Аше Гарридо ИД

Книга Дока

© Аше Гарридо и Д., текст, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Голубой, розовый, желтый

– Купи слона!

Клемс подхватил игру:

– Все говорят «купи слона», а ты купи…

– Да нет, – вздохнул Док. – Вот этого, розового.

Клемс перевел взгляд на прилавок. Слон был розовый, как крем на пирожном.

– Док? – переспросил Клемс. – Ты уверен?

– Я отдам, я, видишь, оставил тут всю наличку, – Док покачал объемистыми пакетами в обеих руках. – А картой не берут. До ближайшего банкомата – и отдам. Будь другом…

– Да без проблем, вот. Но потом сразу обедать. И греться.

– Договорились.

Клемс вынул кошелек и шагнул к прилавку.

– Сколько?

Стоил слон впечатляюще. Для елочной игрушки – даже не смешно. То есть, конечно, бывают и дороже: в стеклянных витринах, на бархате солидных коробок, вызывающе дорогие – каждая потянет на скромное колечко с искоркой. Но слон звезд с неба не хватал и даже не нацеливался. Ситцевый пестрый цветочек по розовому пластику, куда уж скромнее.

– Дорого, слушай, – Клемс попытался хоть так образумить друга.

– Все говорят «дорого». А ты купи.

– Да мне-то что? Это ж ты покупаешь, считай.

– Я считаю.

– Может, хоть поторгуемся? Ярмарка…

– Об этом не может быть речи, – отрезал Док. – Давай я тебе прямо сейчас деньги переведу.

Он потыкал пальцем в сенсорный экран телефона, и аппарат Клемса коротким жужжанием сообщил о поступлении денег на счет.

– Всё? Больше вопросов нет? Я покупаю этого слона. Пожалуйста, заплати, пока его кто-нибудь не увел…

Клемс сильно сомневался в том, что кто-то может покуситься на это нелепое сокровище, но медлить больше не стал. Каждый сходит с ума по-своему, друзья в таких ситуациях и познаются. Кто-то сыр медом мажет, а кто-то молочную лапшу на дух не переносит, мало ли у людей причуд. Док может себе позволить что угодно. Клемс не станет уважать его меньше. Да и больше уже, пожалуй, не получится: всё уважение, какое только может вместиться в Клемса, уже в нем, а больше не влезет.

Продавец в перчатках с обрезанными пальцами аккуратно принял деньги, пересчитал, сложил в бумажник. Снял с крючка золотистую петельку и, покачивая розовым слоником в воздухе, свободной рукой расправил бумажный пакет. Крошечный узелок неслышно распустился, слоник как раз взлетел к высшей точке короткой дуги и, ничем более не сдерживаемый, продолжил полет. Клемс готов был поклясться, что в этом стремительном вознесении было что-то неладное, против законов физики.

Перламутрово сверкнув, розовый слоник выпорхнул из-под пестрого навеса и вознесся над ярмарочной толпой. Док взвился с места, пальцы вытянутой руки сомкнулись точно на беглеце, пригасив розовое сияние.

– Есть, – выдохнул Док. – Цел.

– Да он пластиковый. Не разбился бы. Разве что затоптать могли. И то вряд ли, – ворчал Клемс, подбирая пакеты, которые Док просто выпустил из рук в момент прыжка.

– Спасибо. Но… Ты даже не представляешь, на что они способны, – Док поднес игрушку к лицу, как будто пытаясь посмотреть слону в нарисованные глаза. – Слышь, ты. Не здесь. Не сейчас.

Следующий был голубым в лиловую полоску и стоил даже дешевле, чем выглядел. Клемс пожал плечами и вынул из кармана монеты.

– Буду должен, – благодарно кивнул Док и выжидательно посмотрел на девушку за прилавком, поверх пуховика повязанную кокетливым передничком. Та дернула подбородком – берите, мол, сами. Клемс потянулся к слонику, наполовину торчащему из картонной упаковки, но Док быстрым жестом остановил его.

– С наступающим, девушка, какая вы симпатичная, дайте нам этого слоника, пожалуйста! – отбарабанил он чуть ли не в одно слово.

Девушка хмыкнула, но всё же подцепила игрушку и потянула из гнезда. Слоник выскользнул из озябших пальцев, подпрыгнул и кувыркнулся в воздухе, как будто оттолкнувшись от него уже в полете. На этот раз Док был наготове: его рука в перчатке метнулась наперерез и накрыла беглеца сверху.

– Вот так. Настоящие. Видишь? – он повернулся к Клемсу, ожидая подтверждения. Будто необычайная резвость игрушек должна была о чем-то свидетельствовать.

– Слушай, Док, ты не хочешь мне что-нибудь объяснить? Ну, хотя б немножко, а? Пару намеков, дальше я сам разберусь.

Желтый слон в цирковой попоне и налобнике с кистями стоил вполне адекватно своей категории. Этот не пытался взлететь, но резко взял поперек прилавка – и вниз. Док чудом не разбил лоб, стремительно наклонившись следом. Успел. Погрозил беглецу пальцем и отправил за пазуху, к предыдущим.

– Слушай, Док… Я ведь уже второй час твои пакеты таскаю, если ты не заметил… Мне не жалко, не тяжело, не обидно. Мне любопытно просто, понимаешь?

– Второй час? – переспросил Док. Его лицо передернулось, взгляд заострился, как будто он вынырнул из глубокого транса.

– Ну, условно говоря, второй. Хотя через пару минут начнется третий.

– То есть ты со мной два часа – и с моими пакетами? И ни слова не возразил?

– Ну, я же вижу: нужно человеку, позарез нужно. Слоны такие… вёрткие. Загадка. Но ты же – Док. Тебе положено.

– Пойдем, Клемс, обедать. И греться. Выходим с торжища вон в ту сторону, за углом неплохое местечко. Мясо там жарят годно и алкоголь выше среднего. Я тебе там расскажу.

Мясо жарили и вправду годно, хрусткая корочка снаружи, вредная и невыносимо соблазнительная, сочная мякоть внутри – опасная, будоражащая самые хищные инстинкты. Клемс рассмотрел еду очень внимательно – и переключился на вино. Затем отставил в сторону полный стакан.

– Давай я сам сначала скажу.

– Ну, так, – согласился Док.

– Я не знаю, что это за слоны такие. Но ты, во-первых, позаботился о том, чтобы покупать их на чужие деньги. Во-вторых, брал только сам и только из рук продавцов. И в-третьих… Что же было в-третьих? Ускользнуло. Но ты взял трех слонов и точка. И проснулся. Всё так?

– Всё так, Клемс. Точно так. В-третьих было то, что мы с тобой не первый год этим занимаемся. Помнишь?

– Не первый? А… какой?

– Еще не десятый, но близко к тому. Каждый год. Три слона. Я покупаю. За твои деньги. Они пытаются удрать. Я не даю. Вспомни, Клемс.

Клемс молчал, тяжело и несдвигаемо глядя Доку в глаза.

– Девять лет?

– Около того.

– Вот так каждый год – ты покупаешь слонов? А я не помню? Да ну, бред. Или нет… Док. Ты ведь – Док. Я бы в такую чушь ни за что не поверил. И память у меня… Ну, ты сам знаешь, проверяют регулярно, мы с тобой, Док, как ломы железные, в нас ломаться нечему. Нет, Док, я бы не поверил. Только вот, если ты это говоришь, значит, так и есть, Док. Я это знаю. Так что, выходит, всё так и есть. И… для чего всё это?

– Всё просто, Клемс, всё просто. Мы собрали стадо слонов. Так?

– И что это значит?

– Ничего не значит. Ничего.

– А…

– Раньше не значило. Но когда мы девять лет год за годом на предрождественской ярмарке покупаем каждый раз по три слона… Ты вспомни… Вспомни, если можешь. Первые были тихие, бессмысленные. Никто никуда не убегал, не вырывался, не вывертывался. А теперь? Видишь, да?

Док вытащил из-за пазухи по одному, очень аккуратно, всех троих: розового, желтого, голубого. И продолжил вынимать, как фокусник, из-за пазухи, из карманов, из рукавов: белого в пупырышках, золотого, черного в красный горох, изумрудно-зеленого в стразах, ярко-фиолетового… стеклянных, пластиковых, бисерных, из толстого картона. Общего в них было только одно: все они были созданы для того, чтобы украшать праздничную елку. Об этом говорил их размер – величиной с крупный елочный шар, – и на спине маленькая петелька с продетой нитью.

Док доставал и расставлял их на столе с величайшей аккуратностью. Стол поскрипывал и как будто даже прогибался под их тяжестью, и Клемс опять заподозрил отчаянное нарушение очевидных физических законов. Воздух над столом как будто выгнулся и слегка гудел. Или… уже не слегка.

– Что это? – спросил Клемс, невольно подаваясь назад.

– Это стадо слонов, Клемс, – Док, напротив, пригнулся к столу и говорил почти шепотом. – Это оно. Двадцать семь голов. Ты представляешь, что такое двадцать семь слоновьих голов?

– А зачем… нам?

– Видишь ли, Клемс, когда ты умер…

– Я… Что ты сказал, Док?

– Когда тебя ранили в Климпо… И мы не донесли тебя до базы, потому что ты… Потому что ты умер, Клемс, потому что ты, черт тебя дери, умер у меня на руках, и я чувствовал твой чертов последний вздох, и с тех пор… Я не мог дышать, Клемс. Я не мог дышать.

Стол ощутимо подрагивал, вибрация передавалась полу. Клемс чувствовал, что стул под ним кренится.

– Я умер, Док?

Он хотел сказать: ты сошел с ума. Хотел: ты псих, Док, я же сижу и говорю с тобой, как я могу быть мертвым?

Но он не мог ничего такого сказать, потому что глупо было спорить с Доком. От правды не отвертишься, не отмашешься, хоть что себе думай. Правда проходит дрожью по мускулам, гулом в костях, скручивает позвоночник во все стороны разом. В глотке высыхает, и воздух скрипит на зубах. Девять лет?

– Ты не мог сам себя вытаскивать, поэтому покупал я. На твои деньги, потому что для тебя.

– Откуда ты знаешь, что надо именно так?

– Я не знаю. Я сам придумал.

– Ты придумал? Зачем?

– Ты умер, Клемс. Знаешь, что это значит?

– Я не могу прикоснуться к тебе… – растерянно сказал Клемс. – Как я не замечал? Девять, ты сказал?

– Девять, сердце мое. И этот был последний.

– Почему?

– Помнишь, в Климпо, когда взбесились слоны? Разметали деревню в хлам… Стены – как картонки… Девять лет. Двадцать семь слонов, Клемс. Двадцать семь. Стена между нами? Ей конец.

Слоны трубили. Золотые и серебряные, бархатные и бисерные, стеклянные, выточенные из дерева, сшитые из лоскутков, с башенками и погонщиками, в нарядных попонах, с кистями и помпонами, с позолоченными бивнями, в горошек и в клетку, в полоску и в цветочек, с поднятыми к потолку хоботами, они трубили звонче всех труб, глубже всех голосов преисподней.

– Я не знал, что делать. Я просто не мог ничего не делать, Клемс, и не знал, что.

– Неправда, Док, – сказал Клемс убежденно. – Ты всегда знаешь, что делать. Ты – Док.

В мареве, поднимавшемся над столиком и заполнившем уже все кафе, здешнее мешалось с иным. Слоны шли сквозь стены – глинобитные и сложенные из бревен, каменные и бетонные, – взрывая кладку, расшвыривая кирпичи и доски, расщепляя ткань времени и пространства. И Клемс протянул руку и Док положил свою ладонь поверх его ладони, а потом стол взорвался, разлетаясь сотнями щепок во все стороны.

Никого не задело.

Девочки Дока

…Как будто Дока мы потеряли в Климпо, девять лет назад.

С ума сойти – время летит. Как будто вот на прошлой неделе еще мы с ним пахали носом грязь на полосе, или сидели у него и молчали, просто глядя в камин, что еще делать, когда всё друг про друга известно?

Да, всё, хоть он, может, и не догадывался. Но я понимала что к чему. И когда в Климпо у нас случилось минус два, он и Клемс, и лежали рядом в вертолете, я подумала: повезло им, что так. Вроде бы я так подумала.

А у Дока остались три девочки.

И как будто никто не знал об этом. И только вчера вдруг ребята мне их буквально сунули в руки: на.

Я думала, они и забыли давно, что я, в общем, девочка – по крайней мере, когда-то была ею. Но бессознательное рулит, особенно коллективное. Вдруг, ни с того ни с сего, мне вручают этих трех. Спрашивается: что я должна с ними делать?

Отпихиваться и отказываться было бессмысленно. Ясно же, что никто их себе не возьмет, хоть это и Дока «наследство». Хотел бы кто – взял бы. О других его штуках до споров доходило – кому взять. А девочки никому не нужны.

Странно вообще, что только сейчас о них речь зашла, если Дока уж девять лет как нет.

Странно.

Док такой – язык не поворачивается сказать «был», потому что в это верится с трудом. Как это – девять лет уже его нет с нами? Буквально же вчера… или позавчера? На прошлой неделе, точно, перед самым Рождеством. Что-то мы вместе делали. Может, заворачивали подарки ребятам? Док у нас главный затейник. И вообще с причудами. Ему можно, он самый умный.

Однако такого номера и от него не ожидала: три девочки. Все около двенадцати дюймов ростом, две такие несуразные, головастые, а одна – почти нормальных пропорций; одна из головастых – с тоненьким тельцем, другая пузатенькая, и шапочка на ней с острыми ушками, а улыбка оснащена вполне недвусмысленными вампирскими клычками; та, что почти нормальная, по лицу разрисована черной и красной краской, настоящая кукла-калавера, и рот у нее перечеркнут короткими черными штрихами, как будто зашит. В общем, из трех всего одна нормальная, только рыжая. Это если не считать, что дюйма четыре из ее росточка приходятся на голову. А так ничего, волосы рыжие, глаза розовые – дитя как дитя. По сравнению с клыкастой и с черепушечкой – покой разуму, отдохновение душе.

В общем, Док в своем репертуаре. Если вам мало странности в том, что здоровый мужик разводит кукол, то нате успокойтесь: куклы сами по себе страннее некуда.

Или я ничего не понимаю, но в моем детстве, когда я была девочкой и возилась не только с машинками и пистолетами, вот с этими я бы в одной комнате спать побоялась. Хотя и фиг бы сказала кому.

Но теперь – не тогда, теперь я этих к себе взяла почти с радостью. Не знаю, как так вышло, только мне от Дока ничего больше и не осталось, кроме этих вот… И когда же, получается, всё разобрали? А где я была? Вот чёрт, и не помню. Как смыло всё, как будто на песке всё было написано, волна прошла туда-обратно, и нет ничего.

Но Док-то был? Точно был, вот на той неделе мы с ним… Как будто бы.

Нет, я не столько выпила вчера, я столько не выпью. Просто путается всё. Док – он и сам странный такой, и всё вокруг него такое.

И вот я этих его «сироток» домой принесла и на каминной полке устроила.

Что, говорю, сестренки, где ютились девять лет?

Смотрю, платьица на них свежие, не пыльные, не особо и мятые. И такие мимими, такие пусечковые, сил нет, смешно мне стало, что Док своих малявок вот так вырядил: в кружавчики, в оборочки, в фартушки, и всё работы явно ручной, домашней… Надеюсь, он это не сам. Да хоть бы и…

И смотрю на них, любуюсь, а они на меня… Вот так глазами – с недоумением и настороженностью, как будто в упор спрашивают: что ты несешь, дура старая, какие девять лет? Вот так все три в один голос.

Тут меня к дивану и пришпилило. И холодом ледяным поверх.

Я чего только не видела. Где только не бывала. Не к ночи будь сказано оно.

Но вот такого, чтобы так – нет уж, увольте. Я не нанималась и не подписывалась.

Одна радость, диван подо мной сухим остался, и это правда чудо.

Выдохнула потихоньку, смотрю: ничего такого, куклы как куклы. Странненькие, страшненькие, но ничего пугающего в них нет. Ух. Тьху. Ничего себе. Ладно, понаблюдаю, мало ли – может, проверяться пора.

И тут же забыла об этом.

Дело к ночи, праздники отгуляли, режим. В спальню их, конечно, не потащила, еще чего. И не потому что испугалась. Просто – есть куклы для спальни, а есть вот такие. Для каминной полки. Здесь им и веселее – вон, на елке ангелы, пусть им глазки строят, а я как-нибудь лучше эротических снов посмотрю, с мужиками, пляжами и прибоем, да.

Ну, мне всё так и приснилось: пляж не пляж, а песчаный берег, и рука на нем как будто буквы пишет, а волна туда-обратно проходит и смывает написанное, я разобрать не успеваю. Рука мужская и вроде знакомая, такая знакомая, что мне не по себе даже во сне стало. Вспомнить пытаюсь: тот, что с родинками на щеке из Штральзунда? Или бритый из Милана? Или Бобби? Или кто вообще? Так и так про эту руку думаю, к себе прикладываю, на бедро, на живот, на грудь… Не прикладывается. Так умаялась ее вертеть, что и проснулась.

И когда проснулась – поняла. Не могла эта рука никогда ко мне так… приложиться. Потому что. Потому что это – Док. Его рука. Я сто раз видела, как он вот так по карте… Это он.

Всё, сна ни в одном глазу, лежу, как доска, прямая, гулкая… И пытаюсь вспомнить: что же там написано было? Что за буквы смывала волна? Не отпускает. Ни вспомнить, ни забыть… И три девчонки Дока на туалетном столике – смотрят на меня, не отводят горящих глаз. Какой уж тут сон…

А вот какой: как будто Док сидит на берегу, волны перед ним катятся наискось, мелкие, тоненькие, не поймешь – море, река ли. Я его со спины увидела, как он смотрит вперед – а там туман непроглядный и, кажется, непроходимый. И потому не разобрать, что там за вода. А затем как будто камера переместилась – и мне его показывают с лица, и он так ладони отряхивает и смотрит как будто в камеру и говорит… уверенно так и гладко, как в рекламном ролике, что жить ему тут хорошо и ничего ему не нужно, никуда он не собирается отсюда, совершенно счастлив, что это вот тутошнее – всё, о чем он мечтал. И по улыбке его широкой, доверительной понимаю, что попал Док крепко, о чем мне и сигналит. Видимо, на случай, если меня зрение подвело и я не вижу, что у него за спиной.

А за спиной у него стройные пальмы машут плюмажами по ветру, бугенвиллеи и фламбояны полыхают аж наизнанку выворачиваются, колибри сверкают летучими драгоценностями, и всё бы ничего, только шагах в ста за ними – тот же непроходимый туман стоит до неба.

Ох, думаю, Док, довыдрючивался… Проснулась – и думаю. Что же ты, Док, такой благостный, перед кем изображаешься? Кто тебя на камеру снимает и мне транслирует – как пленного или заложника. И почему сейчас, не девять дней – девять лет спустя после твоей гибели, вот и сиротки твои брошенные… И чувствую, на правое запястье мне будто надавило что-то. Крепко так надавило, прижало к постели. Как дышала, так и дышу, будто не заметила, будто сплю. Веком не дернула, ресницей не дрогнула, прислушиваюсь. Ничего не скрипнет, не шуршит, только одеяло едва-едва проминается, как будто кошка по кровати идет. Только кошки никакой нет у меня. Маленькие шажки, крохотные ножки. И на правое запястье – как будто наступили маленькой ножкой.

И проснулась – в том неконтролируемом ужасе, какой у меня и может-то быть только во сне и на выходе из сна. Не могу рукой пошевелить. Ни одной, ни другой. Потому что на правом запястье у меня стоит Рыжая, на левом Кровопийца, а Черепушка у меня на груди топ-топ-топ, тум-тум-тум – марширует, перебивая сердечный ритм. Я посмотрела в ее глаза и узнала, что умираю прямо сейчас.

И тут дверь открылась и в спальню заглянул Енц.

– Эй, Ягу, спишь?

Я поняла, что сплю, и проснулась.

Никого не было на моей кровати, кроме меня и одеяла, и на нем никаких следов, только на груди как пригоршня синяков рассыпана, как будто по бронежилету отстрелялись из чего-то не очень мощного… И Енц тут как тут, хмурится, смотрит с подозрением.

– Тебе что, тоже сегодня досталось?

– Тоже? – переспрашиваю его, растирая грудь. – Что значит «тоже»?

Он только хмыкнул, качнул рукой – иди, мол, за мной, – и вышел из спальни. Я свитер поверх пижамы натянула – то ли дом выстыл, то ли меня еще от сна трясет. И за ним, в гостиную, к камину.

– Сначала мне снилось, что мы опять в Климпо… И всё безвыходно, ни туда ни сюда. И Док придумал направить слонов на их позиции, и они с Клемсом ушли в буш… А потом они лежали рядом, кровь уже не текла, вертолет всё не летел, и я вот всё это видел, как наяву, оно повторялось и повторялось, я понимал, что что-то не так, чем дальше, тем сильнее понимал, но что именно не так – не понимал. Раз двадцать, наверное, я смотрел, как Дока и Клемса кладут на площадке. Тир и этот, новенький. Подожди, его же тогда с нами не было? Он же только в прошлом году пришел? А Дока кто положил? Опять не понимаю, что с этим сном не так… И как будто вот эти три, – Енц кивнул в сторону камина, отхлебнул из стакана, звякнув кубиками льда, и посмотрел на меня. Я только сейчас заметила, что у него вокруг глаз чернущие круги и лицо осунулось, как будто он неделю не спал.

– Вот эти три, – с усилием повторил Енц, и я посмотрела на полку. – Как будто они прошли так гуськом, как Битлы по переходу, понимаешь? Только втроем. Прошли между мной и лежащими, Доком и Клемсом. Деловые такие. И посмотрели все трое. Я путано говорю, наверное. Ты понимаешь?

– Я понимаю, Енц. Еще как понимаю. А сюда-то ты чего приехал? Не то чтобы я была против, но так вдруг… С чего бы? Что нужно-то? Ты уж скажи, а то я спать хочу не могу.

– А не знаю. Я проснулся и понял: надо ехать к тебе. Как они прошли мимо меня – так я и проснулся. Завел конягу и поехал. Как под гипнозом. Слушай, можно я у тебя переночую? Прямо здесь, мне нормально. Просто ехать обратно – лень. Да и выпил я.

Выходит, не мне одной проверяться пора. Ладно, утром разберемся, сейчас бы спать, я-то небось не краше Енца, в зеркало, пожалуй, заглядывать не стоит. Выдала Енцу пледы, подушки, полотенца и пошла себе к лестнице, спать же невыносимо хочется, ночи той всего ничего осталось. А Енц так мне в спину:

– Ягу, будь другом, забери этих. Ну, этих, с каминной полки. Сироток Доковых. Сунь их куда-нибудь до утра. Я как-то… как-то так.

Черт, Енц, если бы он не сказал этого, я бы спокойно к себе спать ушла и было бы мне хорошо, потому что такое блаженство видеть, как эти три сиротки смирно стоят на каминной полке, ничего приятнее и не бывает. А теперь – не могу же я ему признаться, что боюсь их до коликов? И не только Енцу признаться, себе тоже. Так-то самой по себе и признаваться не было нужды, сама с собой я бы эту тему обошла, проигнорировала бы. А тут деваться некуда. И я хмыкнула с крошечной долей насмешки, вернулась к камину, сгребла всех трех девочек одной рукой, прижала к груди, унесла с собой. А что в поворот не вписалась и косяк плечом задела – это я-то! – ну, надеюсь, Енц сам додумался списать это на сонность.

По всему выходит, что Доковы куколки непростые и каким-то образом связаны с тем, что с Доком происходит там, откуда он мне белозубую и беспечную улыбку свою рекламно-завлекательную шлет. Либо они представители того, кто Дока там удерживает. Либо они… от Дока?

О ком другом я такого бы и подумать не могла. Ну, пока в своем уме.

А вот про Дока – запросто. И что куклы эти – его связные, и что где-то там, между стенами тумана на берегу безысходной реки, – а что это река, я понимала теперь абсолютно уверенно, – что на берегу безысходной реки – почему-то она представилась мне закольцованной, с течением непрерывным и небыстрым, всегда одна и та же вода, с циклом… ну, зависит от радиуса, конечно, в общем, я увлеклась подсчетами, только чтобы не думать, кто может удерживать Дока там, на том берегу.

Связные ли эти три девочки и чьи, я вдаваться в подробности не стала, а поступила так, как подсказывала логика. Уложила их в ряд на подушках, себе место оставила между рыжей и клыкастой, калаверу дальше всех от себя разместила. Вспомнила, как она на моей груди подпрыгивает и чечетку отбивает – и сон как сдуло. Но раз они хотят говорить о Доке – я буду спать.

Ух ты, подумала я, уже отключаясь, а ведь это они Енца сюда пригнали, чтобы я их в спальню забрала? Матерь божья, куда ж они меня-то загонят и для чего?

И уснула.

И тут они зашевелились, встали и опять топ-топ по постели. Одна на правое запястье встала, другая на левое, третья карабкается на грудь. Теперь уже по-настоящему.

– Вот так, – говорят, – так-то лучше будет, теперь не проснешься.

И я понимаю: не проснусь.

Умру, а не проснусь.

– Чего вам, – говорю, – чего надо?

– Нам надо, – соглашаются все три.

– Чего ты за Дока не пожалеешь? – спрашивает Рыжая.

Калавера уточняет:

– Для Дока, – и наклоняется к самому лицу. – Один сон в твоей жизни, ммм?

Она пока просто стоит у меня на груди, прямо над сердцем, смирно стоит, даже не переминается, а в меня как будто кол вбили, прямо в грудь, сквозь сердце. Дышать больно и, кажется, совсем невозможно.

– Не пофалеешь один сон? И немнофко крови, да? – спрашивает и сама же кивает Кровопийца. – Фоглафна?

Сон они у меня и так уже увели… а крови – что той крови, немного крови для Дока, который никогда не бросает своих? – да легко. Киваю и заранее морщусь, представляя, как девочка с зубками присосется к моему запястью.

Но всё не так просто, Ягу, всё не так просто.

Калавера вытягивается в струнку разводит в стороны пухлые детские ручки, слегка подпрыгивает – и пошла плясать, туп-туп-туп, том-том-том, перебивая сердечный ритм, задавая сердцу новый, неживой. Я умру, понимаю я, я умру. И пока я умираю, они говорят: не сомневайся, мы за Дока, мы его девочки, а ты? Я отвечаю…

Кто отвечает?

Кто – что?

Меня больше нет. Я – три девочки, три куколки, три беспокойных… Не знаю слова. Я-мы выходим на берег – перед нами река, перегороженная пополам густым туманом. Я вспоминаю, что Енц приехал не с пустыми руками, оказывается. Я разворачиваю надувной плотик и дергаю шнур. Фшшшш – недолго ждать, в два гребка я добираюсь до туманной стены, зажмуриваюсь, обращаясь в слух – никого там нет, кроме меня. А по ту сторону тумана сидит Док, но не было бы никакого смысла во всем этом, если бы не было с ним Клемса, и я шарю взглядом по берегу, пока вытаскиваю плотик на песок, вспоминаю еще кое-что и швыряю Доку плитку НЗ – он ловит ее так, что я опять сбиваюсь со счета. Девять дней? Девять лет? Наверное, здешнюю воду – хоть залейся ею, – обеззараживать смысла нет. Док кивает – понял без слов, а разве бывало иначе? Хорошо, что Енц привез и воду, вспоминаю я, одновременно слыша внутри перебранку в три голоса:

– Не подумала!

– А сама!

– Дура шепелявая!

– Уродина!

– Вы обе! Заткнитесь! Давайте еще раз с начала!

И да, всё прокручивается еще раз, Енц заглядывает в спальню, выдирая меня из невнятного ужаса, пьет виски, ежится, просится ночевать, просит унести кукол. Я беру их с собой, они берут с собой меня, и вот мы снова на берегу бесконечной реки, и Енц привез воду, я протягиваю Доку пластиковую бутылку и смотрю, как он жует и глотает, как по шее и подбородку льется вода, господи, Док, живой настоящий Док, как же может быть, что его не было так долго и вообще, ведь вот на прошлой же неделе – перед Рождеством…

– Ты только не пытайся считать, – говорит Док, – ты не пытайся время считать, времени нет. Только с толку себя сбиваешь. Просто вот так. Не важно, почему. Так есть.

Но я его слышу плохо, потому что оказываюсь маленькой – не выше двух ладоней от земли. И я смотрю на него снизу и говорю строгим голосом, как Рыжая:

– Что, довыпендривался?

И как Черепушка:

– Думал – так просто выдернешь человека с того света, да и станешь себе жить дальше?

И как эта, с клычками:

– Какой фмефной ты, фефное флово.

И как я сама говорю, держа его за плечи:

– Чтобы вывести кого-нибудь из царства мертвых, надо самому туда пойти, ты разве не знал? Вот, я пришла за тобой. И раз ты еще здешнего не ел и не пил, пойдем-ка домой, а?

– Я не нашел Клемса, – мотает головой Док. – Я не пойду.

Ну да. Док своих не бросает. Он только готов бросить нас и остаться здесь, но этот перевертыш моей логике сейчас не осилить.

Рыжая веселится:

– Смешной, точно, смешной!

Калавера-я авторитетно разъясняет:

– Это хорошо, что не видел. И не смотри. Мы выведем тебя, а ты выведешь его, но раз он здесь уже ел, то он тебе не виден. Только тень. Поэтому ты иди и не оглядывайся. Просто иди – и не оглядывайся. Ни за что.

И мы идем. Я-три девочки впереди, ведем его за руку. Он за нами. Я-клыкастая краем глаза замечаю, что тень под бананом провожает нас взглядом, отбрасывает в сторону тень банановой шкурки, встает, отряхивает руки, идет за нами. Сто шагов до берега, тысяча шагов. Но я знаю – каждая из нас знает, что Док не оглянется, потому что тогда ему придется бросить кого-то из своих, или нас с Енцем, и Тира, и Бобби, и новенького, или Клемса, а он… В общем, он Док. Нам просто надо идти к берегу, к плоту, идти, идти и дойти.

А то Енц проснется, а нас никого нет.

Енцу снится Климпо, вертолет, выступающий из выбеленной синевы всё отчетливее и крупнее, трое, лежащие в ряд на краю площадки. У Ягу кровь еле остановили, она серая сквозь красную здешнюю пыль, но улыбается, хрипит на Дока: всё из-за тебя, псих, придумал тоже – слоны… Док виновато морщится, пытается разглядеть, как там Клемс. Клемс без сознания, но жив, и будет жив, потому что этот чертов вертолет уже завис над площадкой, пошли-пошли, быстро-быстро… Енцу снится, что все долетят до базы, и он помнит, что на самом деле так оно и было.

Козья жимолость

Ягу, яростно натиравшая полотенцем коротко стриженую голову – как будто в мокрой каракулевой шапочке, – замерла, помахала нетерпеливо в воздухе рукой, наклонилась туда-сюда, чтобы поймать в зеркале нудное отражение, обратилась к нему:

– Док, как называются эти цветы, знаешь, фиолетовые, четырехлопастные, по стенам ползают. Не глициния. И не космея.

– Четырехлепестковые, – уточнил Док, не поднимая головы: он уже натягивал носки. – Космея не ползает по стенам. То, что ты пытаешься вспомнить, называется клематис.

– Отлично. Спасибо, док. Вот так, Тир. Клематис – это красиво. Это подарок. Или розы такие – по решетке вьюном.

Тир лениво качнул головой:

– Мне больше нравится жимолость.

– Да ну! Ты сказал, жимолость? Это же как… ромашки и одуванчики.

– Ну и что.

– Док! Скажи ему, Док! Кто сажает на клумбе одуванчики?

Из облака лавандового талька ответил Енц:

– Ну нет, жимолость не одуванчик. Очень даже декоративно.

Бобби, высовывая голову из ворота футболки:

– Уж получше клематиса.

Ягу:

– Чем тебе клематис не нравится?

Бобби:

– Банально! Как флоксы.

Енц:

– Что ты знаешь о флоксах?!

Док:

– Народ, не подеритесь.

Я:

– Мне глициния больше нравится.

Ягу:

– Новенький, не лезь…

Клемс:

– Глициния элегантней.

Бобби:

– Жимолость не так претенциозна.

Ягу:

– И дешевле.

Тир:

– Да не в этом дело.

– А в чем? – тихо спросил Док, и все замолчали.

– Ну… – Тир покрутил пальцами перед собой. – Кристина читала Стендаля. И там есть… Куст козьей жимолости, воспоминание о нем. Герой…

– Сальвиати.

– Спасибо, Док. Вот этот Сальвиати вспоминает куст, увиденный им в определенный день, когда он был счастлив и страдал от любви.

– Был счастлив и страдал? – переспросила Ягу.

– Она его не любила. Всё запутанно там. Но Кристина считает, что это очень трогательный и драматический момент. О том, что для любящего весь мир становится отражением… Весь мир ему рассказывает о его любви. И вот… У нас пять лет. Знаете, бывает: думаешь про что-то, что это надо сделать, но оно так очевидно надо и так просто, что как-то и не делается. Как будто оно настолько само собой разумеется, что уже практически так и есть. И как будто это для всех так. И вдруг ни с того ни с сего до тебя доходит… статистика. Сколько из наших коллег доживет до тридцати пяти. В общем, я вдруг понял, что Кристина не знает, как мне тоже… запал в душу этот куст. Я так и не собрался прочитать Стендаля. Но с ее слов – так получилось, этот куст уже и мой тоже. И я хочу ей это показать. В начале июня будет пять лет, как мы поженились. И каприфоль цветет как раз в это время. Вот и всё.

– Тир, ты крут, – сказала Ягу. – Ты просто монстр. Даже мне теперь козья жимолость будет… не просто так. Особенной. Надо же. Я даже ничего не знаю про этого Сальвиати. Но теперь буду думать о нем, когда увижу жимолость. А ты, Док – ты откуда знаешь про Сальвиати?

– Оттуда же. Читал, давно. Это имя напоминает мне о шалфее, а я люблю шалфей.

– Ну, это-то все знают…

– Бедный Стендаль! – восклицает Док. – Никто его не читал, а вот что Док любит шалфей – это общеизвестный факт. Сик транзит глория мунди.

Док уже одет, стоит у двери из раздевалки, многозначительно покачивая рукой с часами. Док в сером, как обычно: снизу доверху и во всех слоях, сколько он на себя ни наденет. И только бац – яркий, невероятной расцветки и выделки шарф, или сумка, или даже целый кардиган – но только если он выглядывает из-под серого плаща, никогда не снаружи, не поверх всего. И только однажды, один раз. Что-то яркое будет и завтра, но другое. Это Док. С его внешностью трудно быть незапоминающимся, но у него получается.

– Ладно, народ, сегодня свободны, завтра как обычно.

Вообще-то мы такие секретные, что сами о себе ничего не знаем. Говорят, так надежнее. Я понятия не имею, как они это устроили, но снаружи я ни хрена не знаю, кто я, во что верю, на кого работаю. Знаю, что у меня есть важное и опасное дело, знаю, что оно мое, я сам его выбрал. Но это и всё. Совсем всё. Хотя нет, я еще знаю, что у меня есть они – команда. Вот теперь всё. «Старички» узнают друг друга, если встретят снаружи. Узнают и меня. Я их не узнаю и не вспомню никого конкретного. Пока это так.

Это чертовски тревожно и неуютно – постоянно чувствовать внутри себя огороженную яму, в которую провалилась добрая половина твоих смыслов и ценностей. Только полосатая лента вокруг свидетельствует, что эта яма есть и что там всё на месте. Наверное.

Поэтому я не люблю выходить наружу. Мы все не любим. Если бы Док нас не разгонял… Самого Дока, наверное, тоже кто-то выгоняет. А может быть, он выходит, потому что выходит Клемс. У них, как у Тира с Кристиной, только как у них. Больше ни у кого длинных историй не сложилось ни с кем, ни снаружи, ни внутри. Только у этих. Ромео и Джульетта, счастливые и живые, две пары.

Только Тиру надо выходить наружу, чтобы попасть к своей Кристине, а Доку с Клемсом было бы и незачем, наверное…

Там, снаружи, всё иначе.

Там у меня никого нет. И пока последняя из дверей не распахнулась передо мной, вспышкой уличного света отсекая меня от моей памяти и любви, я думаю о Тире, о его красавице жене, о скором прибавлении в их семье, о домике в пригороде, перед которым скоро раскинет золотисто-розовые легкие локоны каприфоль, козья жимолость несчастного Сальвиати, который был влюблен безответно, о, брат мой на этом пути…

Назавтра Тир опоздал на тренировку. Может быть, он забыл о нас, может быть, так бывает чаще, чем нам говорят. Нам говорят: никогда. Но я не верю. Каким-то образом каждое утро я просыпаюсь и знаю, что мне надо вставать и собираться, знаю, что именно я должен взять с собой и как одеться. Знаю, во сколько я выйду из дома – ни минутой раньше, чем надо выходить, но я уже полностью готов, потому что до того я уже знал, что пора отодвинуть кружку с крепким пряным шоколадом и встать из-за стола, накинуть пальто и подхватить сумку. Я знаю маршрут – поворот за поворотом, перекресток за перекрестком, я каждый раз вспоминаю алгоритм парковки, когда добираюсь до подходящего района, я безошибочно подхожу к двери в тот момент, когда она открывается – именно для меня. Но что если однажды я забуду вспомнить первый пункт? Что если Тир забыл?

Мы просто были в раздевалке и ждали его. Док стоял перед нами, и по нему было не понять, беспокоится ли он, и видно ли, как беспокоюсь я.

Но Тир появился – ровно в тот момент, когда Док собрался назвать в коммуникатор соответствующий код, мы услышали его торопливые шаги, он ворвался в зал, не переодевшись, и вытолкнул из себя слова, настолько неуместные и нелепые, что никто сразу не понял, о чем он. Ладно, и не сразу тоже. Мы вообще долго не могли понять, что он имеет в виду.

– Народ, у меня жена пропала.

– Что? Как?

– Совсем пропала.

Док окинул его недоверчивым взглядом, как смотришь на человека, которого знаешь долго и близко, и вдруг он выкидывает что-то совершенно ему не свойственное.

– Что ты хочешь этим сказать, Тир? – спокойным голосом неторопливо уточнил он.

Тут я увидел, что Тира только что не трясет, я бы даже подумал, что он испуган, очень сильно испуган. И он ответил, еще медленнее, чем Док, выталкивая слоги по одному, раздельно и отчетливо:

– Пропала моя жена. Кристина.

– Как она могла пропасть… – начала Ягу.

– Совсем! – отрезал Тир, уже давая волю сжатому в нем отчаянию. – Совсем!

И пока он продолжал: как будто ее и не было… – Ягу успела закончить свое:

– Как она могла пропасть, если ее и не было?

«Ее и не было» они сказали одновременно, и почему-то именно это ударило по нервам, как внезапный резкий звук в очень давно и абсолютно точно пустом доме. И хотя каждый из нас прекрасно знал, что у Тира никогда не было никакой жены, ни Кристины, ни какой-либо другой, в это мгновение, после прозвучавшего на два голоса отрицания, всем как будто показалось, что она, если и не была, то могла быть. Иначе зачем было бы накладывать один голос на другой, скрепляя их, как двойную спираль, отражая друг в друге, гася возмущенную интонацию Тира отрицающим вопросом Ягу? Впрочем, это слишком сложно, никакой такой объяснительной мысли не возникло, просто – показалось, что какая-то женщина по имени Кристина, о которой говорит Тир как о своей жене, на самом деле была, а теперь ее нет, как будто никогда не было.

На самом деле ее и не было никогда.

Наверное, даже глазами можно было увидеть, как это мгновение прошло в пространстве, как по воде проходит расходящийся круг от брошенного камня, только камень упал где-то еще, не здесь.

– Тир, – сказал Док. – У тебя не было жены. Я бы знал.

– Нет, Док, – набычился Тир. – У меня была Кристина. А сегодня… Док! И ты туда же! Что происходит? Куда вы ее дели?

– Тир, успокойся. Я на твоей стороне. Я не стал бы тебе врать. Ты мне веришь?

– Я верю тебе, Док. Я тебе верю больше, чем самому себе. Только не сейчас. Ты не врешь. Ты, видимо, просто не в курсе, Док.

Док молчал совсем недолго.

– Ок, Тир. Введи меня в курс дела.

Заодно Тир ввел в курс дела и всех нас.

– Сегодня проснулся в старой квартире, которую снимал до свадьбы, один, Кристины нигде нет, ее номер не обслуживается оператором, мои родители… Мать с ума сходила в ожидании внуков, все пять лет проедала, когда мы заведем детей, последние полгода задрала названивать про здоровье и всякие приметы… А теперь она беспокоится, не надо ли мне проверить голову, потому что она, видите ли, впервые слышит, что ее сынок пять лет как женат! Что скажете?

– У кого есть вопросы? – качнул головой Док.

Ягу подняла руку.

– Извини, Тир, я спрошу еще раз. Просто… для собственного спокойствия. Ты – уверен?

– В чем? В том, что я заснул вчера, обнимая ее – вот так? – Тир сгреб Ягу, обхватил обеими руками, на миг задержал так – и отодвинул. – В этом я уверен. Я помню, как она пахнет, какого размера ее живот, как торкается малыш пяткой в мою ладонь. Я помню, как она уснула, а я открыл сайт питомника и заказал куст жимолости… Народ, вы что? Я же вчера в раздевалке говорил об этом.

– Сальвиати, – сказал я.

– Точно.

Док посмотрел на меня долгим взглядом – я ответил ему:

– Потому что шалфей.

– Я помню, – вдруг сказал Клемс. – Потому что ты любишь шалфей, Док. Это правда.

– Опаньки, – сказал Док.

Не похищение. Мы довольно быстро установили, что по документам никакой Кристины Ховен такого-то года рождения и так далее вообще никогда не существовало. Ее родители погибли в авиакатастрофе за пару лет до ее рождения. Дом на участке, принадлежащем семье Тира, никогда не был построен – не только по документам, но и совсем, просто его там нет. И так далее, и так далее, и так далее… Мы проверили всё. Никакой Кристины. Никакой жены у Тира, никогда. Так не бывает. Но именно так и было.

При этом сами мы то и дело «сплывали», задавались вопросом: а чем это мы занимаемся? А почему не физкультурой? Эй, Тир, ты чего такой?

К счастью, не одновременно. Каждый раз кто-то произносил кодовое слово – Сальвиати, и стеклянная волна откатывалась прочь.

Когда всё проверили, собрались в столовой, и Ягу сказала: Док, сдается мне, без твоих девочек не обойтись. Енц крякнул, остальные просто внимательно смотрели на Дока, как будто ожидая его разъяснений. Ну, и я так же смотрел – что за девочки у Дока, я знать не знаю. Док вздохнул, протянул левую руку чуть назад – Клемс поймал его ладонь, подставив свою. Я не видел до того, чтобы они вот так явно, при всех.

А Ягу так внимательно на это посмотрела.

– Что, Док, дорого обходится их помощь?

– Не то чтобы дорого, – покачал головой Док. – Это трудно объяснить. Вот для начала: заранее неизвестно, с кого они потребуют плату. Может, с меня. А может с Тира. А то и вообще с тебя.

– А с меня за что?

– Они не «за что» берут, а «для чего». То, что им – или не им, а вообще, – нужно, чтобы сделать запрошенное. Так что это и не плата на самом деле. Расходные материалы.

– А, это как они с меня в тот раз взяли – сном и кровью.

– Вроде того.

– Так они что, бесплатно работают?

– Нет, но это никого, кроме меня, не касается.

– Тогда вопросов нет, – согласилась Ягу, а вот Клемс готов был спрашивать и спорить, но Док слегка сжал его ладонь, и он тоже согласился – подождать с вопросами.

Я бы ревновал, если бы в этом был хоть какой-то смысл. Я бы завидовал, но в этом смысла не больше. Я последним вошел в этот круг, и место мое было – с краю, а они были в центре, они и были центром, а я летел вокруг них по бесконечно удаленной орбите, и я даже не мог себе позволить хотя бы смотреть вдосталь. Но я мог слушать – как они говорят между собой, какими короткими фразами обмениваются, как легко понимают и соглашаются друг с другом, как верят, как друг друга берегут. Ладно, и мое время когда-нибудь придет здесь.

– Енц, ты как? – спросил Док. – Тебе тоже тогда пришлось отдуваться.

– Да ладно, – махнул рукой Енц. – Ночь сурка… Не самая беспокойная ночь в моей жизни, уж поверь. Страшные они, это да. А так – ничего, девчонки как девчонки.

– Ну, тогда… – он оглянулся на Клемса, и тот одним движением переместился к шкафчику Дока и вынул сверток: в несколько оборотов намотанный один из бесподобных доковых шарфов, точным и нежным движением – как живое – положил сверток в протянутые ладони.

– Дамы и господа, позвольте вам представить…

Док аккуратно развернул шарф, и все увидели, что в нем скрывалось. Три куклы в кружевных платьицах, непохожие друг на друга, но сразу видно: подружки. А еще как-то всем было очевидно, что за Дока они любого порвут, причем это не метафора.

А хотя – чего там, куклы как куклы. Одна с выбеленным лицом, разрисованным, как праздничный череп, другая с острыми клычками поверх нижней губы, третья обыкновенная, рыжая, только голова у нее была чуть не в половину ее роста.

Док сказал:

– Некоторые из вас их помнят, некоторые, видимо, нет. Это не важно. Я хочу, чтобы каждый решил, идет ли он на это дело. Это не задание. Никто не может приказать. Даже просить. Даже Тир.

Короткий взгляд в глаза Тиру. Тот кивнул. Дальше:

– Но дела обстоят так. Похоже, у Тира действительно раньше была жена, а теперь ее нет и не было. Боюсь, что за происходящее придется отвечать мне, потому что я это начал. Если кто-то из вас помнит, мы потеряли Клемса в бою у Климпо, и девять лет его не было с нами, хотя сейчас вы знаете, что он был.

Тут Док вкратце рассказал, как он собрал девять слонов и проломил их яростью стены Аида, но застрял там, не смог выбраться, ни с Клемсом, ни один… Впрочем, как я понял, один он выбраться и не пытался. Енц и Ягу дополнили его рассказ своим отчетом – и я даже вспомнил, как мы Дока хоронили, и как потом всем досталось что-то из его наследства… всем, кроме меня. И как этих кукол то находили, то теряли в вещах Дока, вот точно так, как сегодня забывали, чем мы заняты и почему. Обнаруживали разряженных в кружево и оборки кукол, слишком громко удивлялись, немедленно забывали о них – пока не всучили Ягу, «потому что она девочка». Наследство Дока, погибшего под Климпо. Теперь я это вспомнил. Было непередаваемо странно одновременно чувствовать то горе и бессилие – и видеть глазами живого, сильного, уверенного Дока. Я бы сказал, спокойного, потому что он так выглядел. Но спокойным он не был.

– Сделанного не воротишь, да я бы и не стал. Но раз что-то нарушилось и никак не устаканится, придется выравнивать. Одного меня для этого недостаточно. Кто-то может присоединиться к экспедиции, строго добровольно. Тогда есть шанс вернуть жену Тира. Я с барышнями, – он приподнял кукол, – пойду в зал. Кто придет, с тем и пойду. Кто не придет, к тому никаких вопросов, даю слово. Всё, пока.

И ушел, а Клемс с Тиром едва не столкнулись в дверях, несмотря на всю свою выучку, потому что каждый хотел успеть за ним первым. А я что? Я просто хотел быть с ними, мне это было необходимо. И я встал и двинулся за ними, но Ягу, понимаете, Ягу сказала: «Не лезь, новичок». Я посмотрел ей в глаза… и не полез. Всего лишь мгновение растерянности – и всё, она скользнула в проем, и дверь мягко закрылась за ней. Ладно, значит, будет не так красиво, как мне хотелось.

Краем глаза увидел, что Енц тоже идет.

В конце концов, в зале мы снова были все вместе, все до одного. Док не удивился, но и не обрадовался. Расстелили на полу маты, усадили чертовых кукол в центре, сами легли вокруг, взялись за руки. В первый раз, что ли, засыпать по команде…

Нет, не вышло: лежал, дышал, не спалось. Судя по тихим шорохам и вздохам, не я один так маялся. Отчаявшись, открыл глаза, похоже, одновременно со всеми. Шевелиться не хотелось, хотелось просто лежать и смотреть в потолок. Свет падал на него от горящего в центре нашего круга фонарика, и тени неторопливо двигались, как будто кто-то вел медленный хоровод.

– Ну и фто фы тут фаляетесь?

– Док, какой ты бестолковый, честное слово!

– Ты зачем такую толпу притащил? Как их выгружать потом?

Я приподнялся на локте и заглянул внутрь круга. Доковы девочки стояли там, маленькие, насмешливые, злые. Ягу сказала, что они страшные, но мне не было страшно. Я этому обрадовался. Хоть в чем-то я не отстаю от нее, а наоборот.

Зря я это подумал: одна из девчонок, та, что с разрисованным лицом, резко дернула головой, как на запах, поймала мой взгляд и нехорошо улыбнулась, не разжимая губ. Черепушка, вспомнил я, Калавера, танцорка на сердце.

– Я тебя запомнила, – сказала Черепушка.

– Фсе еффе не боифся? – подхватила клыкастая дракулица.

Рыжая только прищурилась.

На этом месте я закрыл глаза и какое-то время не слышал, что там дальше происходило. Когда открыл, Док и Тир о чем-то говорили с девчонками, судя по жестам и выражению лиц, яростно спорили. Нет, не так. Док и Тир отчаянно пытались спорить, а куклы просто объясняли, почему всё будет не так, как они хотят. Шум в ушах прекратился, и я услышал, наконец. Вещала Рыжая:

– Ты же сам объяснил бойцам, Док. Мы берем то, что нужно, чтобы повлиять на ситуацию. Может быть, тебе бы больше понравилось стрелять ромашками, но ромашки не убивают, Док. Ты стреляешь пулями и не споришь. Нет, Тир, ты не подходишь, от тебя разит страстью и тоской, ты просто проплавишь всё, порвешь… Док, ты тоже не подходишь, не дергайся. Не перебивай! Если не будешь перебивать, этот ваш… новичок поймет быстрее. Где ты его взял такого, Док? Ты заметил, что он…

– Тогда сама не отвлекайся! – рявкнул Док. – Говори, что вам нужно, и начинайте уже.

– А как он смотрит на…

– Вам нужны представители, – влезла Черепушка. – Нет, это нам нужны ваши представители, вот так!

– Нам они не нуфны, – покрутила головой Кровопийца. – Мы никого не трогали, фпали ф фарфе!

– Нет, Док, – настаивала Рыжая, – ты же понял, что новенький…

Я решил, что пора вмешаться.

– Расскажите про представителей, – спросил быстрее, чем было бы правильно, но не хотел рисковать.

Рыжая показала оттопыренный большой палец.

– Боец, ты мне нравишься! Ты будешь моим протеже.

Не могу сказать, что это меня обрадовало, но голова больше не кружилась.

– Представители – это представители, что тут непонятного?

– А что они будут делать?

– Как – что? Представлять!

– Где представлять? Как? Кого?

– Нормально представлять, в воображении. Вас. Но не всех. Надо представлять Тира и Кристину. С Тиром напрямую работать невозможно, он просто все к чертям спалит. А Кристины, как ты мог заметить, вообще не существует. Ее тем более придется представлять. Представлять их должны влюбленные. Нет, Док, вы с Клемсом не годитесь, потому что вы оба мужчины, и ни один из вас не сможет меня…

– Тф-ф-ф, – предостерегающе зашипела зубастая. – Это ты пока не фочешь говорить.

Рыжая досадливо поморщилась, шлепнула себя ладошкой по губам.

– Башка огромная, а что толку. Ладно, скажу по-другому. Чем ближе представитель к представляемому, тем легче с ним работать, понятно? Вот у вас тут есть женщина. Вот эта. Мы ее знаем, она смелая. Привет, Ягу!

Ягу приподнялась на локтях, помахала ладонью.

– Привет, девчонки! Рада с вами поработать. Вы крутые.

– Ты тоже крутая, Ягу! И очень красивая! Черная-черная, как пантера, и вообще похожа на нее. Вы хоть видите, какая она красивая, бойцы? Ягу будет за Кристину, потому что она женщина. Новенький будет за Тира, потому что он любит Ягу.

Я не поперхнулся только потому, что нас действительно очень хорошо учили. На Ягу я старался не смотреть, и, кажется, она тоже не смотрела на меня, но как именно она на меня не смотрела, этого я понять не смог.

Дело мое, похоже, совсем безнадежное, и зачем я влез в это всё? Не вот прямо сейчас, это-то понятно. Сказал «а», говори и «бэ». А вот зачем я сказал «а»? Зачем вообще влез в эту секретную службу? Уж явно не затем, чтобы среди белого дня – ведь там, на самом деле, еще белый день? – во тьме и безвременье разговаривать с живыми куклами. И не затем, чтобы влюбиться в первую встречную – это правда, я встретил ее первую из моей «взрослой» группы, сразу после учебки, ее, ветерана и героиню, я – зеленый, как самое зеленое, что есть зеленого на свете. Не затем и не за этим, но вот – я сижу здесь, она знает, что я в нее влюблен, ей об этом сказали живые чародейские куклы, и что после этого я еще могу считать невозможным?

В конце концов, в зале остались только возлюбленная моя Ягу, три смешные и страшные куклы, их огромные тени на стенах и потолке и я. Так и стояли – куклы посередине, мы с Ягу по разные стороны от них, тени у нас за спиной, вокруг, везде.

– Ну, представители, что так стоять? Представляйте. Ты – Кристина. Пока постой тут в сторонке, от тебя сейчас ничего не зависит, тебя еще нет. А ты…

Я не умею, хотел сказать я. Меня многому учили, но не этому. Я никогда этого не делал, я не знаю, как. Я не умею представлять.

– Ты – Тир, – сказала Рыжая.

И огонь вошел в меня.

– Ну что, девчонки? – подпрыгнула Рыжая. – Круто! Мы здесь, представители потерпевших здесь. Можно торговаться!

– Мне без надобности, – пожала плечами Черепушка. – Но я тебя поддержу.

– У меня ффё ефть, но почему не помочь? – сказала Кровопийца.

– Тогда я возьму себе всё! – обрадовалась Рыжая.

Тир вздрогнул.

– Что значит «возьмешь всё»? Вы же говорили, что ничего не берете лично себе, всё для дела.

– Мало ли что мы говорили тогда! – ощерилась Рыжая. – Тогда мы не торговались, а рассказывали, как на самом деле. А сейчас я буду торговаться. А если ты такой умный, то я тебе такую цену заломлю, что по гроб жизни не рассчитаешься, ни ты, ни твой представитель, ни…

– Ладно, я согласен, – опустил голову Тир. – Торгуйся.

Ему было почти всё равно, что она потребует. Слишком ясно он ощущал мир вокруг – большой, огромный, бесконечный, прекрасный, совершенный. В мире был один-единственный изъян: из него изъяли Кристину, все ее дни и дела, ее вздохи, ее песенки, ее тонкие хриплые вскрики, ее ворчание, отпечатки ее пальцев на всем, чего она не коснулась в новой версии Вселенной, даже волоски, приставшие к свитеру мужа, даже почти зажившую случайную царапинку от ее ногтя на тыльной стороне его ладони. Тир зажмурился и увидел царапинку вчерашними глазами. Открыл глаза – и не увидел ее.

– Это ты еще не в полную силу чувствуешь, – прошептала Рыжая. – Это ты еще не до конца представил.

Тир почти задохнулся в безвоздушной пустоте.

– Стой-стой, сильнее не надо! Ты же представитель, ты здесь нужен, чтобы чувствовать, но не до конца. Вот так, как сейчас, и хватит.

Тир кивал, прижимая ладони к груди. Там жгло и горело.

– Не выпускай это наружу. Просто слушай меня. Так и будет теперь всегда. Если бы твоя жена просто умерла, была и закончилась, ее можно было бы оплакать и забыть. Отгоревать несколько лет, утешиться. Как все. Но невозможно забыть того, кого никогда не было. Это очень, очень гнусная ловушка. И теперь с тобой всегда будет так. Если мы не договоримся.

– Так договаривайся, – попросил Тир.

– Что нужно для дела? Нужно, чтобы твоя жена забеременела. Тогда она появится.

Тир нахмурился.

– Но она же и так беременная…

– Тир, ты фофсем дурак? – вмешалась Кровопийца. – Как она мофет быть беременной, когда ее не фуфефтфует?

Тир только сильнее вдавил ладони в грудь, ответил бесцветным голосом.

– Хорошо, пусть забеременеет.

– Ну вот, вопрос решен. Только у меня еще одна просьба. Лично для себя. Вы согласны? Кристина, ты уже почти есть, ты тоже можешь отвечать.

Тир услышал ее молочный голос:

– Чего ты хочешь, малышка?

– Ты родишь меня?

Я понял, что соглашаться никак нельзя. Это будет такое предательство по отношению к Тиру, что и слов таких нет.

– Нет-нет-нет, – замотал я головой. – Ни за что. Нет.

– Да-да-да! – пропела Рыжая. – Нечего нести отсебятину. Тир сказал бы «да» – вот и ты говори. Что я, за тебя отдуваться должна? Ты представитель, ты и представляй.

Я представил. И увидел, что правда, Тир сказал бы «да». Но я еще попытался выторговать для него скидку.

– Ну чего ты так уперлась? – сказал я самым мягким голосом, как с капризным ребенком.

Рыжая подбежала ко мне, топая крошечными ножками, взмахнула кулачками размером с вишневую косточку – и как заорет:

– Потому что я хочу нормальную голову, блин!

После этого всё стало проще. Тир сидел на матах, обнимая Кристину, та держала на руках рыжеволосую большеголовую куклу, пальцами расчесывала и распутывала ее канеколоновые локоны.

– Вообще-то нам сказали, у нас будет мальчик, – почти с грустью заметила она.

– Мальчик? – Рыжая скривилась. – Вот это я попала… Черт, черт, черт. Ладно, переживу, это ненадолго.

Тир нервно откашлялся.

– Значит, ты теперь будешь вместо моего сына?

– Ты еще не понял, боец, – все еще кривясь, ответила Рыжая. – Я и есть твой сын. Это я с самого начала. Другого никогда не было. Как бы тебе попроще объяснить? Пока мы с тобой сейчас не договорились, Кристина не забеременела полгода назад. Почему получился мальчишка, этого я не знаю. Но это точно я. Теперь идите домой и сделайте меня, как будто это происходит полгода назад. Ну что, справитесь?

Рыжая смотрела на меня с большим сомнением, и я попытался сказать, что это получается перебор, я не хочу – но Тир потянулся губами к затылку Кристины, к невесомым почти бесцветным завиткам под высоко уложенным узлом светлых волос, и я понял, что моему счастью просто нет ни времени, ни места в этом мире, где у Тира есть, на самом деле есть жена. Они обнялись и пошли наружу. Не знаю, как это выглядело со стороны, кому что мерещилось и мстилось, но нас никто не остановил.

Один-единственный тоненький луч прорвался сквозь щель в жалюзи и ужалил меня. Я прикрыл глаза ладонью, очень осторожно подвинул голову, чтобы не разбудить ту, что спала на моем плече. Засыпала она еще Кристиной, и мне не стоило вспоминать ее последние сонные поцелуи, которые, собственно, предназначались не мне. Но я помнил, какой податливой и мягкой она была, и я был уверен, что это не Ягу и даже не похоже на нее. Черт, получается, я всё равно что переспал с женой своего друга, и я ее помню. Я изменил любимой женщине практически у нее на глазах, и она это тоже, наверное, вспомнит. Мне остро захотелось исчезнуть из этого мира насовсем. Это было бы симметрично. Я, кажется, потерял вообще всё на свете – было бы неплохо, если бы и мир потерял меня.

Та, что спала на моем плече, шевельнулась, откашлялась и заговорила. Голос ее был низким, хриплым – совершенно точно рядом со мной проснулась Ягу.

– Это мы у Тира, да? Ну, понятно. Интересно, а Тир с Кристиной где сейчас? Тебе не кажется, что нам нужно поскорее освободить территорию? Вызови такси.

– Я не знаю адрес.

Ягу фыркнула.

– Всё? Чары рассеялись? Я тоже не знаю. Хотя… Эй, новичок, если я хоть что-то понимаю, где бы мы ни заснули ночью, сейчас мы должны быть по тому адресу, который проверяли вчера. Ну что, вспомнишь?

– Я и не забывал, – буркнул я и потянулся за телефоном.

Ягу спрыгнула с кровати, развела планки жалюзи и выглянула в окно. Я увидел, как блики и тени вылепливают ее тело – длинное, крепкое тело хищного зверя, почувствовал, как возвращается огонь, не заемный, мой собственный яростный пал. Ягу вертела головой, высматривая что-то за окном, блики и тени ползли по ее эбеновой коже, я не мог отвести глаз… В этом не было ничего нового, и обычно я с этим справлялся. Нас и этому учат. Хотя одно дело видеть ее в душевой, другое – только что из постели, где она была со мной… в каком-то смысле. И всё-таки в данный момент сложнее было справиться с отчаянием, вырвавшимся и схватившим за горло.

– Смотри-ка, – протянула Ягу, – ночью и в самом деле доставили жимолость. Ничего себе куст, весь в цвету. А Тир у нас романтик…

Она внимательно посмотрела на меня, оценила сложную игру мимических мышц. Я чувствовал себя хуже чем голым.

– И не он один. Ты бы не торопился отчаиваться. Мало ли что случилось этой ночью. Это было не с нами. Это были не мы. Ты что-нибудь помнишь?

Я не хотел врать, просто пожал плечами.

– Мда. Я, кажется, знаю, что нужно сделать, чтобы ты забыл Кристину. Только не здесь. Пригласишь меня к себе? И вызови такси, ладно? Я в душ, буквально на минуту. Интересно, вспомню, где у них тут полотенца? И знаешь… Мы еще легко отделались. Не хочу даже думать, как Док будет выкручиваться, когда за вознаграждением придут слоны.

