 14 февр.; Весенние мотивы. (Из кн. «Toute la lyre» В. Гюго): Злые языки (Mauvaises langues) // Там же. № 59. 14 марта; Крысе (A un rat) // Там же. № 82. 11 апр.; Nymphaea alba (пер. с нем.) // Там же. № 87. 18 апр.

663

Имеется в виду Дворянский земельный банк, открытый в Тифлисе в 1875 г.

664

Неточность: в 1910–1911 гг. официальным редактором-издателем газеты «Голос Кавказа» являлся В. Ф. Васильев. Р. П. Филиппишин, которого Стратонов ошибочно называет Филипповым, являлся заведующим хозяйством и членом правления товарищества по изданию «Голоса Кавказа».

665

Травля началась с появления в «Голосе Кавказа» следующей заметки: «„Кавказ“ оживляется <…>». Редактор-издатель его начал печатать в арендуемом им официозе суконные остроты на тему о переселении тифлисских газет в новые помещения. При этом отведено несколько строк и по адресу нашей газеты, которые мы приводим как образец астрономического остроумия арендатора этой газеты:

Лишь один «Голос Кавказа» ради оппозиции сохранил позицию. Засел за стенами гостеприимно приютившего его «Русского клуба» и, подобно Онуфрию из [комедии Л. Н. Андреева] «Gaudeamus», решительно заявляет, что «из „Русского клуба“ его и штопором не вытащить». Г. Стратонов, если не как арендатор казенного предприятия, то хотя бы как вице-директор канцелярии наместника, мог бы понять, что пользование гостеприимством «Русского клуба», имеющего честь считать в числе своих почетных членов наместника е. и.в. на Кавказе, ни с какой стороны не является для «Голоса Кавказа» предосудительным. Или вы не сообразили этого г. Стратонов? Так подумайте, подумайте немного над этим. Объединение русского клуба и русской газеты под одной кровлей во всяком случае может меньше вызвать насмешек, чем… но об этом поговорим в другой раз. А пока заметим, что именно заправилам «Кавказа» менее всего уместно говорить о штопоре и других атрибутах зеленого змия…

(Арендаторское остроумие // Голос Кавказа. 1910. № 1214. 8 окт.)

Ответная реплика В. В. Стратонова не заставила себя ждать:

В течение полугода газета «Голос Кавказа» ведет кампанию против нашей газеты и, в частности, против личности редактора-издателя «Кавказа». Мы никогда не отвечали на эти фтонерические вылазки. Иначе и не могло быть: редакции «Кавказа» и «Голоса Кавказа» в приемах газетного спора стоят на разных плоскостях. Заметка в № 1214 «Голоса Кавказа», под названием «Арендаторское остроумие», дает повод объяснить нашу точку зрения. В этом случае простая шутка, отнесенная ко всем газетам Тифлиса, вызвала со стороны «Голоса Кавказа» попытку повернуть дело на почву доноса против редактора-издателя и прикрытия себя именем русского дела. Русскому делу служим мы все; но с этим святым для каждого из нас девизом надо обращаться бережно, а не пускать его в ход ради интересов розничной продажи. Газета «Голос Кавказа» угрожает нам печатанием еще там чего-то. В добрый час. Ни внимания обращать, ни, тем более, отвечать на эти писания «Голоса Кавказа» мы не станем.

(Первый и последний ответ // Кавказ. 1910. № 228. 9 окт.)

Но «Голос Кавказа» на этом не успокоился:

Категорически заявляем, что обвинение нас в «ведении кампании» против личности редактора-издателя «Кавказа» есть обвинение ложное; личность г. Стратонова для нас безразлична, и ее мы не касались — читатели тому свидетели. Если же мы давали свои отзывы о газете «Кавказ» в эпоху редактирования ее г. Стратоновым, то смеем думать, что нам нельзя ставить в упрек наше отрицательное мнение по этому предмету; у каждого свое мнение: г. Стратонову кажется, что он хорошо ведет газету; мы же думаем, что она никуда не годится и что она никогда не велась так бесталанно и неумело, как теперь. Угрожать редактору-издателю мы не думали, но мы сохранили за собой право поделиться с нашими читателями дальнейшими мыслями о настоящем «Кавказа». Что касается инсинуаций г. Стратонова по поводу мотивов нашего возражения ему, то, очевидно, он, меряя всех на свой аршин, думает, что и другие руководствуются исключительно коммерческо-промышленными соображениями. Не знаем, ради святых ли девизов г. Стратонов занялся издательством казенной газеты, но еще раз повторяем, что приписывание нам интересов розничной продажи есть инсинуация, недостойная официального органа.

