Екатерина

Нуждаясь в деньгах своего господина, испанские генералы находили значительные суммы под заклад своих усов.

Марат

Первая глава

1

21 апреля 1729 года в городе Штетине у генерал-майора прусской службы, проживавшего в угловом доме № 791 по Домштрассе, родилась дочь.

Для углового дома это явилось событием. Впрочем, по случаю рождения девочки несколько раз выпалили из пушки в пехотном полку № 8, которым командовал генерал-майор.

Нельзя сказать, чтобы тридцатидевятилетний отец был особенно счастлив. Какой же уважающий себя солдат мечтает о дочери?

Роды были тяжелые, и потребовалось немалое акушерское искусство, чтобы в конце концов появилась на свет девочка.

Когда отцу принесли новорожденную, он ее оглядел с вымуштрованной добросовестностью, но из чужих рук.

У генерал-майора были круглые глаза, по-лошадином красивые. Для полного сходства с глазами благородного животного им не хватало лошадиной задумчивости.

Оглядев дочь, генерал-майор сказал резким некомнатным голосом:

— Унести.

Казалось, что он отдал приказ своему пехотному полку, проводившему экзерциции на городском плацу.

Оставшись один, отец крупным солдатским шагом подошел к двери и запер ее на ключ, словно для того, чтобы убежать от стыда. У его ребенка было жидкое воспаленное тельце и непомерно большая лысая и лобастая голова, и слезящиеся глаза в красных веках, и руки словно корешки, а ноготки прелестные — миндалинками. Но их увидела только мать, находящаяся в полубеспамятстве. А все остальное она проглядела.

Генерал час от часу становился мрачнее. Он маршировал по комнате. Ему казалось, что его колебали мысли. Но как человек, не привыкший думать, он все время одну и ту же фразу, обидную для своего ребенка, ворочал и переворачивал в голове. Потом генерал сел в кресло, подставив кулаки под мясистые щеки. Отвис второй подбородок. Все та же фраза разбухала в мозгу. Генерал физически ощущал, как тесно мыслям в черепной  коробке. Ему чудилось, что лобные кости болезненно растягиваются, что они растягиваются от мыслей, которых не было. Генерал думать не умел, а подумать ему не мешало бы. Ну, хотя бы о своих победах над трактирными служанками в дни Нидерландского похода. А девки с острова Рюгена? А померанские солдатки? А война за Испанское наследство? Хорошенькие чертовки таскались за армией.

Но у генерал плохая память.

* * *

Несколькими годами позже, уже в чине генерал-лейтенанта, небо подарит ему наследника (Боже мой, до чего же неточно мы выражаемся!). Мальчик родится с усыхающей ножкой. Его детским товарищем станет костыль.

Вторая и третья дочь генерала не задержатся на белом свете. А на пятьдесят втором году жизни у главы дома, после удара, отнимется левая половина тела. Нам кажется, что в жилах генерал-майора прусской службы князя Христиана-Августа из Ангальт-Цербстского дома текла грязна кровь.

2

Вдовствующая герцогиня Брауншвейг-Вольфенбютельская являлась родственницей, крестной матерью и, что самое важное, благодетельницей Голштин-Готторпской принцессы Иоганны-Елисаветы.

Поэтому, когда герцогиня-благодетельница решила, что генерал-майор прусской службы князь Христиан-Август Ангальт-Цербстский будет прекрасным мужем для хорошенькой принцессы, последней ничего не оставалось, как с этим согласиться.

В Брауншвейг-Вольфенбютельском забавном замке сыграли свадьбу. Герцогиня дала своей воспитаннице кой-какое приданое. Между молодыми была разница в годах малым меньше, чем в четверть века.

Супруги, в ожидании смерти владетельного принца Ангальт-Цербстского княжества, поселились в Штетине в угловом доме по Соборной улице, принадлежавшем господину Ашерслебену, председателю местной торговой палаты.

Ждать смерти владетельного принца нашим супругам пришлось пятнадцать лет. Наконец, в 1742 году, они облегченно вздохнули: душа принца-кузена отлетела. Управление княжеством перешло к Христиану-Августу и его старшему брату. Обширности ангальт-цербстских земель вряд ли позавидовал бы пензенский помещик не бог весть какой вельможности.

Штетинское семейство перебралось в Цербст. Однако и это удовольствие было испорчено тем, что в одном доме очутилась целая куча родственников. Но не станем забегать вперед.

3

Девятнадцатилетняя кормилица, жена барабанщика, с античным бесстыдством вынула розовую грудь, имевшую форму мяча, и заткнула соском как пробкой маленькую орущую пасть.

В комнату вошло солнце.

Генерал улыбался. Радость его была неподдельна, а улыбка чем-то напоминала виляющий собачий хвост. Генерал не мог бы, подобно собаке, словами выразить свое настроение.

— Итак, — сказал он, — мы наречем ее Софией-Августой-Фредерикой в честь теток.

Молоко, перелившись через губки ребенка, потекло по розовому подбородку и окапало кружева, пенящиеся вокруг воспаленного тельца.

— Мы будем называть ее Фике. Правда, это отличное имя?

— Да, это отличное имя, — повторила мать, распластанная на простыне.

Роженица была так худа, что казалось, будто одеяло неряшливо брошено прямо на кровать: тело не образовало никакой горки.

Большие синие глаза смотрели на мужа и не понимали, чему он радуется. «Впрочем, — подумала роженица, — он может радоваться, у него мясистые щеки и два подбородка».

— А почему у Фике заплаканные глаза? Не мучилась ли она животом? — спросил отец.

Вместо ответа прозрачная женщина провела рукой по вискам: генерал не умел говорить тихо, по-комнатному.

— Это они у нее слезятся, — ответила кормилица.

— Чепуха, у Фике отличные глаза! Они горят, как пуговицы на мундире, — сказал генерал и заулыбался.

Блаженная родительская слепота осенила его своей благодатью с небольшим запозданием.

А Иоганна-Елисавета успела даже забыть, что у дочери необыкновенные ноготки-миндалинки. Молодая женщина думала о себе.

— Принесите мне ручное зеркальце, — попросила она мужа.

Генерал ткнулся туда-сюда и не нашел. Хотел переложить с кресла на столик молитвенник. Из него выпало зеркало. Оно не разбилось. Генерал выпрямился. Он был к Богу прилежен. Красная сеточка затянула белки круглых глаз, лишенных лошадиной мечтательности. Видимо, кровь прилила к голове. Генерал несколько раз провел прямой ладонью по волосам, гладко зачесанным и связанным назади в пучок, согласно моде Фридриха-Вильгельма.

— Каким образом ваше зеркало попало в молитвенник? — спросил он жену недовольным голосом.

Больная лежала с опущенными веками. Ей почему-то было приятно, что она обеспокоила и озлила этого прусского служаку с мясистыми щеками.

— Каким образом ваше зеркало попало в молитвенник?

Женщина молчала.

К счастью, генерал был воспитанником Рыцарской академии в Берлине. Орден Великодушия он получил не за то, что колотил женщин, но потому, что стрелял в людей, рубил их и отдавал команду прикалывать штыками.

4

Христиан-Август стал штетинским комендантом. Из углового дома господина Ашерслебена семейство переехало в замок древнего строения. Ему полагалась казенная квартира.

В свое время в замке проживали герцоги померанские. Прямые башни как прусские гренадеры. А башня южного флигеля даже ворочала глазами, пугая ребят. На ней были часы с циферблатом, сделанным как лицо человека. Когда часы били — двигались мертвые глаза. Каменный прусский солдат держал в зубах цифру, которая означала месяц.

Маленькую Фике водворили в сводчатой комнате рядом с колокольней, а нежная мать предпочла устроиться в противоположном крыле здания.

У Иоганны-Елисаветы было много забот, из Парижа ей присылали кукол, одетых по самой последней моде. Но муж был скареден, а штетинские портнихи сплошь дуры. Кроме того, король прусский не любил французских затей. Он, уподобляясь варвару, восставал против тростниковых, стальных или китового уса обручей, диаметром до четырех аршин, которые носились под юбками; а также восставал против мельничных крыльев и кораблей, которыми франтихи украшали свои прически. Фридрих-Вильгельм желал, чтобы немецкие дамы были одеты менее красиво.

Как тут не потерять голову хорошенькой супруге коменданта: молодая мать, получившая светское воспитание в Брауншвейге, награждала Фике колотушками, не всегда справедливыми.

Фике была поручена Магдалине Кардель. Как истая француженка, Кардель прежде всего стала обучать свою воспитанницу улыбаться.

Перед отцом, перед матерью, перед прусскими офицерами и штетинскими дамами ребенок должен был появляться улыбающимся. У знатных особ Фике целовала платье.

Песочную горку в городском сквере возле мрачного храма с золотым крестом Фике любила гораздо больше, чем замок герцогов померанских, и даже больше, чем свою сводчатую комнату с окнами во двор.

Из влажного песка Фике выпекала хлеба для громадной булочной, сооруженной из щепок. У Фике было пять помощников-пекарей: дочь суконщика, дочь цирюльника и три дочери часовщика; а сын аптекаря был хозяином булочной.

Когда Магдалина Кардель вышла замуж за адвоката, около Фике в качестве воспитательницы очутилась толстуха Бабет, сестра Магдалины. Красногубая, пышущая здоровьем толстуха вначале относилась к ребенку с брезгливостью, потому что маленькая Фике почти постоянно была покрыта золотушной корочкой. Когда болячки образовывались на голове, ребенка стригли наголо; замшевые перчатки скрывали болячки на руках. Впоследствии эта голая напудренная головенка в чепце, эти худенькие ручонки в замшевых перчатках вызывали у толстухи Бабет не брезгливость, а теплое и почему-то щекочущее в носу чувство жалости. Сколько раз она с мокрыми глазами умудряла своего заморыша французской азбукой.

5

Учитель по танцеванию приходил к Фике через день.

— Раз-два-три!

И девочка с грустными глазами вскарабкивалась на стол.

— Раз-два-три! — отщелкивал из кресла тонконогий человек в белых шелковых чулках. — Раз-два-три!

По-птичьи трепыхались ручонки в перчатках.

— Раз-два-три! — продолжал отщелкивать тонконогий человек в шелковых чулках. — Раз-два-три!

Изнемогающая девочка улыбалась.

Раз-два-три… раз-два-три… раз-два-три…

По часу и долее тоненькая девочка с напудренной голой головкой ухищрялась на столе в скоках и вывертах.

* * *

Немецкому письму обучал Фике господин Вагнер. Он был прекрасным пруссаком. Бережливый король Фридрих-Вильгельм ставил таких в образец. Перед началом занятий господин Вагнер подвязывал себе передник и надевал на рукава холщовые чехлы. Однако это не сделало его богатым. А Христиан-Август никак не мог предположить, что хороший пруссак может быть плохим педагогом.

Историю, географию и закон Божий преподавал местный пастор.

— Что было раньше мирозданья? — спрашивала девочка почтенного слугу господа Бога.

— Хаос.

— А что такое хаос?

— Это вам объяснит розга, — отвечал находчивый законоучитель. И девочка сразу все понимала.

6

В нижнем этаже померанского замка жил старый умный господин Больхаген. Он был другом и помощником коменданта города. Господин Больхаген иногда думал за Христиана-Августа, а князь делился своими мыслями с господином Больхагеном. Нищета тоже бывает щедрой.

Давно известно, что неверные жены не испытывают особой привязанности к верным друзьям своего мужа. А Иоганна-Елисавета даже не желала этого скрывать. «Но какое, наконец, дело брюзгливому старику до ее юбок! Ах так, господин Больхаген уверяет, что под ее юбкой может свободно поместиться круглый стол с двадцатью пирующими? Но она, право же, не имеет ни малейшего желания их там помещать — этих семидесятилетних подагриков, друзей господина Больхагена».

А в прошлое воскресенье молодая женщина слыхала собственными ушами, как старый черт сказал мужу: «Ваша супруга бывает в Штетине только проездом».

«Нет, это уже превосходит всякое терпение!»

На крепостном валу, как девушки, трепетали липы. Поднимался туман с Одера, на илистых берегах которого сидел город.

Иоганна-Елисавета никому не давала раскрыть рта: «В конце концов она не какая-нибудь дочь цирюльника. На нее падает отблеск двух северных корон. Глава ее Дома — племянник шведского короля Карла XII и муж дочери Петра Великого. Ее родной брат был женихом дочери русского императора. Берлин, Гамбург, Кведлинбург, Эйтин, Брауншвейг переполнены ее родственниками и друзьями».

«И любовниками», — мысленно добавил старый Больхаген, покачивая на коленях Фике. Ему бы очень хотелось знать, что делается на душе у ребенка. Кося левый глаз, старик взглянул на девочку и увидел только улыбку, словно приклеенную к ее лицу.

«Да! Да! Да!» Иоганна-Елисавета имела привычку придерживать груди, когда волновалась.

«Это благоразумно, — подумал друг ее мужа, — мода последних лет покровительствует бесстыдству; вырез на корсаже с каждым месяцем опускается все ниже и ниже: скоро женщины станут показывать нам живот».

«Да! Да! Да!», — разгорячившаяся молодая женщина на мгновенье опустила руку, и это уже было неблагоразумно.

Старик отвел глаза.

«Гамург, Кведлинбург, Эйтин, Берлин, Брауншвейг переполнены ее родственниками и друзьями, и это прекрасно знает господин Больхаген. Может ли она лишить их своего общества?»

Старик хотел бы сказать: «А как относительно мужа и детей? Их, милостивая государыня, вы можете лишить своего общества?»

Но Иоганна-Елисавета не выложила еще и половины имеющихся доводов. «В ней, например, души не чает бабушка герцога Карла. Какая необыкновенная старуха! Одна ее дочь замужем за императором Карлом VI, другая была за русским венценосцем, третья за герцогом. О, больше половины королей, королев, императоров и императриц Европы окажутся скоро ее внуками и внучками. Ради одной этой почтенной особы следовало бы как можно чаще посещать Брауншвейг».

Старик сказал:

— Брауншвейг — хороший город. В нем родился Ганс Юрген, изобретатель прялки.

«Нет, этот господин Больхаген, этот морщинистый гриб положительно издевается надо мной», — решила молодая женщина.

Ей пришлось снова придерживать груди: «О, совершенно напрасно господин Больхаген столь уменьшительного мнения о Брауншвейге. Герцогский двор во всем превосходит двор прусский. Какое величие! Какое великолепие! Балы, оперы, концерты, охоты, прогулки. Там уже никто не будет закатывать глаза к небу при виде фижм.

Известно ли господину Больхагену, что в Брауншвейге можно встретить сколько угодно кавалеров, подкладывающих китовый ус под фалды кафтана. Какое подражание женской моде! Что сказал бы король Фридрих-Вильгельм, увидев подле своего трона мужчину в кринолине? А между тем это так элегантно!»

Христиан-Август провел ладонью по волосам: «Ах, не чересчур ли жена проворна на язык: тараторит, тараторит, тараторит». А когда Иоганна была невестой, генерал говорил ей: «Вы щебечете».

— Кроме того, господин Больхаген забывает, что я мать.

Умный старик усмехнулся: «Оказывается, это он забывает, что она мать».

Иоганна-Елисавета поправила чепчик на бритой головке своей дочери:

— Не успеешь оглянуться, как Фике станет девушкой. Или вы, может быть, полагаете, господа, что я собираюсь выдать ее замуж за сына аптекаря?

У Фике язычок «сделался сухим, а щеки пунцовыми». На крепостном валу трепетали липы.

7

Мадмуазель Бабет, уложив Фике, вышла по нужде. Как только девочка осталась одна в комнате, она оседлала подушку и стала скакать по кровати. Она скакала до изнеможения. Вернувшаяся воспитательница застала ее тихой, улыбающейся.

Бабет задула огонь.

Фике принялась считать, прижимая к ладоням пальчики, покрытые болячками: «Первая за императором Карлом, вторая за русским королем, третья…»

Всю ночь золотушной девочке снились короны, короны, короны.

8

У Фике на коленях лежала большая французская книга в красном переплете. «Фике должна знать много басен Лафонтена, очень много. Она дурнушка, ей надо быть умной и образованной, чтобы какой-нибудь принц из соседей взял ее в жены» — так все говорили: и мама, и мадмуазель Бабет, и господин пастор.

Третьего дня у Фике уже отняли куклы. Она не плакала. Она теперь будет играть с носовым платком.

Бабет смотрела в окно.

До чего же грустны ноябрьские сумерки в Штетине. А где они не грустны? Ах нет, в Штетине особенно! В Штетине они не имеют цвета, не имеют начала, не имеют конца. Так кажется.

Ветер выл.

«Самое гадкое, — подумала Фике, — когда воет ветер, или когда воет скрипка или собака. А другим людям почему-то скрипка и орган нравятся, а если воет собака, они сердятся». Фике это было непонятно, «Не все ли равно».

Бабет сказала:

— А теперь прочтем вечернюю молитву.

Девочка опустилась на колени. Но читать молитву она не смогла. Ее стал душить кашель. Пришлось взять Фике на руки и отнести на кровать.

Утром мягкой стопой вошел в комнату врач. Он был в красном плаще, в башмаках с тупыми носками и при шпаге. Но рассуждения порядочного в медицинских науках не имел.

9

Болезнь, начавшаяся рвотным кашлем и колотьями в левом боку и сильным жаром, имела бедственные следствия: у ребенка искривился позвоночник.

Врач в красном плаще входил и уходил мягкой стопой, а худенькое тельце имело вид зигзага: одно плечо встало над другим, под крайним коротким ребром образовалась впадина, правое бедро опустилось, а тонкая шея сломалась, как стебелек, и окостенела.

Круглые глаза Христиана-Августа обрели лошадиную задумчивость, Иоганна перестала говорить о брауншвейгских маскарадах.

Неслышно скользил по комнате мальчик с усыхающей ножкой.

Старый умный господин Больхаген сказал:

— Придется позвать палача. В Штетине только он один знает, как лечить такую болезнь.

Молодая женщина не решилась возражать. Она только разъяснила: «Конечно, ей бы не хотелось звать палача к кровати своей дочери, но так как в Штетине никто не знает, как приступить к ужасной болезни, то волей-неволей придется за ним послать».

На другой день, вместо врача в красном плаще, в комнату вошел палач.

Волосы висели у него по щекам, как собачьи уши. Рот был сухой, пасторский. Веки низкие. Из-под кафтана полувоенного покроя смотрела рубашка, очень белая.

Палач попросил, чтобы все оставили комнату.

Осмотр больной длился час и пятнадцать минут.

У палача были пальцы длинные, тонкие, холодные. Казалось, что они сделаны из прутьев тюремной решетки. Когда он касался ими Фике, по телу девочки пробегала дрожь.

— Вы приехали из Берлина? — спросила Фике, принимая палача за доктора, очень знаменитого.

— Да, деточка.

— А почему у вас нет шпаги?

Палач не знал, что ответить. Наконец отцу и матери, и господину Больхагену было разрешено войти в комнату. Палач сказал:

— Я пришлю в замок девушку. Каждое утро натощак она будет натирать своей слюною больные части тела.

Фике заплакала.

Палач погладил ее по головке своими холодными длинными пальцами.

— Кроме того, я сделаю для вашего ребенка особый корсет. Не снимайте его ни днем, ни ночью. Приходить я буду через день. Девочка выпрямится.

Палач ушел.

У Иоганны-Елисаветы вырвался вздох облегчения. Христиан-Август смотрел на своего мудрого старого друга счастливыми глазами.

— Вы слыхали, господин Больхаген, что он сказал?

— Да, сударь.

— Он уверен, что Фике выпрямится.

— Да, он в этом уверен.

* * *

Палач приходил в замок, как обещал.

Через полтора года стали появляться надежды на выздоровление.

Слюна девственницы помогла.

Во дворе замка долгоногий офицер, сверкающий позументами, делал развод солдатам в красных штанах и синих мундирах.

Мальчик с усыхающей ножкой прилип к стеклу. Пухлый нос его расплющился в лепешку.

— Направо-о!.. Налево-о!.. — восклицал хромой мальчик, представляя себя долгоногим офицером в сверкающих позументах.

— Уходи к себе в комнату. Ты мне мешаешь, — строго сказала кривобокая девочка. Она заучивала наизусть псалом.

«Рассуди меня, Господи, ибо я в непорочности моей и, уповая на Господа, не поколеблюсь, искуси меня, Господи, и испытай меня; расплавь внутренности мои и сердце мое». Так начинался двадцать пятый псалом Давида. Двадцать четыре псалма Фике уже затвердила. Всего их сто пятьдесят.

«Плохо живется на свете будущим королевам. Они должны быть очень учеными, — думала Фике, — они должны знать сто пятьдесят псалмов Давида и уметь читать и писать по-французски и по-немецки. Хорошо еще, что пастор не очень помнит историю с географией. А то бы и эти науки пришлось знать. Но вот уже совсем непонятно, к чему нужны будущим королевам басни господина Лафонтена. Другое дело — танцы. Королевы устраивают маскарады и балы».

Фике просила Иоганну-Елисавету, чтобы она снова разрешила приходить учителю в белых шелковых чулках.

— Ах, мама, это очень удобный железный корсет. Ну, право же, он мне ни капельки не мешает.

Когда Бабет не было в комнате, кривобокая девушка немного упражнялась в кадрили. Это было очень больно. У Фике по щекам текли слезы. Она плакала и танцевала, плакала и танцевала. Но ничего не поделаешь, если хочешь носить корону, надо плакать и танцевать, плакать и танцевать.

Фике не терпелось взглянуть в окно. «Может быть, из ворот выйдет господин Больхаген». Но шея не поворачивалась. Палач слишком туго обмотал ее черной лентой.

«А вдруг господин Больхаген опять принесет газету и станет читать вслух. Вчера было так интересно».

Вчера господин Больхаген читал о свадьбе принцессы Августы Саксен-Готской с принцем Уэльским, сыном английского короля.

Умный старец сказал, обращаясь к Бабет:

— Эта принцесса Августа приходится Фике троюродной сестрой. Но верьте мне, она гораздо хуже воспитана, чем наша девочка.

И, погладив Фике по бритой головке, он добавил:

— Вот бы кому пристало носить корону.

Вторая глава

1

Герцог Карл-Фридрих Шлезвиг-Голштинский был ростом мал, кожей пылен и на лицо мартышка.

А царевна Анна, старшая дочь Петра I, и ростом, и костью, и мясом удалась. И лицом тоже удалась. Вырез глаз, с косинкой от Золотой орды, и брови-подковки вскинутые, будто в удивленности, выбивали ее какой-то приятной особенностью из череды розово-белых петербургских красавиц.

Герцога-мартышку с царевной Анной обручил Петр.

Даже слон явился с поздравлением к герцогу. Четвероногого царедворца, звенящего драгоценной сбруей и увешанного богатейшими покрывалами, сопровождало семь гвардейских солдат.

Петр не дожил до свадьбы герцога с царевной Анной. Сыграли ее вскоре после великого рева и слез, при Екатерине I.

Впереди свадебного поезда к жениху-мартышке на белом коне ехал гоф-фурьер. За ним попарно на превосходных турецких и персидских скакунах — двенадцать младших шаферов. За ними — литаврщик и четыре трубача. Потом — еще две пары шаферов. И следом в роскошном фаэтоне на шести лошадях золотой масти — маршал свадьбы, обер-прокурор граф Ягужинский; в правой руке держал он литого серебра граненый жезл, на котором сидел государственный орел в короне. А за обер-прокурором, опять же на скакунах и попарно ехали четыре обер-шафера — четыре старших полковника. За этими — на шести тигровых лошадях в еще более роскошном фаэтоне сам князь Меншиков с обер-маршальским жезлом, на котором сидел орел императорский, полыхающий бриллиантами. И, наконец, в хвосте свадебного поезда, покачивались в седлах четыре обер-шафера — четыре генерал-майора.

И вдогонку, думается, никто не сказал: вот она дурость-то, темнота. Золотом, серебром и бриллиантами сверкающая темнота.

Вскоре после свадьбы снова был великий рев. Голосили обе дочери Петра. Елисавета голосила из жалости, Анна — по себе. Да и мудрено было бы не облиться слезами: князь Меншиков, обер-гофмаршал роскошной свадьбы, выгонял дочь Петра и мужа ее из Петербурга, из России. Вон  выгонял: помешали, путались в ногах. А князь Меншиков собирался высоко шагать.

2

Молодожены торжественно отбыли в Голштинию. Там, в столичном городишке Киле, чтоб не так тошно было, принялись устраивать фейерверки, балы и маскарады.

Средь фейерверков герцогиня и затяжелела.

Вот что писала из Киля в Петербург царевне Елисавете придворная дама Маврутка Шепелева:

«Ваша сестрица все готовит, а именно; чепъчики и пелонки, и уже по всякой день варошитца у ней в брухе ваш будущий племянник».

О погоде придворная дама доносила:

«В Кили… очен дажди велики и ветри».

А подписывалась так:

«Ваша раба и дочь, и холопка, и кузына».

* * *

10 февраля 1728 года у герцогини родился сын. Об этом город Киль и его окрестности были возвещены пушечной пальбой, колокольным звоном, звуками труб и литавр.

Новорожденный получил имя Карла-Петра-Ульриха. Он приходился родным внуком Петру I и двоюродным, по бабке, Карлу XII.

— Малыш сможет выбирать короны, — говорил отец, — захочет — возьмет российскую, захочет — шведскую.

Были опять фейерверки, маскарады и балы. А за ними, без скважины, черное сукно и черный креп, и черные сургучные печати: молодая герцогиня Анна Петровна скончалась.

Память человеческая слишком мудра. Она в своих невидимых погребах не любит подолгу хранить большое горе. А люди хотят быть во что бы то ни стало несчастными. Они легко отпускают счастье и вцепляются в отчаянье, боясь с ним расстаться. Душевные раны заживали бы необычайно быстро, если бы мы усердно не расковыривали их.

Голштиния оделась в черные кафтаны, платья, плащи и шляпы — в эти одежды человеческой глупости. За телом дочери Петра русские суда приплыли в октябре.

Анна Петровна умерла, кажется, от чахотки. Императрица Анна Иоанновна обычно следующим образом справлялась о здоровье внука Петра: «А что, голштинский чертушка еще не издох?» А чертушка рвал желчью; с головными болями, разламывающими маленький череп, изучал историю Швеции; извивался в кадрильях; стоял часами в ружье — и не издыхал.

«Когда я стану королем Швеции, — утешал себя чертушка, — я прикажу привязать господина Брюммера к лошадиному хвосту».

* * *

Голштинский герцог давал балы в залах, освещенных огарками. Устраивал пиры на рваных скатертях.

В одно из таких пьянств, когда Карлу-Петру-Ульриху исполнилось девять лет, отец заплетающимся языком произвел его из унтер-офицеров в секунд-лейтенанты.

Собутыльники герцога восторженно заорали и подняли над головами стаканы с плохим вином.

Карл-Петр-Ульрих, до того стоявший при дверях, в карауле, передал ружье солдату и сел за один стол с пьяными голштинскими офицерами.

В его детстве этот день был самым счастливым.

А утром, на уроке, когда секунд-лейтенант по неспособности коверкал шведские слова, Брюммер, играя хлыстом, сказал:

— Я вас так велю сечь, что собаки кровь лизать будут.

3

В 1739 году Карл-Петр-Ульрих похоронил отца. Герцог умер легко, за писанием скверных мемуаров.

Неумные люди слишком просто расстаются с жизнью. Им кажется, что они не так уж много теряют. А можно ли потерять больше? Следует сказать, что неумные люди всегда на что-то надеются, они даже в яме надеются найти небо.

Правителем Голштинии и опекуном одиннадцатилетнего Карла-Петра-Ульриха стал епископ Любекский, принц Адольф-Фридрих, дядя маленькой Фике.

Резиденция правителя была в Эйтине. Небольшие озера, цвета некрашеного железа, лежали среди небольших гор, цвета железа, покрытого  ржавчиной. Место было красивое. По крайней мере, таким оно нравилось немцам. Они называли Эйтин — Швейцарией.

Люди с поэтической душой имеют обыкновение называть Швейцарией всякий дачный поселок, в окрестностях которого находятся два-три пригорка и лужа для жирных домашних уток.

Летом этого года в Эйтине собрались родственники. Тут были бабушки, дедушки, дяди, тети, племянницы, внуки и внучки.

Принц-опекун привез из Киля своего питомца.

Иоганна-Елисавета из Штетина с остановкой в Гамбурге везла Фике.

Скопища облаков обгоняли их в пути.

В Эйтин приехали поздно вечером.

Фике стало грустно: «Ее сейчас накормят и уложат спать».

Она чуть не заплакала при этой мысли. Она сгорала от нетерпения увидеть мальчика, который может выбирать короны.

«А я сразу засну, — решила она, — и тогда время пройдет очень быстро, потому что время, которое спишь, не считается».

Значит, если верить Фике, одной трети жизни не существует, треть жизни не в счет.

4

Они сидели на скамейке под раскидистым кленом. Казалось, что кто-то над их головой перелистывает большую книгу. Это шелестело дерево.

Взрослые сказали:

— Подождите нас здесь, мы скоро вернемся.

И ушли по дорожке, ведущей к китайскому павильону.

Оттуда доносилась инструментальная и голосная итальянская музыка.

Мальчику тоже очень хотелось поближе подойти к оркестру. Он очень любил музыку. Почти так же, как солдатский фрунт. Чуть-чуть поменьше.

А его все время заставляли быть «с этой противной несгибающейся девчонкой».

Он ее терпеть не мог: «Девчонка тощая, как щепка, и все время неизвестно чему улыбается, словно дура».

Мальчик двигал ушами и смотрел вверх на листья, будто вырезанные маленькими ножницами из зеленой бумаги.

А Фике очень нравился мальчик в кавалерийском колете и в высоких сапогах со шпорами.

Мальчика меньше всего можно было назвать красивым. Он походил на червяка, выброшенного лопатой могильщика на поверхность. Но этот червяк приходился внуком Петру Великому и, по бабке, Карлу XII. Поэтому он очень нравился Фике.

На скамье лежала маленькая офицерская шляпа. Фике нежно гладила султан из перьев и повторяла про себя: «Карл-Петр-Ульрих, Карл-Петр-Ульрих».

Над головами шелестели узорчатые листья.

«Мама сказала, что он будет выбирать короны. Захочет — возьмет шведскую, захочет — русскую. А голштинская — плохенькая, он на нее и не посмотрит».

— Пойдемте и мы к Китайскому павильону, — предложил мальчик. Глаза у него были почти желтые и такие большие, что даже страшно.

— Нет, лучше посидим здесь, там у Китайского павильона большой шум.

— Там играют итальянские музыканты.

— Я не люблю, когда играют.

«Вот дура, — подумал мальчик, — это она музыку называет шумом. Таких девчонок надо убивать».

Когда Фике с детской мечтательностью гладила султан из перьев, Карл-Петр-Ульрих высунул язык цвета капустного листа: «Вот тебе, дура».

Бледное, болезненное лицо мальчика стало уморительно смешным. Фике неожиданно подняла глаза.

— Внуку Петра Великого, — сказала она строго, — не пристало высовывать язык.

«Таких девчонок надо убивать», — упрямо твердил маленький паяц.

Третья глава

1

В Санкт-Петербурге была стужа. Анне Леопольдовне — правительнице империи — не можилось мыться. Она сидела на кровати, повязав жирные волосы белым платком.

С Невы дул ледяной ветер.

«Дом-то наш, словно мешок дырявый», — сказала правительница и засунула шершавые руки с обкусанными ногтями под рубаху девице Юлии Менгден.

Та их грела.

Правительница скучно смотрела обслюнявленными глазами в окно.

— В карты б, Юлинька, побросатья.

Девица Юлия Менгден отмахнулась.

Тогда правительница попросила:

— Почитала б, Юлинька, драматические стихотворения.

Анна Леопольдовна любила поэзию. Но девица опять отмахнулась:

— Хотения что-то нет.

Шершавые руки с обкусанными ногтями, как большие жуки, ворочались у нее за пазухой. Девицу вдруг озлило, и она толстым голосом задекламировала по-французски.

Правительница спросила:

— Почему ж ты, Юлинька, на попугайском-то?

Анну Леопольдовну привезли в Россию в годовалом возрасте. Немецкому языку она в Петербурге кой-как обучилась, а по-французски только разумела, да и то худо.

— Слышь, Юлинька?

Но та сделала вид, что не слышит.

Тогда правительница скучно повалилась на кровать и натянула на голову одеяло, подбитое рыжим мехом.

Ледяной ветер бодал императорский дом, даренный со всеми его уборами и двумя дворами Петру II от адмирала-генерала графа Апраксина, по духовной.

Старый же Зимний дворец, строенный Петром Великим и угромадненный при Екатерине I многими пристройками, был еще в 1732 году отдан под жилье придворным музыкантам и служителям.

Анна Леопольдовна высунула из-под мехового одеяла потное красное лицо и сказала:

— Тепло. Взопрела, — и вытерла простыней щеки, шею и нос.

Принц Антон, генералиссимус русской армии, так определил красоту своей супруги правительницы: «Лиценачертанием она нерегулярно пригожа».

Ветер с ледяной Невы все бодал и бодал рыхлое апраксинское строение. Казалось, вот-вот подымет он этот деревянный мешок на свои белые рога и понесет, понесет, понесет и сбросит в балтийскую хлябь.

Кто-то хотел войти во внутренний покой, но взопревшая правительница закричала: «Пусть, де, убираются к черту до зова».

Потом обе женщины так и валялись в платьях и башмаках под меховым одеялом, слипшимся от пота, слюны и горячего дыхания.

Из меха прыгали блохи. Девица Юлия Менгден, слюнявя пальцы, ловила их с большой ловкостью.

— Во! Навострилась.

А правительница империи, почесывая обкусанными ногтями прыщавые лопатки, лениво, в привычку, ругала: мужа своего, принца Антона, похожего на кудрявую бабу; графа Остермана, голову второго департамента, где по артикулу сосредотачивались дела иностранные и морские, а если без артикула, так управление всей империей; тонконогого маркиза де-ла-Шетарди: французского посла, копающего против немецкой и английской политики кабинета; а еще ругала: царевну Елисавету, называя ее «Кругломорденькой», и медика ее Лестока, называя его «побегушником при Шетардие», и шведов, с которыми воевали не по своей охоте, и графа Левенгаупта, вражеского  главнокомандующего.

Этого ругала пуще остальных: «Как смел выпустить манифест, что дерется, де, не с достохвальной русской нацией, а против иностранных министров, господствующих над Россией, и что будто хлопочет лишь о том, как избавить великий русский народ от чужеземного притеснения».

— Я ж ему, проклятому каналье, шведу этому, разбила харю при Вильманштранде? — лениво вопрошала правительница.

— Уж так.

— И еще буду бить во всех сражениях, сколько захочу. Трус! Корова!

— А кто, матушка, научил Левенгаупта? Кто?

И девица Юлия Менгден, подзуживая правительницу, говорила, что стокгольмский кабинет подбит на войну царевной Елисаветой и ее медикусом Лестоком, и что затеяна эта война, чтобы подкопать трон под императором-младенцем, и что «Кругломордая» имеет дерзкие воображения из рук наших правление выдрать.

— Вот так бы я Кругломордую! — и девица с ожесточением сердца раздавила двумя пальцами большую блоху.

— Ну да, раздавишь ее, гвардейскую куму.

Анна Леопольдовна стала лениво разъяснять, что в дому у Елисаветы на Царицыном лугу «солдатские ассамблеи творятся» и что Елисавета без счету накрестила детей у преображенцев.

— Отправить бы янычаров к шведу под мортиры, — сказала девица Юлия Менгден.

— И Остерман ко мне с тою же пропозицией, — обрадовалась правительница империи, — может, и вправду всех их, янычаров этих, швед перебьет?

— Не перебьют, — сказала девица.

— И то.

Потом правительница стала тешить себя мыслью, что прикажет не давать Елисавете денег.

— Ну что она тогда крестникам в люльку класть будет? Шиш свой?

Девица молчала.

— Вот скажи, Юлинька, кому нужна Кругломордая с шишом своим масляным. Кому?

— У Франции, небось, золото возьмет, — утешила девица.

— И то! — спокойно отозвалась Анна Леопольдовна. — Франция ей денег не пожалеет.

Девица потянулась.

— Вставать, что ли? Куртаг скоро.

— Завалялись.

И высказав философическую мысль, что «самое, де, счастливое место на этом свете — кровать», правительница стала натягивать чулки на пупырчатые коленки.

2

У царевны Елисаветы лицо было круглое и белое, как тарелка, рот мягкий, красный, ноги длинные, зад широкий, плечи, позолоченные нежнейшим пушком.

В Санкт-Петербурге всякий рейтар, всякий мушкетер называл амуров ее: щеголь Нарышкин, Бутурлин, Шубин, гвардейский солдат, конюх Андрей Вожжинский, гребец с водной кареты Лялин, певчий Разумовский.

Да, бывают такие женщины, которых, мельком увидев в окне или в санях, мчащихся стремглав, или еще как в толкучести и мимоходе, потом через день-другой, а то и через год, а то и через десяток лет, а то и под вечер жизни, — видишь во сне и небезгрешно.

Елисавета была из числа таких женщин.

Она была хороша и для купца, и для попа, и для солдата.

Для покойного императора Петра II, приходившегося ей племянником, тоже была хороша. А он для нее — не очень; не польстилась.

АНЕКДОТ

В Россию приехало из Китая посольство с чем-то поздравлять Анну Иоанновну.