Флоксы

Для Енца всё началось с любви. Ну, то есть, как сказать – любовью такое обычно не называют. Умный мальчик из глубинки получил престижную стипендию, приехал учиться в большой город, обнаружил, что здесь всё не так, как там, быстро освоился, можно сказать, совершенно переменился, но в глубине его сердца остался нетронутый корешок привязанности и верности.

Уже совсем взрослый и красивый, городской насквозь, на вечеринке у друзей мальчик познакомился с девочкой. Она тоже была студентка, только из медицинского и на пару лет старше. Пила разведенный спирт, курила крепчайший табак в самокрутках, неплохо пела, жила, ни на кого не оглядываясь. Они недолго встречались, она вскоре уехала в другой город интерном в госпиталь, и никакого продолжения не было. Но за те несколько месяцев, что они спали вместе, она успела сделать кое-что. На самом деле – мелочь, но необратимую.

Как-то раз в конце зимы они лежали в постели, уже после всего, и говорили о детстве, у кого что было. У Енца – его звали Тимом тогда – в детстве был огромный самокат на резиновом ходу, тяжелый, большой, как велосипед, с гнутым никелированным рулем, разгонявшийся до немыслимой скорости и тяжело тормозивший. Еще у него был чердак, заставленный ящиками и коробками со всякой всячиной. Мать запрещала потрошить их, но Тим, конечно, потрошил. Сквозь урчание голубей он чутко прислушивался, не заскрипит ли лестница – и если что, убегал на крышу через маленькое полукруглое окно, пробирался по красной, наполовину зеленой от мха черепице до угла и по приставной лестнице, вертикальные жерди которой давно вросли в землю и только что не выпускали почки по весне, скатывался под старые яблони. Там можно было схватить самокат и умчаться по мощеной брусчаткой улочке к ребятам на реку, или можно было нырнуть в тень запущенного сада. Мать его работала на почте, по вечерам брала на дом штопку и другую починку белья для соседей, чтобы сводить концы с концами. В саду росли только травы вроде мяты и розмарина, душицы, чабреца, тимьяна, шалфея… Тим выучил их все, потому что мать часто просила его принести стебелек того, пару листиков сего, веточку еще чего-нибудь. Там было несколько грядок с травами рядом с домом, за ними стояли старые, корявые яблони, приносившие яблоки размером с два маминых кулака, густо-желтые снаружи и снежно-белые внутри, ароматные и сладкие, как мед. Больше нигде Енц таких не встречал. Между яблонями росли флоксы – неприхотливые и незамысловатые, даже простенькие, розовые и бледно-лиловые, самые обыкновенные, их сладковатый запах был почти неуловим, но пропитывал сад насквозь.

Енц увлекся, рассказывая об этом, почти погрузился в зеленые тени и прохладу, почти увидел мать, высунувшуюся из окна на крыше и призывающую негодника на справедливую расправу. Сейчас он видел, что грозный взгляд и голос притворны, и сквозь них сияет любовь. Он пытался сложить слова так, чтобы передать одновременно и эту показную суровость, и этот свет. Он говорил о том, как выглядывал из-за цветущих кустов, стараясь не качнуть сиреневые и розовые шапки.

– Брр, – воскликнула девочка. – Ненавижу флоксы. Они пахнут мертвецами. Точь-в-точь, как в покойницкой.

Ну, понятное дело, девочка уехала, так что они в любом случае бы расстались. Но корешок в сердце Тима был глубоко ранен, и из этой раны не могло не прорасти что-нибудь эдакое.

Прошло несколько лет, Тим закончил учебу и затем внезапно свернул с прямой инженерной дороги, нанялся на секретную службу, стал учиться заново и теперь уже всему на свете. Мать умерла, когда он был где-то далеко, он это пережил. Дом остался ему и долго пустовал, сад зарастал, яблони хирели.

Но однажды в апреле Енц приехал домой. Не сказать, чтобы что-то особенное случилось перед этим, то ли очередные потери в команде, то ли еще что, он ведь о себе не только никому не рассказывает, он и сам не помнит ничего конкретного, когда в отпуске. Кажется, в тот раз они вернулись из Климпо. Или не в тот? Кто его знает, этот секретный секрет.

В общем, он как-то смутно провел ту зиму лет девять назад, плохо спал, ну, то есть, если не предпринимал специальных усилий. И тут сами собой вспомнились девочкины покойницкие флоксы и стали крутиться в голове раздражающе неотвязно. Так что с большой натяжкой можно сказать, что флоксы для Енца начались с любви. Если бы та девочка не сказала про их запах, он бы о них и не вспомнил в таком ключе. И поскольку в этом мире всё замыкается само на себя, любовь для Енца тоже началась с флоксов. Просто он понял, что совсем ничего не знает о цветах, за которые так сильно обиделся, и, оказывается, эта обида до сих пор не прошла. Ну, с этого и завертелось.

Енц полез в интернет и первым делом узнал, что название цветку дано не просто так, а со смыслом. Название дал сам первый систематизатор всего живого, Карл Линней, и означает оно ни много ни мало «пылающий», ибо φλόξ в переводе с греческого означает «пламя».

Одних названий оттенков ему пришлось выучить несколько десятков. Розовый такой и розовый сякой, розовый, как лосось и как коралл, сиренево-розовый, голубовато-лиловый, лавандово-голубой. Он много узнал про глазки и полоски, про нежный румянец и меняющиеся в зависимости от времени суток оттенки, узнал, что пестрыми бывают не только цветки, но и листья, что различаются шарообразные и пирамидальные соцветия, что кусты могут тянуться вверх или ползти по земле, что лепестки не обязательно должны быть округлыми, и что бывают флоксы, похожие на рожки мороженого с закрученной пимпочкой и на лучистые звезды. В общем, Енц открыл новый континент, выучил новый язык и отчасти даже начал новую жизнь.

К концу апреля он был всесторонне подкован теоретически, в делах случилось затишье, начальство не возражало, так что Енц погрузил в тентованый кузов свежеприобретенного крохотного грузовичка пару десятков кустов сортовых флоксов – для начала, – и отбыл в отпуск на родину.

Перед последним перегоном он переночевал в маленькой гостинице, встал рано и домой приехал еще до полудня. Дом в этот раз показался совсем маленьким и беззащитным – даже в большей степени, чем когда Енц впервые приехал сюда после смерти матери. Сад тосковал, зарастая дикой травой. Енц взял ключи у соседки, вежливо отделался от расспросов и предложений помощи, загнал машину во двор, под деревья, и отправился обживаться. Флоксы сажают вечером, и Енц хотел до того обустроиться в доме, подключить и отладить все коммуникации, вытряхнуть пыль и привести в пригодное для жизни состояние хотя бы кухню и одну спальню. Посторонних в доме он видеть не желал. Может быть, потом, когда-нибудь, он пригласит ту же соседку поддерживать порядок, такие подработки по-прежнему в цене в этом забытом краю, но сейчас он хотел побыть один. Ни физической работы, ни примитивной техники он не боялся, сказывалось и первое образование, и дальнейший опыт. После обеда он выполол разросшиеся лопухи и прочую траву под яблонями, заодно присмотрелся, каким уже пришел конец, а какие еще стоит попытаться спасти, вскопал землю в заранее намеченных местах и отправился пить чай.

Он обнаружил, что впервые за несколько месяцев движение и нагрузки приносят успокоение. Сколько ни выкладывался он в зале и на полосе, это не давало облегчения, а здесь как будто всё по-другому, как будто сам характер и смысл движений был другим, не возвращал снова и снова к мыслям о погибших в Климпо – ведь они вернулись из Климпо в тот раз? Здесь и сейчас ему было так хорошо, как он уже забыл, что оно так бывает. И он сидел и сидел перед дверью в сад, снова и снова подливая чай из маминого веджвудского чайника, драгоценного, единственной роскоши, сохранившейся от лучших времен, когда еще был жив отец. Ему показалось, что и время вокруг застыло, и тени неподвижно покоятся на земле, и ветер остановился вместе с птицами и пчелами в густой солнечной тишине.

Страна мертвых, приют вечного покоя и бесконечной неизменности. Когда-то все были живы, а теперь – не все.

Ну всё, пора, решил Енц, и понял, что тени заметно удлинились. Допиваю чай – и сажать. Мирный труд успокаивает, надо же. Тоже мне открытие, а? Встал, потянулся, размялся. Всё-всё-всё, хватит, пошли-пошли, быстрей-быстрей…

Когда стемнело, первый десяток кустов занял позиции вдоль забора – самые высокие, полутораметровые сорта, когда они вытянутся и зацветут, будет так красиво, и надо еще привезти, или уж заказать доставку? – Енц обнаружил, что он в саду не один. Это было неприятным сюрпризом, даже не столько само вторжение, сколько то, что Енц его пропустил. Особенно неприятно, что он был абсолютно уверен, что здесь никого нет, а потом, без всякого перехода, уже кто-то стоял у него за спиной, всего в нескольких шагах от него, дышал, не скрываясь. Вот тебе и мирный труд…

Лопата сама перетекла по ладони в удобное положение, пока он выпрямлялся и разворачивался лицом к незваному гостю. Гостье, если это имеет значение. Она была высокая, одета в черное слегка помятое платье, сливавшееся в густых сумерках в расплывчатое продолговатое пятно, на голове, поверх капюшона, венок из искусственных темно-малиновых роз. Тени лежали на ее лице, подчеркивая рельеф черепа, из-за этого Енц не мог понять, красивы или отталкивающи ее черты.

– Привет, – сказала она. – А я думала, ты никогда уже сюда не приедешь.

– Мы знакомы? – удивился Енц.

– Конечно! Мы часто играли вместе, не помнишь?

Енц не помнил, чтобы он вообще когда-нибудь водился с девчонками, но она была убедительна и рассказала такие подробности, что он не мог не согласиться: да, это было именно так. И с моста прыгали, и на спор переплывали реку между омутами, гоняли со спуска на том самом самокате на резиновом ходу – а он цел еще? – и спускались в заброшенную шахту, и бегали по оползающей черепице, спасаясь с чердака от матери… Чем больше он смотрел на нее, тем сильнее ему казалось, что он действительно откуда-то знает ее лицо, да и голос ее знаком, и вся манера говорить – спокойная, холодноватая, ритмичная. Она знала все его привычки, манеру, тайные слабости и приметы, она звала его по имени: Тим. И она принесла большой фонарь и помогла ему посадить оставшиеся кусты, потому что уже совсем стемнело, а флоксы сажают по вечерам – не оставлять же еще на сутки?

– Ну вот и всё, – сказал, наконец, Енц и вопросительно посмотрел на нее. Она приблизилась, улыбаясь. Он снова поймал мысль о сходстве ее лица с черепом, видимо, так падал свет от фонаря. А ведь она, пожалуй, все-таки была красива. Теперь он разглядел, что не было никакого капюшона, только густые длинные волосы в темноте сливались с черным платьем, и розы, кажется, тоже были натуральные. Было слишком темно и слишком спокойно, чтобы приглядываться. Енц обнял ее – она не отстранилась. Она была не против остаться и вымыть руки, испачканные землей, выпить чашечку чая и даже чего-нибудь покрепче, лечь с ним в постель, чтобы согреть его в пустом и темном доме.

– Когда мы виделись в прошлый раз, всё это уже было, – сказала она. – Не вижу, почему бы не продолжить.

Он проснулся в одну из ночей, которые проводил с ней, и смотрел, как она сидит перед зеркалом в колеблющемся свете огарка – она ничего не имела против электричества, но сама не включала его никогда, а потом и Енц перестал. Она погружала пальцы в жестяную коробку и подносила их к лицу. Амплитуда и ритм ее движений на мгновение сбили Енца с толку, ему показалось, что она наносит камуфляжную краску, как перед вылазкой. Но пальцы ее были испачканы в белилах, в кармине. Розы пылали на ее голове, но тонкий, всепроникающий запах флоксов из сада был сильнее. Она обернулась, услышав изменившееся дыхание мужчины. Тогда Енц понял, что ему действительно знакомо это набеленное лицо, разрисованное узорами, подчеркивающими рельеф костей, этот перечеркнутый черными штрихами, как будто зашитый, рот, красные лепестки вокруг глаз, завитки на лбу и на подбородке.

– Боишься? – спросила она, не разжимая простроченных губ.

Енц не знал, как ей ответить. Он действительно боялся, но это была не вся правда. Он боялся до смерти, но до смерти же и хотел ее. Его тянуло к ней, как гвоздь притягивает магнитом, непреодолимой силой, по закону природы. Это притяжение было между ними всегда, с самого рождения, если не раньше. Флоксы пахли ею, теплым пламенем вечности, и он с детства пропитался их запахом, она была ему родной, и еще он вспомнил, когда видел ее в прошлый раз, конечно, как он мог потерять это драгоценное мгновение? Она лежала с ним рядом и обнимала его, она поцеловала его, когда было уже слышно приближающийся вертолет, она ни на кого не оглянулась, она просто отдалась ему прямо на красноватой сухой земле, она принадлежала ему, тогда, в Климпо.

Жертвоприношение

Психолог помог. Этого Док отрицать не стал бы. До бесед с ним Док и чувствовал-то себя едва-едва. Буквально – мономолекулярной пленкой, натянутой на стотонный монолит. По пленке иногда проскальзывали слабенькие разряды. Под пленкой на всю глубину – неподвижный холод. Таким он вернулся из Климпо. После третьей беседы с психологом что-то разошлось внутри монолита, какие-то молекулы пришли в движение. Док догадался, что это мысли. Кроме мыслей ничего не было, но это и к лучшему, так казалось Доку. Это потом он понял, что панически боялся возвращения чувств. Бесчувственным ему было лучше. Так казалось. Возможно, так и было. Может быть, он просто взорвался бы в одно мгновение, почувствовав все сразу.

Но это был бы еще не худший вариант.

А вот если бы началась обычная жизнь – со всеми мыслями и чувствами, но без

Тогда да. Худший.

Так что Док не стал дожидаться, пока что-нибудь почувствует. Симулировал приступ колик, загремел в больницу, вскоре вышел оттуда – сколько-то отсрочки у него вышло, чтобы к психологу сразу не идти. Наверное, он действительно был не в себе тогда, после возвращения из Климпо. Изначально у него не было никакого плана, он двинулся наугад, как в ледоход по льдинам до другого берега. Вот с этой на ту перепрыгнуть – уже хорошо, а про десятую и задумываться нечего. Допрыгаешь до нее – узнаешь, что дальше. Так и он – не думал, для чего ему эта отсрочка, просто выкрутил ее из обстоятельств и помчался вперед, наперерез судьбе. Решил, что надо сменить обстановку, даже из города уехать, чтобы по утрам не включался навигатор, не тянуло на базу. Позвонил сестре: не приютишь на пару дней? – А та: я уезжаю. – Ну, мне и без тебя хорошо.

– Ах, так! Вот как ты к родной сестре относишься… Ну, ладно. Тогда приезжай на неделю, присмотришь за кошками. Вернусь – отпущу тебя.

– А что Сайс?

– А он уехал, не знаю, когда вернется. Может, ты знаешь?

– Нет, я не знаю.

– Ну, если тебе надо просто дома пожить, то ты давай, приезжай. Ключи есть? Я тогда няню отменю, но ты уж не бросай их тут.

– Ну, ладно, неделю поживу.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Так он оказался в родительском доме. Здесь, как всегда, было хорошо и спокойно, одно было неудобство: Док по-прежнему не мог дышать. Это было странно, раздражающе неудобно. Он делал вдохи и выдохи совершенно свободно. Никаких зажимов, никакого паралича. Ребра раздвигались и сдвигались, легкие внутри растягивались и сжимались легко и ровно, сильно и мягко. Только воздух был как будто пустой. Совсем без кислорода. От этого казалось, что вот-вот упадешь. Но Док не падал и ничего плохого с ним не происходило, из чего он сделал вывод, что это отсутствие кислорода – иллюзия. Голова кружиться не перестала, но он уже не обращал на это внимания, поскольку никакой опасности на самом деле не было.

Он был в доме один, только с кошками и со своими мыслями. Но мысли были быстрые и Док очень быстро все придумал. В первый же вечер, во время вечернего кормления, он увидел, как кошки его сестры рядком стоят над мисками. Четыре кошачьи спинки – параллельно, четыре вытянутых хвоста. Неизвестно почему ему на ум пришел «кошачий клавесин» – изуверское развлечение средневековых святош. Четырнадцать ящиков с кошками, четырнадцать хвостов, закрепленных под клавиатурой, нажимаешь на клавишу – игла впивается кошке в хвост, кошка кричит. Вот уроды, вяло подумал Док. Хотя, конечно, им кошка – сатанинское отродье, грех ее не замучить. А потом и сжечь. Почему сразу после этого он вспомнил жуткое описание из майринкова романа? Пятьдесят медленно сожженных заживо кошек – жестокий магический обряд, обращение к самой темной силе. Это тайгерм. А сколько вообще существует этих обрядов, в которых главное – не смерть жертвы, а длительные мучения. Из них делают силу, на них строят мост в преисподнюю – или в параллельную реальность – или в царство мертвых – или в обитель жестоких духов, самых могущественных, самых падких до такого лакомства, безотказных ради него.

Ты, Док, зря в детстве так много фэнтези читал, сказал себе Док.

Но мысли были быстрее. Он всё придумал раньше, чем успел договорить эту фразу, и в тот же миг он обнаружил, что в воздух вернули кислород. Что он может дышать. Впервые с той секунды, как

Он ни разу не то что не сказал этого вслух – даже не додумал до конца. Он доложил о том, что в группе минус один. Он составил отчет по форме. Это всё было бессмысленно и не имело настоящей силы. Самых главных слов он не мог сказать даже внутри себя. Сколько ни старался психолог, почему-то решивший, что Доку поможет дышать произнесение вслух этих слов.

А теперь можно было и не пытаться. Потому что теперь это уже не имело значения. Док уже все придумал. Тайгерм. Тай-герм. Вдох и выдох. Вдох и выдох. Кислород.

До возвращения сестры оставалась еще неделя. Достаточно времени, чтобы все выяснить и спланировать обе фазы несложной операции. Сайс мог бы помешать, если бы приехал раньше Фриды, но Сайс не приехал. Он бы, конечно, заметил, что Док не в себе. А так никто не помешал ему уйти с головой в изучение подробностей ритуалов, имен демонов, всего этого. Ему нужно было знать, кому посвятить жертву. Он долго выбирал, перечитал несчетно текстов в интернете: религиозные трактаты, мистику, фантастику, все подряд. Не нашел там ни одного демона, с которым имело бы смысл связываться. Тогда он решил, что обратится к тому, кто на самом деле может и действительно сделает желаемое жертвователем. Оставалась вторая фаза. Но это вообще была не проблема. Найти тех, кто позарился бы на голову Дока – на ту информацию, которая в явном и неявном виде хранится в его голове, – не составляло труда. Надо было всего лишь сдать эту голову самым эмоционально устойчивым живодерам, чтобы обеспечить максимальную продолжительность процесса.

За информацию Док был спокоен. Точно так же, как встроенный навигатор, работали и программы защиты. Док мог запустить их сам, а остановить – только те, у кого были «ключи». При включенной защите Дока можно было хоть вывернуть наизнанку – он всё равно ничего не помнил. Нужны были пароли доступа, кодовые слова, чтобы открыть тайные хранилища у него в голове. Док не знал эти слова, забывал их каждый раз, как слышал. Он вполне доверял своим и полагался на все эти хитрости и штуки. Так что ему оставалось только найти особенно упорных и методичных палачей, чтобы не сорвались раньше времени. Док знал таких. Именно с ними пришлось разбираться в Климпо. Доку понравилась эта симметрия. Должно сработать, поверил он, должно.

Пару месяцев спустя он уже не помнил, где он, зачем, кто он такой. В мире больше не было времени, не осталось никаких координат. Память о том, что они когда-то были, тоже почти стерлась. Мир состоял из страха и боли, слабости и тошноты. Резкие назойливые звуки и хаотические вспышки света вызывали судороги не хуже электрических ударов. Он обнаруживал себя то жалким смердящим хилым стариком в луже собственных нечистот, то беззащитным младенцем в холодном лабораторном свете, со всех сторон в него впивались иглы, по трубочкам текла отрава, растворявшая его разум. Едва слышные голоса шептали внутри его головы, и он верил им бесконечно, он готов был сделать для них все, разгадать любую загадку, раскрыть любой секрет, вот только он не мог понять, чего же они хотят. Он мучился от собственной недогадливости, смотрел заискивающе, просил разъяснить вопрос. Ничего не помогало.

Изредка в тумане проплывала тонкая золотая нить, медленная молния, на бесконечное мгновение озарявшая всё вокруг. «Я сам этого хочу. Это делаю я сам». И снова клубилась отрава, гремела боль, вонзались острия звуков, змеилось электричество. Он не помнил, зачем ему надо, чтобы эти люди делали с ним такое. Они говорили, что он в их руках, в их власти, что они сделают с ним все что захотят. Но он верил себе, не им. «Это делаю я».

Но однажды, охваченный сиянием золотой молнии, он понял, что пока он держится за это – настоящая, предельная мука не может наступить, а значит, ему нечего предложить в обмен на невозможное чудо. Какое? Он не помнил и не понимал. Но сделать это было важнее, чем вспомнить или понять, это он знал точно. И он сделал это: отказался от своей воли в этом деле. Так он стал жертвой.

Первая пришла к нему во тьме. Он не знал, день сейчас или ночь, это не имело никакого значения в его мире. Свет и темнота сменяли друг друга независимо от времени, повинуясь только прихоти или расчету его мучителей. Он давно не помнил, как всё началось, знал только, что он все это заслужил. Он верил, что его простят и перестанут истязать, если он сумеет понять, о чем его спрашивают, и сложит из осколков своей ненадежной памяти какое-то важное слово. Он старался изо всех сил – получалось все хуже.

Она пришла, встала над ним, качая головой неодобрительно.

– Фколько крови зря пропадает!

Галлюцинации, подумал пленник, опять. Мешают вспоминать, отвлекают. Ключ, мне нужен ключ…

Он закрыл глаза. Ничего не изменилось, внутри было так же темно, как снаружи, и крошечная девочка качала головой, посасывая нижнюю губу.

– Не жадничай, – сказала она. – Вон сколько уже вытекло. Дай мне.

По приобретенной здесь привычке подчиняться беспрекословно, он развернул руку венами кверху. Малышка даже не сразу поверила. С тихим писком метнулась к запястью, нетерпеливо вонзила клычки, глотнула раз, другой. Пленник даже не поморщился. Зато упырица отпрянула с перекошенным личиком. Ее согнуло пополам и целый фонтан темной жидкости вырвался из ее нутра. Проблевавшись и отдышавшись, она вытерла рот руками и посмотрела на пленника со смесью ужаса и уважения.

– Фот это гадость! Как ты еще живой?

– Они обещали, что я не умру, – сказал пленник.

– Фообще?! – изумилась упырица.

– Пока не вспомню.

– Ааа, – протянула она. – Ну да, бывает, забудешь умереть – и всё не умираешь, не умираешь… пока не вспомнишь.

– Я не забыл… Но они не разрешают.

Упырица фыркнула:

– Ты что, маленький, чтобы спрашивать разрешения умереть?

Пленник посмотрел на нее и ничего не ответил, как будто то, что она сказала, было слишком сложным для его понимания. Упырица снова покачала головой и еще рукой махнула:

– Кровь у тебя гадкая. А сам ты хороший. Но дурак. Я еще приду. Не умирай тут без меня.

– Я не умру, пока не вспомню.

– Вот и не вспоминай.

Сколько-то раз наступал свет, и снова приходила тьма – упырица не возвращалась, и пленник забыл о ней. Но она всё же пришла, теперь уже вдвоем с подружкой, такой же неестественно маленькой, с разрисованным лицом.

– Фмотри, кого я тебе привела! – радостно объявила первая.

– Кого привела, – молча повторил пленник.

– Ничего фебе, – первая дернула за руку вторую. – Говорить не может, фмерть не узнает, фовсем изнемог. Давай фпасай его!

Та, кого она назвала смертью, подошла поближе к лежащему на полу пленнику. Он закрыл глаза: так лучше видно. Лицо новой гостьи было разрисовано вроде мексиканской маски-калаверы, как будто она и впрямь изображала смерть.

– И зачем мне его спасать? – флегматично спросила разрисованная.

– Ну ты еще будефь тупить! Мало того, что он вляпался, как дурак. Того и гляди – умрет куда-нибудь не туда. А надо, чтобы умер куда надо.

– А кому это надо? – полюбопытствовала разрисованная.

– Нам! Нам это надо! А то так и останемся вдвоем, да еще и в прошлый раз нас никто не спасет.

– Это важно, – согласилась калавера. – Эй, ты. Хочешь умереть прямо сейчас?

Она наступила крошечной ножкой в черном ботинке на прокушенное упырицей запястье.

Оглушительная тяжесть, мерцающий ужас.

– Нет, нет, – забился пленник. – Мне нельзя!

И заплакал, когда калавера отступила.

– Э-гей, ты фто? – забеспокоилась упырица.

– А я тебе что говорила? – пожала плечами калавера. – Он упертый.

– И это всё, на что мы еще можем надеяться, – отрезала рыжая, выступая из темноты.

– Фефтра!

Упырица кинулась обниматься с ней, калавера почти незаметно улыбнулась и кивнула.

– Эй, Док, ты что, не узнаешь нас?

– Док? Вас? – пленник бессильно наморщил лоб. – Я вас не знаю. А кто такой Док?

– На колу мочало – начинай ф начала! – зашипела упырица.

– И начнем, – сурово сказала рыжая. – Мне тут болтаться некогда, у меня там тридцать девятая неделя заканчивается, знаешь, какие психологические травмы будут у ребенка, если я долго здесь промаринуюсь?

И повернулась к пленнику.

– Ты – Док. Вспоминай давай.

Пленник сжался, дрожа и всхлипывая, замотал головой.

– Я не могу, я стараюсь, я не могу… Простите меня…

Рыжая пару раз моргнула от изумления, ее глаза из оранжевых стали зелеными, потом сиреневыми.

– Что с тобой, Док? – потерянно прошептала она.

– Я не знаю, кто такой Док… Я всё расскажу, что вы хотите знать?

– Что с тобой случилось?

– Что? Как вы сказали?

Рыжая шаг за шагом отступала от него в ужасе.

– Это ты еффе не пробовала его кровь! – мрачно заметила упырица.

– Мы пропали, – подвела итог калавера.

– Ну, это мы еще посмотрим.

Рыжая сглотнула, встряхнулась, опустилась на колени рядом с пленником и обняла его, осторожно, мягко, как живая. Она гладила его по голове, целовала заросшее, грязное лицо, плакала над ним, дышала вместе с ним.

– Бедный, бедный Док… Бедный маленький Док, заблудившийся малыш. Больно. Страшно. Как же ты попал сюда, мальчик? Что тебя сюда привело опять?

– Опять? – слабо удивился пленник.

– Слушай, я расскажу тебе сказку. Жила-была девочка, и девочка хотела лучшего мальчика в мире, принца в красном кафтане, самого красивого и отважного. И все взрослые, что у нее были, всегда говорили ей: не мечтай об этом, принцев не бывает, а если и бывают – всё равно достанутся не тебе. И она поверила своим взрослым. Думаешь, девочка была глупая? Нет, она была всего лишь маленькая и нетерпеливая. Она поверила взрослым, вместо того чтобы подождать, подрасти и проверить самой. Девочки почти всегда так делают. Но эта девочка была еще и упряма, как… Она была упряма, как ты, Док. И она не могла смириться с тем, что ее прекрасный принц – всего лишь выдумка. Она потребовала себе такого. Но никто ей не дал такого принца. Она ведь была еще маленькая, и ее принц был еще маленький, а маленьким принцам же надо учиться, воспитывать в себе лучшие качества и правильные привычки. А не шляться по пустыням и пшеничным полям… И по бушу, где водятся плохие люди и дикие слоны, но это я так, к слову, не обращай внимания. Я говорю о девочке. Эта девочка много читала, она читала слишком много фэнтези, Док, прямо как ты. И, конечно, она знала, что для того, чтобы требовать невозможное, надо принести жертву. Что-нибудь очень дорогое и важное, драгоценное, любимое – или просто живое. Ей как раз подарили на день рождения пушистого озорного котенка. Девочка сначала хотела принести в жертву его. Но не смогла, пожалела. Тогда она залезла в кукольный шкаф, вынула из него трех самых странных кукол, застелила вышитой салфеткой подоконник, зажгла свечу…

Рыжая понизила голос до самых глубин, а после сделала эффектную паузу.

– И оторвала им головы!

– Фрица френова… – пояснила упырица, и калавера криво улыбнулась в знак согласия.

Рыжая вздохнула, переложила голову пленника поудобнее на своих коленях, и продолжила рассказ.

– Невинное дитя! Она не знала, что договариваться неизвестно с кем – пустое дело. Конечно, всегда найдется голодный демон, который съест жертву и не подавится. Только он ничего, ничегошеньки не даст взамен. Так что девочка, конечно, принца себе нашла, но гораздо позже и сама по себе. А три куклы зазря попали в чертог демона Анонуса, куда попадают все такие жертвы неизвестно кому. И оставались в нем неизвестно сколько, потому что здесь нет времени. Их волосы свалялись, лак на их лицах потрескался, краска осыпалась, одежда истрепалась. Они так и рассыпались бы в прах, не состарившись ни на секундочку. Но у одного Дока… ты вспоминаешь, Док? Еще нет? Ладно, я расскажу еще немного. У одного Дока убили того, кто был ему дороже жизни. И этот Док решил тоже умереть, но не просто так, а принести себя в жертву, чтобы вытребовать у неизвестно кого… Ты уже понял, да? Вытребовать другую жизнь себе и своему возлюбленному. Хорошая идея, но. Сколько же раз повторять, что нефиг приносить жертвы кому попало! Толку от этого ноль, зато невинные слабые маленькие создания снова в этом отвратительном и совершенно безвыходном месте, ну сколько же можно-то, а? Я так надеялась, что теперь уж всё закончилось, вот рожусь на свет, хоть и мальчиком, а с нормальной головой… Так нет же! Калавера вот тоже… жениха себе нашла, какого-никакого, а всё-таки. И что теперь? Всё насмарку. Что ж за такое дело несусветное. Голову вытащишь – хвост увязнет. Вернули Тиру жену – и все посыпалось… Теперь мы опять здесь, да еще и Док совсем никакой.

– Я ничего не понял, – сказал пленник. – Кто такой Док? Причем здесь я?

Рыжая бессильно уронила руки и взвыла, как волчица.

– Не паникуй, фефтрица, – сказала девочка-упырь. – Я умею читать разум. От меня ничего не спрячешь. И я пила его кровь. Я уже знаю те слова, которые ему надо сказать, чтобы он все вспомнил.

– А почему я ничего не смогла от него добиться? Мне всегда отвечают! – обиделась рыжая.

– Ты спрашивала его. Когда спрашиваешь, он не может вспомнить. А пока ты рассказывала ему сказку, он пытался ее понять, думал про другое. Вот и всё. Не расстраивайся. Без тебя-то и у меня ничего не получалось.

– Ну ладно, – насупилась рыжая. – Скажи ему эти слова – пусть уже вспомнит, а то у меня там роды начнутся, а я тут.

Упырица опустилась на колени и прижалась лбом к виску пленника, зашептала ему на ухо.

– Ну? – нетерпеливо спросила рыжая.

Но ничего не происходило. Пленник хмурился, морщил лоб – и всё.

Упырица вздохнула и прильнула ближе. Острые клычки царапнули мочку уха. Фр-фр-фр, расслышала рыжая. Пленник никак не реагировал. Рыжая погладила упырицу по плечу, сказала сочувственно:

– Он не узнает слова так, как ты говоришь. Давай я помогу. Упырица, насупившись, прижала рот к ее уху и нашептала заветные слова.

– Ну, вот тебе твои ключи, Док, – нежно сказала рыжая. И тихо, четко произнесла их.

Пленник замер. Он не двигался – но весь переменился в считанные секунды. Видно было, как из безвольной, испуганной маски собирается его собственное лицо, как тело переменяется из безжизненной груды тряпья в измученное, но живое и умелое тело бойца.

– Док, милый…

Калавера подошла ближе, наклонилась над его лицом.

– Теперь узнаешь?

Док смотрел и узнавал ее, узнавал их всех, но они ничего не значили. Всё на свете ничего не значило, на самом деле существовала только ослепительная ясность, выжигающая сердце: очевидность и окончательность потери. Теперь уже ничего нельзя было сделать. Клемс

– Что ж вы, сучки, наделали… Всё теперь зря. Всё зря.

– Тссс, – велела рыжая. – Не ругайся при девочках. Ты такой дурак, что даже говорить с тобой неохота. Ты еще не всё вспомнил, правда? Вспоминай, как ты здесь уже был. Как мы здесь уже были.

И Док вспомнил.

Маленькие, грязные, дрожащие, явно не дети, вообще не люди. Не живые. Но – маленькие и дрожащие. Они сидели на полу, прижавшись друг к дружке, и смотрели перед собой пустыми тусклыми глазами. Док позволил им погреться, и они вползли ему на грудь и сразу уснули, как котята, которых вечно подбирала и выхаживала его сестра Фрида. Он лежал, глядя в темный потолок камеры, и думал о том, что и бред-то у него такой простой и незамысловатый. Ему мерещится, что он дает другим то, в чем так нуждается сам: тепло, отдых, покой. Спаситель – но кто спасет его? Никто. Это хорошо, потому что не спасения он жаждет, а чуда. Возможного, только если ему не удастся спастись.

Кто из них подслушал его мысли? Наверное, упырица, ушастая и клыкастая, толстоногая малютка, тайком и незаметно – как ей казалось, – слизывавшая кровь с его кожи. По крайней мере, она первой проснулась и растолкала остальных, возбужденно шепелявя им в уши, отчего они все стали смотреть на Дока со смесью тоскливого сочувствия и отчаянной надежды.

– Ты можешь забрать нас отсюда? – спросила наконец рыжая.

– Я отсюда никуда не собираюсь.

– Да ладно. А если я скажу, что ты обратился не по адресу, что здесь нет никаких чудес, что всё, что здесь есть, противоположно чуду полностью и абсолютно, и кроме бессмысленной гибели здесь ничего нет и быть не может?

– А ты это скажешь?

– Ха! – нахально воскликнула рыжая. – Я и больше могу сказать. Спорим, я могу сказать то, чего ты не можешь?

– Не надо, – попросил Док.

Но рыжая не была милосердна. Или наоборот, слишком милосердна была – не помиловала.

– Клемс умер, – сказала она.

– Ты помнишь, как это было, Док.

– Помню.

– И ты сказал: зачем ты сказала это. Помнишь?

– Помню.

– И я сказала: если ты тоже сможешь сказать это, ты выйдешь наружу и вынесешь нас. А ты не хотел. И я объясняла тебе, что здесь ты ничего не добьешься, не вернешь вас с Клемсом в другой жизни, не увидишь его никогда, если останешься здесь. А ты не верил. Помнишь, Док?

– Помню.

– Но ты сделал это. Ты помнишь? Помнишь, почему ты это сделал, Док?

Док кивнул с закрытыми глазами.

Они были маленькие и слабые, и Док не смог обречь их на гибель, хотя они и так не были живыми, и всего лишь надо было вынырнуть из пучины бреда, отмахнуться от галлюцинации – они растворились бы без следа. Но это было бы там, снаружи, а здесь, в спутанном пространстве бреда, они были – и как он мог согласиться с их гибелью? Они были грязные, оборванные, со стершейся краской и выщербленными глазами, с колтунами в волосах и с отбитыми носами – куклы. Они спали, прижавшись друг к другу, они перешептывались и вздрагивали, как испуганные дети. Он смотрел на них и качал головой в немом протесте. Он не хотел отказываться от последней надежды, но вот какой была на самом деле ее цена: не его смерть и даже не бесконечность пыток, а всего лишь наблюдать за тихой гибелью трех нелепых старых кукол. Какой уж тайгерм, подумал Док. Я даже этого вынести не могу.

И он прижал их к груди и сказал правду.

Четыре кошки его сестры усердно вылизывают миски, в окнах дома напротив закат застыл золотой слюдой. На столе лежат три куклы. Они благоухают мылом и кондиционером для белья – по наитию Док использовал его для их канеколоновых волос.

Док слышит, как звонит звонок в прихожей, удивляется, идет открывать. За дверью – Фрида. Она выпаливает на одном дыхании:

– Сайс позвонил, представляешь, я уже в аэропорту, а он такой: встречай, еду. Ну, к утру будет, значит. Извини, что так получилось, кто мог знать! Ты можешь остаться, ты нам не помешаешь.

Она вносит в кухню пакеты с продуктами, как попало запихивает их в холодильник, включает духовку, всё это – не останавливаясь ни на миг и не прекращая монолога.

– Ты правда не помешаешь, даже не сомневайся, Сайс будет рад…

И замирает, увидев на столе, на расстеленном полотенце голых мокрых кукол.

– Где ты их нашел? – медленно спрашивает она, щурясь, как будто внезапно стала близорука и не может их разглядеть с трех шагов.

– На чердаке, – спокойно отвечает Док.

– А я думала, что сломала… И выкинула их.

– Я починил, – отвечает Док. – Поправил кое-что. Но кое-что надо еще довести до ума. Я возьму их с собой? Если они тебе не нужны.

– Нет! – вздрагивает Фрида. – То есть, конечно, да – забери. Я уже не играю в куклы.

– А я – да, – говорит Док.

И всё опять начинается с начала или просто продолжается дальше.

Пепел и вода

Потому что пепел – символ смерти и траура, а вода – символ хаоса и гибели. Я подозреваю, что когда-то они означали нечто иное. Но сейчас только так: гибель, смерть, мертвость. Это всё, что я могу вспомнить или прочитать. Ничего другого.

Уже достижение, что я это теперь могу. Стало гораздо легче делать вид, что я живой. Чтобы не привлекать внимания, важно вести себя так же, как местные, слиться с окружающим. Нелегко это сделать, когда вокруг все живые, а ты нет. Живые дышат, трогают всё подряд, оставляют свои следы: частицы кожи, перхоть, волоски, капли слюны, жирные пятна, пот, всё это плотское, ощутимое. Живые изменяют пространство вокруг себя. От них колышется и нагревается воздух, вокруг них преломляется и отражается во все стороны свет, мнутся простыни, пачкается посуда, предметы сдвигаются со своих мест, и живые замечают это, не замечая, что замечают. Но если что-то пойдет не так, как обычно – они обратят внимание, не сомневайтесь. Люди это всегда замечают, даже если не могут понять, что не так. Они тогда просто чувствуют смутное беспокойство, необъяснимую тревогу. И начинают приглядываться, принюхиваться, и рано или поздно тебя раскроют, неаккуратный шпион, и тебе конец.

Поэтому я тщателен.

Сначала мне это совсем не давалось. Я совершал глупые ошибки, которые выдавали меня с головой. Пытался вести себя как люди – но сиденья кресел не продавливались подо мной, мои пальцы проходили сквозь стаканы, как сквозь дым, моя обувь не оставляла следов, когда я входил в помещение с дождя, кстати, прошивавшего меня насквозь.

И было большим облегчением, когда я научился прикасаться к вещам и как-то взаимодействовать с ними. Призраки этого не могут, всем известный факт. Я тоже не могу. Прикасаться к предметам самим по себе, как они есть, для меня недоступно. Но человечество издавна и постоянно создает незримую, неощутимую для живых, нематериальную, но весьма увесистую копию вселенной. Любой сколько-нибудь распространенный и ходовой предмет имеет второй, третий слой: значения. А есть такие предметы, на которых накопилось столько значений, что они стали чуть ли не весомее самих предметов. Эти предметы оказались символами чего-то еще, нематериального: идей, понятий, представлений, событий. И вот их-то я могу… брать, использовать, взаимодействовать с ними. Потому что смыслы нематериальны, ими я могу хоть жонглировать, сноровки хватает. А эти предметы, смыслы которых стали значительнее их самих, предметы-символы, привязаны к своим значениям намертво. Потянешь за смысл – и предмет сдвинется с места.

Зачем мне вообще притворяться живым? Не так просто ответить. Я сам толком не понимаю. Но я стараюсь, как будто это зачем-то нужно, не знаю, мне ли. Как будто на этот раз у меня такое задание. И я помню, как у меня начало получаться.

Я стоял в своей квартире у окна – строго говоря, висел, потому что я не могу опираться на материальные предметы, например, пол, и сила тяготения на меня не действует. Я, скажем так, находился у окна, потому что мне было всё равно, где находиться, а у окна я мог следить за временем суток, чтобы не нарушать принятый на базе режим. Важно было не отвлекаться, чтобы не уплыть сквозь стекло, это привлекло бы ненужное внимание к месту моего обитания. Я находился с внутренней стороны окна и просто так считал проходящие машины, пролетающих птиц, проплывающие облака, самолеты, порывы ветра – всё подряд, лишь бы слева направо, в тот вечер я считал всё, двигающееся слева направо. В другой день – наоборот, а то сверху вниз или снизу вверх, или по диагонали – еще четыре направления, разнообразие увеличивается таким образом, и занятие не сразу надоедает. Я думал о том, как буду считать завтра, представил возможные направления, вспомнил, что где-то видел такую же схему, что бы это могло быть, что-то про ветер… Роза ветров, rosa ventorum, шестнадцать шипов, ни одного лепестка – символ потерянности, поиска пути… Я словно почувствовал, что принадлежу к одному пространству с ней, я тоже… это. Что-то такое, то же самое. Что еще было в этом пространстве?

Я стал осматриваться. Увидел настенные часы и подумал: кажется, часы – символ времени, всего преходящего, бренности человеческой жизни. На столике возле кресла лежала книга, недочитанная мной – между страниц вложен конверт с письмом, на которое я не успел ответить. Может быть, мне было бы не так скучно, если бы я мог читать. Книга определенно является символом чего-нибудь, например, знания. Почему бы нет? Я потянулся за ней, ни на что особо не надеясь. Но книга не пропустила мои пальцы сквозь себя, из-за небрежности жеста я чуть не вывихнул палец об ее неожиданно твердую обложку. В приступе неоправданного оптимизма я плюхнулся в кресло – движением, привычным по прежней жизни. И потерпел неудачу. Со временем привыкаешь ко всему, но зрелище собственных коленей, неуклюже торчащих из сиденья, и локтей вперемешку с подлокотниками, меня обескуражило. Что-то я сделал не так, но что? Ну, конечно. Кресло, кресло… Я вернулся в вертикальное положение, готовый к экспериментам. Мне стало интересно – впервые после Климпо мне вообще стало как-то. Я чувствовал даже что-то вроде азарта. Не так чтобы прямо чувствовал, но как будто внутри меня звучало эхо, доносящееся издалека. Я его слышал очень ясно, почти как собственные эмоции. Они были всё равно какие-то не совсем мои. Но это ничего, зато они были, а до этого не было вообще ничего, и я не знаю слов, чтобы описать, каково оно, когда вообще ничего нет. И вы не знаете. И не надо.

В общем, мне было ясно, что делать с креслом. Я решил, что кресло означает для меня новые возможности. Снова сел – на всякий случай осторожно, так что удержался и только чуть-чуть погрузился в его объемное изображение. Что опять не так?

Довольно быстро, после двух-трех попыток, я догадался: живые могут придумывать собственные смыслы, а я нет. Чтобы манипулировать материальными предметами, мне необходимо прибегать к общепринятым, «накопленным» смыслам. Чем больше их мне известно, тем большим количеством предметов смогу воспользоваться. Что делать, если мне понадобится предмет, символическое значение которого мне неизвестно?

Книга – символ знания, она же и источник, и хранилище его. Библиотека стала моим прибежищем. При первом посещении пришлось подождать, пока кто-нибудь войдет или выйдет, чтобы открылась дверь: я пришел читать, а не устраивать шоу с привидениями. Выходя, я открыл дверь уже самостоятельно, я мог это сделать. Но мне гораздо удобнее было бы иметь нужную информацию под рукой, и я направился в книжный магазин.

Мне было странно, как в начинающейся лихорадке: озноб на поверхности и жар внутри. Глубоко, в самой сердцевине меня мне было абсолютно безразлично всё вокруг, но эхо эмоций звучало на все голоса: любопытством, азартом, восторгом первооткрывателя.

С покупками не возникло никаких проблем: банковская карта – символ денег, деньги – символ всех материальных благ, которые можно за них приобрести. Я сам догадался, и оно совпало, я понял это по результату. Дальше было совсем просто. Я осваивал предмет за предметом, понятие за понятием. Кресло – символ устойчивости и неизменности. Я читал, развалившись в кресле и положив ноги на журнальный столик, символ единения и согласия. Очень мало предметов, которые не являются символами чего-то еще. Акация, аметист, бабочка, башня, весы, вино, груша, дерево, дом, железо и жемчуг, замок (и ключ), зеркало, звезда, крокодил, крыса, курица и кукушка, ибис, изумруд…

Энциклопедии мифов и словари символов, геральдические справочники и сонники вскоре занимали все свободные поверхности в квартире. Годилось всё – любой назначенный живыми смысл. Мир вещей и предметов, материальный мир как будто принимал меня обратно.

Некоторое время эмоции еще вибрировали во мне, но стихли постепенно, как будто я был юлой, которую кто-то сперва усердно раскручивал, а потом отвлекся, отпустил – и она гудит и вращается всё тише, медленнее, пока, потеряв равновесие, не покатится в угол.

Снова только бессмысленность и безразличие.

Я просто не хочу его огорчать. Мне всё равно, но не Доку. Он весь состоит из боли и гнева, и весь мой тогдашний иллюзорный азарт, вся нынешняя поддельная заботливость, заставляющая меня притворяться живым, – происходят из его отчаяния. Мне кажется, он сошел с ума. Мне кажется, я – его бред. Наверное, это он и придумал, как я мог бы прикасаться к предметам, придумал всё остальное, мой способ существования и мои желания, придумал всё для меня. За меня. Я не просил. Мне не надо. Я почти уверен, что это он. Я знаю. Это его упрямство и изобретательность, его азарт, его стиль.

Временами я даже верю, что это и есть жизнь. Забываю, как обстоят дела на самом деле. Невозможно помнить о себе, что ты умер, и одновременно верить, что ты живешь. Поэтому я верю – и забываю, верю – и забываю. Я могу все или почти все, как живые. Я могу есть, пить, курить иногда, накрываться одеялом, и оно не проваливается сквозь меня, могу менять белье, носить одежду соответственно времени года, покупать, давать чаевые, могу водить машину – согласно культурному коду, могу стрелять, прыгать с парашютом, я могу всё, как живой, лишь бы помнить, символом чего является тот или иной предмет.

Я не могу прикоснуться к Доку. Он никак не становится символом. Он абсолютно и оглушительно живой, несгибаемый в своем безумии, напрочь потерявший чувство меры, отчаявшийся, неисцелимо больной, отравленный надеждой, неистребимо живой. Единственный в своем роде. Не поддающийся превращению во что-то большее. Огромный, непостижимый. Примитивней амебы: всего одна возможная реакция на мою смерть, и ничего ты с ним не поделаешь.

А я даже не знаю, любил ли я его, когда был жив. Я ничего такого не чувствую и не помню. Скорее всего, между нами ничего не было, иначе мы не остались бы в одной группе. Выходит, и это он сам себе придумал. Нет, я не обижаюсь на него и не злюсь. Я уже умер, мне всё равно. Пусть фантазирует что хочет, если ему от этого легче. Мне правда всё равно. Благодарности тоже нет и не может быть: мне не хорошо в этом его бреду. Мне уже должно быть никак, вообще никак. А мне обременительно и нудно. Иногда я слышу, как отвечаю ему раздраженно и язвительно. Возможно, во мне говорит его чувство вины. Возможно, это только его фантазии, что мне неприятно здесь оставаться. Возможно, это вообще не я. Призрак, состоящий из его снов и тщетных надежд, неисполнимых желаний и подавляемой вины. Мне не трудно выпить с ним этого темного вина, вино – символ крови, которой во мне не осталось, или, если моя догадка верна, вообще никогда не было – я только его фантазия, воображаемый возлюбленный, инкуб и суккуб его разума. Я буду есть с ним это мясо – символ необузданных инстинктов, физической стороны жизни, богатства и мужественности. Мне это ничего не стоит, ничем не грозит.

Я вижу, как он выставляет на стол слонов – дурацких елочных слонов, как он только не передавил их в карманах, за пазухой… Он говорит что-то неуловимое для меня, как будто слова звучат перпендикулярно слуху, я не понимаю его, почти не слышу его голоса. Вокруг плавится и слоится воздух, стеклянные волны катятся сквозь меня, я плохо различаю стены и посетителей кафе, как будто они остались за прожилковатым матовым стеклом. Я не понимаю, что творится: чтобы это ни было, оно не должно никак действовать на меня. Но, кажется, сейчас что-то произойдет. Док протягивает мне ладонь. Бессмысленный жест. Я устал от всего этого. В конце концов, это его бред, его фантазии. Это он сам заигрался, выбрав в воображаемые возлюбленные мертвеца. Пусть сам разбирается с последствиями, это справедливо. Я покажу ему, как всё на самом деле, пусть почувствует обжигающий холод небытия, когда мои пальца пройдут сквозь его ладонь. Тогда он, наконец, перестанет сочинять мне это нелепое и безвыходное посмертие. И я протягиваю руку навстречу его руке.

На короткий миг наши руки соприкасаются – это действительно происходит, на самом деле, и я слышу ласковое шуршание дождя в весенней листве, вспоминаю, что вода это жизнь, чувствую пепел на губах, узнаю торжествующий клекот фениксов в небе, узнаю обжигающее тепло его ладони. Целый миг я дышу, я живу. Я живу, я люблю, я надеюсь в самом сердце отчаяния – все чувства мои собственные, из меня самого. И это невыносимо больно, это разрывает меня. К счастью, это длится только один миг.

Дальше нет ничего.

Согласование измерений

Сидели, зарыв пальцы в остывающий песок, слушали, как тренькает птичка где-то в осоке на дюнах у них за спиной, смотрели на далекий закат. Тоненькие, блестящие, как перламутр и слюда, волны лениво вползали на гладкий песок, пробегали по косой и откатывались. Вся масса темно-зеленой воды стояла неподвижно, почти не дыша, как в озере. Даже не верилось, что это – море, то самое, о котором на небесах только и разговоров…

Мадлен стянула с головы смешную мохнатую шапочку, уронила руки на колени.

– Красиво.

– Да, – согласился Док.

Три дня назад, или вчера, или послезавтра – кто мог бы теперь сказать? – Док проснулся в обычное время в своей квартире в одном из высотных домов на северо-западной окраине. Будильник не был нужен, в этот день он должен был проснуться в определенное время, и он проснулся. Короткий комплекс для пробуждения, между уборной и душем, кофе, тосты. Ему нравилось выходить из душа, не вытираясь, завтракать перед открытым в небо окном, чувствовать, как легкие прикосновения ветра сушат капли на коже, как лучи греют ступни в солнечном пятне на полу, смотреть на медленное движение облаков, слушать звуки просыпающегося города далеко внизу. Он нарочно рассчитывал время пробуждения так, чтобы всегда оставались эти тихие минуты для себя самого, минуты жизни.

Он встал одновременно со щелкнувшей стрелкой таймера, или на долю секунды раньше, и программа понесла его, как может нести хороший вальс – шаг за шагом, движение за движением, расслабленно и ритмично: одеться, подхватить сумку, проверить ключи от машины и документы, выйти за дверь, повернуть ключ в замке, нажать кнопку лифта.

Он промчался сквозь город еще до утренних пробок, оставил машину на стоянке в паре кварталов от нужного перекрестка и размеренным шагом человека, спешащего по делам, но не опаздывающего, дошел до места. Старый перекресток в центре города, пять расходящихся лучами улиц, пять углов. На одном из них приютилось маленькое кафе, напротив него поднималась башня красного кирпича с круглым черным циферблатом наверху.

Док свернул в противоположную сторону и зашагал по узкому тротуару к небольшому крыльцу. Быстрый взгляд на часы на руке. Минута в минуту, как всегда. Секунда в секунду. Дверь с медной табличкой – архитектурное бюро «Максель и партнеры» – должна была открыться ровно тогда, когда Док пройдет еще два шага по тротуару и поднимется на три ступеньки. Со стороны это должно было выглядеть так, будто Док взялся за ручку, нажал ее и толкнул дверь, так что Док заранее приподнял руку, и протянул ее, и положил на ручку, и потянул ее вниз, а потом подергал, а потом слегка толкнул дверь. Но дверь не открывалась, даже ручка не опускалась вниз.

– Черт, что такое? – с точно отмеренной дозой досады в голосе, с выверенной гримасой. Отступил, огляделся, как человек, перепутавший двери, бывает, что же делать.

– Не здесь?

Прохожих не было видно, если и был наблюдатель на той стороне перекрестка, в маленьком кафе, движения Дока выглядели бы для него вполне естественно. Спустился на тротуар, порылся в карманах – какая-никакая бумажка или карточка всегда найдется. Вроде перечитал адрес, кивнул головой и бодрым шагом направился обратно к перекрестку.

Он вернулся, совершив кое-какие необходимые действия и оставив плащ и сумку в машине, намотав на шею пестрый вязаный шарф, подняв воротник пиджака, натянув перчатки, перечесав челку на другую сторону, гораздо вольнее. Да, еще очки и потертую кожаную папку. И немного ссутулиться – как бы от утреннего холода и вечного богемного недосыпа. Всё, не узнать.

В маленьком кафе на шесть столиков пахло кофе, горячими сливками, ванилью, корицей, мускатным орехом и чем-то еще, определенно знакомым, но неопределимым в общем аккорде. Тихий голос из динамиков читал что-то несусветное: то ли физика, то ли химия, то ли мистический трактат. За столиком у окна справа от входа, над высокой кружкой сидел нахохленный недопроснувшийся очкарик – почти точная копия текущей версии Дока, вернее, слепок с того же прототипа. В глубине целовалась юная парочка, видимо, вместо уроков. Док сел у окна с другой стороны от двери и заказал большую кружку кофе с шариком ванильного мороженого – как у двойника.

Он еще не понимал, что происходит, и тревога его была острой, жгучей, была холодным кипением адреналина. Что-то идет не так, но что? Прежде чем перегнать машину на другую стоянку и переодеться, он проверил два запасных входа. Там было то же самое – не совпал код на двери подъезда, на звонок ответил сонный голос, заверивший, что никакой Маринэ здесь нет и не было никогда. Телефонный звонок по аварийному номеру и вовсе остался без ответа. Случилось что-то с конторой вообще или внезапные перемены коснулись только Дока? Что делать теперь? Пытаться пробраться на базу скрытно или бежать? Наблюдать или готовиться к встрече с «чистильщиком»? И кто его пошлет – чужие или?..

Но было еще что-то, какая-то тоскливая потерянность, которая пряталась (как будто от себя самой) за этой явной и объяснимой тревогой.

Что не так? – пытался понять Док, едва находя почти неуловимые отличия от обыденности, но и они ускользали от сознания, как тени теней, оттенки оттенков. Всё совпадало – и всё было не так. Утренний воздух чуть холоднее, чем он ожидал, но погода меняется день ото дня. Город чуть тише – но не намного. Улицы чуть более пустынные, чем обычно, но в пределах статистической погрешности. Что еще? Было что-то еще?

Сверху донесся тихий, различимый скорее кожей, чем на слух, скрип, и двойной щелчок, и гулкий удар. Второй, третий… Док поднял взгляд. Часы на башне показывали ровное время – то самое, когда он должен бы подходить к крыльцу архитектурного бюро.

Дальше было очень быстро снаружи и очень много внутри. Просто одновременно Док принимал решения, и двигался, и одновременно же в нем сшибались, как встречные волны, испуг и облегчение. Он не понимал, как могло случиться, что его часы ушли так далеко вперед, он был в ужасе от того, что не обратил внимание на тишину на перекрестке, он переживал острое счастье от того, что закрытая дверь объяснялась так просто и нестрашно. Прикинув расстояние, он понял, что успеет, если немного ускорится. Он как раз здесь и шел бы сейчас, только по другой стороне улицы, ему надо только быстро выскочить из кафе и перейти через дорогу, он догонит. За стойкой никого не было. Двойник, похоже, совсем заснул над остывшим кофе, пара в глубине кафе ворковала, недоступная тревогам жестокого внешнего мира. Док вылетел из-за столика, на ходу бросил купюру, в два прыжка оказался у двери.

Ему удалось остановиться почти мгновенно. По крайней мере, он не врезался в дверь, не разбил стекло, за которым по другой стороне улицы уверенной походкой человека, который торопится, но не опаздывает, шел некто в светлом плаще нараспашку, в развевающемся шарфе, с большой кожаной сумкой на ремне.

Вот я иду, подумал Док, глядя на него. Вовремя.

И понял: что-то не так.

* * *

– Профто нет такого фпофоба. Фмирифь, Док.

– А если найду?

Ушастая пожала плечами.

Когда Док пришел на стоянку, она сидела на водительском месте. Док не удивился. Запас удивления на сегодня был исчерпан. Он просто пересадил ее на соседнее сиденье и сел за руль. Молча ждал, пока прогреется двигатель.

– Пристегнись! – и резко взял с места, вывернув руль. Упырица хохотала, катаясь по сиденью по прихоти инерции, пока Док яростно маневрировал, как будто в этом бессмысленном аттракционе мог пережечь отчаяние, усталость, безнадежность. Потом упала вниз и ругалась оттуда неразборчиво и грубо.

– Офторофно, пфих! У меня голова фарфоровая!

Вырулив на улицу, Док хулиганить перестал, поехал, как все.

Ушастая взобралась обратно на сиденье, привалилась к спинке и ехала молча, пока не увидела, что ярость в Доке иссякла, осталось мрачное упорство.

– Опять не полуфилофь?

Док промолчал. Минуты через две только спросил:

– Ты же вампир, да?

– Угу.

– Читаешь мысли?

– Угу.

– И в обратную сторону тоже можешь?

– Фто?

– А давай ты будешь говорить мне прямо в голову? Ты же умеешь?

Упырица моргнула. И заорала – прямо в голову, как предложено.

– Док, ты гений! И чего я раньше не додумалась?

– Кричать-то зачем? – сморщился Док. – Отлично слышно, очень разборчиво.

– Ну, я думаю-то нормально, клыки не мешают. Хотя могла бы и сама додуматься. С такой башкой огромной…

– Фарфоровой.

– Ага.

– А что ты не сделаешь что-нибудь… ну, с головой. Чтобы нормальная была.

– А чем тебе моя голова не нравится?

– Мне нравится. Просто интересно. Рыжая вот даже мальчиком родиться согласилась, лишь бы голову поправить. А ты не хочешь.

– А! Ну, это просто. Это всё по Фрейду.

– Это как?

Ушастая с энтузиазмом принялась болтать, лишь бы Док не погрузился обратно в пучины мрачности.

– Моя мамулечка была та еще упырица! Сколько крови она моей выпила! А всем жаловалась, что это я ее кровь пью и в гроб ее загоняю. А сама спала в гробу. Натурально. И попробуй ее оттуда вытащи, когда на закате жрать хочется, хоть сгори. А туда же: я ее в гроб загоняю. И еще вечно ворчит: какая у тебя голова большая, да какая у тебя голова большая… Вроде бы и ласково так, с заботой – а чувствуется какая-то злость, какая-то насмешка. Вот, мол, уродина ты эдакая, мать позоришь. Я, говорит, совсем другая в детстве была. Ты, говорит, на меня не похожа. Вся в отца. И в кого ты только такая уродилась, и всё такое. Причем подряд. Уж определилась бы – вся в отца или в кого уродилась.

– Я читал, у вампиров не бывает детей.

– Так чтоб родить – не бывает, ага. Кусаные только. Всё равно же получается – по крови. Ты не думай. Она меня любила. Ну, как умела. И я ее люблю. Понимаешь, Док, мне всё семейство прососало мозги на тему, как я живу не так и какая я сама не такая. Сколько надежд они на меня возлагали! Особенно мамулечка. А я все их надежды растоптала и развеяла. Склепа приличного нет, богатства не нажила, мужика не завела, птенцов не наплодила – кому я нужна такая башкастая? Умных не любят. Ну, вот я думаю: это же справедливо, если хоть в одном моя мамулечка окажется права? Сказала – большая голова, значит, большая.

– И не одиноко тебе?

– В смысле?

– Ну, говоришь, что с такой башкой никому не нужна.

– Одиноко.

– Ну, а если голову поправить… Ты симпатичная. Даже очень.

– Я знаю. Но! Мама должна быть права. Иначе мир рухнет.

– Так и страдаешь?

– А что делать-то?

– Ну, например, пойти к психотерапевту.

Ушастая смеялась до слез – хохотала в голове Дока, снаружи прыгала по сиденью и всхлипывала от восторга.

– Ну ты гений, Док, просто на всю голову больной гений! Я – к психотерапевту! Как ты себе это представляешь?

– Нормально представляю, а что? Психотерапевты – люди крепкие, их ничем не удивишь.

– Видишь ли, в чем дело, Док… Я приду – и от чего меня станет лечить психотерапевт?

– От чего скажешь, от того и станет.

– Нет, нет, тысячу раз нет. Психотерапевт меня станет лечить от того, что я кукла.

– Ну, это смотря какой. Я вот знаю одного, он фигней не занимается.

– То-то ты от него бегаешь… Уже сколько?

– Я не знаю, как сейчас время считать.

– Ты представь себе, Док, приходишь ты к своему психотерапевту, да?

– Да.

– И он такой весь готов тебе помогать переживать потерю, да?

– Ну, да. Ты к чему клонишь?

– А ты ему такой: моя проблема в том, что у меня никак не получается вернуть Клемса. У меня от этого сплошная фрустрация. Я уже и так, и эдак, полкоманды положил и обратно с того света вытянул, слонов на мироздание натравливал, с куклами договор на крови заключал… Что ты там еще делал?

– Мда. Гайюс отличный. Но если я скажу ему, что вчера держал за руку Клемса, а сегодня его опять нет… Или что я сегодня не совпал сам с собой на сорок три минуты… Он меня отправит в дурку. Или отстранит от работы с группой.