(Газеты и журналы // Голос Кавказа. 1910. № 1216. 10 окт.; см. также: Амер. Листки // Там же)

666

См., например, новогодние «советы — пожелания» В. В. Стратонову:

Арендатору казенной газеты, вице-председателю аэроклуба, календарных дел маэстро, компилятору о природе солнца, астрофизику и будущему лектору вменяется в обязанность держать больше платных сотрудников, которые понимают газетное дело хоть чуточку больше, чем он сам, и не совокуплять в себе несколько вверенных им ипостасей. Вообще же, ввиду полной неудовлетворительности во всем, предлагается оному астрофизику, статскому советнику, непрошенному публицисту-арендатору, аэро-вице-председателю, солнечному компилятору, будущему лектору тифлисских женских курсов выбирать себе одну «самаво доходнаво» специальность из всех избранных — аэро-вице-председателя, и отнюдь не заниматься газетным делом, которое может только вредить петлицам статского советника, перепутать календари и теорию солнца. <…> Газете «Кавказ» ставится на вид столь долгая истязуемость ее астрофизическими потугами и чиновными недомыслиями, при надежде лишь на чудесное спасение от серого уныния через посредство уныло скучающих поэтесс, топорных фельетончиков и пр. дешевки.

(Абдул-Гамид. Ковер-Самолет. (Случайное острословие) // Голос Кавказа. 1911. № 1284. 1 янв.)

667

А. С. Сливицкий редактировал «Кавказ» с 1 января 1912 г.

668

Неточность; ср.: «Состоящий при войсках Кавказского военного округа подполковник В. М. Тамамшев назначен единоличным директором Тифлисского казенного театра» (Кавказ. 1907. № 166. 5 авг.).

669

Стратонов ошибается: Е. М. Зубалова, жена К. А. Зубалова, умерла до 1897 г. Женой В. М. Тамамшева была Ольга Николаевна, урожд. Придонова, скончавшаяся в 1933 г.

670

Воронцов-Дашков уехал в Петербург 10 мая и вернулся в Тифлис 6 сентября, Петерсон отсутствовал в Тифлисе с 12 мая по 11 сентября.

671

Имеется в виду Н. А. Шаховская.

672

Неточность в датировке, см.: К. Р. Кн. Д. Н. Шаховской // Последние новости. 1929. № 3185. 11 дек.

673

Д. Н. Шаховской скончался 2 января 1930 г.

674

П. А. Столыпин был смертельно ранен Д. Г. Богровым в Киеве 1 сентября 1911 г.

675

Шурин, от beau frère (фр.) — брат жены.

676

См.: «Настоящим номером заканчивается издание газеты „Кавказ“ В. В. Стратоновым» (В Тифлисе. К изданию газеты «Кавказ» // Кавказ. 1911. № 291. 31 дек.).

677

Прощальный ужин бывшему редактору газеты «Кавказ» В. В. Стратонову «от товарищей-сослуживцев по редакции и конторе» состоялся 15 января 1912 г.; в меню: «Водка и закуски. Кокиль мариньер. Филейчики из зайца, соус мадера. Масседуан из фруктов. Кофе» (НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1069. Ед. хр. 7. Л. 1–2).

678

Ошибка: В. В. Шухов скончался 6 мая 1911 г., и должность военно-санитарного инспектора Кавказского военного округа занял В. Ф. Шолковский.