— Какую женщину в этой зале считаете вы самой красивой? — спросила рябая императрица желтого дипломата, окруженного петербургскими прелестницами.

— В звездную ночь трудно сказать, какая звезда самая блестящая, — увернулся посол.

Но китайские вежливости не по русскому нраву. Рябая императрица потребовала ответа более определенного.

Тогда китаец, отвесив поклон Елисавете, сказал:

— Если бы у этой принцессы глаза были немного поуже, красота ее стала бы смертоносной.

3

В большом петербургском доме был куртаг.

Искусанная блохами императрица смотрела рыбьим взглядом на явившихся.

Принесли графа Остермана, страдающего подагрой и хирагрой. При Анне Иоанновне он по годам не выходил из своих покоев, а тут, что ни день, таскали его в императорский дом.

Генерал-фельдмаршал граф фон Миних, завидя благообразную физиономию вносимого Остермана, круто повернулся на высоких красных каблуках. Ему хотелось, чтобы все видели, как он неглижирует министра иностранного и морского. Но все сделали вид, будто ничего и не приметили.

* * *

Однажды фельдмаршал Миних обедал у регента Бирона. «А врет английский посол, что Бирон с людьми говорит, как лошадь, а с лошадьми, как человек, — подумал фельдмаршал, — видит Бог, Бирон создание душевнейшее, а хозяин хлебосольный».

И за радушный обед сытый гость благодарил крепкими объятиями и горячими поцелуями.

А через несколько часов прислал за хлебосольным хозяином отряд мушкетеров со своим адъютантом.

Чтобы спасти жизнь и власть, страшный Бирон с криком «караул!» полез под кровать. Но из этой затеи ничего не вышло. Мушкетеры, издавав регенту пинков, завернули его в одеяло и бросили в карету, предоставленную для этой цели фельдмаршалом.

Все шло как по маслу. Миних стал первым министром. Анна Леопольдовна подарила девице Юлии Менгден четыре кафтана герцога Бирона, а на себя налепила Андреевский орден и звание правительницы — императором остался Иоанн VI, ее младенец. Низвергнутого регента сослали в Сибирь, в Пелым. Синод, министерство и генералитет объявили манифест от имени императора, сосущего грудь. А через четыре месяца страдающий подагрой и хирагрой граф Остерман выгнал из кабинета министров знаменитого фельдмаршала Миниха, победителя многих народов, и герцога Бирона.

* * *

Искусанная блохами, Анна Леопольдовна ходила взад и вперед, поглядывая рыбьим взглядом на явившихся.

— Обратите внимание на шею правительницы, — шепнул на ухо английскому посланнику господину Финчу его враг, посланник французский, маркиз де-ла-Шетарди, приехавший в Россию со 100 000 бутылок тонкого французского вина и со свитой, состоящей из дюжины атташе, полдюжины ксендзов, пятидесяти слуг и нескольких первоклассных поваров, среди которых блистал месье Боридо, имевший мировую известность.

— Статс-дамы и фрейлины обыкновенно замазывают белилами эти отвратительные пятнышки, — сказал англичанин совершенно спокойно.

«Черт возьми! То, что делает правительницу смешной, не портит ему настроения, — подумал француз с грустью, — уж не меняет ли Англия игру? Уж не предложил ли господин Финч пенсиона лекарю Елисаветы?»

Обе половинки двери отворились.

— Кругломорденькая пришла, — сказала девица Юлия Менгден.

— Пришла, — подтвердила правительница. На Елисавете были фижмы цвета раздавленной малины.

— Поговорить бы с Кругломордой, — посоветовала девица.

— И то! — лениво согласилась правительница — Ко мне и Остерман с тою же пропозицией, чтобы поговорить.

— Только это без толку будет, — утешила девица.

— Что так?

— Кругломордая янычарам по пяти рублев дала.

— Она не всем дала. Она только тем, что к шведу под мортиру пойдут.

— Еще не пошли.

— А может, и не пойдут, — засомневалась Анна Леопольдовна.

— Так как же? — обозлилась девица.

— Может, Юлинька, Господь не оставит нас.

— Медикуса бы в Петропавловскую посадить, да с Шетардием чтобы Кругломордая не виделась.

— Скажу.

— А Кругломордая не послушается.

— Не послушается, — опять согласилась Анна Леопольдовна.

В другом конце залы многомогущий Остерман в любезнейшей манере и речью вполне государственной, необыкновенно изысканной и совершенно непонятной, приводил в бешенство французского посланника.

«Мерзавец! Скотина! — беззвучно ругался тонконогий маркиз. — Богом клянусь, он способен любого человека посадить в дом умалишенных».

А благообразный старик все говорил, говорил и говорил на безукоризненном французском языке.

Это была знаменитая манера петровского дипломата, сделавшая его в глазах русских северным полубогом: на четырех европейских языках и одном древнем умел он приводить в бешенство иностранных министров.

Анна Леопольдовна с неохотой удалилась в дальнюю комнату.

— Зря все это, — толстым голосом сказала вдогонку девица.

Правительнице опять пришла в голову философическая мысль, что самое счастливое место на свете — кровать, а самая лучшая одежда — спальное платье. В обыкновенные дни она в нем и за обед садилась, и за карточный стол.

Елисавета подошла к Миниху. Старый любезник встретил ее щелком красных каблуков, взлетом седых бровей.

Голубые глаза Елисаветы — обещали, сулили.

Есть такие женщины, которые и в одиночестве полнейшем находясь, — обещают, сулят. Кому? Зеркалу, креслу, четырем стенам.

«Она бы сделала меня первым министром», — подумал Миних.

Финч, махнув тяжелыми веками в сторону фельдмаршала Миниха, шепнул на ухо маркизу:

— Какой необычайный случай: тигр, змея, лисица и осел уживаются под одним кафтаном.

Так можно было говорить только о человеке, доигрывающем свою политическую игру без единого козыря.

— Прекрасно сказано, — ответил Шетарди, — я, право, не представляю себе, чтобы портрет господина Миниха кто-либо нарисовал лучше. Вы, сударь, Тициан слова.

Финч поклонился. «Тициан слова!» Это приятно услышать, если даже и знаешь цену французской любезности.

«Конечно, льстец не кто иной, как фальшивомонетчик; но до чего бы грустно и тошно жилось на свете, если б этих мошенников сажали в яму, как того требует нелепая справедливость», — подумал англичанин. А сказал:

— Пойдемте, милейший маркиз, к царевне.

Два врага были неразлучны. Так обоим было спокойней.

Елисавета обернула к иностранным министрам свою сверкающую тарелку.

У Шетарди заныли его жидкие икры.

Финч замахал тяжелыми веками.

«Нет, такие женщины не делают государственных преступлений, они созданы для другого», — успокоил себя в мыслях граф Остерман. С самим собой он совещался и разговаривал на добром, совершенно понятном немецком языке.

Когда правительница прислала за Елисаветой и та, как говорили тогда, «выступкой павы» покинула залу, мужчинам сразу сделалось скучно.

Анна Леопольдовна встретила царевну рыбьим взглядом.

— Садись, матушка. Елисавета села в кресло, обитое зеленым штофом.

— Что это, матушка, слышала я, будто ваше высочество имеете корреспонденцию с армией неприятельскою и будто ваш медикус ездит к Шетардию и с ним фикции в той же силе делает.

— Вижу я, сестрица, что вам наговорили обо мне множество предерзостей.

— В письме из Бреславля советуют мне немедленно заарестовать медикуса вашего, — испуганно сказала Анна Леопольдовна и тут же добавила: — Но я, ваше высочество, всем этим слухам о вас не верю и Остерману не позже как вчера возражала, что вас, матушка, невинно обнесли.

Елисавета поднялась с кресла и, оправив фижмы, проговорила достойно:

— Я с неприятелем отечества, против которого мой родитель столько сражался и чьею злою пулею шляпа моего родителя пробита, никаких алианцев и корреспонденций не имею.

4

Рыжие конские хвосты, казалось, разбрасывали в ночи пламя, и копыта высекали пламя из белой земли.

— У, тихие дьяволы! — ругалась Елисавета. — Не лошади, а коровы.

Камер-юнкер Михаила Воронцов сказал:

— Помилуй, матушка, это вепри, ей-богу, чистые вепри.

Перед тем, как облаять лошадей, Елисавета подумала: «А что, как откроется секретная бумага, выданная стокгольмскому кабинету? У Остермана собачья ноздря, не дай, Господь, вынюхает».

Чего-чего только не наобещала Елисавета Петровна в этой бумаге исконным врагам своего отечества: и вознаградить-то их за все издержки по ведению войны с Россией, и снабжать-то их в течение всей своей жизни субсидиями, потихоньку от русской нации, и содействовать всяким их выгодам, и давать-то всякие торговые преимущества, и в союзы-то не вступать ни с кем, кроме как с ними, да с Францией. «А какие пользы от этой войны? Никаких! Только одна забота, — думала Елисавета, — ведь наущала Нолькена (это она про стокгольмского посла), чтобы у них, у шведов, в войске был племянник мой, герцог Голштинский. Может, и стали б тогда наши дурни класть мушкеты. Как же драться против крови Петра?»

А теперь Елисавете казалось, что эта несчастная для шведов война (а для России счастливая) вместо того, чтобы расшатать непрочный трон императора-младенца, только подперла его.

«O-o-ox!» — тяжело и смутно вздохнула Елисавета из собольих мехов.

Война была затеяна стокгольмским кабинетом по ее уговорам. Швеция рассчитывала вернуть обратно восточный берег Балтийского моря, отнятый у нее Петром.

— Решения нужно брать, ваше высочество, — сказал Михаила Воронцов, подписавший вместе с лекарем Лестоком, по доверию Елисаветы, секретную бумагу к стокгольмскому кабинету.

— Тяжко. Ум у меня, Михайла Ларивонович, в расстройствах.

— А мешкать неможно. Наутрие будет опубликован приказ, чтобы всем полкам гвардии быть готову к выступлению в Финляндию против шведа.

— Знаю, — сказала Елисавета.

— Вот и уйдут воины, не оказав вам, матушка, благодарности за похлебство.

— Знаю.

— Долго ли над Россией править Анне Леопольдовне с иноземщиками? Решайся, матушка. Пожалей себя и отечество.

— Как Господь!

Рыжие конские хвосты, казалось, разбрасывали в ночи пламя, и копыта высекали пламя из белой земли.

Елисавета боялась, что она «не изрядно одарила гвардейцев» и что в нужный час они не пойдут на Зимний императорский дом. Но казна ее была пуста, а французский посол выдал на свержение иноземного правления вместо пятнадцати тысяч, просимых дочерью Петра, всего две, да и то, как стало известно, занял их у одного чиновника своего посольства, обыгравшего в карты какого-то немца.

— А как скажешь, Михайла Ларивонович, пойдут гвардейцы?

— За гренадерскую роту Преображенского полка голову кладу, — сказал камер-юнкер, — они у меня вторую неделю из питейных домов не выходят.

И, спохватившись, добавил в строгости:

— За отечество, за дочь своего Творца (так в гвардейских полках называли Петра), и чтоб иноземщикам земля была пухом, готовы пролить кровь свою.

5

Версаль.

— Ваше величество, маркиз Шетарди надеется повернуть Россию в сторону интересов Франции. Для того, по мнению господина посланника, всеми способами должна быть проложена дорога к трону принцессе Елисавете. Став императрицей, она доверится русским и перенесет столицу в Москву. Граф Остерман взойдет на эшафот. Русские вельможи от интересов государственных обратятся к заботам о своих поместьях, к делам хозяйственным. В этом их прирожденная склонность. Морские силы будут преображены. Россия, ваше величество, мало-помалу вернется к старине, и Франция освободится от могущественного врага. Принцесса Елисавета ненавидит англичан. Торговые выгоды России ставили ее в зависимость от Англии. С помощью Божией на развалинах английской коммерции ваше величество утвердит французскую.

Так министр изложил перед королем содержание депеши, полученной из Петербурга.

* * *

Господин Шетарди и господин Финч, не сходясь в политических интересах, сходились, и не редко, во вкусах и мнениях.

«Большая часть дворян — закоренелые русские; только принуждение и насилие могут воспрепятствовать им возвратиться к их старинным обычаям. Между ними нет ни одного, который не желал бы видеть Петербург провалившимся на дно морское и все завоеванные у шведов провинции отошедшими к черту, лишь бы только иметь возможность возвратиться в Москву; где, вблизи своих поместий, они могли бы жить с наибольшею роскошью и с меньшими издержками» — писал в Лондон из Петербурга английский посланник 21 июня 1741 года.

6

Около полуночи явился Михаила Воронцов с пятью гренадерами лейб-гвардии Преображенского полка.

— Пришли, — сказал медикус Лесток.

— Слышу, — глухо откликнулась цесаревна.

— Дожидают в антикамере.

— Знаю. Не вяжись ты ко мне, ради Господа!

— Поспешай, ваше величество.

В сенцах брехали псы. Елисавета с белыми губами вышла к гренадерам.

— Дети мои, — сказала она верзилам в больших шапках из черной пумповой кожи, — так как же, не попятимся? Ретирады не будет?

Губы ее дрожали.

— Спасем отечество, дети мои? Прогоним иноземщиков?

Слезы прыснули из ее глаз, посеревших в эту ночь от страха.

Верзилы в шапках из черной пумповой кожи взревели:

— Спасем отечество!

— Прогоним иноземщиков!

— Веди, матушка!

В антикамере завоняло перегаром, редичным рыгом, простой кожей.

Елисавета вышла в соседний покоец и там, как скошенная, обрушилась перед иконой Христа Благословляющего.

— Пущай поговорит с Господом Иисусом Христом, — сказал гренадер с перерубленной бровью.

— Пущай поговорит, — сказали и остальные. Воронцов вывел верзил в сенцы. Псы, расчухав знакомцев, завиляли хвостами. Лекарь Лесток принес вина, закусок и сладких заедок.

Чарка пошла кругом.

Верзилы крякали, чавкали, рыгали.

* * *

Двор у цесаревны был не густой, гость не частый, столы малые. К поставцу же ее выдавалось водок на месяц 44 ведра с полукружкою и ⅛ кружки, вина 68 ведр, 2 кружки с четвертью, пива 538 ведр и полторы кружки.

А расходились от столов не всегда на четвереньках.

* * *

Елисавета валялась перед иконой.

Лекарь Лесток постучал в стену.

С таинственно помигивающих лампадок лилась святость на округлые розовые плечи.

Лекарь Лесток во второй раз постучал в стену.

Елисавета поднялась и оправила платье; потом оправила волосы.

Верзилы крякали, чавкали, рыгали.

Лесток в третий раз постучал в стену.

Тогда Елисавета взяла крест и вышла в сенцы, чтобы привести верзил к присяге.

Те клялись вонючими ртами. Целовали крест. Икали. Широко, до пупа, крестились.

— Дети мои, — сказала Елисавета, — когда Бог явит милость свою нам и всей России, то я не забуду верности вашей. А теперь ступайте, соберите роту во всякой готовности и тихости, а я сама тотчас за вами приеду.

Гренадеры ушли.

Елисавета опять валялась перед иконой Христа Благословляющего, в голос спрашивая у размалеванной деревяшки совета и научения.

Часы прокуковали четверть второго.

Елисавета легко поднялась и крикнула:

— Кирасу, Михайла Ларивонович! Принеси-ка, мой друг, кирасу.

И надела ее поверх платья.

7

К светлицам гвардии Преображенского полка, что за Литейной улицей, приехала в сопровождении лекаря Лестока и старика Шварца, учителя музыки. На облучке сидел кучером камер-юнкер Воронцов.

Гренадерская рота была в сборе. На шапках из пумповой кожи горели двухголовые орлы и, как в параде, трепыхались страусовые перья: у рядовых красные, у капралов красные и белые, у барабанщиков по краям красные, а в середине зеленые.

Воронцов приказал разломать барабаны.

— Чтоб в тихости, братцы. Разломали.

— Клянусь умереть за вас. Клянетесь ли умереть за меня? — негромким голосом спросила Елисавета.

— Клянемся! — рявкнули гренадеры. — Всех перебьем.

От рявка и гременья прямыми шпагами с медными эфесами и гарусными темляками у Елисаветы сделалось сжатие сердца. Еле слышно она попросила «всех не перебивать»…

— Ну, с Богом, — сказал камер-юнкер Воронцов.

Елисавета села в сани.

Гренадеры ее окружили. Перекрестилась. Цок, цок, цок, цок. Двинулись спасать отечество. Мороз драл носы и щеки.

С дороги Елисавета отделила отряды для заарестования графа Остермана, генерал-фельдмаршала Миниха, кабинет-министра графа Головкина, Лопухина, барона Менгдена — президента коммерц-коллегии и обергофмаршала Левенвольде.

Перед концом Невской проспективы гренадер с разрубленной бровью сказал:

— Вылазь, матушка, ваше высочество. Для тихости дале ногами двинемся.

Елисавета вылезла из саней, но от страха ногами двигаться не смогла. Тогда гренадер с разрубленной бровью взял ее на руки.

Шли.

У Елисаветы мутилось сердце. Гренадер с разрубленной бровью обдавал ее горячим перегарным духом.

Шли.

Елисавета боялась шевельнуться на непомерной ладони, которая тискала ее и мяла.

Шпиц и башенный купол, что над воротами Адмиралтейства, сверкали медными, в огне позолоченными листами.

Пришли.

Явились перед часовыми в караульне. Недремлющая стража, как всегда в таких случаях, — дрыхла. Растолкали.

— Дети мои, — сказала Елисавета, — хотите ли мне служить, как отцу моему и вашему служили?

— Хотим, матушка, хотим! Давно этого дожидаемся! — закричали караульные солдаты.

Караульных офицеров пришлось заарестовать.

Правительница империи сладко спала на груди у девицы Юлии Менгден, когда в покои ввалились гренадеры, предводительствуемые Елисаветой.

— Сестрица, пора вставать, — сказала цесаревна.

— Кругломордая! —вскрикнула девица Менгден.

— Это вы, сударыня? Вы?.. Что вам здесь, сударыня…

Но правительница не договорила. Она увидела медных двухголовых орлов, страусовые перья и красные Преображенские воротники.

— Худое дело, с кумовьями пришла, — шепнула с мрачным юмором девица Юлия Менгден.

— Собирайтесь, сестрица, — приказала Елисавета.

Правительница растерянно взглянула на верзил.

Щеки и носы их, распаленные водкой и морозом, были подобны обмякшим кирпичам.

— Нехорошо мне при них из кровати вылазить.

— Ничего, сестрица, при них можно, это мои дети, — успокоила Елисавета.

Гренадер с разрубленной бровью подал правительнице белье и чулки на штыке.

— Натягивай, мать.

Правительница стала ловить руки Елисаветы.

— Матушка, ваше высочество, не разлучай меня с Юлией!

И плакала навзрыд.

— Ладно уж, не разлучу, — сказала Елисавета. — Ну? Готовы? Идем в сани садиться.

8

Елисавета сделалась полковником Преображенского, Семеновского, Измайловского, Конной Гвардии и Кирасирского полков, а также императрицею Всероссийской.

Села же она на родительский престол по прошению всех верноподданных, «а наипаче и особливо лейб-гвардии нашей полков». Так говорилось в манифесте, выпущенном по сему случаю.

31 декабря по именному указу Гренадерская рота, с которой Елисавета спасала отечество, стала именоваться Лейб-Компанией.

Капитан-поручик в ней равнялся полному генералу, поручик — генерал-лейтенанту, подпоручик — генерал-майору, прапорщик — полковнику, сержант — подполковнику, капрал — капитану.

Унтер-офицеры, капралы и рядовые получили дворянство и гербы с надписью: «За ревность и верность».

Кое-что перепало и деньгами. Поделили меж собой и деревеньки с крепостными, что отписаны были у заарестованных в ночь на 25 ноября. Даже юбки, рубахи, чулки, белье постельное, наряды ношеные и прочее тряпочное добро Минихши и Остерманихи раздарила Елисавета своим камергерам и камер-юнкерам.

На оборотной стороне рубля приказано было чеканить фигуру гренадера.

9

Елисавета сказала барону Корфу:

— Вот вам наказ, сударь, поспешайте-ка в Киль за племянником моим, герцогом Голштинским.

Полковник Преображенского, Семеновского, Измайловского, Конной Гвардии и Кирасирского полков был — хорошей теткой.

— Неотлагательные, сударь, имею желания увидеть его перед собой.

У полковника пяти полков увлажнились глаза.

— Я к племяннику моему питаю родственные чувствия, всем сердцем моим питаю.

Тут Елисавета вспомнила сестру свою Анну, выпихнутую из России князем Меншиковым; вспомнила, как писала Маврутка Шепелева: «по всякий день варошитца у ней в брухе ваш будущий племянник».

Портрет герцога голштинского Карла-Петра-Ульриха висел на стене: голова редькой, уродец.

Елисавета с нежностью подняла на портрет влажные глаза.

И барон Корф тоже поднял. И подумал: «Экое неавантажное рыло». И стал глядеть на неавантажное рыло с полным восхищением.

Елисавета уронила мягкие руки на юбку: «Ах, как худо умирать в городе Кили».

«Будто где умирать приятно», — подумал барон.

«В Кили очен дажди велики и ветри». И Елисавета, сжав круглые колени, закачалась в кресле; из растворенных глаз стали падать слезы на юбку. «Кликнуть бы Маврутку, пусть рассказывает, как пелонки шили, как варошился племянник в брухе, как плакала сестра по России».

Тут Елисавете пришло на ум, что покойной сестры портрет, писанный прусским министром бароном Мардефельдом, имеется у Ангальт-Цербстской княгини Иоганны-Елисаветы.

«Надо б испросить».

Обтерла глаза платочком.

— А в Кили, сударь, неутомленно подвигайте племянника моего к отъезду. У меня и у России до него нужда. Поспешайте ж с Богом, и чтоб до великой грязи обратно быть в Петербурге.

По уходе Корфа позвала Воронцова и стала диктовать ему грамоту к Ангальт-Цербстской княгине.

«Светлейшая княгиня, дружелюбно-любезная племянница…»

Слова Елисавета произносила с распевом.

«Вашей любви писание от 27 минувшего декабря и содержанные в оном доброжелательные поздравления мне не инако как приятны быть могут».

И дальше сказала нацарапать о портрете.

Воронцов нацарапал.

— Огласите-ка, батюшка, Михайла Ларивонович, крайний артикул.

Михайла Ларивонович зачитал:

«Яко иного хорошого такого портрета здесь не находится, уступить и ко мне прислать изволите; а сию угодность во всех случаях взаимствовать сходна буду».

— Ладно. А подписуюсь так: вашей любви дружебноохотная Елисавет.

— Ну те-ка, друг мой Михайла Ларивонович, — сказала Елисавета, — узнайте, что там обрушилось?

Но узнавать не пришлось, так как вошел действительный тайный советник Лесток и в гневе объявил, что пьяный лейб-компанец, озлившись на кого-то, опрокинул стол со многими кувертами.

— Полными корзинами, ваше величество, выносят переколотые тарелки и блюда.

— Заарестовать его.

На другой день ни один лейб-компанец не изволил пожаловать во дворец.

— Где мои дети? Почему детей моих я не вижу? — спрашивала расстроенная императрица.

Воронцов догадался:

— Уж не в обидах ли они, ваше величество.

— За что ж в обидах?

— А крушителя-то фарфоров заарестовали.

Перепуганная Елисавета приказала немедленно освободить солдата. Тогда лейб-компанцы простили императрицу.

10

Домы покидались жителями.

«Доселе дремахом, а ныне увидахом что Остерман и Миних с своим сонмищем влезли в Россию, яко эмиссарии дьявольские» — это из проповеди ректора московской академии архимандрита Заиконоспасского монастыря Кирилла Флоринского.

Ворота стояли на запорах.

И солнце бывает белое, как сметана.

Священники и причт ходили на караулы к рогаткам и на пожары, и несли другие полицейские обязанности.

В стригольном ряду, где бездельно сидели фельдшеры с бритвами, прошел слух, что императрица повелела отращивать бороды.

— И водка не валит гвардейскую погань.

— Викториальные дни!

— Господи, словно в чуме город.

— Круто посолили.

— Батожья, что ли, на сукиных сынов нету?

— А ну, завяжи пламя в мешок.

— Господи!

Так разговаривали жители в Петербурге.

Преображенцы были мечены красными воротниками, семеновцы — синими, измайловцы — зелеными. У гренадеров усы были задраны черным воском. Лейб-компанцы имели помочи на плечах из витого шнура, конногвардейцы — золотые шарфы. Кирасиры расхаживали в тупоносых сапогах раструбами.

«Вы это называете поносом, навозом, испражнениями, экскрементами и как еще? А по-моему — это испанский шафран».

К извозчичьим становищам не подходили рядиться седоки; мерзли возницы и кони.

Государыня решила: «Из всей империи всех мужеска и женска пола жидов, со всем их имением, немедленно выслать за границу».

Купцы закрывали лавки без почина.

Попы гнусавили в пустых церквах.

«Как поживаете, Апемант? — Хотелось бы мне держать во рту палку, чтобы дать тебе полезный ответ».

Начался 1742 год.

11

— Опять в барабаны лупят.

— Опять.

— Шкура — она терпеливая.

— Терпеливая.

На скрещеньях улиц били в полосатые барабаны с латунными обручами и орали о публичной казни.

Когда генерал-фельдмаршал Миних взял регента Бирона и перед тем как отхватить Волынскому голову, тоже били в полосатые барабаны и орали.

Скудные люди останавливались средь пустынных улиц и равнодушно глазели на барабанщиков.

— Кого это, стало, еще?

— А бес их знает.

И не упомня немецких имен, шли дальше, думая о своеобычном.

На Сенатской площади, перед зданием коллегии, солдаты в сермяжных кафтанах соорудили эшафот.

Казнь была назначена на 18 января.

Конечно, спозаранок собрались зеваки. Мужчин было не так густо. Неужели женщины и дети любопытней до крови и чужого страданья?

Эшафот окружали мушкетеры Астраханского полка в черных шерстяных шляпах, заиндевевших на морозе. Ветер рвал с плеч астраханцев васильковые епанчи, застегнутые у шеи на медную пуговицу.

На эшафоте стояло бревно короткое и толстое, еще не обагренное. В бревне торчал топор. В обжорном ряду у лавок, где торгуют мясом, обычно стояли такие же бревна.

Остермана, поваленного подагрой и хирагрой, привезли на извозчичьих санях в одну лошадь. Миних, Головкин, Менгден, Темирязев и Левенвольде — пришли ногами.

Извозчичья клячонка остановилась. Остермана выволокли из саней и на носилках втащили на эшафот. Там стоял стул. Позаботились.

— Благодарен, много благодарен, — сказал Остерман и одернул лисью шубку и сел будто в кабинетское кресло своего второго департамента, где сосредотачивались дела иностранные и морские.

На помост взошел сенатский секретарь с приговором.

Остерман угодливо снял бархатный колпак. Невский свирепый ветер чуть было не содрал с головы куцый парик.

Сенатский секретарь начал чтение.

Женщинам и детям стало скучно.

Остерман слушал внимательно и в мыслях почему-то придирался не к существу, а к неправильностям и к грубости слога. Он со времен Петра был в Российской империи первым слогистом.

Сенатский секретарь читал долго. Астраханский полк, обутый в тупоносые черные башмаки на высоких каблуках, отмораживал ноги.

У Остермана устала шея. Тогда он подпер желтым ногтем большого пальца упрямый подбородок, обросший белым волосом.

Сенатский секретарь читал.

«Ничего не умеют», — думал приговариваемый к колесованию.

Но колеса не заготовили.

Все, что писал и говорил граф Остерман при шести правительствах Российской Империи, можно было понять двояким образом. А тут в бумаге седьмого правительства, которое втащило его на эшафот, как ни тужься, нельзя было выискать второй мысли, противоположной.

Обвинялся Остерман в утайке тестамента «блаженныя памяти императрицы Екатерины I», по которому выходило, что ежели великий князь (т. е. Петр II) без наследников преставился, то имеет по нем наследовать цесаревна Анна и ее десценденты (голштинский, значит, уродец), по ней цесаревна Елисавета и ее десценденты, «однако ж никто никогда Российским престолом владеть не может, который не греческого закона».

И еще обвинялся Остерман в составлении свадебного проекта для Елисаветы, предлагая ее выдать за чужеземного убогого принца. И еще в учинении Елисавете разных озлоблений. И еще…

Миних, Головкин, Левенвольде, Менгден и Темирязев расставлены были в полукружок подле эшафота. На победителе герцога Бирона и многих народов вихрился красный плащ, поверх кафтана цвета лезвия шпаги. Держался Миних прямо, как палку проглотил, и даже озирал астраханцев злыми глазами. Однако лицо его,  красивое чертами, было будто вылеплено из снега. При заарестовании, в ночь на 25 ноября, мушкетеры изрядно поколотили генерал-фельдмаршала. На переносице,  над левым глазом, над губой, на скуле повскакали багровые дули и Щедрины, но, как следствие протянулось, то и негодь вся с лица, красивого чертами, поуспевала отвалиться.

Когда сенатский секретарь дочитал приговор до конца, к Остерману подошли солдаты, подняли его со стула и положили лицом вниз на пол.

Женщины с превеликой живостью похватали детей на руки, а которые — посадили к себе на плечи, чтобы лучше было глазеть.

Палач сдернул с приговоренного куцый парик и расстегнул ворот как у шлафрока его, так и у рубахи. Обнажилась желтая жилистая шея.

Женщинам и детям не было скучно.

Палач швырнул старика на плаху и ухватил за волосы, Головкин, Левенвольде, Менгден и Темирязев потупились, а Миних, улыбнувшись непритворно, не опустил глаз. В эту минуту он забыл, что ему следующему всходить на эшафот. Левенвольде — в прошлом красавец, игрок и волокита, услыхал подле себя: «Сие не худо!» Он подумал, что генерал-фельдмаршал сошел с ума.

Второй палач поднял топор.

Тут сенатский секретарь не торопясь вынул другую бумагу и прочел:

— Бог и государыня даруют тебе жизнь.

Остермана подняли.

Миних выпятил с презрительностью нижнюю губу.

Из толпы первой стала лаяться купецкая жена в куньей шубе; а за ней и другие.

— Прошу вас возвратить мне мой парик и шапку, — сказал тихим голосом помилованный.

Подали. Напялил.

Застегнул дрожащими пальцами ворот у рубахи и у шлафрока.

Астраханского полка долгоносый профос, в сермяжном кафтане с зелеными обшлагами и в козлиных штанах, вытер кулаком слезу.

Солдаты снесли помилованного с помоста.

Извозчичья клячонка помахивала хвостом-ледышкой.

Остерман одернул лисью поколенную шубку, поудобней лег в санях и, хрустнув костяшками худых пальцев с желтыми ногтями, вторично подумал о Елисавете и сенаторах ее: «Ничего не умеют».

Миних, Головкин, Левенвольде, Менгден и Темирязев на эшафот не всходили.

* * *

«В Сибирь!»

И поехали: Остерман в Березов, Миних в Пелым.

Бирону же милость — из Пелыма в Ярославль.

* * *

У околицы сани, увозящие Миниха, и сани, возвращающие Бирона, повстречались.

Четвертая глава

1

У Фике распухли губы от поцелуев.

— Довольно. А то мне будет больно дотронуться ртом до чашки, и я не смогу вечером пить чай. Это огорчит мою маму.

— Любите ли вы меня, милая Фике?

— Да! Очень! — и прижавшись головой к широкой груди красивого офицера прусской службы, она добавила: — Вы же мой дядя, как я могу вас не любить?

Она сказала это тоном ближайшей родственницы и вполне искренно. Так, по крайней мере, показалось принцу Георгу-Людвигу, родному брату ее матери, красивому офицеру.

Разве давно не замечено, что глупость понимает толк в прекрасном: как часто головы, в которых она устраивается, имеют форму, отвечающую самым строгим законам гармонии, а неряшливая мудрость сплошь и рядом довольствуется безобразным горшком, увенчанным лысиной.

Красивый офицер вздохнул:

— Вы ребенок, с которым нет возможности говорить.

— Мне уже четырнадцать лет, милый дядя.

— Замолчите! — воскликнул двадцатичетырехлетний офицер — вы даже не имеете понятия, как мне тяжело быть вашим дядей.

— Ай, пожалуйста, только не говорите этого маме. Она очень рассердится на меня, если узнает, что я такая плохая племянница.

— Опять! Вы бессердечны.

Но девица не унималась.

— Скажите, дядя…

Нечто похожее на стон вырвалось из груди несчастного родственника.

— Дядя! — сочувственно воскликнула притворщица. — Научите же меня скорей, что я должна сделать, чтобы стать примерной племянницей и чтобы вам не было тяжело быть моим…

Офицер с такой силой сжал ее в своих объятиях, что проклятое слово «дядя» притворщица скорее выдохнула, чем проговорила. Но, тем не менее, офицер его услыхал.

— Фике, — сказал он умоляющим голосом, — согласитесь выйти за меня замуж. Право, это не имеет большого значения, что я довожусь вам… кем-то.

Фике подняла на него счастливые глаза.

А вечером она действительно не могла пить чай.

Брауншвейг был третьим по счету городом, в котором они целовались. Началось с Берлина, где им мешала Бабет Кардель. Потом Гамбург, где им не мешала Бабет Кардель. И, наконец, Брауншвейг, где им покровительствовала Иоганна-Елисавета, легкомысленная мамаша.

Фике легла в кровать половина одиннадцатого, а заснула после того, как бронзовые часы с лазуревым циферблатом пробили четыре.

Лежа на животе, она думала о широкогрудом офицере с большими сильными руками. Это была ее первая любовь. Ей нравились его глаза, умеющие выражать только чувства, и ею голос, похожий на военную трубу. Она благодарила судьбу-сводницу. «Что было бы со мной, если б я не встретила дядю? Я бы умерла, не познав любви». Ей казалось, что молодого человека с тонкими руками, с грудью не столь широкой, с голосом, не похожим на военную трубу, с глазами, выражающими игру мысли, — она бы никогда не могла полюбить.

Лежа на животе, Фике уверяла себя: «Я буду обожать его всю жизнь, до самой могилы. Ах, милый дядя, я постараюсь сделать тебя очень счастливым. Я не взгляну ни на одного мужчину, какие бы ни были у него сильные руки. А ты? Милый дядя, у тебя такие глаза и такой голос, и такие большие руки, что, наверное, все берлинские красавицы будут вешаться тебе на шею. Но я тебя не отдам. Я выцарапаю глаза первой же, которая на тебе повиснет. И второй, и третьей, и четвертой — тоже выцарапаю. А если ты мне изменишь, я приму какой-нибудь яд и умру».

Фике заснула, когда стрелки на бронзовых часах с лазуревым циферблатом показывали четверть пятого.

* * *

На следующий день, когда тени издеваются над нами, превращая наши ноги в ходули и головы в нелепые кувшины, дядю с племянницей можно было увидеть на улицах Брауншвейга.

Несколько брызг из цинкового фонтана, стоящего как раз посреди рынка, упало на блестящие коричневые волосы Фике и на зеленый мундир с широкими обшлагами и полами, завороченными назад. От фонтана дядя и племянница направились к ратуше, закинувшей в небо готические башни, и прошли под балконом, не внушающим опасения, так как девять брауншвейгских владетелей подпирали его своими каменными головами.

— Фике…

Большие сильные пальцы сжали маленький локоть.

Трудно объяснить, как могла эта невероятно худая девочка, с двумя коротенькими соломинками вместо ног и двумя длинными белыми ниточками вместо рук, возбуждать желания в двадцатичетырехлетнем офицере с голосом, как военная труба.

— Фике, вы так и не дали мне ответа?

Она прижалась большелобой головкой к офицерскому плечу, почти такому же твердому, как плечи девяти брауншвейгских владетелей, подпирающих балкон каменными головами.

— Вы согласны, Фике?

Оказывается, что и медная труба может выдудеть любовную песенку необыкновенной нежности.

Через неделю возлюбленные принуждены были расстаться. Дядя уехал в Берлин, в казарму, а семейство Христиана-Августа — в Цербст.

При прощанье, орошая обильными и безутешными слезами большие сильные руки, Фике торжественно поклялась прекрасному офицеру ни на минуту не забывать его, быть верной ему до могилы и выйти за него замуж в тот час, в который решители ее жребия дадут согласие.

* * *

А про Брауншвейг в краткой политической географии 1745 года сказано следующее: «Большой и притом довольно укрепленный город, который для знатных своих ярмарок, так же и для разных выдержанных осад, а напоследок и для тамошнего пива, мумма называемого, славен».

2

Был умный зимний день. Ни дикого ветра с ледяной речки, ни злого мороза, ни бессмысленной январской капели. Было в меру по-зимнему холодно, в меру по-зимнему тепло. Падало, казалось, с неба замерзшее молоко.

Христиан-Август ел картофельный суп. Разумеется, всякий видел глаза животного — жующего, пьющего или испускающего мочу? Спокойные, исполненные серьезности глаза? Такие глаза были у Христиана-Августа, когда он ел картофельный суп.

Иоганна-Елисавета страдала. Она спрашивала себя: «Ну почему же это должно происходить так громко? Нет, не напрасно говорят про англичан, что они нарочно ходят слушать, как немцы кушают суп».