– Ха-ха-ха. Почему «или»?

– Ну ладно, тут ты права. Но ты не сравнивай. У меня всё так… неочевидно. Ну, то есть, по мне не скажешь, что всё это происходит на самом деле. Нет доказательств. А ты…

– А что я? – напряглась Ушастая.

– Ну… Ты же и в самом деле кукла. От чего тут лечить? Это же видно.

– Стой. Остановись! – повелительный голос Ушастой взорвался в голове категорическим приказом. Док надавил на газ.

– У, какой упертый, – саркастически ухмыльнулась Ушастая снаружи. – А ефли бы фпереди был феловек?

– Впереди никого не было. Я видел.

– Ладно, я тебя профу: офтанофифь. Пофалуфта.

– Говори в голове. Просто не приказывай.

– Извини. Я слегка разволновалась из-за нашего разговора. Вон там, возле магазина – останови, пожалуйста. Как раз подходящее место.

– Для чего?

– Пойдем, там покажу.

Они вышли из машины. Ушастая прошла немного вперед по тротуару и поманила к себе Дока.

– Что ты хочешь мне показать?

– Смотри на меня. Сейчас. Внимательно. Опиши, что ты видишь.

– Вижу куклу. Рост двенадцать дюймов, телосложение плотное, голова – около трети от общего роста, волосы длинные, белые, короткая челка, лицо круглое, бледное, глаза большие, внешние уголки опущены, зрачки вертикальные. Рот маленький, верхние клыки видны снаружи. Одета в фиолетовое платье, черную жилетку, чулки черные в мелкий красный горошек. На голове шапочка с застежкой или капюшон – серый ворс, стилизованное изображение кошачьих ушей. Подвеска – летучая мышь на цепочке. Туфли с белыми бантиками. Всё.

– Отлично, Док. Вылитая я. А теперь смотри сюда.

Ушастая сделала приглашающий жест в направлении большой стеклянной витрины. Док посмотрел туда – и всё увидел.

Рядом с ним на тротуаре стояла девушка с длинными, выкрашенными под седину волосами. Да, невысокая. Макушкой Доку до плеча. Толстоногая, в смешных колготках, в мрачном платье и в модной шапочке с кошачьими ушами. Глаза как глаза – с темными круглыми зрачками, как у людей. Рот растянут в ленивой улыбке, клыки не торчат.

– Видишь, Док?

– Вампиры не отражаются в зеркалах…

– Это не зеркало, – отрезала девушка в отражении.

– А ты не вампир, – продолжил Док.

Она пожала плечами.

– Сам видишь. И твой Гайюс, если я к нему приду, увидит только это.

– А почему я…

– Мы познакомились во сне. Ты знаешь меня оттуда. Так и видишь. Образ сформировался, всё такое. Глюки восприятия.

– Понятно.

Док отвернулся от витрины, качнул рукой – поехали дальше.

Они молчали километра два. Потом Док, видимо, додумав мысль до какой-то логической развилки, слегка наклонил голову в сторону спутницы.

– Так ты мистическая кукла-вампир или реальная психически больная девушка?

– Ну, Док, ну что ты как маленький! Почему обязательно или-или? И почему обязательно психически больная? Я не маньяк-убийца, я не опасная. У меня всё в порядке, только голова большая.

– И фарфоровая. И кровь ты пьешь. Хотя, конечно, только во сне… Но сны тоже о чем-то говорят!

– Э, нет, Док! – прищурилась упырица. – Ты не путай. Я тут ни при чем. Это твои сны.

Док промолчал, и они поехали дальше, и ехали, пока не кончился город, и потом еще час, два, три, десять.

* * *

– Слушай, Ушастик.

– Нет, знаешь… Раз уж ты меня видел еще и так – зови меня по имени. Зови меня Мадлен.

– Ок, принято. Мадлен… Я вот что спросить хотел. Вампиры ведь боятся солнца. А тебе хоть бы хны. Как тебе это удается?

– Так я же кукла! – фыркнула Мадлен.

* * *

– Куда мы едем, Док?

– К морю.

– Зачем?

– Какая разница, Мадлен?

– Никакой.

* * *

– Ты испугался, Док?

– Нет.

– Нет?

– Да.

– Когда?

– Когда понял, что я забыл о Клемсе, вообще. Я ничего не чувствовал, не думал о… О нем. Мне было нормально.

* * *

– Ты правда надеешься, что когда вернешься, всё будет в порядке?

– Правда.

– Почему, Док?

– Мне больше не на что надеяться.

– Тогда да, тогда да.

* * *

– Ты поспал бы, Док. Давай. Ложись на заднее сиденье и поспи.

– Не хочу останавливаться.

– Я поведу.

– Не хочу тебя обидеть, Мадлен, но ты такая… маленькая. До руля не достанешь.

– Иди спать, Док. Пока ты спишь, я буду большая.

* * *

А потом Док проснулся от мягкого толчка – и впереди были дюны, и солнце клонилось к закату, и в открытое окно лился воздух, пропитанный солью и йодом. Мадлен заглушила мотор и вышла из машины, и он тоже, и побрел за ней.

Это было в другой раз, в другой день, тот, когда Док снова пришел к двери архитектурного бюро «Максель и партнеры», пришел ровно в срок, заранее сверив свои часы с башенными, но дверь оказалась закрыта. Он больше не беспокоился за своих – уже знал, что с конторой всё в порядке. Он только перешел на другую сторону, чтобы не встретиться лицом к лицу с тем, кто должен был прийти через несколько минут.

И он пришел. Не один. Клемс, как всегда, шел по мостовой, чтобы им идти рядом, нес в левой руке картонный стаканчик с кофе и смеялся, и тот, другой Док шел с ним по узкому тротуару мимо кафе и башни с часами, и смеялся тоже.

Тот Док, который наблюдал за ними, считая себя настоящим, единственным, тем самым, вжался в стену и не дышал, пока они проходили мимо, счастливые, соединенные этим смехом крепче и явственнее, чем поцелуем. И бой часов задавал ритм их смеху, их дыханию, их взглядам.

А Док опять не совпал с самим собой.

* * *

Снова к морю. Как волна за волной – возвращаться и снова теряться в безликой субстанции жизни в самом склизком, белковом ее смысле. Быть собой и не быть, не существовать в своем собственном мире. Приходить тщетно, уходить бесследно. Если это не ад, то что – ад?

– Смирись, Док.

– Не могу.

– Оставь ты его уже в покое. Сколько можно? Ты его спросил – оно ему надо?

– Он тоже не спросил меня.

– Ф фмыфле? – от удивления она сказала это вслух.

– Он меня закрыл собой. Это я должен был умереть в Климпо. Я. Не он.

– Так не бывает, Док, – сказала она, помедлив. – Этот долг каждый исполняет в точности и в срок. Раз он умер, значит, так оно и должно быть.

Док посмотрел на нее, махнул рукой.

– Поехали обратно.

– Давай останемся здесь. Я хочу спать возле моря…

– Мне утром на базу.

– Пфих.

– Когда они прошли, эти… сегодня… я пошел в то кафе, напротив башни. Просто посидеть, выпить кофе. Там иногда вместо музыки гоняют всякое. Я вошел и слышу: «В пределах статистических погрешностей старое и новое измерение согласуются друг с другом». Это было сильно. Я даже не сразу понял, что там на самом деле. Оказалось, что-то про физику элементарных частиц, и речь шла о тех измерениях, когда что-то измеряют, а не о тех, в которые можно попасть и больше не совпадать с самим собой. Но я уже успел подумать, что если много, много раз приходить туда… Просто для статистики. Когда-нибудь оно должно согласоваться. Так что поехали обратно.

– Ладно, – сказала Мадлен. – Чур, я поведу.

* * *

Док проснулся в обычное время. Солнце лилось в окна, далеко внизу просыпался город. Зарядка, душ, кофе, тосты. Прохладный ветер, капли воды на коже, теплый от солнца квадрат на полу. Шаг за шагом, движение за движением, расслабленно и ритмично: одеться, подхватить сумку, проверить ключи от машины и документы, выйти за дверь, повернуть ключ в замке, нажать кнопку лифта.

Город был еще почти пуст, и Док быстро добрался до места, оставил машину на стоянке и размеренным шагом человека, который спешит, но не опаздывает, направился к перекрестку с башней. Пять расходящихся лучами улиц, пять углов. Башня с часами, маленькое кафе, чуть поодаль в глубине одной из улиц – невысокое крыльцо с медной табличкой на двери. Док перешел через дорогу и зашагал по узкому тротуару. Быстрый взгляд на часы на руке. Минута в минуту, как всегда. Секунда в секунду. Дверь с медной табличкой – архитектурное бюро «Максель и партнеры» – должна была открыться ровно тогда, когда Док пройдет еще два шага по тротуару и поднимется на три ступеньки. Со стороны это должно было выглядеть так, будто Док взялся за ручку, нажал ее и толкнул дверь, так что Док заранее приподнял руку, и протянул ее, и положил на ручку. Она повернулась вниз, и дверь открылась перед Доком. Он вошел, уже чувствуя и понимая, что измерения согласованы, все вернулось на место, Клемса нет, и это невыносимо и правильно.

Побег

– И я открыл дверь, а их всех нет. Вот так. Я иду говорить с Гайюсом.

– О, нет! Док…

Док нашел свою команду в спортзале. Их было ровно столько, сколько всегда, вот только…

– Народ, смотрите, Рей!

– О, Рей!

Их было столько же, сколько всегда, и он знал, что не перепутал место и время, всё по расписанию. Но кто эта длинная, как шелковая лента, с собранными в хвост легкими белыми волосами? Кто этот здоровяк цвета лучшего швейцарского шоколада? Кто этот… и тот?

– С выздоровлением, Рей!

– Опаздываешь, командир.

Они подошли все разом, прикасались – к плечам, к локтям, похлопывали по спине с тщательно скрываемой нежностью. Зато радость не скрывали, только слегка приправляли шуточками и смешками. Белокурая бестия промурлыкала у щеки: ты только аккуратно поначалу, ладно?

Док прислушался к себе. Да, стоило поначалу аккуратно. Но – что с ним случилось? Когда и где он был ранен? И кто они все?

– Так, народ. Вы… продолжайте пока без меня. Я… сейчас.

И больше ни слова, скорее оттуда, пока лицо не смялось, пока не свело пальцы, пока не разбил кулаки о стену. Может быть, он и в самом деле сошел с ума? Вот сейчас и проверим…

– Мадлен, ау, ты меня слышишь? Я задержусь. Ключи у тебя есть. Не вернусь до завтра – вытаскивай меня. Если сможешь.

– Ты что придумал, псих!

– Потом, потом.

Док вышел на крышу, спустился и поднялся по нескольким лестницам, прошел коридорами, пересек внутренний двор. Ориентироваться в пространстве базы, в ее пересекающихся плоскостях и перетекающих друг в друга слоях, могут только свои – каждый в меру полученных допусков и знания кодов. Те, кто планировал эти коридоры и переходы, кажется, не имели представления о прямых углах и параллельных линиях. Но Док знал, как пройти в библиотеку и оттуда – в отсек психологов. Его не могли сбить с толку или запутать отчаянные вопли Упырицы, прыгавшей, размахивавшей руками внутри его головы – будто она пыталась остановить поезд перед опасным разрывом рельса. Так-так – сегодня, должно быть, четверг, если пространство и время не окончательно перепутались. Четверг, значит, Гайюс сейчас в библиотеке, читает или пишет, сидя у окна, выходящего в сад в двух кварталах от «Архитектурного бюро».

– Нет, нет! Послушай меня… – пыталась докричаться Мадлен. – Док! Док!!!

– После.

Судя по всему, этот день действительно был четвергом – ну, или здесь и сейчас у Гайюса были другие привычки. Он сидел за столом у окна, перед ним на столе громоздились книги, листы бумаги и блокноты, планшет, карандаши.

– Мне надо поговорить, – сказал ему Док уже почти спокойно. То есть, он надеялся, что снаружи это выглядело совершенно спокойно, не так, как изнутри.

Гайюс с любопытством оглядел его, поднялся, взял со стола свое добро.

– Тебя уже допустили? – кивнул головой на спортивную одежду Дока. – Пойдем ко мне, там удобнее.

– Ага, – ответил Док. Он еще не знал, станет ли говорить о куклах, хотя без упоминания об их участии было бы трудно объяснить психологу происходящее. Док решил оставить их на потом, если не сможет обойтись. И так слишком многое надо было объяснить.

Они вошли в кабинет, Док сел на диван, Гайюс – в кресло напротив.

– Так о чем ты хотел поговорить, Рей?

– Я не… – начал было Док, потом махнул рукой и стал рассказывать с самого начала.

…

– Их нет, и это всё, в чем я сейчас уверен – в том, что они были, и теперь их нет.

Гайюс помолчал, собираясь с мыслями. Неподдельное сожаление было на его лице, сострадание, понимание, спокойная уверенность в непоколебимой силе реальности, когда он сказал:

– Клемс погиб. Тебе трудно смириться с этим, ты не хочешь принять этот факт. Для тебя это естественно. Ты очень упрямый, Рей.

– Когда я был в плену…

– Ты не был в плену, Рей.

– Мне лучше знать, – отрезал Док. – И я не Рей. Я – Док. Так вот, когда я был в плену, они мне говорили несколько раз, что я уже всё им выдал, когда был под химией, что я про это не помню, но это так. В это самое время я, конечно, тоже был не в себе, так что внушить они мне могли что угодно. У них даже были какие-то доказательства… вроде бы. Но. Понимаешь, Гайюс, я упрямый, да. Почему-то был уверен, что я им ничего не сдам, даже если меня разберут на молекулы. Ну ладно, не всё, говорили они, но вот то и вот это – уже да. Нет смысла терпеть всё это, нет смысла молчать. Может быть, они говорили правду. Но я не считал, что это достаточный повод, чтобы рассказать всё остальное. Может быть, они со своей химией и прочими прибамбасами действительно могут вытащить из меня всё. Так вперед, с барабанами и трубами, старайтесь, ребята, это ваша работа. Я вам не помощник. Я – упрямый. Поэтому давай я повторю то, что уже сказал тебе: эта команда – не моя. И – я видел Клемса вчера, живого и здорового, и до этого тоже я видел его, и вся команда – не эта, нет, моя настоящая команда: Бобби, Ягу, Енц, Тир, все они – его видели, говорили с ним, тренировались вместе, они бы тебе подтвердили, что это не бред. Но они куда-то делись, и все опять рушится, и я не могу это удержать. Из всех остался только ты. Я еще не проверял начальство, но это не так уж важно. Я подозреваю, что имеет значение только то, что близко, только те, с кем я связан. Впрочем, да. Начальство надо проверить. Но сначала – пожалуйста, проверь, я в порядке? Я не сошел с ума, Гайюс?

– Того, что ты сказал… достаточно. Не думаю, что ты сошел с ума. Но я рекомендую стационар – просто для того, чтобы ты мог действительно отдохнуть. Ну, если так хочешь, там тебя заодно и проверять.

– Понятно, – вздохнул Док. – Рекомендуешь, значит. Ладно, я подумаю об этом.

– Рей? – привстал Гайюс. – Ты куда?

– Прогуляться. Подумать. Ты… ты уверен, что ты тот самый Гайюс, если ты не знаешь, как меня зовут?

– Ммм… Видишь, ли, Рей… Я не Гайюс, я…

Док уже не слышал – он бежал по коридору, молясь о том, чтобы здешняя архитектура не слишком сильно отличалась от той, где его звали Доком, а Гайюса – Гайюсом, и ребята, его ребята, его народ, его семья и родина, существовали на самом деле, он повторял про себя их имена, считая шаги, ныряя в ниши, взлетая по лестницам, ссыпаясь по другим, сворачивая и петляя, набирая коды, подставляя глаза считывателям, надеясь, что успеет уйти.

Они не пытались разговаривать с ним, не пытались остановить по-человечески. Выстрел – игла впилась в шею – пол взлетел перед ним, уклоняясь влево, и он даже не успел сгруппироваться перед падением, валился, как мешок. Всё зыбко плыло мимо, он видел расплывчатые фигуры, раскачивающие воздух вокруг себя, и слышал текучие, густые, как магма, голоса, говорившие как будто хором в унисон:

– Да, он может быть опасен. Позаботьтесь о нем. Я навещу его в стационаре чуть позже, когда он придет в себя. Пожалуй, пусть поспит до завтра, я хочу внимательно изучить его карту.

Док хотел сказать, что ему некогда спать, его ждет на улице говорящая кукла-вампир, но понял, что ему никто не поверит: какой вампир на улице среди бела дня? Мадлен, Мадлен… Она что-то кричала, он что-то отвечал, но сам себя не слышал. Всё плыло вокруг и внутри, и он вдруг понял, что не может больше сопротивляться этому течению, потому что он сам и есть это течение, и он вздохнул, как волна, и уплыл с ней в ее глубину.

Темно, только маленький клочок света справа, боль, встать… невозможно. Провал.

Темно, боль не дает думать, тело – чужое, где-то далеко, не дотянуться, всё куда-то плывет, и выбраться из течения нет сил. Волна уносит.

Мутно, серо, подсвечено желтым справа. Приглушенный белый свет неяркого дня. Тело едва двигается, как в паутине. Кажется, болит голова. Переждав накатившую тошноту, Док сжал сознание, как пружину, еще раз осторожно пошевелился, пересчитал манжеты и ремни на запястьях и щиколотках, поперек бедер и живота – даже голова прижата к изголовью широкой прочной лентой… А это что? Памперс? Мокрый? О боже… – и отпустил пружину, позволил сознанию раствориться в клубах тумана.

Когда он проснулся в следующий раз, голова уже не болела, памперс был сухим, сознание ясным, реальность отчетливой, и с той стороны, где раньше был желтый свет, теперь сидел на стуле Гайюс.

Док облизнул губы, спросил с любопытством:

– Я что, был буйный? – голос расплывался, Док не смог понять, звучит ли он так или так слышит.

– Не успел, – ответил Гайюс, слегка качая головой. Док вспомнил, что это не Гайюс, и слегка разозлился. Химический сон вытравил остатки отчаяния, оставил горькую ясность и тихий звон на краю слуха, как будто понарошку.

– А чего тогда это? – Док попытался взглядом показать на свои путы. Вышло плохо, но Гайюс его, кажется, понял – хотя и не ответил на вопрос.

– Я хотел дождаться, когда ты проснешься и придешь в себя, чтобы поговорить с тобой еще раз. Прежде чем назначать лечение.

– Поговорить? Вот прямо так? Когда я прикручен к кровати?

– Да, – спокойно кивнул Гайюс. – Потому что в силу своей подготовки ты можешь быть опасен, а я не знаю, что с тобой происходит. Похоже, ты и сам не знаешь, потому и пришел ко мне.

– С чего ты взял, что я опасен?

– Почему ты решил уйти, Рей?

Док подумал и ответил честно, как привык отчитываться о своем состоянии, потому что это важно для работы.

– Очень хотелось тебя убить. Нет, не тебя. Просто – кого-нибудь, кого угодно. Решить, что это ты во всем виноват – и убить. Или кого угодно.

– Вот поэтому мы говорим именно так.

– Но я ведь не убил. Я ушел.

– Ты уверен, что тебя хватит на это еще раз?

– Я уже не в таком… отчаянии.

– А в каком?

Док засмеялся.

– Ты прав, док, – всё еще смеясь, согласился он. – Вот так и давай: теперь ты будешь док, а я буду… как вы там меня называете? Рей? Я буду Рей. Так я не запутаюсь. Не будет соблазна подумать, что ты мой Гайюс, что я там, где надо.

– А где тебе надо быть, Рей?

– Там, где Клемс жив. И там, где все мои ребята на месте и в порядке. Это не здесь. Но я найду.

– Клемс погиб, Рей. Умер. Ты видел это, он умер у тебя на руках. Я читал отчеты об операции – это было трудное дело. Вам пришлось тяжело. Хуже, чем обычно. Если бы не твой финт со слонами…

– О, этот ваш Рей тоже придумал насчет слонов? Я почти начинаю его любить.

– То, что с тобой происходит – симптомы посттравматического стрессового расстройства. Ты это знаешь. Потому и вернулся. Твоя здоровая часть ищет помощи для страдающей травмированной части, ищет возможности удержать под контролем агрессию. Ты не можешь смириться со смертью друга…

– Не друга, док. Клемс был отличным другом, это правда, но не вся.

– Бессонница, вспышки злости, раздражения, ярости, галлюцинации, флешбэки – это всё симптомы…

– У меня нет галлюцинаций, док. И бессонницы нет. Остальное – да.

– Ты говорил, что видел Клемса.

– Ну, видел. Его вся команда видела – и ты его видел, а как же. Клемс дисциплинированный, не пропускает встречи, правда?

– Не пропускал, – согласился Гайюс.

– Вот именно. И когда мы вернулись из Климпо – когда мы вернулись из Климпо вместе с ним, – он ведь тоже не пропускал?

– Вы привезли его мертвым, Рей.

– Да. В тот раз мы привезли его мертвым. А потом – живым. Все его видели. Вся команда. Только не эта, конечно. Моя команда: Ягу, Енц, Бобби, Тир, Данди – это новенький, его так теперь зовут, я тебе уже рассказывал, почему. Они все его видели. Мои ребята. Моя настоящая команда. Господи, док, ты не представляешь, как я по ним скучаю. Оказывается, мне мало одного Клемса. Я должен вернуть их всех, чтобы они все были у меня. И Клемс. И ребята. Все до одного.

– Твоя команда в порядке, Рей. Только Клемс… И ты. Бред, галлюцинации. Тебе нужна помощь. Давай вылечим тебя, Рей.

– Да нет у меня никаких галлюцинаций! – рявкнул Док, дернулся, натянув ремни, и опал, полностью расслабив мышцы. – Ф-фууу. Без толку это. Пока, док. Иди, займись делом. Здесь ты только время теряешь. Ты не Гайюс. Я даже не хочу знать, кто ты и куда я попал. Если только ты не галлюцинация, док… Если всё это – не мой чертов бред, не адский сон… то я понятия не имею, кого ты обнаружишь на моем месте завтра. Или послезавтра. Каково этому вашему Рею там, где он сейчас, и каково ему будет проснуться в психушке. Ты аккуратнее с ним. Не залечи до полного овоща. Он не будет помнить ничего из наших разговоров. Ни вчера, ни сегодня. Потому что он это он, а я это я. И мне здесь делать больше нечего. Я полежу, подожду. Ты иди, док. Иди. Я подожду.

– Чего ты подождешь, Рей?

Док нахмурился, прикидывая.

– Ну, рыжая, пожалуй, не придет – она сейчас небось пузыри пускает и писает фонтанчиком. Ей должно понравиться.

Док улыбнулся, представляя, как нравится Рыжей писать фонтанчиком на маму и папу – где-то там, где его сейчас нет. Где-то там, где он должен быть. Док вздохнул.

– Упырица сквозь ваш спецрежим не прошмыгнет. Только если прямо в мозг, но вы ж меня глушить будете. Так?

– Ничего особенного. Просто еще немного поспишь. Это для твоей пользы.

Док расхохотался, насколько позволяли манжеты и ремни.

– Я так и подумал, док. Ничего. Я не расстраиваюсь. Честное слово. Ей ваши кордоны нипочем. И уколы твои ей нипочем. Я буду ждать ее. Надеюсь, недолго.

– Кого ты будешь ждать, Рей? – терпеливо спросил не-Гайюс.

Док раздраженно поморщился и закрыл глаза.

– Пока, док. Я еще посплю. Смерть придет и вытащит меня отсюда.

* * *

– Тссс! Ну что ты будешь делать… Давай еще качаться.

Мадлен поудобнее перехватила обернутого в одеяло младенца и толкнулась ногой – кресло-качалка застучало полозьями по полу. Чуть поодаль, свернувшись калачиком, спала мать – светлые волосы текли через край софы почти до пола.

– Давай, быстрее начнем – быстрее освободимся. Слушай меня. Вот Док меня не слушал – и где он теперь? А я ему говорю: ты псих, Док. А он мне: это все, что мне осталось, больше никого нет, я никого не нашел. А я ему: меньше надо мир колошматить, мало ли чего из этой пиньяты вывалится, обратно не запихнешь. А он: я их все расколошмачу, все эти чертовы пиньяты, и все горшки переверну, и еще под камнями пошарю. Где-то есть такой горшок, в котором я и Клемс, оба вместе, и все ребята – где-то же есть, должен быть.

И теперь что? Он там, а я здесь, и он спит за решетками и железными дверями, и я эти сорок железных дверей изглодать даже моими вампирскими суперзубами – не смогу! Это он герой и ниндзя, а не я. Я не умею проникать в закрытые заведения, еще раз поймают – не выпустят. И вот как мне его вытаскивать?

Тссс! Ну пожалуйста! Мамку разбудишь, придется ее обратно засыплять, ей кошмары сниться будут. Тише, маленький. Тише.

Я ему говорю: ты уже был там, где ты и Клемс вместе, видел своими глазами, только что не потрогал… Я бы обязательно потрогала, чтобы убедиться, а ты чего же? А он: стоп, поправка, пусть я и Клемс вместе, но чтобы я сам был не лишний, я сам с Клемсом, а не какой-то другой я. А я ему: и это уже было!

А ты еще не родился тогда. Это было как раз перед тем, как ты родился, а тогда ты был рыжей Молли, а она та еще сорви-голова! Эх, Молли, рыжая Молли… Тебе пацаном родиться в самый раз. Тсссс, тсссс!

Я туда сунулась было… За ним. И даже попала куда надо. Еле ушла. А я ему говорю: все же было хорошо, и вы с Клемсом были, что тебе еще понадобилось? Зачем опять разворошил? У парня из команды жена пропала? Откуда ты вообще знаешь, что она у него была? С его слов? Мало ли что люди говорят. Слова – пыль, прах, даже менее того: сотрясение воздуха. Вот и надо было держаться за своего Клемса, а не за всеобщее счастье радеть. Ну, ты знаешь, Дока так не образумить, у него на эту тему пунктик, он это всеобщее счастье коллекционирует, что ли? Потому что только коллекционеры так могут: убиться или убить за какую-нибудь монетку или картиночку с зубчатым краем, чтобы там бабочка какая-нибудь или штампик кривой. Нет бы радоваться тому, что есть! А ему надо, чтобы всё было хорошо, вообще всё. Ну, и что теперь?

Сбежать-то я оттуда сбежала, но это повезло просто, так уж сложилось, у меня ни плана не было, ничего. Просто как толкнуло в спину: иди, я и пошла.

Всё было как на кончиках пальцев, на цыпочках, на долях секунды, на мотыльковых крыльях совпадений, между мгновениями, как между каплями дождя, в тишине между вдохом и выдохом. Шаг, шаг, шаг, замереть, поворот, униформа на спинке стула – надеть. Там отвернулись, тут дверь закрыться не успела, там тележку опрокинули, тут мастер-ключ на столе оставили… Здесь глаза отвести, так чтобы ее и видели, и не видели. Один раз всё сошлось, как головоломка, которую не понял, но случайно сложил: сам не заметил, как.

– Второй раз они мне шанса не дадут. Даже пробовать не стану. Вот и ему говорю: чего ты еще не пробовал? Игрушечных слонов, говорящих кукол, человеческие жертвоприношения, что еще придумаешь? Давай, вспоминай, что еще бывает. А он такой: отстань. Это мне! После всего! А сам! Ну, и пришлось. Еле сбежала потом.

Конечно, они ее искали: блондинку тридцати с небольшим, маленького роста, плотного телосложения.

– Фотографии в интернете… Опасная пациентка… Я сама видела. А ведь я им говорила, что я не такая, что я – кукла. Предупреждала. Без толку! Они в такое не поверят, даже если у них на глазах сто раз перекинуться туда и обратно. Зато и прятаться было легче легкого. Кукол-то они не проверяли! Это наружу мне выйти трудно было, а снаружи им меня не взять, не бойся.

Тут же на больничной парковке подобрала какая-то девица лет пяти от роду, а мать не заметила до самого дома. А там мелкая говорит: мам, а мам, возьмем лялю домой? Мать, конечно, в ужасе: дочка у кого-то дорогую куклу увела. Велела оставить меня на улице, в дом не брать. Мелкая в слезы, конечно, я ее чуть-чуть успокоила, некогда мне. Я сама уже как Док – бросаюсь от одного к другому, мечусь… Я ему говорю: вслепую ты мечешься, Док, палишь в белый свет, как в копеечку. А он мне: нет, Мадлен, не вслепую, а по науке. Это называется «стохастический метод». Что за метод такой, спрашиваю. А он: ну, как ты и сказала, в белый свет, как в копеечку, пока не попадешь куда надо. Точно, говорю ему, самый научный метод и есть. Эх… Понимаешь, он там весь обколотый и одурманенный. Я до него добраться не могу. А ты хоть и младенец неосмысленный, хоть и мальчик, а всё-таки Молли. Давай посмотрим, как у нас вдвоем получится. Я сейчас закрою глаза – и ты закрывай. Идем со мной. Идем со мной. Туда, где Док. Помнишь Дока? Идем.

Там, за пределами того тоненького слоя, который здравомыслящее большинство именует физической реальностью, из детской в доме Тира и Кристины Ховен до двери в больничную палату – всего один шаг. Мадлен замерла на пороге, прижимая к груди сверток с притихшим младенцем. Вот Док – схваченный ремнями, обвитый проводами и трубками, на кровати, напоминающей гигантскую саранчу множеством сочленений и рычагов. Он не услышит. Ей не утащить его отсюда, ни наяву, ни во сне. И с очевидностью ясно, что дитя ей в этом не помощник.

– Украла?

Резкий голос как будто каркнул у нее над ухом – Мадлен едва не выронила младенца, подпрыгнув от неожиданности.

– О боже… О боже, Мундинья!

Калавера отвечала строго, деловито:

– Зигмунда. Никак иначе. Где взяла ребенка? Хочешь жертвоприношение устроить? Кому?

– Нет, – махнула рукой Мадлен. – Я не украла, я… в аренду взяла. Всё равно они спят, а ей тут интереснее. Или надо говорить «ему»?»

– Ах, это Молли!

– Ага.

– Хорошо, – одобрила Калавера. – Может получиться. Когда мы втроем, мы можем почти всё.

Упырица возмущенно фыркнула.

– Ну, спасибо! Без тебя я не догадалась бы. Сама-то ты – где была? Почему я тут одна отдуваюсь?

– Он меня не звал. Я и не приходила.

– Ой, – испугалась Мадлен. – Он тебя позвал? И что теперь? Он умрет? Раз позвал, ты же должна, да?

– Да конечно! – зло сощурилась Калавера. – Разогнался. Я ему больше ничего не должна. Это он мне должен. Так что пусть выкручивается, как хочет. Пока не доведет дело до конца, пусть даже не мечтает. Я его отсюда вытащу. Мы с тобой. И с Молли. Или как там его теперь?

– Забыла спросить.

– Ну и хорошо, чтобы не путаться. Молли и Молли. Давай будить Дока.

– Отцепи его сначала, а то как будить, когда оно в него течет?

– Ерунда, – глухо рыкнула Калавера и, щелкнув пальцами, рассыпала звонкую дробь из-под каблуков. Трубки, пластиковые пакеты разлетелись облаком пыли и мельчайших брызг, ремни расточились в прах, провода и присоски осыпались золой, наполнив палату запахом горелой изоляции.

– Обожаю, когда ты так делаешь! – Мадлен замотала головой от удовольствия. Младенец выпростал руки из одеяла и потянулся к танцовщице, весело гуля.

– Я знаю, – улыбнулась Калавера. – За дело!

– Подъем! – заорала Упырица голосом сержанта из кино про американских морпехов. Младенец взвыл с неожиданной для такого крохотного тельца силой.

Док дернулся и открыл глаза, полные мути и тоски.

– Я придумал, – сказал он уверенно и ясно. – Я знаю, как вернуть Клемса. Я должен совершить тайгерм.

Несколько мгновений все трое остолбенело смотрели на него. Потом Калавера, оскалившись и выгнув спину, пошла к койке такой походкой, что было ясно: убьет на месте. Она была уже совсем рядом, когда Мадлен гибким движением втиснулась между ней и кроватью и, наклонившись над одурманенным Доком, прошипела:

– Фтоп-фтоп-фтоп! – и тут же перешла на прямую речь: – Ты уже два раза там был, не надо больше. Толку никакого. Пойдем отсюда, Док. Пойдем отсюда.

Он не сразу смог встать, даже опираясь на их плечи. Калавера намочила полотенце и обтерла ему лицо, шею, плечи, грудь. В три руки – Мадлен так и не выпустила младенца, – набросили ему на плечи простыню, соорудив подобие римской тоги. Пока возились, лицо Дока оживало, взгляд становился осмысленным, острым. Он стал почти таким же, как всегда, и Мадлен засияла улыбкой, сверкая острыми клыками.

– Фы мой хорофый! – пропела она ласково. – Фы мой фладкий!

Док тоже улыбнулся, постучал пальцем по лбу: говори здесь.

– Мне так нравиффя, – возразила Упырица. – В этом ефть фтиль!

Калавера нетерпеливо дернула головой.

– Рассвет. Сматываемся.

Док сделал пару шагов к двери. Его еще шатало. Калавера и Упырица подставили ему плечи. Док оперся на них, почти обнимая.

– Меня вот что беспокоит, девушки, – тихо сказал он. – А как же этот Рей, который здесь? Что с ним будет?

Все замерли. И тут Мадлен как заорет в голове у Дока. Калавера осуждающе вздернула бровь, но это не умерило пыл ее сообщницы. Крик испуганного младенца ее тоже не остановил.

– Я всё поняла, – орала Мадлен. – Я всё-всё поняла! Тссс, тссс, маленький, тссс, сейчас домой отнесу.

– Что ты поняла? – страдальчески спросил Док. – Только, ради бога, тише.

– Думаешь, ты один заблудился в пространствах и измерениях? Я вот нет, я так не думаю. Наверное, сейчас все, какие есть, Доки и Реи, у которых погиб Клемс – все мечутся в бесконечном фрактале, где всё рядом – а не дотянуться, рукой подать – а руки не подашь. Мечетесь. Путаетесь. Теряетесь, теряете своих. Этот Рей не узнает Ягу и Енца, ему не подойдут Бобби и Данди. Он будет искать этих, здешних, разрывая измерения, как упаковочную бумагу. И другие, и другие… Сколько бы вас ни было. Наверное, вы можете попасть куда надо только все одновременно. Так что, когда и если ты найдешь свое правильное место, вы все сразу окажетесь в своих правильных местах. Так что вы работаете на себя и друг на друга. Он тоже где-то пытается помочь себе – и тебе заодно. Хочешь помочь ему – давай, оторви зад от койки, айда отсюда.

– Она права, – веско добавила Калавера. – Так и есть.

– Ладно, – согласился Док. – Айда.

Они уже почти дошли до двери – всего пять маленьких шагов, а какой долгий путь! – как Док снова остановился.

– Мадлен! – прошептал он, захваченный новой мыслью. – А нет ли у тебя случайно губной помады?

– Почему случайно? – возмутилась Мадлен. – Я девушка интересная, необычная. Мне не грех свою красоту подчеркивать. А тебе зачем?

– Мне – записку оставить, – ответил Док.

– На окне, что ли?

– Ага.

– Ну, для этого она бледновата… Впрочем, на стекле все равно будет заметно. Но ты же мне ее испортишь, вот это мне жаль.

– Я возмещу.

– Честное слово?

– Честное слово.

– Держи.

Док вывернул столбик бледно-лиловой помады и замер перед окном в задумчивости. Ему хотелось много чего сказать не-Гайюсу. Он написал бы настоящее большое письмо, но чем и на чем? Он написал бы, например вот так: «Меня учили не отбрасывать данные только потому, что они не укладываются в мои представления, не игнорировать факты только потому, что я в них не верю. А чему учили тебя, док?» Да, это то, что надо, понял Док. То самое, что следует сказать. Он поднял руку и начертил на стекле большими печатными буквами:

РАЗУЙ ГЛАЗА

Подумал, подписался: Рей. Поморщился. Зачеркнул и размашисто бросил наискось короткое: Док.

Зубочистки

1. Бобби

Современная физика – страшная наука. Есть такие вещи, которых я предпочел бы не знать.

Нет, я сам в современной физике не разбираюсь. Но у нас неподалеку от базы есть кафе, там наслушаешься… Я однажды был там с Магдой, потому что у нее был проект: в течение лета угоститься мороженым во всех кафе и лавочках города, сфотографировать использованную посуду и создать таким образом собирательный портрет летнего города. И миновать кафе в старом центре никак невозможно было. И если бы я внезапно отказался с ней пойти… В общем, было бы больше вопросов, так что пошел, как миленький, и аккуратно отошел в сторонку в момент съемки. И слушал, что вещает местный лекторий. Мне хватило. Моему внутреннему взору предстали электроны, которые вовсе не летают по кругу вокруг ядра атома, как рисовали в давние времена, и даже не размазаны по объемной восьмерке в его окрестностях, нет. Всё еще смешнее. Они – то ли есть, то ли нет. То ли есть, то ли нет. Где-то поблизости. Вероятно. Без гарантий. Вот из этого самого «без гарантий» состоят молекулы, а из молекул – всё на свете, в том числе клетки, из которых состоит мой организм, я сам. И клетки, например, пшеничных зерен.

Вот, допустим, зерно перемололи в муку. Что при этом сделалось с электронами? Ровным счетом ничего. Возможно, они вообще отсутствовали в тот момент, все разом. Я на их месте тоже слинял бы, увидев, в какую переделку попал.

А дальше? Пусть вот эта совсем простая хлебопечка. В ней тоже не стоит задерживаться. Так что, полагаю, электроны заблаговременно взяли отпуск за свой счет и провели его где-нибудь на Гавайях. Я бы на их месте так и поступил. Всё равно никакой разницы – есть ты или нет. Главное, чтобы сохранялась вероятность того, что ты находишься на своем месте. Вероятности достаточно. Выходит, что мы состоим из вероятностей, то есть из пустоты. И когда я вынимаю из печи хлеб, накрываю его чистым полотенцем (которое тоже есть некоторая вероятность присутствия электронов, хотя бы по очереди), даю ему постоять, а затем взрезаю хрустящую корочку и откусываю первый сладкий теплый кусок, я – не что иное, как пустота, пожирающая пустоту.

Не могу сказать, что всю жизнь мечтал знать о себе такое. Если я состою из электронов, которые с некоторой вероятностью есть, а с некоторой – нет, то и я с некоторой вероятностью существую, а с некоторой… Ну, упс.

Голова слегка кружится от этого знания.

Наверняка я что-то недопонял и переврал. Я вообще во многом неуверен в последнее время. Слишком во многом. Хотя я, конечно, верю в то, что у Дока есть план. Весь опыт на это очень определенно указывает. Есть вероятность, что в Доке присутствует достаточное количество его электронов, достаточное, чтобы сознание работало непрерывно. Есть вероятность, что на моей кухне сейчас сидит та часть Дока, в которой все электроны на месте.

Вероятность Дока пьет вероятность кофе из вероятности кружки, выкладывает на вероятности стола геометрические фигуры из вероятности зубочисток. От этого нагромождения вероятностей мне становится не по себе. Нельзя так жить.

– Док, может быть, моя просьба покажется тебе странной…

– Хм? Что ты хочешь попросить, Бобби?

– Всё, спасибо. Это мне и было нужно: чтобы ты что-нибудь сказал.

Док смотрит на меня пристально, улыбка скользит по губам.

– Что, проверяешь, есть ли я на самом деле?

– Как ты догадался? – спрашиваю я, хотя удивляться тут нечему, он всегда догадывается.

– Я и сам всё время это проверяю, – шире улыбается Док.

– И как?

– В смысле, какой результат?

– В смысле, как именно проверяешь. Ну, и результат, конечно, хотелось бы знать.

Пока он обдумывает ответ, я продолжаю засыпать в хлебопечку ингредиенты по списку, который знаю наизусть: каждый раз я пеку один и тот же хлеб, потому что должно же быть что-то определенное и постоянное, с гарантией и всегда на своем месте. Мой хлеб. В моем доме. Всегда, пока я жив.

2. Док

Бобби склоняется над распахнутым чревом хлебопечки, серебряной ложкой кладет сахар. Вопрос Дока застает его врасплох.

– Бобби, – говорит Док. – Бобби, что ты помнишь про Климпо?

Бобби оборачивается – ясноглазый, жизнерадостный, как младенец с коробки молочной смеси. – А что я должен помнить про Климпо, Док? – во взгляде и голосе абсолютная готовность предоставить Доку всю информацию по теме – и такая же абсолютная пустота: информации нет.

– Да ничего. Забей.

– Ага, – с облегчением выдыхает Бобби и отмеряет соль.

Док смотрит на него еще пару-тройку секунд, отворачивается, доливает в кружку кофе из тяжелого фаянсового кофейника, красного с белыми уточками. Пьет, молчит.

– Кстати, интересно, что ты об этом спросил, – вдруг говорит Бобби. Голос звучит глухо и как будто хрипло. Бобби откашливается. – Я как раз перед этим думал о Климпо.

Док поворачивается к нему. Бобби как Бобби, никаких младенцев, наоборот – очень собранный, осторожный, как будто проводок выбирает: какой перерезать?

– И что ты думал, Бобби?

– Не помню, Док.

– Ладно.

Такие мысли в голову не пролезают. Как можно подумать: «я умер, а потом оказалось, что это был другой я, а я на самом деле жив»? Это как если тебе сообщили, что твой старый друг умер, и ты приезжаешь, сидишь всю ночь у гроба с семьей, и едешь на кладбище, и после остаешься со всеми, чтобы помянуть усопшего – а месяц спустя встречаешь его на улице и чуть не падаешь от удивления: «Я тебя похоронил, оплакал, я уже учусь жить без тебя, почти научился… Откуда ты взялся?!»

Вот так же, но только о себе самом.

Поэтому никто из них не помнит. Но, может быть, остается смутная тревога, как засасывающая жижа под коркой спекшейся от зноя соленой земли. И тогда голос садится, першит в горле, близко-близко подступает беспричинная тоска. Тело напрягается, замирает, как на краю обрыва. Взгляд, направленный в глубину себя, слепнет. «Что я должен помнить?»

Ничего, Бобби. Тебе там помнить нечего. А я помню, как потерял тебя там. Всех вас там потерял. Ровно девять никогда не бывших лет назад.

– Я вспомнил, – Бобби захлопывает крышку, тыкает в кнопки, слышно, как с гудением вращается мешалка. – Я вспомнил, как Данди заработал свое имя.

– Я думал, ты про Климпо вспомнил.

– А ты все зубочистки сломал, Док. Тебе дать новую пачку?

– Не надо.

– Я про Климпо. Это же было как раз там. Держи.

– Там? Ладно, спасибо.

– Ну да. Ты же видел, как он вытаращил глаза… «Одуванчики, парни, смотрите, одуванчики».

– Нет, было не так. Он уже потом, в самолете, все удивлялся: одуванчики в Африке. Не ожидал увидеть.

– Да нет, Док. Это в Климпо было. Как раз перед тем, как ты пошел слонов гонять. Возле того газона, справа, за бордюром, был одуванчик, один такой. Его потом пулей срезало. А до того мы лежим, головы не поднять, и он такой шепчет: «одуванчики». И слышно – как будто он в тишине говорит. Я потом уже догадался, что по губам прочитал. Просто у него лицо в этот момент было такое, как будто тишина вокруг, вот мне и показалось, что я слышу его голос. Искажение восприятия. Я его голос достроил из общего представления о нем, как он обычно звучит, и какое выражение лица…

– Я понял, Бобби, можешь не объяснять. Нас всех этому учили.

– Ну вот, с тех пор он и стал Данди, потому что dandelion.

– Я знаю, почему его так зовут, – терпеливо сказал Док и сломал зубочистку. – Только в Климпо этого не могло быть. Новенький потом пришел, после.

– Ты что-то путаешь, Док. Или я что-то путаю. Еще зубочисток?

– Бери сам, – говорит Док, и Бобби замечает, что пирамида из сломанных зубочисток с его стороны стола не намного меньше той, что построил Док.

3. Бобби

Я до сих пор не знаю, что это было. Кажется, сон. Одна из вероятностей меня уснула и видела сон. В нем всё было как настоящее, и, когда я проснулся… В общем, я очень удивился, что здесь всё не так. Мне снилось – надеюсь, всё-таки снилось, – что я служу в какой-то секретной конторе, не в нашей, но очень похожей. И Док там тоже есть. И тоже командир. И мы с ним только двое помним, что всё не так, как кажется, не так, как есть. Что все давно развалилось на отдельные части – и то оно есть, то его нет, как те электроны. А что было раньше, помним только мы с Доком. Как оно было, и что вообще было какое-то «раньше». Как будто нас… готовеньких нарисовали вот прямо сейчас, а до того нас не было. Как это бывает во сне: всё очень логично и естественно, пока не проснешься. Ну, вот я проснулся – а толку?

Я хотел рассказать Гайюсу этот сон. Но… Да, самому трудно признаться, но нас так учили: обманывать себя – худший вид трусости, потому что самый опасный. Из него весь обман происходит. Так что лучше я себе признаюсь честно: я побоялся рассказать этот сон вообще кому-нибудь. Гайюсу – тем более. Он, конечно, наши секреты хранит. Но очень условно. Вот досюда я человек, а отсюда – оружие. И всё, точка. В каком состоянии оружие, тот, кто его использует, должен знать досконально. В конце концов, я сам на это подписался.

И в связи с этим меня почему-то встревожила мысль о том, что я должен рассказать Гайюсу про этот сон. Как будто я не уверен, что это на самом деле сон. Может быть, я помню что-то такое, чего помнить не должен. То есть – кто-то не хочет, чтобы мы это помнили, и эта память замаскирована сном, а на самом деле всё так и есть, и сейчас я живу в иллюзии, в муляже реальности. В общем, мне это, вроде бы, снилось, и там был Док, и мы помнили.

А все остальные думали, что мы не были знакомы друг с другом до этого дня, с которого начался сон. Док пришел в спортзал, нас представили друг другу, и все вели себя так, как будто видят друг друга в первый раз, а я посмотрел на Дока и понял: он помнит. Но Док молчал, и я решил молчать.

И так оно дальше катилось: мы тренировались, работали, притирались друг к другу, как будто недавно познакомились. Но мы все были уже давно знакомы на самом деле. Даже тот парень, который считался новеньким – он пришел позже, но он тоже когда-то раньше был с нами.

И там, во сне, я как будто вспоминал, что случилось до того. Если бы только еще я был уверен в том, что это сон.

4. Док

– Что ты помнишь о Климпо, Бобби?

Бобби рукой сметает горку зубочисток в подставленный пакет.

– Мне кажется, ты темнишь, Док.

– И что, если так? Ты не ответишь?

– Мне кажется, мой ответ зависит от твоего вопроса. О чем ты спрашиваешь?

Док протягивает руку, берет у него пакет и отправляет туда свою горку зубочисток.

– Я хочу узнать твою версию событий.

– Думаешь, она сильно отличается от твоей?

– Данди не было с нами, – говорит Док.

– А кто был вместо него?

Док кивает. Бобби прав. Если пришел новенький, значит, он пришел на освободившееся место. Значит, кто-то был до него.

– В том-то и дело, – говорит Док. – Я точно помню, что Данди не было с нами в Климпо. Но я не помню, кто был. А ты помнишь?

– Данди.

– Как тебе кажется, Бобби, я схожу с ума? Я не помню состав группы, этого ведь не может быть. Данди не было. А кто был?

Бобби пожимает плечами.

– Ягу, Енц, – перечисляет Док. – Тир, ты, я. И кто-то еще. Не Данди. Кто?

Бобби молча встает и выходит. Возвращается с картонной коробкой, вскрывает ее и достает несколько пачек из плотной бумаги.

– Держи, – кидает Доку новую порцию зубочисток.

– Откуда у тебя столько?

– А… Это не мои. Магда купила для какой-то инсталляции, или для перформанса. Что-то не сложилось, вдохновение покинуло ее, она уехала в Непал и осталась там… Уже три года прошло, а зубочистки всё не кончаются. Наверное, пока не кончатся – она и не вернется. Так что спасибо за помощь. Держи еще.

– И себе возьми.

5. Бобби

Мы участвовали в каком-то секретном эксперименте. Конечно, совершенно добровольно, но отказаться всё равно было бы невозможно. Кто именно и что именно испытывал, нам не сказали, и вообще, информации выдали не сказать чтобы много. Всё, что я знал, это что мы должны подняться на гребень высоченной кирпичной стены, где нас «обстреляют» каким-то излучением, и мы очнемся уже внизу по другую сторону стены. Нам говорили, что мы при этом останемся целы и невредимы. Я верил – а как не верить, серьезные люди же. Ни одного лица или имени не помню, но помню, что очень серьезные, даже хмурые.

Док первым полез на стену. Я за ним. Лестница вроде пожарной на старых домах; перед глазами красные кирпичи с выкрошенным в щелях раствором; прямо над головой ритмично двигаются подошвы Дока. Я не думал в этот момент ни о чем, впал в какой-то странный транс, завороженный ритмом ступенек, рисунком кирпичей и мельканием Доковых ботинок над головой. Левая рука – правая нога – правая рука – левая нога, вверх, вверх, вверх, вверх… Казалось, что это никогда не кончится, но оно кончилось. Док последний раз подтянулся и сначала сел на гребень стены, а потом поднялся во весь рост. А я и высунулся, посмотреть, что там с ним произойдет. Там, за стеной, был наш город, как он и есть, если посмотреть на него с высоты. Я увидел, как высоко мы забрались – даже башня с часами на перекрестке осталась ниже, я смотрел сверху на ее шпиль. Я подумал, что ветер здесь, наверное, сильный, но Док стоял спокойно. И никаких хитрых установок с излучателями, вообще ничего необычного. Я успел удивиться и даже испытать что-то вроде разочарования: что за глупый розыгрыш.

Вспышка возникла прямо посреди ясного синего неба, как будто весь город перед нами был не настоящий, а нарисованный – невероятно реалистичная картина, фотообои. И как будто в бумаге, посреди неба, прожгло дырку, и из нее полыхнуло так, что дома, деревья и небо с редкими облачками на миг стали плоскими. И в то же мгновение Док покачнулся, нелепо взмахнул руками и рухнул лицом вперед. И оказалось, что город «нарисован» не только на вертикальной плоскости перед нами, но и на горизонтальной, начинавшейся прямо у ног Дока, от самой кромки кирпичной стены, на которой он стоял и из-за которой я выглядывал. Док полетел вперед, но вместо того чтобы упасть вниз с высоты, мягко скатился по серому мареву куда-то влево. Еще через секунду, стряхнув Дока в небытие, марево выровнялось и снова раскрасилось стенами, крышами, деревьями и чирикающими воробьями.

Почему я не плюнул на всё и не спустился обратно вниз по лестнице? А что мне там было делать, внизу? Поднимать бунт против серьезных людей? Предупреждать остальных? О чем предупреждать – о том, что мы живем в нарисованной на обоях реальности, в которой Дока больше нет? Не знаю, может, и стоило. Но тогда я был настолько оглушен, что, как заводной, подтянулся, перекинул ногу через гребень стены, сел, потом поднялся и, сжав челюсти, уставился в ту же точку, в которой небо вспыхнуло несколько секунд назад. И оно вспыхнуло снова, безошибочно нацелившись точно мне в грудь. Я зажмурился – но боли не было, просто мягкий толчок и ощущение замедленного падения, как будто сквозь вату. А когда я открыл глаза, Док уже успел подняться на ноги и спокойно, деловито отряхивал пыль со штанов.

А дальше, я так вспоминал во сне, серьезные люди учли ошибку: остальные поднимались на стену уже по одному, и никто больше не видел, что случается с предыдущим. Нас не обманули, мы действительно остались живы и целы, а что мир будет для нас прежним – этого нам никто и не обещал. Вот так и вышло, понимал я, что мы с Доком помним, но не говорим об этом даже между собой. И с остальными не говорим. Но я точно знаю, что Док помнит, а другие не помнят – потому что поодиночке люди легко все забывают, а он забыть не может, потому что я был с ним и его видел. И я понимал – тогда же, во сне, – что в нашей команде еще кое-кого не хватает – кого-то, кто тоже был до того эксперимента.

И я боюсь. Боюсь, что если расскажу Гайюсу про этот сон, то меня аккуратно изымут из этой реальности и денут неизвестно куда. И не только меня. Еще Дока. Потому что я не уверен, что это сон. Современная физика – страшная наука.

1. Магда

Хлеб еще теплый. Бобби называет его вероятностью хлеба и выставляет на стол тарелки и кувшины с вероятностью мяса, томатов, зелени, сыра, воды, вина. Они неторопливо обедают, сдвинув в одну большую кучу все вероятности сломанных зубочисток. Бобби варит новую бадью кофе, вынимает из холодильника коробку эклеров.

– Отлично, – кивает Док. – Мне давно не хватало эклеров, я когда-то очень любил пить крепкий кофе без сахара, запивая холодным яблочным соком, и непременно с эклером.

– Отлично! – вторит ему Бобби. – У меня есть яблочный сок. Из пакета. Сойдет?

– Вполне.

– Док, у меня к тебе тоже есть один вопрос… Ну, вроде твоего про Климпо, только про другое.

– Чтобы проверить, есть ли ты на самом деле?

– Ага.

– Хорошо, – машет рукой Док, – только дай еще твоих отвратительных зубочисток, а то у меня кончились. Давай покончим с ними. Хоть какая-то определенность наступит в нашей жизни, а?

Бобби наклоняется над коробкой, шарит в ней рукой, поднимает, заглядывает.

– Ты не поверишь, Док. Та была последняя.

Они слышат, как в замке поворачивается ключ. В тот же миг оба оказываются по сторонам от двери в прихожую, прижавшись к стене – без единого звука, в руках оружие. Слышен скрип колесиков чемодана, стук стряхиваемых туфель и нежное воркование:

– Боже, божечки, какой он милый! Роберто, если ты дома, я тебя обожаю, слышишь? Ты даже не поменял замок! Ты меня ждал? – она заглядывает в кухню, и видит их, стоящих по обе стороны двери, как почетный караул. Ее не узнать; такими не приезжают из Непала: тонкие колготки, платье «принцесс» из малиновой тафты, белая кофточка с кружевным воротничком, остриженные в шапочку волосы с розовыми прядями.

– Мадлен? – шепчет Док.

– Терминатор, я так скучала! – не обращая на него внимания, она кидается на шею Бобби. – А где мои зубочистки? Ты же сохранил мои зубочистки? У меня потрясающая концепция!

Бобби кусает губы, краснеет; Док зажимает рот рукой, глотая смех, сползает по стене. Кивая, шепчет из-под ладони: они кончились, кончились.

Хрустальный череп

Вываливаясь из окна библиотеки в буйно заросший сад под безлунным небом, он понимал: смог уйти только потому, что умел кое-что, чего не умел он сам. Он сам? А кто – он? Который из них?

Я – Рей. Нет, я – Док. Кто я такой?

Пройдя стремительной тенью через запущенный сад, перемахнув через стену и поднявшись на узкую крышу двухэтажного длинного дома, ступеньками изгибающегося вдоль темной улочки, он помчался между высоких кирпичных труб, прячась в их тени, прилипая к старой черепице, мимоходом заглядывая в слуховые окна, выбирая, где сменить маршрут. Это делалось автоматически, и свободной частью сознания он как бы ощупал себя изнутри.

– Я – Рей.

– А я – Док. Мы уйдем.

– Не уйдем. Чип.

И Док понял, что знает про чип, потому что про него знает Рей. И понял, что бежать и скрываться бессмысленно: его передвижения с орбиты – как на ладони.

Но пока что он бежит, и ему даже удалось оторваться от погони – и здесь, в каменном лабиринте старого города, до него не так легко добраться. Есть несколько минут – думай, думай! И беги, то и дело меняя направления и уровни, сворачивая и поднимаясь, молясь, чтобы здешний город не отличался от того Вирварбурга, который он считал своим.

Чип вот здесь, у запястья, если знать – даже можно нащупать уплотнение под кожей. Значит, нужен нож… При попытке несанкционированного доступа чип убивает, подсказал Рей. Значит, нож не нужен. Ну что, всё? Они ведь стреляли – они снова стреляли в него, и уже не ампулами со снотворным. Так на так – сегодня у кого-то в плане его смерть. Чип или преследователи… чип или свои. Хотя какие они свои, при таком раскладе?

– Что делать, Рей?

– Смотря что ты хочешь получить в итоге.

Как знакомо! Док невесело рассмеялся. А чего он ждал от самого себя? Вот так и понимаешь, за что тебя называют занудой.

– Что делать, Рей? Быстрее!

– Беги.

– Я бегу.

– И думай. Нужен транспорт и экранирование.

– С первым проще.

– Думай.

– Кабинет дантиста через улицу отсюда, в тупике.

– Годится. Транспорт?

– Для автомобилей Старый город закрыт, но мопеды…

– Надеешься, что кто-нибудь оставил скутер на улице на ночь?

– Нет. Но внизу кто-то едет.

– Давай вниз.

Док съехал на руках по боковинам пожарной лестницы, сориентировался по звуку – отголоски, плутающие в тесных улочках, изрядно сбивали с толку, но…

– Аккуратней, ты без перчаток. Или руки не свои – не жалко?

Док понял, что сходит с ума – но с этим можно разобраться потом, как и с ободранными о ржавое железо руками. А вот ночного ездока упустить никак нельзя.

Позволив скутеру неторопливо прокатиться мимо, чтобы не быть ослепленным светом передней фары, Док выскользнул из-за угла. Скутер был, насколько он смог разглядеть, угольно-черный, смахивающий на богомола со сложенными перед головогрудью хищными лапами. Рулила им девушка – длинный подол был собран складками на коленях, вплетенные в волосы розы казались черными там, куда не доставали отсветы фары. Док в два счета догнал бы ее, но не успел: она затормозила, слегка развернув скутер, так, чтобы легко на него смотреть, но не направлять свет прямо ему в глаза. И приглашающе похлопала по сиденью за собой рукой в лайковой перчатке. Черной, конечно.

– Ты?

– Давай, скорее. Я знаю, где тебя точно не станут искать.

– У меня чип. Оказывается, у меня здесь… – Док помахал рукой, лицом выражая гнев и отвращение. – Чип. Спутники меня везде найдут.

– Там не найдут.

– У тебя есть экранированный бункер?

– Нет. Но бункер – не единственное решение. Поедем, я покажу тебе. Садись.

– Они будут видеть, куда мы едем. Здесь рядом кабинет дантиста, давай туда.

– Так чип в руке или в зубе?

– В руке. Но там есть рентген – как-нибудь заверну руку в свинцовый фартук…

– Ах, да! – воскликнула Калавера и скинула с плеч тряпочный рюкзачок. – Я торопилась, так что тебе придется мне помочь… Это быстрее, чем грабить стоматолога.

С этими словами она вытряхнула в руки Доку несколько плиток шоколада.

– Давай, не стой, скорее! – и показала пример: сорвала бумажную обертку, аккуратно сняла фольгу. – Давай остальные.

– Боюсь, этого не хватит. Я не знаю, как пеленгуется этот чип, и Рей тоже.

– Ничего, это только начало. Давай, давай!

Вдвоем они распотрошили шоколадки и бросили их на мостовую, оставив только фольгу. Калавера молниеносно обернула серебристой пленкой запястье и половину кисти Дока, поверх намотала пару витков скотча.

– Есть! А теперь…

Зловеще улыбаясь, она вытянула из рюкзака огромную темно-зеленую перчатку.

– Не только фартуки бывают свинцовыми, Док. Я украла ее в той больнице, как знала, что пригодится. Надевай. И – поехали уже.

* * *

В неосвещенной кухне Калавера ловко упаковывала бутерброды, наливала в большой термос кофе, говорила, не останавливаясь:

– Когда-то здесь была усадьба: большой дом, хозяйство, парк. Во время той войны одной из сторон потребовалось обеспечить сектор обстрела – большой дом снесли, остались хозяйственные постройки и парк. Наследников не было, все отошло государству, а потом всю эту землю выкупил застройщик. Часть хозяйства переделали в большие студии и лофты, построили особняки… Здесь нет улиц. Знаешь, какие смешные здесь адреса? Птичий двор, 5. Или Конюшни, 8. Даже Свинарник, 3 – представляешь?

Док не сразу ответил: как раз застегивал последнюю пуговицу – левой рукой. Правая, по-прежнему спрятанная в просвинцованную перчатку, была почти бесполезна при переодевании. Было что-то странное в одежде, которую Калавера выдала ему. Рубашка на удивление пришлась ему впору, как на него куплена. Джинсы тоже сели почти идеально. Но не в этом была странность. Эта одежда была как будто… необитаемой. Стираная, но не ношеная. Док не смог бы объяснить, как он это понял – но был почти уверен, что понял правильно. Осталось проверить обувь. Несколько пар ботинок и кроссовки стояли в ряд перед ним, ожидая примерки. Калавера требовательно уставилась на него: будь здесь, откликайся! Док послушно откликнулся:

– И кто-то согласился жить с таким адресом?

– Они гордятся своим адресом. Представь себе очаровательную блондинку, которая небрежно бросает: «Я живу в Свинарнике». Или: «Заезжай за мной в Свинарник!» В этом есть стиль и характер. Это очень вызывающе и по-настоящему оригинально. По крайней мере, так было написано в рекламном проспекте в шестидесятых… Да нет, он просто сохранился с тех времен в альбоме с фотографиями. Как тебе кажется, Док, это действительно оригинально?

– Э… Пожалуй, да. А ты?..

– Нет, у меня не так смешно: всего лишь Липовая аллея, 1. Здесь действительно была одна из аллей парка. Собственно, всё так и осталось: липы и широкая тропа между ними, вымощенная деревянными плашками… Дома стоят вдоль нее, а подъездные дороги проложены за ними. Мои родители здесь жили, а вообще-то это дом моей мамы, она здесь родилась. В общем, это мой дом, в каком-то смысле. Не слишком понятно, да. Но и не важно, к счастью.