679

См.: Стратонов В. В. Космография. (Начала астрономии): учебник для средних учебных заведений и руководство для самообразования. М., 1914. 196 с., 230 илл., портр., черт., 16 л. цвет. илл., карт. (Вышли 4 переиздания; последнее в 1924 г.)

680

21 декабря 1911 г. Е. Е. Сиверс приехал в Тифлис для введения в городской управе «двойной системы счетоводства» (Приезд профессора Сиверса // Кавказ. 1911. № 279. 16 дек.).

681

Телеграмма под громким заголовком «Растрата 16 000 руб. в канцелярии наместника» гласила: «Тифлис, 15 февраля. (От соб. кор. „Бирж[евых] вед[омостей]“). В канцелярии наместника обнаружена недостача 16 000 рублей. Деньги эти находились в ведении вице-директора канцелярии, ст[атского] сов[етника] Стратонова» (Телеграммы «Биржевых Ведомостей» // Биржевые ведомости. Утренний выпуск. 1912. № 12789. 16 февр.). В другой заметке, из Тифлиса, пояснялось, что обнаруженная недостача — «часть подотчетных сумм вице-директора канцелярии ст. сов. В. В. Стратонова», составлявших «выручку от эксплуатации казенной типографии частным предприятием» (Нам пишут // Там же. 1912. № 12809. 28 февр.).

682

Имеется в виду В. О. Ювжик-Компанейц.

683

Ср.: «В №№ 12789 и 12809 нашей газеты были напечатаны телеграмма и заметка нашего тифлисского корреспондента о том, будто в канцелярии наместника на Кавказе была обнаружена недостача 16 000 руб. из сумм, подотчетных вице-директору канцелярии В. В. Стратонову. В данном случае редакция была введена в заблуждение своим корреспондентом. При проверке этих сообщений выяснилось, что в канцелярии наместника вообще за последние годы не было обнаружено какой бы то ни было растраты или недостачи денег. По этой причине не могло быть и не было в действительности недостачи или растраты сумм, подотчетных вице-директору В. В. Стратонову. Сообщение же корреспондента было основано на городских слухах о том, что состоящая при канцелярии наместника типография в 1911 году заработала значительно меньше, чем в 1910 году. Очень сожалеем, что была затронута честь г. Стратонова и что корреспондент неосторожно передал толки, не проверив их» (От редакции // Биржевые ведомости. 1912. № 12864. 1 апр.).

Content

В. В. Стратонов
ПО ВОЛНАМ ЖИЗНИ
Том I

Бурная жизнь астронома, потом чиновника, затем банковского служащего, а потом опять астронома В. В. Стратонова

Часть I

РАННЕЕ ДЕТСТВО

1. Екатеринодар

2. Казачество

3. Новороссийск

ГИМНАЗИЧЕСКИЕ ГОДЫ

СТУДЕНЧЕСКИЕ ГОДЫ

1. Жизнь студенческая

2. Студенческие волнения

3. Профессура

4. Мои товарищи

5. Мозаика

6. Государственный экзамен

АСТРОНОМИЧЕСКИЙ МИРОК

1. В университетской обсерватории

2. В Пулковской обсерватории

3. Астрономы

4. Мозаика

ТУРКЕСТАН

1. Переезд в Ташкент

2. Ташкент

3. В Ташкентской обсерватории

4. Общественная жизнь

5. Еще — общественная жизнь

6. Культурная жизнь

7. Мозаика

НА ПЕРЕЛОМЕ

1. Конец туркестанской жизни

2. В Государственном банке

3. В педагогическом мирке

4. Общественная жизнь

5. На перепутьи

6. На черноморском берегу

Часть II

КАВКАЗ

1. В революционном угаре

2. После «октября» 1905 года

3. Служебная обстановка

4. Кавказский Олимп

5. Dii minores

6. Служебные воспоминания

7. Мозаика

8. В девичьем институте

9. В Сухумском округе

10. Закатальская ревизия

11. Сухумская ревизия

12. Кавказский политехникум

13. Кавказские разбойники

14. Еще мозаика

15. Газета «Кавказ»

16. Последнее сказание

Комментарии

Иллюстрации

Список иллюстраций

Над книгой работали

Примечания