А Фике под эту музыку мечтала о дяде. Он обещал, не позже как в первых числах февраля, приехать в Цербст. Коричневолосая девица въявь представляла, как они будут целоваться, пока не распухнут губы, и под башней Роланда, опушенной снегом, и на развалинах крепостных укреплений XV века, и на всех скамеечках, стоящих на берегу замерзшей речки. Возлюбленные начнут целоваться при белых звездах, так поэтически называла Фике снег, а кончат, когда звезды, падающие с неба, станут голубыми. Звезды будут таять на горячем дядином лице. У дяди будет мокрый рот. Он будет целовать ее мокрым ртом. Мысль об этом обстоятельстве почему-то доставляла Фике особое наслаждение.

Принесли телятину под белым соусом. Не успел Христиан-Август проглотить куска, как вошел камер-лакей с сообщением, что прибыла эстафета из Берлина.

— Принесите пакет сюда, — сказал фельдмаршал.

* * *

Мы, кажется, еще не поставили в известность, что как только Елисавета Петровна села на родительский престол, Фридрих II, король прусский, зная привязанность императрицы ко всем своим родственникам, в том числе и к голштинским, поспешил произвести князя Христиана-Августа в фельдмаршалы.

Король прусский, впоследствии прозванный Великим, считал необходимым поддерживать дружбу с русскими варварами. Он полагал, что и будущие правители Пруссии, в интересах отечества, принуждены будут следовать его примеру.

«Принца Ангальт-Серпста король пожаловал в фельдмаршалы», — писал русский посол из Берлина в Москву, где находился двор.

* * *

Фельдмаршал сковырнул вилкой печать, напоминающую громадную запекшуюся каплю крови.

— Телятина остынет, сударь, — не без раздраженности сказала цербстская княгиня.

Ее светскость не могла простить мужу сковыривание печатей вилкой и чтения бумаг за обеденным столом.

«О, эти люди Фридриха-Вильгельма!» — так в то время обзывали староманерных господ, одетых, говорящих, двигающихся и думающих не по моде.

Надо сказать, что во все времена — одевались, говорили, двигались и думали не по моде либо глупцы, либо бунтовщики. К лицам второй категории, к сожалению, мы никак не можем отнести князя. Впрочем, впоследствии императрица Екатерина II уверяла, что ее отец держался республиканских убеждений и что в этом отношении она являлась прямой наследницей прусского фельдмаршала.

Христиан-Август, окончив переборку бумаг, сказал некомнатным голосом:

— Тут, сударыня, и для вас кое-что имеется, — и добавил значительно: — Из Петербурга.

— Давайте же, давайте! Ах, как вы медлительны, — воскликнула светская женщина, выхватывая из негнущихся пальцев большой толстый пакет цвета слонового клыка.

Но прежде чем вскрыть, она сочла необходимым исследовать его на свет, повертеть в руках и трижды перечитать ничего не значащие слова адреса, выведенные крупным красивым почерком.

Так большинство женщин поступает с письмами.

Наконец цербстская княгиня, забыв всякую светскость, нервически сломала печать.

— Это от гофмаршала Брюммера, сударь.

— Что же он сообщает о нашем юном друге?

* * *

Юный друг, то есть внук Петра Великого и по бабке Карла XII, чертушка и уродец Карл-Петр-Ульрих, обученный в Голштинии фрунтовым выправкам, муштрованию, кадрильям и ничему более, — 5 февраля 1742 года прибыл в Санкт-Петербург. Его свита состояла из камергера Дукера, обер-камергера Бернгольца и обер-гофмаршала Брюммера, прекрасного дрессировщика. Елисавета Петровна, в восхищениях от приезда племянника, немедля налепила на него орден св. Андрея Первозванного с богатой, бриллиантами обсыпанной звездой и ко дню рождения пожаловала подполковником лейб-гвардии Преображенского полка. А к концу года был обнародован манифест, в котором Карл-Петр-Ульрих, перешедший в греко-российскую веру, переименовался в Петра Федоровича, великого князя и наследника российского престола. Посольству же, прибывшему в Москву к внуку Карла XII от стокгольмского сейма с предложением шведской короны, было сказано, чтобы убирались восвояси.

* * *

Телятина под белым соусом, по мере чтения брюммеровского письма, остывала на тарелке, а лицо цербстской княгини, вследствие трепетания духа, распестрялось пятнами.

Петербургский пакет вывел Фике из мечтательного полузабытья. Брызгая, через плечо матери, левым глазом в обер-гофмаршальское послание, ей удалось прочитать следующие фразы:

«…хлопотал и употреблял всевозможные старания, чтобы довести дело до желанного конца… Эта августейшая императрица желает, чтобы Ваша Светлость, в сопровождении принцессы, старшей Вашей дочери, прибыли возможно скорее и не теряя времени в Россию… Ваша Светлость слишком просвещена, чтобы не понять истинного смысла… и принцессу, Вашу дочь, о которой молва сообщила нам так много хорошего… несравненная монархиня мне именно указала предварить Вашу Светлость, чтобы принц, супруг Ваш, не приезжал вместе с Вами…»

«Это очень мудрое указание», — положила в мыслях неверная жена.

«Бедный папа», — подумала любящая дочь.

Прочитанное письмо Иоганна-Елисавета сунула под тарелку.

— После обеда, сударь, пройдите ко мне в комнату. Мне надо с вами поговорить, — сказала она мужу.

Даже фельдмаршал заметил, что его супруга не могла скрыть трепетания духа.

Когда Фике, изъявив благодарность, отходила от обеденного стола, цербстская княгиня взглянула ей вслед.

— Обратите внимание, сударь, на вашу дочь. Не правда ли, у нее походка королевы?

Фельдмаршал удивленно поднял на жену свои круглые глаза, красивые, как у лошади, но, как мы уже говорили, лишенные лошадиной задумчивости.

А Фике действительно со смешной важностью передвигалась на коротких соломинках. Железный корсет палача и черная шейная лента, снятые не столь давно, сделали девочку чересчур прямой, чересчур несгибаемой.

Не успела взволнованная княгиня высказать фельдмаршалу и половину своих соображений по поводу письма обер-гофмаршала Брюммера, как в Цербст пришла вторая эстафета из Берлина.

«Совершенное почтение, питаемое мною к Вам и ко всему, касающемуся Вас, обязывает меня сказать Вам, какова собственно цель этого путешествия, и доверенность моя к вашим прекрасным качествам позволяет мне надеяться, что Вы осторожно отнесетесь к моему сообщению по делу, успех которого вполне зависит от непроницаемой тайны. В этой уверенности я не хочу далее скрывать от Вас, что вследствие уважения, питаемого мною к Вам и к принцессе, Вашей дочери, я всегда желал ей доставить необычное счастье, и у меня явилась мысль, нельзя ли соединить ее с ее троюродным братом, русским великим князем. Я приказал хлопотать об этом в глубочайшем секрете, в надежде, что это не будет Вам неприятно», — писал Иоганне-Елисавете король прусский Фридрих II.

3

Падал снег.

Фике стояла у окна.

Вязь ее мыслей, течение их, стекаемость и растекаемость, вызывали некоторое изумление. По всей вероятности, в ее мыслях еще было чересчур много детскости. Этим мы хотим сказать, что они были слишком расчетливы.

«А в Петербурге, — думала она, — целые полгода падают с неба белые пушистые звезды. Но там они, конечно, гораздо больше и красивей. В Петербурге они, наверно, похожи на ордена, осыпанные бриллиантами. У русской императрицы бриллиантов больше, чем во всем мире. Она, может быть, держит их в мешках, как горох или картошку. Потому государыне их совсем не жалко. Она даже моей маме прислала свой портрет, осыпанный драгоценными камнями. Я бы хотела жить только в Петербурге. Это самый лучший город в мире. Его построил самый великий император. Наследник русского престола, Петр Федорович — его внук. У Петра Федоровича почти желтые глаза. Желтые глаза самые красивые. Нет выше счастья, чем носить корону. Больше всего на свете я бы хотела носить корону. Мама говорила неправду, что Петру Федоровичу требуется жена из могущественного дома. Почему это? Его притязания на престол вовсе не надо поддерживать жене из могущественного дома. Петр Федорович сам могущественный. Его уже объявили наследником русской короны. Самое большое счастье — это носить корону. Я хочу носить корону. Я буду носить корону. Петру Федоровичу нужна супруга не могущественная, а умная, образованная и любящая. Я для него самая подходящая супруга. Я буду его любить больше всего на свете. Мне очень нравятся почти желтые глаза. Корона тоже желтая. Мама довольно часто говорит неправду. Русская императрица приказала написать с меня портрет и прислать его в Россию. Мама говорит неправду, что Елисавета Петровна сделала это, потому что любит своих родственников. Я ей прихожусь очень далекой родственницей. А три моих портрета уже отправили в Петербург. Какая я была глупая, что верила маме. Зачем нужно русской императрице столько портретов далекой родственницы? Папа тоже довольно часто говорит неправду, но он это делает очень неумело. Папа говорит неправду, что внимание Елисаветы Петровны к нашему дому объясняется любовью императрицы к моей маме. У мамы был родной брат, епископ Евтинский и Любский. Это верно. Епископ умер в Петербурге от оспы. Это тоже верно. Епископ был женихом Елисаветы Петровны. И это верно. А дальше все выдумки. Папа говорит, будто Елисавета Петровна так сильно любила маминого брата, что и теперь о нем плачет и никак не может его забыть. А по-моему, она его давным-давно забыла. Я один раз подслушала, как мама сказала: „У русской императрицы фаворитов больше, чем у меня платьев“. И вообще я думаю, что мама во всей истории играет совсем маленькую роль. Если бы Елисавета Петровна интересовалась моей мамой, а не мной, она бы просила прислать в Петербург три маминых портрета, а не три моих. Теперь я понимаю, почему меня показывали с распущенными волосами камер-юнкеру Сиверсу, приехавшему из России. Надо было бы показывать маму с распущенными волосами, а не меня, если бы то, что говорит папа, было правдой. Господин Сиверс осмотрел меня очень внимательно и со всех сторон. Это было немного грубо. Говорят, что камер-юнкер Сиверс прежде играл в России на скрипке в кабаке у какого-то нашего соотечественника. Его увидала русская императрица и взяла себе в ямщики. А из ямщиков произвела в придворные. Русская императрица может делать все, что угодно. Нет большего счастья, чем стать императрицей. Когда я выйду замуж за наследника русского престола…»

Падал снег.

Фике то и дело прижимала горячие пальцы к стеклу. Когда пальцы охлаждались, она клала их на пылающие глаза. Но это не помогало.

Башня Роланда высилась, опушенная снегом. Она казалась тенью. Поднявшейся тенью. Тенью, оторвавшейся от земли. Скамеечки, стоящие на берегу ледяной речки, походили на белых четвероногих зверьков.

Падал снег. В темном небе появились звезды, маленькие и большие. Подобно людям и животным, были одинокие звезды, были звезды, имеющие спутников в своем медленном движении по небу, и звезды, сбившиеся в кучки.

«У наследника русского престола глаза, как звезды», — подумала Фике. Она забыла, что у Петра Федоровича бесплечее тело, похожее на длинную-длинную шею.

В комнату заглянула Бабет Кардель. Обнаружив свою воспитанницу застывшей у окна, неулыбающейся, с взором, устремленным в звездное небо, Бабет на цыпочках подкралась к ней и, нежно обняв за низкую талию, прошептала в пылающее ухо:

— А я знаю, о ком вы мечтаете! — и с прехитрой улыбкой назвала имя красивого двадцатичетырехлетнего офицера.

Фике с неподдельным удивлением взглянула на простодушную толстуху.

— Как вам только могли придти в голову, мадмуазель Бабет, такие несуразности!

— Ну, ну, не скрытничайте.

— Вы прямо смешны мне, мадмуазель, — отрезала Фике и с такой презрительной гримасой вышла из комнаты, что обескураженная толстуха и в самом деле сочла свою догадку несуразностью.

«Вот дура! — думала Фике, в медлительной важности минуя галерею с цветными стеклами, — толстая слепая дура».

4

Прошло трое суток, а с Фике никто не говорил о письме обер-гофмаршала Брюммера. Она лишилась сна и аппетита. Она даже перестала улыбаться.

«Августейшая императрица желает, чтобы Ваша Светлость в сопровождении принцессы, Вашей дочери, прибыли возможно скорее и не теряя времени, в Россию», — эта фраза ни на минуту не выходила из головы.

«Господи, ведь в письме же совершенно ясно сказано „не теряя времени“, а они вот уже третьи сутки как запираются в кабинете и все о чем-то совещаются. Всесильный Бог, о чем тут можно совещаться? О чем говорить? Что обсуждать?» — думала она, до боли сжимая ладонями свои слишком высокие виски.

Был день, когда Фике ела свиные котлеты, гуляла по Цербсту, ложилась в кровать и садилась на ночную вазу в короне, совершенно явственно ощущая ее холодок, ее тяжесть. У Фике даже слегка уставала шея. Но какая это была приятная усталость. А теперь!.. «Боже мой, Боже мой!» — и воспаленные глаза цербстской мученицы уже видели эту прекрасную тяжелую русскую корону то на дочери французского короля, то на сестре Фридриха II, то на саксонской принцессе, то, и это было подлинное безумие, на голове толстухи Бабет, которая злоумышленно прочила свою воспитанницу в жены ничтожному прусскому офицеришке.

Фике не выдержала и пошла к матери разговаривать.

— Это я. Разрешите войти, — сказала Фике не своим тоном.

— Входите, сударыня.

Иоганна-Елисавета рассматривала куклу, только что полученную из Парижа. Кукла была причесана и одета по самой последней моде.

Фике вкрадчивыми шагами приблизилась к матери.

Та, не выпуская куклы из рук, спросила:

— Вы очень беспокоитесь? Вы умираете от любопытства, сударыня?

— Да, конечно, — ответила Фике, улыбаясь.

Еще ни разу в жизни ей не было так трудно улыбаться.

— Письмо, полученное из Петербурга, волнует не одну меня. Оно волнует всех в доме.

— А что говорят о нем? — рассудила поинтересоваться Иоганна-Елисавета, продолжая рассматривать фасон маленьких фижм цвета железа, тронутого ржавчиной. — Не правда ли, сударыня, эта кукла божественно одета? Разве могли бы немцы или англичане сшить нечто подобное? Французы — народ богоизбранный.

Фике согласилась. Хотя, надо сознаться, у нее было желание несколько уточнить афоризм матери, т. е. сказать, что «эти слова, конечно, сама истина, но только в отношении французских портних, а не всех французов». Несгибающаяся девица уже считала богоизбранным народом русских варваров.

— Что же говорят, сударыня, о петербургском письме у нас в доме?

— Всякие пустяки.

— А вы, сударыня, что вы об этом думаете? Что, по-вашему, в нем заключается?

— В нем заключается…

Ах, Фике очень хотелось бы в эту минуту не показать волнения; однако не все сразу дается. Мы всего-навсего люди. Никто из нас не родится великим поваром, великим философом или великим притворщиком. Но жизнь относительно милостива. Своим избранникам она имела обыкновение предоставлять довольно широкие возможности совершенствоваться в направлениях, отвечающих их желаниям. Цели же бывают легкие и трудные. Поговорим об избранниках, потому что эта книга, к сожалению, посвящена им. Итак, мы считаем, например, что избраннику гораздо легче было вырасти в порядочного человека, чем стать порядочным негодяем. Для второго, нам кажется, требовалось затратить несравненно больше усилий, настойчивости и времени. А любители парадоксов, может быть, добавят: и таланта!

На вопрос цербстской княгини Фике с волнением ответила:

— В нем заключается приглашение русской императрицы. Вас и меня зовут в Россию.

— Откуда вам это известно, друг мой?

Фике несколько растерялась; нельзя же признаться, что брызгала левым глазом в обер-гофмаршальское послание.

— Ну-с, я вас слушаю, — продолжала допытываться княгиня, находившаяся в духе удовольствия.

Фике стала врать:

— Я узнала это через гадание.

— Вот как?

— Да! да! — очень искренно воскликнула лгунья. — Фразу о приглашении нас в Россию я вывела из букв, составляющих мое и ваше имя. Я научилась этому искусству в Брауншвейге от одной женщины.

И Фике принялась пояснять с видом старого опытного мага:

— Буквы и цифирки рассыпаются по канве. Конечно, надо знать, как ее расчертить. Тут на помощь приходят звезды. Потом при помощи точек определяешь порядок. Это совсем не просто. Над одной маленькой фразой я билась тринадцать часов.

— Ну, если вы такая ученая, — сказала насмешливо цербстская княгиня, — вам надо лишь отгадать остальное содержание делового письма в двенадцать страниц.

— Хорошо, я постараюсь это сделать, — ответила Фике и, поклонившись, вышла из комнаты со спокойной важностью, которую она обрела еще быстрее, чем потеряла.

Вечером юная комедиантка передала цербстской княгине записку следующего содержания: «предвещаю по всему, что Петр Федорович будет твоим супругом».

Прочитав записку, Иоганна-Елисавета сделала вид, что очень удивлена:

— Да вы, сударыня, пифия!

Тогда Фике упала на колени и, целуя у матери руки, стала умолять о согласии на поездку в Россию.

— Ах, я всем сердцем чувствую, что там мое счастье, — шептала она, незаметно брызгая на княгиню левым глазом.

— А как же мой брат Георг? Что он скажет? — вдруг спросила Иоганна-Елисавета.

Фике меньше всего ожидала этого вопроса — коварного или глупого? В течение трех дней она основательно успела забыть о существовании красивого прусского офицера с большими сильными руками и голосом, как военная труба.

— Что же вы молчите, сударыня?

Фике выпрямилась, и, смотря матери прямо в глаза, сказала с трогательной наивностью:

— Я уверена, что дядя будет очень рад за меня. Он всегда мне желал благополучия и счастья.

5

Христиан-Август не с легким сердцем отпускал дочь и жену. Россия, это — топор, колесо, кнут, каземат, Сибирь, оспа, дворцовые революции и греческая вера.

«Глупая маленькая Фике, откуда ей знать, в чем счастье?»

И фельдмаршал, против всех своих обыкновений, сажал дочь на колени и смотрел на нее глазами грустными, как у старой лошади; потом прижимал большелобую головку к своим холодным пуговицам, к колючим орденам, к груди, колеблемой глубокими вздохами; потом гладил жесткими солдатскими ладонями коричневые волосы и некомнатным голосом, но таким нежным, чертовски нежным, вел моральные и критические рассуждения:

— Сколько вам лет? Четырнадцать! Вы еще и в невесты-то не поспели. Куда спешить? А когда придет время, мы вас выдадим за соседнего принца, за принца цивилизованной страны. Вот увидите, мы найдем красивого жениха, он будет лютеранской веры. Самое большое счастье иметь чистую душу. Мне страшно подумать, что вас могут заставить в России переменить веру. Подумайте о душе.

Критические и моральные рассуждения фельдмаршала были очень длинны и не очень многообразны: душа, вера, Россия, Бог, Царствие Небесное, царствие земное, чистое сердце… чистое сердце, царствие земное, Царствие Небесное, Бог, Россия, вера, душа.

— Лучше отказаться от неверной короны, чем поступить против своей совести.

Душа, вера, Россия, Бог…

В который раз?

А Фике в ответ только плакала. Она прекрасно понимала, что на слезы любимой дочери фельдмаршалу трудней возражать, чем на слова.

— Скажите же мне что-нибудь, — умолял несчастный отец.

А Фике покрывала поцелуями его руки. Женщины и полководцы знают, что самое лучшее, самое верное оружие — нечестное оружие. Потому-то в решительную минуту они и предпочитают им сражаться.

Мучимый скорбным предчувствием, Христиан-Август сказал:

— Пройдите к себе и попросите, чтобы меня никто не беспокоил.

Фике поднялась с колен и с повисшими руками направилась к двери. На пороге она повернула к отцу мокрое лицо и почтительно поклонилась.

Замок щелкнул.

Покорная кроткая девица на мгновение остановилась в пустынном сводчатом коридоре, хлопнула в ладоши, подпрыгнула и, перевесившись через перила, скатилась на животе в первый этаж.

А фельдмаршал, колеблясь в мыслях и с глазами, обращенными на распятье, сидел в кресле. Он совещался с Богом и с самим собой. На это занятие ушло довольно много времени.

Выплыла луна.

Фельдмаршал подошел к письменному столу и зажег свечи.

Глупые люди, как правило, не сомневаются в своем уме. Большею частью они также не сомневаются в том, что друзья и знакомцы их считают за умников. Поэтому-то, не тревожимые сомнением, они обычно столь разговорчивы в обществе, многословны в письмах и щедры на сентенции.

Фельдмаршал оточил перо. Перед маленькой Фике лежала жизнь. Отец решил дать своей крошке несколько мудрых наставлений, так сказать, крепкий посох, с которым она пойдет по жизни, не споткнувшись. Только бы она не выпустила его из своих слабых ладоней.

Фельдмаршал недаром прожил свой век. Он шествовал, оглядываясь по сторонам. Господь Бог дал нам уши, чтобы слышать, и глаза, чтобы видеть. А глупцы завязывают их. Принесем же Господу благодарение за то, что он не создал фельдмаршала глупцом. Теперь у фельдмаршала есть святая обязанность — передать дочери всю свою житейскую мудрость. Пути Господни неисповедимы. Кто знает, может быть, и вправду крошку Фике ждет русская корона? Как же отцу не облегчить тяжести ее?

Христиан-Август обмакнул перо и, перекрестясь, вывел первые слова:

«Pro memoria», что означает «на память».

Он писал всю ночь. Судорога дважды сводила узловатые подагрические пальцы. В первый раз на фразе, рекомендующей Фике «униженно оказывать Ее императорскому величеству всевозможное уважение…», во второй раз на практическом поучении «милостивыми взорами смотреть на слуг и фаворитов государя».

Качающееся пламя свечей вызвало острую резь в глазах.

Абзац «карманные деньги, какие только будут отпускаться, держать у себя и хранить, выдавая понемногу прислуге, по счету» фельдмаршал написал полуслепым.

Первые лучи белого зимнего солнца, неторопливого в своем восхождении, совершенно обесцветили качающиеся язычки оплывающих свечей, вернее, огарков.

Фельдмаршал поставил жирную точку.

— Утро!

Он скинул сапоги; откинулся на спинку кресла; вытянул ноги, вытянул руки, — в локтях и коленях лирически хрустнули косточки; широко вздохнул:

— Какое прекрасное утро!

А слишком обыкновенное зимнее утро, пронизанное пугливыми белыми лучами, казалось ему таким прекрасным потому, что испытывал одновременно и приятное чувство исполненного долга, и вполне понятное чувство гордости от сознания силы и глубины своих мыслей.

6

Самая умная погода обернулась в самую глупую — ветер, мокрота. В холодном поту стояла башня Роланда. Скамеечки, что тянулись по берегу речонки, напоминали бездомных грязных собак. Никому бы в голову не пришло целоваться на таких скамеечках. Вороны падали на крыши домов и на развалины старинных укреплений, как черные мокрые тряпки.

Из Цербста выехали на колесах.

От плаканья у толстухи Бабет нос стал, что синяя слива.

Фике сказала своей воспитательнице: «Уезжаем в Берлин и через несколько недель будем обратно». Русская императрица и прусский король приказали окутать непроницаемой тайной это путешествие. И все окутывали. А Фике больше других. Но так как на свете не бывает непроницаемых тайн, то как раз те, кому не следовало бы знать, — прекрасно знали цель и конечную черту путешествия.

Бабет была убеждена, что она видит свою «щепочку» в последний раз. Поэтому-то мадмуазель и плакала так горько.

Если вы будете убеждены, что видите в последний раз цепного пса, или свою детскую кровать, или небо, под которым выросли, вы, может быть, тоже заплачете. И совсем не оттого, что все это вам бесконечно дорого. Нет, просто-напросто видеть что-либо в последний раз очень грустно. Это говорит о краткости и обреченности жизни.

Свита состояла из горничных, лакеев, повара. Всего несколько человек. Багаж не тяжелый — платья, немного белья. Уложили, что было. Считали не дюжинами.

В Берлин приехали 11 января. На придворном ужине Фике сидела рядом с прусским королем. Фридрих II расточал любезности большелобой девочке.

— Вы наполнены прелестей, амуров и граций, — так говорил некрасивой девице, а сам думал: «Черт ее знает, эту Россию, с ее ордами, татарами, киргизами, казаками, тысячемильными пространствами, проклятыми городами, до которых никакая армия не домарширует».

О музыке Фике сказала, что она «громадная». Что-то смешное девица сказала и о поэзии.

Король был человек беседы. Он струил и струил о комедиях, о балетах, о маскарадах.

Односложные ответы, казалось, приводили короля в восторг; улыбка, заморозившая полудетское лицо с длинным подбородком, казалось, совершенно его пленила.

«Черт ее знает, эту Россию! Хоть бы девчонка-то оказалась добрых поведений. Татары, киргизы, казаки… А девчонка-то слишком уж обыкновенная, ничего выдающегося. Татары, киргизы…»

У короля разболелась голова.

7

Фике дремала. Ей чудилось, что сани едут по холодному черному кофе. Она открыла глаза. Грязь и вправду была похожа на кофейные недопитки.

Лошади не везли, а тащили карету.

Христиан-Август свистел носом. Иоганна-Елисавета страдала по этой причине. А когда она спала, она тоже свистела носом, только на другой — тоненький манер.

Фике не умела мечтать, но она умела и любила думать о будущем, ощущая его по-своему. Ее будущее никогда не принимало таинственных очертаний. Оно не было некоей туманностью — расплывающейся, рассеивающейся, колеблющейся. Фике во сне ни разу не летала. Она и в сновидениях или ходила по земле, или сидела в кресле, или ела телятину.

Девочка, не имеющая дюжины ночных рубашек, довольно часто ночью примеряла порфиру — примеряла серьезно и деловито, несмотря на то, что стеганое одеяло исполняло обязанности пурпура и горностая.

Хлюпали подковы.

Свистел носом Христиан-Август.

Фике полулежала с закрытыми глазами.

«Самое важное понравиться. Я сделаю все, чтобы понравиться. Я понравлюсь. Я должна понравиться», — говорила она себе в двадцатый, в тридцатый, в пятидесятый, в сотый раз.

«Я должна понравиться прежде всего Елисавете Петровне, потом Петру Федоровичу, моему жениху, потом России».

* * *

В Шведте на Одере прощались с Христианом-Августом. Обе женщины, чтобы оказать почтение, горько плакали. Фельдмаршал обронил слезу, оказав любовь.

С Штаргардта начались морозы. Ехали в шерстяных масках с дырками для глаз. Дорога поджескла.

Иоганна-Елисавета для сохранения тайны взяла имя графини Рейнбек.

От полулежания и полусидения у Фике распухли ноги. Ее выносили из кареты и вносили в карету на руках.

Президенты провинций, исполняя приказ прусского короля, оказывали Рейнбек и ее дочери всякие внимательности.

В городах таинственные путешественники останавливались в квартирах, а в местечках — на постоялых дворах.

В Кеслине Иоганна-Елисавета села за письмо к мужу. В нем лжеграфиня подробно описала путешествие, вспомнив и упомянув таких живых существ, которых она бы сочла недостойными упоминания при иных оказиях. Мы разумеем хозяев и хозяек постоялых дворов, детей их — в люльках, в постелях, за печкой и на тюфяках, а также хозяйских дворовых собак и петухов. Все это, по словам лжеграфини, валялось в полнейшем беспорядке вокруг нее и один около другого, как репа или капуста.

Между Шлаве и Мариенвердером на путешественников напали разбойники. Слава Господу, удалось отбиться. По-видимому, повар и лакей проявили подлинную храбрость. Но почему-то не принято составлять восторженные, или, скажем по-старинному, восхитительные реляции о лакейской храбрости. О солдатской же храбрости пишут очень охотно, хотя мы прекрасно знаем из истории битв, что на каждого победителя обычно имелся свой побежденный и что улепетывающих вояк, если верить военным писателям, всегда было значительно больше, чем героев.

В Кенигсберге путешественники вынуждены были передохнуть два дня. От скуки лжеграфиня решила почитать вслух сочинение Христиана-Августа. Она посадила Фике перед собой и, достав из чемодана «Pro memoria», принялась декламировать с листа, подражая в интонациях знаменитой берлинской актрисе.

Фике, мысля о своем, вначале слушала не очень внимательно.

— Сударыня, — обратилась к ней Иоганна-Елисавета в декламационном тоне, — делаю вам наставительную рекомендацию не пускать фразы мимо ушей. Ваш отец желает, чтобы у его дочери была душа, наклонная к добру.

И, не дав провинившейся открыть рта, стала на высокой ноте продолжать чтение:

— «…никто не может ни заслужить, ни достигнуть царства Божия собственными делами, обетами или заступничеством святых, но все происходит от заслуг Христа, Сына Божия. Что сходно с этим верованием, то дочь моя может принять, все же несходное должна отвергнуть. При этом она должна иметь при себе лютеранскую Библию, молитвенник и другие лютеранские книги и взывать к Господу Богу, чтобы он до конца живота ее сохранил в ее вере».

На этом чтение и окончилось, хотя Фике из всех сил показывала, как говорилось тогда, «вид внимания». Мы должны признать, что Иоганна-Елисавета была менее терпелива.

Недаром же она сама себя называла Блуждающим Огоньком.

— Спрячьте, сударыня, сочинение вашего отца в чемодан. В Петербурге мы продолжим чтение.

Фике, взяв листы, понесла их к чемодану на вытянутых руках. Вероятно, она боялась расплескать наполнявшую их мудрость.

Осоловевшая лжеграфиня Рейнбек пустила носом первую тоненькую трель.

— Желаю вам самых сладких сновидений, — сказала Фике и подсунула Блуждающему Огоньку под голову шелковую подушку.

— Благодарю вас, сударыня.

* * *

Прямая улица. Прямые дома. Они будто подняли кверху руки: башни, башни, башни.

Фике на подоконнике стала писать письмо отцу. «Государь…»

Слова ложились на бумагу такие холодные, такие послушные, такие вязкие, что даже самой Фике они чем-то напоминали оставшуюся позади прусскую грязь — кофейные недопитки:

«…умоляю Вас быть уверенным, что Ваши увещевания и советы навечно останутся запечатленными в моем сердце, равно как и семена нашей святой религии в моей душе, которой прошу Господа ниспослать все силы, необходимые, чтобы выдержать те искушения, которым готовлюсь подвергнуться…»

Фике подняла глаза: прямая улица, прямые дома; они будто подняли кверху руки.

Окончив письмо, примерная дочь вывела скрипучим пером: «Кенигсберг, в Пруссии, 29 января 1744».

Точно. Аккуратно.

Немка.

8

Какая салютация!

У цербстской княгини было такое чувство, словно ее посадили в теплое молоко.

— О Боже, я, кажется, сбилась со счета, — всплеснулась она, — который раз выпалили, сударыня?

— Стоит ли, право, считать, — сказала Фике.

Она была несгибающаяся, улыбающаяся, спокойная, с учтивостями. Что же тут за сюрприз? Все так и должно быть: и этот камергер Нарышкин с бесценными собольими шубами и палантинами от императрицы, и князь Долгоруков, вице-губернатор города Риги, переехавший через двинский лед, чтобы встретить, и эта склоненность генерал-фельдмаршала Ласси, и склоненность генерал-аншефа Салтыкова, имеющего у себя под стражей в замке Дюнамюнде бывшую правительницу империи, бывшего императора-младенца, бывшего генералиссимуса русской армии, принца Антона-Ульриха.

Трубы, трубы, трубы.

Литавры, литавры, литавры.

Барабаны, барабаны, барабаны.

И склоненность приветствующего магистрата, и эта золоченая карета, в которой цербстские путешественницы въехали в город, и гоф-фурьеры, и лейб-гвардейцы в белых кружевных манжетах, в белых шелковых бантах и в золотых кистях, и кирасиры полка Петра Федоровича, одетые как на параде: лосиного колера колеты с красными бортами.

— Это сон, — прошептала Иоганна-Елисавета.

Часовые, часовые, часовые, ночующие в ружье.

— А мне кажется сном наша жизнь в Цербсте, — ответила Фике.

* * *

Из Риги предприняли путь в 11 часов утра.

— Надо закидывать ногу, — обучал несгибающуюся принцессу первый российский щеголь, камергер Нарышкин, — закидывайте, закидывайте вот этак.

И камергер творил прекомический пируэт.

— Ах, сударь, я не умею.

— Как в кадрильи: раз-два! Раз-два!

И ничего не вышло.

Фике не предвидела, что от невесты наследника русского престола потребуется умение закидывать ногу.

В беспомощном состоянии оправдывалась она перед камергером.

— Очень странные сани.

Нарышкин сказал:

— Это сани Петра Великого.

Тогда Фике немедля закинула ногу и смешно повалилась на груду шелковых перин, прикрытых атласным одеялом.

— В сущности, это мчащаяся кровать, — пояснил Нарышкин, — укладывайтесь поудобней. Положите под голову еще подушку. Желаю вам самых прекрасных сновидений.

Изнутри сани были обиты куньим мехом, а снаружи красным сукном с серебряными украшениями…

Придворные персоны и дежурный офицер лейб-гвардии Измайловского полка сели на передок петровских саней; на запятках поместились два гренадера-преображенца и два камер-лакея.

Раздалась команда кирасирского офицера.

Рослые жеребцы и кобылы, тронутые шпорами, завиляли лоснящимися крупами.

Иоганна-Елисавета перекрестилась.

Заскрипел снег полозьями.

Раздалась команда офицера Лифляндского полка.

Конский храп сзади, конский храп спереди.

Этот концерт, услышанный Фике в нежных возрастах, остался в ее памяти на полустолетие как прекраснейший.

Поскакали.

Поезд растянулся на добрую немецкую милю: сани вице-губернатора, сани коменданта, сани камергера Нарышкина, сани магистрата, сани представителей дворянства, сани корпораций, сани, сани, сани.

В Москву!

Пятая глава

1

Москва ругалась.

На низких домовых крышах, на тесовых надворотнях, кровлях и на куполах, схожих с золотыми горшками и плошками, лежал снег грудами грязного белья.

Императрица Елисавета Петровна была совершеннейшая танцовщица, подававшая собою всему двору пример правильного и нежного танцевания.

А соли в Москве не было.

Только в немногих улицах стояли слюдяные фонари на столбах, выкрашенных синею и белою краской.

* * *

— Брюху без соли, что дитю без матери, — проронил с мрачной серьезностью малыш в бабьей дырявой кофте.

— Чего? чего? — и сутулый старик незло потянул за рыжие вихры малыша, свирепо локтями расчищающего себе дорогу к дощатой лавке. — Эк, какой шустрый!

— Чей паренек-то?

— Петуховой вдовы сын.

Кто-то сказал:

— Хоть мочись во щи, чтоб солоней были, прости Христос.

— А солдат ходит в веселых видах, — выкрикнула долгоносая баба.

— Ему по казенную соль в лавку, что в свой карман.

— Усчастливилась синяя сатана.

— Воры!

— Чует муха, где струп.

— Воры!

— Ух, спереду любил бы, сзаду убил бы, — с той же мрачной серьезностью пробасил Петуховой вдовы сын, залезая пальцем в нос-репку.

— И то, в колья бы их!

— Вот и я говорю, в колья! Дьяволов!

— Эк, какой шустрый! — повторил ласково сутулый старик.

Но малыш, с глазенками как две большие веснушки, даже не удостоил его взглядом.

* * *

Бароны Строгановы писали доношение в сенат и в коллегии, что в соляной беде они не повинны, что во всем Бог, что соль с пермских варниц села за мелководьем, что нужны люди для перегрузок, а их нет.

Если дама бросила перчатку, это служило знаком приглашения на «менувет».

«Воры! Воры! Воры!» — бурчало в московских улицах, уложенных тесно, как кишки в брюхе.

Патрульные разъезды берегли спокойство.

Кавалеры и дамы пудрились перед зеркалом, держа на коленях серебряную лоханку, куда сыпалась пудра.

Прекрасные московские храмы поставлены «на костях казненных и убиенных и на крови».

Бароны Строгановы плакались перед сердобольным сенатом на великие убытки от соляных промыслов и клянчили «обнадежить милостивым награждением».

«Воры! Воры! Воры!»

Государыня, сильно потея во время танцевания, трижды переодевалась за бал.

За Москвою-рекою солдаты ночью вломились в дом купца Петрова, жену его и племянницу били смертно, кололи шпагою и пожитки грабили.

Генерал-прокурор с утра ездил по городу, а после делал извещение сенату: «Улавок множайшее число крестьян и прочей подлости, а когда продираются в лавки, то соли уже нет и это который день, а солдаты имеют умелость продираться вперед черного народа для захватки соли; первые скупщики солдаты; по всей Москве торгуют и в главную голову лейб-гвардия; берут с подлых людей знатно лишнюю цену».

На низких крышах лежал темный ноздрястый снег.

В церквах, в исполнение указа о «Безмолвии», штрафы с разглагольствующих во время службы собирали отставные офицеры и солдаты.

В Ефиопии, говорит Аристотель, государственная власть разделяется между гражданами по их росту или по красоте.

«Где ж слыхано, чтоб хозяйствовал в храме Божьем солдат?» — вздыхал поп с Вшивоедской улицы, Яузской части.

Сенат постановил, что полицмейстерская канцелярия в разбойных делах поступала слабо и неосмотрительно; надо б в полки гвардии и в Военную коллегию сообщить с требованием, чтоб всех драгун и солдат осмотреть, не явится ли чего из покраденных пожитков, и все ли в ночь были на квартирах неотлучно.