– Скажи, это одежда… твоего парня?

– Нет. Неважно.

– А на куртке бирки не срезаны.

– Я сказала, неважно. Оторви. Док, ты нервничаешь?

– Есть немного. Я всё-таки не уверен насчет перчатки. То, что Рей знает… Именно то, что он знает так мало – это меня… нервирует. И там какие-то… странные эксперименты, секретная техника и всё вот это. Я начинаю думать о зомбировании, лучах смерти, торсионных полях, нанопередатчиках на нуль-волнах… Вот вся эта лабуда. Похоже, у меня развивается паранойя. Или я схожу с ума. Только еще не понял, в какую сторону.

– А есть выбор?

– Угу. Если я – Рей, вообразивший себя Доком, то это одно. А если я – Док, но попал в тело Рея… То есть, думаю, что попал. Потому что у меня не было этого рубца и этого чипа. Значит, это тело Рея, и здесь присутствует только мое сознание. Но если я на самом деле Рей, который забыл, что у меня есть чип, и воображаю, что я Док из другого измерения…

– Я уже запуталась! – мрачно сказала Калавера.

– В том-то и дело.

– Главное, что ты переоделся. Грязную одежду заберем с собой, на всякий случай. Я уверена, что они тебя здесь искать не будут, но мало ли. Знаешь, сколько шпионских фильмов я посмотрела за свою жизнь?

– Сколько?

Калавера загадочно улыбнулась, подхватила набитую доверху сумку и сунула Доку пустой пакет.

– Сложи и пойдем в храм.

– Ку-да? – по слогам удивился Док.

– Увидишь.

– Ладно, но шнурки я одной рукой не завяжу.

– Заправь за язычок, здесь правда совсем рядом.

* * *

Темнота была пропитана тонкой сладостью доцветающей липы.

– Зажмурься, – сказала Калавера и потянула его за руку в толстой перчатке. – Я хочу, чтобы ты это увидел, как надо. Просто сделай эти десять шагов с закрытыми глазами. А теперь голову вот так…

Положив холодные ладони на его виски, она направила его в нужную сторону.

– Когда я досчитаю до трех, слегка приоткрой глаза и смотри только вперед, пожалуйста. Только вперед. Здесь безопасно. Сейчас здесь никого нет – я бы почувствовала чужих. А соседи крепко спят. Просто доверься мне, ты делал это уже не раз… два… три.

Зеркало спокойной воды, в котором отражается темное небо с самыми яркими его звездами, окруженное черным в безлунную ночь лесом. Посередине озера остров почти правильной квадратной формы. На ближней стороне квадрата – деревянный причал, от него вверх по крутому склону уходит дорога и там, на холме, встречается с нижними ступенями лестницы, ведущей на вершину пирамиды. В мерцании звезд, в отраженном блеске от гладкой воды очертания ее легко вызывали ассоциации с культовыми постройками древних цивилизаций Мезоамерики.

– Ничего себе сооружение…

– Теперь можешь оглядеться.

Магия рассеялась: просто липы и кусты сирени вокруг большого пруда, просто маленький островок посреди него, явно искусственного происхождения. Дощатые мостки, тропинка, насыпь – и, действительно, пирамида, но метра три в высоту, не больше, построенная из досок.

– Подержи сумку, – сказала Калавера. – Я лодку вытащу.

– Нет уж, давай я.

– Это моя лодка, Док. И моя пирамида. Не командуй здесь.

Вскоре лодка заскользила по воде под мерные взмахи весел. Калавера велела сидеть смирно, и он подчинился: действительно это ее лодка. Странно это было: он смирно сидел на корме, а впереди на веслах – она, в черном, в розах, с жутко разрисованным лицом. Белила как будто слегка светились в темноте. Без напряжения она поднимала и опускала весла, и тихие всплески отмеряли время в застывшей тишине. Док подумал о Хароне – но здесь ему не было места, просто потому что… Потому что это…

– Это моя лодка, – тихо и властно сказала она. – И мой берег.

Доку показалось, что он перестал ощущать свой пульс – привычное биение крови внутри, которое и не замечаешь… пока вот так не заметишь, что его нет. Тишина внутри пугала. Он успел подумать: через сколько времени отключится мозг? – но Калавера заговорила совсем другим голосом, и позу слегка переменила, и всё вокруг стало почти обыкновенным: просто ночь, просто пруд, просто лодка.

– Легенда такая: мой отец спросил соседей, не будут ли они возражать, если он построит на озере пирамиду для дочки. Остров здесь был и до того, при графах на нем были домики для лебедей. Соседи не возражали, с условием, что они смогут устраивать пикники и фотографироваться на фоне. Пирамида – вот она. Но никто никогда больше не приплывал на этот остров, конечно.

– Конечно, – откликнулся Док, приложив ладонь к груди. Сердце билось, как обычно. Разве могло быть иначе? Но он знал: было.

– Я здесь играла в детстве.

– Одна?

– Конечно. С таким лицом – ни одна мамочка не подпустила бы ко мне свое дитятко.

– Я думал, это краска, грим.

– Нет.

Док понял, что дальше спрашивать не нужно, и не стал, просто кивнул. Через минуту лодка стукнулась в край мостков. Приехали. Два десятка шагов по тропинке – и, согнувшись, они вошли внутрь пирамиды. Там было темно как в склепе, но Калавера протянула руку и точным движением взяла с полочки над дверью коробок спичек. При вспышке, ударившей резкой серной волной, Док увидел в глубине что-то вроде черного алтаря, уставленного свечами. Здесь были тонкие и толстые, прямые и витые, круглые и квадратные – всех видов, все белые, как кости, те самые, которые имеют в виду, когда пишут, что кости белеют. Калавера зажигала свечи одну за другой, и они расцветали желтыми и оранжевыми лепестками. В середине, между свечей, Док увидел нечто, в мелькающих тенях показавшееся сначала хрустальным шаром, горящим отраженными и преломленными лучами. Но когда Калавера отступила от алтаря, Док увидел, что это не шар. Да, это был большой, с два его кулака, округлый хрустальный… предмет. Ямы пустых глазниц обрамлял затейливый орнамент, захватывая впалые щеки; и зубы, весьма натуралистично выточенные, сверкали в застывшем оскале.

Док почувствовал, как накатывает приступ хохота. Еще не хватало – нервически рассыпаться в смеховой истерике. Слишком много всего, слишком нелепо и нарочито. Девушка с жуткой татуировкой на всё лицо, пирамида ацтеков из крашеных досок, черный алтарь и череп – хрустальный череп богини смерти! О, дух Индианы Джонса, храни меня от чего-нибудь – от чего там еще имеет смысл меня хранить?

Пара аккуратных вдохов и медленных выдохов – и волна смеха отступила. Приглядевшись в разгорающемся свете, Док обнаружил, что перед ним вовсе не алтарь. Просто письменный стол, старый поцарапанный письменный стол с выдвижными ящиками, покрытый прямоугольным куском стекла. Оно всё было залито потеками воска, но в промежутках можно было разглядеть цветные пятна и, кажется, какие-то лица, руки. Фотографии, понял Док, или вырезки из журналов. Ничего необычного. Да и череп, если смотреть непредвзято, не напоминал загадочные артефакты Мезоамерики. Всего лишь шкатулка – вон, сквозь насечку узора проступают расплывчатые силуэты катушки, пестрой подушечки для иголок. Окружающая обстановка меньше всего напоминает храм. Скорее, это комната девочки-подростка. Слева от стола, как будто подпирая наклонную стену, – зеленый диван с горкой вышитых подушек и парой клетчатых пледов, аккуратно сложенных на спинке. У противоположной стены – простой деревянный стеллаж, забитый коробками. Выдыхай, Док. Никакой мистики. Отец построил для любимой дочки шалаш, «штаб», и здесь она играла в одиночестве, когда была маленькая, а после, должно быть, предавалась девчачьим и девичьим мечтам, читала, ворожила, как все они, как все они.

Калавера, должно быть, наблюдала за ним – и что-то разглядела, какую-то едва приметную смену выражений на его лице, потому что заговорила точно тогда, когда он совсем успокоился и расслабился.

– Здесь можешь снять перчатку и всё остальное. Как бы он ни выглядел и чем бы ни казался, – это мой дом, мой храм. Здесь моя сила. Пока горят свечи и свет играет в черепе, никакие спутники не найдут твой чип. Что ж вас заклеймили, как…

– Это не мой чип, – отрезал Док. – Это его.

– Да, точно не твой, – согласилась Калавера. – Раз ты говоришь: «я сам на это подписался». Ты любишь это говорить.

– На это я не подписывался. На чипы – точно нет.

– А если бы было нужно?

Док промолчал.

– У них наверняка было хорошее объяснение, – как могла, утешила Калавера. – Что-нибудь такое: «чтобы мы всегда могли прийти тебе на помощь, парень». И потом, знаешь, мир к этому идет: пометить всех, следить за всеми. Ради их собственной безопасности. Кому как не секретным службам быть на переднем крае прогресса в этой области?

– Я на это не подписывался, – спокойно повторил Док. – Я не знаю, как было бы, если бы нас на это подписывали. Но нас не подписывали – и я не подписывался. А сослагательное наклонение – это несущественно.

– Брось, Док. Ты уже сколько времени живешь в сослагательном наклонении. То так, то эдак. Если бы то, если бы это… А если вот так еще… Только и прыгаешь из одного варианта «если бы» в другой.

– Но в каждом отдельном – имеет значение только то, что есть в нем. И вот факт: там нас на это не подписывали. И я не подписывался. А здесь – здесь по-другому.

Он потрогал кончиками пальцев еле заметную «ниточку» – тонкий рубец у запястья.

– Надо же, хорошо заполировали. Как же Рей в это влип?

– Не рассказал?

Док отрицательно качнул головой и вдруг зевнул – длинно, громко.

Калавера наклонилась над сумкой и выставила на край стола, на свободное от свечей место, термос, пластмассовый контейнер, еще какие-то свертки.

– Сэндвичи, кофе, омлет. Всё для тебя. И поспи, Док, нам еще отсюда выбираться. А мне пора. Вернусь к вечеру.

– Куда ты?

– На работу, конечно. Там, снаружи, уже утро.

– Ты работаешь? – удивился Док. – Где, кем?

– Я – модель, Док. Просто бомба в этом сезоне. Работы много. Но сегодня будет последняя съемка, а потом мы отсюда уйдем. Ешь и спи.

– А ты?

– Вот правда, Док, за меня не беспокойся.

– Я не знаю, что о тебе думать. Как всё это понимать. Мне очень некомфортно, когда я не понимаю, что происходит.

– Разве ты еще не привык?

– Как сказать…

– Ладно, давай так. Сейчас мне правда пора, а вечером хватит времени поговорить. Ты потерпишь до вечера?

– Если я буду знать, что вечером ты объяснишь, кто ты или… что… В общем, я просто до вечера отодвину свое непонимание, и оно меня не будет беспокоить.

– Хороший навык.

– Да уж.

Она улыбнулась перечеркнутым множеством кривых штрихов ртом и нырнула в низкий проход наружу.

Док налил кофе в крышку термоса и принялся за еду. Он был зверски голоден – интересно, когда Рей сегодня ел? Может быть, только завтракал, а потом все было… как было. И теперь – одной своей частью он, конечно, верил, что здесь такое особое пространство, вне остального мира, и спутники не засекут предательский чип. Но другая его часть отказывалась верить в этот вздор, так же, как в сказки о зомбировании, лучах смерти, торсионных полях, нанопередатчиках на нуль-волнах. Одной рукой управляясь с сэндвичами и омлетом, он выдвинул верхний ящик стола. Оттуда, с картонной обложки, с жестокой прямотой невинности на него смотрела Калавера. То есть не сама она, а та кукла, какой он ее считал вначале – то есть, если разобраться, ровно до сегодняшней ночи. Как он мог забыть? И как она могла быть девушкой – высокой, почти с него ростом, с повадкой и статью танцовщицы, с длинными густыми волосами и прямым суровым взглядом? Настоящей девушкой, не во сне, не в бреду. Стоп, сказал себе Док. Откуда ты знаешь, что это не сон и не бред? Рей ответил: если и бред, то мой. Давай, разбирайся, что тут творится. Док протянул руку и вынул книжку из ящика стола.

Это была обычная детская книжка в обложке из толстого картона с закругленными уголками, с простыми яркими картинками внутри. Картинки были на каждом развороте – и немного текста в придачу. На всех картинках была та же самая кукла – в разных ситуациях, в разной обстановке. То на ней была пышная балетная юбочка, то красная шапочка с помпоном, то огромный свитер с подвернутыми рукавами. Вокруг были цветы и бабочки, черно-белый щенок, что-то еще детское, забавное. Сама она была… Док не нашел подходящего слова. Закрыл книгу, чтобы рассмотреть обложку. Ни названия, ни автора. Только портрет смешной и страшной куклы-калаверы. Ладно, сказал Док, почитаем.

– Давай, – откликнулся Рей. – Только не вздумай заснуть.

– Я-то не засну, сам смотри не срубись.

– Интересно, имеет ли смысл нам между собой меряться…

Док засмеялся.

Устроившись на диване, с подушками под локтем и под спиной, так, чтобы термос и сэндвичи были в пределах досягаемости, он раскрыл книжку и прочитал первую строчку: «Меня зовут Зигмунда Фрейда». А я Док, сказал Док. А я Рей. Ну что ж, давай знакомиться.

* * *

Меня зовут Зигмунда Фрейда. И я этим горжусь. Взрослые часто не понимают. Шокируются (приемная мама объяснила мне, что говорить так правильнее, чем «это их шокирует»). Крутят пальцем у виска и ругают приемного папу. Это он дал мне такое имя. Они не понимают, как много значит для меня быть Зигмундой Фрейдой. По крайней мере, когда они слышат мое имя, они перестают так пристально украдкой разглядывать мое лицо – их мозг занят другим процессом.

Я не знаю, сколько мне лет.

* * *

Я страшная.

Мама говорит, что люди так смотрят на меня, потому что боятся. Папа тоже боится. Но он говорит, что справится с этим. Я ему верю. Если бы он сказал, что не боится, я бы ему не верила.

Поэтому люди всё смотрят и смотрят на меня, не могут оторваться.

Мама и папа у меня приемные. Но я не буду всё время повторять про это. Я это знаю, и вы теперь это знаете, ну и всё.

Они тоже смотрят на меня. Но они не делают вид, что не смотрят. Я не знаю, боится ли мама. Она говорит, что, наверное, тоже боится, но ей трудно себе в этом признаться. Папа смелее мамы. Он называет меня «маленькая мисс Смерть». Когда он так говорит, мне меньше страшно, чем обычно. Он с этим справится.

* * *

Одна такая требовала убрать меня с детской площадки. У нее было такое лицо, как у мамы, когда она раздавила таракана. Зато осу она поймала в коробку от сыра и выпустила с балкона. А эта не выпустит. Она хотела, чтобы меня убрали. Как будто я собачья какашка. Мама предложила ей обратиться в суд, но другие родители стали уводить детей. Им пришлось повозиться, потому что я лучше всех умею строить песочные домики. У нас дома есть песочница, и качели, и даже бассейн. Но мне нравится играть с другими детьми. У них не получается строить из сухого песка, а если я помогаю, то можно построить целый город с башнями и тоннелями для машинок. Без меня машинки не проедут через длинные подкопы, где рукой не достать. И песок осыпается. Но мне нравится это делать только с другими. Тогда больше радости – еще от них. Я сказала маме, чтобы она не плакала, что мне не так уж и обидно. Мама сказала, что плачет, потому что не может порвать эту суку на тряпки. Я уже знаю, что с живыми так делать нельзя.

* * *

Для праздника мама сшила мне юбку, как в балете про Жизель. Юбка летает как пушинка. Я как будто летаю как пушинка. В ней красиво кружиться и потом можно умирать, надо вот так лечь и вытянуть руку и делать плавные волны, вот так. Я летала в парке и кружилась, и несколько раз начинала умирать, но хотела умереть получше и начинала сначала. А когда у меня получилось, и я вот так опустила голову на скрещенные руки, ко мне подошла одна женщина на каблуках и стала говорить, как красиво я танцую, умница, и какая красивая моя синяя юбка. Я встала и начала делать поклоны, а она взвизгнула и убежала. Папа сказал, что зря ее родители разрешают ей ходить без памперса, ей еще рано. Мама хохотала как сумасшедшая.

* * *

Больше всего мне нравятся балетные юбки, только не плоские, как тарелки, а наоборот, пушистые и мягкие, как облака, как у Сильфиды или у Жизели, когда она умерла. Я все балеты смотрела, и папа иногда приносит новые диски. Мама сомневается и переживает. У мамы есть папа, поэтому ей можно. Папа говорит, что мы не можем держать меня всю жизнь взаперти. Он говорит: им придется подвинуться. Мама говорит, что я такая маленькая. А папа: жизнь уже происходит. Мама с ним не спорит, это она просто переживает, что меня обидят, а папа считает, что надо уже начинать жить, мир первым меняться не станет, надо его пошевелить. Он говорит: не мы это выбирали. И лучше признать уже, что мне некуда деваться, придется жить как есть. И нечего откладывать жизнь на потом, никакого потом нет, всё уже сейчас.

На самом деле они-то выбирали. Они ведь приемные. Они сами выбрали меня и никогда никому не отдадут. Поэтому папа подхватывает меня и поднимает над головой и кружится, это я его научила. А я ногу подгибаю, а руки вытягиваю вот так. Мне это больше всего нравится. Мама говорит, ну мы артисты!

Я не знаю, кто я.

* * *

Мои-то меня никому не отдадут.

Папа очень ругается, когда детей отдают. Мама говорит, не кипятись. Мы сами выбирали, сами так решили. А у других не было такой форы. Вдруг случилась беда с их жизнью, их застало врасплох. Папа говорит: у них всегда есть возможность выбрать. В любой день. Даже сегодня. Опять ты меряешь других по себе! – сердится мама. Они и выбирают, сегодня. Это твой выбор, а у других может быть другой. Папа что-то молчит в ответ, а мама объясняет: право сказать «да» подразумевает и право сказать «нет», хоть это тебе и не нравится.

Они часто разговаривают по ночам. Я не подслушиваю. Я их слышу всегда. Они не знают об этом. Однажды папа сказал, что каждый человек имеет право на такое место, где его никто не видит и не слышит. Я не могу дать ему такое место. Но я не рассказываю ему, что слышу. Это считается. Иногда я закрываю уши, хотя это совсем не похоже как закрыть руками. И это мой собственный секрет. Мама говорит, что я имею право на свои секреты. Но вот, он у меня есть.

* * *

Я их слышу всё время.

Только их. С кем они говорят – нет, не слышу, ничего вообще. Похоже, как по телефону: слышу, о чем они спрашивают, слышу, что они отвечают, но ни вопросов, ни ответов с той стороны не слышу. Так и всегда, не только с телефоном.

Слышу папу. Он почти всегда молчит, иногда поет псалмы, у него очень красивый голос, и поет он очень красиво. Только я не могу разобрать слова. Они утекают наверх, как пар. Я слышу только голос.

Позавчера он выбирал подарки на Рождество, теперь я всё знаю! Но я ему не скажу. И я честно-честно-пречестно стараюсь не радоваться заранее, чтобы всё было по-настоящему. Как будто бы я не знаю. Я сама себя не знаю. Человек имеет право, чтобы его не слышали, это даже лучше для меня. Но я ведь не могу знать заранее, про что он будет говорить? А всё время с закрытыми ушами невозможно, или, там, зажмуриться – ну как тогда ходить? И всё неудобно делать. Вот когда он приходит к одному человеку, не скажу, как его зовут, тогда я обязательно закрываю уши и целый час сижу, как мышка. Зато всегда слушаю, как он пыхтит и вздыхает в спортзале, он говорит много слов, которые мне говорить нельзя, я составляю список, чтобы не ошибиться.

Слышу маму, когда она на работе. Она подолгу молчит, у нее такая работа – молчать. Иногда задает странные вопросы. Как тебе это? Как тебе с этим? Как тебе в этом? Я не слышу, что ей отвечают. Оставайся с этим, говорит мама. Я вижу, как будто слезы подступают к твоим глазам, но ты их не выпускаешь, говорит мама. Что тебя заставляет делать это? У нее такая работа, задавать странные вопросы, которые люди сами себе не задают.

Очень смешно, когда слышно маму и папу одновременно. Как будто они говорят друг с другом. Хотя они далеко и не слышат. Она работает, а он в спортзале. Она спрашивает: как ты, как тебе это, как тебе с этим? А он отвечает такими словами, которые мне нельзя говорить.

Они очень любят друг друга и поженятся весной. Я буду в балетной юбке.

* * *

Я не слушаю папу, когда приходит к тому человеку, я не скажу его имя, он всегда здоровается с ним и называет его имя, и я закрываю уши, они говорят про то, что случилось со мной, я не хочу знать, что случилось со мной.

* * *

На самом деле я всё слышу. Всё.

Папа подарит мне балетную юбку из балетного магазина. Настоящую. Как у Жизели, когда она умерла.

* * *

Что у меня с лицом, что у меня с лицом… Сама не видишь?

Вот в Хеллоуин никто не обращал внимания. А в Адвент как будто на меня фонарем посветили. Снова заметили, оглядываются. Что-то будет в Рождество? Сказала маме, что не хочу ходить на площадку. И на другую тоже не хочу. Если только с папой. Папа хромает и не может бегать. Но с ним никогда никто не спорит. Он может порвать суку. А они это видят.

* * *

Я – не боюсь? Кто тебе сказал? – говорит папа. В его голосе горечь и сожаление. Нет, говорит он. Она меня не пугает. Она просто такая. И я ее боюсь.

Он справится. Я смотрела балет про Жизель и пропустила тот момент, когда папа поздоровался с тем человеком. И папа не говорил ничего страшного. А сейчас я поняла, с кем он говорит. С тем человеком, которому он рассказывает про меня.

Я забрал ее у них, говорит папа. Она была вся в черной, белой и красной краске. И в крови.

Я закрываю уши. Я зажмуриваюсь.

* * *

Для моей семьи я такой же, говорит папа. Сейчас он разговаривает с мамой, и я могу слушать. Еще неизвестно, смеется он, может быть, я для них еще страшнее. Исчадие ада. Живой покойник. Поэтому ты так старательно принимаешь ее? – спрашивает мама. Папа молчит. Я слышу, как он дышит. То есть я слышу, как он не дышит сейчас. А потом слышу, как он вздыхает.

Как себя, говорит он. Как будто себя.

Извини, говорит мама.

Ничего, говорит папа, и я слышу, что он старается улыбнуться.

Тогда вздыхает мама.

Я слышу, как они дышат в темноте.

* * *

Встретили беременную женщину с большим животом. Мама шагнула вперед и загородила меня, а рукой удерживала меня за плечо, чтобы я не высунулась. Я не собиралась. Я растерялась и не поняла, что с ней случилось.

Встретили мамину коллегу. Она сказала, что я очень миленькая в этой красной шапочке. Мама смотрела на нее и улыбалась. Мамина коллега еще раз сказала, что я очень миленькая в шапочке.

Встретили соседа с ротвейлером. Очень похожи.

Встретили соседку. Она спросила: что она у вас не улыбается? Я улыбнулась.

У меня не только шапочка красная, а еще и платье.

Папа в больнице. С ним правда-правда всё в порядке. Старые раны.

* * *

Папа пообещал тому человеку, что именно это имя будет записано у меня в документах. Если только я сама не передумаю. Или не вспомню свое настоящее имя. Это и есть мое настоящее имя. Я не вспомню. Нет.

* * *

Папа в больнице. Мама в кабинете. Они говорят с кем-то, но я слышу только их. Как будто друг с другом.

– Как тебе с этим?

– Нет, так не болит… Нет, не больно. И так тоже.

Я слышу, как он улыбается.

– Нет, нет… оу! Вот так – болит… немного.

– Оставайся в этом…

Я остаюсь. Мне страшно, но я остаюсь. Папе тоже больно, а что немого – он врет, я слышу по голосу. Я не вспомню, я не хочу вспоминать.

Я закрываю уши.

Но я помню: в каждом их слове – любовь.

* * *

Мне очень понравилось улыбаться. Теперь каждый раз, как ее встречаю, улыбаюсь. И когда на меня смотрят неприятно, улыбаюсь. И когда показывают пальцем, улыбаюсь.

А еще я могу улыбаться просто так. Когда захочу. Кому захочу.

Мама сказала: это действительно жестоко, но я тебя понимаю.

Папа сказал: переживут как-нибудь.

Мама сказала: только не беременным.

Я пообещала, что беременным не буду.

Папа поправил пушистый шарик на моей красной шапке и мы пошли гулять.

Шарик похож на щенка.

* * *

Папа никогда не говорит Зигги, или Мунда, или Фредди. Как только меня не пытаются называть!

Он даже просто Зигмундой не зовет никогда. Только полностью Зигмунда Фрейда. Для меня это звучит так, как звучало бы – Зигмундинья… Ну вот так же длинно и ласково. Как будто ему нравится произносить каждый-каждый звук моего имени, и он не ленится, произносит: Зигмундафрейда.

Я не помню, как меня звали, когда меня не было.

* * *

Шарик похож на щенка. Я дую ему в нос и сую свой нос в его мех. В нем тепло, и когда я выдыхаю в него, теплый воздух дуется мне на губы. Я умею улыбаться. Не только так, чтобы напугать соседку. Я умею улыбаться просто так. Я улыбаюсь просто так, когда теплый воздух из мохнатого шарика дуется мне на губы.

* * *

В витрине красный свитер. Он весь белый, а рукава красные и красное сердце спереди. Там написано «я-сердце-обниматься». Я спросила маму, что это значит. Мама сказала, что сердце означает любовь. И что надо читать «я люблю обниматься».

Я сказала маме, чтобы купила мне этот свитер. Пожалуйста.

А то как люди узнают, что у меня тоже есть такое сердце, спереди, красное, обниматься. Только внутри.

* * *

Мне приходится подворачивать рукава.

Я хотела именно этот свитер с витрины. Так хотела, что почти не могла говорить. Всё равно у них не оказалось таких свитеров детского размера. Но они не хотели снять этот свитер. Кажется, они хотели, чтобы мы скорее ушли. Сначала я подумала, что мама этого не замечает. Папа бы точно заметил. Я стала сердиться на маму. Но когда они всё-таки сняли этот свитер с манекена, я поняла, что мама умеет улыбаться не хуже меня. Только она не хочет, чтобы люди отвернулись, даже наоборот, она хочет, чтобы они не отворачивались и согласились с ней.

Дома я сначала грустила, потому что они не хотели отдать этот свитер для меня. Этот свитер про обниматься. Я даже хотела рассыпать им стекло в витрине и все стекла на прилавках. Но магазин немножко слишком далеко, я не достала. Потом я подумала, что надо рассыпать все нитки в их одежде. Но одежда тоже в магазине. Я стала думать, что завтра на прогулке мы пойдем мимо магазина. Надо только, чтобы никого не было возле витрины, чтобы не поранились стеклянной пылью.

Но потом я услышала, как мама вздыхает. Мама сказала: боюсь, этот свитер действительно ей великоват… Папа ответил: ничего, она подрастет.

Я закрыла глаза, чтобы спать. Во сне растут.

Я закрыла глаза, и из них потекла вода. Она была горячая и соленая, и я вспомнила, как это называется.

Но мое старое имя я не вспомню никогда.

Даже когда совсем вырасту, хорошо?

* * *

Мама говорит:

– Щенок? Ей? Ты не думаешь, что она может…

Я не слышу. Я только думаю, сколько еще я не услышала из того, что они говорят обо мне.

Щенок настоящий, черно-белый, с мокрым невыносимым носом, резиново-тугой и прыгучий, сильный – его так трудно удержать в руках! Он извивается всем резиновым тугим сильным телом, таким крепким, цельным, как один кусок, хотя я знаю, что внутри он разделяется на множество разных кусочков и трубочек, согласованных и слаженных, и каждый кусочек полон капелек крови… одна за другой, одна за другой…

Мама говорит шепотом, как будто о чем-то догадывается. Они стоят на крыльце, я играю со щенком внизу, он скачет, лает и визжит, мама, мне не слышно, видишь, видишь? Я не слышу, мама.

Черно-белый щенок с невыносимо щекотным носом, как резиновый, такой тугой, как мяч, как дельфин! У меня! Мой щенок! Мама улыбается и смотрит очень внимательно. Папа не смотрит совсем, смеется и уводит маму.

Папа? Мне страшно?

Забываю.

У меня теперь есть юбка, как у мертвой Жизели, и абонемент на занятия, и большой плюшевый медведь, и живой черно-белый резиновый щенок.

* * *

– Нет… Да. Ты не ошибся. Тебе не показалось.

Он говорит с тем человеком, с которым я никогда не слушаю.

– Дверь действительно открылась перед ней – сама, раньше, чем она прикоснулась к ручке. Ммм… вместо того, чтобы… То есть я хочу сказать, она и не прикасалась к ручке, видимо, задумалась и попросту забыла сделать нам спокойно.

Я закрываю глаза. Значит, он знает? Значит, он видел? Дальше я не хочу слышать, не хочу знать, как он объяснит… Теперь я знаю, что он заметил это – и не в первый раз. Я была невнимательна. Он всё знает.

И подарил мне щенка.

Может быть, он просто не понимает всего? Я чуть-чуть приоткрываю слух, на полминуточки.

– Разлучительница собраний, так называли ее арабские поэты. Разрешительница уз. Та, кто разъединяет соединенное. Та, что обращает в прах. В пыль, в разрозненные частицы…

Я даже руки прижимаю к ушам, хотя это не поможет. Уже ничего не поможет. Он знает всё, чего я не хочу знать.

Он подарил мне щенка. Он не боится меня.

Мне тоже становится не страшно. Ну, почти. Гораздо меньше.

И я сразу забываю всё-всё-всё. Насовсем. На никогда.

* * *

Мама говорит: у каждой девочки обязательно хотя бы раз в жизни должно быть платье, как у принцессы. Папа говорит: принцессы? По-моему, ее интересует только мертвая Жизель.

Мама говорит сердито: ты ничего не понимаешь. Тебе дай волю, ты вырастишь еще одного мальчишку. Ей очень нужно платье, как у принцессы. Именно ей. С рюшами и оборками. С кружевами. Розовое платье, как у принцессы. И большой пышный бант. Я думал, говорит папа, так уже никто не носит. Мама фыркает.

И мне так спокойно, так спокойно, оттого что сейчас она понимает меня лучше, чем папа, а папа не понимает ничего. С оборками и кружевами. Розовое с зеленым. Я видела его. Оно точно-точно такое. Как у принцессы. Папа не понимает ни-че-го.

У меня всё лицо мокрое, и я знаю, как это называется: я реву. И это так хорошо…

Потом я слышу: папа с удивлением и беспокойством в голосе спрашивает: а ты умеешь завязывать банты?

Мама долго молчит. Потом неуверенно предлагает: давай посмотрим в интернете. Галстуки там есть. Может, и банты найдутся?

Тогда я перестаю плакать и засыпаю.

* * *

И просыпаюсь от того, что мой рот и половина лица зажаты широкой шершавой ладонью. Почти не могу дышать – хорошо, что мне это не обязательно. Я чувствую мертвое рядом. Мой щенок, еще горячий, кровь еще вытекает из его тела, мягкого, как наполовину сдувшийся мяч. Мне не дотянуться до него, я еще могла бы поймать остатки его боли.

На другом конце дома папа шепчет: оставайся здесь. Мама молча кивает, закрывает глаза. Ее губы шевелятся, но ее слова утекают наверх, не касаясь моего слуха. Я не знала, что она тоже умеет так.

Не вырваться из твердых рук чужаков. Я не боюсь, я в ярости. Мне не хватает сил развеять их в прах. И не дотянуться до щенка.

Они тащат меня из комнаты, в их руках черные ножи. Те самые, которыми они делали меня.

А вот и папа.

* * *

Тот человек, я не назову его имени. В первый раз слышу его голос, потому что он стоит посреди всего этого разгрома и командует своими людьми. Мама тоже стоит посреди всего этого разгрома. Я тоже стою посреди всего этого разгрома и держу ее за руку. Она справится.

Люди того человека расставляют по комнате таблички с цифрами и фотографируют всё подряд. Трещат вспышки. Руками в перчатках они берут осколки и обломки, подбирают нитки и волоски, складывают в пакеты. Мертвых тоже сложили в мешки, закрыли на молнию. Они больше не придут. Я об этом позабочусь.

Тот человек наблюдает, чтобы ничего не упустили. Я хочу, чтобы он объяснил мне, для чего нужны фотографии и цифры на них. Что будет, если я улыбнусь ему? Это он послал моего папу туда, где папа меня нашел. Папа тоже его человек, и он командует папой. Он послал его по секретному делу, а папа привез меня. У него были из-за этого неприятности, но когда речь идет обо мне или о маме – с папой лучше не связываться. Этот человек знает.

Папу увезли.

* * *

Мой папа – секретный агент. Не скажу, каких секретов.

Он самый сильный и смелый, но у него старые раны. Им было легко справиться с ним, потому что он болеет. Но они захотели подарить его мне.

* * *

– Прости, я ничего не мог с этим сделать… ничего другого.

– Ничего, папа. Это ничего.

– Это были твои люди.

– Нет, не мои. Не мои. Это они выбрали меня. Но я их не выбирала.

– Хм. То же самое ты можешь сказать про меня.

– Нет, – я обхватываю руками его спину и живот, и я чувствую всю боль, которая есть в его теле, боль его старых и новых ран. Я чувствую эту боль, я впитываю ее – не так, чтобы ему стало легче, нет, пока он живой, его боль не расстанется с ним. Но я впитываю его боль в себя, я питаюсь ею, а его тело производит всё новую и новую боль, и я впитываю ее, и я… я наслаждаюсь этим. Я такая. Я тоже ничего не могу с этим сделать – ничего другого. Но я обхватываю его и прижимаюсь сильнее, и я чувствую его тепло и силу, и его смертность, конечность – и его бесконечную надежность. Такую человеческую, крошечную, мимолетную. Такую огромную и подлинную.

– Нет, – говорю я. – Нет.

– Я забрал тебя у них. Ты не выбирала меня.

– А потом выбрала. Уже давно.

* * *

– Я хотел бы защитить ее от этого, – говорит папа. – Я хотел бы всё исправить. Вернуться туда, где ничего этого еще не было, где она была нормальным ребенком, играла в куклы…

– Она и сейчас играет в куклы, – медленно-медленно говорит мама.

Я не вижу их. Хотела бы я видеть их сейчас. Но они там у себя, а я здесь у себя, и ночь. Они думают, что я сплю. Они не знают, что я слышу их. Всегда слышу их. Надеюсь, что не знают.

– Я хотел бы изменить всё это. Пока не знаю как. Чтобы она стала просто девочкой. Просто девочкой, как все. Просто ребенком. Играла. Плакала. Кружилась в своих балетных юбках. Рисовала принцесс.

– Она всё это делает, разве нет?

Я не понимаю, что говорит папа.

Я не знаю, хочу ли я снова стать такой, как была раньше. Я точно хочу, чтобы со мной не случилось ничего из того, чего я не хочу помнить. Если бы так могло быть. Если бы оно не случилось – пусть бы оно не случилось никогда.

– Я хотел бы защитить ее от этого.

– Ты даже не знал ее тогда, – говорит мама.

– Я хотел бы всё исправить.

Я не понимаю, что говорит папа. Во мне нечего исправлять. Я не неправильная. Я такая. Другой меня больше нет. Нет вообще. Папа хочет другую девочку?

– А если ты не сможешь этого сделать никогда? Вообще никогда. Совсем.

– Совсем-совсем?

– Что с тобой? Тебе страшно?

Я замираю. Если сейчас он скажет…

– Да. Я боюсь, – отвечает папа, и я падаю спиной в подушки и плачу, плачу. От облегчения. Он не врет. Он не откажется от меня.

И я не могу понять, кто из них плачет там, со мной.

* * *

– Ну, может быть, это и к лучшему… что моя смерть будет не чужой мне… не посторонней…

– Да ладно тебе, – говорит мама. – Ничего особенного. Каждый ребенок рассказывает родителю про его смерть.

И я шепчу ему из моей темноты: Ни к кому не приходит – чужая. Ни у кого не бывает посторонней смерти, папа. Но я тебе не смерть. Я тебе просто Зигмунда Фрейда, твоя дочь.

* * *

Потому что они сказали ему: вы пришли, гачупины, а после – гринго, вы пришли и захотели убить нас и убить наших богов. И убивали, и убивали. И вы захотели отнять у нас, немногих выживших, наших богов. Но наши боги живы, они не оставят нас, и мы не оставим их.

Потому что они сказали ему: ты пришел и захотел отнять у нас нашу Миктекацихуатль, нашу госпожу, наше мертвое дитя. Но мы идем по твоему следу – и мы пришли, и мы не оставим наше мертвое дитя. Мы поднесем ей в дар твое сердце и твою кровь, ты станешь жертвой на ее алтаре, чтобы она была довольна. Ты ничего не сможешь – ты болен, гринго, ты ранен, ты почти мертвый, но мы не дадим твоей жизни ускользнуть мимо алтаря. Наше мертвое дитя, наша госпожа будет довольна.

Потому что он сказал им только одно слово, из тех, которые мне нельзя говорить при маме.

Потому что он был смерчем и грозой, был шквалом и лавиной, и черные ножи мелькали вокруг него, как листья, подхваченные ветром, и летели за ним, и летели сквозь него, и не могли его остановить.

Потому что они не знали, что его сердце и так принадлежит мне.

* * *

Меня зовут Зигмунда Фрейда.

Теперь так.

Еще я древняя богиня, и этого уже не отменить. Я владычица мертвых душ, повелительница нижних миров. Но это мне не к спеху, этим я еще успею заняться. Те, кто взывали ко мне и вызвали меня из забвения и безразличия, конечно, ожидали, что я приму их службу и сама стану служить им – а для чего еще людям боги? – незамедлительно.

Но кроме того, что я Зигмунда Фрейда и Миктекацихуатль, я еще и маленькая девочка Марьяроса, седьмая дочь своего отца, лишняя. Не задорого она досталась моим почитателям, и тот, кто продал ее, не знал, что ей повезло: она даже не умерла, а только душа ее подвинулась в этом теле, впустив еще и меня, и, свернувшись калачиком в глубине, спит теперь. Я выпускаю ее поиграть в куклы и побегать со щенком, но она здесь больше не хозяйка.

А могли бы отправить ее на улицу, торговать маленьким слабым телом. Или работать на подпольной фабрике. Или на тайной плантации. Или распотрошили бы на заплатки к чужим изношенным телам. Ей повезло, но лучше не вспоминать об этом. Ее больше нет, потому что я вошла – и в близком соседстве со мной она умерла бы на самом деле, истончившись и рассыпавшись в пыль.

Меня пригласили в нее так: искупали ее в крови и нарисовали на ее невинном лице мои знаки, жалящими иглами втиснули краску в ее тонкую смуглую кожу, а душу ее проводили и помянули, как покойницу.

Но некто, не разбиравшийся в тонкостях ритуала и не понимавший, во что он ввязывается, похитил ее безжизненное тело и увез в свой дом – и удержал ее душу на поверхности мира, не дав ей кануть в девятый ад.

Теперь мы с ней вместе. И это нас вместе зовут пышным и нелепым именем, от которого люди ежатся или глупо хихикают – так же, как от нашего красиво разрисованного лица.

Мне не к спеху, обойдутся, подождут свою богиню. Я дам этой маленькой девочке вырасти и повзрослеть, я буду охранять ее. Я поживу немного ею, а потом она будет жить мной.

Я не знаю, как объяснить это папе и маме. Я не знаю, надо ли им еще что-то объяснять. Я научусь не слышать их или хотя бы не подслушивать.

Когда-нибудь я возьму их за руки и провожу в мое царство. Тогда я отпущу с ними Марьяросу, и Зигмунды Фрейды больше не будет, буду я.

Но мне не к спеху. У меня есть всё время этого мира. Я буду жить с ними, радоваться, печалиться и любить с ними. Я научусь танцевать.

* * *

Она подобрала с пола книжку, выскользнувшую из пальцев Дока, и осторожно накрыла его пледом. Док не проснулся.

Калавера положила книжку в ящик стола, вытащила из-за стеллажа складную конструкцию из металла, дерева и кожи, раздвинула, защелкнула – получилось кресло-качалка. Она завернулась в свободный плед, устроилась в кресле, вытянув ноги и положив ступни на край дивана, сладко зевнула. Вскоре только потрескивание свечных фитилей нарушало тягучую, как смола, тишину, да тихий скрип качалки – но и он постепенно замедлился и стих.

– Док?

– Рей?

– Я. Спишь?

– А ты?

– И я.

– А чего тогда?

– Поговорить бы.

– Давай.

– Даже и не знаю, с чего начать…

– Уже начал.

– Принято. Ты понимаешь, что происходит?

– Отчасти.

– Как это началось?

– Клемс умер.

– Я знаю. У меня на руках.

– И у меня.

Молчание.

– Я сошел с ума.

– Мне тоже так сказали.

– Нет, я сам знаю. Это вот всё. Куклы, обрывки реальности, ты… И другие, которые я и не я. Такие же отдельные и самостоятельные, как я и ты. Где-то Клемс жив. Где-то нет. У вас тут вообще, кажется, контора по-другому устроена. Наши до чипов не додумались. Или вообще всё это мой бред.

– Или мой.

– Ну да, раз чип, то это твоя рука, и скорее я твоя галлюцинация, чем ты моя.

– Поди разберись… А это имеет значение?

– Для меня – нет. Важно только то, что здесь нет Клемса.

– Да. Ты прав. Важно только это. Ты веришь, что это можно исправить?

– Это не вопрос веры. Я не знаю, и мне все равно, можно это или нельзя. Я просто буду… делать, то, что делаю, участвовать вот во всём этом – и не откажусь. Не остановлюсь. Пока не сдохну. Или пока не обниму Клемса.

– И всё будет вот так?

– Наперекосяк, ты имеешь в виду?

– Да.

– Да. Вот так и будет. Может быть… Вот, знаешь, есть такая игра – передвигать квадратики в коробочке, пока не встанут по порядку. Поначалу, пока соберешь правильную последовательность, приходится всё запутывать. Здесь есть такая игра?

– Да, пятнашки.

– Вот. Когда Клемс умер, это совсем неправильный порядок. Я, наверное, пытаюсь выстроить правильный, и пока приходится всё перепутывать.

– Значит, я не сошел с ума.

– С чего ты взял?

И они рассмеялись, и Док так и проснулся – смеясь.

* * *

– Ну, это точно не худшее, что я ел в жизни, – улыбнулся Док. – Так что спасибо и не беспокойся. Много мяса, много хлеба, много кофе. Идеальное сочетание.

– И яблочный штрудель!

– Давай сюда.

– Я буду говорить, пока ты ешь. Ты просто слушай, Док. Даже если что-то непонятно или не веришь – ты все равно просто слушай. И ешь.

Калавера вздохнула, расправила на коленях складки платья. Роза как будто сама собой появилась из ниоткуда в ее руке, и она стала отрывать лепестки, один за другим, медленно, размеренно. Раскладывая их на черном кружеве, она как будто составляя фигуру или слово – не разобрать.

– Меня придумала жена одного человека… Он был твой коллега, ты его не знаешь, он из другой группы… был. Он погиб раньше, чем они успели родить дитя. Она не могла с этим согласиться. А она, знаешь, была коллега твоего Гайюса. Психолог в вашей конторе. Она отлично умела работать с горем и переживанием потери. Она всё понимала, но не могла ничего сделать. Даже мысль о том, чтобы перестать горевать, была для нее невыносима. Горе – вот всё, что осталось у нее, всё, что связывало ее с тем временем, когда она была счастлива. Всё, что связывало ее с ним.

Так она жила, и жила. Сумела отвести своему горю точно очерченное место в сердце, в жизни. Воздвигла вокруг крепостную стену – не для того, чтобы защитить себя от боли, напротив. Она защищала свое горе от времени и от перемен. А в остальном она была вполне нормальная. Жила, работала. Больше ничего. Она не собиралась менять свою жизнь, но любовь не спрашивает нас о наших планах.

– Нет, не так! – она стряхнула с колен лепестки, взяла из темноты за плечом другую розу. Задумалась, разглаживая пальцем линию узора на платье. Не отрывая взгляда от переплетения нитей, оторвала один лепесток и положила его в точке пересечения завитков. Нашла другой узел и положила туда еще один лепесток. Кивнула и продолжила говорить:

– Однажды коллега, работавшая с детьми, рассказала ей случай. Как на детской площадке брезгливо обходили ребенка… Такого ребенка. Неправильного. Дети-то ничего, а вот родители… Как от прокаженного. И с осуждением смотрели на его мать, которая привела его. И даже говорили ей, что она должна увести своего урода, чтобы не травмировать их нормальных детей.

И этой женщине, потерявшей любимого и не ставшей матерью его детей, захотелось, чтобы с ней была такая девочка. Вот такая… которую боялись бы обидеть. Пугающая и беззащитная. Может быть, для нее это была история о ее любви.

И она придумала себе, что ее любимый жив, что он привез из далекой страны несчастного изуродованного ребенка. Что они вместе растят свою страшную приемную дочь.

На самом деле она ничего особенного не придумала. Про него – всё правда, он такой и был. И если бы с ним такое случилось – он так бы и сделал, так бы и поступил.

И про меня тоже всё правда. Всё так и было.

Просто это не случилось с ним и с ней. Но могло бы случиться. И тогда они бы так и поступили, как она придумала.

Она сложила эту историю из осколков того, что было на самом деле. Культ калаверы, секретные командировки ее мужчины, кукла канадских дизайнеров. Чтобы всё могло сделаться настоящим, надо, в общем-то, немного. Всего лишь что-то такое, материальное, реальное здесь, за что может зацепиться другая реальность.

Вот эта деревянная пирамида, построенная ради игры. Из нее легко получился настоящий храм, мой дом. И я до сих пор люблю спать здесь. Примерно так же из того, что было на самом деле – из отваги и силы моего отца, из любви и печали моей матери, из несчастья и страдания какого-то ребенка где-то когда-то, – из всего этого зародилась я.

Я полагаю, женщинам вообще легче дается творить из духа материю, а мужчинам – из материи дух. Хотя они все могут и то, и другое. Просто кое-что получается само собой, естественным путем. Так вот, моя мать создала меня из несгибаемого духа моего отца и своей бесконечной любви, из горя и страданий всех детей и особенно девочек этого беспощадного человечества, из отваги и милосердия, из человечности и страха.

Хотя что-то такое – вот как эта дощатая пирамида – уже было. Может быть, это была кукла твоей сестры. И смерть.

– Получается, что любовь… – Док нахмурился, подбирая слова. – Любовь не побеждает смерть, она ее удочеряет.

Калавера медленно кивнула.

– Но как ты впуталась в мою историю?

– Я? Впуталась? – она усмехнулась. Было сколько-то горечи в ее усмешке, сколько-то удивления.

– Сначала я еще не была такой, какой ты видишь меня сейчас. Нигде, кроме ее воображения. Она вела этот дневник сама, а после сделала из него книжку с картинками. Меня не было по-настоящему. Но потом ты потерял Клемса и устроил свой гребаный тайгерм – в первый раз. Ты умирал так долго, что я не могла не услышать. Я, смерть. Ты звал и отталкивал. Вгрызался, когтил, как тигр – и вырывался, как та Фетида. Ты создавал меня заново каждый раз… И создал насовсем. Вот и всё, что я знаю о себе, всё, что могу сказать. С точки зрения рациональной науки это всё не объяснимо, следовательно, невозможно, но ты видишь – ты весь день и половину ночи здесь без перчатки, а они тебя не нашли. Только вот беда: ты застрял здесь, а я застряла с тобой.

– Ладно, – сказал Док. – Давай выбираться. Только вот еще. Откуда взялась рыжая? И та, другая, Мадлен?

– Ой, да брось, сейчас полно народу мечтает, что они – рыжие ирландские девчонки без башни. Ну или еще какие фейри. И вампирских девочек полно. Дети всегда придумывают что-нибудь о себе, и необычных кукол в мире понаделали с избытком. Но то дети. Им можно. А ты создал нас. Видишь, что бывает, когда в это верит взрослый? Настоящий взрослый, не просто галстук-пиджак-портфель или каблуки-помада-паркер. Настоящий живой и сильный взрослый. Вот что с ним происходит, когда он верит в волшебных кукол, фейри, вампиров и девушку-смерть.

Док покачал головой, допил кофе из крышки термоса.

– Это же, натурально, сумасшествие. Безумие. Потеря связи с реальностью, как сказал бы Гайюс. Болезнь.

– А какая тебе разница, на что это похоже? Ты хочешь Клемса, живого, с тобой? Так мы идем, мы идем.

– И вот это всё, эти превращения… Раздвоения, расслоения и разломы – это перепутанные жизни, моя и чужие, перекоцанные миры… Это действительно всё необходимо?

– А как ты хотел? – очень серьезно спросила Зигмунда Фрейда. – Тайгерм так тайгерм. И он совсем не то, что ты себе представлял. Гори медленно, Док. Оставайся в сознании. Не знай передышки.

– Да вся наша жизнь, получается, просто тайгерм…

– Да, бывает. И ты, наверное, получил бы свое заветное, потом, когда всё закончилось бы здесь. Потом. Но ты же хочешь, чтобы сейчас. Так идем, Док. Нам надо всего лишь пройти в эти врата – и ты будешь там, у себя.

Она встала и прошла по кровавым лепесткам к алтарю. Провела рукой над свечами, как будто собрала огонь в кулак.

– Идем.

– Иду.

Он сделал несколько шагов, глубоко вдохнул, прежде чем нырнуть под свод – но замер, распрямился и посмотрел в лицо Калавере.

– А тебе-то это всё – зачем?

– Ну, я же сказала, ты нас придумал – мы тебе должны. Чтобы стать настоящими и свободными, нам надо отработать свой долг, вернуть с лихвой, тогда мы станем равны тебе.

– Это не всё, – Док сощурил глаза. Калавера отвернулась и нехотя сказала:

– Я попала сюда из-за тебя, вместе с тобой. И я хочу вернуться обратно.

– Разве ты не везде?

– Я могу быть вот такая – только там, где ты. Я хочу вернуться туда. Поэтому мне надо вернуть туда тебя.

– Тебе не всё равно, где быть?

Она отодвинула его легко, как будто он был резиновой надувной игрушкой, шагнула мимо него к проему и уже почти оттуда, с той стороны, ответила резко:

– Здесь нет Енца.

Промежуток

Вырвавшись из сна на предельном усилии – задыхаясь, хватая ртом плотный воздух, – он молотит руками по постели и не может распознать, обо что ударяются ладони, где он, что происходит. Всего пару секунд, понимает потом, это длилось всего пару секунд. А казалось бесконечными конвульсиями.

Потом лежит, аккуратно восстанавливая дыхание, и убеждает себя, что эта молочно-белая плоскость над ним, в которой отражается вид из окна – пустое поле на границе города, свинцовое небо, потоки воды по стеклу, – это потолок его спальни, да, это так и есть, он у себя дома, в своей постели, просто ему приснился кошмар, бывает. Бывает, когда засыпаешь, кажется, что оступился на лестнице – и летишь. Вот так и было: как будто он сделал шаг и упал, и летел в самую глубину тьмы, а тьма летела в него, и расстояние между ним и тьмой всё уменьшалось, но еще оставался последний маленький зазор, и он всё оставался и оставался, а когда это стало уже совершенно невыносимо, Док сам рванулся навстречу тьме, чтобы покончить уже с этим, и ужаснулся, и рванулся прочь, наружу – и бил ладонями по постели, как будто пытался вынырнуть из тьмы.

Как будто не умеет плавать.

Голос внутри – эхом его собственного укора себе:

– Ты совсем голову потерял, так только топиться…

Док не успел удивиться самому голосу, но удивился, что узнал его.

– Рей?

А потом вспомнил: пирамида, череп, темно-красные лепестки, свечи… И в обратном порядке: лодка, скользящая по темной воде, как на тот свет; неношеная одежда воображаемого отца Калаверы; свинцовая перчатка и фольга от шоколадок; черный скутер, бег по крышам. Погоня. Чип.

Там было летнее тепло, угасающий аромат липового цвета в аллее. Здесь ливень лупит в стекло, и невозможно понять, утро ли, вечер, или грозовая тьма затопила июльский день.

– Рей, это ты? Здесь?

– Ну не там же. Мне, кажется, не удалось уйти. И там я сейчас, наверное, сплю… не своей волей. Если ты понимаешь, что я имею в виду.

Док кивнул:

– Раз так – я рад, что ты здесь, а не там.

– Я тоже рад.

– Останешься… со мной?

– Если ты не против. Можешь не отвлекаться на меня. Мы такие похожие, хоть плачь, хоть смейся. Даже не замечаем, когда меняемся местами. В общем, я просто побуду здесь, ты и не почувствуешь разницы.

– Ну, как сказать. Я собираюсь в туалет.

– Надеешься меня удивить? Расслабься.

– А если бы наоборот?..

– Уже было. Напоминаю, что нам, в сущности, не имеет смысла мериться…

– Ну, а вдруг.

– Я уже проверил.

– Хм.

– Ты первый начал.

– Хм.

– А ты всегда спишь с двумя одеялами?

Док завис на полсекунды – и рывком сел, оглядел постель. Да. Второе одеяло. Красное.

Не для дополнительного тепла, не поверх, а рядом. Потому что Док во сне стягивает одеяло, сбивает в жгут, подгребает его под себя, и бороться с этим бесполезно. И если уж выбрал спать с ним в одной постели – нет другого способа, кроме как покрепче завернуться в свое отдельное одеяло, вот и вся романтика.

Док протянул руку и ощупал ткань. Это ж как его размазало сном – или полетом через тот свет? – что он не почувствовал шероховатую гладкость шелка-сырца, не заметил это яркое пятно на полкровати?

Рей был прав: Док забыл о его присутствии в тот же миг. Кажется, еще быстрее он оказался на пороге кухни. Окно было распахнуто, и дождь хлестал на подоконник, под ним натекла изрядная лужа. В луже стоял Клемс, лицом к окну, неподвижно, босой, и вода текла по его лицу, по груди, и он не замечал ее.

Док думал – кинется к нему, сгребет в охапку, лицом втиснется в лицо, будет кричать от счастья. Но не смог пошевелиться, и тоже стоял – молча, неподвижно, босой. И вода текла по полу от Клемса к нему и собиралась в лужу вокруг его ног, такая холодная, как будто с ледника.

Клемс чуть повернул голову и спросил через плечо, с усталой досадой в голосе:

– Когда ты уже оставишь меня в покое?

* * *

– Генератор инфразвука? Док, ты рехнулся.

Самый жаркий дневной час, тишина, только ветер тонко посвистывает в сухой траве. Там, впереди, под холмом – стадо слонов. Серые глыбы, привалившиеся друг к другу, почти застыли, только вяло колышутся, как тряпочные, складчатые треугольники ушей. Док еще раз обводит взглядом стадо: ну, хоть мелких нет, повезло. Маленький слоненок – нечто такое… Лучше жрать котят живьем, чем обидеть маленького слоненка.

– Ты точно рехнулся, – невесело усмехается Клемс. – Жрать котят…

– Я вслух сказал?

– Нет, у тебя на лбу написано.

– На лбу у меня каска.

– А под ней написано, я видел. Священное правило приличного человека: нельзя жрать котят живьем.

Док медленно выдыхает. Это вместо смеха, с которым у него сейчас туго. Деваться некуда, делать что-то надо, и лучше пожертвовать слонами, чем кем-то из своих. Неприятно. И черт его знает, этого Клемса, шутит он или всерьез, да и не сказал ничего особо умного. Но на душе легче.

– Давай построим генератор, – говорит Док и отползает к машинам. Свежеугнанные «виллисы», мощные звери, последнего выпуска, с турбированным двигателем. Вот уроды, всё-то у них в порядке со снабжением.

По ним стреляли, но не преследовали. Пока уроды не высовываются, до них не добраться, в этом-то и проблема. И высовываться они не желают, конечно. А время идет.

– Док, от него же голова лопается и кишки вылазят.

– Есть такое дело, – всё-таки улыбается Док. – А мы не очень страшный построим. У нас труб всего на пять метров. Но это как раз даст колебания в диапазоне, который слоны сами издают. От четырнадцати до тридцати с чем-то, если я не путаю. А у нас будет где-то так семнадцать. Это их точно раззадорит.

– Ты рехнулся.

– У нас тяжелого ничего не осталось. Нам их оттуда теперь никак не выкурить. А Енца и Ягу нужно вывозить, скорее. Я всё рассчитал. Должно получиться.

– Ну… да. Ладно, давай твою трубу строить. Иерихонскую. Ветер бы посильнее.

– Ничего, ветер удачный, главное – в правильную сторону, на нас. У слонов память знаешь какая? А мы здесь точно не в последний раз. Так что давай, следи за ветром, а я…

– Так хватит этого ветра?

– Компрессора точно хватит.

– Ах, вот зачем нам две машины.

– Точно. Давай, слоны уснули уже минут пять как – у нас полчаса максимум, и я бы хотел начать, когда они еще не совсем проснуться, чтобы уж…

– Угу. Это ты любишь – разбудить неожиданно и с огоньком…

– Клемс? – удивляется Док. На работе об этом ни слова, эй, но Клемс смеется.

– Да я о твоей манере вскакивать чуть свет: «Слушай, я такое придумал!» Или: «А давай махнем на море!» И так далее. Когда все нормальные люди еще спят, как у бога за пазухой. Ты точно ненормальный.

– Слонов разбудишь раньше времени, если не заткнешься, – морщась, чтобы скрыть улыбку, ворчит Док, хотя, ясное дело, голос Клемса едва громче дыхания. И Док ворчит так же тихо. А дело между тем спорится – соединить трубы, протянуть шланг от компрессора, все готово – проверять не будем, это уж как повезет, все равно мы даже ничего не услышим, а слоны должны почувствовать, если правду говорят, что они так общаются между собой. Док прыгает за руль второй машины – давай, Клемс!

* * *

– Когда ты уже оставишь меня в покое? – спрашивает Клемс голосом холоднее ледяной лужи под ногами Дока. Да полно, это уже и не лужа – настоящий ручей, откуда здесь столько воды, никакой ливень так не хлынет в окно, струи журчат, огибая ступни, свиваются, пузырятся. Я еще не проснулся, радуется Док, это всё еще мой ночной кошмар – про тот свет, вот и Стикс, я бреду по нему, так и должно быть, ведь в этом кошмаре Клемс мертв, а я хочу его обнять.

И понимает, что истинным является только одно из этих утверждений: Клемс мертв. И обнять его Док хотел бы, но не может хотеть. То, что смотрит на него сейчас из застывших глаз Клемса – не Клемс. Может быть, оно было когда-то Клемсом. Может быть, оно еще помнит об этом. Но ему уже всёмравно. И обнять это Док не хочет.

– Как же я устал, – говорит оно и шагает навстречу. – Отстань. Просто отстань.

Док идет, как шел, проходит мимо этого – господи, за Клемса принять его невозможно, хотя это, несомненно, его тело, в этом Док тоже не может ошибиться, – закрывает окно, смотрит на пол. Не так уж много воды на самом деле. Что это было? Какие потоки, какие струи? Галлюцинации? Ты это видел, Рей? Да, отвечает Док сам себе, я это видел. Я здесь один. Рей, если он существует, лежит сейчас без памяти где-то там, по другую сторону пирамиды на острове Смерти. Какой бред. В моей жизни остался один бред. Я точно ненормальный. Где мои волшебные куклы, почему не появились из ниоткуда? Всё приходится делать самому.

Док идет за шваброй и ведром. Тело Клемса идет за ним, почти неслышно, настойчиво повторяя:

– Оставь меня в покое. Отпусти меня.

Док молча, старательно собирает воду с пола. Обычная вода, не холоднее летнего дождя.

* * *

– Если ты всё равно собираешься таранить стадо, зачем генератор? – кричит Клемс, когда они заходят на атаку.

– Я хочу, чтобы они с ума сошли от ярости, – рычит Док.

Неизвестно, работает адская труба или само по себе настроение паршивое. Кажется, это называется предчувствием. Но вот такой тяжелой и мрачной тревоги Доку испытывать еще не приходилось. Мы все умрем. Это не страх, это мрачная, выворачивающая наизнанку уверенность. Убираться отсюда к черту, немедленно. Вот прямо сейчас… еще секунду… еще полсекунды… Слоны катятся навстречу сплошной серой массой, окутанной клубами розовой пыли – это красиво, это адски страшно.

– Давай, Док! Поворачивай! – кричит Клемс. – Поворачивай, пора!

– И ад следовал за ним, – хрипит Док, выворачивая руль. – Погнали наши городских!

«Виллис», сверкая на солнце хромом и эмалью, катится прямо к поселку. Док поглядывает на спидометр, оборачивается назад – нельзя, чтобы слоны слишком рано устали, отстали, потеряли азарт погони. Но всё идет как надо, слоны следуют за ним, как он загадал, всё получается, всё просто отлично – и они катятся по пустому поселку прямо к управлению рудника, где засели уроды.

– Пригнись! – кричит он Клемсу, потому что оттуда стреляют – по машине, по слонам, ничего-ничего, еще немного…

* * *

Ему пришлось вернуться от лифта.

Всё получилось, как он рассчитал: выскочил из квартиры, захлопнул дверь, на ключ закрыл, надеясь, что это – Док никак не мог решить, как называть его, обходился то ли осторожным, то ли брезгливым указательным местоимением, – что оно не разберется с замками. Надеяться было легко: существо не проявило до сих пор ни интеллекта, ни ловкости. Только ходило следом за Доком, повторяя одно и то же на разные лады. Красное одеяло, думал Док. Неужели я спал рядом с этим? Сны-то мне снились – в самый раз. Но больше всего ранило, что это спало под одеялом Клемса, под его красным шелковым одеялом; что это не просто механически заняло место Клемса, но и захватило нечто очень личное, очень дорогое и Клемсу, и самому Доку. И уже невозможно никак защитить это личное, невозможно избавить его от прикосновений мертвого.