Российские послы у дворов Версальского, Саксонского и Королевы Венгерской к всеподаннейшим своим реляциям прикладывали описательные списки самых модных товаров с ценою на них.

Елисавета Петровна, прежде чем подписать бумагу государственной важности, клала ее под изображение плащаницы, ожидая без торопления совета свыше.

В кружалах, где вино подавали в мелкую чарку, и в маркитантских избах, и у рынков, и у торговых мест, где скудные люди хлебали щи, только и слышалось: «Воры, воры, воры».

В иностранной коллегии у вице-канцлера Алексея Петровича Бестужева-Рюмина случались нервические припадки, когда политическая бумага по месяцу и долее не являлась от государыни.

— Слезами, матка, не умоешься, — строго сказал вдове Петуховой сын ее, явившийся с солью в карманах.

2

Большие чубарые лошади, счетом шестнадцать, мчали петровские сани по укатанной дороге. На крутом повороте в подмосковной деревеньке сани мазнули красным сукном своим по избе.

Преображенцы с запяток покатились в сугроб. Расколотые черепа пролили кровь.

Снег, снег, снег.

И черные кривые ракиты.

И черные одинокие птицы.

И собачий вой.

Женщины, лежащие в красных петровских санях, молчали.

Иоганна-Елисавета, подсунув пухлую ладонь под щеку, думала о преображенцах, с расколотыми черепами скатившихся в снег.

Фике, лежащая на спине с руками, сложенными по-мужски крест-накрест, думала о своем розовом муаровом платье без фижм.

Переспорив княгиню, она умышленно оделась скромно.

Надо отдать справедливость этой девочке, она в нужную минуту умела сосредоточить свои мысли на самом существенном. Разве не предстояло ей появиться через какой-нибудь час перед взорами императрицы, великого князя и нации? Так называла Фике толпу елисаветинских придворных. Разве не сказала принцесса себе еще в Цербсте, что должна понравиться? Разве платье не показывает женщину скромной или наглой, девственной или развратной, прелестной или вульгарной, наконец, умницей или дурой?

Лошади дымились. Можно было предположить, что они проглотили горячие головни и что в брюхах у них костры.

— Мы летим со скоростью стрелы, — сказала цербстская княгиня, разглаживая ладонями затекшие ноги.

Лошади пробегали не более двадцати пяти верст в час. Но не будем тщеславны! Через сто девяносто лет и над нами будут улыбаться.

От скуки, вернее от затомленности, Иоганна-Елисавета пыталась представить себе лицо русского вице-канцлера графа Алексея Петровича Бестужева-Рюмина: «крючковатый нос, птичьи черные глаза!»

Княгиня невольно улыбнулась, хотя и думала о своем враге: сколько раз она уже пробовала подобным образом представить себе чью-нибудь внешность, и всякий раз портрет, нарисованный воображением, являл комическую неудачу.

В Берлине король сказал ей: «Я буду просить вашу светлость о помощи. Вы знаете, я умею быть благодарным. Государственные интересы Пруссии, а также ваши собственные интересы, требуют крушения Бестужева. Прошу не забывать, что господин вице-канцлер меньше всего желал бы видеть вашу прелестную дочь супругой наследника российского престола. Вице-канцлер настаивает перед императрицей на саксонской принцессе Марии-Анне. У этого Бестужева имеется дурацкая политическая система о союзе России с двумя морскими державами — Англией и Голландией и с двумя континентальными — Саксонией и Австрией. Глупая фантазия! Россия — историческая союзница Пруссии. Прошу помнить, княгиня, что в Петербурге мои друзья станут друзьями вашей светлости». Король назвал Мардефельда, Брюммера, Шетарди и первого лейб-медикуса Лестока.

Мчащаяся кровать.

Деревья, похожие на черные скелеты.

В девяти верстах от Москвы Фике вдруг замотала головой, словно желая вытряхнуть из нее страшную мысль, пронзившую сознанье: «Мы не доедем, что-то должно случиться, какое-нибудь несчастье».

Буераки, заваленные ноздрястым снегом.

Излучины укатанного пути.

В пяти верстах — Фике обозвала клячами шестнадцать дымящихся животных, вернее зверей, по какому-то недоразумению впряженных в сани.

И Елисавета Петровна, помнится, несправедливо ругалась на тихую езду.

Рыхлые сумерки.

Две желтые звезды в небе.

В трех верстах — камер-юнкер Сиверс от имени императрицы и наследника престола приветствовал высоких гостей.

— Ее императорское величество и великий князь, — уверял камер-юнкер, — считают минуты и секунды в нетерпении столь желательного свидания.

В восемь часов вечера красные петровские сани остановились перед деревянным головинским дворцом.

3

Еще не скинули рыжих собольих шуб, даренных императрицей, как в покоец вошел длинным прыгающим шагом Петр Федорович.

Заприветствовал кваком.

Голос у великого князя стал какой-то лягушечий, и рот тоже.

Нам кажется, что не глаза, а рот — истинное зеркало души.

Великого князя сопровождали фрейлины с крашеными щеками и принц Гессен-Гамбургский в кавалериях.

— Ах, какое счастье, что вы здесь! — оглушительно квакнул Петр Федорович, обращаясь к Иоганне-Елисавете.

Фике показалось, что у внука Петра Великого еще желтей стали глаза; «звезды, настоящие звезды».

«Что с ним сталось,—подумала Иоганна-Елисавета, — он совсем зеленый, как лягушка».

И воскликнула:

— Вы имеете прекрасный вид, ваше высочество. Видимо, климат этой необыкновенной страны принес вашей натуре неоценимые услуги.

— О, здесь самые мерзкие погоды, в этой России, — подпрыгнул, как на пружинке, Петр Федорович, — в Киле у меня никогда не было изнурительных лихорадок, а тут я только и знаю, что болею. В ноябре мне было так плохо, что я даже прогнал музыкантов из своей передней и приказал молчать кастрату, который пел, как ангел.

Болезненный юноша, вложив указательные пальцы в углы рта, растянул его, как чулок.

— Вот такую гримасу скорчил почтенный медик Бургав, когда ему принесли эту новость. А затем, мне передавали, он пробурчал: «О, это очень дурной знак!» Каналья знал, что я больше всего на свете люблю музыку.

И великий князь вторично подпрыгнул, как на пружинке.

Иоганна-Елисавета подумала: «Ах, какой же он невыносимый паяц».

А сказала:

— Ах, ваше высочество, как ярко вы умеете вести беседу!

Петр Федорович оглянулся. Их разговор внимательно слушала красноносая фрейлина, не понимающая по-немецки ни одного слова.

— Сударыня тетушка, мне, черт возьми, придется огорчить вас, вы приехали в страну дикую и глупую.

Таково было мнение наследника престола о России.

* * *

Елисавета Петровна походила на размалеванный истукан. В кучу лисьих волос, осыпанных бриллиантами, было воткнуто черное перо величиной в полноги. Громадные фижмы из серебряного глазета казались клубами банного пара.

Фике видела, как ее мать целовала руку у прекрасного истукана, а потом… «Господи, но что же это такое? — спросила себя девица, не на шутку перепугавшаяся. — Почему же я вижу, как мама открывает и закрывает рот и не слышу ее слов? Потеряла ли мама от страха голос или я оглохла?»

И в последнем отчаянии Фике принялась щипать себя. Старое испытанное средство помогло: словно издалека донесся знакомый голос, напоминающий бубенчик:

— …просить вашего покровительства себе, остальному моему семейству, и той из моих дочерей, которую ваше величество удостоило дозволением сопровождать меня в поездке к вашему двору.

В ответ закачалось, закивало, закланялось черное перо. Немецкая речь прекрасного истукана, по выговору, была не очень провинциальна.

— Все, что я сделала, ничто в сравнении с тем, что я желала бы сделать для своей семьи. Моя кровь не дороже, чем ваша. Намерения мои всегда останутся теми же, и моя дружба должна цениться по моим действиям в пользу всех вас.

Произнеся это, императрица взяла в пухлые свои ладони голову Фике. Так точно берет баба в обжорном ряду крынку, полную молоком.

— Боже мой, что за прелестный ребенок!

— Девчонка-то не больно манифик. Совсем гриб чахотный.

И заглянула в глаза.

И с чмоком поцеловала.

У обласканной на всем теле кожа стала гусиной.

Впоследствии Фике утешалась, что и господа министры иностранных дворов не совсем хорошо себя чувствовали от елисаветинских заглядываний «во внутренности души», как говорила придворная дама Мавра Егоровна.

4

Фике спала скверно: кусали клопы, неподвижная кровать на львиных лапах мчалась, императрица заглядывала в глаза, перины были горячие, капельки пота на животе — холодные, Петр Федорович разговаривал только с жирными женщинами.

Бедняжка просыпалась с мыслью: «Господи, хоть бы немножечко потолстеть».

И щупала ягодицы свои, жесткие, как кулак.

И плакала.

И собирала в комочек рубашку и дышала на нее и прикладывала теплое полотно к векам, чтобы не были красные.

«Скоро одеваться и идти во дворец. Наверное, будет очень торжественно по случаю дня рождения великого князя. Ему исполняется шестнадцать лет. У него глаза, как звезды. Но почему-то они смотрят только на жирных женщин. Даже во время разговора со мной великий князь смотрел на мамин зад. Господи, хоть бы стать ко дню рождения жирной. Почему чудеса случаются только в книжках?»

Плакала.

Дышала на полотняный комочек и прикладывала его к векам.

«Во дворце, наверно, будет вся нация». Так Фике упорно называла придворную толпу.

В Петербурге супругу и дочь прусского фельдмаршала, приехавших в Россию с несколькими чемоданами, снабдили модною гардеробой. Девицы Карр и Салтыкова научили Фике прическе с вытянутым до половины щеки локоном и с бантами, из которых торчали цветы.

Оказалось, что императрица терпеть не может такой прически, потому что ее выдумала Анна Леопольдовна.

Господи, что же надеть из петербургских платьев, чтобы стать толстой? А то Петр Федорович опять, разговаривая со мной, будет смотреть на мамин зад. У императрицы зад гораздо шире, чем у мамы, раза в два. Говорят, что Елисавета Петровна съедает за обедом целый косяк буженины, индейскую курицу и лопату пирогов. Я теперь тоже буду съедать лопату пирогов и тогда стану вдвое шире мамы. Господи, как же причесаться, чтобы угодить государыне? У всех женщин в России лица намалеваны. Надо сказать, чтобы мне принесли белил, румян и сурьмы. Нации нравятся намалеванные. Всегда буду ходить с красными щеками, с белым носом и с черными толстыми бровями. В России любят все толстое. А в Брауншвейге бы тыкали пальцем, Брауншвейг жалкий город».

И снова плакала — почему не умеет говорить по-русски: «Папа виноват, он же знал, что Россия великая страна».

Но плакать старалась одними губами, без слез, «а то веки будут красные и не понравлюсь».

5

Алексей Петрович Бестужев-Рюмин пронзающими щелками смотрел на Москву.

— Даже бездельные горы, на которых расположена эта деревня, называются тут вздорно: гора Варгуниха, гора Варвара, Пупыши… Пупыши… Все они Пупыши!

Но последние слова уже относились не к бездельным холмам московским, а к злодеям вице-канцлера — к Лестоку, к Брюммеру, к Шетарди, к приехавшей княгине Ангальт-Цербстской. «Фридерикова кочерга, станет теперь ею король прусский из печи жар загребать».

А про Мардефельда вице-канцлер думал: «Посла завистливого государства не можно лучше сравнить, как с дозволенным у себя шпионом».

Курантные часы на башне играли утро.

Извозчики с зелеными полостями трусили ранних седоков.

Алексей Петрович напялил малиновый кафтан.

Погляделся в зеркало, обвитое серебряной лозой.

Что-то стал делать губами.

Почти всякий, глядясь в зеркало, что-то делает губами — один поджимает их, другой прикусывает, третий выпячивает.

Губы у вице-канцлера, как две темные нитки.

«Туман, экий белый туман». С чего-то вспомнились Бестужеву иностранные города. В Копенгагене Алексей Петрович обучался в шляхетной академии, в Берлине — в высшем коллегиуме; потом, с соизволения императора Петра I, находился на службе ганноверского курфюрста Георга-Людвига. Когда курфюрст стал королем Англии, Бестужев-Рюмин был послан, в качестве английского министра, из Лондона в Петербург с нотификацией о восшествии на престол.

«Блин поджарится, сам свалится», — сказал вслух Алексей Петрович, подумав «о первейшем своем злодее» маркизе Шетарди.

«Тонконогий черт!»

После шведской войны маркиз был отозван из Петербурга.

Король, вызвав его в Версаль, просил показать елисаветинские подарки.

Шетарди хвастался драгоценностями и мехами. Прикинули, как на ярмарке.

«Покупаю за 1 500 000 ливров», — пошутил король.

Цену, на всякий случай, дал скромную.

В ноябре 43‑го года Шетарди, по желанию Елисаветы, вернулся в Россию. Однако в качестве посла принят не был, так как верительных грамот с императорским титулом для монархии не предъявил.

«Имею известность, что войск французских бригадир Шетардий снабжен вверяющими письмами двух образцов, в одном государыня титулуется императрицей, в другом царицей, — говорил сенату Бестужев-Рюмин, — господин Шетардий имеет напрасное воображение выторговать союз с Россией за титул».

Проживая при русском дворе простым и, как говорилось тогда, «бесхарактерным человеком», Шетарди играл в большую политическую интригу.

«Ссажение вице-канцлера, — писал он из России в цифирном пассаже, — есть такое дело, как совершенно необходимое наперед учиниться имеет».

Перевод с французского не очень складный, но сделан он был человеком полезным — статским советником Гольдбахом из Бестужевской коллегии по иностранным делам. Этот статский советник, полунемец, полуеврей, обладал «особливым искусством» подбирать ключ к таинственной цифири депеш чужеземных.

«Поверьте, месьё, в варварской стране повар и амур сильнейшие союзники», — как-то сказал Шетарди своему приятелю Мардефельду.

«Есть еще третий союзник достаточно сильный», — отвечал пруссак.

«Кто же это?»

«Осторожность!»

«Ах, дорогой друг, только играющий мелко рискует много проиграть».

«Вы это серьезно думаете ?» — спросил пруссак, привыкший оценивать слово по его весу, а не за блеск.

«Я думаю, что счастье есть наилучший расчет», — улыбнулся француз.

«Я бы сказал несколько иначе», — возразил скучный собеседник.

«А именно?»

«Что расчет и есть счастье».

«Вы очень храбры, месье. Вы даже не боитесь оскорбить счастье, предлагая ему подмогу».

Маркиз был остроумен не только в дружественной беседе за стаканом вина, но и в обильных донесениях к своему двору, писанных в цифири, вполне непроницаемой, как он полагал, для непосвященных.

* * *

Бестужев отошел от зеркала, в которое смотрелось также и мглистое утро.

Краснолапый голубь сел на подоконный вычур и заглянул в комнату.

Колокола пели согласными голосами.

Алексею Петровичу надоело слушать изо дня в день эту московскую музыку.

«Приведу государыне итальянскую пословицу, — решил Бестужев, — скажу: ваше величество, кто чрезвычайно льстит и по губам мажет, тот или обманул, или обмануть ищет».

Это также относилось к маркизу Шетарди, о котором Бестужев не переставал думать. Впрочем, он готов был отнести итальянскую пословицу ко всем французам. Вице-канцлер предпочитал Англию — тароватую страну.

«Древняя, государя Петра Великого политическая система: у России с Англией общие интересы».

У Бестужева — с Англией тоже были общие интересы.

Бриллианты, осыпавшие нагрудный портрет Петра Великого, егозились лучиками зелеными и голубыми.

Вице-канцлеру верилось в собственную душевную высоту. «Видит Бог: отечествие свое и милостивцев никогда не искал обмануть».

Увы, Бог ничего не видит.

Вице-канцлер запамятовал милостивца своего Бирона, которого на следствии жестоко оговаривал; и еще крепче запамятовал корреспонденции свои к царевичу Алексею, когда тот находился в бегах в городе Вене. В корреспонденциях Бестужев предлагал будущему своему царю и государю Алексею «всякие готовности и преданности»; переход же свой в иностранную службу угодливо объяснял невозможностью «двигать в России интересы царевича», несходственные с Петровыми.

Подвигаешь их при таком царе!

Егозились зеленые и голубые лучики вокруг нагрудного, на голубой ленте, портрета, даренного Бестужеву-Рюмину Петром I.

«От края и до края дней в службе России проводил и проводить буду политическую систему государя своего и творца Петра Великого», — подумал вице-канцлер, получая душевную приятность от непреклонности своих принципий. А корреспонденции в Вену к царевичу Алексею начисто из головы вылетели.

Пели колокола согласными голосами.

К краснолапому голубю на подоконный вычур прилетела голубка.

Бестужев стукнул кулаком по стеклу: «А медикуса бы Лестока весьма резонабельно в Сибирь, в рудники, на вечную тяжелую и всегдашнюю работу! У скольких печей, вор, руки греет? Франция — одна печь, Фридерикова прусская — вторая, саксонская — третья, Англия — четвертая. Первый лейб-медикус и вор! Петров шут Лакоста палкою его по голове бил, в Шателе, в парижской тюрьме, господин лейб-медикус малость года не досидел, в Данциге свору борзых украл, с Франции пенсион получает, с Англии пенсион. Вор! В рудники!»

6

В государских комнатах была толкучка. Воняло потными подмышками, нюхательным табаком, печным жаром, скверной париковой пудрой и квасным рыгом.

Иоганна-Елисавета бледная, ненарумяненная, с мутными глазами, причесанная не по вкусу императрицы, продиралась вслед за улыбающейся размалеванной Фике. Толпа была бархатная, шелковая, муаровая, глазетовая, парчевая, золотая, серебряная и в драгоценностях.

Впереди матери шла Фике — улыбающаяся, размалеванная.

Алексей Петрович Бестужев-Рюмин в малиновом кафтане, в белом парике, уложенном по старой моде в долгий локон, жеманно точил вежливости на четырех языках.

И узкие глаза непонятного цвета, и губы, как две нитки, и роскошность.

Бестужева трепетали.

Вельможи, сверкающие золотым шитьем и драгоценными каменьями, и орденскими знаками, и лентами через плечо, но в большом числе своем не знающие родного чтения и письма, — трепетали: мстителен вице-канцлер, лукав, изгибист, непримирим, мелочен, властен и химии любитель.

— Жизненные капли изобрел в Копенгагене, — шепнет кто-нибудь.

— Tinctura tónico nervina Bestuscheffi, — подтвердит иностранный медикус.

— Тынктура тоныка нырвына, — повторит глубокомысленно россиянин.

— Французскому королю биение пульса возвратили.

— Экие капельки.

— Черт!

— Черт полена не мягче.

— Известно.

Распахнулись двери обеими створками.

Вышла Елисавета Петровна, как горохом осыпанная бриллиантами. За ней следовал обер-егермейстер Разумовский, красавец с египетскими глазами. Он держал на ладонях поднос, на котором сверкали знаки ордена св. Екатерины — белые финифтяные о восьми лучах кресты.

Императрица надела сначала Фике красную ленту в три пальца ширины, а потом на Иоганну-Елисавету.

Статс-дамы прикололи им звезды к левой стороне груди.

После этого Елисавета Петровна поехала к обедне, а супруга и дочь прусского фельдмаршала знакомились с дамами — придворными и городскими.

Супруга прусского фельдмаршала много говорила, дочь — мало. Супруга проявляла внимательность только к самым «увышеннейшим особам», чтобы не уронить своего достоинства; дочь была мила со всеми без разбора, чтобы поднять свое достоинство.

7

Обедали в великокняжеских покоях. Петр Федорович сидел рядом с Фике. Она не уставала слушать. Он не уставал болтать.

— О, моя милая Голштиния! Как вы думаете, сударыня, увижу ли я ее когда-нибудь наяву?

— Разумеется, ваше высочество.

— Сны, сны, сны… Черт возьми, мне уже этого мало!

Хотя только во сне я чувствую себя счастливым.

Подали кур русских жарких под лимоны.

— Сегодня, например, я всю ночь бегал по улицам своей столицы.

Сны рассказывать чрезвычайно приятно. Все любят рассказывать сны. Слушать же их тоска неимоверная, но все слушают. Почти все. Так мы играем вничью. В жизни, при известном эгоизме, почти всегда можно сыграть вничью. Но, боже мой, как же существовать деликатному человеку? Зная, что сны рассказывать очень приятно, он никогда не найдет в себе отваги прервать свою жену, своего приятеля, своего сослуживца. Зная также, что внимать рассказываниям тоска неимоверная, он вряд ли решится найти себе слушателя. Каторжная жизнь у деликатного человека. Впрочем, он по всей вероятности получает большое удовольствие от сознания собственной деликатности. Вот и опять ничья.

Рассказав длиннейшее сновидение, наследник российского престола спросил:

— Сударыня, случалось ли вам бывать в Киле?

— Нет, ваше высочество, не случалось.

— Ах, как мне вас жаль. Вы знаете, он очень маленький, мой Киль. И все вокруг него маленькое: маленькие рощи, маленькие озера, маленькие холмы, маленькая гавань с двумя сближающимися мысами. Это вполне в моем вкусе.

— И в моем также, — шепотом сказала Фике.

Наследник залпом выпил бокал венгерского.

— Черт подери, самое отвратительное, что было в Голштинии, сударыня, это господин Брюммер, и его-то мне пришлось привести с собой в Россию. Вы его видели, сударыня? Я вам говорю, это чудовище, и весьма мерзкое. Однажды в Киле он оставил меня на целые сутки без еды, а потом надел мне на шею картонное изображение осла и в таком виде приказал стоять в дверях залы, где пировали мужественные голштинские офицеры. Каково, сударыня? Изображение осла на шее наследника двух северных корон!

— Это ужасно, ваше высочество.

— И это, черт подери, только за то, что я не смог затвердить десятка шведских слов. Каналья! Клянусь всеми ведьмами, что в день своей коронации я его повешу при салютах из самых больших пушек. Всех же остальных воспитателей, учителей и русских попов выгоню в шею из своей империи.

Принесли гуся жаркого под скрылки и под луковым взваром.

— А вас, сударыня, еще не начали обучать дурацкому русскому чтению и письму и обращать, черт возьми, в греко-российскую веру?

— Нет еще, ваше высочество.

— В таком случае, скоро примутся. Весьма советую брать с меня пример.

— Почту за счастье, ваше высочество.

— Ни одного пункта, сударыня, не сдавайте им без яростного сражения. Благочестивый архимандрит Ипатьевского монастыря приходил ко мне толстым и розовым, а удалялся худым и багровым. Черт свидетель, я защищал нашу святую реформатскую религию с таким изуверским рвением, словно мне было с ней очень жаль расставаться. О, мы так орали, сударыня, благочестивый Симон Тодорский свои аргументации за греко-российскую веру, а я против нее, что в нашу штудирную комнату нередко сбегался весь двор с ее величеством тетушкой во главе. А статс-дама Маврутка, умоляя меня уступить архимандриту, сказала, что я своим необоримым упорством «все жизненные спирты государыне перетревожил».

Только одна Фике могла слушать Петра Федоровича не уставая.

— Как вам нравится, сударыня, это дурацкое русское блюдо: «гусь под скрилька»?

И высунув длинный острый язык цвета капустного листа, великий князь зафыркал, обдавая брызгами соседку справа и соседку слева.

Всякий оплеванный стесняется вытереть чужие слюни.

Фике не ответила на вопрос, но «гуся под скрильки с луковым взваром» ела она с особым аппетитом, вероятно, потому, что это было русское блюдо.

Наследник престола, накрутив из хлеба полную горсть шариков, принялся пулять ими в толстых статс-дам и фрейлин.

8

Фике заболела во вторник 6 марта.

Иоганна-Елисавета решила, что у дочери оспа. Лейб-медикус Бургав имел подозрение на плеврит. «Санкт-Петербургские ведомости» сообщили о «лихорадке от флюса». А маркиз Шетарди написал к своему двору, что «апостема в грудях у нее оказалась».

Лейб-медикус предложил «отворить кровь».

С великим шумом был он подкреплен в этом предложении графиней Воронцовой, графиней Румянцевой и фрейлиной с морковным носом.

Но Иоганна-Елисавета заверяла, что «кровопусканиями отправили из России на тот свет ее брата, жениха государыни».

У Фике был сильнейший жар, мучительное колотье в правом боку и головные боли, от которых она теряла сознание.

Елисавета Петровна богомольничала в Троицком монастыре.

Лейб-медикус Бургав отправил курьера к первому лейб-медикусу Лестоку, находящемуся при императрице.

Перетревоженная Елисавета немедленно прискакала по самому скверному пути в Москву и, сопровождаемая Разумовским, Лестоком и хирургом Верром, прямо по выходе из кареты прибежала в комнату Фике.

Больная лежала в беспамятстве.

Фрейлина с морковным носом шепнула императрице, что «княгиня Ангальт-Серпста воспрещает своему дитю испускать стоны, потому что это не приличествует принцессе».

Императрица сказала:

— Мать дура.

Первый лейб-медикус Лесток и хирург Верр согласились с лейб-медикусом Бургавом, что «необходимо пустить кровь».

И Разумовский был тех же мыслей.

Императрица сказала:

— Пущайте.

Иоганна-Елисавета опять закричала, что ее брата отправили на тот свет, так как лечили оспу кровопусканьями.

Фрейлина с морковным носом шепнула императрице, что «у принцессы не воспа, а лихорадка от флюса».

Елисавета приказала Ангальт-Цербстской княгине удалиться в отдаленный покоец.

Взволнованная мать принялась ломать руки.

Тогда Елисавета остановила на ней свои просторные глаза. Мы, кажется, упоминали, что самые изгибистые иностранные министры, не говоря уже о своих российских, чувствовали себя «в худых авантажах при заглядывании ее величеством во внутренности души», как говорила придворная дама Мавра Егоровна.

Цербстская княгиня перестала ломать руки и удалилась в отдаленный покоец.

— Замкните дуру ключом, — сказала Елисавета.

Фрейлина с морковным носом, держащая сторону Бестужева-Рюмина, исполнила приказание с большой радостью.

Фике отворили кровь.

Она пришла в сознание в объятиях императрицы. В отдаленной комнате несчастная мать ломала руки.

— Бог даст, скоро поправишься, — сказала Елисавета, — это вы, милая, поймали простуду в санях. Слишком много разъезжали по Москве.

— О нет, ваше величество, — едва слышно прошептала больная, — в собольей шубе, которой вы милостиво меня одарили, очень тепло. Я получила простуду, ваше величество, не в санях.

— А где же, моя милая? — спросила участливо императрица.

— Здесь, в комнате. Я ходила ночью босой по полу, — еще тише проговорила Фике.

Она была до крайности слаба. Даже тонкие голубоватые веки казались ей невероятно тяжелыми; чтобы не уронить их, приходилось делать значительное усилие.

— Ах, какая неосторожная поступка! — воскликнула по-русски Елисавета, — но для чего же вам, милая, понадобилось ходить среди ночи не обувшись?

Фике ждала этого вопроса. Слабеньким голоском она призналась, что, имея сильное желание сделать хорошие успехи в русском чтении и языке, она всякую ночь просыпалась, вставала с кровати и босая ходила по комнате, затверживая тетради, исписанные господином Ададуровым.

У императрицы на ресницах задрожали слезы умилительного восторга. У графини Воронцовой, графини Румянцевой и фрейлины с морковным носом также. Разумовский устремил свои египетские глаза к потолку, где полагалось присутствовать Богу. Медикусы последовали его примеру.

— Господь вознаградит вас за это, дитя мое, — убежденно произнесла императрица и трепетно поцеловала лгунью в голубоватые веки, падающие от слабости.

За первое кровопусканье Фике получила от Елисаветы бриллиантовый шлейф на шею и серьги, стоимостью «в двадцать тысяч рублев», по оценке графини Румянцевой, а от наследника престола — часы, обложенные рубинами, «в четыре тысячи рублев».

В это время пуд муки в Москве стоил 23 копейки, а пуд крупы 33 копейки.

Две недели Фике находилась у края жизни.

Кровь отворяли шестнадцать раз.

В покойце был до того спертый воздух, что у иноземцев, даже вполне здоровых, мутилось сознанье; российские же были привычны к таким «воздухам».

Приходя из беспамятства в полупамять, Фике всякий раз слышала:

— Ж-ж-ж-ж-у-у-у-у-у.

Ей казалось, что по комнате летала громадная муха.

Но когда больная находила в себе силы приподнять веки, она видела не муху, летающую по комнате, а десяток женщин, молодых и старых, красивых и безобразных, украшенных и не украшенных статс-дамским портретом.

Конечно, молчать труднее, чем разговаривать, потому что разговаривать можно ни о чем, а молчать надо о чем-нибудь.

Женщины не умолкали ни на минуту.

Казалось, от стены к стене летала огромная муха.

«Бестужев злодей Ангальт-Серпстов, Ангальт-Серпсты злодеи Шувалова, а Шувалов злодей Трубецкого, а Трубецкой злодей Бестужева, а Бестужев злодей Мардефельдов, а Мардефельд злодей Герсдорфа, а Герсдорф злодей Шетардия, а Шетардий злодей Маврутки, а Маврутка злодейка Лестока, а Лесток Бестужева, а Бестужев Ангальт-Серпстов, а Ангальт-Серпсты…»

Злодеи, злодеи, злодеи.

Ж-ж-ж-ж-у-у-у-у-у.

Жар не спадал.

Приходила императрица, садилась у изголовья и плакала, по-бабьи шмыгая носом.

Медикусы первые заговорили о священнике.

— Сыщите мать, — приказала императрица. — Она, верно, у Бецкого время проводит с Шетардием, да с Брюммером, да с Мардефельдом в совещательствах дурацких. У дочери жизнь пресекается, а она и сердцем не сохнет. Дура! Где возьму на нее терпение?

Привезли от Ивана Ивановича Бецкого политическую женщину.

Елисавета сказала ей:

— Поговорить бы вашей дочери со священником. Кого звать?

— Моя дочь горячая лютеранка, — воскликнула Цербстская княгиня, — она так воспитана. При слезном прощании со своим отцом она только и говорила, что о семенах нашей святой религии. А если бы вы читали ее письма в отечество!

И, ломая руки, заключила:

— Умоляю, ваше величество, пошлите за лютеранским священником.

В этот день больной отворили кровь четыре раза. Наконец сознание вернулось.

— Дитя мое, — сказала Елисавета с материнской трепетностью, — хочешь ли ты, чтобы мы послали за лютеранским священником?

Фике попыталась покачать головой. И не смогла. Мысль ей повиновалась лучше.

— Зачем же за лютеранским, пошлите лучше за Симоном Тодорским, — пролепетала умирающая, — я охотно с ним поговорю.

Иоганна-Елисавета превратилась в недвижимый пень. Разумовский поднял не только глаза, но и ладони к потолку, где по его мнению присутствовал Бог.

Императрица зашмыгала носом.

Статс-дамы и фрейлины также.

Карета поскакала за Симоном Тодорским, архимандритом Ипатьевского монастыря.

Цербстская княгиня, освободившись от одеревенения, опять принялась ломать руки.

— Уберите дуру, — сказала императрица.

Иоганна-Елисавета уехала к Бецкому.

Екатерина II, впоследствии, сделала следующую запись об остроумном отказе своем от лютеранского попа в пользу православного: «Это очень подняло меня во мнении императрицы и всего двора».

9

Улучшение здоровья началось после 19 марта, когда, по сообщению «Санкт-Петербургских ведомостей», «больная много мокроты выкинула».

Фике стала подолгу спать посреди дня. Впрочем, довольно часто, чтобы не мешать дамским разговорам, она только делала вид, что спит.

Таким способом она узнавала разные любопытности и полезности.

Очень интересный разговор однажды имелся у графини Анны Карловны Воронцовой с графиней Марией Андреевной Румянцевой. Это были, во всех отношениях, первейшие дамы двора.

После брачного сочетания Анны Карловны с Михайлой Илларионовичем Воронцовым сама императрица с великой свитой и в предшествии трубачей и литавр провожала новобрачных в их дом.

А Румянцева Мария Андреевна, еще в девушках, удостоилась быть телесно поколоченной на чердаке, из ревности, самим Творцом России — Великим Петром.

Повторяем, это были первейшие особы двора, что не мешало им в эпистолярном стиле находиться, может быть, не на самой вершине.

Впрочем, мы предоставим судить об этом самому читателю:

«Ея высочества изволила вакошъке меня видит, изволила тать час до меня прислать».

Вот образчик из ненарочитого письма к императрице одной из первейших особ, украшенных статс-дамским портретом.

Но вернемся же к очень интересному разговору, касавшемуся брачного сочетания наследника престола.

— Господин канцлер, видится мне, еще до сей поры прицелку имеет на саксонскую принцессу Марианну, — сказала графиня Румянцева.

— Княгиня Ангальт-Серпста по стольку всякий день весу теряет в глазах государыни, что удивления не будет, если прицелка Бестужева будет весьма манифик, — отвечала Анна Карловна.

— А барон Горсдорф, саксонский посланник, делает ради своей принцессы сильные акции и беготню, соря деньгами на правую и левую стороны.

Больная старательно похрапывала, поощряя графинь к беседе, которая велась на русском языке.

«Вице-канцлер… саксонская принцесса… княгиня Ангальт-Серпста… Бестужев… Акции», — вот те немногие слова из любопытной беседы, которые поняла Фике.

Но девица была догадлива.

В четверг или, скажем по-тогдашнему, четверток графиня Анна Карловна порадовала выздоравливающую объявлением, что после полдника можно ожидать императрицу и наследника престола.

— У вас нынче, сударыня, вид несравненный против вчерашнего, ее величество будет счастлива видеть такое быстрое поправление в здоровье.

— Нет, это вам так кажется, — возразила выздоравливающая — я сегодня себя чувствую гораздо хуже. В теле опять разгорается жар.

Анна Карловна и Мария Андреевна утешили Фике, что это, де, у нее «от воображательного мнения и что в теле полная прохладность».

А через полчаса выздоравливающая впала в тяжелый сон.

Когда же Елисавета Петровна, обер-егермейстер с египетскими глазами и скучающий Петр Федорович разместились около постели, у Фике начался бред.

«Боже мой, Боже мой! — всхлипывала императрица, слушая страшную сказку, прерываемую стенаниями, — вы слышите, судари мои, что она только говорит? Бедная девочка, она думает, что ее отравил саксонский посланник в интересах своей принцессы Марии-Анны, Вот до каких ужасных воображений довели они больного ребенка своими искательствами, лишенными ума и чести! Клянусь Господом, хоть и полна я терпением, но как кинусь сердцем, наберутся судари слез. Да что ж вы, дуры, в столб стали? Скорей за медикусом кровь пущать».

К счастью, как только дамская свора бросилась за хирургом, бред прекратился и Фике, глубоко вздохнув, открыла глаза.

— Подождем пущать, даст Бог полегчает, — сказала Елисавета.

Следует помянуть, что бредила Фике по-французски. «Нация, — решила она, — должна как можно скорей забыть, что я немка».

Шестая глава

1

Изготовили полдник. Шувалов потребовал:

— Водок, Мавра, с прикускою сыра или колбасов.

— Тебе, Петр Иванович, коричной подать или кардамонной? — спросила Мавра Егоровна.

— Вели много водок давать. Пить буду.

Принесли полные штофы и коричной, и кардамонной, и приказной, и анисовой.

Шувалов выпил большую чарку, обтер салфеткой губы и, не тронув сыра и колбас, сказал:

— Сенат реприманды учиняет, а польз в делах нет. Ты, жена, почаще б о том государыне поминала. Какие в сенате люди? Какие в коллегиях? Все отечество ругается. Ни умов нет у людей, ни прилежности. Хоть бы сидели с терпением в стульцах и, как в старину, волосатые места чесали, а то и к этому лень имеют. Я нарочито наведываю коллегии да канцелярии, оборони Боже, чтоб где присутствующих застать. Секретарей и тех днем с факелой не сыщешь. Ты, Мавра, сказывай об этом государыне.

И выпил кардамонной.

Мавра Егоровна вскинулась в голос мужу: «Черпаком, де, моря не убавишь. На выблюдков, де, не реприманды нужны. Творец, де, отечества Петр Алексеевич знал секрет, как из больших ослов делать слонов».

И пошла, и пошла.

Она была клювоноса, прыткоглаза. Рот имела отвратительный, будто изнанкою вывернутый наружу. Ростом была очень мала, а рядилась чуть не всякий день по-мужски: штаны, камзол, кафтан.

«Ух, и вздорная баба, ух и чадна!» — говорил двор.

Шувалов же Петр Иванович, муж ее, лейб-компанец и камергер — телом был складен, щеками округл, глазами горяч и годами моложе Мавры Егоровны: той ко дню свадьбы минуло тридцать четыре, а ему тридцать два.

Поженились они через несколько недель после того, как Елисавета села на родительский престол.

Мавру Егоровну не раз и не два перед тем пронзала страшная мысль:

«Ох мне, проквашусь в девках».

В паре — Петр Иванович и Мавра Егоровна — целого сената были умней.

Держали они сторону Алексея Петровича.

— Что ж ты, Петр Иванович, колбасов не трогаешь. Возьми хоть тоненькое колесико, — сказала заботливая супруга.

— Молчи. Не суй клюва.

Но колесико взял и сыру пожевал.

— Где же наши вельможи понимают интересы отечества? Где же, отвечай ты мне, Мавра, свои интересы понимают?

— Ты-то, Петр Иванович, понимаешь! — ответила Мавра Егоровна нежно.

— Я-то понимаю, — согласился Шувалов, — я-то, на Англию глядя и у Франции учась, понимаю. У всякого века свое движение. У нашего века движение торговое и финансовое. Неужто ж в купецкие руки отдать руль славы?

И опять со стульца повскакала статс-дама и опять вскинулась в голос мужу.

А тот поерзал негустой бровью:

— Сядь, Мавра, сядь. Да ногами-то не махай под стульцем.

— Не буду, — сказала Мавра Егоровна покорно.

Шувалов налил коричной. Глотая, не крякал, не коверкался.

— В вельможах, Мавра, украшение нашего отечества.

И еще выпив, возопил, как на огне пряжась:

— Мне б, Мавра, в сенат! Сколько ж мне с тобою в разговорах упражняться? Пятки, дура, чешешь, а польз от тебя нет.

Потом стал вопить на губернаторов и воевод, которые воруют из кабаков казенные пития, а из таможен — дрова и свечи.

— Вельможи! А? Вельможи!

И бух, бух, бух, замолотил по стулу кулаком, так что и штофы, и чарка, и тарелки с полдником и с колбасами и с сырами вспрыгались при громаднейшем дребезге.

— Хвосты псиные, а не вельможи. Двухрублевешники! Полуполтиннишники!

Мавра Егоровна смотрела на округлые, багровые, трясущиеся щеки и таяла от любви.

— В сенат меня, Маврутка! В сенат, клювоносая! Хотения имею отечество свое на высшие ступени возвести. Все равно, как Великий Петр, из больших ослов буду слонов делать. Не дам в купецкие руки славу нашего века. В сенат меня, Маврутка. В сенат!

2

Елисавета Петровна высочайшею своею особой в императорские кресла седши, сказала:

— Зачнем, господа сенаторы.

Бестужев поднялся и, положив длинные пальцы на крепкую доску большого соснового стола, крытого алым бархатом, обратил свои непонятные щелки в сторону императрицы.

— Ваше величество…

Солнечные лучи, пройдя сквозь пыльные стекла, сами казались пыльными.

Господа сенаторы сидели, не касаясь бархатными своими спинами алых спинок кресел своих.

Генерал-прокурор князь Никита Юрьевич Трубецкой помещался за отдельным маленьким столом.

Кругом бархат.

Алые покрывала, с большого сенаторского стола и с маленького генерал-прокурорского, были обшиты двупалым золотым позументом.

Вице-канцлер говорил голосом ровным, глуховатым.

Голоса тоже бывают умные и глупые. Глуховатые, хриповатые, сиповатые большею частью — умные, бархатные — глупые.

На столах стояли серебряные чернильницы и восковые свечи в серебряных подсвечниках.

Когда вице-канцлер рассуждал в присутствии императрицы, он делался похожим на восковую свечу в серебряном подсвечнике.

А короткий расползшийся генерал-прокурор в пудреном громадном парике и в кафтане, густо расшитом серебром, был похож на чернильницу.

Вице-канцлер рассуждал липучими староманерными фразами.

Елисавета подумала: «Надо б, что ли, и Мавруткиного мужа в сенаторы; он хоть и плут, да с прыткостью, да горяч; не столь досаден».

От Шувалова императрица в мыслях скакнула на собственную персону: «Опять обожралась; хорошо б теплую салфетку на брюхо и в постелю; чего вылезла ни свет ни заря? Ну, чего? Дура!»

Она в сенате сидела редко — раз в три месяца, раз в четыре.

— Чтоб одержать поверхность над древней российской политической системой, — рассуждал вице-канцлер, — господин Шетардий с неслыханной в свете дерзостью собирает за французское золото прегромадную партию, в которую улавливает обще с людьми мужска полу и особ женских.

Тут Елисавета, отстав думать о стороннем, взяла внимание.

— И в сих покусительствах каверзных просто путешествующий француженик Шетардий границ знать не желает.

И Бестужев провел длинными пальцами по столу, словно желая стереть с бархата пыльный луч.

Без ума и разума, сей бесхарактерный человек, в коварственных видах закидывает сеть на высокую особу, узлом крови связанную с ее императорским величеством.

— На кого? — спросила грубо Елисавета.

— На княгиню Ангальт-Цербстскую, Государыня.

Императрица сосредоточила намазанные брови; когда ж говорили о мануфактурах, или о соли, или о магистратских беспорядках, или о пеньке, или о рыбном клее, ей трудно было взять внимание: мысли о стороннем так и лезли тогда в голову.

И опять вице-канцлер провел длинными пальцами по бархату, будто стирал пыльный луч.

— А когда было генералу Ушакову государское повеление чинить допрос лифляндцу Штакельбергу, сделавшему в прусском городе Кенигсберге мерзкую поноску нашему любезному отечеству, а также предрекавшему вторую революцию в обратную пользу принцессы Анны, то господин Шетардий возымел дерзости сделать вмешательства в дела тайной канцелярии, извещая свой двор, что имеет намеренность у допроса лифляндца поставить еще вторую персону, полезную Франции и Пруссии.

При последних словах вице-канцлера князь Никита Юрьевич Трубецкой почувствовал в оплывших щеках своих мелкую трясучку. «От кого ж Бестужев выведал? — вопрошал мысленно Никита Юрьевич. — Маркиз, что ли, не утаил? Вот и вяжись с французами! Во рту у них от длинного языка тесно, а в голове от мозгов курячих — простор».

Грустные пыльные лучи весеннего солнца играли на золотом позументе алого бархатного покрывала, падающего тяжелыми складками с сенаторского стола.

Под окнами прошла расхлябанным шагом Преображенского полку рота, мундированная в английское сукно.

От легких дуновений покачивались туда-сюда белые плюмажи на гвардейских шляпах.

Никита Юрьевич, злобно глянув заплывшими глазами в пронзающие бестужевские щелки, подумал: «Множайшие выгоды были б отечеству от надавливания ступою на горло этой рассуждающей персоне, полезной Англии, — и еще подумал: — О Господи, ограбил узкоглазый диавол российские мануфактуры за похлебство английского двора; хороший шиш теперь остался от всех промышленных попечений Творца России. Вот бы Творцу из гроба вылезть с тростью своей», — и Никита Юрьевич даже пропотел от удовольствия, представив, как Петр ломает об вице-канцлера свою трость.

Большинство средних людей очень любит подобные представления. Вообразит себе восстание из мертвых какого-нибудь необыкновенного человека и пытается угадывать, что бы он сказал, увидав то, как бы удивился тому-то, да как бы поступил в таком случае, да как в другом, да как в третьем.

Трубецкой продолжил мысль свою:

«Рвет, небось, на том свете власы на себе Петр Великий: были российские мануфактуры, а нынче, спасибо вице-канцлеру, — тьфу! Дырявое место!»

В 43‑м году Трубецкой шел против контракта с английскими купцами на мундирование ими ввозным грубым сукном полков гвардейских, армейских, артиллерии и флота.

«Братья Бестужевы, — писал из Петербурга в Лондон английский посланник Кириль Уэйч, — достойны получать осязательные доказательства милостивого расположения к ним его величества».

В серебряной чернильнице отражалось пыльное небо.

Бестужев хрустнул длинными пальцами.

— Ваше величество, слыханое ли в свете дело…

Елисавета сердито обглядывала свой маленький зеленый башмак с тупым носом.

— …слыханое ли в свете дело, чтобы бесхарактерный чужеземец инструктировал иностранную политику и внутренние дела Российской Империи?

Вице-канцлер обвел непонятными щелками господ сенаторов.

Лучи пыльного весеннего солнца ложились на стену, на чернильницы, на кафтаны с блестящими пуговицами, на белые вонючие парики.

Может быть, только детские глаза видят весну. Поэтому-то, выйдя в юность и еще более того — в средние годы, начинаем мы вдруг удивляться, что и ручьи скучно журчат, и сосульки невесть куда подевались, и апрельское солнце не так светит, как четверть века тому назад.

Елисавете было тридцать пять. Она явилась в сенат невыспанная и с желудком, тяжелым от пирогов пряженых, от печенки в опонях с кишечки наливные, от порося рассольного и утя жаркого под огурцы, залитых сладким токаем.

Лучи, озарявшие квадратную комнату, представлялись ей пыльными, сенаторы — дураками, Трубецкой Никита — пронырой, Бестужев — скучным злодеем.

Не дав вице-канцлеру закончить липучую фразу, как «Шетардий похвалялся перед своим двором, что сам, де, он проектировал российские политические ответы», — Елисавета шумно поднялась высочайшей своею особой с императорских кресел:

— Больше не хочу, сударь, ваших жалузий слушать, потому что все это ложь, вытекающая от врагов маркиза, среди которых, сударь, и вы.

И стала оправлять юбку растопыренными пальцами.

Никите Юрьевичу Трубецкому померещилось, будто темные нитки бестужевских губ образовали улыбку.

— Ваше величество, — сказал вице-канцлер, — дозвольте мне представить доказательство, что слова мои есть сущая и необспоримая правда; а если ваше высочайшее милосердие и далее распространится, дозвольте представить экстракты из таких дел маркиза Шетардия, которым и примеров нет в целом свете.

3

Белые лошади, давя гусей и уток, плавающих в жирных лужах, несли вскачь по московским улицам императорскую карету.

Елисавета иначе не ездила: две ли версты, две ли тысячи верст, по деревенским ли улицам Москвы, по излучинам ли степных дорог, по снегу ли, по грязи, по пылище, по равнине или в косогор — все вскачь.

— Воры! Плуты! Спесь гишпанская, а спины холопьи, — честила она своих сенаторов.

— Тоби, Лиза, до сэнату ездите нечого. Кынь, право, ему казаться, — посоветовал обер-егермейстер с египетскими глазами, — вон тоби только в сердце приводит.

Когда Фике впервые увидела обер-егермейстера Разумовского, высившимся над императрицей, он показался ей самым красивым мужчиной в свете.

— Как скажет Бестужев «Отечествие! Россия!», — передразнила Елисавета вице-канцлера, — так морды у всего сената и окаменяют.

Разумовский, потягиваясь в широких плечах, повторил свой совет «помэншэ буваты у сэнати».

Коровы и свиньи с жестоким мыком и визгом кидались от плюющихся лошадиных морд к сторонам, ломая и валя плетни, колья и некрашеные заборы, огораживающие московские пустыри, луга, сады и огороды.

Москва ругалась.

Императрица ругалась:

— Только в том и упражняются, что каменные рыла творить. Герои из римской гистории! — и, уцепив Разумовского за бриллиантовую пуговицу, спросила: — Помнишь, Алеша, когда родитель мой Петр Алексеевич… Да где тебе, дурню, помнить! Ты, стало, тогда еще в Лемешах у себя общественные стада пас.

Разумовский родился в 1709 году в деревне Лемешы, на 9‑й версте по старому тракту из Козельца в Чернигов.

Мальчишкой он действительно пас коров. Потом пел в церкви близкого села Чемеры. А в Петербург был привезен неким полковником Вишневским, любителем пения.

Елисавета, крутя бриллиантовую пуговицу обер-егермейстера, стала рассказывать, как родитель ее Петр Алексеевич дозволил крепостным людям по собственной охоте от помещиков отходить и в армию вступать.

— Все народы тогда перед Россией дрожали. Ох мне, баба! Где б, Алеша, на статуй этих сенаторов сколько-нибудь силы взять?

Когда дочь Петра села на родительский престол, «между крепостными распространился слух, что опять позволено им подавать записываться в вольницу, и они порознь и целою толпою стали подавать императрице просьбы о принятии в военную службу; другие прямо бежали от помещиков для поступления в солдаты».

Вспомнив про это, разумеется, не в форме исторической цитаты, Елисавета вскинулась:

— А они, сенаторы-диаволы, герои римские, что на это? Что?

— Кынь думаты, Лиза. Бэз користи для отечества, все жизненные спирты себе перетревожишь, — сказал Разумовский любимою фразой кузыны Маврутки.

— Как же не перетревожишь, коли они, герои римские, диаволы, всем сенатом, Алеша, порешили плетьми да батогами на площадях народ подлый потчевать, а которые просьбы ко мне писали, тех чтоб в Сибирь гнать на вечную работу. Ох, диаволы! Ох, статуи! Ох, воры!

Чтоб утешить императрицу, обер-егермейстер стал правой рукой поглаживать высокие груди ее, прободающие корсаж.

Императрица сразу обмякла.

Обер-егермейстер поцеловал ее в горячие толстые губы.

Минуя бесконечные заборы, плетни, колья, огораживающие пустыри и огороды, минуя церкви каменные и деревянные, крашеные дома, некрашеные дома, дома с дощатыми трубами, полосатые фонари, ворота с двускатными кровлями и маленькими замшелыми иконками, покосившиеся курные избы и избы, крытые дранью, и избы, крытые соломой, — словом, через всю первопрестольную Москву, несли вскачь вспененные лошади императорскую карету.

4

Был вечерний стол в покоях великого князя. Петр Федорович, как завелось, сидел рядом с Фике. У нее после болезни сильно поредели волосы, лоб еще больше выпуклился, подбородок еще удлинился, но щеки, обтягивающие скулы, цвели пышными розанами, из банки румян, подаренных императрицей.

«Лето есть такое время в году, в которое человек ищет воздушных рассеяний и охотно бежит из комнаты в сад; на поле, даже в самые дикие овраги», — говорит писатель XVIII века.

И Петр Федорович искал воздушных рассеяний; а Фике была слаба и неохотно бежала из комнаты в сад, в поле и даже в самые дикие овраги; поэтому-то они и виделись не так часто.

— Черт возьми, а ведь с вами, сударыня, я особенно хорошо себя чувствую! — воскликнул Петр Федорович.

— Мне это весьма приятно слушать, ваше высочество.

— А знаете ли почему? Потому что вы немка и моя троюродная сестра. Это открывает двери для откровенности.

Но Фике, надо сказать, не особенно ломилась в эти открытые двери; ей казалось, что пучеглазый лейб-компанец, сидящий наискось, понимает немецкую речь.

— А ведь я влюблен, — сделал Петр Федорович вполне неожиданное сообщение.

— Да что вы!

И завитки ушей у Фике зарделись.

— Нет, вы не поверите, сударыня, я, черт побери, просто без ума влюблен.

— Ах!

И Фике опустила счастливые глаза в тарелку со щучиной.

— Хотите я назову вам имя моей прелестной?

— Да! — едва слышно сказала Фике, не поднимая счастливых глаз от щучины.

— Это прелестное существо, сударыня…

— Ах, не надо! Молчите!

— Почему же? Итак, это прелестное существо… фрейлина Лопухина.

Фике выронила вилку из рук.

— Я, конечно, счел бы для себя величайшей радостью на ней жениться, но, черт возьми, тетушка против. А так как я, к сожалению, наследник российского престола, но не шведского, на который тетушка посадила вашего дядю, то, сами понимаете, приходится покоряться ее воле. И жениться на вас. Надеюсь, сестрица, вы не возражаете?

— Конечно.

Завитки ушей у Фике больше не рдели до конца ужина и, вообще, никогда больше не рдели от близости своего жениха, а вскоре и мужа, может быть, чересчур откровенного.

Об откровенности, кажется нам, следовало бы при случае обстоятельно потолковать: что это за свойство и каких душ и каких сердец и каких умов — добрых или злых, возвышенных или низменных, честных или преступных.

— А вы знаете ли, сестрица, историю Наталии Лопухиной, матери дамы моего сердца? — спросил Петр Федорович не совсем твердым голосом.

— Нет, ваше высочество, не знаю.

— Госпожа Лопухина в Сибири. Мрачная история, клянусь адом! А перед отправлением туда ей, черт побери, сочли полезным урезать язык, да еще плетьми отстегали. Каково, сударыня, варварство?

Пытаясь отвлечь Петра Федоровича от малоуместного повествования, Фике воскликнула:

— Какое вкусное блюдо, ваше высочество, эта «щучина».

До ничтожной ли рыбы было рассказчику.

— Вы, конечно, сударыня, желаете узнать, — вопил он, — какое государственное преступление совершила сия красавица? В таком случае, позволю доложить вам, что главнейшая вина госпожи Лопухиной была в ее красоте. Поверьте, сестрица, красота у нее, черт подери, была неземная, первейшая в Петербурге. А теперь первейшая у тетушки. Кому охота быть второй, если совсем нетрудно стать первой, не так ли, сударыня?

— Вы ничего не кушаете, ваше высочество.

— А когда монарх пожелает избавиться от соперницы, клянусь головой, не столь уж трудно найти зацепочку.

— Ваше высочество, как вы вчера стреляли уток?

— Удачно, сударыня. Итак, не успела еще моя тетушка помечтать о доносе на госпожу Лопухину, как он был уже и написан, а следственная комиссия, в которой на одного каналью приходилось по два негодяя…

— Ваше высочество…

— Удачно! удачно!.. А следственная комиссия, состоящая из каналий и негодяев, черт побери, уже и дозналась до самых сокровенностей.

— Ваше высочество…

— Ага! Я вижу, вы сгораете от любопытства поскорей узнать, до каких сокровенностей дознались эти канальи и негодяи.

Фике покрылась капельками холодного пота.

— Имейте в виду, сударыня, что дыба была у них правой рукой и колесо, черт побери, левой, а дознались мерзавцы вот до каких сокровенностей, — и сделал прекомичнейший нос из десяти пальцев.

— Однако, судя по вашему лицу, сестрица, вы, кажется, опять собираетесь меня спросить, удачно ли я стрелял уток?

— Вы ошибаетесь, ваше высочество, — смутилась Фике.

— В таком случае, — и вспылил, — да слушайте же вы меня, наконец, сестрица!

Фике подумала: «Нет, я ему никогда не понравлюсь, если не буду терпеливо слушать его истории, к сожалению, не совсем уместные».

— Итак, госпожа Лопухина где-то соизволила сболтнуть, что ее величество моя тетушка непорядочно живет, что всюду она непрестанно бегает, таскается…

На этих словах наследнику российского престола пришлось оборвать занимательное повествование, потому что у Фике внезапно приключились сильнейшие колики в груди.

— Поздравляю, сударыня, вторично простудились.

Я же вас предупреждал, что эта Россия — проклятая страна. Вот увидите, не пройдет и трех месяцев, как вы отдадите здесь Богу душу. Разрешите, сестрица, постучать вам кулаком по шее? Это иногда помогает от задыхания.

Фике ничего не оставалось, как принять с благодарностью предложение внука Петра Великого. «Пусть уж лучше стучит мне кулаком по шее, чем рассказывает свои истории».

— Разрешите постучать, сударыня, посильней?

Несчастная пролепетала: «Пожалуйста, ваше высочество».

— Ага! Помогло?.. Ну-с, теперь продолжим нашу историю. Так вот, когда госпожу Лопухину везли с торговой казни мимо сената и в окнах увидела она каналий сенаторов, подписавших варварскую сентенцию… Подождите, черт возьми, подождите, сестрица, кашлять, сейчас доскажу… Госпожа Лопухина, воздев руки к небу, кровью в их сторону плюнула и с презрением отворотилась. Каково, сестрица? Это ли не героический поступок?

Но Фике ничего не ответила, так как у нее возобновился кашель, самый злодейский.

«Какая досадная простуда», — сокрушался Петр Федорович, обуреваемый желанием поразвлечь свою предполагаемую невесту дополнительным рассказом про вплетенную в то же дело Софью Лилиенфельд, жену камергера, к которой следственные персоны, из-за ее брюхатости, захотели применить снисхождение, а Елисавета Петровна собственноручно начертала: «…плутоф и наипаче желеть не для чего, лучше чтоб и век их не слыхать нежели еще от них плодоф ждать».

5

Солнце жгло. Небо казалось твердым, тяжелым. Небо казалось перевернутой синей плошкой.

Архимандрит Арсений Могилянский, облаченный в священные одежды, встречал «со кресты» императрицу в монастырских воротах.

Колокола ревели.

Соблюдая ранжир, теснились и прели соборные старцы в дорогих бархатных рясах. Башмаки на старцах были с бриллиантовыми пряжками, чулки, как у фрейлин, шелковые, а исподнее платье, застегивающееся золотыми и серебряными штифтными крючками, из тончайшего нерусского полотна.

Не все монахи твердо стояли на ногах. Каждому брату Троице-Сергиева монастыря ежедневно отпускалось: одна бутылка хорошего кагора, один штоф пенного вина, по кувшину меду, пива и кваса. Водки же на братию полагалось 3 000 ведер в год.

Колокола ревели.

Краснорожие здоровенные семинаристы в ангельских белых одеяньях с зелеными лавровыми веночками в волосах, вымытых квасом, держали в руках пальмовые ветви и поздравительные стихи.

Наследник престола, шедший следом за императрицей, усердно шевелил ушами, опустив долу глаза и закуся лягушачью губу свою, чтобы не прыснуть смехом.

Колокола ревели.

Лицо у Фике светилось, как говорится, внутренним светом. Она делала вид, что не чувствует, как жених тычет ее то локтем в бок, то острой коленкой в ляжку.

Архимандрит как-то по-особому, по-условленному, махнул крестом.

Семинаристы в ангельских одеяниях, протянув к императрице красные кулачищи с пальмовыми веточками, грянули поздравительные стихи. Зеленые лавровые веночки съехали на затылки, воняющие квасом.

Солнце жгло.

Обильный пот падал грязными крупными каплями на ангельские одеяния.

Плавилось золото на куполах.

Троицкий монастырь имел сто тысяч душ крепостных людей. Помещичьи мужики не завидовали монастырским.

Елисавета Петровна смотрела с умилением и благодарностью на широкие монастырские стены, укрывшие ее родителя при московском бунте.

Стенами этими Троица опоясалась еще при малолетстве великого князя Ивана Васильевича Грозного.

Семинаристы пели поздравительные стихи толстыми и тонкими голосами. Обильный пот, проводя грязные борозды вдоль щек, сделал красные морды их полосатыми.

Петр Федорович, встречаясь глазами с золотобородым архимандритом, комически опустил ухо почти до середины шеи.

Золотобородый открыл рот от удивления. Солнце жгло.

Фике, устремив восторженные взоры к небу, думала: «Боже мой, для чего на свете существуют стихи? Неужели они кому-нибудь доставляют удовольствие; наверное, все притворяются так же, как и я».

Подобная мысль довольно часто приходила ей в голову и позднее в зрелом возрасте, когда она покровительствовала искусствам. «Не может быть, — твердила она себе, — чтобы слова, которыми никто не говорит, да еще расставленные неправильно, было приятно читать».

Наследник престола свирепо проквакал:

— О, сестрица, если бы вы только знали, какое у меня огромное желание отправить на живодерню этих лошадей, одетых херувимами.

— Любите ли вы поэзию, ваше высочество?

— Помилуйте, сударыня: как же я могу не любить родную сестру музыки.

Фике заключила: «Нет, он не притворяется».

Семинаристы прижали к сердцам красные кулачищи с пальмовыми веточками.

Наследник престола фыркнул.

Золотобородый подумал: «Чистый буфон».

Солнце жгло.

Архимандрит был одним из постоянных спутников императрицы. Он за нею и на маскарады следовал, разумеется, не надевая домины, и в немецкую комедию, и в оперный дом, где, кроме итальянцев оперистов и оперисток, немые роли играли молодые дворяне, обучавшиеся в Сухаревой башне.

Поймав взгляд золотобородого, наследник престола вторично опустил ухо чуть ли не до середины шеи.

«В дедушку пошел, в Петра Алексеевича», — сказал себе архимандрит и, не выдержав издевательства неморгающих глаз наследника, спрятался под золотые свои мохнатые брови. «О Господи, почто на российский престол опять сатану сажаешь?»

Солнце жгло.

6

Под вечер приехал в монастырь Михайло Ларионович Воронцов с толстым пакетом для императрицы от Бестужева.

* * *

— Чего замолчала? Читай. Тебе говорю, что ли, читай, Маврутка, — сказала Елисавета очень тихо и потому страшно. — Да гляди, коли какое слово проглотишь, ох, клянусь Господом, так и пущу башмаком в рыло.

Когда императрица орала и сверкающая тарелка лица ее пунцовела, у Мавры Егоровны сердце не проваливалось, как в бездну; но когда тарелка делалась белой и говорить императрица начинала так тихо, что в трех шагах и слова не разберешь, тогда сердце у кузыны летело в тартарары.

— Читай.

Елисавета сидела на постели, обняв голую ногу, согнутую в колене, обеими руками; другой, правой ногой она, не переставая, ерзала по простыне.

— Ну?

— А которое ж, матушка ваше величество, теперь читать?

— Вот это, — и государыня ткнула пяткой в большой белый лист, отбившийся от вороха прочих шетардиевых писем, разобранных с цифири статским советником Голдбахом, чиновником из коллегии иностранных дел.

— К кому оно?

— К Амелоту, матушка.

— Читай, что красным подчерчено господином вице-канцлером.

— Слушаю, матушка-государыня, — и кузына принялась за огласку, водя глазами по крупным и длинным строкам: «Дабы о том, что в сердце царицыном делается, сказать или паче, когда бы ее суеверными предупредительными мненьями пользоваться, то всемерно и существительно потребно есть ее духовника и тех архиереев, которые синод сочиняют, подкупить».

— Ладно, кинь к стороне, — сказала Елисавета, не двигая глазами, белыми от злости.

Мавра Егоровна откинула.

— Это! — И Елисавета ткнула пяткой в другой лист. — Читай.

— Опять, матушка ваше величество, оттоле брать, что красным отчерчено?

— Оттоле.

— «Но пункт о низвержении вице-канцлера еще в состояние не приведен, однакож мы много от помоществования принцессы Цербстской надеемся…»

— Известно, — сказала Елисавета, — дуракам от дуры и помоществование. Умный-то не подаст. Ох, клянусь Господом, и будет немецкой дуре осадка. Читай.

— Под сим, матушка ваше величество, шетардиевым пассажем имеется Алексея Петровича подлинный ремарк.

— У господина вице-канцлера словеса-то липучи, как собачья слюна. Бери, стало, с середки.

— Слушаюсь, ваше величество, — и взяла с середки. — «Будучи грустном и печальном состоянии только утешения на правосудие ея императорского величества со всещедрым своим покровом не допустить его вице-канцлера невинным быть сакрифисом».

— Сакрифисом! — мрачно прыснула Елисавета. — А по моему згаду, от такого невинного сакрифиса, как граф Бестужев, и палачу-то кровожадному дай Бог — живу ноги унесть.

Кузына вставила:

— Он, матушка, граф Алексей Петрович человек есть прозорливой.

— Ладно, тебя — министра не спрашиваю, — огрызнулась императрица.

Кузына подобрала слюнявые губы. Елисавета опять ткнула пяткой в лист.

— Читай!

Мавра Егоровна с поспешностью загнусавила:

— «Царица, будучи единственно увеселеньям своим предана, и от часу вяще совершенную омерзелость от дел возимевая…»

— Бери вон то, — сказала Елисавета чуть слышно, — да раздельно читай, да громогласно.

— Слушаю, матушка ваше величество.

И зачитала:

— «Услаждения туалета четырежды или пятью на день повторенное и увеселение в своих внутренних покоях всяким подлым сбродом…»

Тут кузына, набравшись смелости, проглотила вместе с холодной слюной своей несколько горьких шетардиевых слов.

Елисавета незаметно подняла башмак.

— Государыня, ваше величество, — быстро-быстро заговорила служебница раба и кузына, — да можно ль этакую погань читать в огласку?

Елисавета за спиной крутила, вертела и сжимала башмак.

— От одного тухлого яйца, сказано, семеро мужиков разбежалось; а тут, матушка…

Но договорить кузыне не пришлось: башмак, брошенный с силой неженской, угодил метко.

— Вини самою себя, Мавра Егоровна. Кузына с кровью выплюнула два темных передних зуба.

— Ступай вон из кельи, — сказала Елисавета; а подумала: «Не малина, не опадет».

Июньский теплый вечер, переливаясь через полуоткрытые створы окна, колебал лампадные огоньки.

Кузына удалилась, спуская соленую кровь в брюхо большими глотками.

За дверью завыла по зубам.

Императрица, упав лбом в подушку, тоже завыла. Ей казалось, что она несчастна.

Кукарекнул петух, вероятно, страдающий бессонницей.

Ночь обсыпалась звездами, к сожалению, не столь золотыми, как кресты и купола Троицкого монастыря.

В келью влетел майский жук.

Жалостливая государыня поймала его и, подойдя к окну, выпустила в теплую ночь.

— Живи, миленькой.

И легла высокими розовыми грудями на подоконник и запустила пальцы в кучу рыжеватых волос и помыслила: «Ох, изуродовала бабу».

Стала звать:

— Мавра!.. Маврутка!.. Мавра Егоровна!

Зареванная кузына вошла в келью, прикрывая ладонью рот.

— Ты, Мавра Егоровна, не плачь, — сказала ласково Елисавета, — муж все равно любить станет. Уж я его знаю, как свой пяток. Он тебя, мой друг, теперь пуще прежнего любить станет. Я его, Мавра Егоровна, мужа твоего, господина Шувалова, сейчас в сенат посадила.

И собою вполне довольная, дала рабе и кузыне целовать ручку.

«Тем-то и несносно невежество, — сказано у Платона, — что оно не будучи ни прекрасным, ни добрым, ни благоразумным, все-таки остается собою вполне довольным».

* * *

Порозовели листья берез.

Из-за бело-черных стволов словно вынырнул дьякон: в стихаре с посохом в руках и верхом на крупной черной кобыле.

«Конным бы гвардейцам так в седле сидеть», — заключил архимандрит Арсений Могилянский, потягиваясь на мягких подушках золотой кареты.

Шестернею нежирных лошадей, в цвет кареты и бороды и куполов монастырских, ехал архимандрит в баню.

В немногих шагах от кареты громыхал окованными колесами небольшой возок со всякою снедью и питиями.

Гладкий пол в бане был выстлан цветами и душистой травой.

На раскаленный камень плескали из шаек венгерским вином. От такого пара кость млела.

Взглянув на распахнутое окно в государской келье, архимандрит подумал: «Хорошо в бане с бабой мыться».

Березы шелестели розовыми листьями. Заснула Елисавета, отошедши сердцем, а когда после полудня продрала глаза — все было ей не мило. Такое случается.

7

— Тетушка в кипучем состоянии, — объявил Петр Федорович, келья которого притулилась по соседству с государской, — статс-дамам, значит, и фрейлинам нынче румяниться не придется.

Фике заинтересовалась: «Почему бы это?»

— А тетушка их всех сама подрумянит, — пояснил наследник, — отхлещет по щекам, ну и расцветут натуральные розаны.

— Вы зло шутите, ваше высочество.

— Да нет же! Я вовсе не шучу! Право, сестрица, сразу видно, что вы еще совсем недолго живете при дворе, самом блестящем в Европе.

— Ее величество присылала за мамой, когда еще к обедне звонили, — объявила Фике.

— Подрумянит, — сказал невозмутимо наследник. — Хотите, сестрица, я вам представлю, какое сейчас лицо у тетушки.

Он округлил глаза, раздул ноздри, раздул щеки и прикрыл верхнюю губу нижней.

— Боже мой, как вы похожи на государыню! — воскликнула Фике.

— А теперь смотрите, какое лицо у вашей мамы.

И он представил Иоганну-Елисавету с таким комическим сходством, что Фике, не выдержав, рассмеялась.

— А вот полюбуйтесь на господина Лестока, присутствующего при объяснении высоких дам.

Петр Федорович сделал пресмешную рожу. Первый лейб-медикус, неожиданно вошедший в келью, сразу же узнал себя в карикатуре.

«Проклятый шут!» — пробормотал оскорбленный доктор.

У Фике текли слезы от смеха.

Наследник, увидев Лестока, не счел нужным убрать с лица комическую маску.

Первому лейб-медику казалось, что он видит себя в зеркале из плохого стекла.

Фике поспешно вытерла слезы. «Ах, какая неосторожность! — досадовала она. — С этой минуты господин Лесток изменит ко мне свое отношение».

— Вашему шумному веселью приходит конец, — сказал лейб-медикус, сжимая кулаки.

С каким бы удовольствием он сейчас разбил бы в кровь «голштинскую рожу».

— Итак, сударь, вы полагаете, что нашему веселью приходит конец? — спросил наследник не своим, но лестоковским голосом, сиповатым от комического бешенства.

— Да, ваше высочество, полагаю. А что касается до вас, сударыня, — обернулся Лесток к Фике, — то, по моим сведениям, вам не остается ничего другого, как собирать вещи в обратную дорогу.

У Фике подкосились ноги.

Она сказала себе в мыслях: «Ах, Господи; вот к чему привела маму политическая деятельность!» И добавила по-русски, подражая императрице: «Дура!»

Лесток, не разжимая кулаков, вышел из кельи.

— Ну, каково, сестрица, разве я не предсказал, что сегодня тетушка подрумянит вашу маму? — весело проквакал жених, теряющий свою невесту. — Интересно все-таки знать, на ком же они меня в конце концов женят.

Почти всякий из нас, как самый хороший, так и дурной, при известии, что кого-то постигло несчастие, испытывает, помимо воли, чувство удовольствия. И, как это ни странно, но испытываем мы это гаденькое чувство даже тогда, когда несчастье случается с нашим хорошим знакомым, с другом, с родственником. Особенно же удивительно, что чувство это не исчезает даже в том случае, если несчастье, разразившееся над близким человеком, каким-то своим концом ударяет и нас по голове. Само собой разумеется, что мы давно научились, довольно прилично и по возможности быстро маскировать гаденькое чувство — видом огорченности.

Когда несчастье постигает не врага нашего, а доброго знакомого или друга, то обычно, вслед за маскировкой в огорченность, следует самое искреннее и глубокое огорчение.

* * *

Наследник сказал:

— Тсссс! Это шествует тетушка.

Фике, сидевшая на высоком монастырском подоконнике рядом с наследником, нежно прижалась к нему и склонила голову на его плечо.

Юноша взглянул с удивлением на троюродную сестрицу.

Вошла государыня с плохо намазанными бровями, красная и потная от криков, в которых поусердствовала. За ней следовала Иоганна-Елисавета, с глазами и носом, распухшими от слез; видимо, они щедро текли также из отверстий не столь поэтических.

Фике с первого взгляда поняла, что слова медикуса о дорожных чемоданах были сказаны не на ветер: глаза и нос цербстской княгини, распухшие от слез, свидетельствовали о буре и, по всей вероятности, о кораблекрушении.

«Судя по маминому жалкому виду, ей здорово попало», — подумала Фике, получая почти наслаждение от этой мысли.

Ошибкой было бы считать Фике очень плохой дочерью.

«Что же будет со мной?» — была вторая ее мысль.

И она, нимало не влюбленная в наследника российского престола, еще влюбленней прижалась к его плечу.

«Ах, какой великий у них амур», — подумала императрица, подобно большинству женщин обожавшая сводничать. «Милые дети, чем же они виноваты, что мать политическая дура».

8

Английский посланник лорд Тироули сообщал из Москвы в Лондон: «Я не имел покойной минуты, пока шло дело Шетарди, потому что поставлен был вопрос: кому победить — Англии или Франции. Когда мы открыли императрице его поступки и представили его не только опасным, но и с самой смешной стороны, то оно очень скоро на нее подействовало».

Великобританские подданные покупали у России две трети всей вывозимой пеньки, более половины всех кож, столько же льна, более трех четвертей всех полотен, по крайней мере столько же железа, весь поташ, большую часть ревеня, рыбьего клея, щетины и т. д.

6 июня маркиз де ла Шетарди получил предписание в 24 часа выехать из Москвы.

«Такой в Шетардии конфузии и торопности никогда не ожидали, — писал Бестужев к Воронцову, находящемуся при императрице в Троицком монастыре, — ни опомнился, ни сесть попотчевал, ниже что малейшее в оправдание свое принесть, стоял потупя нос и во все время сопел».

Граф Алексей Петрович Бестужев-Рюмин был возведен в великие канцлеры, а Воронцов Михаила Ларионович — в вице-канцлеры.

9

— Преподобие нынче в баньку поедут, — весело объявил дьякон, сидевший в седле лучше конного гвардейца.

— Что так?

— Сердцем болеют. Никольские мужики своих монахов поизувечили.

— Господи помилуй.

В селах и деревнях Никольского монастыря на Песноше, приписанного к Троице-Сергиевой лавре, крестьяне, «надорвав жилу терпения, взяли решимость отложиться от вечного рабства».

Черные помещики на беду свою, не дотерпев прихода солдат, попытались вразумить мужиков: сперва молитвенным гласом, а потом, запылав от мужицкого крика, ругательными речами.

Получилось неважно.

«У-у-у-ух, у-у-у-ух, — выл старшой монах Илия. — Не медведь же я, сыночки, не зверь дикой лесной, чтоб с рогатиной на меня».

«Хуже медведя, — отвечали мужики, — медведь скотину режет, а ты, батя, вроде как людей».

А в селе Рогачеве брата Василия, привязав цепью, купали в глубоком пруду.

«До осмых пузырей», — приказал рогачевский уговорщик, седой крестьянин с изможденным лицом и молодыми дерзкими глазами.

«Карась тину любит», — заявили девки, обесстыженные монахом.

Старцу же Иову из села Козельского взъерошили всю кожу на спине.

Суд у мужиков был Соломонов: каждая душа, выпоротая Иовом, отпускала старцу по пятку плетей. Мужики, бабы, девки и дети стегали козельского Малюту.