Однако время подошло – пора было на базу. И Док привычно собрался и ушел, выскользнув в коридор и захлопнув дверь перед носом у… этого.

Он был почти уверен, что с замками оно не разберется, а если и разберется, то не сразу, и Док уже уедет, и оно не догонит и не найдет его.

Он даже не представлял, что случится на самом деле. Немного нервно ожидая лифта, гудевшего где-то внизу, Док прислушивался к звукам, доносившимся из-за двери его квартиры. Шорох, шорох, шуршание. Тихий неразборчивый стон. И вдруг – удар, такой, что ему показалось – дверь выгнулась, стены содрогнулись. Еще удар. Еще.

Док отступал от двери медленно, не сводя с нее глаз. Он был уверен, что ничего подобного с ним никогда не случалось, и одновременно ему казалось, что он это уже видел, точь-в-точь.

Оно, там, за дверью, кричало – тихо, безнадежно, непрерывно.

Док это видел где-то, когда-то. Или читал. Или это было в кошмарном сне. Или прямо сейчас он спит и видит кошмарный сон. И ад следовал за ним, прошептал он. И ад…

– Тише. Заклинишь замок – не откроем, – тихо сказал он, уверенный, что будет услышан. Удары прекратились, крик стих. Док вынул из кармана ключ, вставил его в замок. Что же мне делать, господи, что же мне делать теперь. Как будто у него был выбор.

– Как будто у тебя есть выбор, – откликнулся Рей.

– Я же сделал, как оно просило. Я отпустил, оставил в покое, я ушел.

– Ты сбежал.

– А ты что сделал бы на моем месте? – возмутился Док.

– То же самое. Можешь быть уверен. То же самое.

– Так что ж ты…

– Просто я не на твоем месте. Я смотрю со стороны.

– Отлично, – кивнул Док, выровняв дыхание и собрав спину. – Что тебе видно с твоей стороны?

За дверью раздался тихий шорох. Док провел рукой по двери со своей стороны – успокоить. Рей внутри него согласно кивнул.

– Я вижу, – сказал он, – что ты не отпустил, не оставил в покое и не ушел, Док. Сбежал, да. Но не ушел и не отпустил. Я вижу, я клянусь, это так – ты сам это увидишь сейчас, так что поверь мне, просто поверь.

– Показывай, – потребовал Док. И увидел, какой дикой, жадной, всепожирающей надежды он полон, неукротимой, яростной. Что он отказывается от этого, с той стороны двери, считая его чем-то… ненастоящим, неправильным, гадким. И что он ни на миг, ни на йоту, ни на гран не отказывается и даже не представляет, как это делается и что это такое вообще – вот как он не отказывается, а наоборот, всеми силами, всеми когтями и крючьями души держится, цепляется за Клемса, не позволяет ему исчезнуть по-настоящему, совсем.

Он прижался лицом к двери. Прижался грудью, распахнутыми руками. Прижался весь. И чувствовал, что с той стороны неназываемое это точно так же прилипло к двери.

– Что я делаю такого, чего не сделал бы ты? – спросил он.

– Отпусти меня.

– Пока ты сам мне не скажешь, я не могу, я не сделаю этого.

– Отпусти меня.

– Это не ты.

– Отпусти меня.

– Когда я видел тебя… в тот раз, ты был… не такой. Ты бы не сказал такого.

* * *

Как получилось, что надо было снова ехать через простреливаемый участок, кто там еще мог стрелять, когда слоны разносили всё вокруг – и управление, и домики вокруг, оказавшиеся такими непрочными под ударами живого цунами, урагана, лавины? Док не смог это вспомнить, несмотря на все старания, и его собственные, и Гайюса. Может быть, генератор на самом деле работал, и все смешалось в разболтанном его колебаниями мозгу? Был ли они вменяемы тогда? Действительно ли надо было переть напролом под огнем? Док не мог вспомнить и сейчас. Единственный, кто был с ним рядом тогда и мог бы внести хоть какую-то ясность, сейчас распластался по ту сторону двери. И всё, что оно… что он мог сказать, Док уже слышал – не менее сотни раз, не менее тысячи раз, не менее дурной бесконечности невыносимых фраз.

Док помнил только, как они стояли, уже развернув «виллис» носом к правлению, и он думал, что постарается обойти справа, слонам не до того, не заметят, а мы уберемся отсюда – и к своим. Вертолет через полчаса. Мы всё успели. Только ты давай, Клемс, пригнись, нечего тебе торчать, как свечка в именинном торте, сейчас прорвемся – и уже, считай, у своих, и всё, слоны тут без нас доделают.

И он сказал Клемсу: пригнись, а тот – давай, рули, Док, я прикрою.

И тут он вспомнил: откуда-то еще пришло другое стадо – на ярость, на трубный рев, на неслышный адский вой их генератора, на крики атаки. Надо было проскочить так, чтобы не увязались за «виллисом» – и прорваться к своим. И надо было сделать это быстро, потому что слоны уже…

Пригнись.

Нет, я прикрою.

Клемс!

Ладно, как всегда – пятьдесят на пятьдесят. Не тяни, Док. Не успеем.

Да какое там пятьдесят на пятьдесят!

Или будет, или нет.

Клемс.

Давай, рули, пошел!

Черт! Черт! Черт!

Он промчался – сквозь облака розовой, желтой, серой пыли, сквозь грохот и треск, трубные вопли и крики ужаса и боли, сквозь стук пуль по кузову, он промчался, потому что некуда было деться, и он стряхнул второе стадо с хвоста и вылетел к своим, и затормозил, уже вломившись в буш, и только тогда посмотрел направо и увидел то, что и должен был увидеть. Клемс. В крови. Дышит.

Они дышали вместе еще совсем недолго, а потом Док остался один.

* * *

Как если бы он снова держал его в руках и не давал умереть – раненому смертельно, безнадежно, без шансов. Удерживал бы его, затягивая муку умирания.

– Прости, – сказал он одними губами, прижав их к обшивке двери. – Я не умею сдаваться.

– Пусти меня.

Док повернул ключ в замке, потянул дверь на себя. Она открылась легко. Это…

Это Клемс слегка толкнул ее наружу.

Док окинул его взглядом: ни синяков, ни ссадин. Всё правильно. Никаких чудес. Рей, сказал он. Что же мне делать. Рей молчал. Может быть, его вообще не существовало на свете. Может быть, вообще ничего на свете больше не существовало. Док перешагнул порог, закрыл за собой дверь. Клемс отступил на шаг, другой. Как будто между ними обязательно должен был оставаться промежуток.

– Я не знаю, как это сделать. Я говорю, что я согласен – но не соглашаюсь. Я клянусь, что отпускаю тебя – но ты не исчезаешь, значит, я не отпускаю, так? Я не умею. Но я буду пытаться. Просто дай мне время. Клянусь, я хочу это сделать. Хотя я вру, я не хочу, я не могу этого хотеть. Но я хочу хотеть этого. Правда. Потерпи, пожалуйста. Если это хоть как-то зависит от меня… Если это вообще в моих… вообще в человеческих силах – я сделаю это. Я сделаю это.

Док понял, что не в силах даже произнести эти слова.

Клемс смотрел на него, и Доку показалось, что в его глазах не только усталость. Еще боль. И терпение. И – на миг это привиделось Доку, он моргнул, и всё прошло, но он видел, видел точно: сострадание. И он рванулся навстречу, рванулся к Клемсу, распахнув руки, чтобы обнять, сгрести в охапку, кричать от боли вместе с ним.

Но Клемс успел отступить.

– Ладно, – кивнул Док. – Тебе надо одеться. Я должен ехать на базу. Давай, поехали со мной.

Все мы

Клемс подошел к машине слева.

Док чуть не столкнулся с ним у дверцы – настолько не ожидал такого поворота. Не то чтобы они не менялись местами, но посадить мертвого за руль – слишком далеко за границей абсурда. Так далеко Док еще не был готов зайти.

– Всё-таки давай сегодня я.

Клемс постоял неподвижно, даже лоб сморщил, как будто что-то обдумывая – может ли оно думать, задался вопросом Док, – и отступил безмолвно. По крайней мере, он больше не повторял непосильную для Дока просьбу, это уже облегчение.

Выехали – в грохочущий ливень, то и дело подсвечиваемый вспышками в черном небе.

– Светопреставление, – сказал Док.

Неловко было совсем молчать теперь, когда он признал за ходячим мертвецом человеческие свойства и права. С Клемсом они не молчали бы, это уж точно. Но и говорить – о чем тут говорить? А если в ответ снова – бесконечно усталый голос с невыполнимой просьбой?

Что я не сделаю для тебя? Попроси меня пройти по воде, попроси дышать огнем. И не сделаю. Провалюсь, погибну. Или этого ты и просишь?

– Клемс, послушай. Через три километра мост, может, газ в пол – и вперед, и на середине вправо, протараним ограждение – и полетели! По такой погоде и не рыпнутся спасать, там глубоко, дело верное. Это поможет? Я серьезно.

Клемс посмотрел молча – ей-богу, как на дурака. Док и не думал, что это способно так смотреть.

– Спасибо, что молчишь.

Ты просишь не умереть для тебя – это хоть сейчас. Ты хочешь, чтобы я жил, – и тебя не держал. Разве я могу тебя держать? Руками держал – не удержал, а теперь-то, когда и не прикоснуться к тебе?

– Что-то здесь не так, – хмуро резюмировал Док.

Клемс – или все-таки не совсем он? – не ответил, и дальше они ехали молча.

* * *

– Теперь здесь всегда четверг, как ни приди… Или это только мне так везет? – проворчал Док, заглянув в библиотеку. Там было темно, только на одном столе светилась лампа, да слабо мерцала водяная тьма за окном. За столом сидел сутуловатый брюнет. Он обернулся, помахал рукой.

– И тебе привет! Сразу ко мне пойдем – или сначала о погоде?

– Давай к тебе. Если у тебя можно кофе выпить. А то у нас сегодня завтрак не задался.

– У всех? – удивился брюнет.

– Ну, можно сказать, только у меня, – уточнил Док.

– Есть печеньки, – гостеприимно улыбнулся брюнет.

– У дрессировщиков всегда есть печеньки, – огрызнулся Док.

Брюнет покачал головой.

– Ты чего такой… дерганый?

– Пойдем к тебе, там скажу.

– Ок.

– Пойдем, – сказал Док Клемсу и пропустил его вперед. Клемс пошел, но то и дело оглядывался, как будто боялся, что Док отстанет, захлопнет дверь, сбежит. Боязливое злорадство и жалость, болезненная, как судорога в мышце. Что же меня надвое рвет, когда же это кончится, устало подумал Док и обогнал Клемса, вошел в кабинет первым. Сел на диван, подвинулся вбок – чтобы места хватило на двоих. Задрал подбородок, требовательно посмотрел в глаза хозяину и спросил напрямик:

– Кто ты?

Хозяин кабинета распахнул глаза – почти незаметно стало, что они разные, один шире, другой длинней. У всех так, но не заметишь, если не приглядываться. А у этого в глаза бросается, притягивает взгляд. Не уродство, даже наоборот. Просто странно. Но сейчас он так широко раскрыл глаза, что разницы не видно.

– Извини, – чуть двинул плечами. – Я не понял, что ты имеешь в виду.

Док глянул на Клемса, скорее по привычке, вздохнул, переформулировал задачу:

– Ладно, давай с другой стороны. Кто я?

– Возможно, на меня неблагоприятно влияет погода, – развел руками хозяин кабинета. – Но я не понимаю сути твоих вопросов. Ты в каком смысле спрашиваешь?

– Я просто спрашиваю, – устало отмахнулся Док. – В самом обычном смысле. Кто я? Как меня зовут?

– Насколько мне известно…

– Да, это именно то, что меня интересует, – поторопил Док. – Как меня называешь ты.

– Слушай, – терпеливо вздохнул хозяин. – На амнезию ты не тянешь. Вон, про четверг пошутил, дрессировщиков помнишь. За что ты их вдруг невзлюбил, кстати? Это после. Ты скажи, в чем дело, так будет проще.

– Можешь ты просто обратиться ко мне по имени, пока я не двинулся от злости?

– А я разве еще нет?

– Нет.

– Ладно, Док, это не проблема. А проблема-то в чем?

Док откинулся на спинку дивана и несколько раз шумно выдохнул. Оттуда же, издалека, спросил:

– А ты кто? То есть – как тебя зовут?

– Смотря кто, ты же понимаешь.

– Как я тебя называл в прошлый раз? – коварно спросил Док.

Хозяин кабинета улыбнулся.

– Если я ничего не путаю, то ты называл меня по имени: Гайюс. Как тебе это?

– Отлично, – выдохнул Док. – Просто замечательно. У меня еще только один вопрос. Нет, два. Ты знаешь Рея?

– Конечно, нет, – сказал Гайюс.

– Угу, – согласился Док. – Это неправильный вопрос. Тогда последний: а это кто? – и показал на Клемса, или не совсем Клемса, словом, на того, кого обнаружил сегодня утром у распахнутого окна в кухне, босиком стоящего в ледяной воде – в жизни не входил Док в такую ледяную воду, в жизни. Клемс сидел на краю дивана, внешне равнодушный к происходящему, а что у него внутри творится – этого Док знать не мог. С учетом обстоятельств – и не хотел. Он просто смотрел, как Клемс сидит на краю дивана в обычной такой позе – расслабленный и собранный одновременно, не поймешь по нему, что в любой момент может рвануться хоть вверх, хоть вперед, хоть вбок, а то уйти перекатом в угол, не поднимаясь выше подоконника, в общем, наверное, он и сейчас такой… Сидит, одетый в одежду Дока, слегка узковато ему в плечах и рукава коротковаты, но сейчас это всё равно. Сидит рядом – ровно через несминаемый, неумаляемый промежуток, какой и положен между живым и мертвым, я ведь смог это сказать, Гайюс, сказать, что он мертв, а потом взять свои слова обратно, и вот – я привел его к тебе, мое доказательство, что же ты молчишь и смотришь на него, как будто видишь в первый раз? Или ты заметил, что с ним что-то не так? Что ты заметил, Гайюс? За какие детали зацепился твой неизменно зоркий взгляд? По каким признакам ты определяешь сейчас, что…

– Здесь есть кто-то еще? – спокойно спросил Гайюс.

Док бросил на него короткий взгляд, замер, прикрыл глаза.

– Так, понятно. Ты имеешь в виду, что здесь, рядом со мной на диване, никто не сидит? Что я здесь один – не считая тебя, конечно?

– Совершенно верно, – подтвердил Гайюс. – Не считая меня, ты здесь один.

– Гайюс, ты не поверишь, но я тебе чем угодно могу поклясться: здесь полно народу.

– Я никого не вижу, кроме тебя. Но если ты уверен…

– Абсолютно.

– Назови их.

– Во-первых, Клемс, – Док указал рукой на Клемса. – Ты его знаешь.

– Я знаю Клемса, – подтвердил Гайюс. – Он здесь?

– Сидит рядом со мной на диване. Он очень странный, и мне трудно называть его этим именем, но альтернатива еще хуже.

– Какова альтернатива?

Док поморщился:

– Потом. Я всё расскажу, но давай я для начала скажу тебе, кто здесь есть. Очень неприятно, когда за тобой наблюдают, а ты не знаешь об этом. Будь уверен, они все смотрят на тебя сейчас очень внимательно.

Гайюс кивнул.

– Назови их всех.

– Сначала те, кого я могу сейчас видеть… или как-то иначе ощущать. Клемс вот он. Теперь Рей. Это как я, только другой. Нас всегда путают. Рей – тот из нас, который сошел с ума.

– Спасибо, Док, – сказал Рей.

– Не цепляйся к словам, я пытаюсь излагать ясно! – сказал Док. – Извини, Гайюс, это я не тебе.

– Я понял, – сказал Гайюс.

– Остальных пока нет, но они в любой момент могут появиться. Это Рыжая, не знаю, как ее зовут, с виду как кукла блайз, но она вряд ли сейчас нагрянет, она недавно родилась. Дальше, Мадлен, кукла-вампир, ее уже клали в психушку, но она сбежала. И Зигмунда Фрейда, Калавера. Она есть на самом деле. Господи, что я несу… Не поверишь, Гайюс, я точно не сумасшедший, это происходит на самом деле, наконец я могу тебе это доказать. Вот, видишь, Клемс. Хотя ты же его не видишь. В общем, ты спрашивай, Гайюс. Я отвечу на любые вопросы, кроме сам знаешь каких – но это не имеет отношения к делу.

Гайюс открыл рот… и закрыл. Подумал еще.

– Знаешь, Док, это довольно сложно у тебя устроено.

– Еще как! Но – ты не собираешься вызывать крепких парней со снотворным в винтовках? Ты… их еще не вызвал?

– Ты же видишь, что нет.

– Как будто я не знаю. Ты вызовешь – я и не замечу, пока они сюда не ворвутся.

– Нет, Док. Я никого не вызывал и пока не собираюсь.

– Ты не боишься меня?

– А мне надо тебя бояться?

– Господи, конечно, нет. Я просто хочу понять, получится ли у нас… поговорить. Поговорить обо всем этом.

– Не попробуем – не узнаем.

– Ты всегда так говоришь.

– А с чего бы этому меняться именно сегодня?

И Док рассмеялся – и смеялся, пока слезы не потекли из глаз.

Он так и не смог понять, его это слезы или Рея – на вкус не разберешь, а горя им досталось поровну. Пожалуй, он плакал за двоих, потому что поверить, что в нем одном накопилось столько слез и набралось столько отваги плакать, было трудно. Может быть, слез было больше у Рея, а отваги – у Дока. Или просто он в большей степени доверял Гайюсу, а Рей не мог настолько раскрыться даже не перед незнакомым, хуже, перед тем, кто оформил его в психушку и накачал той дрянью, от которой мозги превращаются в манную кашу и ты уже не ты, ты уже никто… Тогда, выходит, и отваги у Рея было больше. И, может быть, Док просто не мог признаться, что это у него оказалось больше слез.

В конце концов, сколько бы ни было слез у них на двоих, они всё же иссякли. Док вдохнул глубоко, свободно. Посмотрел на Гайюса.

– Как же хорошо, слушай. Я там, где и должен быть. Скажи, как мои – все целы?

– Всё-таки амнезия?

– Нет. Просто… Подожди, я всё объясню. Ты просто скажи, все здесь?

– Да.

Но Док не успокоился на этом. Мало ли. Он перечислил все имена: Енц, Ягу, Тир, Бобби, Данди… Гайюс кивал на каждое.

– Хорошо. Значит, точно на месте. Можно мне теперь кофе? И печеньки?

* * *

Теперь их действительно стало много. Сначала только Док с Реем пили кофе и дышали, Клемс сидел молча и неподвижно, а Гайюс задумчиво смотрел на них. Но дверь приоткрылась, и в кабинет на цыпочках прокралась Мадлен. Одной рукой она держала у груди сверток – беспорядочно смотанное вязаное одеяльце, – сердито сопящий и подергивающийся. Указательный палец другой руки был прижат к губам.

– Но как? – удивился Док, до сего момента пребывавший в уверенности, что какой бы ты ни был вампир, а в помещения базы попасть могу только свои.

Мадлен досадливо махнула на него рукой.

– Ну я же тебе сигналила: тссс! Вот ты какой глупый, – она, уже не стараясь быть незаметной, прошла к дивану и села на подлокотник.

– Извини, это слишком… неожиданно, – вздохнул Док.

Гайюс с интересом проследил направление его взгляда.

– Но вообще классно, теперь ты меня всё время видишь как большую, да? Я совсем настоящая, почти-почти. Подвиньтесь, мальчики, мне всё-таки неудобно с ребенком на руках тут моститься. Эй, Клемс, подвинься.

– Он не может, – сказал Док. – Он не может ко мне прикасаться. И я к нему не могу.

– Ладно, – Мадлен это ничуть не огорчило. – Тогда двигайся ты, я сяду между вами.

Док виновато улыбнулся Гайюсу.

– Я знаю, что ты ее не видишь. Но она здесь.

И подвинулся, давая место вампирице с младенцем на руках.

– Расскажи о ней, – попросил Гайюс.

Док описал ее внешность, характер. Мадлен согласно кивала, когда он называл ее красивой и смешной, нежной и страшной, отчаянной и отважной, большой и маленькой, преданной и взбалмошной. Она чуть покачивалась, прижимая к себе сверток с ребенком, и Док чувствовал, что ее движения ограничены с одной стороны его телом, а с другой – Клемсом, и это было так сильно – чувствовать его через нее, так обескураживающе реально, что он не мог понять, то ли кружится голова от непереносимого восторга, то его ли тошнит от страха.

– Мадлен, ты сказал? – Гайюс улыбнулся уголками рта. – Магдалина. Надо же.

Док пожал плечами. Он был слишком полон чувствами, чтобы думать о значении слов и имен.

– Расскажи мне о Рее, – попросил Гайюс.

– Он это я. Только ему не повезло с тобой.

– Как интересно. А подробней? Можешь?

– Ну, представь себе, что есть другая версия того, что здесь. Другой город, другое архитектурное бюро «Максель и партнеры», другая библиотека, другие мы. Там есть другой Док, и он ходит к другому Гайюсу. Только их зовут по-другому. И они, конечно, совсем другие. Так вот, Рей – это тамошний я. И там есть ты, я не узнавал, как зовут. И он совсем другой, хотя в чем-то очень похож. Мне трудно было принять эту разницу, поверить в нее. В общем, когда я попытался рассказать ему всё вот это, – Док обвел рукой сидящих на диване, – он просто вызвал аварийную команду. И теперь Рей лежит в психушке, привязанный к кровати и накачанный всем этим… ну, ты в курсе.

– А откуда ты знаешь об этом Рее и его истории?

– Я же говорю: я там был. И попытался рассказать тамошнему специалисту про все это, – Док снова обвел рукой сидящих рядом с ним. – А он вызвал команду, и меня упаковали. Но я оттуда ушел, а Рей остался.

– Не так быстро, Док. Пожалуйста. Мне важно понимать тебя. Я спрошу?

– Да, конечно, я же сказал, спрашивай всё, что хочешь.

– Рей остался там, в госпитале, так?

– Да.

– В самом начале ты сказал, что Рей тоже здесь.

– Ну-ну, – саркастически сказал Рей. – Кто-то старался излагать максимально ясно. Я бы тоже запутался, хотя я сам по уши в этой истории.

– Не встревай, а? – попросил Док. – Я и сам сейчас запутаюсь. Извини, Гайюс, я… Это я с Реем, собственно. Физически, то есть телесно, он остался там. Но ты же сам понимаешь, что ему сейчас делать в том теле? Вот он и… эвакуировался.

– Эвакуировался… – повторил Гайюс.

– Ну ты сказал! – фыркнул Рей. – Цицерон! Демосфен! Не побоюсь этого слова – Сократ!

– Сам говори, если такой умный! – рявкнул Док. – Извини, это я не тебе. То есть, не Гайюсу. А тебе. О господи, что я несу.

– И скажу. Давай, просто повторяй за мной. Давай.

– Ладно. Сейчас. Гайюс, сейчас будет говорить Рей. Я просто повторяю его слова.

Гайюс кивнул: слушаю.

Док сглотнул, откашлялся.

– Он говорит… Ну что тебе еще не нравится? Ладно, без ремарок, от первого лица. Извини.

– Я Рей. Я сейчас здесь и там. И я не хочу туда смотреть, не хочу видеть, что они со мной там сделали. Может быть, это еще не конец. Может быть, потом можно всё поправить. Не знаю. Пока не хочу об этом думать. Я пока здесь. Просто потому что мне больше негде. И еще потому, что я люблю Клемса. А он умер. И вот этот сумасшедший – да, это он сумасшедший, а не я… Я-то сдался. А этот… В общем, если я могу ему пригодиться, помочь, просто быть рядом – я здесь. И если он доверяет тебе, Гайюс, я тоже доверяю тебе. Вот, просто. Просто теперь ты знаешь.

– Спасибо, – сказал Гайюс. – Теперь я знаю.

– У меня всё.

– Ок. Тогда я продолжу с Доком.

– Да, Гайюс, – откликнулся Док. – Я у тебя не слишком много времени отнимаю?

– Вас же вон сколько.

– Ты серьезно?

– Как всегда. Можно, я еще спрошу? Ага, спасибо. Кто такая Рыжая?

Док кивнул, собрался с мыслями, и начал говорить.

– Мадлен сейчас держит ее на руках. Ей пришлось родиться заново. Так она хотела. Так получилось. Она теперь мальчик. А была девочка. Я так и не увидел ее большой, только игрушкой. Может быть, теперь увижу. Если она выдержит все эти перипетии, таскания с места на место, по ночам, под дождем, по больницам и секретным базам… Что мы с ней делаем, а?

Док обхватил голову руками.

– Ничего, ничего, – улыбнулась Мадлен и прижала младенца к себе. – Всё она выдержит, и не такая уж я безбашенная – я за ней присматриваю. За ним. Блин, как всё запуталось…

– И есть еще третья, – вздохнув, сказал Док. – Ее зовут Зигмунда Фрейда. У нее вместо лица – раскрашенный мексиканский череп, она умеет танцевать.

Дверь открылась, и она вошла.

– Привет, – сказал Док. – А я сегодня хотел умереть.

Калавера молча показала ему фак.

– Как оно у тебя… сложно и надежно, а, Док, – сказал Гайюс. – Ты. Другой ты. Один из вас сумасшедший, каждый уверен, что не он. Твой мертвый возлюбленный. Любовь. Жизнь. Смерть.

– Что ты сказал? – сощурился Док. Последние слова Гайюса словно соскользнули мимо его сознания, как капли воды по стеклу – и видно, и не дотронуться.

– Я сказал: любовь, жизнь у нее в руках, смерть, – повторил Гайюс.

– Док, – очень тихо и тяжело произнес Рей. – Клемс. Посмотри на его руку. На правую.

Док посмотрел.

На правой руке Клемса, чуть выше запястья, так знакомо белел тоненький – с ниточку – рубец.

– Это твой, – негнущимися губами сказал Док. И почувствовал, как внутри него Рей похолодел, осознавая, что это его Клемс сегодня стоял в ледяной воде мертвой реки, бился в закрытую стальную дверь, шел рядом, неукоснительно соблюдая неписанный закон – ничейное пространство между живым и мертвым. Это его Клемс. Это его.

Вот почему Гайюс не видит его, подумал Док. Повернулся, чтобы сказать, и увидел медленно расширяющиеся глаза Гайюса, его ползущие вверх брови. Видит, понял Док. Он нас видит. Он видит нас всех.

Под яблонями

– Ух ты, клевер! – обрадовалась Магдалена, сбросила туфли и пошла по кудрявой траве, шевеля пальчиками, обтянутыми желтым фильдеперсом.

– Разуйся, – посоветовала Зигмунда.

– Я уже.

– Лучше совсем босиком, – сама, устроившись в садовом кресле, неторопливо стягивала с длинных ног черное эластичное кружево.

День давно перевалил за середину, но до прохлады сумерек еще оставалась пара часов. Задняя стена дома, увитая виноградом, уютно отгораживала лужайку от городской улицы, как будто они оказались далеко-далеко от шума и дыма. Здесь всё было совсем наоборот: тихо, свежо. Маленькие яблоки сияли в неподвижной листве, пчелы гудели в цветнике вокруг лужайки, чуть поодаль журчала вода в крошечном прудике с фонтаном. Тир сосредоточенно укладывал аккуратные полешки в костровую чашу, улыбался.

– Милый, помоги! – нежным голосом позвала Магдалена. Бобби тут же оказался рядом и протянул руки. Но Мадлен не собиралась отдавать ему большой кулек, свернутый из одеяла. Она еще крепче прижала кулек к груди, приподняла ножку и требовательно пошевелила ступней, выпятив губы и округлив глаза. Бобби хмыкнул и опустился на колено, чтобы помочь ей освободиться от чулок.

– Какая галантность! – фыркнула Ягу, проходя мимо с миской салата и парой складных стульев.

– Завидуешь? – осведомилась Магдалена, крепче прижав кулек к груди.

– Чему завидовать? – удивилась Ягу. – Я, хвала небесам, в состоянии сама раздеться. И не только.

– Йа, не злобничай, – улыбнулся Данди, принимая у нее салат. – Если хочешь, я за тобой тоже могу поухаживать.

– Ты и так ухаживаешь, – Ягу обхватила его затылок освободившейся рукой и притянула его голову, чтобы поцеловать в нос. – А я за тобой. Просто у нас другой стиль. И стулья не трогай. Они мои.

– Договорились.

– Точно, Данди, оставь ей стулья, принеси лучше еще второй стол, а то за этим все не поместятся. Он там, в пристройке, – Тир махнул рукой в глубину сада, потом повернулся, заметил Мадлен. На короткое мгновение его лицо странно вытянулось по диагонали, как будто его растянули в разные стороны. Но быстро собралось обратно, он моргнул и спросил: – Как малыш?

– Ну, тихо же, значит, в порядке, – гордо улыбнулась Мадлен.

– Точно.

– Я еще понянчу, ладно?

– Конечно, – кивнул Тир с отсутствующим выражением на лице. – Спасибо, что помогаешь с ним. Кто бы еще…

– А мне совсем не трудно, – пропела Мадлен. – Мне только в радость. Так бы и носила, так бы и не выпускала из рук. Мой сладкий, мой маленький…

– Спасибо, – механически сказал Тир, глядя в сторону. И, как будто проснувшись, крикнул вслед Данди. – А дверь с другой стороны. Там открыто, стол висит на стене справа. Нашел?

– Не вижу, – откликнулся Данди преувеличенно растерянным голосом.

Ягу засмеялась и побежала к нему. Кажется, они целовались там, за высокими кустами малины, потому что вернулись не сразу. Ягу несла стол на голове, стройная и сильная, как королева, а Данди, улыбаясь всем лицом, шел за ней.

Хорошо сидели. Все собрались, всем хватило места вокруг огня. Бобби привез хлеб, Енц – мелкие, но сладкие сливы и домашний сидр. Данди помогал Тиру жарить мясо на углях. Ягу расставила мебель и улеглась в шезлонг. Всё устроилось почти само собой, как часто бывает в хорошо притершихся компаниях, когда новички не пытаются вмешиваться в процесс. Ювелирная точность ожиданий друг от друга, ювелирная точность вопросов там, где надо прояснить что-то, практически нулевая вероятность сюрпризов. Нет, скучно друг с другом им не было, им было спокойно и хорошо. Док сидел с краю, так, чтобы Клемс мог оставаться рядом, не рискуя оказаться слишком близко к живым. Мадлен качала на руках сверток с ребенком. Калавера качалась в кресле, время от времени бросая острый взгляд в сторону Мадлен. Даже Гайюсу нашлось место: он занял качалку и неторопливо набивал табак в трубку, уминал его там, вытряхивал, чистил трубку, заправлял новую порцию табака, наблюдая за компанией из-за блестящих стекол в массивной оправе. А Док наблюдал за ним, второй час заключая и перезаключая пари с Реем: закурит или нет?

Было спокойно, тихо, уютно. Было замечательно, пока Док не отвлекся от наблюдения за психологом и не спросил Мадлен, не устала ли она. Третий час пошел, а она всё бродит по клеверу, мурлыча под нос попурри из колыбельных разных стран и народов.

– Не устала я ничуть, – не меняя ритма, промурлыкала Мадлен. – Не устану никогда, не устану ни за что.

– А что ты будешь делать, когда он вырастет? – Калавера приподняла обвитую цветочным орнаментом бровь.

– Ну, когда это еще будет, – беспечно откликнулась Мадлен. – Пока вот не растет – и слава богу, и мне удобно, и ему хорошо, правда, маленький? Правда, мой сладкий?

Кулек булькнул в ответ, замычал. Мадлен плотнее запахнула одеяльце, прижала кулек к животу.

– Нам с ним и так хорошо, зачем нам еще куда-то расти?

– Шуточки у тебя, – приподнялась в шезлонге Ягу.

– Да брось, – рассеянно улыбнулся Тир. – Не цепляйся к словам. Она же реально с ним постоянно возится, и днем, и ночью. Я не знаю, что бы и делал без нее.

– Няню бы нанял, – отрезала Ягу.

Тир посмотрел на нее, наморщив лоб, как будто перед непосильной загадкой, но не успел ничего ответить.

– А зачем нам няня? – замурлыкала Мадлен, укачивая кулек. – Зачем нам чужая няня, посторонняя тетка, злая мачеха, нам и так хорошо. На ручках, на ручках, ни за что тебя никому не отдам, не выпущу из рук, ты мой сладкий, ты мой маленький. Не бойся.

Гайюс примял очередную порцию ароматного табака в чашечке трубки, поправил очки и поинтересовался:

– А когда родился этот ребенок?

Все посмотрели на Тира. Тир посмотрел на Дока, перевел взгляд на Клемса, пожал плечами.

– Да ладно, скажи, как есть, – откликнулась на его взгляд Калавера. – Все знают.

– Ну… – смущенно сказал Тир. – Через полгода после того, как Клемс погиб.

– Клемс? – переспросил Гайюс. – Это какой-то другой Клемс, или вот этот?

Калавера зевнула, тряхнула головой.

– Этот самый, скажу я, если никто другой не решается.

– А как же он с нами сидит, если он погиб? – спросил Гайюс.

– А это не ко мне вопрос, это к Доку.

– Мы о ребенке говорили, – сказал Док на крохотную дольку мгновения раньше, чем следовало бы.

– Какое благородство! – прошипела Калавера. – Это сейчас так принято, что сильные мужчины с боевым опытом прячутся за младенцев?

– Ты не права, – спокойно посмотрел ей в глаза Док.

– А всё-таки, когда это было? – снова спросил Гайюс, и Док кивнул:

– Когда это было? Кто-нибудь может сказать? – и снова посмотрел на Калаверу. – Ты можешь?

Она нахмурилась, перевела взгляд на Мадлен. Та беззаботно пожала плечами: счастливые часов не наблюдают, вот и я не стану – ни часов, ни лет. Все молча, растерянно переглядывались, как будто что-то случилось, но никто не заметил, что именно, только волна прошла – всё уже не так, но как? Что произошло? Еле заметно качнулась земля под ногами – это землетрясение или показалось? И какого ответа ждут все? И на какой вопрос?

Только шипели капли жира, падая на темнеющие угли, и едва слышно поскрипывало кресло-качалка.

Девять, сказал Рей. Доку показалось, что все услышали этот голос. Он встал, подошел к Мадлен, требовательно протянул руки.

– Не дам я его тебе! – вскрикнула Мадлен, быстро отворачиваясь, заслоняя собой ребенка. – Ты ему навредишь.

– Нет.

– Не дам!

– Мне – дашь? – тихо спросил Гайюс.

Мадлен огляделась. Все как будто потянулись к ней, и Ягу, и Енц, и Данди. Тир стоял, сжимая и разжимая кулаки, с лицом, как у сомнамбулы. Калавера переводила взгляд с Мадлен на Дока, нехорошо усмехаясь. Один Гайюс просто сидел, опустив на колени мягкие руки, просто смотрел, ничего не выражая лицом. Мадлен бросила на Дока злобный взгляд и, аккуратно обойдя его, приблизилась к Гайюсу, положила ему в руки сверток. Гайюс кивнул, молча развернул одеяло. И тут все услышали, что ребенок плачет: тихо, непрерывно, на одной тоскливой безысходной ноте. Даже непонятно было, как они могли не слышать этого раньше – одеяло не было таким уж толстым. А еще через миг они осознали, что слышали этот звук всё время, просто не замечали. Тихий монотонный вой был как будто примешан ко всем звукам, к разговорам и шелесту листвы, потрескиванию и шипению в костровой чаше, ко всем словам и вздохам, ко всему смеху, ко всему молчанию этого вечера. Но они не замечали его, почти так же, как не замечали присутствия Клемса. И все посмотрели на Клемса, а потом снова на ребенка, старательно впихивая в себя открывшееся им зрелище.

К невыносимо огромной голове, покрытой редким рыжим пухом, как будто прицеплено было крохотное тело в подгузнике и мягкой белой рубашечке и кружевных носочках.

– Ох ты ж, девочка… – выдохнула Ягу. – Как же тебя…

– Это мальчик, – поправил обретший дар речи Тир. Голос у него был, как из картона.

– А что с ним?

– Ну, как минимум, гидроцефалия, – сказал Гайюс. – А что еще… Тир?

– У нее всё, – Тир кивнул головой на Мадлен. Та сунула руку в карманы своего мешковатого пестрого платья, вынула пластиковый конверт, отдала Гайюсу.

Перебрав бумажки, он сложил их обратно.

– Так чем вы его кормите?

Тир снова кивнул на Мадлен.

– Молоком, конечно. Он же больше ничего не ест. Как ни старайся. Ну и что же теперь? Совсем не кормить? Он так любит молоко…

– Но не усваивает? – подошла ближе Калавера.

– Ну, не то чтобы не усваивает, – сказал Гайюс. – Просто оно на него действует как яд.

– Но он его любит! – всхлипнула Мадлен. – А я его люблю, я же не могу ему отказывать. Он ведь больше совсем ничего, совсем…

– Но ему же нельзя. Ты же его травишь, – сказала Ягу. – Почему ты ничего не говорила нам?

– А вы тут ни при чем! – ощерилась Мадлен, сделавшись сразу такой, какой они все ее помнили: маленькой, смертельно опасной.

– Как это ни при чем? – возмутилась Ягу. – Это же мы с Данди его сделали.

– А где Кристина? – спросил Данди.

– Ти-хо! – по слогам сказала Калавера, но сейчас не услышали даже ее. Все спуталось, говорили все разом, перебивая друг друга, только некоторые реплики взлетали над бурным потоком и не всегда можно было понять, кто что сказал.

– Казеин!

– А где Кристина?

– Он что, совсем-совсем никакой?

– Да он же говорит, вы что, не слышите!

– Ну не может он говорить, не может! Казеин же ему нельзя было…

– Вот же дрянь!

– Да что вы все гадости несете про молоко? – закричала в конце концов Мадлен. – Все же знают, что единственная подходящая и безопасная пища для младенца – это материнское молоко.

– И сколько лет младенцу? – ядовито осведомилась Калавера.

– А сколько бы ни было! Это святое!

– Ты сама до сих пор материнское молоко сосешь – вот и у тебя такая башка. «Ах, мама сказала то, ах, мама сказала это!» Носишься со своей мамочкой-кровопийцей, как с… – Калавера не успела подобрать подходящее сравнение, Мадлен зашипела в ответ:

– А ты вообще материнского молока не нюхала! Муньека! Чучело фарфоровое!

– Да, я кукла, и что? Ты на себя посмотри. А туда же: молоко, молоко, мамочкино молоко. Да лучше вообще его не нюхать и не пробовать, чем вот так, – Калавера развела руки по сторонам головы, показывая гигантский размер. – Вот он не согласен ни на что, кроме молока, а молоко его уродует и убивает.

Повернулась к Доку и яростно выпалила: – Тебя это тоже касается!

– А я-то при чем?

– А то ни при чем!

– Правду говорят, что любая женщина может из ничего сделать шляпку, салат и скандал, – хмыкнул Енц. Калавера бешено зыркнула на него, но он не отвел взгляда.

– Не любая, – возразила Ягу, как бы случайно встав между ними. – Я не готовлю, не ношу шляпки и не люблю говорить зря. Я всё сразу исправлю по своему разумению. Или пройду мимо. Кстати, насчет материнского молока. Мадлен ему не мать.

– Где Кристина? – Док быстро повернулся к Тиру.

– Кто такая Кристина? – заинтересовался Гайюс.

– Какая Кристина? – спросил Тир.

Калавера шагнула к Гайюсу и подхватила ребенка, развернулась к Доку.

– Что, доволен? Что еще должно случиться, что тебе еще надо, чтобы отпустить его наконец?

Док моргнул, дернул лицом.

– Чего-то я не понимаю.

– Да ты что? – усмехнулась Калавера. – Всего только чего-то? А что-то, значит, понимаешь всё-таки? И можно спросить – что именно?

– Сначала, – твердо сказал Док, – сначала давай разберемся. Ты сама в это вписалась. Ты за это взялась. Ты со мной через это шла – со всеми нами. Что вдруг так теперь?

– Да, вписалась и взялась. Да, с тобой шла. Да, мы тебе должны – особенно вот она и она, – Калавера мотнула головой в сторону Мадлен и приподняла ребенка на руках. – Потому что у меня была мать, настоящая. А у этой… у этого – мать то ли есть, то ли нет, и неизвестно, откуда он вообще взялся тогда. А у той… нет и не было. Выдумала она всё.

– Ты говори да не заговаривайся! – зарычала Мадлен. – Ничего я не выдумала!

– То-то ты так за материнскую волю цепляешься. Если бы у тебя была мать, которая любила – не цеплялась бы за нее.

– А ты сама-то!

– Стоп! – рявкнул Док. – Давай сначала со мной разберемся. Какие у тебя претензии?

– Да никаких! – топнула ногой Калавера. Земля ощутимо дрогнула. – У меня – никаких. А вот у него… и у него.

Все обернулись на Клемса. Он сидел в траве на самом краю лужайки, под яблоней, смотрел в сторону, как будто происходящее его не касалось.

– Когда мы говорили о Сальвиати, – тихо сказал Данди, и Ягу сильно сжала его руку, – когда мы пытались вернуть Кристину, он был совсем другой.

– Кто такая Кристина? – спросил Тир. Он снова сжимал и разжимал кулаки и, кажется, дрожал.

– И у него, – кивнула Калавера.

– Та, – с силой сказал Данди, – для кого ты посадил куст козьей жимолости.

Тир вздрогнул, закрыл лицо рукой, медленно сел на землю.

– И что ты теперь намерен делать со всем этим? – спросила Калавера.

Отпусти его, тихо сказал Рей. Отпусти его. Это не твое дело вообще. Это мой Клемс. А я и сам уже считай что мертв. Ты знаешь. Мне не уйти оттуда, да и некому там уже… уходить. Меня нет. Отпусти нас.

– Ты обещал, что будешь со мной.

Обещал. Но… посмотри на него.

Док подошел к Клемсу. Тот бросил короткий взгляд, проверяя, достаточен ли зазор между ними, и остался на месте, отвернувшись от живых.

Было совсем тихо. Пахло горелым мясом. Тихонько выл изувеченный ребенок. А больше ничего.

Док сел на землю, тщательно соблюдая выученную уже накрепко дистанцию.

– Я не могу.

– Посмотри, – сказала Калавера и поднесла к нему ребенка. – Так тебе понятно? Клемс такой же. Ты его кормишь и кормишь страданием. И себя. И всех вокруг. Это тебе не подходит. Это тебе не подходит, родной мой. Как же ты похож на моего отца. Как же ты похож на это дитя. Как же ты похож на нее…

– На Мадлен-то чем? – скривился Док.

– Она же и есть твоя любовь, Док. Не выпустишь, не уступишь. Превратишь в неживое и немертвое. Лишь бы не отпустить. Лишь бы не остаться одному.

– Вот почему она – вампир? И я такой же?

– Дай мне сделать мою работу.

Калавера легонько покачивала младенца на руках. Мадлен тихо рыдала в объятиях Бобби: я живая, я на самом деле, не верь им, Терминатор… Он молча обхватил ее огромными руками и укачивал, как маленькую. А меня-то некому укачать, подумал Док. И меня, сказал Рей. Но мы большие. Мы справимся.

– Ладно, – сказал Док. – Я согласен. Прощай, Клемс. Прости… Это не имеет значения. Просто – прощай.

Он встал, отошел на несколько шагов туда, где тропинка уводила за деревья, к пристройке.

– Никому за мной не ходить. Вернусь через десять минут.

Лег там под яблонями лицом в землю. Жевал траву, чтобы не кричать. Не помогало, но он справился сам. Внутри теперь было пусто. Он уже и забыл, как это, когда ты совсем один. Рея больше не было с ним. Никого не было с ним.

Его тоска легко перекинулась в ярость, когда он услышал приближающиеся шаги. Он даже выругаться не смог – закашлялся, поперхнувшись травой, собственным дыханием, злостью.

– Я не могу, – сверху, издалека прозвучал голос Клемса. – Я не могу. Там Рей. Пойдем, вытащим его оттуда.

Так на так

– Док, Док… Эй, Док…

– Ау?

– Давай, может, ты уже выберешься отсюда?

– Я что, опять здесь? – Док открыл глаза.

Рыжая погладила слипшиеся в сосульки волосы на его лбу.

– Мы все здесь.

Док попытался повернуть голову, чтобы осмотреться, коротко вздрогнул и замер.

– Тссс. Не двигайся.

Он переждал головокружение и боль. Совсем не прошло, но немного притихло – почти до терпимого.

– Кто еще?

– Я, ты, девочки. Они спят. Пусть. Им тоже досталось.

– А ты?

– Я только что пришла.

Док попытался сообразить, что к чему, но мысли были твердые, скользкие, он не мог слепить их вместе, их даже по отдельности трудно было удержать. А хуже всего была усталость. Не отчаяние даже – оно было как боль, его можно было терпеть. Можно было бы. Но усталость была сильнее и боли, и отчаяния, и она-то истончала терпение, стачивала силы. Ничего не выходит, понял Док. Ничего не выйдет. Всё без толку.

– Ну, как тебе сказать, – протянула Рыжая. – По крайней мере, в этот раз ты сам помнишь, что ты здесь «опять». Это уже что-то новенькое. Наверное, это хороший знак.

Наверное, подумал Док. Но у меня уже нет сил полагаться на знаки. Нет сил ломать реальность через колено. Нет сил даже просто быть. Он закрыл глаза и перестал пытаться.

– Док, Док…

Судорожно втягивая в легкие воздух, он понимал, что спастись не вышло. К выдоху – уже знал: просто сон. Открыл глаза.

Мертвый стоял над ним темным столпом в темноте. В то, что и это – сон, Док даже не пытался поверить.

– Док.

– Да.

– Пойдем.

Когда он был маленьким, совсем маленьким, не старше трех, от такого отчаяния он ревел – горько, громко. Сейчас только медленно, трудно вздохнул. Проверил руку: чипа нет. Значит, он – это всё еще он сам, Док, не Рей. Впрочем, Клемс – этот Клемс – наверное, не перепутал бы. Значит, так и есть. И надо идти туда, откуда он не так давно ушел, оставив короткую записку лиловой губной помадой на окне. Смешной и глупый вызов. Безнадежный крик о помощи.

– Пойдем.

Уже вставая, заметил, как мертвый смотрит на красное одеяло. Как? Никак. Взгляд пустоты. Долгий, неотрывный. Пустой.

Пожалеть его оказалось нечем.

Да и в дурдом идти – больше некому.

– Только мы с тобой. Живой и мертвый. Хотя… Пока я не приму душ и не выпью кофе, живым я себя считать отказываюсь.

– Не имеет значения. Кем ты себя считаешь.

– Да? – вздернул брови Док. – Хм.

Опять долго, долго смотрел на разложенную перед ним одежду. Разглядывал ее, как будто пытался что-то спрятанное в ней отыскать. Может быть, бомбу. Или пытался притянуть ее к себе посредством телекинеза? Кто их знает, мертвых. Или нет, не так.

– Ты как будто эту футболку сам из ничего выделываешь, – сказал Док. – Или переделываешь. Тебе цвет не нравится?

– Пепел и вода, – медленно сказал мертвый. – Пепел и вода.

– Что? – удивился Док. – Это… стихи?

– Такой цвет.

– Да, неброско. Мы же по делу.

– Пепел и вода.

– Нет, – Док застегнул ремень и покрутился, проверяя свободу движений. – Не понимаю, что ты говоришь. У меня ком в горле от твоего голоса, и если бы ты был Клемсом, я бы сейчас тебя обнял. Но ничего у нас не выйдет, так что пойдем, вытащим Рея. Что нам еще остается. Оружия я тебе не дам, извини, и так выходит какой-то гребаный зомби-апокалипсис. Убить тебя могут? Нет. Я так и думал. Ну, пойдем.

По ночному городу доехали быстро, оставили машину недалеко, но так, неочевидно. Мертвому удивительно легко подчинялись замки, сигнализация на него не реагировала, система наблюдения не замечала – и Док шел словно в тени его несуществования, невидимый, как будто и сам не существовал. Пустынные лестницы, длинные коридоры, резкий свет, железные двери, тишина везде. Мертвый владел всеми навыками живого Клемса. Все па бесшумного танца, все плавные скольжения, четкие паузы, мгновенные броски. Жуть подкатывала, как тошнота, но Док уже включился, работал, на этом многое можно вынести, вообще всё, так уж оно устроено, специально. Они спустились в подвал, проникли в царство диковинных аппаратов, листов черной пленки, просвинцованной резины. Док нашел подходящую перчатку и взял ее с собой наверх. Он помнил дорогу, хотя уходил с девочками в тот раз какими-то нездешними путями. Понимал, что шли они не на самом деле здесь, а дорогу помнил эту, другой никакой как будто и не было. Мертвый шел, кажется, на каком-то своем, неживом чутье. Доку стало легче, когда он заметил, что уже не пытается назвать напарника тем, живым именем. Не Клемс. Во всяком случае – не его Клемс. Ну, значит, не ему и разбираться. Хоть что-то.

Потому что вот уже нужная дверь, и если Рей за нею, то выносить его придется на руках, и с этим разбираться должен Док, больше некому.

На самом деле Док не знал, кто из них сейчас он сам – тот, кто лежит, накрытый до подбородка гладко расправленной простыней, или тот, кто стоит над лежащим и видит в нем себя. Разница, конечно, была: щетина, отечная припухлость бледного лица, темные тени вокруг глаз, болезненно сухие губы – и та пустота, которую сегодня Док уже видел во взгляде своего спутника. В зеркале никогда не случалось видеть свое лицо таким – застывшим без всякого выражения. Надо же, подумал Док, вот какой я буду покойник. Но Рей, конечно, был жив – простыня едва заметно поднималась и опускалась от дыхания. Работать, работать. С ума сходить – потом, когда от этого уже ничего не будет зависеть. Сейчас – работать, иначе положат в соседней палате, и отличить вас друг от друга можно будет только по чипу. Да и то, небось, не поскупятся, пометят и тебя для верности. Док стянул простыню с лежащего, распустил ремни: на лбу, на груди, на бедрах; освободил руки и ноги. Скользнул взглядом по исколотым венам. Тут же стылый голос упырицы зашептал в уши, по спине продернуло горячим и ледяным, все поплыло перед глазами. Не смотри, одернул себя Док, не надо, ты там был, а теперь ты здесь. А это Рей, его надо забрать оттуда, его, не тебя.

Док надел ему на руку тяжелую зеленую перчатку, аккуратно завернул его в две простыни, выдернул ремни из креплений, затянул получившийся сверток, взвалил на плечо. Вот и всё, теперь только уходить.

– Ты неправильно понял.

Мертвый шагнул навстречу, заступая путь.

– Что?

– Не надо никуда его.

Док нетерпеливо дернул головой.

– В чем дело? Мы же за ним пришли. Ты сам сказал: пойдем, вытащим.

– Мы его вытащим. Не так.

– А… как?

– Его теперь. Не сюда.

– А куда?

Мертвый смотрел на Рея – так же, как на красное одеяло, из той же пустоты, из того же неутолимого одиночества. Перевел взгляд на Дока.

Док отодвинулся, увеличивая промежуток между.

– В смерть? Нет уж. Давай, дверь открой.

– Надо ждать здесь.

– Чего ждать? – зарычал уже Док. – Чего?!

– Она придет. Она заберет его отсюда. Сама.

– Ох, господи… – выдохнул Док, вспомнив собственные слова, произнесенные здесь же, вспомнив сегодняшнее пробуждение. – Нет, не придет. Я знаю. Я видел: они там. Они сами не выберутся оттуда. Так что на нее сегодня не рассчитывай, понял? Придется нам самим справиться с этим делом.

Мертвый выслушал его, кивнул и сказал:

– Убей.

И тогда Док пошел на него, просто шагнул вперед, сокращая промежуток, тот, непреодолимый, между мертвым и живым, и мертвому некуда было деваться – он отступил, уперся лопатками в дверь, толкнул ее, вышел в коридор; и Док поднял руку и показал знаками – вперед и направо, ты первый, пошел.

И они отработали отход чисто, как на тренировке, вышли к машине – все трое: живой, мертвый и тот, спеленатый, как младенец, ни мертвый, ни живой.

Док не стал зажигать свечи на алтаре. Просто оставил перчатку на руке спящего, устроил его на диване, накрыл пледом.

– Если я уйду, ты сможешь остаться здесь с ним?

Мертвый кивнул.

– Ты… – Док запнулся. – Ты ведь не можешь убить его?

– Я не убью.

– За стеллажом есть складное кресло – возьми себе. Мне надо вернуться. Девочки опять застряли там. Думаю, я смогу туда попасть, если займу место Рея. Во всяком случае, это самое близкое подобие того места. То есть географически ближе всего и доступнее. Ближайший аналог. Я не знаю, по каким законам здесь всё функционирует, но, судя по предшествующему опыту, если меня накачают какой-нибудь этой их дрянью, я попаду куда надо. А оттуда я – тоже непонятно как, но с большой вероятностью, – выберусь вместе с девочками. Не знаю, сколько времени это займет. Но здесь, наверное, время всё равно другое. Сюда никто не придет, но ты охраняй его. Если проснется, просто не давай ему уйти. Сможешь? Хотя, я думаю, ничего тут не произойдет, пока мы не вернемся. Оставайся с ним. Просто оставайся с ним – я сделаю всё остальное, а это придется сделать тебе. Я хотел бы обнять тебя… если бы ты был Клемсом.

Мертвый снова поглядел на него своим пустым, бесконечным взглядом. Док выдержал его, но после обнаружил, что смотрит сквозь выпуклые линзы слез. Коротко кивнул, отвернулся, поправил плед на спящем Рее. Надо было идти, всё равно – больше некому. Мертвый потащил кресло из-за стеллажа, толкнул его плечом, сверху опрокинулась картонная коробка, по полу рассыпались маленькие бумажные пакеты. Мертвый смотрел на них, как будто не знал, как за них взяться – и нужно ли. Док поймал себя на том, что обрадовался отсрочке. Наклонился, сгреб рукой сразу несколько – укололся – что это еще тут? Сквозь прорвавшуюся бумагу высунулся острый деревянный клювик. Зубочистки? Калавера участвует в арт-проектах Мадлен?

– Это какой-то очень особенный зомби-апокалипсис! – с чувством сказал Док. – Такого мы еще не видели.

– Не видели, – согласился мертвый. – Иди. Я соберу. Это зубочистки. Это как веретено. Это как спящая красавица. Только Рей.

– Погоди, укололся же я?

– Не имеет значения, – повторил мертвый. – Не имеет значения. Кем ты себя считаешь.

– Хм, – сказал Док. – А что имеет значение?

– Кто ты есть.

Остатка ночи как раз хватило. Самому, без всепокрывающей тени мертвого, пройти в палату было несколько сложнее, но на этот раз такая степень скрытности не была необходима. Док сбросил куртку, разулся и лег на голый матрас. Если их что-то не устроит, пусть сами раздевают, привязывают…

Он устал. С ума сойти, как же он устал. Как же он бесконечно, безнадежно устал. А надо работать. Что ж, в первый раз, что ли, или в последний? Док закрыл глаза, сложил пальцы, как выучено, сделал первый длинный-длинный выдох.

Второй.

Третий вырвался глухим стоном.

– Док, Док… Эй, Док…

– Да, девочка. Слышу. Давай выбираться отсюда.

Красные лепестки

Когда он проснулся, утренний свет едва брезжил за матовым стеклом. Ему было тепло и мягко: точно отмеренный угол подушки под щекой, одеяло обернуто коконом вокруг – всё как он любит. Одеяло? Прямо поверх свитера и брюк? Он спит в носках? Где он спит? Матовое стекло?

То самое, по которому он размашисто водил светло-сиреневой помадой Мадлен.

И наволочка пахнет дезинфекцией сквозь сладковатую отдушку. И одеяло такое же, как то, в которое он завернул Рея – вот накануне же. И сам он под таким лежал недавно, здесь же.

Как будто в коробку сложили кусочки от разных паззлов: одеяло, подушка, окно это от больницы, как раз куда он и планировал попасть и, насколько он помнил, действительно попал. Но не хватает ремней и трубочек с иглами, и почему он лежит, подогнув ногу, как цапля, и почему руки свободны и обнимают подушку, как будто он спит дома или на базе?

– Это почти незаметно, Док… – сказал кто-то. – Почти незаметно, но я вижу, что ты проснулся и растерян. Зачем гадать? Можешь спросить, я тебе отвечу.

Док приподнялся и поглядел на говорящего. Тот сидел в углу окна на подоконнике, спиной к свету, но Доку не нужно было видеть его лицо, чтобы узнать: это не Гайюс. Другой, его коллега из того варианта, который Док называл про себя «измерением Рея».

– И что ты хочешь, чтобы я у тебя спросил?

– Ага, – удовлетворенно сказал не-Гайюс. – Совсем проснулся.

– Как ты догадался, – проворчал Док.

– У меня в записях про Рея значится, что он редкий зануда и вредина. Я рискнул предположить, что на тебя это тоже распространяется, Док.

Док сел, потянулся, покрутил головой. Ботинки стояли рядом с кроватью, он сунул в них ноги и прошелся по палате, разминаясь.

– Значит, всё-таки Док?

– Ну, ты же написал: «разуй глаза». Чего ты ожидал после этого? Что ты будешь исчезать и появляться, то с чипом, то без чипа, то голый, то одетый… Пристегнутый к кровати – или сладко сложивший ладони под щекой, как дитя? И никаких чипов, никаких следов чипа – а это не шутки. И что, я должен списать это на бред? Так это у тебя бред, не у меня.

– Это почему? – возмутился Док.

– Так уж сложилось: пациент здесь ты, значит, и бред может быть только у тебя. И если я вижу, что ты не Рей, если замечаю разницу между вами…

– Ты же не замечал раньше.

– Раньше не замечал. Это правда. Но после того, как ты любезно снабдил меня подсказкой, я стал присматриваться. И кое-что мне удалось заметить. Кое-какие концы, которые не сходятся. Особенно твой замечательный побег из архитектурного бюро через сад и по крышам.

– С этим-то что не так?

– Видишь ли, невозможно уйти из бюро через сад. Строго говоря, сада там шагов на семь, остальное – иллюзия. Купол, зеркала и проекторы.

– Черт… – выдохнул Док. – А как же?..

– Это не ко мне вопрос. Как-то ты прошел, и это видел не только я. Конечно, это входит в профессиональные риски. Случаи индуцированных галлюцинаций… случаются. Даже массовые. Но не в данном… случае. Я признаю, что был не прав. Я крайне заинтересован в том, чтобы разобраться в происходящем. Так что расскажи мне еще раз всё с начала. Пожалуйста.

– А кофе?

– Я знал, что ты спросишь, – он наклонился над сумкой, стоящей на полу у его ног, и вытащил блестящий стальными боками термос. – Хлеб, сыр, джем. Кстати, меня зовут Камилл.

– Надо же, – хмыкнул Док. – Хлеб, сыр, джем. Камилл. А вот этих подходцев ты у Гайюса набрался?

– Подозреваю, что нас учили примерно одинаково.

– Я буду есть и говорить одновременно, подходит? – спросил Док и не стал ждать ответа.

* * *

– Всё как-то… происходило. Видоизменялось. Было разное. А сейчас всё застыло, ничего не меняется. Всё одно и то же.

Камилл покивал. Потом мотнул головой несогласно.

– Из того, что ты рассказываешь, мне представляется, что были хаотичные изменения, без связи и общего смысла. А сейчас как будто выстраивается один цельный сюжет. Появляется его развитие. Если бы речь шла о…

– Ну?

– О твоей внутренней реальности, я бы сказал, что это хороший признак. Но поскольку этот как бы бред оказывается не только твоей реальностью…

– А ты точно не допускаешь мысли, что я и есть твой бред? Что эта вот моя история – это всё твоя внутренняя реальность?

– Есть и такая вероятность.

– Не пробовал проверить?

– Я полагаю, что если я пойду с этим к своему супервизору, то окажусь в соседней палате быстрее, чем ты можешь представить. Но я совсем, совсем не хочу этого. Если я болен, пусть я буду болен. Но не там.

– Рея-то ты уложил…

– Это правда. Не могу сказать, что жалею об этом. Других вариантов у меня просто не было. Теперь есть, благодаря тебе. Шаг за шагом мы пришли туда, где мы сейчас. Не то чтобы это облегчало мне жизнь. Но, несомненно, это расширяет мои представления о мире.

– Кажется, у тебя для всего есть подходящие слова.

– Я рад, что мои слова тебе подходят.

– А делать-то что будем?

– А зачем ты пришел?

– Вытащить девчонок оттуда.

– Что для этого нужно?

– Чтобы ты вколол мне этой дряни, и я как-то попаду тоже туда и как-то оттуда с ними выберусь.

– Очень ясный, исчерпывающий ответ. Я впечатлен. Ну давай. Ложись, устраивайся.

– Ты хочешь, чтобы я тебе доверился?

– Док, ты для этого и пришел. И в прошлый раз приходил, и записку оставил для этого же: чтобы мне довериться. Но сейчас тебе даже не нужно мне доверяться. Ты пришел, чтобы получить свой укол. Ты здесь спал, ты ждал, что я с тобой это сделаю. И если бы я тебе не поверил, я всё равно вкатал бы тебе этот укол. Ну?

– Это правда, – вздохнул Док и лег, вывернув руки венами кверху. – Давай. Только не тяни. Редкая же гадость…

– Я знаю, – ответил Камилл, и Док уже не сомневался: да, этот действительно знает, и больше, чем сам хотел бы.

Стиснутое резиновым жгутом плечо, укол, тупая боль в сгибе руки – Док в злой досаде втянул воздух сквозь зубы.

– Ну, я пошел, – его голос, небрежно размазанный по воздуху, закачался вокруг. Док еще боролся с приступом тошноты – укачало, – когда, многократно интерферируя и перемежаясь с первым, дымчато-лиловым голосом, чей-то зеленоватый голос ответил:

– Удачи.