10

Елисавета назначила обручение на день Петра и Павла.

— А в канун чтоб девочка приняла православную греческую веру и святым миром была помазана.

Фике с чужого голоса, не понимая русских слов, как попугай, затвердила исповедание.

Постилась.

Крестной матерью была игуменья Новодевичьего монастыря, старуха с ястребиным клювом и с темными ногтями, под благословление которых приходили трепеща, чувствуя себя добычей — цыплятами, овцами. Ведьма стяжала славу подвижницы.

Вследствие удачных комедиальных упражнений, Фике так произнесла Символ веры, что вся церковь ревмя ревела: сенат, синод, генералитет, вельможи; не говоря уже о дамах, чьи слезы мы привыкли расценивать подешевле. Словом, русская нация, как Фике продолжала называть придворную толпу, была в восхищениях.

У императрицы таяло сердце.

Внук Петра Великого исподтишка хлопал в ладоши своей невесте.

Немка София-Августа-Фредерика стала Екатериной Алексеевной.

По окончании церемонии императрица подарила ей аграф и складень бриллиантовый, ценою в несколько сот тысяч рублей.

Один пуд говядины тогда в Москве стоил 12 копеек.

* * *

Вечером двор из Головинского деревянного дворца перебрался в Кремль.

29 июня состоялось обручение.

В Успенский собор Елисавета прошествовала в императорской мантии и в короне, обляпанной 2605 драгоценными камнями, среди которых, как открытая рана, багровел знаменитый рубин, купленный еще при Алексее Михайловиче у китайского богдыхана.

Рослые генерал-майоры, восемь их было, с тупыми лицами несли серебряный балдахин.

Елисавета жестоко потела под мантией.

«Спасибо еще балдахину, а то б совсем околела».

Разумовскому показалось, что у Лизы его задергалось плечо. «И! Беда! Не дай, Господи, чтоб грохнулась в падучей».

От родителя наследовала государыня болезнь.

Гвардейские полки стояли шпалерами, горя золотыми шарфами через правое плечо, золотыми темляками, золотыми эфесами, золотыми зубчатыми галунами на кафтанах по борту.

Кольца, надетые государыней на пальцы обручающимся, Иоганна-Елисавета назвала «настоящими маленькими чудовищами» в 50 000 экю.

Один пуд ветчины стоил в Москве 50 копеек.

Все московские колокола пели согласными голосами, когда епископ читал императорский указ, повелевающий Екатерину Алексеевну почитать великою княжною с титулом Ее Императорского Высочества.

После службы палили из пушек.

Вечером состоялся бал.

На ковре, у подножия трона, танцевали: императрица, великая княжна Екатерина Алексеевна, ее мать («Тьфу, на дуру») и принцесса гессенская. Всего четыре пары.

Английский посланник лорд Тироули, собою не весьма сановитый, танцевал на ковре у подножия трона.

Седьмая глава

1

Декабрьский мороз сделал жеребцов и кобыл похожими на большущих белых ежей: иглами стояла шерсть.

Императрица следовала в санях, имеющих внутри карточный стол, и отапливающихся, как дом, печкой.

Лошадей, падающих в снег с агонийным хрипом, заменяли другими из запасного табуна, скачущего за полозьями.

В стремительном войске Чингис-хана, чтобы не воровать у быстроты, за каждым всадником следовало 18 неоседланных коней. Чингис-хан торопился привести в повиновение 720 народов.

Елисавета, оттанцевав на маскарадах в Москве, торопилась в Петербург к кадрилям и «менуветам метаморфоз», где «мужск» пол, обряженный в юбки, как бы становился полом женским, а «женск» — мужеским, отчего высоким и стройным бабам была потеха, а жирным да коротким — в штанах-то! — слезы.

* * *

Утром в Твери Петр Федорович сообщил невесте, что «тетушка ночью проскакала».

Екатерина Алексеевна, взглянув на жениха, спросила с беспокойством:

— Хорошо ли вы себя чувствуете, ваше высочество?

— Я в России! — отвечал он, давая понять насмехательностью тона, что в проклятой стране этой иначе, как мерзейше чувствовать себя невозможно.

Но вид у жениха был еще хуже, чем всегда.

Брюммер сказал, что «его высочество с утра тошнит, верно в санях укачало, но для беспокойства тут не имеется места».

Петр Федорович пожаловался на головную боль.

— Впрочем, это от дурацкого колокольного звона. Какие-то ослы, черт возьми, поместили нас рядом с церковью. Предпочел бы кабак. Став монархом, прикажу повыдергать языки у всех колоколов. И добавил вполне неожиданно:

— А также у негодяев, поносящих прусского короля.

Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, вслед за императрицей, в кругу друзей обозвал Фридриха II«прусским шах-Надиром».

Пошли ложиться в сани — наследник ехал с Брюммером, Екатерина с матерью.

Дорога была в ухабах — качало, мотало.

И метель, как белый пожар.

И пылающие смоляные бочки.

Петр Федорович высовывал горячую голову за полог и рвал желчью в снег.

Смоляной огонь, казалось, протягивал дрожащие кровавые руки к длинной шее наследника российского престола.

Снег.

Рвота.

Пламя.

Желтые измученные глаза.

По немногим ступеням придорожного хотиловского дворца, что стоял на четырехсотой версте от Москвы, Петр Федорович едва-едва втащил ноги.

Не лег, а свалился в постель.

Екатерина, услыхав через стену, как жених ее лязгает зубами, встревожилась непритворно:

— Да что же это такое, что такое? Ах, ему плохо!

Просила:

— Пустите меня к нему, пустите!

— Сядьте, сударыня, — сказала будущая теща наследника престола, — успокойтесь, сударыня.

— Где доктор? Где Бургав? Бегите, бегите за Бургавом!

— Не кричите, сударыня, вы не рыночная торговка.

Туговатый на ухо лейб-медикус, обнаружив у Петра Федоровича треугольные красные пятна внизу живота, а также на груди и под мышками, пробормотал:

— У его высочества оспа.

«Воспа!» — как ветер, пронеслось по Хотиловскому дворцу.

— Воспа!

— Воспа!

— Воспа!

— Мой брат в России тоже умер от оспы, — сказала Иоганна-Елисавета.

— И император Петр II от оспы, — сказал Брюммер.

Екатерина упала без чувств.

К императрице поскакал в Петербург курьер с невеселостями.

От оспы тогда ежегодно умирали в Западной Европе свыше полутора миллионов человек. Двадцать коронованных особ она прибрала в течение века. Единственной защитницей от нее была Доу-чжень-нян-нян, китайская богиня. Впрочем, и в Индии также стояли каменные болваны-целители. А медикусы, надо признаться, помогали слабо. Хотя поощряли их всячески. Так, к примеру, исполняя последнюю просьбу скончавшейся от оспы бургундской королевы Аустригильды, двух ученых врачей Донатуса и Николауса, спасовавших перед болезнью, для поощрения изрубили мечами.

— Уезжайте немедленно, — пробормотал лейб-медикус Иоганне-Елисавете.

Целуя у матери руки, покрытые холодной испариной, Екатерина стала молить о дозволении остаться ей в Хотиловом Яму, чтобы ходить за женихом.

Она, на этот раз, плакала и умоляла не из желания понравиться нации и наследнику.

— Ах, сударыня, хотя бы в такую минуту вы избавили меня от своего комедиантства, — прошипела мать, вполне уверенная, что дочь ее представляет для окружающих великую любовь.

Но Екатерина на этот раз ничего не представляла.

Настоящие большие чувства во всех случаях рекомендуется прятать, хотя бы уже потому, что они кажутся поддельными.

Екатерина, не любя жениха, любила в нем свое будущее.

Она кричала:

— Я хочу умереть вместе с ним!

Иоганна-Елисавета приказала завернуть великую княгиню в шубу и снести в сани.

Метель, как пьяная баба, крутилась и корячилась в спальной рубахе и выла среди ночи русские песни.

Но хрип гривастых императорских коней Екатерина все-таки услыхала.

В легких санях государыня сломя голову неоглядкою скакала из Петербурга в Хотилов Ям.

— Стой! Стой!

— Репортуйте меня, сударыня, — обратилась Елисавета к цербстской княгине.

Императорские лошади, пошатываясь как после пирушки, ловили мордами снег.

Будущая теща с увлечением «репортовала». Елисавета Петровна плакала. Екатерина плакала.

Пылающие смоляные бочки были похожи на громадные злые волчьи глаза.

Разведав в подробность, Елисавета обернулась к меньшой:

— В Новгороде, до него недалеко, поусердней, дитя мое, помолись за обедней Господу.

И часто-часто стала крестить.

— Ну, Христос с тобой, девочка.

И кони рванули легкие сани.

И метель орала русские песни.

2

Когда на зудящей коже племянника высыпали красные пуговки, Елисавета стала надавливать их пальцами — тут, там, здесь. Пуговки исчезали.

— Да, воспа, — строго сказала императрица.

Глаза ее были сухи.

Через несколько дней у Петра Федоровича, вместо лица, уже была страшная гнойная маска. Распухший язык, роняя вонючую слюну, торчал изо рта, как гнилая редька.

Страдания, поистине, были невыносны. С хрипом, в изнеможении телесном, гнойный племянник слал мольбы — кончить его, зарезать, приколоть.

Или поносил «проклятую Россию».

Елисавета, денно и нощно сидящая у оспяной постели, отчаялась в Господе.

«Ох, бедствию подвергаемся. Коли помрет племянник, хоть рожай империи наследника. От Алеши, от бандуриста маленького, что ль, рожатъ-то? А если бабу дашь? Только танцевать, дура, станет. Протанцует, дура, отечество».

И, пылая огнем и пламенем, вскакивала со стульца и с глазами, готовыми к пролитию слез, бросалась, сжав кулаки, на перепуганную Богородицу, что висела в золотой ризе на стене среди мерцающих лампад.

Гнойное мясо с вонючей постели хрипело проклятия России.

Деревянная Богородица, в страхе перед осатаневшей государыней, прижимала к груди своей упитанного розового младенца.

«Ох, будет тебе, матерь, по делам!» — и дочь Петра обрывала лампаду и стаскивала икону со стены и швыряла ее в угол и рычала на нее устрашительными клятвами и похабными словами и загибами, от которых бы пришел в удивленностъ даже такой великий ругатель, как бомбардир Петр Алексеев.

3

В Петербурге по приказу, оставленному императрицей, Иоганну-Елисавету отделили от дочери.

«Растасовали — и хорошо», — заключила Екатерина и забыла о существовании матери, хотя и оказывала ей внимательности, встречаясь ежедневно.

Разделены они были не улицами, но общей залой: в кавалерском придворном доме, стоящем близ дворца, мать разместили справа от лестницы в четырех комнатах, обтянутых красной и голубой материей, а дочь слева от лестницы в четырех комнатах, тоже обтянутых красной и голубой материей.

— Дух мой в Хотилове: у постели его, — говорила Екатерина графине Румянцевой и не врала, если только можно назвать «духом» — беспокойство мысли.

В морозную январскую пятницу, когда кислое чухонское солнце вздумало притворяться природным рассейским, пришла в Петербург из оспяного дворца весть, которую засиявшая Екатерина боялась назвать доброй: «Боже упаси, спугнешь».

А во вторник великая княгиня уже танцевала, как обычно: утром с семи до девяти, после обеда с четырех до шести и часть ночи.

А в среду она вспомнила, что граф Гюленборг в Петербурге.

Это был человек средней красоты и среднего возраста. Ему нравились очень худые девушки. Он еще в Гамбурге обратил внимание на мальчишеские ноги принцессы Цербстской. «У вас лоб Сократа», — объявил он тогда Фике. Но девица в ту пору была влюблена в своего дядю с мокрыми губами и голосом, как военная труба.

В Россию человек средней красоты прибыл из Стокгольма с неприятным известием о свадьбе шведского наследника с принцессой Прусской.

«Преуспел», — Фридрих II, сводничавший двух немок для наследников северных стран.

Так строилась политическая безопасность не только в XVIII веке.

Граф Гюленборг приходил в комнату, обтянутую красной материей, садился против Екатерины и, слегка покачиваясь в вытертом кресле, заводил речь о добродетели, свойственной древним грекам и римлянам, но не свойственной русскому двору.

Так как Екатерине нравились глаза графа, под серым спокойствием которых она угадывала волнение, и нравились сухие губы, казавшиеся горячими (так меняются вкусы), то и речи о добродетели были ей не скучны, если даже и слушала она их не всегда внимательно.

Может быть, потому, что великая княгиня очень редко открывала рот, граф называл ее «философом в пятнадцать лет».

Екатерина приняла прозвище с удовольствием.

Марья Андреевна Румянцева говорила домашним: «Все швед ходит, чтоб питаться страстным зрением на немку нашу; но вредов не производит».

* * *

Граф произнес прекрасную тираду о добродетельном Бруте.

О Бруте, про которого Юлий Цезарь сказал: «Я не знаю, чего желает этот молодой человек, но все, чего он желает — он желает страстно».

О Бруте с низким лбом и высокой душой.

О Бруте, писавшем Антонию: «Советую тебе подумать не о том, сколько жил Цезарь, но о том, как мало он царствовал».

О Бруте, заявившем Цицерону: «Ты намереваешься ввести умеренное рабство, тогда как предки наши не терпели и кротких деспотов».

Граф произнес прекрасную тираду, пересыпанную извлечениями из Плутарха.

Великая княгиня так заслушалась господина Гюленборга, что даже сочла его коленные чашечки за ножки кресла.

Она смотрела на сухие губы, казавшиеся ей губами Демосфена, ожидая с трепетом, что они еще изрекут о римлянине, побеждавшем своих врагов не оружием, но нравственностью. Впрочем, для Гая Юлия Цезаря добродетельному Бруту все-таки понадобился меч.

— Как жаль, сударыня, что вы должны выйти замуж за великого князя! — воскликнул Демосфен из шведского посольства.

Какое прекрасное заключение!

— Почему? — наивно спросила Екатерина.

Не отвечая на вопрос, поставленный достаточно прямо, граф вспомнил Платона и без колкости согласился с его словами, «что человек любящий — божественнее человека любимого». Следует заметить, что у великого грека это сказано несколько в ином смысле.

— Ах, сударь, я ничего не читала Платона, — посетовал философ в пятнадцать лет.

— Скажите-ка, сударыня, как часто вы открывали порядочную книгу со дня своего приезда в Россию?

Великая княгиня призналась, что «не открывала ни разу».

— Это ужасно! Вот что значит жить при невежественном дворе.

— Но если до конца быть откровенной, то и на родине, сударь, я читала не больше.

— Тем не менее — вы философ!

— Посоветуйте, пожалуйста, сударь, что прежде всего прочесть этому философу?

— То, что написано в моих глазах, — отвечал стокгольмский Демосфен.

Мы настаиваем на том, что даже незаурядные люди довольно пошловато говорят о чувствах, а умники — глупо объясняются в любви. Может быть, вообще, в подобных случаях не следует доверяться словам — этим второстепенным участникам сердечных побед и поражений.

Практическая Екатерина, приняв с жеманной благосклонностью тривиальную фразу, повторила свой вопрос:

— С каких же книг, сударь, мне следует начать порядочное чтение?

Граф Гюленборг без пылкости посоветовал ей раздобыть Плутархову «Жизнь знаменитых мужей» и господина Монтескье «Причины величия и упадка Римской республики».

В Петербурге тогда была одна книжная лавка.

— А также, сударыня, достойное сочинение «Жизнь Цицерона».

Граф откланялся.

Двумя страницами «Жизни Цицерона» Екатерина вполне насытилась. Плутарха в столице не оказалось. Монтескье в течение трех дней казался стоящим внимания. Тем не менее, в пятницу, задолго до зажигания свечей, усердная читательница сладко заснула на фразе «римляне праздности боялись больше, чем врагов».

Таким образом и господин Монтескье не явился помехой в занятиях великой княгини с господином Ланде, учителем танцевания.

4

— Приехали и дожидают ваше высочество в зале.

«Приехал! Приехал!» — Екатерина зажмурила глаза и крепко-крепко сжала саму себя в объятиях.

5 часов.

Февраль.

Петербург.

Зало холодное и полутемное. Почему-то государыня не приказала зажигать свечей.

Перед дверьми Екатерина остановилась, чтобы глотнуть воздуха.

Петр Федорович, с пышной руки одетый, ходил неспокойным шагом в темном углу.

Длинная шея, сгибающаяся как указательный палец, уронила на грудь голову, прикрытую громаднейшим париком.

Дверь скрипнула.

Жених вздернул лицо.

Так вот почему государыня не приказала зажигать свечей.

— Ах! — вырвалось у невесты.

— Я очень страшен вам? — жалким голосом спросил жених.

— Вы очень выросли, ваше высочество, — негромко ответила великая княгиня и постаралась улыбнуться.

Но сердце не так послушно, как губы.

— Поцелуйтесь же, дети, — обратилась умоляюще императрица, — вот и пришел пытанью вашему конец.

Слава Богу!

— Слава Богу, — еще тише повторила невеста.

И улыбнулась.

И встала на цыпочки, чтобы поцеловать красную, распухшую, дырявую как решето, страшную рожу под громаднейшим париком.

— А теперь веселым пирком да и свадебку, — сказала императрица.

Великая княгиня благодарила за счастье, припав холодными губами к пухлой руке с красивыми пальцами, унизанными перстнями.

— Ну, ну! — и тетка ласково прижала к мягкому животу своему большелобую упрямую голову: — Ну! Ну! Чего ты? Чего?

Петр Федорович отворачивался от зеркал, ежась в полутемной холодной зале:

«Навешали, варвары, стекляшек!»

На петербургском небе была привычная грязь.

Птичья черная стая, вылетевшая из сырых высоких лесов, что теснились вокруг Фонтанки, опустилась на золотой купол Петропавловской крепости.

«Обгадят, диаволы», — хозяйски подумала императрица.

Привычная грязь падала с неба на город.

«А теперь веселым пирком да и свадебку, а теперь веселым пирком да и свадебку», — твердила невеста, пробегая не печальными шажками галереи кавалерского дома.

Но войдя в комнату, обтянутую красной материей, Екатерина вдруг увидела перед собой страшную, распухшую, дырявую рожу.

И красная комната, уставленная немногими стульцами да креслами, с чего-то дрогнула, закачалась и, перекувырнувшись наподобие паяца, обрушила мебели свои на холодное темя невесты.

— И! И! И! — вскрикнула Марья Андреевна Румянцева, рассыпая по полу карты, до которых была великая пристрастница. — Как есть без чувствий! Экий, верно, толчок приняла, — и стала на распростертую прыскать водой. А также совать под нос ей тертый олений рог, употреблявшийся от обмороков.

В сознание пришла Екатерина через три часа.

5

Сенатору Шувалову приснилась баба. Большая мясистая баба в грязной дырявой юбке из грубого холста, что шел на мешки и на паруса по восемнадцать, двадцать рублей за тысячу аршин. Баба сидела на скамейке около бани и жрала, облизываясь коровьим языком, голую соль из большого корыта, которое держала на коленях. Пожрет, пожрет соли и ну за баню опорожняться. Уж пять знатных горок навалила: первую из медных денег, вторую из серебряных пятиалтынников, третью из полуполтинников, четвертую из золотых двухрублевиков, пятую из империалов.

— Мавра, Маврутка! — ткнул Петр Иванович супругу свою в теплое плечо. — Проснись, что ли, ради Господа, разговаривать хочу.

Мавру Егоровну будто из ковша полили.

— Ляг, чертова ягода! — распорядился сенатор. — Чего села? Чего веслами треплешь? Только морозу своим характером под одеяло напускаешь.

И, смахнув пальцем холодную утреннюю слезу, за которой не было ни радости, ни горя, Петр Иванович стал в строгости рассказывать Мавре Егоровне свое сновидение про бабу толстого сложения.

Влюбленная супруга выслушала, не ворохнувшись.

— Ну, а теперь, Мавра, скажи, кто же она есть, эта баба?

— Никак, Аксинья? — робко проронила госпожа Шувалова, прикрывая беззубый рот ладошкой.

— Аксинья! — передразнил зло сенатор. — Аксинья!.. Э-э-эх, а еще министр при особе. Тьфу! — и плюнул: — Вот какой ты внутренний министр.

Если невпопад сказала бы любимая женщина, это, вероятно, показалось и милым, и трогательным.

— Она, толстая баба эта, есть любезное отечество наше! — раскрыл Шувалов. — Россия! Вот кто она есть.

— Россия, — повторила Мавра Егоровна, — сей только час и догадала, что Россия.

— Догадала! Догадала!

— Прости, пожалуйста, что неразумная, — сказала женщина самая умная в государстве, по обновлениям врагов ее.

А кому же верить в этом мире, если не врагам?

Сновидение Петра Ивановича в наше время объяснили бы так: исполнение желаний.

И действительно, мысли о соли преследовали сенатора.

Империя готовилась к свадьбе. По ранней весне в иностранных портах стали грузиться корабли на Санкт-Петербург: каретами, колясками, тафтой, парчой, бархатами, шелками, шляпами, башмаками, чулками, пуговицами, позументом, ниткой.

Российские послы при дворах французском и саксонском изучали дела церемониальные не для того, чтоб в пышностях сравниться с Парижем и Дрезденом, первыми мотами в свете, но чтоб перепышнить их.

— Когда Отечество войдет в прежнюю свою тарелку, кому, Мавра, об нем стараться, если не Шувалову? У кого еще в сенате есть ум? Кто России усерден? Видит Бог, вельможам всякая чужая беда за сахар. Того гляди, пустят Отечество Христовым именем побираться. Ох, Мавра, свадьбой этой государыня кинула через плечико последний империал.

* * *

Именным указом было выдано всем чинам четырех классов жалованья по окладам за целый год наперед.

«Капля в море-окиане», — плакались чины, заказывая для церемоний богатые платья, кареты цугами и прочие экипажи с золотыми и серебряными убранствами.

«Для мужеской персоны особливый экипаж, для женской особливый».

«Да егерей одеть знатно, да пажей и двух скороходов и двух гайдуков и двенадцать лакеев и лошадей в цугах».

Однажды важная персона спросила у Сумарокова: «Что полновесней, ум или глупость?» — «Глупость, — отвечал тот, — вас, сударь, возят шесть скотов, а меня одна пара».

От великих разорений у персон всех классов пошла кругом голова.

Деревни с рабами стали продаваться в полцены. На базаре, не до звезды торгуясь, можно было купить за двадцать копеек старуху с зубами.

* * *

Шувалов, потягиваясь в постели, процедил сквозь зубы:

— А тут не ныне-завтра на Фридриха придется узду надевать, грабит прусский герой Европу, равновесие качает.

— Равновесие качает, — подтвердила Мавра Егоровна.

— Турит свое дело.

— Турит свое дело.

— И в каких аллюрах!

Мавра Егоровна разверзла было рот, чтобы и на аллюры отозваться, но Петр Иванович так ее чувствительно торкнул костяшкой пальца по лбу, что огнищи из глаз посыпались.

«Хранить тихость, значит», — сообразила супруга с некоторым запозданием.

— А кто полки российские двинет? Вошь, что ли, с нечесаной башки? А, Маврутка? Вошь? — и строго: — Империал! Вот кто двинет. Финансы! Вот кто в нынешнем веке первую имеет силу.

Но Мавра Егоровна молчала.

— Мне сказывал недавно генерал Кейт: ни людей у него, ни припасов, ни снаряжения, — продолжал сенатор после небольшой паузы, — крысы с голода дохнут в магазейнах. А фельдмаршал Лессий горько на то смеется: «Отдаваемые, де, военной коллегией приказы существуют только на бумаге и так, де, их и надо исполнять». Граф Бестужев волосы на темени рвет: «Свадьба! Свадьба!» А как постараться об отечестве, не знает. Кругом бараны. Уперлись лбами в недоимки, да в подушные, а забор, вишь, камен. Вот лбы и трещат. От подушных и недоимок-то вся Россия разбежалась, которые к полякам, которые на бухарскую сторону и в Персию бусурманиться, которые в Сибирь. На одних казенных заводах беглых крестьян до шестнадцати тысяч душ. Для провожания их в домы всего сибирского войска не хватит.

Шувалов, утвердив локоть на подушке, подпер умную взъерошенную голову кулаком.

— Ну, Мавра, хоть теперь скажи, пожалуй, есть ли у тебя соображение, к чему сон явился? — пытал сенатор супругу.

Мавра Егоровна, конечно, соображение имела; она сразу же угадала в толстой бабе, которая жрала соль и опорожнялась богатой казной, разумеется не дворовую девку Аксинью, а любезное Отечество свое.

— Нет, Петр Иванович, не имею догадки. Растолкуй уж ты, сударь, дуре своей, — протянула она, прикидываясь простенькой, чтоб доставить мужу удовольствие.

Она знала, что сенатору нравится видеть себя великаном посреди карлов.

Женщины вообще, думается нам, наблюдательней мужчин. Чужая жизнь словно за четырьмя стенами.

Мужчина, походя, заглянет в нее через незанавешенное окно, а женщина припадет глазом к замочной скважине. Нам кажется, что в скважину всегда увидишь больше. Может быть, поэтому мужчины и сплетничают скупо. Может быть, и это всего вероятнее, им и сказать-то нечего. Что увидишь через незанавешенное окно? Ничего интересного.

Сенатор опустил веки, как скрипач, играющий с чувством.

— Солью у нас торгуют в губерниях по неровной цене, — начал он в том приятном тоне, каким говорится о высоких материях: о бессмертии, о времени, о пространстве, о звездах.

Вот это мужской разговор. Ах, какая скучища!

— В одной губернии торгуют солью по три копейки за пуд, в другой по двугривенному, а где и полтинник. Из листов соляных контор приметно, что Отечество наше за полный год съедает без малого семь с половиной миллионов пудов соли, принося государству прибыльных денег 755 600 рублей и 24 копейки, — сенатор слегка приподнял веки и опять опустил их, как скрипач, играющий с чувством. — Стараясь Отечеству и видя великую нужду в деньгах, я, государи мои… — сквозь опущенные веки Шувалову виделись господа сенаторы в красных креслах, — я, государи мои, предпринял исчисления, отверзающие, по моему згаду, перед любезным Отечеством нашим новые врата в финансовую эру, которую уместно сравнить с садом цветущим.

И Петр Иванович в том же приятном тоне, каким говорят о времени и пространстве, произвел несложные исчисления, показывающие, что прибыльную сумму легко увеличить на миллион, если во всех губерниях соль продавать по ровной цене 35 копеек за пуд.

— А чем есть всесильно Отечество? — подняв веки, спросил сенатор. — Отечество есть всесильно народом.

Петр Иванович, лежа рядом с Маврой Егоровной на влажных утренних перинах, из которых не всякий месяц выветривали тяжелый дух, воображал, что произносит тираду перед потомством, утверждаясь в славе российского Цицерона.

— Малая мудрость в том, господа сенаторы, если справедлив к себе, если по себе заботен. И волк себя за хвост не кусает, господа сенаторы.

И, с велеречивостью, неведомой россиянам, Шувалов раскрыл перед Мавруткой, замещающей всесильный сенат, сколь справедливы соляные принципии, берущие с населения лишний миллион, необходимый отечеству, разорившемуся на свадьбе.

— Соль, государи мои, все кушают: и я, и вы, и вся подлость, — так российский Цицерон называл народ. — Сим образом, всякий из нас, господа сенаторы, бросив щипок соли во щи, придет к любезному отечеству нашему с посильной помощью в равной доле со своим холопом. И трибун римский, избранный плебеями, не пресек бы, господа сенаторы, сих соляных принципий, справедливых во всеобщем и полном равенстве своем! — заключил российский Цицерон и будущий откупщик с четырьмястами тысячами рублей годового дохода.

А московский «плебей» на Большом Суконном дворе получал за чистку 1 фунта козьего пуха, что требовало четырнадцати часов работы, — одну копейку.

Падал мартовский снег, мокрый и тяжелый, как творог.

Мавра Егоровна, большая любительница «шампанского», сравнила с этою французскою шипучкой речь своего Цицерона.

— Разнежилась, а государыня дожидает, — турнул супругу господин сенатор, — вылазь из постели, что ли, надевай юбки.

И чтоб не видеть голых ног ее в синих венах и с кривыми пальцами, отвернулся к стене.

6

Шувалов обеденное кушал у себя в штудирной комнате среди ворохов сенатских бумаг.

«В Петербурге в один год три осени», — размышлял сенатор, поеживаясь в шлафроке на куньем меху.

Город был без неба. А может быть, белесое небо лежало на мостовых города и лошади мыли его копытами и рвали полозьями саней.

— Чертово место, — выругался сенатор. — Свечу, что ли, зажечь? — и обтерев о волнистые волосы неленивое перо, заложил его за ухо.

Подражая Шувалову, мы скажем, что в Петербурге вечер бывает и утром, и днем, и в положенный час.

Пришел из поместья обоз со столовым запасом и хлебом.

«Экий народ! — пробормотал сенатор, кинув взгляд через переплет окна во двор, — Словно дом у них запалился».

И верно, крику было много, а дел не столько: разгружали обоз тихим обычаем, с развалом.

«Всю Россию переделаю», — пообещал Петр Иванович, скидывая шлафрок, крытый китайской тафтой.

«Не проведать ли обер-егермейстера? Он, слыхнулось мне, прихворнувши».

* * *

Когда сенатор вошел в камору к Разумовскому, тот как раз лечился из чарки.

Елисавета про своего обер-егермейстера так говорила: «Он у меня по старому слову: — Тит, иди горох молотить! — Брюхо болит. — Тит, иди вино пить! — Бабенка, подай шубенку».

Ведро приказной водки стояло на табурете, застланном вышитым полотенцем.

Обер-егермейстер, облобызав гостя, наложил ему большую тарелку гречневой каши размазенки с чухонским маслом.

— Лечись и ты, Петр Иванович, — и налил в чарку приказной.

— Снег идет, — сказал Шувалов, чтобы не молчать.«О чем с ним, обер-егермейстером, разговаривать», — На Невской перспективе снегу лошадям по то место, откуда хвост растет.

— Це погано.

— Да. Езда тихая.

— Колы снигу коням по рэбры, конечно швыдко нэ пойдешь, — подержал разговор хозяин с египетскими глазами.

«Хоть бы песни петь принялся», — мысленно взмолился Шувалов.

— Лечись, Петр Иванович.

— Лечусь, Алексей Григорьевич. Выпили одним духом.

— Так ты кажешть на Невской перспективе снигу коням по рэбры?

— По самые ребры.

— В таком рази выходыть издыти тут, наипоганищэ.

«Слава тебе Господи, за бандурой потянулся», — облегченно вздохнул сенатор.

Обер-егермейстер, надев на второй палец золотой наперсток с кусочком лозы, стал перебирать струны из бараньих кишок.

«Що идуть лита сего свита

Приближиться конецъ вика…» —

хриповатым, хватающим за душу голосом, запел обер-егермейстер.

«Будь ты неладен», — пожелал хозяину гость, недолюбливающий божественного репертуара.

«Олень, олень!

Страшен тот день…» —

пел Разумовский, и слезы текли из его египетских глаз.

Падал снег, тяжелый, как творог.

Пели песни и лечились водкой до полуночи. У Шувалова налились кровью круглые жирные щеки, а у обер-егермейстера — египетские глаза.

— А мне, Алексей Григорьевич, нынешней ночью толстая баба снилась, — сказал сенатор, — будто жрет она из корыта соль и за баню опорожняться бегает. Прегромаднейших пять горок навалила, две золотых да три серебряных. Догадай-ка, что означает сей сон и кто есть эта баба?

Разумовский стал думать, положив на стол красивую голову с египетскими глазами, налившимися кровью.

— Не можешь догадаться, Алексей Григорьевич?

— Нэ можу, — со слезами в египетских глазах ответил хозяин.

— Ну так я тебе подмогу, — сжалился сенатор. — Эта толстая баба и есть наше Отечество.

— Кто? —переспросил обер-егермейстер.

— Отечество, — отчеканил сенатор.

Хозяин поднялся с кресла, выпрямился, вознес бандуру и, крякнув, раскрошил липовый кузов о голову своего гостя.

— Вот тоби за Отечество! — пояснил хозяин и, отбросив в сторону короткий широкий гриф с двенадцатью болтающимися струнами, величественно опустился в кресло.

Обер-егермейстер в обхождении был человек нецеремониальный.

Шувалов сразу протрезвел.

«Никто как черт за язык меня потянул, — пришел к неутешительному выводу Петр Иванович. — С дураками песни выть надо, а не разговаривать».

К сожалению, не все мудрые мысли приходят вовремя.

— Кто? — вторично взревел обер-егермейстер. — Кто будэ цэ баба?

— Так я это, Алексей Григорьевич, ради смехов, — умилительно сказал сенатор, боясь шевельнуться в стульце.

— Над Отечеством смехи делаешь? — сообразил человек, называвший государыню «Лизой», а то и «Лизько».

И, крикнув холопов, приказал сечь господина Шувалова в каретнике батожьем до крови.

Сенатор повалился на колени.

У трезвого Разумовского душа была баранья, а у хмельного — тигрова.

— Ни, — мотнул он головой.

И российского Цицерона поволокли в каретник.

7

Внук Петра Великого в тесном прусском мундире с широкими обшлагами и полами, завороченными назад, объезжал верхом на стуле оловянных своих пруссаков: егерей, фузелеров и мушкетеров в белых гамашах, построенных на полу в длинные тонкие развернутые линии, согласно новейшей Фридриховой тактике.

Старый шведский драгун Румберг, также верхом на стуле, объезжал оловянные русские полки, поставленные в укрепленные позиции.

Почти желтые глаза наследника престола горели решимостью и отвагой. Желваки двигались на бледном рябом лице. Длинные беспокойные пальцы ползали, подобно глистам, по вызолоченному эфесу шпаги.

Семнадцатилетний полководец, объехав первую линию, круто повернул своего деревянного коня воображаемой мордой его, то есть спинкой стула, в сторону русских.

Оловянные преображенцы, семеновцы, измайловцы и конногвардейцы скрывались за книгами, за пустыми коробками, наконец, за растянутыми на полу протертыми драгунскими штанами, заменяющими редуты.

Старый Румберг, командующий русскими войсками, отъехал на своем стуле за левый фланг, упирающийся в канапе.

Презрительная улыбка искривила бескровные губы Петра Федоровича: «Варварская тактика! — положил он в мыслях. — Я разобью наголову этих русских янычаров, воюющих, как при Моисее. Они годны только на турок. Какой же порядочный полководец в наш век начнет сражение с отстрелки из редутов. Ослы!» Петр Федорович твердо помнил про короля прусского, отказывающегося ставить свою армию в укрепленные позиции, чтобы не дать противнику шанса перейти в наступление.

— Ура-а-а! Ура-а-а! Ура-а-а!

И, выхватив из ножен клинок, на котором было вырезано, как и на всех прочих российских офицерских шпагах, «Виват Елисавета Великая», Петр Федорович приказал трем камер-лакеям, ползавшим коленями по полу, двинуть линейную прусскую пехоту в атаку на штаны, прикрывавшие левый фланг русских войск.

«Всегда во фланг, никогда с фронта», — говаривал Фридрих.

На прусских гренадер и фузелеров посыпался горох.

— Ура-а-а! — орал наследник престола, вздыбливая стул и размахивая над головой шпагой.

Оловянные трупики пруссаков усеяли поле сражения.

Наследник, содрав с горячей трясущейся головы треугольную шляпу, проквакал:

— Пальбы плутонгами от фланга к центру и обратно!

Но сухой горох почти не причинял урона первому российскому гвардейскому полку, защищенному протертыми драгунскими штанами.

Тогда Петр Федорович двинул для атаки скорыми аллюрами и сомкнутым строем, согласно Фридрихову правилу, кирасиров и карабинеров с холодным оружием. Мортиры, с высоты четырех подушек, стали изрыгать на прусскую конницу комья жеваной бумаги.

Спазма перекусила горло семнадцатилетнего главнокомандующего оловянных войск.

Камер-лакеи, справедливо испугавшись столь сокрушительного артиллерийского огня, сообразили начать перестройку прусской тяжелой конницы в тонкие резервные линии.

— Негодяи! — прохрипел в бешенстве Петр Федорович. — Вы, кажется, вздумали рассуждать? — и, в бешенстве соскочив с деревянного коня, наградил нарушителей дисциплины пинками в зад.

Офицеры и солдаты прусского короля, как известно, должны были знать одно право и обязанность: «Исполнять, что приказано». Всякое рассуждение во время боя рассматривалось Фридрихом, а за ним и Петром Федоровичем, как нарушение дисциплины, что каралось наравне с изменой.

— Расстреляю! Вздерну! Me… Me…

Ком жеваной бумаги ненароком влетел в рот полководцу.

— Me… мерзавцы! — тем не менее, доругался он, сгоряча проглотив ядро.

Артиллерийский и ружейный огонь положил на месте более двух третей кирасиров и карабинеров. Остальные были подняты на штыки русской пехотой, наконец-то решившей оставить свои укрепленные позиции.

— Румберг! — тихо позвал старика-драгуна внук Петра, дергаясь маленькой головой, напоминавшей редьку.

Белый как лунь драгун крупным солдатским шагом подошел к всхлипывающему полководцу и, вытянувшись перед ним в струну, сжал челюсти, чтобы, не моргнув, получить две пощечины.

— А теперь, ваше высочество, разрешите начать преследование вашей опрокинутой армии? — отчеканил упрямый солдат.

— Разрешаю, — простонал Петр Федорович и, обвив пальцами-глистами маленькую горячую голову, стал нервически выкликать распоряжения, может быть, верные в устах Фридриха II.

8

У Екатерины болели зубы.

— Жених, ваше высочество! — взвизгнула камер-медхен.

Невеста, держась за щеку, подбежала к окну.

Из кареты вылез Петр Федорович.

Невеста ничего не имела бы против того, чтобы он взволнованно поднял глаза к потным стеклам комнаты, обитой красной материей. Этого не случилось.

Екатерина кинулась к зеркалу в раме с облезшей позолотой. Зная нерусский вкус Петра Федоровича, она не перепудрилась и не перерумянилась.

— Как ваше здоровье, сударыня?

— Благодарю, ваше высочество, я себя чувствую, как нельзя лучше, — жизнерадостно воскликнула невеста, страдавшая самой злодейской зубной болью.

— Это превосходно. У вас, сударыня, цветущий вид, — проквакал любезник, внимательно разглядывая какую-то трещину на потолке.

— Может быть, вы сядете, ваше высочество.

И, просительно улыбаясь, придвинула вытертое кресло.

— Да нет, благодарю покорно, я лучше похожу. У меня в карете ноги затекли.

Петр Федорович раз и навсегда учел, что удирать от невесты легче из стоячего положения, чем из сидячего.

«О чем же с ней разговаривать, — думал он не без досады, — музыку не любит, поэзию не любит, картины не любит, а в войне баба смыслит, что корова в этикете», — и вдруг, засияв почти желтыми глазами, вспомнил про совещания свои с шведским драгуном о супружеской жизни.

— Нынче утром, черт побери, старый Румберг давал мне порядочные советы.

— К чему бы они относились, ваше высочество?

— К супружеской жизни, сударыня.

— Интересно знать, что думает об этом ваш драгун.

— Извольте, — и жених без вторичного приглашения резко сел в кресло, хрустнувшее подклеенными ножками. — Прежде всего, сударыня, жене следует трепетать мужа и не совать нос в его дела, а потому, черт возьми, не слишком затруднять себя рассуждением. Это мужское занятие.

— Нет, ваше высочество, я философию вашего солдата, во второй части ее, не вполне разделяю. Есть предметы, о которых женщине думать и рассуждать вполне пристало, возьмем, к примеру, о нарядах и увеселениях, а также о воспитании своих детей в нравственных качествах, — заключила Екатерина, не чувствующая к детям ничего, кроме гадливости.

«Из этой скучной особы, лишенной всякого тщеславия, образуется, по моему мнению, самая наилучшая супруга для монарха», — положил в мыслях наследник российского престола.

— Мне, сударыня, остается только согласиться с вашим благоразумием.

Серая пыль скуки, покрыв пеленою рябое лицо жениха, нисколько не осела на длинном личике, заклейменном вечной улыбкой.

— Я с нетерпеливостью ожидаю, сударь, продолжения вашего рассказа.

— Право, сударыня, не так уж он любопытен. К чему уговаривать овцу, питающуюся травой, не кушать бычьего мяса, вкусного для тигрицы? — и потер руки, довольный своим звонким ответом.

9

Фридрих II объявил войну Саксонии.

«Рабочих суконного двора за грубые и дерзкие слова наказывать: в первый раз — плетьми, во второй раз — батогами с вычетом платы за три месяца, а в третий раз — ссылкою на год на каторжные работы; если же кто поднимет руку, того бить кнутом и ссылать на каторжную работу вечно».

Бракосочетание наследника российского престола с великою княгиней Екатериной Алексеевной было назначено на 21 августа.

Вода в Неве, как жидкий гранит.

Король прусский называл солдат «самым необходимым для правителей товаром».

Современники называли Фридриха II «королем-философом».

Первый петербургский щеголь Семен Кириллович Нарышкин сделал себе к свадьбе кафтан, на спине которого было вышито серебряное дерево с сучьями, расходящимися по рукавам.

Карета Нарышкина имела кругом, даже в колесах, зеркала.

Российские дамы и кавалеры восторгались изящным вкусом петербургского щеголя.

Бестужев говорил, что союзы между государствами должны покоиться на взаимных пользах и на торговле.

А Петр Федорович, будучи рыцарем, изощрялся в издевках над меркантильной политикой, обещая при своем императорстве «союзы чести и благородных сердец».

«Адевшись в мусшком плате я ехать верхом в Чарско село», — так писал наследник российского престола.

Герольды в латах, сопровождаемые отрядом конной гвардии и драгун, разъезжали по Петербургу и, при звуках литавр, оповещали население о предстоящем бракосочетании.

Каменная некрашеная стена, обрызганная утренними лучами, подчас кажется городскому человеку более прекрасной, чем само восходящее солнце.

Невесте сшили платье из серебряного гласе, окаймленное на высоте пол-юбки битью из золота.

«Теперь война между двумя союзницами России — Пруссиею и Саксониею; обе имеют право требовать от нас исполнения договоров: на которую же сторону склониться? — Разумеется, на саксонскую, ибо Фридрих II нарушитель всеобщею спокойствия» (из письменного мнения Бестужева, написанного вскоре после бракосочетания).

Сократ на одном пиру украл ковш.

«Этот подлый русский язык пригоден только собакам и рабам», — говорил Брюммер, воспитатель наследника российского престола.

Во весь 1745 год императрица ни разу не присутствовала в сенате.

В том же году скончался Акинфий Никитич Демидов, оставив наследникам своим 21 завод, 30 000 крепостных душ, 23 городских дома, Магнитную гору, Точильную гору, соляной прииск с угодьями, довольно капитала, сел, деревень, пильных мельниц, драгоценных вещей и серебряной посуды.

На горных заводах Акинфия Никитича рабочий вместе с лошадью зимою получал б копеек в сутки.

Сорочку на новобрачную наденет принцесса Гессен-Гамбургская, а штаны с жениха снимать будет обер-егермейстер граф Алексей Григорьевич Разумовский.

Невеста получила от государыни повеление отправиться в баню.

Сенатор Шувалов считал, что монополии и откупа должны быть в руках вельмож.

«Все погибло, если корыстная профессия откупщика сделается, благодаря их богатствам, еще и уважаемой профессией» (из Монтескье).

Мы уклоняемся от описания первой брачной ночи, тем более, что императрица Екатерина II, видимо, не столь краснеющая, довольно хорошо запомнила наиболее существенные подробности: «Его императорское высочество, плотно поужинав, пришел спать, и когда он лег, он завел со мной разговор о том, какое удовольствие испытал бы один из его камердинеров, если бы увидел нас вдвоем в постели; после этого он (т. е. жених) заснул и проспал очень спокойно до следующего дня. Простыни из каммердука, на которых я лежала, показались мне еще летом столь неудобны, что я очень плохо спала, тем более, что, когда рассвело, дневной свет мне показался очень неприятным в постели без занавесок, поставленной против окон, хотя и убранной с большим великолепием розовым бархатом, вышитым серебром. Крузе (камер-фрау) захотела на следующий день расспросить новобрачных, но ее надежды оказались тщетными; и в этом положении дело оставалось в течение девяти лет без малейшего изменения».

— Мама уехала, даже не простившись, — сказала Екатерина.

— Это она, чтобы не растрогать вашу чувствительную душу, — пояснил молодой муж.

Восьмая глава

1

В небольшой, пригретой майским солнцем, комнате Летнего дворца Петр Федорович играл концерт для нескольких персон своего дворца.

Екатерина пропускала звуки скрипицы мимо ушей, думая о лакее.

Петр Федорович напивался музыкой, как водкой.

Если трудные пассажи становились чистой музыкой, т. е. всем на свете и ничем, Петр Федорович бросался целовать или смычок, или струны, причем к квинте он питал особую нежность.

А однажды во время послеобеденного концерта, когда четвертая струна — басок, обмотанная серебряной тончайшей проволокой, гнусно сфальшивила, Петр Федорович озверело перекусил ее серебряное горло своими длинными зубами.

Екатерина думала о красивом лакее. Он был в сажень ростом. На груди хоть танцуй, а плечи, как скамьи.

Петр Федорович играл на скрипке с закрытыми глазами.

«Сегодня он будет целоваться с квинтой, — решила Екатерина. — Да, это так! Он теперь совсем не в уме».

И на цыпочках вышла из комнаты.

Кузина Маврутка, любя издевки над родом человеческим, рассказывала, как однажды великая княгиня на вопрос, какой музыке, перед всей остальной, она отдает решительное предпочтение? — ответила, не долго раздумывая: «Самой тихой».

В большом зале Летнего дворца красили потолок. На лесах, сшитых живым гвоздем, покачивались маляры с кистями на длинных палках.

Лакей саженного роста стоял у окна, безразлично поглядывая на диких уток, плещущихся в гнилой Фонтанке.

Противоположные окна залы выходили в грязный вонючий дворик.

Не решаясь окликнуть лакея, великая княгиня прошла к своей комнате и, остановившись в полурастворенных дверях, стала пронзительно смотреть в круглый тяжелый затылок.

Лакей гладил себя по густым умасленным волосам и не оборачивался.

Екатерина жевала воздух, казавшийся ей горячим. Маляры с кистями на длинных палках покачивались под потолком, растравляясь сердцем от скрипки, «воющей знатно», хоть и не по-русски, не по-новгородски, не как своя теплая баба.

Екатерина через весь зал бросила гвоздем в лакея. Угодила в локоть ему.

«Черт несуразный», — выругался лакей, думая на маляра.

А гвоздь-то был от амура.

Петр Федорович играл с закрытыми глазами.

«Право, в сем уродце заключается прекрасный артист, — положил в мыслях чувствительный к музыке граф Девьер и обернулся, чтобы смолвиться взглядом с супругой скрипача: — Что за баснь! Куда же исчезла великая княгиня?»

Когда Екатерине казалось, что какой-нибудь маляр готов посмотреть вниз, она отводила большие жаркие руки лакея.

А графа Девьера, наблюдавшего за этой сценой, она не заметила.

— В комнате-то вашей никого нет? — хрипло спросил лакей.

Екатерина мотнула головой.

Лакей оглянулся.

И она тоже. И схватилась за грудь.

Леса, сшитые живым гвоздем, маляры с кистями на длинных палках и намалеванные на потолке купидоны с румяными ягодицами запрыгали в ее глазах.

— Беда, — прошептал лакей. — Матушка, не продай на дыбу!

Екатерина жевала воздух, казавшийся ей ледяным.

Граф Девьер, наблюдавший поразительную сцену, сказал с поклоном:

— Великий князь просит ваше высочество к себе. И скользнул ресницами по саженной фигуре. В ту же ночь Андрей Чернышев, так звали лакея, был взят драгунами в Тайную канцелярию.

* * *

«Жеребец проржет — косяк отзовется», — нашлась перед государыней Мавра Егоровна, выхлопатывая великую княгиню.

2

Бестужеву Андрею Петровичу императрица верила не столько, как Казанской Божьей Матери. Впрочем, другой раз и западала в голову грешная мысль: «С чего бы в делах иностранных великие смыслы иметь маме», — так коротко называла государыня Богородицу.

Англия торговала у дочери Петра тридцать тысяч русских солдат, чтоб драться им за интересы морских держав на Рейне и в Нидерландах.

Бестужев говорил:

— Это будет начатками не сумнительных польз для отечествия. Творец России всегда искал мешаться в дела европейские. Да и не можно отказаться от денег, коли они знатно нужны. С морских держав, по размене ратификациями, имею характер стребовать на русских солдат 150 000 голландских ефимков, а всего есть надежда выторговать сходную цену по десять фунтов за душу, что составит 300 000 фунтов стерлингов в год.

— Все так, — сказала мать отечества, со вниманием слушая рассуждения Алексея Петровича, — вы, сударь, не за пылью гоняетесь.

Сам великий канцлер не столь давно имел характер взять взаймы без процентов с английского двора, через консула Вольфа, 50 000 рублей.

— Все так, — повторила императрица.

Однако прежде чем апробовать договор с морскими державами, для всякого случая решила она спросить совета у Богородицы.

«Научи, мама, как мне быть, предавать солдатоф своих басурманам или басурманам не продавать. Мне, мама, очень тесно в деньгах», — написав эту записку, государыня повалилась на колени перед иконой, сверкающей золотой ризой в бриллиантах и рубинах величиной с добрый орех. Таков был туалет на матери нищего Иисуса.

«Научи, мама», — шептали толстые горячие губы.

Молитва была с пролитием слез.

Тем не менее Казанская Божья Матерь не очень торопилась отвечать на записку, засунутую за ризу, сверкающую пурпуровыми орехами.

Бестужев боялся показаться на глаза лорду Гиндорфу, английскому министру при российском дворе.

Наконец Елисавете приснился среброкрылый ангел, с большим мешком в зубах, летающий над Санкт-Петербургом. «Что у тебя, миленькой, в мешке-то?» — стала кричать императрица ангелу. Но тот, летая под облаком, ничего не слышал. Тогда императрица, наплюнув на удивление петербургских жителей, вскарабкалась с удивительной ловкостью на Петропавловский шпиц, пронзающий облако. «Скажи ради Бога, миленькой, что у тебя в мешке?» — вторично крикнула государыня, вертясь вокруг шпица быстрее колеса, наподобие шутливой женской персоны из курьезного шпрыгмейстерского действа. «У меня в мешке сто пятьдесят тысяч голландских ефимков», — ответил басом удивленный ангел. «Верно, простудился миленькой, — подумала государыня, продолжая дивно и штучно крутиться, — кто же по такой погоде голышмя летает, вот и захрип», — и предложила удивленному ангелу: «А ну-ка, миленькой, лети ко мне в покоец, я тебе соболью шубу жалую».

Наутро Елисавета дала согласие разменяться ратификациями, справедливо решив, что Божья Матерь, подобно Бестужеву, советует продать тридцать тысяч русских солдат Англии и Голландии.

3

Лорд Гиндорф, имеющий присутствие у императрицы на конференции, сказал:

— Англия, Ваше величество, покупает у России пеньку, кожу, железо, полотна, поташ, ревень, рыбий клей, щетину и воск. А Пруссия пытается через посредство и с помощью графа Лестока, а также друзей его господина Воронцова и господина Трубецкого, купить у России ее великое будущее. Какое дерзкое и безумное желание, Ваше величество!

— Господин первый лейб-медикус и сочувственники его не иначе как прусские партизаны, — заявил великий канцлер, оправляя длинными пальцами портрет Петра Великого на голубой ленте, — смелые и ретивые прусские партизаны, так их величает и господин Финк-фон-Финкенштейн в своих реляциях к королю.

Елисавета, не поднимая глаз, дышала на мягкие руки. В дворцовой каморе, отапливающейся плохо складенной печью, было хоть и не довольно морозно, как в большой зале с зелеными деревянными панелями, но все же «прохладительно» — всякий рассуждающий видел пар, струящийся из собственного рта.

Государыня подумала: «Надо б перед конференцией скликать в камору караульных чинов».

В таких случаях гренадеры выстраивались в несколько шеренг и до надувания синих жил на лбу выдыхали из себя тепло. Сама монархиня изобрела этот способ «самого скорого натапливания комнат».

Лорд Гиндорф, в придачу к пеньке и щетине, настойчиво требовал голову графа Лестока, интригующего против английских интересов.

«Кругом в ворах и шпиёнах», — положила в мыслях императрица, прислушиваясь к тяжелому биению своего ожиревшего сердца.

Из перлюстрированных в иностранной коллегии депеш Финка-фон-Финкенштейна, заменившего в Петербурге Мардефельда, Елисавета знала о субсидных деньгах Фридриха II для первого лейб-медикуса и для графа Михайлы Ларивоновича Воронцова — государственного вице-канцлера, лейб-компании поручика, орденов Александра Невского, св. Анны, Польского белого орла и Прусского черного орла кавалера.

«Ишь ты, и в голове-то у Михайлы Вседержитель реденько засеял, а туды ж тебе, в шпиёны, — и государыня пыряла голубыми глазами рассуждающих персон. — Научи, мама, что с медикусом делать, что с Михайлой?»

А в памятную морозную ночь, когда отечество от иноземщиков спасала, кто сидел кучером на облучке саней, скакавших к светлицам гвардии Преображенского полку? — Воронцов Михайла. А кто стоял на запятках? — Лекарь Лесток.

«Ох, мама, туго мне! Ох туго!» — и монархиня, забыв про лорда, громко шмыгала носом.

О, эти ожиревшие женские сердца!

Шевелились, как черви, толстые губы Бестужева.

«Он продает императрицу за чистые деньги англичанам, австрийцам и Саксонцам, не отнимая от себя, впрочем, свободы подбирать и где-нибудь в другом месте», — писал Дальон о великом канцлере.

«Знаю я, Алексей Петрович, и твои добрые свойства», — злилась в мыслях императрица.

Плохо складенная печь стелила голубоватый чад.

— Англия не так уж много продает в Российскую Империю, — продолжал лорд Гиндорф, — покупают же великобританские купцы более двух третей всех вывозимых отсюда товаров. Свыше миллиона английских денег ежегодно остается в России.

Далее англичанин пояснил, что все это делается не из выгод, не из меркантильности, столь, де, не свойственной островитянам, но из самых искренних побуждений и бескорыстной дружбы, которую неизменно питает Георг II к дочери Петра Великого.

— Разве не могли бы великобританские купцы на свои деньги приобретать, по примеру подданных прусского короля, прекрасный рыбий клей и щетину в какой-нибудь другой стране, — улыбнулся лорд.

Монархиня, пырнув его глазами, мысленно выплевалась: «И Финч туркал меня щетиною с рыбьим клеем, и этот щетиною с рыбьим клеем. Тьфу на вас, купецкие лорды!»

— Что же касается прусского короля, — заключил бескорыстный островитянин, — то я, право, боюсь, не дал ли он клятву, подобно афинским юношам в храме Аглавры, считать границею своего государства: пшеницу, овес, лен и коноплю, т. е., иначе говоря, считать своею всякую возделанную и обработанную землю.

«Ишь, диявола, козыряет как!»

Бестужев кивал головой, осыпая пудру с пышного парика.

«Пенька, кожа, ревень, щетина, рыбий клей… О Господи!»

Чадила печь.

Конференция длилась два с половиной часа.

Государыне казалось, что у англичанина все в лице будто перевернуто: нижняя губа вместо верхней, верхняя вместо нижней, так же и веки; а уши: «Ба! ба! ба! К волосам вострые, а мочки баранкой.

Чистый бес!»

4

Петр Федорович, обучив военному делу камергеров своих, и кавалеров, и профессоров, и кастратов, и лакеев, принялся за Екатерину, бессердечно отрывая ее от нескромных томиков некраснеющего Брантома, реже от «Жизнеописаний» Плутарха, наконец-то раздобытых, и еще реже от исторических фолиантов епископа Перефикса и отца Барра.

* * *

— Муш-кет к но-ге!

В исполнение команды великая княгиня беспрекословно отдавила тяжелым прикладом маленькую, но весьма чувствительную к прикосновениям мозоль.

— Муш-кет на пле-чо!

Столь же послушно страдалица раз в двадцатый взвалила солдатское ружье на правую ключицу, выпирающую из декольте на полвершка, как это бывает у заморенных подростков.

— Примерно неуклюжи, черт побери!

В ответ на аттестацию более-менее справедливую, Екатерина проглотила слезу.

— Ретирада-а-а! — пронзительно квакнул наследник российского престола, обряженный в мундир голштинского офицера. — Поворотясь направо кругом, маршировать пять шагов назад, потом налево кругом идти до своего места и, пришед, оборотиться в исходную позитуру для отдавания комплимента.

Перед столь сложной экзерцицией у великой княгини захолодало сердце: «Боже мой, Боже мой, хоть бы не перепутаться», и, выбрасывая короткие ноги, стала она сосредоточенно считать: «Раз, два, три, четыре, пять, шесть».

— Осел! осел! — заорал голштинец, сверкая почти желтыми глазами: — Пять! пять! А ты, сукин сын, сколько отшагал?

— Шесть, — едва слышно ответила великая княгиня, не смея разрыдаться.

— Простите, — сказал Петр Федорович, придя в ум, — вы для меня, ваше высочество, в сию минуту солдат, а не женщина.

— Это верно, — подтвердила самая покорная из жен.

А чтобы снискать любовь знатных бабушек, тетушек и маменек гвардейских офицеров, Екатерина поставила себе за правило во время бальных и маскарадных веселостей подсаживаться к креслам старушек для увлекательного разговора о ревматизмах, подаграх, микстурах, о семейных праздниках и поминаньях, дни которых она знала безошибочно, так же как и имена многочисленных мосек, кошек, попугаев и дур, услаждавших жизнь старых барынь.

— Марширование! — проквакал истязатель. — Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре.

Сделав пятьдесят кругов внутри комнаты, Петр Федорович вывел за дверь свою заморенную вконец супругу.

— Мушкет на карау-ул!

Екатерина исполнила команду.

— Ты охраняешь пороховой погреб, — сообщил истязатель.

Екатерина, как умела, выразила на своем лице, позеленевшем от экзерциций, полное понимание этого важного караула.

Петр Федорович удалился длинным прыгающим шагом.

Случалось, что она охраняла подобные пороховые погреба и магазейны по три и по четыре часа без роздыха.

Пусть теперь скажут, что наша дама заурядная личность.

Есть предание, что за несколько дней до того, как разрешиться от бремени Периклом, матери его приснилось, как будто она родила тигра. Допустим на мгновение, что подобные сны, вещие в метафорах, стали явлением самым обычным, — какого же зверя в таком случае произвела на свет легкомысленная Иоганна-Елисавета в апрельском сновидении 1729 года?

Может быть, хамелеона?

Маленькие честолюбцы более всего любят отыскивать себе братьев и сестер в царстве великих теней.

«Я герой, — решительно сказала пустынной галерее Екатерина, изнемогающая с тяжелым мушкетом у воображаемого порохового погреба, — да, да, видит Бог, я истинный Плутархов герой».

Однако со свойственной ей скромностью она в ту минуту сравнила себя не с Цицероном, хвастливым, как мальчишка, и не с Антонием, про которого сказано, что он растратил в наслаждениях с Клеопатрой самую драгоценнейшую из трат, т. е. — время, и не с Ликургом, считавшим богатство и бедность самыми страшными болезнями государственного тела, и не с Брутом, чересчур нравственным, хотя и не брезговавшим отдавать под чужим именем свои деньги под сверхростовщические проценты, и даже не с Юлием Цезарем, из трусости не надевшим на свою лысую голову императорского венца, но с хамелеоном Алкивиадом, который среди ионийцев бездельничал, в Спарте был серьезен, стригся под гребенку и ел черную похлебку, а при дворе сатрапа Тиссаферна жил так пышно, что в сопоставлении с этим, как говорит Плутарх, ничего не значила прославленная персидская роскошь.

Екатерина непритворно валилась от усталости, когда, словно из щели в полу, выпрыгнул Петр Федорович.

Его лицо, изуродованное оспой, пылало, а длинные руки качались осатаневшими маятниками.

— Сударыня, какая страшная новость, — закричал он из глубины галереи, — граф Лесток взят в Тайную канцелярию!

Великая княгиня выронила из рук тяжелый мушкет.

5

— Отечество наше корнями за пуп Земли зацепилось. А ты вздумал отечество наше рылом своим копать! Не слыхано в свете, чтоб свинье повалить столь превеликое дерево, — сказал Александр Иванович Шувалов, большой братец сенатора, поставленный в начальники Тайной канцелярии Мавруткиной силой у двора.

Вторым допрашивателем Лестока был, дружный Бестужеву, Степан Федорович Апраксин, гвардии Семеновского полка подполковник и военной коллегии вице-президент, человек больших великолепий, очень тучный сибарит с красивым бабьим лицом.

— Свинья на дубу гнездо свила, — процедил Апраксин, чистя себе ногти замшевым лоскутком.

Лесток молчал.

Шувалов дернул скулой:

— У него, как видится, нет сильного хотения с нами разговаривать.

— Слава Богу, наконец-то и догадал, — огрызнулся Лесток.

— В таком случае, к чему же нам без толку терпения свои терзать, — опять процедил Апраксин, — какой там у нас, Ваше сиятельство, следующий допросный пункт?

Александр Шувалов, дергаясь правой стороной лица, стал читать по большому листу:

— «Во время негоциации с морскими державами о neрепущении им помощного корпуса, ты старался все тайности у вице-канцлера сведать и о всем Финкенштейну пересказывал; уже доказано, что и сам вице-канцлер прусскому министру такие открытия чинил, с тобою же был в тесной дружбе». Отвечай.

Лесток молчал, разглядывая с наглостию и надсмешкой, как дергается у начальника Тайной канцелярии правая сторона лица.

Тучный сибарит чистил ногти замшевым лоскутом.

— Отвечай, плут, отвечай, фридерикова собака! — крикнул Шувалов.

Лицо его прыгало.

— На чужой рот пуговицы не нашьешь, — сказал брезгливо Лесток и отворотился к окну, чтобы смотреть на галок и пускать мимо слуха допросные пункты.

* * *

И дыба, и костер, курившийся над ней, и кнут, исходатайствованные у государыни Бестужевым, «для узнаний от прусского партизана множайших свирепств его высшего секрета» — не заставили Лестока разговориться.

Бестужев обозвал начальника Тайной канцелярии — «теленком».

А Екатерина, узнав о пытаниях, воскликнула:

— И это имеется в XVIII веке!

Современница Вольтера была горделивого мнения о своем времени.

* * *

«Поднятому на дыбу привязывали к ногам тяжелые колодки, на кои ставши, палач подпрыгивал и тем самым увеличивал мучение: кости, выходя из суставов своих, хрустели, ломались, иногда кожа лопалась, жилы вытягивались, рвались и тем причинялось несносное терзание» — так описывает пытку знаток этого дела.

6

А лакей-то с большими горячими руками не так скоро был забыт.

Вот тому свидетельство:

«…девушка туда отправилась и привезла мне от него (это от Андрея Чернышева, значит) письмо, в котором он описывал свои приключения за два года. Эта девушка могла говорить со мной на свободе, лишь когда я шла на свой стульчак; я положила письмо между подвязкой и ногой, и, когда пришлось разуваться, несколько заблаговременно, сунула его в свой рукав: я не смела оставлять его в кармане, опасаясь, чтобы там не рылись. Я прочла это письмо, когда все заснули; я ответила ему и послала немного денег и несколько других маленьких подарков, в которых он мог нуждаться. Он мне еще несколько раз писал и я отвечала тем же путем».

Это взято из мемуаров Екатерины II.

7

В конце года двор потащился в Москву.

8

Сочинитель XVIII века сказал бы: «Плавали в лодке по воде и волторы вслед, рассекая струи, раздавали в воздухе свои звонкие тоны».

Елисавета походила на каменный статуй Венус. Богиня стояла на плотине средь золоченых горшков с цветами и средь красивых баляс.

На середину неба вылезла луна, в чем мать родила.

Под плотиной резвились каменные купидоны. Они тоже были позолоченные.

Подле Елисаветы сидел Ванюша Шувалов, двоюродный братец сенатора.

И все девять прудов, и каналы и шлюзы, доставляющие воду для играния фонтанов, были позолочены, но не малярами, а луной и осенью.

Ванюшу Шувалова выдумал российский Цицерон.

А Мавре Егоровне надлежало осуществить политическую выдумку супруга своего.

Обер-егермейстер Разумовский, потупя египетские очи, покусывал костыльную рукоятку из ониксы, представляющую сирену с открытою грудью и в бриллиантовой короне.

Мавре Егоровне было даже немножко жаль обер-егермейстера. В этом мире любовь окружает преимущественно дураков. Самые серьезные люди и те испытывают к ним нежность. А если, по счастливой случайности, дурак оказывается еще и пьяницей, число друзей у него, поистине, бывает неисчислимо, врагов же безнадежно искать и днем с огнем.

Какому умнику Мавра Егоровна простила бы рубцы от плетей на спине своего сенатора?

Среди осенних боскетов играли фонтаны и каскады.

Когда императорская водная карета подплыла к сфинксам, вызолоченным не луной, но малярами, все волторы разом умолкли.

— Тише, тише, моншеры, это музыкальный пруд мой, — сказала государыня, кладя теплую мягкую ладонь на колено юному Шувалову.

Ее музыкальный пруд был в изобилии населен лягушками, привезенными по особому повелению из Малой России.

Вызолоченные малярами московские сфинксы, не иронически называемые москвичами «свинксами», были и курносы, и скуласты, и толстогубы, и не загадочны, как дворовые девки.

Елисавета спросила Ванюшу, «любит ли он награждать свои слухи квакальной музыкой».

Тот, зная «государынину наклонность к зеленым тварям», ответил, что «любит сие до крайности». Юноша злодейски врал. До крайности он любил французскую литературу, а вовсе не «столь куриозных лягушек».

Потом поплыли к золотым чуланам, из которых велено было пускать на волю цветноперых заморских птиц.

— Ах, моншеры, я вижу себя, как в райском саду, — пролепетала императрица, — право, можно сказать, это московский Эдем.

Она и от гуляния по воде, и от играния фонтанов, и от квакальной музыки, и от цветноперых птиц получала полное удовольствие, потому что ей нравился Ванюша. Ему шел двадцать второй год. У него были серые глаза и серые брови, и серыё длинные ресницы, и раздвоенный нежный подбородок, и румянцы на щеках, и вкрадчивые руки.

Недаром же руки называют — языком чувств.

А у Елисаветы — на сверкающей тарелке ее лица — стали появляться, то там, то здесь, роковые трещинки.

Как на фаянсе.

Из государственных покоев, после нового года, шесть или семь раз камер-лакеи выметали разбитые зеркала.

Обер-егермейстер взглянул Лизе в глаза, и ему показалось, что они стали похожи на глаза ирландской его суки, когда та с остервенелым любострастием задней лапой вычесывает блох из своей рыжей шкуры.

А Маврутка все еще дрожмя дрожала, боясь поверить фортуновой улыбке: «А ну как и сегодня государыня не возьмет спать с собой Ванюшу? И чего только время ведет, такие сантименты к нему питая?»

Подплыли к каменным вызолоченным орлам, что сидели на низких столбах у пологой лестницы, обсыпанной поздними розами.

— Ступай-ка, Алексей Григорьевич, да на ранжереи взгляни с Маврой Егоровной, — обратилась ласково Елисавета, — к этим ранжереям нашим, бог мой, сколько глазу надобно, чтоб добрые пользы были. Кругом плуты.

— Чего ж в них ночью увидишь, в ранжереях ваших, — потупился обер-егермейстер; щеки его за одну эту короткую ночь обвалились.

— Увидишь, Алексей Григорьевич, увидишь. Вам факелой посветят.

Мавра Егоровна мелким воробушком выпрыгнула из водной кареты.

В оранжереях, окруженных обширным аптекарским и плодовитым, и овощным садом, выращивались для императорских и персонских столов тонкошкурные цитроны, пупырчатые апельсины, баргамоты, виноград белый и красный, персики и ананасы.

9

Чиновник, что отправлял секретарскую должность в Мануфактур-Коллегии, переломившись перед сенатором Шуваловым, сказал:

— Всем присутствием выехали на фабрику Болотина и Докучаева. Там, ваше сиятельство, имеете уверенность и князя Владимира Абрамовича застать.

— А что за трясение земли на фабрике?

— Работные люди, ваше сиятельство, станы побросали, приказаниев ничьих не слушают, от работы плюются. Из неполной тысячи, Ваше сиятельство, восемьсот восемьдесят подлецов разбеглось. Чуть господина Болотина каменьями не сокрушили. Истинное, ваше сиятельство, трясение земли.

Шувалов из любопытства поскакал на суконную фабрику.

Мелькали грустные, обугленные улицы. Словно не века назад, а только вчера ушел из Москвы хан Тахтамыш со своею косоглазой ордой.

Да разве в год обстроиться после столь великих пожаров.

Лето 1748 года горожане с горькой насмешкой прозвали «красным». Только за один десятый день майского месяца сгорело тысяча двести два дома, храмов двадцать пять да людей девяносто шесть.

Мелькали обугленные улицы.

Сенатор находился в муторном состоянии ума и души. Оттого с самого утра и поскакал из дома. О чем бы ни думал, а где-то под поверхностью нарочитых мыслей нудилась одна потаенная: «А что, если Ванюша не уважит, не пондравится?»

Сенатор вытащил из кармана золотые часы, похожие на репу: на них было четырнадцать минут десятого; вытащил золотую луковицу — эта показала двумя минутами менее, а утыканные рубинами — ничего не показали: остановились подлые посреди ночи. «Ранее пяти пополудни Маврутку и не жди из императорского дома», — положил в мыслях Петр Иванович.

Государыня жила навыворот — в постель ложилась после заревого пенья петухов, а глаза продирала гораздо за полдень, когда люди уж от обеденного вставали. А тут еще новый «случай»!

Фабричный двор имел правильную форму квадрата. Перед наездом чинов его словно языком вылизали.

Присутствующие из Мануфактур-Коллегии поместились за большим некрашеным сосновым столом, застланным грубой материей василькового колера. Несколько поодаль на табуретах сидели фабриканты Болотин и Докучаев в совершенно одинаковых истуканьих позах, положив правые ладони на правые колена, а левые ладони на левые колена. По надоевшим обыкновениям оба фабриканта были в бородах — Докучаев в густой пламенной, Болотин в пепельной, чуть пожиже.

У кирпичной стены теснились суконщики двумя неравными кучами. Большую составляло человек сто, сто двадцать. Это те, что не кинули работать. Кой на ком была обувка, а рубахи и порты не так, чтоб очень рваны. Держались они в степени, как и пристало суконным мастерам, получающим до четырех рублей в месяц. К мастерам присоединились старики и убогие. Они являли вид самый плачевный. Нищета к ним поторопилась, а смерть за ними — запоздала. «Эй, вы там—могильное воинство!» — крикнул им веснушчатый сновальщик из малой кучи в пятнадцать человек. Этих, пойманных на заставах, поутру привели с драгунами из полицейской канцелярии.

Князь Владимир Абрамович стал скучно спрашивать, «почему побросали станы и не хотят работать». Тяжелые фабричные мухи летали над головами.

— Что же вы, басурмане, что ли? Слов российских не понимаете? Или жалузий у вас вовсе нет на господ фабрикантов, а разбеглись отселе за тем, чтоб порты себе в Москве-реке постирать или рыбку на крючок половить? Так, что ли, я понимаю?

Суконщики, приведенные драгунами, разом загалдев, вытолкнули вперед веснушчатого молодого сновальщика Петуха.

Фабриканты, не снимая ладоней с колен, повернули на него глаза.

Скучный князь Владимир Абрамович положил пальцы на запухшие веки:

— Рассуждай, — промямлил он веснушчатому.

К фабричным воротам подскакала шуваловская карета.

— Батюшки, родные, соляной черт пожаловал, — ахнул горбатый кардельщик из могильного воинства.

И суконщики загудели:

— Соляной черт… соляной черт… соляной черт…

Эта кличка пристала к Петру Ивановичу после прохождения в сенате знаменитых принципий, обещавших казне новый миллион. Ровную цену на соль в 35 копеек за пуд нищая страна считала иродовой. Горбатый кардельщик, имея жалованья с фабриканта 1 рубль и 70 копеек за месяц, не всякий день мог солить свою краюху хлеба.

Но и казна просчиталась на шуваловских принципиях: потребление соли с пятидесятого года настолько уменьшилось, что миллиона и в помине не оказалось, а болезни, по свидетельству современника, «пошли множайшие».

Присутствующие из Мануфактур-Коллегии угодливо сбились, давая Петру Ивановичу простор около скучного князя.

— Каков в своем здоровье, Владимир Абрамович? — спросил сенатор.

— Плох, Петр Иванович. Потею, кушаю без аппетитов, с человечеством скучаю. А ты как благополучен?

И поддерживая пальцами запухшие веки, приказал во второй раз сновальщику;

— Рассуждай.

У вихрастого глаза были умные, дерзкие, похожие на две большие веснушки.

Шувалов сказал себе: « Это — заводчик бунта». И стал со вниманием слушать.

— Мы жалузии свои на господ фабрикантов с подробностью перьями описали и государыне в претолстом снесли пакете! Вот стало, государыне и потребно доброе время для узнавательства нашей несчастной жизни от господ фабрикантов.

Пепельнобородый Болотин глядел не на вихрастого, а на толстые волосатые пальцы Шувалова, ощупывающие сукно, что покрывало стол.

— Тронь-ка, Владимир Абрамович, — шепнул сенатор, — экое шишковатое недоваленное дерьмо.

— Да, дерьмо, — согласился скучный князь. Тяжелые фабричные мухи летали над головами. Вихрастый говорил складно, от минуты к минуте разгораясь двумя своими большими веснушками:

— От каторги мы только тем и отличны на фабрике господ Болотина и Докучаева, что руки наши и ноги не в железах, а другого несходства с каторгою, видит Бог, никакого нет. Да, может, на каторге и лучше. Там, слышалось, не в норах звериных работают. А мы будто кроты. Мы чистим и щипем шерсть в темноте за две копейки в сутки. Так же и сукно в темноте стрижем не меньше как по четырнадцати с половиной часов вот по этим песочным извергам, — и молодой сновальщик кивнул на большие песочные часы, высившиеся посреди квадратного двора.

— Против часов мы не ругаемся, — закричали приведенные драгунами, — мы не против суконного регламента, а темноты нет в законе.

— И чтоб штрафы клали за дело, — сказал высокий старик-прессовщик, — а то как снег на голову в июльском месяце.