От этого пересекающегося качания Дока стошнило им же самим в невыносимую пустоту.

Темные стены. Белесый свет, едва сквозящий из приоткрытой двери. Металлическое звяканье за ней, как будто перекладывают медицинские инструменты. Шаги, едва слышное бормотание, затем громкий смех. Деловито и буднично, как на работе. Ну да, они же на работе. А тело вжалось в пол, чтобы впитаться, утечь в бетон, как вода. Сколько в нем еще силы, в бедном, объятом страхом теле. Дикой силы, той, которую не выжмешь из себя, сколько ни пытайся – только отчаянно выплескивается в мгновения запредельного ужаса. Но разве ему не пора плыть в прозрачном бесчувствии, которое есть последнее прибежище обреченного? Что вообще происходит? Он там, куда стремился попасть, и он помнит и понимает.

– И ты опять здесь?!

Чего больше было в голосе Рыжей – удивления или ярости? Нет, Док не мог бы ответить на этот вопрос. Как и на многие другие вопросы, которые не он сам – а ему задавали здесь много-много дней и ночей подряд.

Но не в этот раз. Ему задавали вопросы не в этот раз. Не сейчас. А которое «сейчас» он имеет в виду?

Удивительно: он понимал себя как бы изнутри – того, кто здесь был много-много дней и ночей, но и как бы снаружи: только что пришедшего сюда в обход времени и пространства. Понимание как будто само образовалось и происходило в голове Дока, но в то же время его было нелегко удерживать – как равновесие на качающемся канате. Это отнимало уйму сил, и Док ответил грубее, чем хотел бы.

– Да за тобой же и пришел, чертова ты кукла. Ты еще вопросы задаешь! Между прочим, здесь довольно погано.

– Еще бы! – с чувством воскликнула Рыжая. – Тебе здесь очень, очень больно, Док.

– Я в курсе.

Боль была только в том Доке, который был здесь долго-долго. Но тот, который пришел сейчас, чувствовал ее всю как бы в самом себе. И в то же время – отдельно, издалека. Как будто боли нет. Хотя она есть. Это было довольно близко к безумию.

– Так какого ты сюда опять приперся? – промурлыкала Рыжая.

– Ты издеваешься? За тобой и твоими чертовыми сестричками. Где они? Надо выбираться, пока эти отдыхают.

Но Рыжая, кажется, вовсе не торопилась выбираться. Ярости в ней больше не было видно. Она покачивалась на расставленных ногах и увлеченно крутила на пальцы оранжевый канеколон. Вылитая журнальная дива шестидесятых: черные стрелки на веках, «бабетта», детские пухлые губы.

– «Эти»! – она пренебрежительно дернула плечиком. – Я тебя не для «этих» сюда заманивала. А ты, дурак такой, и заманился. Опять. Ну, смотри, кто здесь тебя ждет.

Дверь открылась, и они вошли. Все в наглаженных белых халатах, причесанные волосок к волоску, в перчатках из латекса, с возбужденными улыбками на лицах: Гайюс и Камилл, Мадлен и Зигмунда, и с ними Клемс, настоящий, не призрак. Уж это Док не мог не заметить: блестящие глаза, глубокое дыхание, легкий румянец на смуглых щеках. Клемс улыбнулся шире и протянул Рыжей аккуратно сложенный халат. Та умело вдела руки в рукава, затянула завязки.

– Ну, теперь мы сами тобой займемся! – с энтузиазмом воскликнул Гайюс – или Камилл, здесь они были совершенно неотличимы. – Теперь дело пойдет!

Док стал телом, своим телом и только им. Оно с дикой силой вжалось в пол, стремясь впитаться в сырой бетон лужицей грязной розоватой воды.

– Вот это как раз то, что нам и надо, – обрадовались они все. – Теперь ты здесь, весь, наш. Не бойся, мы тебя не выпустим больше. Всё будет хорошо.

Док видел в их руках инструменты – отчетливо, и в то же время так неясно, как будто и правда не мог разглядеть. Док чувствовал, что лежит уже не на полу, а на длинном столе, и лампы сверху бьют в глаза, и тени нет, ее больше не будет, он будет виден им весь, целиком, каждый его изгиб, каждая плоскость, каждая глубина и каждый взлет, каждый звук и каждое молчание будут равно замечены и прочитаны ими. Каждый оттенок боли расцветет для них, как цветок, и каждая его потеря станет ликованием и победой для них, и он не сможет ничего утаить и спасти. Он не сможет уплыть от них в безразличие обреченного, теперь не сможет. Они победили. Потому что Клемс с ними. Мадлен, Молли, Зигмунда. И он.

– Как ты попал сюда? – ласково спросил Камилл, поднимая инструменты.

– Ты сам знаешь, – прошептал Док, и над ним расцвел огромный тюльпан, тугой, яркий. Камилл одобрительно кивнул и добавил еще несколько тюльпанов. Все развеселились, стали хвалить цветы, вдыхать пьянящий аромат. От этого щеки у них разгорелись сильнее, глаза засияли ярче. Рыжая наклонилась к нему, как будто подошла ее очередь. Чистая хирургическая сталь блистала в ее руках.

– Зачем ты пришел, Док?

– Ты знаешь, – ответил Док, и черно-красные маки ринулись к потолку, разворачивая влажный шелк лепестков, как знамена.

– Попробуй иначе, – нежно прошептала Зигмунда, срывая цветок. Она вплела его в темные волосы и стала еще прекраснее. Док не мог оторвать взгляда от ее лица, а она смотрела ему в глаза и улыбалась так, что он не сомневался: смерти не будет. Только тюльпаны и маки, рвущиеся из его тела к бетонному небу. Только боль, цветущая выше звезд.

– Я пришел за вами, – признался Док.

Копьем пробил его грудь амариллис, высунул из разверстой пасти множество острых языков, осыпанных желтой пыльцой.

– Ложь, – прошипела Мадлен, мягко оттесняя сестру. – Ты лжешь нам, глупенький, и это очень, очень дурно! Но еще хуже то, что ты лжешь себе. Из-за этого нам и приходится…

– Сначала надо разобраться, как он сюда попал, – прервал ее Камилл.

Док почувствовал: он ни за что не должен говорить об этом, ни за что не должен ничего им объяснять. Но он не может не ответить, не может ничего от них скрыть, это он тоже понимал, потому что это шептал ему на ухо Гайюс, медленно, властно, и под размеренный звук его голоса цветы поднимались выше, гуще, закрывая небо. Док никогда не видел таких цветов, не знал, что они существуют, не ведал их имен. Он не мог их назвать, и от этого цветы наливались живой неукротимой силой, высасывали из него остатки чего-то столь же неназываемого, чего-то необходимого.

Напоследок ему стало легко-легко: он ощутил, как ощущают что-то физическое, что он совершенно не представляет, как попал сюда. Не знает, значит и не сможет ответить. Вот его свобода: они могут делать с ним что угодно, но они не получат ответа. И тут же он разглядел и узнал один из цветков. Это был огромный, со стеблем крепким, как молодой дубок, кроваво-красный подсолнух.

– Зачем ты пришел? – он уже не мог разобрать, кто из них, одетых в красное, задавал вопросы. Он мог только отвечать:

– За куклами.

– Ты лжешь. Ты пришел за ним. Ты спасал нас только потому, что мы можем помочь тебе оживить его. Ты делал для нас всё, чтобы мы вернули тебе его. Ты отдал нам на растерзание своих друзей, и жен своих друзей, и их детей. Мы получили их и делаем с ними, что хотим. Нам больше ничего не нужно от тебя, глупый Док. Смотри, даже цветы из тебя больше не растут: ты пуст, ты ничто. Тебя нет, Док, и больше ничего твоего нет.

– Да, – сказал Док. – Конечно.

Теперь он слышал нежный сухой шелест. Лепестки летели ему на грудь, стебли оплывали серебристыми струйками. Сквозь их тающие ряды Док видел лица садовников, перемазанные красным соком цветов. Красного больше не осталось. Свинцовый, сизый, серебряный серый затянул все. Дым, пепел. Прах. Док и сам чувствовал себя призрачно-серым, несуществующим. Это не было плохо и не было хорошо. Это было единственно возможным, и он смирился и принял эту данность. Так ему казалось. Дикая сила рвущегося из гибели тела оставила его, он лежал в потоках праха, сам прах.

У души тоже есть эта дикая сила. Волей не выжмешь ее из себя – она по ту сторону воли, там, где всё кончается. И Док как раз оказался там. От гибели его не отделяло уже ничего, когда он встретился взглядом с Клемсом. Это был какой-то другой Клемс, не здешний. Его лицо было белым, как снег. Его глаза были черны. Он был мертв. Так честно, прямо и неподдельно мертв, что вся ложь этого места стала видна, как черная грязь на белом саване. И, глядя в его глаза, Док стал называть эту ложь.

– У тебя должна быть красная роза в волосах. Не мак. Роза. Ты не настоящая. Ты – не моя приемная дочь смерть. А ты, рыжая, ты должна бы знать, что я отказался от тайгерма, чтобы спасти трех дурацких сломанных кукол – и ты не одна из них, ты не моя безумная жизнь. И ты тоже подделка, клыкастая, ты даже кровь пить не умеешь – вымазалась, как младенец кашкой. Ты не моя любовь, и близко не похожа.

На двух оставшихся он даже не взглянул, пробормотал устало: где они видели таких психотерапевтов… даже не смешно.

Его клонило в сон, но он знал: нельзя. Еще немного, сначала надо доделать дело. Где-то здесь должны быть три дурацкие сломанные куклы. Где-то там ждет Камилл. Или Гайюс. Рассказать им этот бред – вот уж посмеются. За Клемсом придется идти отдельно и неизвестно куда. Но это потом. Спешить незачем. Он уже умер. А девчонок надо вытаскивать прямо сейчас.

Док еще раз посмотрел в мертвые глаза Клемса. Подожди еще.

И вдруг спохватился.

– А ты… согласен? – спросил вслух. – Ты-то сам хочешь вернуться?

Мертвые не отвечают на такие вопросы. Клемс отвернулся, и больше Док не мог его видеть.

Тогда он встал, стряхнул прилипшие к ранам лепестки и пошел искать своих девочек.

Да или нет

Серый пепел. Серая вода. Плотная тишина окутывает всё, но не дает тепла. Холода тоже нет.

Нет воздуха. Нет потребности в нем.

И это длится, и длится, и длится. Нет усталости. Нет скуки. Нет радости и надежды.

Он спрашивает меня, хочу ли я вернуться назад. Как будто я могу чего-то хотеть. Как будто могу.

Как будто есть кто-то, кто может хотеть.

Как будто есть кто-то.

Был человек. Как будто когда-то был человек. Неизвестно когда.

Как будто бывает такое – быть.

Был человек.

Кто-то был где? А где он сейчас?

Он спрашивает меня.

Я есть?

Кто я?

Кто он?

Что значит его вопрос?

Вопрос, то есть незнание. Чего он не знает?

Я, который есть, бредет, бреду, то есть шагаю медленно и бесцельно? Медленно и бессильно? Я иду полями серого пепла, я иду полями.

Вода течет у меня под ногами и в отдалении. Нет рек, есть течения. Струи, потоки. Пепел кружится в пространстве, ложится на воду, ложится на плечи мне, покрывает меня. Я протягиваю ему руки. Пепел ложится в ладони, наполняет их. Я подношу его к лицу, он мягкий. Я стираю его с лица рукой – рука твердая.

Он спрашивает меня, то есть не знает ответа.

Кто он?

Его вопрос нарушает совершенство пространства, то есть его завершенность. Его вопрос подразумевает «да» или «нет», он содержит возможности, порождает неустойчивость. Его вопрос – неопределенность. Неопределенность, то есть…

Я не могу назвать то, что там дальше, я не могу, потому что не знаю, что там дальше. Пепел вздымается вихрями, течения и потоки покрываются рябью, что-то происходит.

Я чувствую стеснение в груди, я чувствую тугой ком в глотке, я…

Я чувствую.

Боль.

Дрожь.

Что-то рвется наружу из меня – и что-то рвется в меня. Нет. Это я пытаюсь вобрать в себя что-то. Что-то, чего здесь нет.

Мой рот раскрыт так широко, что рвутся губы, мои пальцы скребут кожу на моей груди, как много у меня есть. То есть, как много меня.

У меня нет чего-то необходимого немедленно, бесконечно давно.

Мне надо…

Я вдыхаю.

Только пепел.

Я не знаю, сколько попыток я сделал.

Так началось время.

Я кричу – мне нечем кричать, в моих легких нет воздуха.

Я кричу. Я не слышу себя – здесь нет воздуха, нет звука.

Есть пространство, но нечем дышать. Есть вода, но невозможно напиться.

Воздуха нет. То есть голоса, которые я слышу, слышны не здесь, доносятся не отсюда. Вот первый голос:

– Так в чем же дело? Если бы это было возможно, Гильгамеш не остался бы безутешным, Орфей не был бы растерзан…

Второй голос:

– И что они сделали не так?

Он смеется.

Тишина. Потом первый голос произносит неуверенно: Гильгамеш вообще не звал Энкиду с собой. И Орфей не спрашивал Эвридику.

Но не в этом же дело, говорит второй голос. Не в этом.

Я узнаю эти голоса – не по звуку, которого здесь вовсе нет. Я узнаю их так, как узнал мои пальцы и мою кожу, когда пытался дышать.

Когда это было, когда я это говорил?

Когда он отвечал мне?

– Так или иначе, им не удалось.

– Это ничего не доказывает. Кто из них, потерпев поражение, встал и пошел обратно, снова, опять, еще раз? Кто ходил дважды и трижды? Один раз не вышло – и что? Сдались? Как дети, ей богу.

Я спорю с ним – отсюда, где мой голос не достигает его слуха. Я снова спорю с ним.

Нет, дети не таковы.

Дети просят и требуют, падают на пол и кричат, бьют руками и ногами, вопят, извиваются, заходятся криком. Пробуют снова и снова. Взрослым так нельзя. Человека называют взрослым, когда он научается смиряться и принимать неизбежное.

Но нет, Док и не дитя.

Он бы не просил и не спрашивал, он бы взял и пошел – раз и другой. И снова.

Ему надо.

Он не просит и не спорит.

Он не подчиняется и не бунтует.

Он идет куда ему надо и делает что ему надо.

Ему говорят «нет» – он говорит: ладно, зайду позже, а пока попробую еще как-нибудь. Он стучит, а дверь закрыта, и он идет дальше. Он сюда еще вернется.

Мое лицо теперь мокрое – и соленое. Может быть, я смогу напиться слезами?

Не от боли. Не от страха.

Я думаю о нем и плачу, потому что он – такой. Точно такой. Его «да» и «нет» лежат не где-то вовне, а в нем самом. Я не помню себя. Его помню. И сейчас я узнаю его – и плачу.

Нас всех учили этому: бой не закончен, пока ты не решил, что он закончен. Но для Дока, кажется, в этом не было ничего нового. Как будто ему другие сказки в детстве читали. Не те, в которых один раз потерпел поражение – и всё, конец. Он тогда поднял на инструктора свои ангельские глаза и уточнил: но решение ведь можно изменить потом?

Память возвращается ко мне. Я начинаю понимать.

Ему не надо спрашивать меня. Но он спросил. Что означает его вопрос?

Я вспоминаю, где звучат те голоса. Там трава выше колен, запах земляники и сосен в сладком медленном воздухе, и мы идем, раздвигая ногами траву, под нами пружинят ее тонкие корни, переплетенные в песчаной почве, над нами кружат серые и голубые и огненно-алые мотыльки, белые и коричневые бабочки, и черные с красными лентами, и лимонно-желтые. Он оборачивается, смеется. Ангельский непреклонный взгляд. Мягкий, как шелк, голос. Он шутит. Я шучу. Зачем нам быть серьезными? Какие могут быть шутки между нами? В клятвах нет нужды. Только «да» или «нет». Мотыльки взлетают при каждом шаге.

Я чувствую страх.

Не от того, что нечем дышать – я уже понял, что не умру от этого. Мучительна не бездыханность, а бесплодные попытки вдохнуть. Не пытаться дышать трудно, но ко всему привыкаешь. Это как не чесаться, когда нестерпимо зудит, а ты на открытой позиции. Я не дышу, не чувствую сердцебиения. Теперь, значит, вот так. Из этого «теперь» я восстанавливаю представление о том, что раньше было по-другому. Как будто понимание тела и понимание разума не одно и то же, надо совершить каждое понимание отдельно, не то чтобы совсем независимо, но обособленно, дважды. И третьим приходит понимание чувством: вот этот самый страх.

Только сейчас я начинаю понимать, почему он спросил, и страх охватывает меня. Если он спросил, значит, в этом есть необходимость. Что-то изменилось. Что-то не так, как было. Иначе – зачем вопросы, для чего нужны вопросы? Всё давно известно, очевидно и крепко. Если между нами ляжет ад, каждый пойдет искать другого, пройдет до середины ада со своей стороны. Если рай – тоже.

И он спросил меня. Что со мной не так? Что заставило его спросить об этом?

Только одно, понимаю я. Не может быть других причин. Насколько я изменился, что ему нужно спрашивать меня заново? Кто я теперь? Я спросил бы об этом у него – и только его ответ мне нужен. Но его уже нет рядом, нет и вдали. Он вообще не здесь. И это не имеет значения. Это Док. Он придет снова. Пройдет свою половину ада. А мне надо просто идти свою. Где-то встретимся.

Да или нет.

Да и нет

У меня была лошадка. У меня была лошадка. Это всё, что я знаю о себе. У меня были руки и ноги – короче, чем сейчас. У меня была лошадка, мне подарили ее на Рождество, я обнял ее за шею, но не смог сам взобраться на ее спину, сесть в красное седло. Стук-стук – стучали длинные дуги по каменным плиткам. Стук-стук. Меня посадили в седло, и короткий ворс на боках лошадки покалывал кожу ног между гольфами и краями коротких штанин. Она была огромной, с ее высоты пол казался недосягаемым, но я и не хотел возвращаться туда, в обыкновенную жизнь. Я ведь стал всадником. В тот миг я стал всадником, что бы это ни значило. Тогда я не знал этого. Сейчас, вспоминая, я чувствую волнение, раздвигающее мои ребра, которые, в свою очередь, растягивают мои легкие, и это почти всё, что я знаю о себе. Это вещи одного порядка. Я дышу. У меня была лошадка. Мои ноги и руки сейчас длиннее, чем тогда, я чувствую их, но не могу до них дотянуться, не могу пошевелить ими. Я погружен в туман, из которого до меня доносится только размеренный звук. Я не могу определить его происхождение и значение, но он совпадает с тем, как стучали по каменному полу дуги.

Потом звук стихает и я погружаюсь обратно в туман. Кажется, это не впервые. Как ни пытаюсь, я не могу удержаться на поверхности: мне не за что ухватиться.

Деревянные дуги снова стучат по полу, я слышу этот звук. Я снова здесь. Кто-то я. Где-то здесь. Я ощущаю тяжесть одеяла. Меня стало заметно больше, чем в прошлый раз, я даже могу повернуть ладонь так, чтобы не давила складка простыни. Правда, это усилие отправляет меня в короткий сон, но, проснувшись, я о нем помню. Мое существование в настоящем времени обретает связность, зато лошадка теряется в мифической дали. Но деревянные дуги снова стучат по полу. Это загадка. Я открываю глаза.

Сначала мне виден только белый потолок. Я набираюсь сил, чтобы повернуть голову и увеличить обзор. Размеренный ритм ломается, тут же тень нависает надо мной, я размышляю, представляет ли она опасность – тем временем взгляд успевает сфокусироваться. Быстрые темные глаза, острый нос, линия улыбки, выгнутая настолько, что почти превращается в угол – я понимаю, что достиг конца моих странствий. Здесь можно было бы спокойно умереть. Но весь смысл в том, что здесь-то и можно начинать жить. Здесь, где Клемс.

Ни один цветок не расцвел напрасно: что бы ни мерещилось Доку в отравленном бреду, а мучители его были вполне реальны и не обделены усердием и фантазией. Теперь было совершенно очевидно, что ему уже не вернуться в строй, хорошо бы не стать полным инвалидом, но тут врачи уверено обещали, что не станет, что сделают всё, что возможно, и вообще всё, раз уж он так долго балансировал на гребне водораздела между реками, текущими в смерть, и реками, текущими в жизнь, и всё же качнулся сюда, на эту сторону, и будет жить. Все его люди перебывали здесь, пока он лежал, отделенный беспамятством от всего посюстороннего мира, и общался с ними только посредством мониторов – равномерный писк которых день за днем внушал всё более уверенные надежды. Все его люди, каждый, не преминули сообщить врачам, что он своих не бросает, а потому и сомневаться нечего, терпение, еще немного терпения, этот не опаздывает и не бежит вперед, этот будет всегда вовремя… или чуть позже, но некритично. Мало ли что кажется. Это же Док.

А Клемс так и сидел здесь почти неотлучно, покачивался рядом с Доком. Док – на водоразделе между там и здесь, Клемс – в качалке, стук-стук. На звук и выманил тебя, говорил он потом, когда Док рассказал ему про лошадку, когда смог уже говорить больше двух слов подряд.

– Откуда здесь качалка? Как вообще разрешили?

– Сам-знаешь-кто распорядился. Он здесь, кажется, командует. Он и мне разрешил здесь быть, и никто не возражал.

– Как я здесь оказался?

– Потом расскажу. Всё было скучно, все целы, вынули тебя аккуратно и по-тихому, блокбастера не получилось бы, – Клемс засмеялся, он вообще много смеялся в эти дни, и у Дока постепенно становилось легче на сердце: смеется – значит, живой, настоящий. Смеется, чтобы не плакать, как и сам Док, насколько хватает сил – смеется. Надо же что-то делать, не здесь же говорить о том, что и так ясно. Для разговоров о том, что и так ясно, нужны совершенно особенные места, специальные, исключительные. Лежа на ковре перед камином в огромном пустом темном доме, например, можно было бы говорить об этом. В островке тепла и света, кутаясь в один на двоих плед. Или наблюдая закат над морем, когда дышать уже невозможно перед лицом полыхающей во всё небо красоты – вот, можно было бы поговорить. Было бы по росту. И на воздушном шаре, например. Высоко-высоко над землей, где холодно и одиноко, по воле ветра влекомые неизвестно куда, они могли бы об этом вдруг заговорить. Или просто после пробежки, стягивая мокрые майки, ни с того ни с сего один сказал бы, а другой – ну, тоже, конечно, ответил бы. А вот так, в больничной палате, после смерти и жизни после смерти – как-то не шло на язык говорить об этом. Поэтому Док спросил о чем-нибудь простом.

– А «сам-знаешь-кто» – это кто?

– Это я, – с порога откликнулся тот, кого Док ждал с нетерпением и страхом. Кивнул Клемсу, повел глазами в сторону двери. Этого было бы достаточно, но все же сказал заботливо: – Отдохни, пройдись. Кофе выпей.

Гайюс. Или кофе-сэндвичи-Камилл. Один из них, несомненно. Но – который? Теперь, наверное, почти не осталось разницы: оба были посвящены в противоестественную подоплеку происходящего, с любым из них можно было говорить открыто, просить поддержки и совета.

Хотя нет, разница оставалась. Клемс дисциплинированно поднялся, только руку положил на плечо Дока, мимолетно. Док быстро – по крайней мере, так быстро, как мог сейчас, – прижал пальцы к его запястью. Короткий тонкий рубец, найдись он там, дал бы ему однозначные указания: кто этот Клемс – тот, который его, или который Рея. И еще – кто он сам на этот раз: Док или Рей. Потому что сам он сейчас привычно думал о себе, что он Док. Но точно так же мог оказаться и кем угодно другим. Например, Реем. И это был бы один из лучших вариантов, возможно.

Всего лишь один тонкий короткий рубец, он или его отсутствие – этого достаточно. Как в алгоритме с «да» и «нет». «Да» – это мой Клемс, это мой мир. «Нет» – это мир Рея.

Один маленький рубец. У Дока был такой, с детства, почти на том же месте. Дворовая собака укусила за руку, как билет пробила: одно быстрое движение – и сквозная дырка немного ниже ладони. С тыльной стороны хорошо зажило, не осталось заметного следа. А на внутренней поверхности, где кожа тоньше, вот он, короткий шрамик, до сих пор.

А у Клемса такого нет. Значит, в палату сейчас вошел Гайюс, значит, всё правильно, всё как надо, конец пути. Можно начинать жить.

И он начал – еще раз, всё с начала. Я – это я. Ты – это ты. Мы встретились. Всё будет хорошо.

– Привет, – сказал он Гайюсу.

– Привет, – ответил тот. – Я не утомлю тебя. Пара стандартных тестов, маленьких и совсем простых.

– Надеюсь, что простых, – улыбнулся Док. – Я не в лучшей форме. В простых вещах путаюсь. Помню, что ты как-то помог мне… Но в чем и как – без понятия. А ты?

Гайюс посмотрел на него и отрицательно покачал головой.

– Не думаю, что я мог сделать что-то выходящее за рамки должностных инструкций.

– Да, конечно, – согласился Док. – Давай свои тесты.

– Всего два вопроса, – кивнул Гайюс.

– Давай.

– Первый: где ты был?

Док поморщился.

– Я не знаю. Я не помню, как попал туда, не помню, как оказался здесь. Есть обрывочные, спутанные воспоминания о том, что было там. Больше провалов, чем воспоминаний. Где находится это место, я не знаю. Не помню, кого видел там и на каком языке они разговаривали, акцента, соответственно, определить не могу. Они вообще казались мне… не теми, кто есть. Монстры. Какой-то триллер с мистикой и мультиками.

– Нет, – настаивал Гайюс. – Я не об этом спрашиваю. Вот факты: ты был здесь, на этой кровати, зафиксированный и нейтрализованный. А затем ты оказался на этой же кровати, раненый и растерзанный всеми… нет, половиной известных мне способов, и без сознания, с адской смесью разнообразной химии в крови – но это не наша химия. Между тем и этим прошло меньше суток. И вот еще факт: никто не помнит, что ты здесь был перед этим, и твое пребывание в госпитале нигде не отмечено. Но все уверены, что твоя команда вытащила тебя из ада, не меньше, и все они герои, и ты герой, и моего допуска недостаточно, чтобы выяснить, из какого именно ада они тебя вынули и кто, собственно, тебя туда послал. Где ты был?

– Твоего допуска недостаточно, – буркнул Док. – И моего, видимо, тоже. Я не знаю. Точка. Я ответил на первый вопрос? Давай второй.

– Хорошо, – легко отступил Гайюс. – Надеюсь, он проще.

– Надеюсь.

– Кто ты?

– Несомненно, я, – твердо ответил Док. – Я – Док.

– Как ты это определил?

О боже, вздохнул Док и подробно изложил свои размышления.

– Как бы то ни было, у меня нет чипа. У Рея есть. А у меня нет.

– Откуда у тебя такая уверенность?

Док качнул головой:

– То есть?

– Как ты можешь быть уверен, что чипа у тебя нет? Ты – тот, кто каждое утро приезжает незнакомой дорогой в незнакомое место…

– Уже знакомой. Я помню всё не только на базе, снаружи тоже помню.

– Ах, да, ты уже не новичок, у тебя постоянный допуск. Но сколько времени программа работала помимо твоего сознания? Ты сам на это согласился – и забывал об этом каждый раз, выходя с базы не на задание. На что еще ты согласился и забыл? Ты можешь это знать? Ты так уверен, что в тебе нет какой-нибудь начинки, о которой ты и не подозреваешь сейчас? Скажи, разве не мог ты дать согласие на то, чтобы с тобой делали всё необходимое на их усмотрение, не спрашивая тебя? Не помнишь? Конечно, ты и не должен помнить. Что, Док, тебе страшно? Не смотри на руку, Док. Чип может быть в бедре, например. Или в подмышечной впадине. Да и в руке может быть, запросто… Только вот ты его никогда не заметишь, просто не увидишь шов. Покажи руку.

Док протянул ему руки, сжатые в кулаки.

– Не вижу, – пожал плечами Гайюс. – Абсолютно гладкая кожа. А вдруг я просто не могу увидеть? Может быть, я тоже дал обет. То есть согласие. Что скажешь, Док? Как тебе такой расклад?

Док внимательно обдумал его слова. И еще раз обдумал. Осторожно спросил:

– Ты меня не разыгрываешь?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты действительно не видишь шрам у меня на руке?

– Не вижу и не чувствую. А… что?

– А я вижу. Только это не оно. Это меня собака в детстве укусила.

– Как звали собаку? – быстро спросил Гайюс.

– Собака.

Док напрягся, вспоминая.

– Да, так и звали. Просто Собака. Ее приютили на время, так и не придумали имя. Она потом долго жила у нас во дворе. Ну, как жила… Так и не стала домашней. Уходила и приходила, когда хотела. Попала под машину в конце концов. Кажется. Не помню точно.

– Наверное, все так и было, – сказал Гайюс. – Если бы это была ложная память, уж точно придумали бы какую-нибудь кличку для правдоподобия. Хорошо, будем считать, что ты Док.

Док подумал еще немного. Он все еще думал довольно медленно, а во всем этом было слишком много путаницы.

– Знаешь, Гайюс, тут что-то не то. Если бы это был просто шрам, ты бы его видел, наверное?

– Как ты меня назвал? – удивился Гайюс.

– А ты что, все-таки Камилл?

– Мне жаль, Док. Я – Рене.

Док вцепился пальцами в матрац, потому что кровать ощутимо качнулась.

– Откуда ты меня знаешь?

– Не уверен, что именно тебя. И знаешь, что интересно? Ты всегда называешься по-разному. И по-разному называешь меня. Есть несколько вариантов твоей команды. И стремные девицы, которые за тобой таскаются, тоже меняются время от времени. Только Клемс всегда Клемс. Как тебе кажется, это что-то значит?

Не всегда, думал Док. Несколько недель спустя он всё еще думал об этом. Он уже мог думать гораздо быстрее – почти так же быстро, как раньше. Но эту мысль он думал очень, очень медленно, и она всё не кончалась и не кончалась. Клемс это Клемс. Это понятно. Это не может быть иначе. Да это да. Нет это нет. Жизнь это жизнь. Так. Что может быть более универсального и общего у всех живых? Но у каждого жизнь своя. И невозможно поменяться жизнями друг с другом, как бы друг другу ни завидовали. Просто невозможно. Потому что каждая жизнь – это не просто обстоятельства и человек в них. Это как вопрос и ответ. Как алгоритм с «да» и «нет». Только с большим количеством вариантов. Эвристический. Стохастический. С ума сойти какой. Диалог. И в каждый момент времени человек – как очередная реплика этого диалога. Даже если он резко меняет тему разговора, это всё равно ответ на предыдущую реплику, на все предыдущие реплики. Если вырвать фразу из другого диалога и вставить ее в этот, если даже она покажется подходящей, всё равно… Подделка обнаружится на следующей же реплике или на послеследующей. Непременно. Если слушать внимательно – это не пропустишь.

Клемс всегда Клемс. Слово «да» всегда «да». Как и слово «нет». Но они могут быть словами из другого разговора – и означать что-то совсем другое, что-то совершенно не то.

– Климпо? – переспрашивает темноглазый, кутаясь в красное одеяло. Окна нараспашку, в спальне свежо. – Климпо! – с удовольствием повторяет он и смеется. – Ты гений, кто бы еще придумал такое? Слоны! Труба! Твой безумный взгляд, когда за нами грохотало стадо взбесившихся элефантов! Азарт, чистый азарт и восторг. Никогда не забуду. Обожаю тебя.

Нет ничьей вины. Нет ничьей вины в том, что все пули пролетели мимо. Это счастье, это дар невероятной ценности. Удивительное стечение обстоятельств. Чудо как оно есть, не меньше. Клемс живой, здоровый, целый и невредимый, сам, именно он, счастливый от того, что Док жив и вне опасности теперь.

Наверное, так можно было бы и оставить всё. Конец странствий, можно остановиться и жить с этого места, далее везде. Если бы не знать, что где-то есть Клемс, истекающий кровью, бредущий по мелководью между стиксовых берегов, Клемс, выдохнувший и больше не вдохнувший.

И этот, здесь, бесконечно драгоценный и бесконечно чужой. Ни в чем не виноватый, но как же хочется обвинять и упрекать. В чем? Господи, в чем?

– Я – спать, – медленно говорит Док. – Прости, я так быстро устаю теперь.

– Это пройдет, – серьезно говорит Клемс. – Потерпи немного, это пройдет. Обещаю.

Да. Нет.

Хлеб и шалфей

Утро. Время любви и свежего хлеба. Финальной трели хлебопечки вторит плеск ленивого смеха в спальне: какая точность!

– Так ты не расскажешь про Гималаи? – мурлычет Бобби, огромный черный кот, потягиваясь и перекатываясь на спину. – Как там вообще?

– Я тебе книгу дам почитать, – мурлычет в ответ маленькая кошка Магдалена, сворачиваясь в клубок у него под мышкой. – Там всё так хорошо рассказано, лучше и не рассказать, хоть сто раз рассказывай. А фотографии можешь в интернете посмотреть. И картины всякие. Красивые. Много картин про Гималаи. В интернете много картин. И много рассказов путешественников. И почему тебя вдруг заинтересовали Гималаи? Ты же вроде по Африке специалист?

Бобби улыбается такой отвлеченной улыбкой, что ни да, ни нет.

– А сама не расскажешь?

– Да почему я?

– Ну, впечатления очевидца, из первых рук. Я три года тебя ждал, а ты даже не хочешь рассказать, где была, что видела, чем занималась?

– Я? В Гималаях?

– А где же?

Ну ничего себе, фыркает Магда. С чего ты взял, что я там была?

Разве ты не говорила, что едешь туда?

Ой, мало ли что я говорю…

Вот как?

А ты что думал? Где, кстати, мои зубочистки?

Да вот, помнишь, ты приехала, а мы с Доком тебе торжественную встречу организовали?

Это когда вы, как два маньяка, на меня из-за двери напрыгнули?

Мы не напрыгнули! Мы только приготовились.

Напугали меня.

Так ты откуда приехала?

Слушай, уже неделя прошла, ты только догадался спросить?

Ну всё-таки? Такой большой секрет?

А зубочистки мои – где?

Ладно, сначала поговорим о зубочистках. Я их сломал.

– Какой ты милый! – восклицает Магда и трется лбом о его ребра. – Милый и смешной. Я же не из-за них уезжала. Ну то есть, из-за них, но не настолько. То есть настолько, конечно, но я же не могу тебе всё объяснить. Это слишком запутано. Я поняла, что мне не хватает кое-чего для завершения моего… проекта. Но дело не в зубочистках. Они были правильные, осиновые. Дело во мне самой. Мне нужно было кое-что изменить… Да ладно, ерунда. Ты не поймешь.

– Почему же? – пытается возразить Бобби, но поток ее болтовни неиссякаем.

– До чего же это мило! Как сценарий фильма про любовь. Возлюбленная художника уезжает в неизвестном направлении… То есть – художница уезжает, а возлюбленный остается. Герой остается в одиночестве. Герой ломает в ярости миллион зубочисток.

– Не было там миллиона!

– Ну, сто тысяч.

– Тысяча! – торгуется Бобби.

– Или в тоске? Бобби, что заставило тебя переломать десять тысяч зубочисток по одной? Как трогательно, Бобби. Ты выразил в этом акте свой протест…

Бобби закрывает ей рот поцелуем.

Спустя некоторое время он угрюмо молчит, посасывая губу, нечаянно прокушенную подругой. Магда продолжает мурлыкать. Что она делала в Гималаях и где была, если не там, выяснить так и не удалось. Ну, хорошо хоть не ругается из-за зубочисток. Бобби даже не знал бы, как объяснить. Сидели с Доком, думали каждый о своем, говорили только о том, что могли назвать вслух, ломали зубочистки. Хлеб вот еще пекли. Вероятность хлеба в вероятности хлебопечки. Пытались убедиться в вероятности друг друга. Совмещали измерения. Причем тут зубочистки?

– Очень даже причем, – продолжает свой бесконечный монолог Магда, и Бобби почти вздрагивает от того, как совпала ее реплика с тем, что он думал. И поскольку уже почти вздрогнул, следующая ее фраза оказывается не такой ошеломляющей. – Так зачем ты их сломал, если честно?

Выходит, она действительно ответила на его риторический вопрос?

– Видишь ли, котеночек, – осторожно начинает Бобби. Магда вскакивает на четвереньки и шипит в ответ – какой там котеночек, разъяренная кошища. Волосы, утратившие розовый оттенок, как будто приподнимаются и шевелятся вокруг лица, разрастаясь и густея. Зеленые глаза округлились, налились тьмой, выпучены в гневе. Ощеренный рот темно-ал, губы и язык извиваются кровавыми лепестками, влажные клыки блестят. Не лицо – жуткая ритуальная маска из древнего храма.

Бобби нервно моргает. И уже ничего такого, кошмарного лика как не бывало, просто милая девушка играет, подражая тигрице, шипит, подняв руку с хищно изогнутыми пальцами.

– Не называй меня котеночком, ты, страшный большой черный кот. Я твоя страшная большая кошка!

– Очень большая? – с облегчением смеется Бобби.

– Очень, – серьезно отвечает Магда, опуская мягкую лапу. – Огромная просто. Так зачем ты сломал мои зубочистки?

Бобби вглядывается в ее милое круглое лицо. Никакого сходства с жуткой маской. Ни клыков, ни выпученных глаз. Что ему померещилось?

– Ты не просто огромная кошка, – в тон ей отвечает Бобби. – Ты огромная вероятность чего угодно.

– Правда, – соглашается она.

– А зубочистки мы ломали с Доком на пару.

– С Доком? И как его угораздило – именно его!

– Ну, как… Просто сидели, кофе пили, обсуждали некоторую путаницу в воспоминаниях, ну, знаешь, как бывает, когда что-то помнишь, а что-то не помнишь, или помнишь не так, как оно было. Это естественный процесс. Помнишь, мы были в том кафе возле ратуши, и там это их странное радио говорило, что воспоминания человека перезаписываются каждый раз, как вспоминаются? То есть наша память меняется постоянно, и если что-то вспомнишь не совсем точно, оно и будет вспоминаться дальше переиначенное, пока не произойдет еще какое-нибудь изменение, и с течением времени от первоначального воспоминания не останется ничего, сплошные заплатки более поздних версий.

– Так и есть, Терминатор, так и есть. И не только с памятью такое происходит, – печально отвечает Магда. – Когда проживаешь кусок жизни, он тоже меняется. И каждый раз меняется, как проживаешь его. Потом и не узнать свою жизнь, как оглянешься назад. И вперед посмотришь – тоже всё незнакомое, неожиданное. А в придачу еще и память меняется. Ничего мы не можем знать наверняка, ничегошеньки. Как уж тут предсказывать будущее, если неизвестно, как ты его проживешь в следующий раз? Никак невозможно предсказывать. А что вы с Доком вспоминали?

– Этого, котеночек, я тебе сказать не могу. Вот только не надо на меня глазами сверкать и шипеть так страшно не надо. И не надо говорить, что ты не была в Гималаях – ты выглядишь, прямо как будто только что оттуда, а там ты сотни лет строила жуткие рожи, танцевала жуткие танцы и не совсем еще перезагрузилась. Признавайся, что так и есть.

– Этого, котеночек, я тебе сказать не могу, – ехидно оскалилась Магда. – Может, так, а может иначе; может, в Гималаях, а может и где еще. Везде понемножку. А зубочистки мои ломать не надо было. Они бы мне нынче очень пригодились.

– Да ладно, страшная моя…

– Очень страшная? – довольно щурится Магда.

– Чудовищно! – кивает Бобби, обнимает ее ручищами и притягивает к себе. – Я тебе целую гору зубочисток куплю. До небес. Целые Гималаи зубочисток.

– Правда? – радуется Магда. – Мне нужно действительно много зубочисток. Раз в сто больше, чем было.

– Где же ты их хранить будешь? В этой скромной квартире такое количество вряд ли поместится.

– А не надо хранить. Можно сразу доставить на место.

Магда выбирается из-под одеяла и бежит в кухню, шлепая босыми ногами, белые волосы скрывают ее приземистую фигуру почти целиком, издалека они кажутся седыми. Она и в самом деле похожа на божество, настолько древнее, что не имеет смысла выяснять страну происхождения: возможно, всё человечество тогда компактно проживало в одной маленькой долине, затерянной между ледниками. Может быть, это божество не так кровожадно, как ему померещилось, и не потребует человеческих жертвоприношений?

– Иди сюда, Терминатор! – зовет она певуче и нежно. – Дай мне хлеба.

Потому что Бобби не позволяет вынимать готовый хлеб никому. Он должен сам проследить, чтобы вероятности электронов оказались в нужное время в нужном месте. Он должен быть уверен: его память о том, что только он вынимает готовый хлеб, неподдельна. Значит, не должно быть исключений. Всегда один и тот же рецепт. Всегда только сам Бобби. Невозможно полагаться на этот изменчивый, ускользающий мир, в котором слишком многое вероятно. Но Бобби может полагаться на себя самого: до сих пор он никогда не ошибался, потому и жив.

Бобби приходит и вынимает хлеб, ставит его на решетку, покрывает полотенцем. Давно, еще до отъезда, Магда вручила ему собственноручно вышитое полотенце. С тех пор каждый раз, как накрывает им хлеб, Бобби обещает себе, что найдет эти символы и выяснит, что они значат, но каждый раз забывает об этом. Тоже неизменность, думает он сейчас – и не задает вопросов Магде. Всегда это полотенце. Всегда эти знаки. Всегда неосуществленное намерение разгадать их.

Магда смотрит на него, полузакрыв глаза, не отрываясь. Наблюдает за его неспешными уверенными движениями, покачивается в том же ритме.

– Ты жрец, – говорит она. – Священнослужитель.

Бобби улыбается, подает ей тарелки и чашки, масленку, салфетки. Ставит на стол чайник – по утрам она всегда пьет травяной чай и требует, чтобы Бобби пил его тоже. Зачем? Не важно. Поклянись, что будешь пить его каждое утро, сказала она десять лет назад, когда он вернулся из Климпо. Хотя бы когда ты дома. Ради моего сердца. А что это? Шалфей. Шалфей… Док тоже любит шалфей. Но не пьет его. А зря, отрезала тогда Магда, и больше они не возвращались к этой теме. По утрам они пьют шалфей. А потом – кофе, сколько угодно кофе.

– Ты тоскуешь по малышу? – вдруг спрашивает Бобби.

Магда хмурится, силясь понять, что он имеет в виду. Потом делает неопределенное движение рукой: не то чтобы очень. Немного. Но на самом деле так даже лучше. Правда. Не спрашивай. Я не могу тебе ничего сказать, котеночек. Ничего.

Бобби берет ее за плечи и притягивает к себе. Это оказывается не так легко, как он представлял, не так легко, как он привык. Как будто она действительно огромна и вся поместилась в крепком, но невысоком и странным образом изящном теле. Как будто ее там больше, чем можно себе представить. Как будто все ее электроны собрались внутри, а также несколько миллиардов электронов еще чего-то, неизмеримо большого и весомого.

– Кто ты такая на самом деле? – спрашивает он озадаченно.

– Шпион, – фыркает она. – Секретный агент не скажу кого.

– Здорово, – смеется Бобби. – Не говори. А какое у тебя задание?

Магда закидывает руки ему на плечи – какие тяжелые руки, как каменные, разве бывают такие у нежных, полных любви и сияния женщин?

– Не скажу тебе, котеночек. Но если ты не купишь зубочистки, я не смогу его выполнить, и мне будет очень плохо тогда.

– Я куплю зубочистки. Обязательно.

– Осиновые. Из осины.

– Из осины, хорошо.

– Это важно.

– Я запомнил.

– К солнцестоянию.

– К солнцестоянию, понял. Куда доставить?

– На перекресток пяти дорог, где башня с часами.

– Где… то кафе? – напрягается Бобби.

– И архитектурное бюро «Максель и партнеры», точно. То самое место. Прямо туда и доставить к полуночи накануне солнцестояния. Я тогда как раз успею.

– Думаю, будет нелегко найти поставщика, который сможет доставить миллион зубочисток на перекресток в полночь.

– Пожалуйста, найди его. Потому что я тебя люблю.

Я тебя люблю, и я была там, где Док стоит один в клубах пыли и дыма, где только он один остался в живых, и слоны не спасли, и никто не уцелел. Где на красной сухой земле кровь кажется черной, и Калавера целует Енца в бескровные губы. Где я брожу между телами и не нахожу тебя, потому что тебя нет среди них. Потому что в тот раз ты ошибся. И я иду к дымящимся развалинам администрации рудничного поселка – там всё, над чем я могу плакать. Док стоит посреди всего, видит всё, но даже тогда не вспоминает, как падал с высокой стены в серое ничто. Воспоминания ненадежны: легко подделать, легко украсть. Пей шалфей, Бобби, я не скажу тебе, почему его любит Док. Потому что записано в книге: «Зачем человеку умирать, когда у него в саду растет шалфей?» Док не помнит, где и когда он прочитал это старое арабское изречение. Док о нем и вовсе не вспоминает. Просто испытывает нежность к шалфею, потому что боится смерти, как все вы. И как я теперь. Поэтому пей шалфей. И поэтому же – купи мне зубочистки, Бобби. Зубочистки очень даже при чем.

– Найду, не сомневайся, – отвечает Бобби на то, что она сказала вслух. – А нельзя… на другой какой-нибудь перекресток? Там все-таки… тесновато.

– Нет, – категорически не соглашается Магда и для верности рубит воздух рукой. – Именно и только на этот. Осиновые. Миллион. Накануне солнцестояния. Иначе мне конец.

Бобби напряженно смеется.

– Не подведу. Расскажешь, для чего тебе?

Магда мотает головой.

– Это как-то связано с… архитектурой?

– Можно сказать и так, – кивает она. – У нас будет архитектурный флешмоб. Слоны, зубочистки. Всё как любит Док.

– Ну, если как Док… – сомнение отчетливо слышится в голосе Бобби.

– Только ему ничего не говори. И никому не говори, ладно? И пей шалфей, пока не остыл. И дай мне еще хлеба.

Проще простого

Просто…

Док едва позволяет вздоху произойти, на самую малость приоткрывает ему путь: уж протиснись, как можешь, большего не дано. Продолжает, как будто не прерывался на этот неслышный и оттого невыносимо долгий выдох.

Я по нему скучаю.

Я так скучаю по нему, господи – это только внутри. И там, внутри, еще много, много, там слезы и крик, охриплый, безголосый. Там обломанные о подушку ногти и разбитые о стены кулаки. То, что могло бы быть. Но чего никогда не будет, потому что – бесполезно. Это принесло бы утешение, но утешения Док не принимает.

Другой день.

Не понимаю, говорит Ягу.

Гайюс наклоняет голову на бок: слушаю.

Док, наверное, сильнее всех нас, вместе взятых, говорит Ягу с полной убежденностью. И очень умный. И хорошо обученный. Он точно знает, должен знать: чтобы справиться с горем, нужно его пережить. И он всегда делает… делал то, что нужно. Всегда. Почему сейчас?.. Он такой сильный, почему горе оказывается сильнее его?

Это не какое-то чужое горе и не какое-то горе в среднем, говорит Гайюс, кивая. Это его горе, и у его горя – его сила. Оно такое сильное, потому что… У каждого человека горе размером с него самого. Не важно, кто сильный, кто слабый, всегда так. Поэтому – никому не легче. Тяжелее может быть. Легче – никому.

Может, сильному и тяжелее. Ягу отстукивает ритм своих слов по колену открытой ладонью. Может, Доку и тяжелее.

Может, так и есть. А ты?

Что – я?

Ты сама как? С тем, что Доку так тяжело и страшно. Как тебе?

Эй, возмущается Ягу. На такие вопросы я своему отвечать буду, а не тебе.

То-то я удивляюсь, почему ты вообще ко мне пришла.

Потому что… Ягу мнется, ежится. Потому что мне нужно поговорить именно с тобой. Потому что ты был тогда в саду. Именно ты. И ты знаешь. И мне нужно поговорить с тобой.

Поговорить – со мной? Или просто сказать, что самой нужно сказать? Если второе – то ты иди к своему, я не нанимался всю группу вести, из ваших только Док мой, мне хватает.

Первое, угрюмо признает Ягу.

А, ладно. Тогда и я могу говорить?

Да.

Ну, я и говорю. Что тебя привело? Почему ко мне? Почему о Доке? И – поскольку я говорю с тобой, позволь спросить: как ты сама во всем этом?

Ягу испытующе смотрит, морщит губы. Отводит взгляд и снова впивается. Слушай, говорит, это так трудно сказать.

Гайюс кивает.

Но я скажу. Мне очень, очень страшно. Когда боится Док… Ладно. Когда Док позволяет страху взять верх над ним…

Чем это страшно, спокойно спрашивает Гайюс.

Ягу передергивается. Не знаю, выкрикивает она раздраженно. Не знаю. И знать не хочу.

Потом, через вдох-выдох, твердо, отчетливо выговаривает, чуть не по буквам:

Поэтому ты, Гайюс, сделай что-нибудь. Что умеешь. Что угодно. Сделай что-нибудь. Иначе я не знаю, что я сделаю. И, понимаешь, не я одна. Сделай что-нибудь, пока не начали делать мы.

Звучит как угроза.

Это не угроза, обреченно вздыхает Ягу. Это прогноз погоды, понимаешь?

Был бы я нормальным терапевтом, думает Гайюс. Пошел бы я в обычные психологи. А лучше сразу – в дантисты. Говорила мне мама, думает Гайюс. Вот не пришлось бы и нянькой, и дядькой, и мамкой, и папкой, и сантаклаусом и бармалеем, и мерлином, и морганой, и я не знаю уж кем. Всеми сразу и по отдельности. Уж вляпался так вляпался. Молодой был потому что и самонадеянный, и да, иллюзии всемогущества было – как у младенца. И хотелось, конечно, спасти весь мир. А потом от этого вылечили – насколько это вообще возможно. А потом пришлось… А потом оказалось… И уже без всяких иллюзий. А теперь – что? А теперь просто работа. Такая. А у меня даже какой-нибудь завалящей иллюзии за душой не осталось. Не положено. Так должно быть. Во всяком случае, предполагается, что так.

Прошлое невозможно изменить, говорит Гайюс. И не пытайся.

И что, вот так просто – не пытайся, и всё? Док почти в открытую ухмыляется. Никаких страшилок, никаких санкций за нарушение?

Ты, наверное, не понимаешь. Давай объясню. Ты проживешь последние полгода полностью, совершенно реально, по-настоящему. Как в первый раз. Это будешь ты-тогдашний. Ты того времени. Ты каждой ночи и каждого дня, каждой минуты. И одновременно, понимаешь, одновременно же, ты будешь собой из сегодня, из прямо сейчас, как пойдешь – вот из этой минуты. С пониманием, с полным сознанием происходящего, с точным знанием каждой минуты того последнего дня и всех дней потом.

Не то чтобы я их помнил, эти «дни потом», сказал Док. Голоса у него не стало еще на первом слове, но Гайюс все услышал.

Помнишь, уверенно возразил он. Не головой, так шкурой и нутром – помнишь, не сомневайся.

Док согласно кивнул.

Изменить ничего ты не сможешь, потому что у тебя будет только сознание, только память и восприятие, но никакого доступа к управлению. Ты проживешь эти полгода… пассажиром. И тот, для которого это время будет в первый и единственный раз, он не будет знать ничего о тебе. А ты о нем – будешь. Ты будешь как Кассандра: всё знать и ничего не мочь.

Док снова кивнул.

Я думаю, это и есть ад, сказал Гайюс.

И это тоже, сказал Док.

Вот и все условия, сказал Гайюс. Пойти и вернуться.

Как я вернусь?

Просто доживешь до сегодня, и мы продолжим этот разговор с того момента, на котором остановимся сейчас.

Я готов, сказал Док. Что нужно сделать?

Я сделаю, сказал Гайюс. Вот всё, что я тебе сейчас рассказал и с чем ты согласился… Да будет так.

И стало так.

– Ну сколько можно? Каждый раз одно и то же, я задрался просить, чтобы ты этого не делал.

– Конечно, это я виноват, что…

Дальше Док не расслышал – он вообще слышал всё, как сквозь толстое одеяло, которое, к тому же, еще мнут и возят по ушам, так что шорох окончательно заглушает едва доносящиеся звуки. С той стороны накрывшей Дока беспросветной душной тьмы до него долетали голоса. Но разобрать слова он не мог, только интонации, только эмоции. Никакого смысла. Двое ссорились по ту сторону ватной тьмы – искренне, безоглядно. Только если совсем замереть и не дышать, можно было расслышать чуть больше.

– Конечно, опять я виноват.

– А кто? Я что ли?

– Да я вообще виноватых не ищу, послушай…

– Ну конечно, ты же такой справедливый, такой просветленный.

– Да послушай!

Один голос Док узнал почти сразу. Второй легко было вычислить, но поверить… Это я что ли? Док зашевелился, пытаясь разгрести одеяло, найти выход из глухого кокона. Но его движения породили новые волны шороха. Несколько следующих итераций в поиске то ли виноватого, то ли самой истины Док пропустил. Зато глаза немного освоились с темнотой, и он начал видеть, но не то, что внутри «одеяла», а, как в закопченное стекло, то, что по другую сторону. То. Того. Темный силуэт, обведенный тусклым светом. Клемс. Мое ты счастье. Это всё, что он успел понять.

И тут же его смела лавина эмоций, к которым он не имел отношения, которые не имели отношения к нему – но он их чувствовал. Досада, раздражение, отчаяние и тоска. И ярость. Хотелось наброситься на этого… этого… И просто заткнуть ему рот, чтобы не смел… И разорвать на куски. И уйти насовсем, чтобы больше никогда. Никогда.

О боже. Боже, боже.

Док вспомнил этот день, эту ссору, то есть не ее саму, а то, что было потом, как они ходили кругами по дому, искали возможности подойти ближе, как подавали робкие сигналы – потому что в начале никто не хочет показать, что сдается, что признал себя неправым. Не хочет показать, что был так слаб, что поддался атмосферному фронту, магнитой буре, недосыпу, вчерашней усталости, давним, детским еще синякам и ссадинам в собственной душе и вставшим криво звездам в небесах. Ни один не хочет первым показать, что жить не может без другого. Ни один. В начале. А потом – потом-то конечно, кто-то самый смелый и здравый сделает этот шаг, посмотрит этим взглядом, скажет это вслух. А то и оба разом. Как оно было в тот день? Кто первый протянул руку и коснулся напряженной спины? Всё будет – всё было – хорошо.

Но до этого, помнил сейчас Док, до этого еще полдня, несколько драгоценных часов.

На самом деле – минут. Но сейчас они казались часами. Драгоценными.

А этот, молодой, горячий, как…

К самому горлу подступало понимание.

Молодой? Насколько же он моложе? На девять лет? На девять дней? Как же разобраться в той чехарде? На девять жизней, на девять кругов ада. И да, еще на полгода, обещанные Гайюсом.

И этот молодой дурак действительно, всерьез готов их растратить на ссоры и размолвки, на глупые, бессмысленные выяснения того, что и так ясно как день. Я люблю тебя. Ты моя жизнь. Я тебя выбрал, потому что ты – это ты. И ты никогда меня не подводил и не подвел. Остальное – несущественно.

И главное – совершенно непонятно, что их тогда так… взняло. Если по правде – что тогда взняло его самого, Дока, что ему зашло не так? Уж точно Клемс ему ничего плохого не хотел… Ну, то есть, мог и хотеть плохого. Хотелось же самому Доку сколько раз порвать его к чертям и уйти насовсем, чтобы всё, навсегда. Погода, разность взглядов, принципиальные разногласия, вчерашний нездоровый ужин… Мало ли что. Человек – только человек. Стоит ли из-за этого терять драгоценные мгновения, когда они все уже сосчитаны и сочтены, уже подведена черта, под которой сумма всего, всех сложений и вычитаний, умножений и делений, всего потерянного, растраченного небрежно и расточительно, боже, боже…

Остановись, закричал себе Док, но ничего не могло измениться от этого крика, ничего и не изменилось.

Время пошло.

К ночи Док обрел способность видеть и слышать ясно, без помех. Так же хорошо, как если бы это было его собственное время и его собственная реальность. Он видел положение стрелки на циферблате и дату на календаре, скользящие отражения автомобильных огней на глянцевом потолке, проступающие сквозь сгущающуюся тьму и городское зарево мелкие сухие крошки света на небе. И он видел Клемса. Каждую складку кожи, каждый волос, даже тот, некстати выглянувший из ноздри, каждую трещину под скусанной кожицей на губе, каждую забитую пору. Он слышал тонкие и ворчливые свисты и бурления в животе. Ощущал его кожу, чувствовал запах его мыла, пота, усталости и сна. Док, тот, который моложе, катился по тому же склону – оборот за оборотом, по мягкой сон-траве, вдыхая и выдыхая спокойствие, безмятежность. Не спи, умолял его Док-наблюдатель, Док-незваный гость. Не спи. Не теряй мгновений. Дай хоть смотреть на него, не закрывай глаз, если больше ни на что нет сил и запала, лентяй проклятый, дай хоть смотреть, дай слышать его дыхание, дай, дай…

Док, бессонный, бился и рвался в засыпающем теле. Не помогло. Веки закрылись, свет погас. Оставался только слух. Оставалось считать вдохи и выдохи, улавливать таинственную механику перистальтики, храп – да, вспомнилось Доку, как в первое время они отчаянно спорили, кто из них храпит, а кто невинная жертва, пока в смущении не сошлись на том, что оба обладают выдающимися способностями в этой области. В эту ночь он мог слышать их слаженный дуэт – но недолго, потому что, как ни злился на молодого дурака, как ни пытался внушить ему хотя бы мирное объятие во сне, всё равно, сам заснул, не заметив как.

К счастью, они действительно ладили друг с другом. Бывают пары, между которыми искры, электричество, яростные сверкания, вольтова дуга. Док им не завидовал никогда, как бы красиво ни смотрелось со стороны, сам он себе такого никогда не желал. Общее пламя, ровное, сильное, огнь гудящий – тот самый, который иранские бунтовщики-маздакиты слушали в себе, закрыв уши ладонями, – вот чего искал Док и что обрел, встретив Клемса. Они ладили друг с другом, друг другу подходили, поэтому и размолвки случались редко, и ночи без объятий.

Но Доку, тому, который третий-лишний, всего было мало. Мало-мало-мало. Каждый день на календаре менялась даты, стрелки неслись по кругу с пугающей скоростью, циферки в электронных часах мелькали до ряби в глазах. Мгновения уходили, утекали, исчезали бесследно, ни одно не остановить, не задержать.

Тут-то горе и настигло его во всей глубине и ширине, скрыло небо, погасило свет. И он оказался беспомощен перед ним: ни рук – молотить по стенам, ни горла – истереться в крике и стонах, ни лица – корчиться в скорбных гримасах, ни головы – мотать несогласно. Ни биться, ни выть, ни рычать. Даже в каменную статую не обратиться: Док этого времени был невыносимо, неудержимо живой и бодрый, и ничто его не брало, ничто из того, что мог применить к нему Док-узник его тела.

И снова был день, когда они шли в высокой траве, и сладкий от сосен и земляники медленный ветер гладил их лица, как будто они сами гладили друг друга глазами, руками. Можно было раствориться в солнечных лучах, в тепле, сладости, в покое. Док чувствовал это – и захлебывался бессильными слезами, криком, неподвижностью и тишиной. Другой Док чувствовал блаженство и мог быть беспечным, щедрым, транжирить драгоценные считаные мгновения на бессмысленные умствования об Орфее и Эвридике, о Гильгамеше и Энкиду, фантазировать о жизни после смерти и тайных тропах в царство Аида и обратно.

Голубые и огненно-алые мотыльки, белые и черные с красными лентами, лимонно-желтые и шоколадные бабочки окружали их колышущимся облаком. Клемс шел за Доком, потом Док за Клемсом, потом они носились и кричали бессмысленно, как дети, и так же бессмысленно продолжали спорить, и почему-то – Док не помнил, чтобы в тот раз было такое, – вдруг стали спорить, кому хуже приходится зимними ночами. Потому что Док страдал от духоты, если закрывать окно в спальне, и просыпался с больной головой, а Клемс мерз, когда Док спал по своей привычке с распахнутым окном. Вот сейчас, среди лета, они решили вдруг говорить об этом? Спорить? Серьезно?

Док-соглядатай поперхнулся от возмущения. Ты, придурок, заорал он себе, ты… уступи ему. Немедленно, сразу. Давай, быстро, соглашайся отныне и навеки – осталось всего-то… всего ничего. И полгода не пройдет, как он перестанет дышать, прекрати спорить, ненавижу.

Но Док-хозяин своего времени с завидной запальчивостью продолжал доказывать, что спать в духоте вредно для здоровья, как ребенок, ей-богу, глупый упрямый ребенок, уж потерпел бы и духоту, всего-то осталось, всего-то. Только что они клялись без слов, что не оставят друг друга и после – а теперь подерутся из-за окна в спальне?

Док задыхался от негодования. И вдруг понимание обрушилось на него, как будто грохот обрушился с неба – оглушил, ослепил вспышкой, раздавил и разорвал на части. Всё было не так. Не так, как он понимал до сих пор. А вот сейчас понял наконец. Ему стало тихо и хорошо, он слушал их перепалку и улыбался – глубоко внутри возмущенного, негодующего молодого себя.

Правильно, мальчик, правильно, несмышленый, дурачок, идиот… Всё правильно. Ори, ругайся, спи ночами – проспи всё на свете, просыпай, рассыпай драгоценные мгновения, потому что они для тебя еще бесконечны, они бесконечны. Это так, пока это так для тебя. Пока ты их не считаешь – их несчитано у тебя, хотя бы их оставалось два или три.

Жги, пали, живи. Будь живым – и с живым. Это я ношу в себе его смерть и смотрю на него как на мертвого. И поэтому я бессилен. Но для тебя он еще жив. Он еще жив. Он жив. Он бессмертен, как и ты.

Всё правильно, мальчик. Это не ты молодой дурак. Это я – старый. Мертвый его смертью.

Вот так.

Только так.

И он с той же блаженной улыбкой смотрел, как они выбирают одеяло – красное, шелковое, набитое шелком. Он смотрел, как они спят рядом, каждый под своим одеялом – и это не беспокоило его, как не беспокоили бегущие стрелки и сменяющиеся даты, как не тревожили зарядившие с началом осени дожди, как не смутило приближение Рождества – и той командировки в Климпо, когда часы должны были остановиться. Ничто не смущало его покой. Мгновения были бесконечны, он жил ими.

Поэтому в Климпо всё случилось вновь с той же силой.

И после всё повторилось неизменно, все девять кругов. Или Док просто не заметил изменений. Может быть, всё это происходило не один раз. Может быть, от этого и образовалась путаница, ведь мирозданию пришлось как-то разводить в пространстве одновременные версии Дока, как тут не сойти с ума. Может быть, не один раз он произносил свое исчерпывающее «просто я скучаю по нему», и все повторялось. Неважно.

Просто однажды Гайюс сказал:

Да будет так.

И Док ответил:

Так и было.

И… как? – спросил Гайюс.

Так, как ты и обещал, ответил Док. Ад. Но я не отказался бы от повторения. Если бы…

Если бы – что?

Док пожал плечами.

Вот же черт, сказал Гайюс. Ты собираешься… продолжать?

А ты чего ожидал?

Я надеялся, что тебе удастся принять эту потерю. Хотя бы так.

Серьезно? – рассмеялся Док. – Ты всерьез на это рассчитывал?

Теперь пожал плечами Гайюс:

Обычно помогает.

Ты уже… когда-нибудь… кому-то так делал? – спросил Док.

Гайюс кивнул.

Это… какой-то гипноз? Всё равно. Всё равно. Неправда. Не всё равно. Я знаю, что это было на самом деле. Спасибо. Это было… драгоценно. Правда, это многое мне… прояснило. Теперь мне будет легче продолжать.

Док, ты же, в конце концов, взрослый, образованный, разумный. Ты же понимаешь, должен понимать, в конце концов.

Посмотри на меня. Ты видишь, что я спокоен. Никакой экзальтации, никакого восторга. Я знаю, что – невозможно. Но я и не говорю, что смогу сделать это. Я не обещаю того, в чем не уверен. Я просто…

Просто – что?

То, что проще всего на свете. Я просто буду делать это. Без надежды и без отчаяния. Просто потому что так надо. Буду делать. Вот и всё.

Если бы, буркнул Гайюс. Если бы – всё.

Фольга Зигмунды

– За нами пришли, – сообщила Ягу, входя в раздевалку, и те, кто вошел вслед за ней, не оставляли сомнений в смысле ее слов.

Доку хватило их скупых движений, чтобы понять – всё всерьез. Своих людей он чувствовал спиной – они все сейчас, так же как он, «снимали мерки» с пришедших, оценивали их потенциал.

«Гости» не удостоили группу интереса – видимо, всю необходимую информацию получили заранее, и это невнимание имело целью простую и надежную демонстрацию превосходства, чтобы деморализовать противника до начала активных действий. И ровный голос того, что был за левым плечом Ягу, тоже демонстрировал превосходство в полной мере. Ровный, властный, на одну сотую снисходительный.

– Только за ним, – пояснил он, едва шевельнув подбородком в сторону объекта задержания. Он не мог видеть, но должен был угадать нехорошую улыбку, озарившую в ответ лицо Ягу.

Док резко вздернул подбородок, отвлекая их взгляды на движение, а кончиками пальцев показал Ягу и всей группе категорическое «нет» и «стой где стоишь», в полной уверенности, что никто за спиной ничего такого не выкинул, что все лица, как положено, выражают сосредоточенное внимание к сообщениям командира группы внутреннего порядка, естественную настороженность и немного удивления.

Их было больше – и даже если бы у них не было простого численного превосходства, они были… другие. Док стал бы связываться с такими только в случае, когда уже нечего терять, не идти же, как баран на бойню. Но, похоже, сейчас и был такой случай, а связываться с ними было всё равно ни к чему. Дернись он только – вся группа ляжет вместе с ним.

– Ладно, – сказал Док, обращаясь к Ягу. – Пришли так пришли. Будем гостеприимными.

«Гости» тем временем распахивали дверцы шкафчиков, вытряхивали на пол сумки, ногами двигали их содержимое, разглядывая его с бесцеремонностью хозяев положения. Док знал, что Енц с трудом удерживается от того, чтобы ринуться к его шкафчику, подхватить падающий на твердые плитки фарфор и хрупкий пластик – как будто девочки в самом деле могли разбиться… Могли.

Док поверил в это, когда увидел, что тот, кто вывернул его сумку, и тот, кто был ближе всех к нему, едва не столкнулись лбами, пытаясь поймать разматывавшийся в падении шарф. Конечно, не столкнулись – слишком хорошо выучены. Конечно, поймали. Док услышал тихий-тихий, длинный-длинный выдох совсем близко. Енц тоже выучен неплохо, напомнил себе Док. И мы еще… посмотрим. А пока…

– Вы в куклы играете, мальчики? – с ласковым удивлением пропела Ягу, которая всё еще стояла у двери, но теперь спокойно улыбалась под направленными под нее дулами. И пропела с выговором таким, как будто до сего момента всю долгую жизнь была черной нянькой на белом Юге. Большой толстой старой черной нянькой.

«Мальчики» не снизошли до ответа – с непроницаемыми лицами отводили с фарфоровых лиц канекалоновые пряди: рыжие, черные, белые, всматривались в кукольные глаза. Как будто необходимо было удостовериться. Как будто проводили опознание. Убедившись, что в их руках те, кто им нужен, кивнули тому, кто вошел за левым плечом Ягу. Да, командир, подумал Док. И что дальше?

Док посмотрел в глаза их командиру, сказал, констатируя:

– У вас заложники.

Их командир смерил взглядом Ягу, чуть шевельнул бровью, взглядом отдал приказ своим людям, и спокойно возразил:

– Нет. Она может идти ко всем.

Ягу встретилась глазами с Доком, и он видел, что она поняла всё правильно, как и группа у него за спиной. «У них заложники». Мадлен, Молли и Зигмунда. Фарфоровые, хрупкие и беспомощные в этом обличье. Хотя… Ну, лучше думать, что беспомощные, лучше не надеяться на чудо. Кому как не Доку понимать, что чудес не бывает. Кому как не Доку знать цену любому чуду: самой качественной подделке под реальность и самой жалкой фальшивке. Всё не так, не тогда, не про то. Всё наоборот. Не совпадает. Не годится. Поэтому – никаких чудес, только мы.

Теперь вся группа была в сборе, у него за спиной – и те, другие, перед ним, и девочки у них в руках.

Поэтому он просто повернулся спиной к ним, посмотрел на своих людей, сложил ладони в успокаивающем жесте (пальцами повторил: «заложники»).

– Я пойду с ними. А вы идите по домам. Если можно. Если нельзя… – он развел руками. – Ничего не поделаешь.

Енц смотрел на него. А Зигмунда в руках «гостей». И Бобби, с трудом разглаживая сморщенное лицо, смотрел на него. А Мадлен… Тир переводил взгляд с него на пучок рыжего канекалона, едва заметно дергал губами. Неужели так и видит в рыжей кукле своего неудавшегося сына? Как так случилось, задал себе риторический вопрос Док, как так вышло, что все породнились и перелюбились со всеми, как это так получилось? И что будет теперь? Вот и посмотрим, вот и узнаем.

Он вернул «гостям» свое внимание, и как раз вовремя, чтобы успеть пронаблюдать нелепое действо.

Откуда ни возьмись появился рулон тонкой алюминиевой фольги – самой обычной, кулинарной. Один из «гостей» отмотал солидный кусок и ловко обернул им куклу с седыми волосами. Обернул, обжал поплотнее – получилось что-то вроде серебряной мумии. Док почувствовал внутри себя как будто запоздалый панический вскрик, беспомощно оборвавшийся, когда слои фольги сомкнулись, не оставив малейшего просвета. Тут же новый лист фольги покрыл Калаверу – короткий шелест, быстрые движения ловких рук, обрывок очень грязного испанского ругательства.

Док спиной почувствовал, как напрягся Тир, когда фольга зашелестела над последней остававшейся на свободе куклой. Но Тир удержался. Рванулась Рыжая. Рванулась, как живая, как ребенок, не разбирая времени и пространства, не соизмеряя сил, не понимая своей хрупкости. Доку показалось, что она впилась зубами в руку державшего ее бойца – где надо вцепилась, расчетливо, так что рука дрогнула, пальцы разжались непроизвольно, и маленькое тело в ворохе оборок вывернулось и полетело – тяжелой головой вниз, на выложенный плиткой пол раздевалки.

Док мог поклясться, что глаза не обманывают его – тренированный видеть то, что видит, и отдавать себе отчет в этом, он видел, как брызнули в стороны осколки пластика, вылетела, завертелась на полу сложносоставная механика разноцветных глаз, всё в одно мгновение, не уследишь, но это было именно так, Док видел.

Одновременно он видел другое: как Рыжая, подобрав юбки, бежит, скользя на гладких плитках, бежит к двери в зал и не может добежать до нее. Как будто дверь находится всё время чуть в стороне, и Рыжая пытается выправить курс, и бежит левее, и снова промахивается, и берет правее, и дверь снова не на оси, и это длится бесконечность, и Док наблюдает и наблюдает, как будто сам за собой – как он всё бежит и бежит за своей надеждой и как всё время промахивается, и снова бежит, и снова немного мимо. Самую малость, самую непреодолимую малость.

В конце концов командир гостей одним неуловимым движением заступил путь беглянке и подобрал ее с пола, и Док заметил, что показывает своим – стоять, и опустил руку. Тир не подвел, не шелохнулся.

Командир шагнул обратно, сжимая в кулаке тонкое пластиковое тельце, протянул упаковщику. Тот накинул фольгу на круглую голову куклы и начал подгибать края, и только тогда кулак разжался. Всё в том же раздвоении восприятия Док слышал хруст осколков под рифленой подошвой командирского ботинка, слышал злой выдох Рыжей из-под фольги.

Держись, Док. Увидимся в аду.

Так она сказала, и у Дока не оказалось времени размышлять, что она имеет в виду.

* * *

Изображение на экране мелькало и дергалось, как на черно-белой, начала прошлого века, пленке. Бастер Китон, комик без улыбки, желчно подумал Док, наблюдая себя, ползущего вдоль кирпичной стены по бесконечной лестнице в бесконечное небо. Следом, носом в его подошвы, Бобби. Стена везде, кроме стены ничего не видно, только сразу над ней – небо, но никак не понять, насколько высока стена. Перспектива искажена, понял Док. Откуда это снято? Док не мог понять даже, видит он себя сверху, снизу или это взгляд прямо из стены, потому что одновременно он видел небо где-то вдали над собой, и Бобби, как приклеенного к его ботинкам – что ж он дистанцию не держит? – и свое напряженное лицо с отсутствующим взглядом. Док видел это одновременно и не мог понять, как это помещается в пленку и в его голову. Это не было наложением кадров. Картинка на экране была совсем простая, черно-белая, дрожащая и – одновременная, Док не мог найти более подходящего слова. Это все было более чем странно. Включая то, что Док не помнил этой лестницы и этой стены, да и небо, если присмотреться, было какое-то не такое. Док не мог разобрать, кучевые на нем облака или перистые, или всё оно затянуто сизой грозовой тучей, или абсолютно безоблачно.

И всё это нужно было если не понять, то хотя бы вобрать в память, чтобы учитывать в дальнейшем. Происходящее на экране было не менее важно, чем металлическое кресло, к которому Док был пристегнут ремнями по рукам и ногам. Не менее важно, чем трое серьезных людей в строгих костюмах с маленькими круглыми значками на лацканах – Док знал, что по краю красивой вязью струится надпись «Архитектурное бюро “Максель и партнеры”», и что никто никогда не видел Макселя, вот эти трое и есть партнеры, а сколько их всего, знают, наверное, только они сами. Происходящее на экране было не менее важно, чем то, что девочки сейчас находились где-то в закоулках базы, упакованные алюминиевую фольгу, лишенные связи с Доком и, скорее всего, между собой.

Несомненно, всё это было связано одно с другим, но как? Док предпочел молча ждать разъяснений. Но дождался только зрелища собственного падения в пылающую пустоту по ту сторону стены, где в невидимом пламени таял город, слишком похожий на тот, в котором Док жил и любил.

Экран погас.

– До этого момента, – сказал один из серьезных людей, – всё шло по плану. В соответствии с расчетами. С такой пугающей точностью, какой вообще не бывает. А дальше…

Док смотрел в пустой экран.

– Дальше тоже, можно сказать, всё соответствует расчетам, – это уже включился серьезный номер два. – За исключением одного момента. Правда, этот момент каким-то образом растянулся на девять лет. Там, – серьезный человек кивнул в сторону экрана, – один момент. Здесь – девять лет и… уже четыре месяца. Там эксперимент застыл в одной точке и никуда не движется. Здесь – успешно завершен девять лет и четыре месяца назад. Если верить календарю. Некоторым из календарей, потому что не все совпадают. Что скажешь, Док?

– Я?

– Ты. Именно ты.

– А почему именно я? Ваши умники выдумывают черт знает какие эксперименты, а отвечать должен подопытный кролик? Я не в курсе даже, какова суть и цель опыта. Я не знаю, ни что это за стена, ни куда ведет эта лестница, ни за каким чертом я туда полез. Я вообще там не был.

– Ты был там, Док, – сказал третий партнер. – Ты и вся группа.

‹Описание эксперимента изъято внутренней цензурой архитектурного бюро «Максель и партнеры»›

Док поморщился.

– Так это всё – просто макет реальности? Всего-навсего? И ничего не было?

– Ну, кое-что было. Даже большая часть всего этого. Не было Клемса. Этот поворот сюжета целиком на твоей совести. Мы… не додумались бы, знаешь. По тебе и не скажешь, что ты питаешь слабость к мужчинам.

– У вас устаревшие представления, – пожал плечами Док.

– Потом появились куклы, – не смущаясь, продолжал второй партнер. – Их не было вначале. Откуда они взялись? Может быть, ты в детстве играл в куклы? Почему этого нет в досье? Почему, черт возьми, в твоем чертовом досье вообще ничего нет?

– Я не играл в куклы, – уточнил Док. – Я в машинки играл. Клемс, кстати, тоже. Мы дрались из-за машинок. В детстве.

– Да не было никакого детства. Никакого чертова детства у чертова Клемса. Пока его к черту не убили в этом чертовом Климпо, его не было вообще, ты понимаешь?

– Нет, – признался Док.

Второй партнер неожиданно успокоился, сел ровно, поправил лацканы.

– Что будем делать, Док?

Док приподнял бровь.

– Что будем делать? – повторил второй партнер.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду. Я делаю то, что мне приказывают. Не надо спрашивать у меня, что делать. Это ваше.

– То, что тебе приказывают? – недоверчиво переспросил первый партнер. – И кто тебе приказал устроить этот бардак на базе? Когда уже никто не понимает, по какому времени живем, какой день недели, месяц и год, какова численность и состав групп, кто командир и кого из психологов повесить за попустительство и халатность?

– Никого, – четко ответил Док. – Отдайте девочек – и я постараюсь навести порядок.

– Наведешь порядок? А ты можешь? Ты понимаешь, что здесь к чему?

– Нет. Но я постараюсь разобраться.

– Было бы здорово, Док. Да вот только никто на это не пойдет.

– Причина?

– Ты – лицо заинтересованное.

– В чем же это я заинтересован? – хмыкнул Док.

– В сохранении статус-кво.

– Не понял.

– Клемс… или та сущность, или видимость сущности, которую ты называешь Клемсом – или персонаж твоего бреда – возник в этом бардаке. И существует в нем. Логично предположить, что только в нем он и существует. Бардак, рассинхронизация базы, многослойность и многомерность происходящего – необходимое условие его существования. Если наведем порядок, его больше не будет.

– Его и так нет, – глухо возразил Док.

– Где-то нет, где-то есть. И пока ты мечешься по этим лоскутам реальности, ты иногда, в той или иной форме, встречаешь его. Но как только порядок восстановится…

– Класс! – восхищенно выдохнул Док.

– И чему ты так радуешься?

– Тому, что, пока всё так, у меня есть надежда. Навести порядок вы, очевидно, не в состоянии, иначе уже навели бы. Мне навести порядок не дадите. Значит, в любой момент это может произойти: я попаду в ту версию происходящего, где Клемс жив. Да хоть сейчас. Кто-то из ваших… специалистов стукнет меня как следует… или вколет какой-нибудь дряни, а я и провалюсь туда. Что мне сделать, чтобы ускорить процесс? Плюнуть вам в лицо?

Партнеры переглянулись. Первый и второй отступили в сторону, третий, почти неотличимый от них, выступил вперед.

– Ты не понимаешь, Док. Ты решил, что мы враги. Это ты зря. Давай я объясню тебе, в чем твоя ошибка.

– А хочешь, я объясню вам, в чем ваша? – спросил Док. – Вот чип – это вы зря. И дрянью меня накачивали – зря. И девочек зря забрали. Я вот только одного не понимаю, и это не про вас. Черта ли я вам доверился, душу продал или что там надо было сделать, чтобы стать вашим охотничьим псом. Черта ли я вам служу, если вы так косячите.

– Да нет же, Док. Ни черта ты не понимаешь. Не должна вся огромная махина – база, люди базы, все мы, и город вокруг, и всё это – не должно всё держаться на одном гвозде. Какой бы ты крепкий ни был. Как бы ни крутил всё вокруг на себе. Не удержишь. Не удержишь, Док. Нет. Ты думаешь, только тебя раскидало на варианты? Тебя интересует, что стало с семьей Тира? А он твой боец, между прочим, который за тобой идет… куда угодно – и кого угодно порвет. А ты за него – что? Как там его ребенок?

Док смотрел, как третий партнер печально качает головой, и не верил ни одному слову. Партнер продолжал.

– Они ведь все сегодня были готовы что угодно сделать по твоей команде. Шансов у них не было ни одного, но они были готовы.

– Это их работа, – отрезал Док.

– Да. А твоя? Ты знаешь, с кем спит Енц?

– Я не спрашиваю об этом.

– И не спрашивай. А знать должен. Впрочем, после того, как ты сам таскал по всей базе полуразложившегося зомби…

– Нет.

– …Тебя, видимо, такие мелочи уже не волнуют. Как и то, что Гайюс отстранен и… Как специалиста мы его потеряли, но надеюсь, его хотя бы вылечат.

– Нет.

– В квартире Бобби обнаружены следы человеческих жертвоприношений. Ты случайно не знаешь, в честь какого божества он служил свои черные мессы?

– Нет.

– Да.

Третий перевел дыхание, сделал несколько шагов в одну сторону, в другую. Как будто собирался с мыслями или успокаивал себя.

– И это твои бойцы, это наш специалист. Это очень, очень крепкие ребята. Я даже не начинал еще рассказывать, что творится в городе. Хочешь, расскажу.

– Нет. Ладно, я верю. Просто верните девочек. Я разберусь.

– Ты просто расскажи, как ты это сделал, Док.

Они не понимают, думал Док. Они не понимают. Это сделал не я. Это Бобби. Это Ягу. Это все, кто любит… меня, всех нас.

Это не я… Не я один. Это я и Бобби. Я и Ягу. Я и Тир. И Данди. И Енц, господи, Енц, любовник смерти! И его смерть, его Смерть, его трепетная и страстная Зигмунда Фрейда, сирота, удочеренная любовью. И безумное и прекрасное тибетское божество Магдалина или как там ее теперь, ненасытная кровопийца, нежная, жадная и ревнивая. И Молли, дитя, бунтарка и заводила, предводительница банды безумных кукол. Надо же, их трое, а я, выходит, всадник на черном коне. А ребята? А Гайюс-Рене-кофе-сэндвичи-Камилл? Ну, какой апокалипсис, такие и всадники. Как меня угораздило? Что нас связало? И не вспомнить теперь.

Но он помнил: кровь, кошмары, смерть, любовь. Одиночество. Надежда.

Где выход? Там же, где и вход? Или – идешь сквозь ад, так иди до конца? Как мы поймем, что ад кончился? Там нас встретит ангел Кристина с младенцем на руках? И Клемс, которого нет и не было, но который должен быть.

– Верните девочек. Мы разберемся. Обещаю.

– Невозможно, Док. Никто не станет тебя бить, никто не станет ничего тебе колоть. Но ты заснешь – и где окажемся мы все при твоем следующем пробуждении?

Док слегка прикусил губу. Ответил сдержанно:

– А если не собираетесь бить и колоть, зачем пристегнули?

– И не только пристегнули. Еще и голову фольгой обмотаем. Чтобы чертов самозваный демиург во сне не сотворил еще пару тройку свихнувшихся реальностей, по которым нам потом за ним гоняться. Просто никто уже не знает, чего еще можно от тебя ожидать, Док. Никто не знает. Может быть, это не ты сошел с ума, а мы все – каждый на свой лад. И наши галлюцинации перепутываются и застревают друг в друге. Но никто из нас не мог бы придумать Клемса. Поэтому мы считаем, что это твой бред. Поэтому ты здесь, а мы пойдем разбираться со всем чертовым дерьмом там, снаружи. Вот, полюбуйся.

Один из партнеров взмахнул рукой с пультом, и на экране снова замелькали пятна света, задвигались линии и фигуры. На этот раз, похоже, чередовались изображения с внешних камер. Док моргнул несколько раз, чтобы убедиться: он видит то, что видит. Улицы, сходящиеся к башне с часами, неузнаваемо преобразились. Стены домов покрыл плющ, лианы оплели фонарные столбы, между крышами протянулись плети виноградной лозы. Среди буйной зелени порхали создания невероятных форм и расцветок: крошечные колибри и гигантские бабочки, огромные, как опахала восточных царей, райские птицы и невероятные пернатые змеи. Сами же улицы как будто раздвинулись ввысь и вширь, теперь на тротуарах и мостовых толпились не прохожие, а дивной красоты храмы и дворцы, пирамиды, мавзолеи, башни, маяки, триумфальные арки. Посреди площади – Док никогда не замечал, что она так велика, – в каменной чаше колыхалась светлая вода. Маленькие водометы по краям чаши создавали волны, и множество парусников качались, то сталкиваясь, то расходясь.

Над всем этим неимоверным и невероятным великолепием на тонких, как у гигантских насекомых, ножках-ходулях шествовали огромные расписные слоны. Они не помещались в улицы и парили над ними в окружении нарядных монгольфьеров.

– О, черт, – сказал Док. – О, боже. Что это?

Трое партнеров молча посмотрели на него и вышли, а потом он услышал за спиной металлический шорох фольги.

* * *

В пространстве алюминиевой фольги, в затоне, куда не проникает течение вселенной, в тихой заводи, в мертвой воде небытия три головы дружно повернулись к нему. Три пары глаз – пластиковые, стеклянные и нарисованные на фарфоре – уставились на него с радостным азартом.

Три тонких голоска слаженно хихикнули, как будто репетировали, готовясь к его прибытию.

– А они и не знают, что вся фольга на свете обматывает одно единое пространство.

– И мы не знали! А теперь знаем.

– Мы назвали этот эффект «фольга Зигмунды», как бутылка Клейна и лента Мебиуса.

– Как кот Шредингера!

– Как Пифагоровы штаны!

– Как правило буравчика!

– Это не фамилия.

– А я думала…

– Нет.

– Ладно. Как закон Ома.

– Нужно называть предметы.

– Хорошо. Как кубик Рубика!

Переговариваясь так, они вскарабкались по его ногам, пробежали по рукам, по плечам, с удивительной ловкостью расстегивая пряжки на ремнях, держащих Дока.

– Число Рейнольдса!

– Это сколько?

– Не знаю! Оно безразмерное.

– Девочки, – воскликнул Док, проглотив изумление. – Какие вы умные.

– Мы огого, – милостиво согласилась Молли и нетерпеливо дернула Дока за указательный палец. – Давай, пойдем отсюда куда-нибудь туда. Без тебя мы не смогли бы, а с тобой мы можем почти всё. Пойдем наружу.

– Знаешь, что там творится? – остановил ее Док. – Какой-то чертов апокалипсис в цветочек.

– И в птичку! – в тон ответила Молли. – И в бабочку.

Калавера мрачно кивнула:

– Мне нравится, когда в цветочек.

– Это не апокалипсис, – уточнила Мадо. – Это фантасмагория.

– Так вы знаете?

– Еще бы! Давай, пойдем, Док, а то уже началось, а нам еще надо всё это устроить. Давай, не тормози.

– Множество Мандельброта, – сказала Мадлен.

– Да, – сказала Зигмунда. – Именно.

Интермедия

Девочки выбрали столик у окна. Док пытался предостеречь: их легко заметить с улицы, да и вообще в это кафе не нужно заходить, нужно быстро-быстро убираться отсюда подальше или хотя бы к Калавере в пирамиду. Но Калавера ухмыльнулась, Мадлен фыркнула, а Молли рассмеялась открыто и без затей: для этих там ничего не изменилось. Ты такой там сидишь, прикрученный к железному креслу, а мы такие лежим в лаборатории, и все в фольге по самое это самое. У них там так. А у нас тут – вот так. Совсем другое дело, правда?

Правда, согласился Док, слизывая с губ молочную пенку. Совсем другое.

Он быстро освоился в этой реальности, заказал гомерических размеров яичницу с жареными помидорами, беконом и зеленью, огромную кружку кофе с молоком и пряностями и выглядел спокойным и даже довольным.

Но время от времени косился на окно: то ли облаву ждал, то ли надеялся увидеть апокалиптических слонов святого Антония, шествующих в небе в окружении дирижаблей и монгольфьеров.

– Здесь еще не началось, – Молли ласково похлопала его по руке, словно призывая проявить терпение. – Но уж когда начнется, Док, я тебя уверяю, ты захочешь быть здесь. Прямо здесь. Конечно, с крыши было бы лучше видно, но здесь ты будешь прямо в эпицентре, ближе всего к месту действия…

Мадлен пнула ее ногой под столом, вызвав шипение и поток возмущенной мимики.

– Вы меня за дурака считаете? – развеселился Док. – Давайте, рассказывайте, что к чему.

– Нет, нельзя, – категорически отказалась Зигмунда. – Сейчас ты как тот электрон в опыте. Мечешься, раздваиваешься, оказываешься сразу в нескольких местах… И всё идет как идет. А если ты будешь знать, что происходит, то превратишься в наблюдателя. А наблюдатель влияет на ход эксперимента. То есть совершенно неизвестно, как всё сложится, если ты будешь понимать происходящее. Ты его просто поменяешь непредсказуемым образом. Потому что невозможно заглянуть тебе в голову и определить, каким будет твое влияние, какие там идеи и образы…

– Фаглянуть-фо мофно, – самодовольно возразила Упырица.

Но у него там такой бардак, – проворчала Молли, – что мы триста лет будем разбираться и рассчитывать новую схему с его участием в роли наблюдателя.

– А люди столько не живут, – авторитетно заключила Зигмунда Фрейда.

– Ладно, не объясняйте, – разрешил Док и вернулся к яичнице – справиться с ней одним наскоком не получилось, волей-неволей пришлось растягивать удовольствие.

Девочки облегченно переглянулись и принялись за свои порции, не менее монументальные. Хищное удовольствие на их лицах было достойно кисти художника, или камеры фотографа, если бы существовала камера, которая могла бы запечатлеть Жизнь, Смерть и Любовь в виде трех смешливых девушек, неторопливо поглощающих завтрак в маленьком кафе в центре города. Блинчики, залитые кроваво-красным вареньем, многоярусные сэндвичи с мясом и травами, вяленые помидоры, мягкие шарики белого сыра, пирамиды свежевыпеченных булочек, пять видов соусов в крошечных мисочках. Док и не знал, что здесь подают такое, думал, только кофе и мороженое. Во всяком случае, по его наблюдениям, все здесь заказывали только кофе и мороженое, а в меню он не смотрел до сих пор. Теперь с опаской наблюдал, как на столе появляются всё новые блюда – и вскоре исчезают, опустошенные его милыми спутницами.

– Но я вот чего не понимаю, – сказал он после очередной перемены блюд. – Мы же с камер видели картинку. То есть здесь веселье действительно было в самом разгаре, когда мы уходили оттуда. Камеры показывают физическую реальность, не психическую. То есть они на самом деле были, все эти слоны, дирижабли, птички. И вот мы здесь – и где всё?

– А, Док, ты про это, – не переставая жевать, ответила Молли. – Это просто. Там, внутри того пространства, под фольгой, всё видится таким, каким оно должно быть, а не таким, как есть на самом деле.

– Ну, насчет на самом деле это ты загнула, – поморщилась Мадлен. – Еще неизвестно, как на самом деле на самом деле.

– Это ты зачем два раза повторила?

– Это для усиления насамомдельности. Это как по-настоящему на самом деле, только насамомдельнее.

– Прекрати повторять про насамомдельность, у меня от этого крыша едет. Как представлю насамомдельное на самом деле…

– Прекратите вы обе, – скомандовала Зигмунда Фрейда. – Как маленькие. Нельзя такое говорить в неэкранированном помещении, забыли что ли?

– Ладно, ладно, проехали…

– В общем, Док, – как ни в чем ни бывало продолжила Молли, – под фольгой всё видно по-другому. Не так, как снаружи. Но нельзя сказать, что обязательно неправильно видно. Может, видно, как оно должно быть. Или как было когда-то. Или будет потом. Может, надо что-то сделать, чтобы стало так. В общем, там всё не так, как оно сейчас существует снаружи. Зато там видно такое, чего снаружи видно быть не может. Но в целом опасно ориентироваться на это видение, потому что оно не совсем соответствует.

– Или совсем не соответствует.

– Или да, – подтвердила Зигмунда Фрейда.

– Но в крайних тяжелых случаях только это и остается – смотреть под фольгой и двигаться в том направлении, которое там выбрал.

– Ну, и не только в тяжелых…

– Но это всегда не очень предсказуемо.

– Ну, ты уже понял, правда? – Мадлен ласково заглянула ему в глаза и кивнула.

– Понял, понял, – согласился Док. – А как же тогда получается, что мы здесь не в фольге уже, а там они будут видеть нас в фольге?

– Мда, – нахмурилась Зигмунда Фрейда. – Нестыковочка получается.

– Напомни мне потом, – махнула рукой Молли. – Я придумаю какой-нибудь закон природы, по которому это так. А пока давайте пить кофе. И мне, пожалуйста, еще парочку этих пирожных с белковым кремом и корзиночку с клубникой в желе!

Всё же в конце концов они переместились в пирамиду. Ну, просто на всякий случай, объяснила Молли, а Зигмунда Фрейда отрезала: всяких случаев не бывает, но так действительно надежнее. Тем более, многозначительно заметила Мадлен, что время еще не пришло, да и зубочистки не доставили. Товарки слаженным дуэтом шикнули на нее, после чего все трое разбежались: на работу, Док, а как ты думал? Мы ведь живем в реальном мире, а тебе там делать нечего, ты пока тут побудь.

Док вытянулся на диване и закрыл глаза. Делать ему было по большому счету нечего. В реальный мир он и сам не рвался. Для команды сейчас лучше, чтобы всё оставалось как есть, так что Док не собирался возвращаться на базу рассеивать иллюзии, по крайней мере, пока. Ребята надежны, раз он сказал, что вмешиваться не нужно, они не вмешаются. Придется некоторое время побыть в неопределенности, но Доку она уже не казалась такой страшной, как обещают в психологических книжках. Он надеялся, что и ребята привыкли.

Док протянул руку и выдвинул ящик стола. Книжка попалась под пальцы сразу, будто ждала его. Он положил ее на живот, открывать не стал. Может быть, потому, что знал наизусть. Может быть, потому, что хотел иметь свою книжку, где записано все вот так же, но про него. Если бы он стал записывать – с чего бы начал? Так же как, в этой – с «меня зовут…»? Ладно, это придется пропустить. А дальше?

Давайте поговорим о невозможном.

Знаете, есть такие фильмы, в которых человек умер, но не понимает этого. Остается призраком возле тех, кого любит. Любил. Любит.

Цепляется за старое, не может далеко отойти от места своей гибели, от трупа. Мечется между меловым силуэтом на асфальте и любимой женщиной, пугая ее и не давая жить дальше. Пытается защитить – нелепо, бессмысленно. Хочет обнять – и проходит сквозь стены, даже не заметив; а нам, зрителям, раздирая кишки об эти камни, доски, кирпичи, бетон…

Вам, зрителям.

Потому что я не с вами, я по другую сторону экрана.

Это я мечусь между Климпо и всей своей обыденностью, между фактом смерти и жаждой продолжения жизни во всей неизменности, какой ее жаждет счастливое сердце.

Это я умер там.

Я, Док.

Я выпал из потока жизни. Выдрался из него, теряя ошметки кожи на камнях, между которыми проложено его прямое русло. Я прошел сквозь стену и перестал быть с вами. Я призрак. Меня не интересует, что будет дальше. Я хочу, чтобы было, как тогда.

Призрак в кино, допустим, мешает своей возлюбленной продолжить жизнь. А я не даю своему мертвому продолжить свой смертный путь. Погрузиться в смерть. Остаться в покое.

Я не даю ему умереть, потому что чувствую: тогда умру я. И боюсь этого.

Потому что это я умер там, в Климпо, и по какому-то недоразумению – за каким-то чертом – остаюсь здесь. А жить не могу. И боюсь, что так будет теперь всегда, как будто моя жизнь не может закончиться никогда теперь – в точности как призрачное посмертие призрака. Я обречен бесконечно слоняться, то есть медленно-медленно метаться между Климпо и базой, между базой и домом, где красное одеяло огромным пятном на кровати – и я не могу убрать его с глаз долой, потому что призрак не может ничего сделать с материальными предметами.

Я не могу примириться с его смертью, говорит Гайюс. Сильная провокация – сказать мне, что я чего-то не могу. Но недостаточно сильная в этом случае.

Я не хочу примиряться.

Это нежелание гораздо сильнее моего желания доказать, что я могу всё.

Хотя, конечно, меня от этого желания долго и старательно лечили. Мало что может быть опаснее человека, готового на всё, лишь бы доказать, что для него не существует невозможного. Сам же Гайюс лечил. Ну вот, вылечил. Желание доказывать свою неизмеримую крутизну во мне стремится к нулю с той же силой, с какой сам я стремлюсь к Клемсу.

Я слабак. Я сдался без боя. Я не могу взять себя в руки и направиться прямым путем к исцелению. Какое счастье.

Зигмунда Фрейда говорит, что вот так ее мать и зачала ее – отказавшись принять факт смерти своего мужчины. Вот таких чудовищ рождает сон разума. Но мне это не грозит. Впрочем, у меня уже есть три чудовища, разве не так?

– Кто бы спорил, а я не стану, – серьезно ответила Зигмунда Фрейда.

Док взлетел над диваном, перевернулся в воздухе и встал на обе ноги, поймав взлетевшую вместе с ним книжку.

– Черт, черт! Как ты тут оказалась?

– Это мой дом, забыл?

– Но как я…

– Мой дом – мои правила, и по правилам ты не мог услышать, как я пришла. Люди, знаешь, часто не слышат моих шагов.

– А это… Я что, вслух?..

– Да ты тут целое кино показывал, Док. Над тобой облака клубились, а в них и призраки в цепях, и кровавые озера, и я такая… красивая. Так что ты полностью прав насчет чудовищ, более того, ты их заслужил. Ты и сам – то еще чудовище. Ведь это всё правда, то, что ты тут наговорил, хоть в учебник записывай. И за прошлое цепляться нельзя, и без перемен жизни не бывает, и после смерти начинается новая жизнь, и надо дать ей совершаться, причем – обоим, и тому, кто потерял, и тому, кто потерян. Всё так и есть, ты мог бы лекции читать. С демонстрациями.

– Вас нереально де-монстрировать, по-моему, – буркнул Док, хмурясь от смущения.

Зигмунда Фрейда самым неподобающим образом захихикала. А потом вздохнула и добавила:

– Хотя оба ведь оказываются в одинаковом положении. И потерянный, и потерявший. Оба такие, каждый. По разные стороны одной грани.

– Это вот меня и… Я бы, может, справился, если бы точно знал, что он… не хочет со мной остаться. Понимаешь?

– Понимаю, – сказала Зигмунда Фрейда. – Как не понимать. Даже я хочу. Я хочу остаться с Енцем, и готова бесконечно пытаться удержать ту версию реальности, в которой он не погибает там, в Климпо, вместе со всеми.

Док кивнул.

– Я с тобой. Я не собираюсь сдаваться. Не в этот раз.

Зигмунда Фрейда села рядом с ним на диван и прижалась к его плечу. Док обнял ее.

– У тебя нет такого чувства, что всё это мы уже говорили? Что вообще всё уже было?

– Сто раз.

– Надоело?

– Еще как.

– Может, сделаем что-нибудь по-новому?

– Мы уже делали по-всякому.

– Тогда давай…

– Что?

– Давай просто…

– Ну что?

– Да так, – сказал Док. – Дурацкая мысль.

– Ну, какая?

– Да я сам понимаю, что дурацкая.

– Док, если ты сейчас же не скажешь, я тебя тресну черепом по башке! – Зигмунда Фрейда потянулась к алтарю.

– Да нет, не стоит, правда.

– Я уже замахнулась, – грозно сверкнула глазами Зигмунда Фрейда. – Я серьезно.

– Ладно, я скажу. Всё, всё, опусти руку. Я скажу. Давай…

– Ну?!

– Давай просто не будем ничего делать. Давай просто подождем. Сядь обратно. Я тебе расскажу одну историю. Когда-то давно, когда меня звали… Неважно, знаешь…

– Я знаю, как тебя звали. Я знаю имена всех мертвых, а есть такая история, в которой умер ты, а не он. Рассказывай.

– Ну… ладно. Я поехал кататься на велосипеде рано утром. Дело было в одном селе, я там был в гостях у деда. Мне было… В общем, давно. Я поехал на маленькую косу на заливе посмотреть, как встает солнце. Помню молочный туман и перламутровый цвет воды, цапель, стоящих в высокой прибрежной траве, бакланов, еще каких-то птиц поменьше. Тишина, покой, такой покой… Там ничего не нужно было. Очень сильно чувствовал тогда, что вот – всё главное здесь, всего хватает. Покой в сердце.

А потом солнце стало припекать, налетели кусачие оводы, я проголодался и решил, что пора домой. А коса была как бы отростком от высокого берега. Чтобы с нее выехать, надо было подняться наверх по грунтовой дороге. Я крутил педали и отмахивался от оводов, и один так закружил меня, что я потерял равновесие и упал вместе с велосипедом. Уже почти наверху, под самым переломом дороги. И так паршиво упал, сам не знаю, как это вышло, что ногу мою зажало между рамой и свернувшимся на бок рулем. И как-то так меня в этой конструкции заклинило… Пытаюсь подняться – а оно только крепче держит. И оводы сверху кружат. И солнце печет, а я лежу на дороге в шортах и майке, отмахиваюсь от оводов, пытаюсь вырваться и всё сильнее застреваю в капкане. Так я сколько-то пролежал, и слышу – моторы вдалеке рычат, вижу – на том и на этом берегу по дорогам в поле едут джипы: один, другой, третий. Что бы это значило? Места там тихие, я за всё лето, может, пять машин посторонних и видел, а тут такие шикарные, городские, с утра пораньше. И тут до меня доходит: осень наступила, как раз сегодня первый день охотничьего сезона. А на косе тут – самое птичье место, сюда точно поедут. А меня сверху, с дороги – не видно. Под самым же переломом лежу. Когда машина через него перевалит и водитель меня заметит, тормозить уже будет поздно, да и дорога круто вниз сразу от перелома, не успеет затормозить. И не уползти с дороги никак: велосипед старый, тяжелый, и лежу я в такой позе, что ни оттолкнуться, ни подтянуться… Лежу так и думаю: пока меня в доме хватятся, пока сообразят, что долго уже нет, пока додумаются поискать – я или на солнце обгорю, как баран на вертеле, или охотники меня раздавят, как жука, только рама велосипедная хрустнет. И наступило у меня в душе такое полное отчаяние… А вслед за ним – покой. Ничего не могу сделать. Будь что будет. Если я кому-то в этой вселенной нужен – пусть позаботится обо мне, иначе мне хана, а ему как-то придется без меня обходиться. Так что сейчас его очередь что-то сделать, а я вот – ничего не могу.

И когда я это понял, я просто лег на дорогу весь, всем телом, мягко, вольно. Лег и лежу. И тут руль как-то так сам повернулся, что я ногу легко потянул на себя – и вытащил из-под велосипеда. Само всё произошло в один момент, понимаешь? Я потом уже понял, что мышцы расслабились и перестали удерживать всю конструкцию. Наверное, так было. Но в тот момент это было как настоящее чудо: капкан, из которого я вырваться никак не мог, сам собой вдруг раскрылся, отпустил меня. Сам собой. Когда я перестал дергаться.

Вот я и думаю сейчас: не пора ли? Может быть, стоит хотя бы попытаться довериться… чему-то или кому-то, не знаю уж. Хотя бы ненадолго. Как ты думаешь?

– Да, – решительно сказала Зигмунда Фрейда и грохнула хрустальным черепом по алтарю. – Давай ничего не делать. Чем займешься?

– Я пока не решил.

– Может, напишешь эту свою книгу?

– Думаешь? Наверное, это долго.

– А ты быстро пиши.

– Я даже не знаю, с чего начать, – пожал плечами Док.

На это Зигмунда Фрейда ответила твердо:

– Начни со слонов.

Упражнение в симметрии

– Всё началось со слонов, – говорит Клемс. – Я сразу почувствовал, что это не к добру. Но… с Доком на каждом шагу такое, это сбивает с толку. Дело ведь не в том, что он краев не видит. Это ты сам не видишь тех краев, которые видны ему. У Дока край в другом месте. Он как будто заглядывает за твой край, и у него там еще метра два безопасного пространства в резерве. Он не авантюрист, не адреналиновый маньяк. У него всё посчитано. Только формулы расчета – другие. Ты о таких и не слышал, а для него – как дважды два. И он оказывается прав. Ты чуть в штаны не наложил – а он даже не вспотеет. И без всяких приходов-отходняков, ровненько, красиво, обыденно. Как будто нет ничего естественнее, чем делать вот так, а не как-то иначе. Поэтому я в некоторых ситуациях доверяю ему, а не себе. И тогда тоже. Решил верить ему. А вышло вот так.

Ну вот, думает Док. Я начал со слонов. Что дальше?

Как это – думать твоими словами и фразами, говорить с твоей интонацией, записывать это. Наверное, если бы кто-то слушал, как я шуршу клавишами, кто-то, кто знает нас обоих, он сейчас бы услышал разницу и в ритме этого шуршания, и в громкости клацания и щелчков спейса. Как будто я становлюсь тобой, когда пишу это. Как будто этим странным и глупым способом я могу быть с тобой. Гайюс сказал бы мне сейчас – «ты опять занимаешься самообладанием?» Но я не хочу плакать, когда ты так близко. Я хочу быть сильным и красивым перед тобой, даже если ты здесь только в моей памяти и фантазии.

Как мне пришла в голову мысль писать книгу от твоего лица? А как вообще приходят мысли? Никто не знает, и я не знаю. Но это так трудно – не спорить с тобой, когда ты воспеваешь мои достоинства, не пытаться заткнуть тебе рот и написать о себе что-нибудь сдержанное и скромное. Подменить твои слова. Подменить тебя. Это невозможно, это нельзя – подменить тебя, заставить лгать твое отражение в тексте. Но очень, очень трудно не пытаться это сделать. Трудно встать перед зеркалом любви и не отвести глаз. Невыносимо видеть себя таким, как видишь ты. Я могу только решить – как решал ты каждый раз – решить верить тебе в том, что ты видишь, когда я сам не могу увидеть этого. Верить твоим глазам. Твоему сердцу. Твоему разуму. Которыми стал я.

Док трет глаза, моргает от света монитора. Глубокая ночь, он один в пирамиде, только он, горящие свечи, медленно вянущие розы на алтаре, лаптоп на коленях, расписанный кровавыми розами и черепами, кто бы мог подумать, бутылка воды и пара сэндвичей, которые не лезут в горло. Зигмунда Фрейда ушла спать в дом – «чтобы не спугнуть вдохновение». Какое уж тут вдохновение. Только боль. Только отчаяние. Как-то вот так.

– Я не должен был выжить, – говорит Клемс. – Понимаешь? Всё было… Я вот так сидел, он вот так – я его прикрывал, не могло так выйти, как… как вышло.

– Так бывает.

Кто отвечает тебе? Твой «твой человек», как мой – Гайюс, так вот этот твой, но я не знаю, какой он и как работает, я даже не знаю, кто он вообще. Так что, прости, для этой странной книги, которую мне велела писать моя Смерть, я подарю тебе моего Гайюса, поделюсь им с тобой. Не должно быть принципиальной разницы, насколько я понимаю. Они все должны быть примерно одного качества, с небольшой разницей в стиле. Неважно. Ты – это ты, с кем бы ни говорил. Ты ответил бы, наверное, как-то так.

– Я это логикой понимаю. Но какая тут может быть логика, когда я жив, а он. Поэтому. Я только черной магией еще не занимался, хотя… Я не знаю, как мне сделать так, чтобы…

– Чтобы наоборот?

– Это не было бы решением проблемы, – медленно, серьезно, как будто прикинув внутри себя, обдумав и отвергнув этот вариант после долгих размышлений. – Я бы, может быть, и рад бы. Но тогда ситуация просто перевернется, и все это свалится на него – проблема, поиск и невозможность решения, боль… Невыносимая боль. Я потому и рвусь, и дергаюсь, и не могу остановиться. Если остановлюсь – меня просто сожжет, но медленно. Я убегаю от этого ада. Вот и мечусь, и совершаю… необдуманные поступки. Медленно сгореть, как, знаешь… Я читал у Майринка, есть такая адская штука, черная магия, гнусный обряд «тайгерм».

– Угу. Я читал.

– Вот. Если я остановлюсь – со мной такое и начнется. Если хоть на миг остановлюсь.

– Сейчас ты не мечешься.

– Сейчас я говорю с тобой. Это как… отсрочка. Передышка. Но надолго задержаться не получится, потому что – я его чувствую, оно рядом, оно подползает, подкатывается, как лава из вулкана, понимаешь? Я должен что-то делать, и, может быть, что-то сработает, и неизвестно что.

– Это похоже на ад.

– Я не знаю другого ада.

Ты всегда был разумнее меня, мудрее. Ты понял бы гораздо раньше. Тебе не надо было бы затевать этот… Эту катастрофу с пленом и пытками, чтобы понять, что ты и так уже в аду, и тайгерм начался в тот момент, когда ты обернулся и увидел, что я… Как я увидел, что ты. А я вот, видишь, пока не попробовал, не понял. Так что ты не прав. Твои края не уже моих, у нас просто смещение относительно друг друга – как раз та пара метров туда-сюда. Ты первым видишь то, что неспособен заметить я. А я – я комплементарен тебе, как правая рука комплементарна левой, и это правильно и естественно, что нам удобно браться за проблему с разных сторон от условного центра. Ну, или то же самое про глаза можно сказать. Стереоскопическое зрение и работа двумя руками возможны, когда есть этот вот зазор, повернутость в разные стороны. Симметричное противоположно.

– Наше время заканчивается.

– Я вижу.

– Что еще мы можем сделать в оставшиеся десять минут?

Клемс молчит. Потом поднимает голову, смущенно:

– Ты точно не знаешь какой-нибудь магии, какого-нибудь… вуду?

О, нет. Нет. Только не это. Ты не пойдешь моим путем, скажи, ведь не пойдешь? Не ходи туда. Зомби в твоей постели – совсем не то, чего ты хочешь. Ну же, Гайюс, скажи ему!

– Это ведь не то, что ты хочешь.

– Просто шутка, – через силу улыбается Клемс.

Со стороны совсем не видно, что через силу, но Док знает эту его улыбку: летящую, как свет. Ослепительную. Ослепляющую. Скрывающую всё, что за световой завесой. И Док вкладывает это знание в следующую реплику «Гайюса» – Гайюса на таком не проведешь, делиться так делиться, лучшим так лучшим. Гайюс сказал бы:

– Я вижу твою улыбку. Я слышу твой голос. Звучит очень натурально. Но ты почти не дышишь.

– Не хочу плакать, – прямо и честно ответил бы Клемс, почти не дыша.

– Твой выбор, – признал бы Гайюс. – Но так ты не выйдешь из ада.

– Я не хочу выходить из ада, пока он там.

– Не в раю?

– Куда уж… Были бы мы древними греками – я не сомневался бы в том, что он в Элизиуме, со всеми героями. Хотя… И греки далеко не все верили, будто есть что-то кроме «безотрадного Аида».

– Ты хорошо умеешь рассуждать. И надежно защищаешься этим от чувств.

– Да, я это умею.

– Вас учили.

– Я и сам талантлив.

– Но ты не вернешься к работе, пока ты в аду.

Я был прав, думает Док, абсолютно прав был я, когда запретил себе думать, что лучше бы я, а не он. Ничего не лучше. Мой бедный, мой любимый, куда ни кинь – как ни поверни – тебе не легче. Здесь, в моей жизни, во внешней реальности… ну, буду называть этот бредовый кошмар реальностью, пока не доказано иное, – здесь ты в лучшем случае просто мертв. А то влачишься ожившим мертвецом, без цели, без смысла, без жизни. Там, в этом странном и стремном тексте, который я выпускаю из себя, как паук выпускает паутину, а значит – и внутри меня, в моей внутренней реальности, ты выжил, но потерял меня. Мое сердце разрывается, мои внутренности горят. В моей внутренней реальности сейчас это происходит с тобой. Зачем я это начал? Почему именно так? Почему просто не пересказал свою собственную историю, не назвал открыто – прямо и честно – себя собой? Зачем выбрал такой кривой способ признать, что был неправ, поступал необдуманно, абсурдно, творил глупости?

Знаешь, в сущности глупость от неглупости тут отличает одно: результат. Если бы я сделал всё то же самое, но в результате обнял бы тебя – живого и невредимого, я был бы герой, я был бы прав, я был бы мудр и отважен. Орфей, только круче. А нынче я неумный мудак, поставивший на уши всё архитектурное бюро, подставивший своих ребят, погубивший свою карьеру и собственно жизнь. Орфей-неудачник с хорошо обученными менадами на хвосте.

И даже тени твоей не даю покоя: зачем-то пишу эту глупую, глупую историю. Еще и оправдываюсь тем, что мне велела ее написать фарфоровая кукла, раскрашенная под сахарный череп. Прости. В какой-то момент и я отступаю. Понимаю, что всё зря. Этот чертов текст – уж точно. Всё внутри меня, я здесь один, тебя здесь нет. Нет смысла говорить с тобой, а тем более – говорить за тебя. Прости. Прощай.

Док безжалостно захлопывает крышку лаптопа.

Надо спать. Завтра – непонятный пока день, значит, планировать придется на ходу, значит, нужны все возможные силы и ресурсы, значит, надо восстановиться, насколько возможно. Подушка, плед, спать. Это быстро. Этому их учили, он талантлив, он уже спит.

Ему снятся слоны. Не те, с которых все началось – африканские дикие звери, буйные в гневе, злопамятные, чадолюбивые пыльные страшилища; и не те, что норовили взлететь из его рук, сверкая и переливаясь стеклянными сполохами. Нет, ему снятся грациозно переступающие через крыши домов комариные ножки, поджарые мускулистые тела, покрытые квадратными попонами, каменные дворцы и обелиски на мощных спинах. И как будто на одном из слонов – стеклянная башня, а в ней растекшимся яичным белком колышутся мертвые часы. И как будто на другом танцует золотой человек и выдувает в золотую трубу самую громкую в мире колыбельную, чтобы никто не услышал, как Док кричит и плачет во сне.

– Ладно, – сказал Клемс. – Время кончилось.

– Это моя работа – следить за временем.

Я не про это время, я вообще, подумал Клемс. Но этого точно не стоило говорить вслух, и он не сказал. Пожал плечами, кивнул, признавая правоту терапевта. Он спешил. Он очень торопился. Теперь, когда его осенило, когда он понял, что делать – так трудно было методично соблюсти весь ритуал ухода, и, главное, дышать не глубже и не чаще, чем десять минут назад, чтобы Гайюс не заподозрил неладного. Всё в порядке, всё как обычно.

Тайгерм. Как он не догадался сразу! Что, если провести обряд, принести жертву? Не метафорически – на самом деле. Пятьдесят кошек? Какая глупость. Вот он, венец творения, царь природы, гордо и бессильно звучащий человек, сын царя, храм божий, всех чудес чудесней – вот он и будет жертвой на этом костре. Долго тормозил – а Док бы давно догадался. Док бы сразу… Ему не нужно девяносто девять попыток, чтобы сделать что-то. Он сразу начинает с сотой. Я не он, у него свой отсчет, у меня – свой. И вот: девяносто восемь, девяносто девять… сто.

Дел на неделю – всё обустроить так, чтобы у тех, кого он назначил себе палачами, сомнений не возникло: всё чисто, никакой игры, желанный приз добыт без подтасовок со стороны приза. А дальше они все сделают сами, они умеют. Клемс выбрал лучших. Тех, с чьими бойцами схлестнулись тогда, в Климпо. И в этом есть какая-то… связность. Это правильно, потому что красиво. И надежно, потому что лучших палачей и быть не может.

Док, дорогой мой, сердце мое, еще немного. Время кончилось. Времени нет в аду. Но я запущу эти часы заново. Слышишь? Ты слышишь меня? Держись. Я иду.

Соавторы

Слоны всё идут, перебирая паучьими конечностями по текучей глади барханов. Передние давно скрылись за облаками, но им на смену выступают всё новые и новые, а тот, с которого на песок волнами осыпается звон золотой трубы, всё время бредет в самой середине каравана, прямо перед Доком. Труба кричит всё громче и звонче, все яростнее, и Док наконец не выдерживает и…

Проснулся. Обнаружил, что снова не один.

Молли хохотала, болтала в воздухе ногами, кресло-качалка едва не опрокидывалась от ее бешеного восторга.

– Какие вы одинаковые! Какие вы две перчатки с одной распялки, ну разве так бывает? – выпалила она, увидев, что Док уже сидит и смотрит на нее, моргая по-совиному.

– Мальчики глупые. Один другого глупее. И кому только в голову пришло тебя к литературному творчеству приставить? Чей же это лаптоп? Ах, какие розочки, с ума сойти, кто же это у нас такой пафосный? Конечно, это наша готичная старушка Зигги…

Док выдернул лаптоп из ее рук:

– Тебя не учили, что лезть в чужие лаптопы нельзя?

– Он не твой.

– А файл мой.

– А я не знала.

– А к Зигмунде в файлы лезть можно?

– А я ей не скажу.

Док торопливо проглядывал текст: он уже почти не помнил, что там наворотил перед тем, как заснуть. Бояться было поздно – но хотя бы знать, что попалось на глаза сумасшедшей Рыжей, чем она будет теперь его подначивать и дразнить.

– О, черт, – сказал он. – Ты не только читаешь чужие файлы, ты еще и пишешь в них! Это уж слишком.

Молли фыркнула.

– Я? Никогда. Ни словечка.

– Пишешь-пишешь. Вот тут…

– Если у тебя память отказывает и вообще с когнитивными способностями всё плохо, то нечего на меня валить. Это ты свою жизнь сочиняешь, а не твоя жизнь тебя. А я…

– Но я этого не писал. Точно.

– И я не писала.

– Ну, смотри, вот.

– Да что мне смотреть, я даже не прикасалась к клавиатуре.

– Может, Зигмунда здесь была?

– Да нет, я к ней заходила – она в доме, спит. И уж тем более она тебя при жизни сочинять не станет. Только постфактум.

– Да не меня, смотри. Это же про Клемса. Про Клемса ей можно сочинять?

– Ты писал – зачем на Зигги валить?

– Да в том и дело! Я это не писал. Вот в конце, про трубу и про лучших палачей. Это не я. Про время, про девяносто девять попыток. Не я! – Док показал руками, насколько это не его слова и мысли. – Сама подумай, после всего, что было – стал бы я Клемса туда? Хоть бы и в тексте, хоть бы и вымыслом.

– А, – сказала Молли. – Хорошую книгу ты начал, раз она сама себя пишет. Хотя, может быть, ее начал и не ты.

– Хватит уже мистики с эзотерикой. Я по горло сыт.

– Кто ж тебе виноват? Ты сам нас придумал! Да я не в таком смысле. Я в обычном. Что не ты ее начал.

– А кто?

– Ну, одно из двух. Или ты… Или… Раз книга про Клемса…

– Но он же… Стоп, – отрезал Док. – Ты мне крышу не сноси. У меня и так прореха на прорехе. Я точно знаю: я такого не написал бы. Не стал бы Клемсу придумывать тайгерм, нет.

– Ну, – цинично ухмыльнулась Рыжая. – Как его раздирает от твоей смерти, ты очень бодренько сочинил. А тайгерм, оказывается, это уж слишком. Ну-ну.

– Стоп еще раз, – повторил Док. – Да, тайгерм – это уж слишком. Потому что бессмысленно. И я это знаю. Уже проходил. Поэтому и говорю, что я такого не написал бы. Да я и не писал.

Неделю спустя текст оставался в тех же пределах. Док, будто интернет-зависимый, то и дело заглядывал в лаптоп: не прибавилось ли строчек, не появилась ли весточка, хоть короткая, после отчаянного «держись-я-иду». Вспоминал свой путь, сверялся со сроками, прикидывал, что и как сейчас делает человек по ту сторону текста. То и дело гасил порыв выстучать на клавишах, как Клемс передумывает, как находит утешение в беседах с Гайюсом, собрать неловкие слова в банальную и жизнеутверждающую историю о том, как прошло еще немного времени, и вот уже Клемс ловит чей-то заинтересованный взгляд – и отвечает на него…

– Ты его и в постель уложишь? – поинтересовалась Мадлен, вернувшись с очередного рейда в окрестности архитектурного бюро.

– Он еще и подглядывать будет, с него станется, – ответила ей Рыжая под шелестящий перезвон спиц. – Пиши-пиши, Док, потом нам почитаешь.

Док в очередной раз захлопнул лаптоп, сердито глянул на Рыжую.

Она так и сидела в качалке, Доку казалось, вообще не вылезала из нее. Как ни посмотришь – всё сидит, свернувшись в уютный клубок, только кисти рук шевелятся, только спицы поблескивают. Голубая нитка тянется откуда-то из-под кресла, но клубка не видно. Что вяжешь? – спросил как-то Док. Ползунки, – ухмыльнулась Рыжая и ускорилась. Кому? – Себе! – рявкнула она с неожиданной яростью, спицы замелькали с нечеловеческой резвостью. Что она там навяжет, подумал Док. Но очередная пара кукольного размера штанин выходила ровной и симметричной, и не было никаких причин для беспокойства.

– Что ты бесишься, – укорила ее Мадлен, необычайно кроткая. – Думаешь, ему легче?

– Легче! – Молли и впрямь точно взбесилась. – И тебе легче. И ей, – мотнула головой в сторону алтаря. – Это у вас там любовники, а у меня – отец!

Мадлен картинно прикрыла лицо рукой.

– Вы тут от скуки с ума посходили, – Зигмунда Фрейда появилась, как всегда, неожиданно. – Как пауки в банке.

– Как узники в пирамиде Смерти, – парировала Рыжая. – Но я занята делом. А эти – нет. Док пытается победить в себе графоманию, а Магдалина наша опять ничего не разузнала.

– Рассказывай, – Зигмунда Фрейда повернулась к Мадлен.

Та кивнула, уселась на край стола, сдвинув засохшие розы и наполовину сгоревшие свечи.

– Наши там ничего себе, в порядке. Никто их не мучает. Зря Рыжая бесится. Если бы мучили – я бы…

– Конечно. Енца слышала? Как он?

– Сказала же – в порядке. Их только держат отдельно и домой не пускают. И спрашивают, куда мог деться Док. По-всякому спрашивают, разными способами. Но аккуратно. А они не знают, и я им не говорю, чтобы они не знали, потому что если будут знать…

– А что с фестивалем?

– Бобби клянется, что всё будет вовремя и в нужном месте. Так что осталось всего три дня подождать. Что у Дока?

– Пока ничего, – пожал плечами Док. – А что должно быть?

– Ну, что-нибудь новое от Клемса.

– Почему ты думаешь, что это Клемс?

– А кто еще? – изумилась Мадлен. – Думаешь, кто-то из нас писал в твоем файле? Или само Мироздание тебе знаки подает?

– Это было бы как-то… понятнее, – покачал головой Док.

– А никто не обещал, что будет понятно, – вмешалась Зигмунда Фрейда. – Никто не обещал. Все ведь понимают, почему от Клемса ни словечка?

– Что тут понимать, – буркнула Рыжая, не останавливая спиц. – Не до того ему. Тайгерм.

– А я думаю, он просто не хочет, чтобы Док его там… видел. Чтобы Док знал, каково ему приходится, – вставила Мадлен.

– Как будто Док не знает, угу, – мрачно кивнула Рыжая.

– Ладно, девочки, – вздохнула Зигмунда, – мы-то пойдем его вытаскивать, или сам справится?

– Как он справится без нас? – Мадлен болтала в воздухе короткими толстыми, почти уже кукольными ножками.

– Ну, – сказала Рыжая, – тогда подождите пару минут – я тут пяточку вывязываю, не хочу со счета сбиваться, потом ведь не вспомню.

Они ушли, а Док не смог пойти с ними вместе: ты уже был, сказали они, тебя мы уже два раза вытаскивали. Три, поправила одна из них. А я думала – десять, задумчиво обронила другая.

– Но мне-то что делать? – тоскливо возмутился Док.

– Пиши, – коротко велела Зигмунда. – Начни со слонов.

– Я уже начинал, – не понял Док.

– Начни еще раз.

И Док остался один – только свечи и алтарь, стеллаж с детскими книжками и кресло-качалка, шаль черного кружева и расписанный розами и черепами лаптоп. Док долго смотрел им вслед, в пустоту и тьму, и не решался оторвать взгляд от пустоты и тьмы, как будто в любое мгновение оттуда могли появиться они – и Клемс. Но мгновения шли мимо, тяжкие и неустойчивые, как огромные поднебесные слоны на паучьих лапках, и ни одно из них не было тем самым мгновением, в которое запела бы золотая труба.

Тогда Док засмеялся и поднял крышку лаптопа. Я пойду с вами, девочки, смеялся он, я просто пойду с вами. Я найду простой и надежный способ вытащить вас всех оттуда. Я расскажу, как всё было, и всё так и будет.

Но тут же он увидел, что кто-то другой уже рассказал это за него: избыточно и неопределенно, словами неловкими, небрежно составленными в шаткие фразы, в рваные абзацы. Док читал и морщился от неловкости, досадовал на небрежность, всё порывался исправить опечатки и расставить запятые. Пока не понял, что это и есть долгожданная весть, телеграмма с той стороны. Пока не осознал, что страх и боль, о которых идет речь в тексте, и есть те самые страх и боль, которые он сам знал – по запаху, на слух и на вкус. Пока не взглянул в облупленные лица трех старых потрепанных кукол, пока не взглянул в их фарфоровые и стеклянные глаза – на этот раз глазами Клемса.

– Ладно, – сказал тогда Док. – Давай сделаем это вместе. Никто не обещал, что будет понятно. Но мы расскажем, как всё было, и всё так и будет. Я просто напишу здесь: боль пройдет. И боль пройдет. Я просто добавлю к словам об одиночестве: я буду с тобой всегда.

История Клары

Мне нужно с тобой посоветоваться, Одуванчик. Только объяснять много придется. Придется объяснять. До утра времени много. Надеюсь, ты не хочешь спать. Мужчины обычно хотят, я знаю, не первый же ты у меня. Вот как раз про первого… Мало ли чего ты не хочешь знать. Я тебе не про это рассказать хочу, я по делу. Это важно. Кофе? Давай кофе.

Теперь слушай, не перебивай.

Мой первый – я долгое время была уверена, что и последний, кстати, – был вылитый Док. Я, когда впервые в нашу раздевалку вошла, вижу – стоит, глаза эти небесные – злые, как сам ад, я сразу решила: ни за что. Даже когда поняла, что обозналась.

Злятся они одинаково.

А я к тому моменту уже ничего не боялась – даже нелюбви. Но вот со всем этим дерьмом дело иметь – ни за что. Я была уверена, что раскатаю любого, кто только задумается о том, чтобы хоть пальцем меня тронуть – в плохом смысле, мое сердечко, в плохом смысле. Ты куда? Руки не убирай, можешь даже наоборот. Не верю, что испугался. Тоже мне. У нас все шутники, а уж как посмеяться любим – я других таких веселых людей не встречала никогда и нигде. С нами обхохочешься, если понимать, в чем дело. Ну, я и сейчас уверена, что раскатаю любого… кто не раскатает меня. Это несколько меняет дело, правда? Но уверенности в себе не убавляет. А тогда я была просто леди уверенность или, скорее, леди убью сразу, сколько мне голову ни чинили. Уже и чинить перестали. Кажется, поняли, что само пройдет – с опытом. И отправили этого опыта набираться – прямо к нашим в раздевалку, точно. И когда я увидела злющего Дока, я решила: ни за что. Раскатать я его раскатаю – ага, так и подумала, он же выглядит, как принц из сказки, а от принца не ждешь повадок ассасина, да? Вот я и решила: раскатать – раскатаю, а занафига мне вообще оно?

Я до того такие глаза, наверное, один раз в жизни и видела. Сейчас расскажу. Жила-была девочка, звали ее Клара. И вышла с ней вот такая история. Только ты не рассказывай никому, ладно? Да, это шутка такая. Я знаю, что не расскажешь. Я бы тебе не рассказывала, если бы думала, что тебе в голову такое может прийти. Да все и так знают, кому надо. Просто… некоторые вещи невозможно рассказать без вступительного ритуала, и вот это он. Никому не говори про это, ладно? А ты отвечай, как положено.

Клара, шепчет новенький, Клара, и я прижимаю к его сладчайшим губам палец. Клары больше нет. Ее, может, и не было никогда. Я помню, как мама твердила, обливаясь слезами: где моя девочка, куда ты ее дела? А я никуда ее не девала. Просто никогда не была ею, той, которую мама звала Кларой, цветочком, куколкой своей. Не было у нее куколки никогда. Мама умудрялась не замечать этого до самого конца, когда я уже прямо сказала, что иду служить в полицию или в пожарные, не решила тогда еще. Что тут началось! Как будто у меня рога выросли, хвост и чешуя. Как будто я чудовище, укравшее и сожравшее ее драгоценную крошку. Как будто я паразит какой-то, притворившийся ее девочкой. Вот вчера всё было прекрасно, и девочка была на месте, милая куколка, нежный мамочкин цветочек. А сегодня вдруг я. Понимаешь? Ты понимаешь? Как будто всё это время она на меня глаза направляла, а смотрела мимо, видела какое-то свое кино. Про платьица и гольфики… Ну да, было дело – сколько я их изодрала по деревьям и крышам, страшное дело. Бесполезно. А, еще про всякие штуки, чтобы выпрямлять волосы и потом закручивать их в такие трубчатые, знаешь, локоны. Нет, правда, сначала выпрямить, а потом закрутить. Я сказала, что это мы самые смешные шутники? Я ошиблась, мое сердечко. И про туфельки – она так и сказала, представляешь? – не туфли, туфельки! Как будто мне пять лет, а она снова напяливает на меня этот огромный торт из кружев и лент. И трусы с жабо на заднице. И гольфы с бантами. Тебя еще не тошнит? Сейчас будет. Она сказала: бусики – и зарыдала. Мне, двадцатилетней дылде, жаждущей защищать и спасать, она плакала о бусиках. И о туфельках на каблучках. На каблучках! Какие, к бабушке, каблучки, ты пробовала дверь шпилькой выбить? А, всё без толку. Она рыдала так, как будто я в самом деле у нее отняла дочь. Только фокус в том, что той дочери у нее никогда не было. Вот эта – была. Я – была. А той не было никогда. И мать моя, взрослая женщина, рыдала по ней, как… как по тем бусикам, как будто я у нее их отняла, прямо в день рождения.

Вот как тебе объяснить? Я в ярости была от обиды – и в отчаянии, что она меня так никогда и не замечала, все двадцать лет – и сердце разрывалось на нее смотреть. Так безутешно она… И последней ниточкой, за которую она попыталась меня дернуть, был, конечно, он. Мой прекрасный принц, мой рыцарь без страха и упрека, мой на тот момент уже официальный и признанный жених, которого вся моя семья – мамина семья, поскольку… ладно, об отце в другой раз, – обожала и только что в коробочку с бархатной обивкой не складывала, в витрину с семейными реликвиями не выставляла, чтобы гостям и соседям хвастаться, какого наша Клара добыла жениха.

– Как же Бретт? – спросила мама. – Как же ваша помолвка?

То есть само собой подразумевалось, что с полицейской или пожарной леди прекрасный принц ничего общего иметь не может. Понимаешь? Нет, ты понимаешь? Господи, Одуванчичек, какой ты… милый и наивный. Не можешь ты этого понимать, не положено тебе. Но спасибо, что киваешь. Нет, не спорь. Не положено, и всё. Не перебивай меня, а то я тебе не расскажу самую соль, вот то, о чем просила никому не говорить. Я и так, видишь, какими кругами подбираюсь, а то и вовсе увильну, не осилю. Не мешай. Должна же я кому-то это рассказать, кроме нашего безразмерного Гайюса, кому-то человеческому, не по обязанности и не ради исправления искривлений в моей проданной дьяволу и архитектурному бюро психике.

Я говорила, что мне было двадцать, и я была по уши влюблена, и с этим принцем мы встречались, сколько себя помнили, как встретились однажды, когда я убежала из дома… Я рано начала. Да просто так, потому что в доме бегать нельзя, а сад быстро кончился, и за забором было гораздо больше всего, чем внутри забора. Ну, ты понимаешь. Потом уже все привыкли, и его няня регулярно приводила меня домой, и никто уже не беспокоился, все знали, что надо поискать у них где-нибудь на дереве, там нас и находили, но меня – не целиком. То есть часть ленточек и оборочек всегда оставалась на сучках у Бретта в саду, и мама так грациозно шутила, что приданое я туда переношу мелкими фрагментами. Это сейчас меня воротит, а тогда я не понимала, что это не шутки, что шутят не так. Шутят – это как у нас. Обхохочешься.

Родители Бретта, к слову сказать, были не в восторге от заходов моей матери, но разлучить нас никто и никогда не пытался. Я думаю, они с самого начала были уверены, что всё кончится так, как кончилось. Их принцу я ровней не была, и они верили в силу крови, инстинкты высшей расы, не знаю, во что еще. И знали своего сыночка – если ему в чем отказать, то всё, пиши пропало, он своего добьется. А если дать наиграться – сам бросит потом.

Ну, наша игра тянулась двадцать без малого лет, и это было, Одуванчичек, чистым и незамутненным счастьем, моей радостью, моим воздухом – чтобы дышать и чтобы летать, опираясь на него, – все дни, и все часы, до последнего. Последний час был кошмаром. Вот я уже почти к нему и подошла. Сейчас еще передышку себе устрою. Ну, самой смешно, конечно: начала, так говори, и чем скорее скажу, тем скорее легче станет, правда? Потому что я в тебе, как в любом из нас, уверена. Даже несмотря на то, как с принцем вышло. Я в нас всех уверена, и вот тут мне хочется говорить не про нас, а про вас. Сказать, что я уверена в вас всех. Но это было бы неправильно. Хотя какие правила взять. Вот, знаешь, есть такой тест Бекдел для книжек и кино. По нему нужно, чтобы в истории было хотя бы две женщины с собственными именами, и чтобы они говорили друг с другом, а не только с мужчинами, и не только о мужчинах. Так вот я бы сейчас этот тест не прошла бы. Вот, я тут, единственная женщина, правда, с именем – даже вот настоящее имя, из детства, и то приплела сюда, и вот я говорю с тобой, с мужчиной, и говорю о мужчинах, и это полный провал. И правда, для меня это всё важно, но вот здесь и сейчас я человек, человеческое существо, и говорю о человеках, о человеческих существах, и это правильно сейчас.

А с другой стороны, сердечко мое, в нашей с тобой истории мне и без второй женщины хорошо, имей в виду. Ладно, и без второго мужчины тоже. Шучу. Насчет «ладно» шучу, прекрати щекотать меня, я же нечаянно тебе челюсть выбью, ай, пусти! Грязный мужской шовинистический свин. Руку пусти. И ногу тоже! И шею, спасибо. Ничего не считается, я тебя в зале раскатаю запросто. Ну, не запросто. Пятьдесят на пятьдесят, ладно. И насчет этого «ладно» я не шучу.

Всё, спасибо, сердечко, теперь я могу говорить дальше. Какой ты хороший, Одуванчичек. Какой ты… Я на всех нас могу положиться, это правда. Но ты мне особенный, как ты это сделал? Может быть, потому что ты был новенький, и казался мне самым безопасным, потому что мы-то уж точно круче, я-то круче тебя, точно. Выходит, та история всё-таки на меня до сих пор влияет. Вот поэтому мне и трудно так… Спасибо, что не говоришь ничего. Молчи. Я сама всё скажу.

Мама спросила, а как же Бретт. И это был момент моего торжества. Из меня только что сияние не исторглось, как из какой святой – я физически чувствовала, как испускаю лучи, хоть и не видимые глазу, они вырывались из меня сквозь поры в коже, я сияла, я лучилась. И так небрежно пожала плечами: о чем тут говорить? Бретт идет со мной. То есть, мы вместе идем. В полицейские или в пожарные, или еще куда, мы подадим заявления везде, и посмотрим, куда нас возьмут. Лишь бы вместе. Потому что это была наша общая мечта, не моя и не его, а наша, и мы ее мечтали на деревьях в его саду, о, это же был целый парк, и мы уходили в нем все дальше и дальше, забирались всё выше и выше, и были там одни между листвой и звездами, и мы летели… Знаешь, когда ветер колышет ветки, и листья вокруг вьются, и ветер в лицо, и звезды мелькают – кажется, что сам летишь. Мы там мечтали, как будем героями, будем спасать тех, кто попал в беду, защищать тех, кому угрожает опасность, и какие мы будем крутые, какие хорошие. У нас по всем дуплам были распиханы комиксы, как у тех белок. И мы мечтали. И любили друг друга – вот тех, замечательных и героических, какими станем совсем скоро. Мы были уже взрослые в наших мечтах, и мы точно знали, какие мы сейчас, потому что были уверены в том, какими станем. И, в отличие от иллюзий моей мамы, эти иллюзии меня не пугали и не огорчали, потому что в точности совпадали с моей сутью. Просто были немного на вырост, а так – в самый раз. Я росла прямо в этом, и главной целью моей было вырасти точь-в-точь, совпасть с предуготовленной формой до микрона. И второй главной целью – выйти замуж за Бретта, чтобы его родителям стало ясно, что, как ни знали они своего сына, но тут вот – ошиблись. Это было… это было не ради собственной корысти, понимаешь? Это было ради Бретта, ради его чести и достоинства. Потому что его родители относились ко мне как к очередной игрушке Бретта, очередному его капризу, пусть и затянувшемуся. И из их надежд следовало, что он такой же расист, сноб и мерзавец, как они. А он был не такой, и доказать это им я поставила себе целью. Хотя, конечно, я такими словами не думала, я просто чувствовала, что так будет правильно и честно. И мне не надо было хитрить, заманивать, окручивать и интриговать. Бретт был со мной в этом деле, для него было так же. Мы были уверены друг в друге. Настолько, что и не говорили об этом. Это было как воздух, чтобы дышать и летать. Об этом не думаешь, пока кислород не перекроют.

Это я не отвлеклась, это я даю тебе возможность погрузиться поглубже, чтобы ты в этом дерьме оказался, как я, по макушку. Даже извиняться не буду. Я выплыла, и ты выплывешь, не из такого выплывал, и чего я буду тебя щадить, когда это мне помощь нужна. Да. Я это сказала. Мне нужна помощь. Помоги мне. Просто слушай и будь со мной. Если что, я уже с этим всё, что нужно, сделала, и Гайюсу рассказывала, и мы работали, и он там со мной был. И я в норме, правда. Но между нами это должно произойти вот так: заново и с нуля, поэтому ты будешь со мной в этом рядом, по макушку. И я этого никогда не забуду. И ты не забудь.

Ну, пошли дальше.

Мы подали заявления и проходили всякие тесты – не Бекдел, другие, на здоровье, на прыгать-бегать-отжиматься, на мораль и этику, сам знаешь. Всё вместе. И всё вровень. Ну, плюс-минус, в одном у него, в другом у меня, в целом получалось поровну. И тут появились они. Архитекторы наши. Выцепили наши досье, изучили, возбудились, захотели нас к себе. Знаешь, как оно дальше. Приходит Гайюс и начинает соблазнять. Когда такой, как я, предлагают спасать не просто одного утопающего, не семью в горящем доме, а прямо сразу всё человечество, такая, как я – как я была тогда, – устоять не может. Что я тебе объяснять буду, ты сам такой. Ну, вот и Бретт был такой. Так что на дополнительное тестирование мы согласились, не сговариваясь, и в тот же день собрались и уехали, рассказав родным дежурную байку про учебный лагерь то ли полиции, то ли пожарных, то ли спасателей на водах, какая разница. Мне пришлось натурально из дома через чердак убегать, но мне это было не внове.

И задали же нам жару! Всё, что было до того, показалось разминкой для младшей группы детского сада. Я не думала, что смогу столько, сколько по итогам смогла. Просто каждый раз думала, что это вот уже последняя ступенька, и мне ее не одолеть, а раз это дело решенное, так почему бы не проползти еще полметра, всё равно терять нечего. И так, по полметра, раз за разом. Ступеньки всё не кончались, я всё ползла. А потом опа – и всё. И я уже на месте.

А Бретт – нет.

Знаешь, если бы он мне сказал: откажись, не иди туда, останься со мной – я бы осталась. Чем хочешь могу поклясться. Он мне был дороже. Я его знала и любила всю жизнь. А этих спасителей человечества – всего пару недель, и не то чтобы они мне сильно нравились после наших приключений интеллектуальных, моральных и физических. Ну, ты в курсе. Тоже ненавидел? А чего пошел? А, ну да. Смешно, правда? Вот я и говорю, смешнее нашего архитектурного бюро я ничего не знаю. За исключением трубчатых локонов из распрямленных волос, но это совсем другая весовая категория, с этим нам не тягаться.

Если бы он мне только сказал: Клара, любовь моя, к хренам то человечество, пойдем в полицейские, в пожарные, в спасатели Малибу, будем спасать по одному человеку в день, за жизнь с полчеловечества и наберется… Я бы пошла с ним. И никогда, никогда бы не узнала… Да нет, это смешно, опять мне смешно. Да не плачу я. То есть я плачу, все ок, так и должно быть. Мне больно. Мне горько. Это просто слезы, Одуванчичек, можешь плакать со мной, если хочешь. Я тебя за это осуждать не буду. Гайюс не велит.

Он мне не сказал этого. Я ему сказала, что меня приняли, и он сразу вдруг стал вот таким – со злющими небесными глазами, с губами в нитку, с белыми щеками. И он набросился на меня – а я настолько испугалась, как будто вместо моего Бретта, моего верного товарища, заветного друга, моего мужчины, моего героя – вдруг оказалось инопланетное чудовище. Подменыш, паразит, прикинувшийся принцем. Мразь, тварь, хищная гадость. Я просто обомлела, как будто парализовало меня этим ужасом. И он бил меня кулаками, и за волосы – головой об стену, и с каждым ударом как будто становился сильнее и злее. А я не могла понять и поверить, что происходит. И это непонимание меня еще сильнее парализовало. Как в кошмарном сне, когда не можешь из него вырваться… Я настолько не могла поверить в происходящее, что позволила ему изнасиловать меня. Он точно так же мог напоить – у меня было не больше шансов оказать сопротивление. А потом он снова меня бил. И я хотела, чтобы он убил меня. Потому что жить стало невозможно.

А потом Гайюс сказал, что я уже «наш человек», и всё, что делается для наших людей, должно быть сделано для меня. Ну, ты понимаешь. Меня на руках носили и кормили с ложечки столько, сколько нужно было. И голову мне поправили, и всё поправили. Я только готова была убить любого, кто только подумал бы меня пальцем тронуть. Хоть бы даже и Бретта. Если бы у меня была машина времени, я так бы и сделала. А в реальном времени мне просто не удалось его найти. Он исчез. Как будто его и не было никогда.

А потом я получаю назначение в группу Дока, прихожу в раздевалку утром, вижу эти глаза, эти губы. Злятся они одинаково. У них только причины разные, и то, что они делают от злости – разное. А так один в один. Я сначала дергалась, потом прошло.

Это, собственно, и всё, что я хотела рассказать. Да не Клара я. Меня зовут Ягу, а Клары никогда не было. Или она тогда всё-таки умерла. Не важно теперь. Вот прямо сейчас – не важно. После разберемся, может быть, даже поплачем о ней вместе. Ты же не зассышь плакать при мне? Я при тебе плакала. Не забудь.

Я сейчас вспомнила знаешь, что? Помнишь, в Климпо… А, нет, тебя с нами не было еще. Клемс был жив, а тебя не было. Так вот, я, кажется, видела его там. Я же этот взгляд ни с кем не спутаю. Док? Нет, на самом деле они очень отличаются. А вот этот взгляд – небесный, злой, я его видела там. Не веришь? Вот и я думаю, как-то это слишком. Потому что второй раз я его видела тоже. Когда мы вытаскивали Дока, помнишь это шоу? И там он тоже был. То есть я не могу ничего определенного сказать, и доказать ничего не могу, у меня ничего нет, кроме взгляда и мороза по коже. Я про это и хочу посоветоваться с тобой. Как ты считаешь, мне с этим к Гайюсу или к Доку?

Manhã de carnaval

Это когда просыпаешься – а он рядом.

Дышит. Это первое, что понимаешь, потому что прикоснуться страшно. Тебе страшно, и ты боишься, отдаешься древней силе, позволяешь ей властвовать, мышцам – окаменеть в этом страхе, коже похолодеть, дыханию прерваться.

Проснуться ночью от ощущения, что в постели теснее, чем обычно, чем ты уже – нет, не привык, но запомнил, выучил. В первом, сонном еще, бессознательном обследовании пространства эта теснота окатывает острым чувством облегчения: ну вот, я знал, что на самом деле так и есть, всё было кошмарным сном, вот и проснулся наконец, и наяву всё как надо, всё как было, всё как…

И тут же следом ледяной ужас.

А потом: ну что ты? Ну, всё это уже было, ничего страшного. Да, это покойник, но это наш покойник, твой, мирный, неопасный. А потом: боже милостивый, за что это нам? Как будто не сам заварил всю эту кашу – то ли позавчера, то ли год назад, то ли девять…

Что там за ночь сегодня? Время мертвых? Последнее полнолуние перед Йолем? Когда ж еще и обнять возлюбленного.

А потом: его не обнять.

И вот в этот момент уже окончательно просыпаешься.

Прикоснуться теперь не страшно, только горько от невозможности. Как будто, будь такая возможность – прикоснулся бы. Ты вообще хочешь знать, каков он на ощупь? Честно?

А потом: уже отводя взгляд от неподвижного тела, занимающего настолько привычную форму пространства, что хоть вой, хоть ладонь прокуси, – замечаешь, как шевельнулись тени от складок на одеяле, как живые, будто вздохнули.

И понимаешь. И не можешь вместить понимание.

Столько времени – столько раз – приучал себя не доверять сладкой надежде, не поддаваться радости. Защищаешься теперь не на жизнь, а на смерть. А смерть отступает в сторону, щурится, приценивается – и отступает. И нечем больше защищаться. И ты остаешься беззащитным перед возможностью потери, полностью безоружным и бессильным.

Живое – дышит.

А ты – нет. Потому что сначала от страха, а потом от еще большего страха, что это вот сейчас – иллюзия, обман, новый виток гибельного бреда, ты перестал дышать. И надо насильно сжать ребра, чтобы тихо выдохнуть безжизненный воздух. А потом протянуть руку. Прикоснуться. Еще до прикосновения уловить едва слышное тепло в воздухе. Кинуться на него, сгрести, вцепиться, трясти его – и он тебя тоже. И руки, какие же сильные у него руки, как же это так, я знаю, что сплю, я знаю, что это кончится, и будет очень больно, но пусть, пусть. Сейчас – кричать от радости, задыхаться, рыдать, кричать.

– А нам в школе фельдшерица как-то сказала: не совокупляйтесь в троллейбусе головами!

– Что она имела в виду?

– Что воши перепрыгивают.

– Мать моя кровопийца, жуть какая…

– И к чему ты это?

– Ну, так, ассоциации. Мир же круглый, как голова. И вот они все сейчас… совокупляются. И мало ли какие воши к нам напрыгают.

– Шшшш! – гневно взнимается Зигмунда Фрейда. – Услышат, кого ты вошами – мало не покажется. Держи язык на привязи, коза рыжая.

– А ты скелетина расписная!

– Обе вы хороши, – шипит Мадлен. – Делом бы занялись, не до глупостей было бы. У меня, вон, пальцы в кровь, а вы…

– В кровь – это хорошо, – одобрительно кивает Зигмунда Фрейда. – Без крови совсем не то.

– И кто из нас после этого вампир?

– Я вам что, сестрица Эльза? – ворчит Рыжая, растопырив перед глазами пятерни в желто-зеленых метках от травяного сока. У нее на коленях навалены пучки серебристо-зеленой травы, мотки лент. Пряный прохладный запах вьется вокруг. – У меня, может, аллергия.

– Скажи спасибо, что не крапива, – недобро усмехается Зигмунда Фрейда, бездельничающая, потому что ее черед еще не настал. – Скажи спасибо, что не обязательно молчать при этом. Хотя это, наверное, зря. Как думаешь, – это уже к Мадлен, – как думаешь, еще не поздно изменить условия игры?

– Нифафда не пофно!

– Не говори с набитым ртом, – качает головой Зигмунда Фрейда.

– А я палец сосу, – отвечает Мадлен, вынув палец изо рта. – Болит.

– Потерпи, еще немного.

– Нет чтобы меня утешать и подбадривать, – хмурится Рыжая. – Всё только этой… Вы сговорились. Так нечестно. И правила менять не вздумайте! Я тогда с вами играть не буду, а без меня у вас ничего не получится.

– А мы вместо тебя Кристину возьмем.

– Ей нельзя. Она беременная. Её вообще сейчас нет! И не будет, если я не сплету для нее…

– Шшш! – дружно шипят ее товарки. Рыжая кивает, настороженно оглядываясь.

– Тогда Ягу возьмем, – продолжает Мадлен. – Она черная, она сильная, она подойдет.

– А зато рыжей у вас не будет. Без рыжей ничего не получится.

– Это ты с чего взяла?

– Это я правила поменяла.

– Эй, так нечестно!

– А вам можно?

– Это кому это «вам»? Я все пальцы продырявила, а эта валяется на диване с книжкой! Моя мама говорила, что если все время читать, то всю жизнь профукаешь. Лучше бы убралась в своей… пирамиде, пылища по углам – картошку сажать можно! И черепа валяются.

– Они хрустальные.

– Хрусталь должен в серванте стоять, а не по углам валяться!

Они очень старательно ссорятся, не изображают ссору, а ссорятся по-настоящему, Жизнь против Смерти и Любви, Смерть против Любви и Жизни, Любовь против них обеих. Чтобы никто-никто ни в каком из приблизившихся миров не заметил, что они заодно в это призрачное, зыбкое утро, чтобы никто не уличил их в сговоре с преступной целью, потому что им-то что, а вот всех причастных…

Команду Дока держали по отдельности – так, на всякий случай. Вдруг не только сам Док, вдруг все они уже понахватались, да и кровавые жертвоприношения наводили на странные мысли. Вот только удержишь ли по отдельности людей на излете той ночи, когда миры головами совокупляются?

Черная-пречерная Ягу, меряя шагами камеру, думая о белобрысом Данди и о том, почему она все еще зовет его Новеньким, даже в постели, больно стукнулась носом о каменную спину белобрысого Данди, который дернулся, развернулся – и схватил ее руками, как настоящую, хотя сквозь нее, если быть откровенным, всё-таки немного просвечивала крашеная белым стена. Но это его не остановило.

Жилистый Тир и могучий Бобби, схожие, как молочный шоколад и горький, таким же образом наткнулись друг на друга, а мгновением позже между ними образовался темно-русый Енц. Шипя и потирая бока, они расступились – и как раз в этот промежуток неведомая сила водрузила парочку, замершую в поцелуе. Как-то странно было чувствовать и осознавать, что все они оставались в своих камерах, но при этом были рядом и могли дотронуться друг до друга, и не только дотронуться, как наглядно демонстрировали Данди и Ягу. Бобби одобрительно свистнул, Тир коротко вздохнул. Енц похлопал влюбленных по плечам, потому что расслабляться, когда такое творится, совершенно ни к чему.

Это он правильно подумал и вовремя сделал. Тут-то всё и началось. Перед ними возникли три темные фигуры. Ровно по числу партнеров неведомого Макселя, с которыми каждый из наших имел уже длинную, но бессодержательную беседу. Однако гораздо менее реальные. Даже нельзя было толком описать их – ни роста, ни объема у них как будто не было, черты лица то и дело тонули во мраке, а выныривая из него – оказывались совершенно другими, чуть ли не противоположными. К тому же невозможно было сказать, где заканчивается одна фигура и начинается вторая, хотя ни схожими, ни тем более единым целым они не были. Категорически! Они даже не совпадали в пространстве, хотя в каком именно, определить было трудно. Во всяком случае, не в этом.

Данди выругался, и его голос влился в хор таких же растерянных и злых.

– Как оно выглядит со спины? – спросила Ягу, оказавшаяся напротив него.

– Не знаю, – ответил Данди. – Я ему в глаза смотрю. Во все сразу, черт.

– Я тоже, однако, – откликнулся Енц. Тир и Бобби подтвердили, что видят то же самое: что-то вроде глаз, по крайней мере – источник взглядов темной троицы оказался прямо напротив каждого из них. Словно все стояли к ним лицом, хотя ясно видели, что стоят кружком вокруг загадочных фигур, как будто играют в «каравай». И при этом они продолжали находиться в своих камерах, каждый по отдельности.

– Какой Док заботливый, – сказал Енц.

– Я тоже об этом подумал, – подхватил Тир. – Если бы не он с его закидонами, я бы сейчас с ума сошел.

– Вот-вот.

– Точно-точно.

– Что это за хрень вообще? – прищурилась Ягу. – Может, нам что-то вкололи?

– Всем сразу?

– Ну, допустим. Это не объясняет, почему мы здесь все одновременно.

– Может, это меня так глючит.

– Почему это тебя? Я тоже их вижу.

– Ты мой глюк.

– Спасибо, любимая.

– Да, и ты тоже.

– Черт. Ягу, у тебя нос как? У меня спина болит до сих пор.

– Это ничего не доказывает.

– Ну, что разговорились? А вдруг оно нас понимает?

– Брось, Енц. Мы сами себя не понимаем, куда ему.

– Мы понимаем, – заговорило оно. – Вы нарушили.

– Что? – спросил Енц.

– Всё! – отрезало оно. Огляделось – не отводя взгляда от каждого. Вынесло вердикт: – Здесь не хватает. Один и один. Где они? Вот они.

Док и Клемс как с потолка свалились: голые, в обнимку – спасибо, хоть одеяла между ними застряли. Их тоже разнесло в разные стороны, встали напротив друг друга, как в тогах: один в белой, другой в красной. И смотрели друг на друга, не отрываясь, как будто могли видеть сквозь темное многоликое пятно между ними. Но пятно-то глаз с них не спускало, сколько бы ни было у него глаз на самом деле. Док еще успел от Клемса взгляд оторвать – на каждого из команды посмотреть, кивок, мгновенная крошечная улыбка, каждому. И это всех собрало, и больше никто не думал про глюки, потому что все были совершенно настоящие, и это было очевидно.

А дальше с каждым было по-своему.

– Накаркала… – шепчет Рыжая и откладывает в сторону незаконченный венок, щурясь на Зигмунду Фрейду.

– А нечего было про вошей, – встревает Мадлен.

– Ничего. Они справятся. Ничего, – Калавера твердит, как заклинание.

– Я знаю, что они Бобби покажут. Помнишь, что Доку говорили про жертвоприношения в квартире? Это вот оно сейчас будет. Блин, Бобби потом от меня шарахаться будет, – всхлипывает Мадлен.

– Они справятся.

Запомнилось обрывками. Тир потом долго кошмары по ночам видел, как ему говорят, что он должен выбрать один из двух вариантов. Первый вариант был – отойти в сторону и мирно жить в загородном доме с Кристиной и тремя сыновьями, которые родятся у них один за другим. Тир видел эту жизнь, как будто ему всё будущее показали в одной точке. Прекрасное будущее, всё честно: жизнь счастливая, никаких воспоминаний о сегодняшней ночи, о Доке, об этой части жизни вообще. Мальчики один другого смышленее и лучше. На рыжую куклу с разноцветными глазами ни один не похож. И Кристина никогда не исчезала. Хорошая жизнь. А второй вариант был – встать рядом с Доком и Клемсом и потерять всё, что только что было словно наяву. И в кошмарах Тир видел, как он отводит глаза, прячась от Докова прямого понимающего взгляда, отворачивается, отступает в тень. И просыпался в ужасе, и не мог вспомнить, что же он выбрал на самом деле. И, отдышавшись в объятиях Кристины, засыпал, и видел, как встает рядом с Доком. И задыхался во сне.

Бобби никому ничего не рассказывал, но время от времени ему мерещилось, что по квартире расставлены каменные жертвенники, и на них дымятся куски сырого мяса, пузырится кровь. Он принимался ощупывать себя, проверяя, всё ли на месте, и какое-то время после таких приступов оставался в смутной тоске и беспокойстве, как будто на месте оказалось не всё. Впрочем, он сильный, правда, очень сильный. Да и Магда не забывала заваривать ему шалфей. Прошло со временем. Справился.

Клемс иногда с удивлением смотрит на Дока, как будто знает о нем такое, что про Дока знать невозможно. Невозможно знать про человека что-то такое, чего с этим человеком не может быть никогда. Но в то же время невозможно избавиться от этого знания. И остается судорожно хвататься за любые сомнения и тут же отталкивать их в попытках удержать шаткое равновесие между одним безумием и другим. Но на фоне всего того безумия, которое Клемс и так носит в своей ясной голове, это не заслуживает отдельного упоминания.

Енц, когда они все один-единственный раз говорили о произошедшем в ту ночь, просто пожал плечами. Что, мол, они могли мне предложить? Вечную жизнь? И никогда не встретиться с ней? Вот это их «мы понимаем» было явным преувеличением.

– Они тебя тоже смертью пугали? – спросила Ягу.

– И тебя? – повернулся к ней Док.

– Ага.

– А ты?

– Ну, они говорят, если не отступишься, то умрешь. А я так: что, прямо сейчас? Думаю, легко они меня не возьмут, а то и прихвачу кого с собой, рано радуются. А они, представляешь, мне такие: нет, не сейчас. Вообще. Боже, как я смеялась.

И тогда они все стали смеяться. Боже, как они смеялись.

Щепка, лист, лепестки

С каждым было по-своему. С Доком – так.

На берегу бесконечной реки – вот какая бывает бесконечность, а ты не знал? – можно сидеть бесконечно и не дождаться ни трупа врага, ни лодки друга, потому что снова и снова течение гонит перед тобой одну и ту же воду, но войти в нее ты не можешь, можешь только чертить пальцами на песке бессмысленные знаки. Просто чтобы те, кто за тобой наблюдает, были заняты разгадыванием безответных загадок, фальшивых ребусов. Может быть, это их отвлечет от чего-нибудь важного, когда это важное начнет происходить. Например, появится какой-то выход, какой-то зазор в запредельно плотной нереальности этого… ну, скажем, пространства.

До сих пор Док не представлял, что такое бывает. Вот берег, обычный песчаный желтый берег, как на детских рисунках. Вот река – мягкое, но сильное течение, легко плещущие тонкие, будто стеклянные, волны косо набегают на песок. Вот в нескольких шагах от воды буйство ярко цветущей, яростно благоухающей растительности, непролазная стена, накрепко сплетенные и перевитые стебли и ветви. И всё. Больше ничего нет. Сколько ни иди вдоль реки – остаешься на месте. А река снова и снова несет мимо тебя всё ту же щепочку, что и час, и день назад, всё тот же пожелтевший с краю лист, сбившиеся в сплошное лиловое пятно лепестки, снова щепочку, снова желтеющий лист, снова лепестки, и так по кругу, бесконечно. А в трех метрах от берега над водой стоит густой туман, и другой берез только вымечтать можно, но и тогда не доплыть до него. Это вот как-то сразу ясно, что к речной воде прикасаться нельзя, хотя с виду вода как вода. Прикасаться нельзя, а уж пить и подавно. А солнце здесь щедрое – вечный полдень, вечное лето.

Как тогда, когда он упал с велосипедом на склоне и не мог подняться, и сделать ничего не мог. Вот так же и сейчас. Ничего не сделать. Только ждать и надеяться. Хотя какая тут может быть надежда?

Лодочник здешний, наверное, не приплывет – Док-то уже здесь, перевозить его никуда не надо, обратно отсюда этот лодочник не перевозит.

Есть время сдаваться, и есть время упереться и не отступать. Как понять, какое сейчас? Тогда, на склоне, было время сдаваться, и он это понял, когда сдался – и получил свободу и спасение. А какое время теперь? А когда Клемс у него в руках выдохнул и больше не вдохнул – это было время сдаваться или время сжать реальность в кулаках и не выпускать, пока не сдастся она?

Кто-то сказал, что за такие идеи могут и по голове настучать. Кто? – Сам знаешь кто.

Но он не знал, кто. Должно быть, те, кто сейчас наблюдают за ним, пытаясь разгадать его бессмысленные рисунки на песке.

Может быть, сейчас как раз то время, когда надо зачерпнуть в ладонь стеклянно прозрачную воду, поднести к растрескавшимся губам, омочить их в горечи и сладости забвения? Принять причастие страны мертвых.

Жажда немилосердна. Это без еды можно жить и жить, но обезвоживание убивает быстро. Хотя здесь, конечно, не убьет, потому что смерть была бы переменой, а перемен здесь нет. Щепочка, лист, стайка лепестков. И снова. И снова. Смерти нет, потому что нет жизни. И цветение здесь такое же мнимое, как на картине или на фотографии. Существует реально, но не живое.

Как его фальшивые иероглифы на песке – выглядят как настоящие, но ничего не значат. Наперегонки с волной, чтобы не коснуться, чтобы не коснулась.

Он точно знал, что за ним наблюдают – такое не пропустишь. Кто? Кто надо. Которые сам знаешь. Те самые, что по голове настучат.

Настучат по голове, настучат по голове, повторяет про себя Док. Настучат, выстучат азбукой Морзе, почему и зачем нельзя делать так, как он хотел, нельзя вмешиваться в ход времени и судьбы, нельзя возвращать друга из царства мертвых. И не в том дело, скажут, не в том, что Гильгамеш не спросил Энкиду, и не в том, что Орфей вел Эвридику, как козочку на веревочке, и не в том, что они отступили и не попытались во второй раз, и в третий, и сотый. Это не причина, отстучат духи-хранители последовательности и необратимости, это следствие. А причина в том, что вселенная не допускает таких нарушений последовательности и необратимости, и нельзя покушаться на эти священные принципы, а кто покусится – неминуемо потерпит поражение и будет примерно наказан, чтобы прочим неповадно было. Ох, и достанется бедной моей голове, думает Док, если духи-хранители и в самом деле возьмутся донести до меня эти простые и незыблемые истины посредством азбуки Морзе.

Как будто они и впрямь взялись за это, в голове гудит, в ушах стучит. Док набычивается, упрямо горбит спину, склоняясь над песчаным берегом, чертит уже не так бессмысленно. Как будто в самом деле хочет им ответить.

Мало ли, отвечает он, что это невозможно. Мало ли что накажут. Мало ли что надежды нет и гибель неминуема.

Руки его двигаются всё быстрее, но ни один из начерченных знаков не имеет отношения к известным ему алфавитам, иероглифам или пиктограммам. Что толку писать неведомым духам на человеческом языке? Они не поймут. Откуда им знать, как расшифровывать человеческую письменность? У них нет и не может быть ключей. Они не понимают самой сути.

Голова кружится, язык не помещается во рту, вода бесконечной реки подкрадывается к самым его пальцам – но не успевает захватить их в свой прозрачный плен.

Давайте-ка, я объясню вам, чертит на песке Док, что значит быть человеком. И что значит для существа человеческого рода невозможность и безнадежность. Это можно объяснить одним словом.

И Док размашисто выводит обычными буквами:

НИЧЕГО.

То есть – ничего не значит. Ничего выдающегося. В смысле, не имеет особого значения, есть надежда или ее нет.

Ему кажется, что под его руками на песке возникают красочные картины, оживают, обретают глубину и движение, разворачивают и проявляют многоярусные сложно устроенные смыслы. Он чертит загогулины и углы, штрихи и окружности, перекрещивает отрезки прямые и волнистые, частыми ударами пальцев щедро рассыпает точки. Каждый знак кажется ему полным значений, удивительно емким, пронзительно прекрасным. Он счастлив делиться своим знанием с невежественными пришельцами невесть откуда, которые даже не удосужились поинтересоваться, с кем имеют дело, прежде чем угрожать.

Ему угрожали?

Да, настучать по голове.

В голове стучит, и Док нетерпеливо морщится: он не готов к преждевременным, скороспелым возражениям. Он еще не договорил, не дошел до самой сути.

Потому что обоснованная надежда в этом мире – скорее исключение, чем правило. Надежды никто не обещал. Но есть вещи, которые необходимо делать независимо от того, есть надежда или ее нет. Ни у кого из нас нет надежды, что он не умрет. Так что же теперь? В этом мире никто не может прожить, не страдая. И все умирают. Все. Поголовно. Это не чума и не эбола. Не война, не конец света. Это просто один – любой – день любого человека в этом мире. Но мы строим, и пишем, и красим, и печем хлеб, и сажаем цветы, и поем песни, и запускаем воздушных змеев – и защищаем свое дорогое, сколько можем. Мы влюбляемся, мы рискуем влюбляться, в этом мире, где каждый должен умереть, и у тебя, по большому счету, выбор небольшой: или ты умрешь первым, разорвав сердце тому, кто тебя любит, или он сделает это с тобой. Хотя на самом деле и этого выбора у тебя нет, не тебе выбирать. Всё будет, как будет, а ты можешь только… Я даже не знаю, что ты можешь. А, вот, можешь просто быть и оставаться человеком.

Руки над песком, уже обе, летают всё быстрее, чертят знаки всё резче, размашистей, как будто Док боится, что не успеет договорить, как будто кто-то может его прервать. Например, здешний лодочник. И как будто верит, что его в самом деле кто-то слушает, вернее, читает его знаки. Кто-то, те самые, которые наблюдают за ним. Которые настучат по голове.

Так вот, продолжает Док, оставаться человеком необходимо независимо от того, есть ли у тебя надежда на… Вообще хоть на что-нибудь. В этом весь фокус. Весь. Больше ничего нет.

Нельзя зависеть от надежды. В этом деле нельзя ни от чего зависеть, тем более от надежды. Или, там, от чьего-то разрешения. От угрозы настучать по голове. Видите ли, если человеков станет можно остановить такой угрозой, человеческий мир прекратит свое существование. Даже если ни один лист с дерева не упадет, травинка не колыхнется, всё равно – это будет апокалипсис, необратимый конец света. Потому что человеков не останется. Потому что человек – это тот, кто, не имея надежды, действует так, как будто имеет всю надежду мира.

Наверное, думает Док наконец, наверное, он уже бредит, потому что стук в голове все сильнее и чаще, и Док легко разбирает в нем ответ, и ответ ему не нравится. Но он не знает, что возразить теперь, когда он так понятно, буквально на пальцах разъяснил самую суть, а его всё равно не поняли. И тут радость охватывает его, ему становится легко и весело. Теперь нет сомнений: это время упереться и не отступать, то самое время. Самое понятное и простое для него.

И как раз в этот момент из тумана бесшумно появляется лодка, ломая круговую симметрию щепки, листа, лепестков, и черная фигура в ней кажется такой знакомой, что Док ни на миг не сомневается: это свои, это за ним.

Близнецы

– Нас все путают.

– Ну, не все.

– Почти все.

– Смотрю на вас и удивляюсь: как это возможно? Вы выглядите очень… разными.

– Мы и есть разные! – восклицает одна.

– Мы стараемся! – вторит другая.

– Это… разные ответы.

– Потому что мы разные! – хором, слаженным дуэтом, со страстью и нетерпением.

– Нас всегда путали, с самого начала.

– До сих пор умудряются.

– Мама рассказывала, что время от времени кормила одну дважды, а вторую пыталась укачать, несмотря на вопли, потому что думала, что уже накормила ее.

– А я оставалась голодной! Да еще мама не качала, а трясла изо всех сил и подбрасывала.

– А потом положит в кроватку, погасит свет и уйдет…

– Ее?

– Меня!

– Меня!

– Вы это помните?

– Она рассказывала.

– Вам?

– Подружкам своим. При мне.

– И при мне.

– Так которая из вас оставалась голодной?

– Я.

– Я!

– А как кто скажет, мол, какие у вас дочки одинаковые, она эту историю рассказывает. И всем смешно! Бесит это.

Рыжая топает ногой, встряхивает огненной гривой: – Бесит!

Ее сестра – волосы белее луны, голос тише сквозняка – соглашается:

– Бесит.

Короткий кивок, взгляд исподлобья.

– Не представляю, как можно вас перепутать, – вздыхает Гайюс.

– Нас перепутали, еще когда мы родились. Сразу. Поэтому неизвестно, кто старше.

– Я!

– Ну конечно!

– Я первая родилась, я и старше. Мне первой бирочку привязали.

– Когда я родилась, как раз было землетрясение. И прямо в тот момент – бабах! Стена отвалилась. Вот так! Упала, как картонка. Бух! И тут эта лезет наружу. Акушерка всех похватала и вон из родильной. А потом, конечно, не вспомнит, кто где. Шок, переполох, путаница. Нас хоть другой тете не отдали, потому что двойня в тот день одна была. А так небось кучу младенцев перепутали.

– Нас тоже перепутали. Только между собой.

– И дома потом еще несколько раз.

– Так что уже никто не знал, кто на самом деле Зое, а кто Аморет.

– И до сих пор никто не знает.

– Еще как знает.

– Кто?

– Я! Я знаю, кто я.

Гайюс понимает, что сам перестал различать их – когда же? Но факт: то, что должна сказать рыжая, говорит ее бледная сестра. Говорит тихо то, что громкая выкрикнула бы, но говорит с таким напряженным упорством, что это звучит не тише яростных выкриков рыжей. Вот только понять, кто из них кто, удается с большим трудом. Как будто они видны одна сквозь другую, одна в другой.

– Может быть, всё-таки, вы придете по очереди, отдельно? – спрашивает Гайюс.

– Плохая идея, – шевелит пальцами Аморет – или всё-таки Зое?

– Ты же никогда не будешь знать, кто пришел.

– Но вы ведь такие разные, – пытается удержаться Гайюс.

– Это потому что ты такой умный, – нахально льстит белая.

– И специально обученный, – снижает рыжая. – И всё равно путаешься.

– Есть немного, – соглашается Гайюс. – Кажется, вы и сами не всегда друг друга различаете.

Девочки смотрят на него, широко раскрыв глаза, молча.

– Как ты догадался? – наконец шепчет белая.

Рыжая хмурится: кажется, она уязвлена тем, что их секрет раскрыт.

– Поэтому, – говорит она невпопад, – мы взяли другие имена. Молли. Мадлен. Как сами выбрали. Раз уж никто не может нам сказать, кто из нас кто, раз они массово не хотят отличать нас одну от другой, натягивают на нас одинаковое…

– И нас натягивают на одинаковое, – ядовито шепчет белая.

– Да уж! Мы должны хотя бы сами друг друга узнавать и…

– И не ждать друг от друга невозможного.

– И что одна заменит другую.

– Или что мы всегда обязательно должны ходить вместе.

– Или что мы одинаковые.

– И хотим одного и того же.

– А мы разные!

– Абсолютно.

– А они думают, что одной без другой не бывает.

– Так кто из вас кто? – спокойно спрашивает Гайюс, отказавшись разбираться в этом самостоятельно. В конце концов, это их дело – и пока они сами не разберутся, не разберется никто.

– Да мы-то разбираемся!

– Док тоже, – вспоминает Гайюс. – Он говорит, что ты любовь, а ты – жизнь.

– Кто-кто? – жадно кидается рыжая.

– Кто из нас?

– Ты, – говорит Гайюс, показывая на одну из них, – любовь. А ты – жизнь.

Они тихонько сидят, сложив руки на коленях, как примерные ученицы. Целую минуту так сидят. Ну, во всяком случае, не меньше тридцати секунд. Хотя тридцать секунд тишины в их исполнении – это целая вечность. И они сидят целую вечность и смотрят друг на друга, смотрят, не отрываясь, как будто стараются запомнить, кто из них кто.

– Ну хотя бы ты не забудешь? – поворачивается одна из них к Гайюсу. – Хотя бы ты будешь знать?

Он качает головой.

– Не уверен, что Док правильно вас называет. Судя по тому, что он творит, он здорово путает вас и не отличает одну от другой. Как будто вас в самом деле одной без другой не бывает.

– А мы бываем? – морща лоб, одна из них смотрит на Гайюса в большом сомнении. Вторая хмурится:

– Док не хочет, чтобы мы были отдельно.

– Сейчас здесь вы, а не Док, – твердо говорит Гайюс. – Сейчас имеет значение, чего хотите вы. Каждая из вас.

– Обойдусь без тебя, – шипит Мадлен, кажется, она и есть Аморет.

– Я-то без тебя точно не умру, – наверное, это Зое, и она, как всегда, говорит громко.

Гайюс видит, как побелели костяшки переплетенных пальцев – кажется, они переломают их другу другу и не заметят, так вцепились. И когда одна из них замечает его взгляд, она, похоже, несколько смущена, но не пытается вырвать руку из руки сестры, а только расправляет свободной рукой складки платья. Теперь Гайюсу видны только воланы, оборки, рюши, кружева и ленты – идеальный камуфляж.

– Хорошо, – вздыхает он. – Начнем с начала. Кто вы? Чего вы хотите?

– Да нас всё устраивает, – говорит одна, и вторая согласно кивает:

– Только бы не путали нас, тогда и мы разберемся.

– Ну, постепенно.

– Со временем.

– Потом.

И они сидят, молча смотрят в пол. Гайюс забывает следить за временем: в этом нет никакого смысла, когда они разбираются между собой, потому что они и есть время.

Потом дверь приоткрывается, и третья заглядывает в кабинет.

– Можно?

И, не дожидаясь ответа, входит.

Правильные ответы

– Знаешь, – говорит Гайюс коллеге (кофе-сэндвичи-Камилл), – я опасаюсь, что Док слишком сильно раскроется в своих записках.

– Это книга, – поправляет Камилл.

– Да, про слонов, – уточняет Рене.

– Смешно, – говорит Камилл, но не смеется.

Гайюс продолжает:

Раскроется сам и раскроет нас. Что к чему, почему всё и что это за эксперимент, о котором он упоминает.

– Не раскроет, – качает головой Рене. – Не получится.

– Цельной картины он не даст, это понятно. Но по косвенным признакам…

– Я слежу за этим, – кивает Камилл. – Все нормально.

– То есть объяснений там, разгадки – не будет?

– Нет.

– Тогда – бедный Док! Никто не станет читать его книгу.

– Уже читают.

– Ну, значит, никому она не понравится.

– Да ладно, коллега. Тот, кто дочитал до этого места, абсолютно точно читает не ради разгадки.

– А ради чего еще читать эту фантасмагорию?

– Ради надежды.

– Ну, он сам признается и на пальцах объясняет, что надежды нет.

– Надежда всегда есть.

– Вопрос – на что.

– На что-нибудь. На то, что произойдет чудо. А если не произойдет, то хотя бы самого страшного не случится. Умирать тоже можно по-разному.

– Ну да, ну да.

– На то, что любовь не перестанет даже в аду.

– Говорят, что ад – это полное отсутствие любви.

– Значит, всё-таки на чудо.

– На то, что сам выдержишь и останешься верен себе и тому, кого любишь, но в первую очередь – себе. И, теряя всё, не потеряешь всего. Не потеряешь согласие с собой, мир с собой.

– Я уже не понимаю, кто из нас что говорит.

– Я слежу.

– И?

– И тоже уже не понимаю.

– Ладно, – качает головой третий, – оно надо? Даже Док нас не различает, а нам-то это для чего?

– Вот нам как раз это необходимо, потому что…

– Кстати, вам не кажется, коллеги, что мы сейчас очень напоминаем те три темные фигуры, которые объясняли Доку, почему он не прав?

– Это ты к чему?

– А я вообще не собираюсь ничего объяснять Доку. Пусть лучше сам мне объясняет.

– В первую очередь – себе.

– Ну, для этого мы и нужны. Чтобы он сам понял, что к чему.

– Это ты про неэкспертную позицию терапевта?

– Давайте вот без этого, а?

– Без чего?

– Без умных слов.

– Это ты еще умных слов не слышал.

– Слышал. И сам умею. Но не хочу.

– Интересно, с чем это связано.

– Хочешь поговорить об этом?

– Нет, я хочу с этим побыть.

– Брейк.

– Просто хотелось внести немного различий.

– Чего их вносить, они и так есть.

– Ну, заметить.

– Различия между нами и теми темными фигурами?

– Нет, различия между нами.

– Ты это ты, а я это я.

– А я тогда кто?

– Видимо, он.

– Или Оно.

– А вы тогда?..

Ночь на маленькой площади шумна и яростна. Окна всех кофеен освещены – такое дело, фестиваль-флешмоб, непременно понадобятся чай-кофе-вино-сэндвичи-мороженое в огромных количествах. Золотой свет озаряет булыжную мостовую, тени множества людей качаются и мелькают по стенам старых домов.

Миллион зубочисток – это всего лишь тысяча упаковок по тысяче штук, но эту тысячу упаковок нужно еще распаковать, и сделать это нужно быстро, пока не рассвело, как хорошо, что ночь длинная, как будто сплетена из множества ночей, и уже не понять, что за ночь нынче – солнцестояние или эквинокс, золотая пшеница или молочные реки, огонь или вода, утро года или его сумерки… Все ночи здесь, и миллион зубочисток, из которых Мадлен строит модель мира, неиссякаемым потоком шуршат по булыжнику. Мадлен строит не сама-одна, конечно. Фестиваль зубочисток, флешмоб построения мира, как не вовлечь молодых сумасшедших художников, которыми всегда славился город? Вот они, тут как тут: мелькают головы узорно обритые и украшенные перьями и цветами и просто встрепанные; пряди волос всех мыслимых цветов развеваются от бега и прыжков, разрисованные лица улыбаются, все кричат и смеются, то и дело путают порядок сборки и снова налаживают процесс, складывают суматошный, беспорядочный, стройный непредсказуемой гармонией хаоса танец, расступаются и водят хороводы. Калавера ходит между ними, улыбается, обнимается со всеми желающими: фото на память? Секунда и готово! Следом за ней Молли раздает охапками венки из бархатно-серебристой, прохладной травы. На стриженые и косматые, выбритые и выкрашенные, разрисованные хной и чернилами головы венки ложатся, как будто так и должно быть. И вот уже все, все кружатся и смеются, передают друг другу тонкие деревянные иглы – сколько уколотых и каким сном они заснут? – не сосчитать, не предсказать.

– Там, откуда я родом… – шепчет Калавера.

– Ты родом из головы одной обезумевшей от горя женщины, – кричит Мадлен с вершины пирамиды, сложенной из зубочисток, и никто не задается вопросом, как она там оказалась и как эта ажурная конструкция, держащаяся только на дерзновении автора и энтузиазме юных безумцев, выдерживает ее.

– Не от горя. От любви.

– И из канадской кукольной мастерской, – поддерживает Молли, выглядывая из-за охапки шалфея.

– Там, откуда я родом в голове той женщины, моей мамы, – продолжает Калавера, – в той стране растет особый шалфей, не тот, который Гиппократ называл «священной травой», не тот, который прославлял Авиценна. Волшебная трава сновидцев и прорицателей, знатный галлюциноген, та еще отрава…

– Ну, у нас-то нормальный шалфей, не отравленный, – с надеждой утверждает Молли. – Я хочу, чтобы всё было по правде.

– И только так! – кричит сверху Мадлен, все больше смахивающая на клыкастое чудовище из кошмаров Бобби. – Да будет правда, только правда и ничего кроме правды! Эй, люди! Всем слонов!

Хор восторженных голосов отвечает ей, перекрывая гудение компрессоров. Разложенные на мостовой фантасмагорические силуэты вздрагивают, мелко трясут шкурами, приподнимаются над мостовой, тянутся вверх, переламываясь и выпрямляясь. Качаются на тонких ножках, как новорожденные жеребята, поднимаются над башнями, заслоняют звезды.

– Всем шалфея! – кричит Молли, швыряя венки в толпу. Их перехватывают на лету, надевают на головы, передают друзьям, крутят на пальцах, танцуют и скачут, размахивая ими. В руках Молли они не кончаются, и она кричит Калавере, дразнит ее, показывает язык:

– Это не твой шалфей! Это мой шалфей! Не из той страны в голове твоей мамы, а настоящий! Эй, люди! Развешивайте их на фонари, на окна, на двери! Везде! Да здравствует шалфей!

Бьют часы – первый звук падает с высоты, накрывая площадь, и не угасает, не прерывается, когда в него вплывает следующий, и следующий, и следующий…

Главное – чтобы всё получилось правильно, хотя правил никто не знает. Но как-то нужно устроить так, чтобы Ягу не разлучилась с Данди, а Тир не потерял свою Кристину, чтобы Бобби оставался живым и невредимым, продолжал печь вероятность хлеба в вероятности хлебопечки, а Мадлен продолжала заваривать ему шалфей каждое утро, потому что в человеческой жизни есть лишь одна определенность: мы все умрем. Нужно устроить так, чтобы живой Енц обнимал и целовал Зигмунду Фрейду, а она целовала его, живого. Чтобы Док и Клемс могли взяться за руки, и чтобы это было нормально, чтобы мир не рушился от этого и они не погибали от этого. Так будет правильно. Только так. Все они здесь. Зигмунда Фрейда аккуратно снимает с головы фольгу и видит: всё так и есть, как она видит, всё на самом деле так. Осталось сделать несколько маленьких и очень аккуратных шагов.

Площадь утопает в серебристой зелени, стены домов, фонарные столбы увиты гирляндами, горелки извергают синеватое пламя, и маленькие расписные монгольфьеры взмывают над черепичными крышами, в небе становится так же тесно, как на площади. И всё это кружится, кипит и вьется вокруг огромной – выше башни с часами – пирамиды из зубочисток, а на вершине пирамиды неестественно медленно, жутко медленно, как будто ее время течет иначе, чем время внизу, танцует чудовище Мадлен, и вокруг пирамиды, заслоненные ею одна от другой, ходят, как планеты вокруг светила, рыжая Молли и черная Зигмунда Фрейда. Всегда напротив, лицом друг к другу, никогда не встречаясь взглядом, разделенные хрупкой, прозрачной пирамидой из острых осиновых колышков или, может быть, веретен, которыми колют пальцы, чтобы кануть из мира в ожидание неминуемой любви.

– Или Оно, – говорит Гайюс.

– А вы тогда кто? – спрашивает Камилл.

– Нет, подождите, но это ненастоящая книга! В настоящей все должно быть сведено к логичному и объяснимому финалу, причины и следствия предоставлены вниманию читателя…

– Просто это у Дока реализм. Разве в жизни бывает такое, чтобы знать и понимать всё? Знать все связи, причины и следствия, всю изнанку, все отражения и отзвуки? Здесь всё как в жизни. Как на самом деле. Что-то происходит, а ты не знаешь, почему. Что-то делаешь, и не знаешь, что из этого выйдет.

– Но должно же быть понятно, что к чему, откуда что взялось и как оно всё взаимосвязано. Да еще и финал, подозреваю, будет открытый.

– Послушайте, коллеги, всё равно любой текст – вешалка для проекций. Что ни напиши, каждый прочитает свое. А здесь всё по-честному, всё сразу под это заточено: автор недоговаривает без зазрения совести, и читателю только и остается, что проецировать во всю мочь и ни в чем себе не отказывать.

– Угу. К тому же, насколько я знаю Дока, финал будет вполне определенный и однозначный.

– Ну-ну.

– Эй, а это который шалфей? – осторожно принюхивается Молли.

– Настоящий, – кивает Калавера.

– Шшш… Всё готово, – медленно выдыхает Мадлен, медленно раскидывая руки в тягучем бесконечном кружении.

– Да! – звонко откликается Молли, пристально глядя сквозь переплетение деревянных штрихов в самую сердцевину пирамиды, и разводит руки как для объятий.

– Пора, – кивает Зигмунда Фрейда, распахивает руки навстречу ей, вытягивает губы трубочкой, будто для поцелуя, но нет – легкое дуновение срывается с губ, черной струйкой летит к пирамиде.

Пирамида взрывается. Бесшумно, стремительно миллион зубочисток разлетается во все стороны, пронзая ткань мироздания.

Времени больше нет. Жизнь и Смерть стоят в середине этого взрыва и смотрят друг другу в глаза – не отрываясь, пристально, не зная усталости и компромиссов. Над ними парит Любовь, беспечно раскинув руки, запрокинув голову, поет тихим голосом в самую середину неба. В небе шествуют вереницы пестро размалеванных слонов – голубых, розовых, желтых, в золотых брызгах, в серебряных разводах, в бахроме, с башенками на туго надутых спинах, а в одной из башенок трубач, он трубит то в унисон с Мадлен, то оплетая ее голос удивительными созвучиями, и всё это неподвижно и неподвластно изменениям, и одновременно текуче, изменчиво, живо.

Док стоит посреди площади – посреди сколотых зубочистками версий мироздания, среди миллионов версий себя. Клемс держит его за руки, они смотрят друг другу в глаза. Жизнь и Смерть смотрят в глаза друг другу сквозь них, как сквозь увеличительное стекло, и видят истинные размеры и качества их сердец, Вселенной и самих себя.

Миллионы Доков и миллионы Клемсов держатся за руки. Сколотые осиновыми щепками, всего-то. Как легко оторвать их друг от друга. Как быстро они истекут кровью.

Док понимает, что сейчас дело за ним. Нужно всего-то ответить на простые вопросы.

Кто из них ты? Кто из них твой Клемс?

По ком звонит этот гребаный колокол?

Как просто.

– Кто из них ты? – спрашивают три темных фигуры, склонившись над маленькой площадью. – Где ты, Док?

Док крепче сжимает в руках руки Клемса, отчаянно и весело смотрит ему в глаза.

– Я здесь. Я – везде.

И Клемс улыбается и кивает:

– Всё это – мы. Все мы.

Любовь поет в самое сердце неба.

Content

Аше Гарридо ИД
Книга Дока

Голубой, розовый, желтый

Девочки Дока

Козья жимолость

Флоксы

Жертвоприношение

Пепел и вода

Согласование измерений

Побег

Зубочистки

Хрустальный череп

Промежуток

Все мы

Под яблонями

Так на так

Красные лепестки

Да или нет

Да и нет

Хлеб и шалфей

Проще простого

Фольга Зигмунды

Интермедия

Упражнение в симметрии

Соавторы

История Клары

Manhã de carnaval

Щепка, лист, лепестки

Близнецы

Правильные ответы