— И в морду то ж, ваше сиятельство, чтоб не славу богу туркали, а чтоб за дело.

— И стегали так.

— И с умом чтобы.

Скучный князь замотал вытянутым носом:

— Пусть какой-нибудь один говорит.

Болотин, не снимая ладоней с колен, шепнул своему компаньону:

— А Шувалов-то граф, соляной черт, чего приехал?

— Почему знать.

— Может, у него к сукну повертка.

— Может, и к сукну.

— У купца Евреинова промысла-то соляные оттягал.

— Очень просто.

— Теперь, стало, от нас сукно тягать станет.

— Это так, — согласился компаньон.

— Загребущ, проклятый.

— Лапищи-то волосатые, как у лешего.

Сальные промыслы у Архангельска и на Коле, Групландские китоловные, рыбные у Каспия и на Балтике и по Белому были на откупу у Шувалова.

— Как Петр Великий, флот теперь себе строит, — мрачно заключил фабрикант.

Золотой струйкой бежал песок в часах, высившихся посреди квадратного двора.

Сновальщик, шмыгнув веснушчатым носом, сказал:

— Все бедства наши чтоб перьями описать, и чернилов, верно, в России недостанет, а коли словами, так летнего дня — мало.

И две большие веснушки под рыжими бровями Петуха погасли.

Тяжелые фабричные мухи летали над головами.

— А когда к станам вернетесь? — вдруг спросил скучный князь, поддерживая пальцами запухшие веки. — Если завтра наутрие к станам вернетесь и сукно стричь станете и чесать станете, никаких наказаниев вам не будет и все преступства ваши прощаются, а коли не вернетесь, пеняйте на свое злодейство. Постирали порты в Москве-реке и хватит. И глаза на меня не пучьте, я по-российски говорю, всем и каждому понятно, пусть он даже дурак.

Слушая одним ухом томительного князя, Петр Иванович думал: «А что, если Ванюшка, сучья негодь, не уважит государыню? Ох-ох!»

В домы возвращались на рысях. Скучный князь, не противясь, перешел в шуваловскую карету.

— При Владимире Мономахе у нас в Киеве и в Новгороде изрядные делали сукна и торговали ими в Европу. Нашими сукнами иноземцы одевались. Я это, нелицемерный друг мой Владимир Абрамович, у летописца читал. А теперь что? Да ведь в такое шишковатое дерьмо только, подкупив совесть, солдата обрядить можно. Даже не верится, что живешь в XVIII цивилизованном веке. Нет, друг мой нелицемерный, для славы отечества надобно иметь крайнее старание, чтобы мы, просвещенные вельможи, из рук дикого русского купца выдрали финансы, откупа и промышленность. Не дальше чем в прошлый четверток или середу я у вас в Мануфактур-Коллегии наткнулся на ведомость от шелковых фабрикантов, так это же смехи, друг мой Владимир Абрамович! А ну-ка скажи мне, Ваше сиятельство, сколько пар шелковых чулок или сколько персидских кружев во весь год имеют силу сделать российские фабриканты?

Потерев запухшие веки, князь сказал:

— Нет у меня этого как-то в голове, сколько могут они изготовить.

— Ну, я тебе тогда скажу: чулок шелковых — сто пар, а персидских кружев — двести косяков. Ведь это же, ваше сиятельство, громкие смехи для нашего цивилизованного века.

— Да, это маловато, коли сто пар, — кивнул вытянутым носом скучный князь и подумал: «А вот когда ты, друг мой нелицемерный, рыбкой стал торговать, это уж не громкие смехи стали, а горькое горе для всей России. Кругом люди подавились твоей рыбной костью, такую цену вздул».

Обугленные улицы наводили грусть.

У зданья в два жилья, обшитого резной вычурой, скучный князь попросил оставить карету.

— Желаю поправления аппетитов, — сказал Шувалов. — А от заболевшей груди, Владимир Абрамович, хорошо лечиться травой буквицею, варенной в воде.

И сенатор поскакал в дом.

На московских улицах коровы и козы щипали траву; из колодцев бабы поднимали воду.

— А я-то вас, Петр Иванович, уже с четверть часа как дожидаю! — закричала Мавра Егоровна, всплескивая кургузыми руками.

— Не томи, дура.

— Ах, как пондравился! Ах, как!

И супруги, перекрестившись на икону, облобызались, как в светлое Христово воскресенье.

* * *

После розыска в бегах осталось 586 суконщиков.

Каждого десятого человека, из отказывающихся стать на работу, сенат приказал наказать нещадно кнутом и, заклепав в железа, сослать на каторжную работу.

А веснушчатый сновальщик Петух хоть и был бит до испущения духа, но, по крепости молодого тела, не преставился.

Жизнь, что дубок зеленый!

Отдышавшись, выпоротый «до испущения духа» сказал:

— Держусь за дубок, дубок в землю глубок.

В Рогеревик на каторжную работу Петух исхитрился не угодить.

Девятая глава

1

Есть что-то невыразимо хорошее в глазах затяжелевшей женщины, и в спокойствии вдумчивых ее движений и в походке ее, я бы сказал, не боясь показаться смешным, по-особенному грациозной, если понимать это слово не мелко. А как прекрасна улыбка, совсем особенная, светящаяся, с которой прислушивается женщина к шевелению живого комочка у себя под пупком, а вовсе не под литературным сердцем! Или та нежность, с которой она поглаживает гороподобный живот девятого месяца, безобразный даже в глазах отца будущего ребенка.

Однако все это ни в какой мере не относится к затяжелевшей Екатерине. Бог мой, какую ненависть, какое отвращение испытывала она к своему животу! В сущности, это было даже несколько удивительно для ее расчетливого сердца: чем же иным она могла более угодить и государыне, и своему новому политическому другу Алексею Петровичу Бестужеву, а главное, себе самой, если не рождением будущего российского императора или, на худой случай, императрицы?

В примечательной инструкции, сочиненной великим канцлером, так ведь и говорилось без обиняков: «В нынешнее достоинство императорского высочества не в каком ином виде и надеянии возвышена, как токмо своим благоразумием, разумом и добродетельми его императорское высочество к искренней любви побуждать, сердце его к себе привлещи, и тем империи пожеланной наследник и отрасль нашего высочайшего императорского дома получена быть могла».

А вот что произошло в 1753 году, когда и у монархини, и у великого канцлера, и у нации, как называла великая княгиня кучку придворных, все веры иссякли в Петра Федоровича.

«Чоглокова, всегда занятая своими заботами о престолонаследии, — рассказывает Екатерина II в „Записках“, — сказала мне: „Послушайте, я хочу поговорить с вами совершенно откровенно“. Я, понятно, вся обратилась в слух. Она начала длинным разглагольствованием о своей привязанности к мужу, о своем благоразумии, о том, что нужно и чего не нужно для взаимной любви и для облегчения супружеских уз, и потом ограничилась заявлением, что бывают иногда положения высшего порядка, допускающие исключения из правила. Я дала говорить ей все, что она желает, не прерывала ее и не понимала, куда она клонит; я была несколько удивлена и не знала, ставит ли она мне ловушку или говорит искренно. Пока я внутренне размышляла об этом, она сказала мне: „Вы увидите, люблю ли я свое отечество и насколько я искренна, — не может быть, чтобы кое-кто вам не нравился; предоставляю вам выбирать между Сергеем Салтыковым и Львом Нарышкиным. Если я не ошибаюсь, то избранник Нарышкин“. Я невольно вскричала: „Нет, вовсе нет“. — „Ну, если не Нарышкин, то уж, конечно, Салтыков“. На это я промолчала».

Нам кажется, что мы правильно поступаем, уклоняясь от авторства в местах наиболее щекотливых. Бог с ним, с недоверчивым читателем, пусть уж имеет дело с глазу на глаз с Екатериной II.

2

«Вот и пришло», — решила великая княгиня, проснувшись от болей в животе. Но первые схватки были не так сильны, и она засомневалась; «Может, это от мыслей… или покушала что-нибудь гадкое из рыбы».

В соседней комнате похрапывала Прасковья Никитишна.

Сентябрьская ночь роняла звезды в гнилую Фонтанку.

Положив теплую наспанную подушку на громадный живот, Екатерина стала вспоминать: «Что же такое покушала за вечерним столом. Может, это от грибов в тесте с лимоны и с медом цыженым?»

Ветерок колыхал занавес на окне, плохо закрывавшемся из-за перекоробившихся рам.

У Екатерины уже было два выкидыша. Ей хотелось думать, что тяжелела она всякий раз от Салтыкова, красавца, фата.

Тикали часы, показывающие неправильное время.

«Я разрешусь легко». И, не любя женщин, подумала: «Врут они, наверно, что мучения эти так ужасны; для мужей своих врут, чтобы иметь вес в жизни».

— Ох, Господи! ох!

И, прикуся губу, скорчилась в постели.

«Нет, будто, не так врут».

А когда отпустило, опять не совсем поверила, что это схватка.

«Разбудить бы Прасковью Никитишну».

Но будить было совестно: «А что, если от грибов с лимоны?» Не хотелось показать страх.

Комната была унылая, пустынная. По стенам, обведенным малиновой кромкой, стояло несколько штофных стульев, канапе, имеющее чурбашек вместо задней ножки, да два миниховских кресла.

И вдруг будто кто подменил сердце на самое маленькое, жалкое, бабье.

Проснулась Прасковья Никитишна.

Страх вошел в душу к Екатерине словно на цыпочках.

Побежали за повивальной бабкой.

Побежали за великим князем.

Побежали за государыней.

— Великая княгиня с большим терпением переносит изнеможение физики, — так было доложено ее величеству.

Государыня без помощи камер-фрау нырнула в юбки.

Петр Федорович долго застегивал непроснувшимися пальцами коричневый камзол; потом лениво плескал холодную воду на рябой нос; потом не торопясь расчесывал черепаховым гребнем свалявшиеся волосы: «А я-то к чему? Что я, повивальная бабка? Или кто? Терзатели проклятые!»

Когда схватка кончалась, у Екатерины тяжелели веки, и она говорила, что очень устала и что очень хочет спать, но повивальная бабка, госпожа Андриана фон-Дершарт, не хотела об этом и слышать.

Все, за исключением, разумеется, роженицы, не знали, как себя вести, что делать и что говорить. Любовь в таких случаях бывает неплохой советчицей.

Государыня то и дело обращалась к маме, как она называла запросто Богородицу, прося у нее дать империи мальчика: «Племянник-то у меня урод, черт его возьми, голштинец, не хочу ему оставлять Россию».

Екатерина с большим терпением выносила «изнеможение физики».

Даже самые нежные матери, разрешаясь, не думают о ребенке.

Государыня с грустью вспомнила, что она не намалевалась.

Медленно подползал рассвет — жидкий, белесый, петербургский, беспощадный для женской красоты пятого десятка.

Петр Федорович не без интереса разглядывал морщины и морщинки, и дряблости, и запухлости на круглом, как тарелка, лице своей тетки. Может быть, первый раз в жизни он видел ее неразмалеванной.

Однако не лицо, но шея — вот неумолимый календарь возрастов женских.

С половины десятого Екатерина начала рычать. Это меньше всего входило в ее предположения.

Петру Федоровичу стало противно.

Желтые и красные листья летели из Летнего сада, разведенного ганноверским уроженцем Гаспаром Фахтом.

Государыня нервически зябла под мантильей из голубого атласа.

Наконец около полудня, по всей вероятности не без участия Богородицы, великая княгиня родила сына.

Давным-давно Елисавета уже решила назвать его Павлом.

Повивальная бабка дала новорожденному два шлепка по попке.

Раздался слабый писк.

Обычно после этого звука перерождается молодой отец, а в женщине просыпается материнское чувство.

Ничего подобного не произошло ни с великим князем, ни с Екатериной.

Новорожденного унесли в покои императрицы.

Только через сорок дней состоялась вторая встреча нежной молодой матери со своим младенцем.

Разрешившись, Екатерина ощутила себя необычайно легкой, счастливой. Словно и не было никаких «изнеможений физики».

Так произошло, выражаясь языком «Санкт-Петербургских ведомостей», «вожделенное рождение».

За это дело Екатерина получила от императрицы 100 000 рублей.

Но про Петра Федоровича вполне резонно забыли. Тогда он устроил скандал. Дали и ему 100 000.

А Салтыкова, чтобы поскорей с глаз долой, отправили в Швецкое королевство с радостным объявлением о дарованном наследнике.

С той поры фат российский так и мотался до конца своих дней по Европам.

Екатерина плакала. Она его очень любила.

А фат, по внушениям великого канцлера, лишь более или менее добросовестно прикидывался воспламененным. И то очень недолго. Он был бестужевским клевретом и прилепился к Екатерине «для узнания сокровеннейших секретов молодого двора», а также для завязки в один узел интересов великой княгини и великого канцлера, которому английский посланник сэр Гюи Дикенс посоветовал искать политического союза с женщиной, почитающей Вольтера и Монтескье.

Англичанин, хмуря седые брови, сказал Бестужеву:

— Убили мы с вами, сударь, птицу, перья от нее остались, а мясо улетело.

Под «перьями» разумелся Лесток, под «мясом» — Воронцов, Трубецкой, Шуваловы.

Англичанин жаловался:

— У меня, господин канцлер, одышка и с сердцем нехорошо. А у вас в Петербурге что ни день — комедии, куртаги, маскарады, кончающиеся при солнце. Где уж мне с одышкой за прочими министрами угнаться. Да, сударь, решил проситься домой, в Лондон.

3

«Санкт-Петербургские ведомости» сообщали: «Его сиятельство господин генерал-аншеф, сенатор, ее императорского величества действительный камергер, генерал-адъютант, лейб-компании подпоручик и разных орденов кавалер, граф Петр Иванович Шувалов в полудни богато трактовал в своем доме за столом на 26 кувертов римско-императорского и королевина величества господина посла, всех иностранных господ министров и некоторых придворных кавалеров. Вместо ожидания обыкновенного в окончание стола десерта, пошли все знатные гости от стола в верхний подле залы грот, где в середине на круглом столе поставлен был весьма отменной десерт новой инвенции. Оной представлял великую гору, состоящую из всяких руд каменных и минералов и из разных куриозных окаменелых вещей, яко дерев, раковин, грибов и прочего, принадлежащих к многочисленному минеральному кабинету его высокографского сиятельства. На верху сей горы стоял изрядной архитектуры и аллегорическими статуями украшенный рудник, в котором видна была рудокопная яма со многими черными людьми в обыкновенной горной работе упражняющимися, а далее по сторонам домны. На другой стороне текла с горы великая река, впадающая в приморскую гавань, где несколько судов со всем такелажем, также несколько шлюпок с промышленниками, выходили на тюленью и китовую ловлю. На реке построен был великолепный мост к горному замку, а на берегу стоял фарус с горящим на нем огнем, не упоминая о многих других строениях и фигурах при сем куриозном десерте представленных».

4

И над Лондоном бывает голубое небо без единого облачка.

Сэр Уыльямс, перечитывая инструкцию, только что полученную от министра, подчеркнул длинным желтым ногтем следующий пункт: «Русских нужно убедить, что они останутся азиатской ордою, если будут сидеть сложа руки и тем дадут прусскому королю возможность привести в исполнение его честолюбивые, опасные и явно уж задуманные им планы увеличения своего королевства».

Сэр Чарльз Генбури Уыльямс из древнего графства Ворчестера, член партии вигов, сатирический стихотворец, недурной художник и политический вольтижер, поднял глаза к безоблачному небу.

«Это очень приятно пускаться в путь, — подумал он, — при благоприятных знамениях природы».

И улыбнулся, обнажив зубы, длинные, как пальцы.

У посла были свои приметы.

Стоит ли сомневаться, что небо дает советы англичанам преимущественно перед всеми прочими человекоподобными тварями, населяющими землю.

По приезде в Петербург сэру Уыльямсу была дана партикулярная аудиенция.

— Одной вахтовой шеренге, — распорядилась государыня, — приступить к ружью, а когда господин посол поедет домой, отдать честь фрунтом, на караул без барабанного боя, а обер-офицерам снятием шляп, без уклонения экспонтов.

Сэр Уыльямс, повторяем мы, был политическим вольтижером.

Алексей Петрович Бестужев поспешил обрадовать великую княгиню сообщениями о прибывшем из Лондона «истинном друге».

И над Петербургом бывает голубое небо без единого облачка.

Государыня спросила великого канцлера:

— Правда ли, что господин Уыльямс преизрядный и неутомимый танцовщик, а также остроумец?

Алексей Петрович расхвалил качества нового посла.

— А мне будто и менуветы надоедными сделались, — отнеслась Елисавета к Шувалову Ивану Ивановичу, — в луга бы мне, по траве росной без обувки побегать, цветки пощипать.

Всю прошлую ночь она протанцевала на опухших ногах, появляясь в маскараде то французским мушкетером, то казацким гетманом, то голландским матросом, то в домине пурпуровой с золотом.

10 000 свечей загоралось в одну минуту в паникадилах и крахштейнах большого зала.

— А у Павлуши десенка свербит, верно, еще зубок режется, — сказала государыня, сияя на Ивана Ивановича широко распахнутыми глазами.

Елисавета старела. Она стала по ночам писать стихи.

Нам кажется, что лирические чувства увядают на двадцать пятом году жизни и распускаются вновь на шестом десятке.

* * *

В Петербурге сэр Уыльямс смеялся над деревянными лачугами, и над деревянными дворцами, и над беленными мелом залами вельмож, и над громадными, в «бычий глаз», бриллиантовыми пуговицами президента академии Кирилы Разумовского, меньшого братца обер-егермейстера, и над сырыми дремучими лесами, теснящими проспекты, и над мраморными венерами в Летнем саду, охраняемыми гренадерами в кожаных шапках с перьями, и над охотниками, стреляющими диких уток с Фонтанки, и над «английским обычаем» графа Бестужева всякую ночь ложиться в постель пьяным, и над убранными франьями и раскрашенными в пеструю краску извозчичьими экипажами, где седокам надлежало держать вожжи, а возницы бездельно стояли сзади, и над роговой, слышимой за восемь верст музыкой, изобретенной Нарышкиным, где на каждый голос имелся особливый рог, длиною от пядени до десяти футов.

А туманы Санкт-Петербургские, по мнению сэра Уыльямса, только обезьянничали лондонские.

На куртаге, где от стола государыни были поставлены четыре стола в четыре лучи, политический вольтижер сидел рядом с Екатериной.

Волторы пели подобно кастратам.

За сахарами, так назывались столы, уставленные конфектами, и вареньями, и фруктами, Екатерина сказала графу Бестужеву:

— Я также думаю, Алексей Петрович, что сэр Уыльямс наш истинный друг.

В свите английского посла находился стольник великого княжества Литовского Станислав Понятовский.

Ему было не многим более двадцати лет.

Екатерина высказала предположение, что «если б ангелы танцевали менуэт, они бы уступили в изяществе юному поляку!» Покинутая Салтыковым, Екатерина искала утешений, а может быть, и отмщения.

Сэр Уыльямс поспешил представить ей графа Станислава. Он приятно щурил близорукие глаза и с салонной легкостью рассказывал о Вольтере.

— Слыхали ли, ваше высочество, что господин Вольтер составил для себя карманный словарь выражений, употребляемых королями?

— Признаюсь, сударь, не слыхала. Но я убеждена, что это достойно удивления, как и все, что написано пером этого великого писателя. Прошу вас, сударь, будьте же милосердны к женскому любопытству, — прожеманничала великая княгиня.

После рождения Павла она раздалась в бедрах, в груди и несколько обросла жиром.

— Господин Вольтер, ваше высочество, находит, что, когда король говорит «мой друг», это значит — «мой раб», когда он говорит «мой дорогой друг», это значит «ты более, чем безразличен для меня», выражение «я вас осчастливлю» подразумевает «я буду терпеть тебя, пока ты будешь мне нужен», а королевское приглашение «поужинаем со мною сегодня» равняется «я хочу сегодня позабавиться тобой». Вот, ваше высочество, какие принесла плоды и чему научила господина, Вольтера высокая дружба прусского владыки.

Сэр Уыльямс, побывавши посланником в Берлине и раздраживший короля-философа едкостью своих острот, вспомнил некстати:

— Я слыхал, что господин Вольтер называет Фридриха II «Люком», по имени обезьяны, взявшей обыкновение кусаться.

И разговор потек по этому каналу.

Волторы пели подобно кастратам.

Государыня с необыкновенной грацией танцевала на опухших ногах.

Президент Российской академии Кирила Разумовский соперничал с Петром Ивановичем Шуваловым величиной бриллиантовых пуговиц.

* * *

«Великая княгиня высказала мне на днях чистосердечное свое мнение о прусском короле — она не только убеждена, что Фридрих II естественный и опасный враг России, но даже лично ненавидит его».

Такое сообщение поспешил отправить в Лондон сэр Уыльямс.

5

По прожекту сенатора Шувалова учрежден первый в России банк из казенной суммы для дворянства.

В Москве через газеты ведомость из Некепинга, что на острове Масе в Ютландии, близ Западного моря, четверо рыбаков в ночи «поймали против чаяния так называемую сирену или морскую женщину. Оное морское чудовище походит сверху на человека, снизу на рыбу; цвет на теле желто-бледный; глаза были затворены; на голове волосы черные, а руки заросли между пальцами кожею».

По прожекту сенатора Шувалова уничтожены внутренние таможни.

При пожарном несчастье с Головинским дворцом у Елисаветы сгорело четыре тысячи пар платьев, что составляло некоторую часть ее гардероба.

По прожекту сенатора Шувалова учреждается первый в России банк для купечества.

Екатерина писала серебряным пером, которое называлось вечным, потому что имело в себе чернильницу.

Сенат рассуждал о воспитании для императрицы двух медвежат: «Чтобы знали ходить на задних лапах и через палку прыгать».

Царскосельский дворец имел машины, которые поднимали в этажи гостей, сидящих на мягких диванах.

Сенатор Шувалов получил Гороблагодатские заводы многолюднейшие и на великом пространстве лежащие.

По дороге в Царское Село смердели лошадиные трупы.

«Императрице пришла фантазия велеть всем придворным дамам обрить головы. Все ее дамы с плачем повиновались. Императрица послала им плохо расчесанные парики. И себя тоже обрила».

К Гороблагодатским заводам, после передачи их Шувалову, было приписано 16 132 крепостных души.

Крестьянин погородной Яранской слободы Леонтий Шамшуренков изобрел самобеглую коляску и объявил, что сделал он коляску, «а теперь может сделать сани, которые будут ездить зимою без лошадей; может сделать также часы, которые будут ходить у коляски на задней оси и будут показывать на кругу стрелою до 1000 верст, на всякой версте будет бить колокольчик».

Сенатор Шувалов имел 400 000 годового дохода.

Правительственный сенат рассудил на содержание Московского университета и двух гимназий отпускать ежегодно 15 000 рублей.

Человек, не умеющий плакать и смеяться, — это уж не человек, а скотина.

По прожекту сенатора Шувалова произведена денежная реформа.

Медикусам, обучающим повивальных бабок, велено именоваться «профессорами бабичьего дела».

Приметив, что в армии о муштровании и обращении корпусами худое понятие имеют, сенатор Шувалов вымуштровал образцовый отряд и показал его Военной Коллегии, чтобы по такому способу перемуштровать всю армию, чему и была высочайшая апробация.

6

Екатерина

Я думаю, Алексей Петрович, что в России нельзя понравиться нации, имея пустой кошелек.

Бестужев

Я думаю, ваше высочество, что так в целом свете.

Екатерина

Это не делает чести народам, что они так меркантильны.

Бестужев

Уж нет ли тут какого-нибудь финта диявола.

Екатерина

Верно ли то, Алексей Петрович, что у государыни водянка в животе?

Бестужев

Ее величество тает, как свечка.

Екатерина

Боже мой, что будет с Россией, когда Господь позовет к себе государыню.

Бестужев

Я страшуся, ваше высочество, подумать об этой печальной минуте.

Екатерина

Муж мой не любит России.

Бестужев

Государь, который отворачивается от страны своей, не то ли, что мачеха для ребенка. Впрочем, у супруга вашего ум весьма подвижный.

Екатерина

Петр Федорович превосходно представляет гримасами целый двор, а также коверкает свою тетушку, будучи ей обязанным всем в жизни.

Бестужев

Только к скоропостижному прусскому королю, главнейшему злодею России, его высочество почтение питает.

Екатерина

Ваш священный долг, Алексей Петрович, подумать об отечестве.

Бестужев

Ваше высочество, я с подобною репликой смею отнестись и к вам.

Екатерина

Я право не знаю, что может предпринять особа, имеющая на собственные расходы 30 000 рублев в год.

Бестужев

В тесных обстоятельствах не следует убегать друзей.

Екатерина

Я слишком бедна, Алексей Петрович, чтобы их иметь.

Бестужев

Однако это не так.

Екатерина

Не просить же мне займа у вас, Алексей Петрович, когда я знаю, что вы бьетесь в копейках.

Бестужев

Поверьте старику, ваше высочество, сэр Уыльямс вам истинный друг.

* * *

У великого канцлера были умные сухие руки, оплетенные синими жилами; была на лице желтая кора вместо кожи; были узкие, пыльные, непонятные глаза; были губы, как черви; был портрет Петра на груди.

Такие канцлеры кажутся несменяемыми.

Такие старики кажутся бессмертными.

Про Екатерину он думал: «И комар лошадь свалит, коли волк пособит».

* * *

Нева явилась ледяным мостом к Петропавловской крепости с ее четырьмя воротами и одним равелином, и шестью куртинами, и шестью болверками, и золотым шпицем, легким, как солнечный луч.

Двор имел выходы в комендантский анбар у Синего мосту, где отправляли кукольную комедию, и в театральный дом при Летнем саде на берегу Большой Невы, и в маскарады; и упражнялся в карточной игре, в тресет и в ломбер, и в танцованиях и в разговорах о любовных связях Петра Федоровича с толстой Елисаветой Воронцовой, а Екатерины — с полячишкой, которого английский посол называл «сынком».

Петербургские метели не обезьянничали лондонские.

Извозчики в красных кушаках и с нумерами на левых рукавах играли, по обыкновению, у становищ в мячи, чтобы согреться.

Сэр Уыльямс к своим донесениям в Лондон стал кой-когда прикладывать денежные расписки супруги наследника российского престола.

Рубли и стерлинги Екатерина получала через барона Вольфа, английского консула.

7

«Минувшего генваря 16 числа к вечеру был Великий Совет в Сенджамсе, в котором подписан трактат между дворами Английским и Прусским».

Каждая из сторон обязалась помогать другой против нападения.

Этот трактат, названный Вестминстерским, успокаивал Англию за Ганновер, европейское ее владение, и развязывал ей руки для колониальной войны с Францией.

Сэр Чарльз Генбури Уыльямс в течение полугода убеждал русских, что они останутся «азиатской ордой», если не влезут в драку с Фридрихом.

В том же самом русских убеждали, и не только словами, еще несколько сэров, предшественников сэра Чарльза Генбури Уыльямса.

Вероятно, после подписания Вестминстерского трактата придется убеждать варваров в чем-нибудь другом.

Да, это верно, что в трагедии, если она хороша, зритель должен не только поплакать, но и от души посмеяться.

— Россия находится на услужении Англии, — сказал Фридрих II, а мы с королем Георгом стали добрыми союзниками. Надо думать, что солдаты, которых он купил в Петербурге, будут превосходно бить австрийцев для меня.

Но к субсидному договору на русских солдат была, оказывается, приложена «секретнейшая декларация» — поясняющая, что русские солдаты проданы Англии только на Фридриха.

Из-за этого неожиданного приложения министерство хотело отозвать из Петербурга сэра Уыльямса.

Но Фридрих отговорил.

«Это было бы несчастьем относительно молодого русского двора, который вдруг лишился бы его добрых советов при обстоятельствах критических», — писал дальновидный король.

8

Если судить по мебелям, которыми Алексей Петрович обставлялся, можно было заключить, что из всех зверей он отдавал предпочтение хозяину пустыни — льву. Петербургские англичане меркантильно объясняли это угодливостью великого канцлера перед двором короля Георга: лев был зверем с английского герба.

Но чересчур трезвые умозаключения нам подчас кажутся наиболее наивными. Почему бы, право, и не предположить, что Алексей Петрович носил в сердце нежность к своей молодости: вот он, Алексей Петрович, щеголь, ветреник и умница-острослов, в службе ганноверского курфюрста; вот ганноверский курфюрст становится королем Англии; вот для Алексея Петровича из туманов возникает великий город — каменное логовище британского льва; вот и тяжелая Темза, которую, по меткому слову сэра Уыльямса, только обезьянничала Нева; вот Алексей Петрович в качестве английского министра скачет в Петербург с нотификацией о восшествии на престол Георга.

Это бестужевская молодость, далекая годами и близкая в памяти. «Ах, будто все было вчера» — так испокон века говорят старики.

* * *

За окном была ледяная неразбериха.

Над большим письменным столом, стоящим на львиных лапах, стыло морщинистое лицо под непомерным париком старинных обыкновений.

«Одревнел Бестужев, неприлично одревнел», — думал сэр Уыльямс.

Глубокие кресла, обитые бархатом цвета сырого мяса, также стояли на львиных лапах; большая серебряная чернильница имела львиную голову; толстые свечи были воткнуты в разверстые пасти тяжелых подсвечников, разумеется, серебряных. Впрочем, все бестужевские львы, деревянные, серебряные и бронзовые, немало походили и на барбосов.

Февраль пулял ледяной крупой в большие квадраты стекол просторного кабинета.

«Не слишком ли я долго говорю перед этим господином?» — спросил себя сэр Уыльямс.

На письменном столе лежал бронзовый лев-барбос, держащий в зубах часы. Англичанин поднял на них левую веку, напоминающую скорлупу грецкого ореха: «Истекает двадцать четвертая минута — это сверх всякой меры».

И сэр Уыльямс заключил свое двадцатичетырехминутное сообщение:

— Таково, граф, содержание трактата, подписанного в Сенджамсе.

И почтительно улыбнулся длинными, как пальцы, зубами.

Вспомнив сообщение своего предшественника сэра Гюй Дикенса о взятках, которые получал Бестужев от австрийского двора и от саксонского, от первого что-то около тридцати тысяч флоринов, а от второго тысяч девять-восемь рейхсталеров, сэр Уыльямс сказал себе в уме: «В следующий раз непременно издали покажу ему золотую пилюлю; эта русская птица, именуемая великим канцлером, обладает орлиным глазом для распознания предметов подобного рода».

За окном выла ледяная неразбериха.

— Заверяю вас честью, граф, — сказал посланник, — а также и клятвой истинного и испытанного друга, что трактат не имеет никаких тайных и сепаратных артикулов.

Бестужев молчал. Узкие пальцы его, растекшиеся по столу, дрожали. Лицо посерело. Можно было подумать, что слова длиннозубого англичанина, являясь материей — пылью или пеплом, легли тончайшим слоем или пеленой на щеки, лоб и губы великого канцлера.

— Можем ли мы с вами, граф, иметь сомнения, что только страх перед старинной и искренней дружбой дворов английского и российского принудили короля Пруссии к подписанию трактата, столь благодетельного и успокоительного для Европы.

Бестужев молчал.

От привычки быть вежливым, англичанин продолжал выталкивать изо рта слова, которые относились к той обширной категории слов, что являются бессмысленной и обременительной повинностью, как для говорящего, так и для слушающего.

— Как только весть о трактате дошла до меня, я, не смея помедлить, сломя голову поскакал в эту пургу к вам, ваше сиятельство, для скорейшего извещения.

И сэр Уыльямс улыбнулся длинными, как пальцы, зубами.

А Бестужев удержался, чтобы не прикрыть трясущейся рукой жилистую свою и напряженную шею. Словно длинные желтые зубы принадлежали какому-нибудь дикому зверю, а не вежливому английскому послу, столь расположенному к посильным услугам для российского великого канцлера.

— И еще, граф, я бы счел не лишним упомянуть, что мой государь имеет твердые надежды, что на основе конвенции российские войска будут двинуты к границе.

Заключая союз с английским двором, Фридрих рассчитывал на этих русских солдат, купленных королем Георгом у Елисаветы.

— А субсидные деньги, сударь, на содержание ваших солдат припасены.

Бестужеву хотелось плакать.

Через двойные рамы было слышно, как бьет ледяная крупа в квадратные стекла.

Тикали часы.

— Позвольте, сэр, принести мне свои искренние поздравления с подписанием трактата, — сказал Алексей Петрович чужим старческим голосом.

— Благодарю вас.

— Я не премину, сэр, сегодня же известить об этом чрезвычайном событии ее величество.

И, обтерев хрустящим полотняным платком сухие губы, великий канцлер добавил немощно:

— Но у меня есть опасение, сэр, что эта новая связь двора английского с королем прусским будет государыне не так приятна.

В ответ господин посланник с деланным удивлением поднял левую веку, напоминающую скорлупу грецкого ореха.

— Государыня, сэр, привыкла считать короля прусского…

Бестужев не решился сказать: «Обезьяной Люком, взявшей обыкновение кусаться».

Эта фраза, оброненная Уыльямсом на куртаге, имела успех при русском дворе.

— Я надеюсь, ваше сиятельство, — нетерпеливо перебил Алексея Петровича посланник, — что вы употребите все старание представить императрице это дело с настоящей точки зрения.

* * *

Как театральный занавес, опустилась ледяная неразбериха за каретой длиннозубого человека.

— Ускакал. Смеючись, ускакал.

Старик, сидящий среди львино-барбосьих голов, лап и хвостов, несколько раз провел трясущейся, оплетенной синими жилами рукой по напряженному кадыку.

— Вот и окончание жизни. Иголка служит, пока с ушком. Обманула Англия! О Господи, за что?

И старик заплакал.

«…И с подмогою чужих денег сокращать короля Прусского, подкрепить своих союзников, сделать сего гордого принца у турков, у поляков да и у самих шведов презрительным, а не так как ныне уважительным…», — писал Бестужев к императрице, отстаивая против мнения сенатора Шувалова и неумного вице-канцлера Михаилы Воронцова продажу российских солдат Англии.

— О Господи, в какие дураки влез! чему делал защищение, декларировал за что? Ох, обманула Англия!

И старик, содрав с головы громадный парик, так бился морщинистым лбом о холодное дерево стола, что прыгали и бронзовые часы, и чернильница, имеющая голову не то льва, не то собаки, и тяжелые серебряные подсвечники, что в оскаленных пастях держали толстые свечи.

— Ох, обманула Англия! А я-то, седой пес, от секретнейшей декларации брыкался. Господи, в каких дураках перед всем светом и государыней. Дурак! Дурак! Старый дурак! Жри нонче великого канцлера кто хочет, кому аппетитов Бог дал. И Мишка Воронцов жри, и пузатый Трубецкой жри, и Маврутка, и Петр Иванович. О Господи!

9

Франция, покинутая Фридрихом, и Австрия, покинутая коварной Англией, волей-неволей, после вековой «естественной» вражды, сделались самыми «естественными» и сердечными друзьями.

Эти забывчивые страны, неожиданно вспомнив, что они страны католические, не умудрялись теперь даже взять в толк, как это они, будучи сестрами по религии, могли столь упорно драться друг с другом, из-за какого-то, скажем, «испанского наследства».

Сердечная дружба была закреплена в Версале соответствующим трактатом, что доставило в Петербурге порядочно удовольствия отменным французам — Ивану Ивановичу Шувалову и Михайле Ларивоновичу Воронцову, вице-канцлеру, который только что получил от Людовика XV «всяких необходимостей» для своего нового дома. Это были старые мебели, которые начинали надоедать маркизе Помпадур.

А еще Михайла Ларивонович, усвоивший, наконец-то, принципии Петра Ивановича Шувалова «про новое финансовое движение света», соображал о русском табачке, чтобы став в отечестве монопольщиком, с Божьей помощью, наладить неубогий вывоз в прекрасную Францию.

Словом, дела французские в Петербурге двигались.

И Алексею Петровичу Бестужеву, по настоянию Англии в свое время выставившему из России маркиза Шетарди, теперь при худых обстоятельствах пришлось сделать извещение австрийскому послу Эстергази, что, де, «ее величество согласна возобновить сношения с французским двором посредством взаимного отправления министор».

Тем временем российские сухопутные и морские силы, находящиеся в удивительном некомплекте, кой-как приводились в готовность усердием вновь учрежденной для «нынешнего времени» конференций, которую составляли следующие, первейшие в государстве, персоны: великий князь Петр Федорович, канцлер Бестужев, вице-канцлер Воронцов, Петр Иванович и Александр Иванович Шуваловы, генерал-аншеф Апраксин, генерал-прокурор Трубецкой, сенатор Бутурлин, сенатор Голицын и Бестужев Михайла, собирающийся послом к французскому двору.

Сэр Чарльз Генбури Уыльямс, справедливо нервничая и, видимо, более доверяя языку, чем перу, поспешил на секретное свиданье к своему другу Екатерине.

О таинственном разговоре этих лиц кое-что известно истории.

«Я уже напугал ее и насчет приезда французского посланника, — доносил сэр Чарльз, — и показал, что присутствие его здесь может быть очень опасно для нее и для великого князя».

«Она усердно меня благодарила, — читаем мы далее, — и сказала: я вижу опасность и буду побуждать великого князя сделать все возможное для ее удаления; я сделала бы еще более, если б у меня были деньги, потому что без денег здесь ничего сделать нельзя; я должна даже платить императрицыным горничным; мне не к кому обратиться в этом случае, моя собственная фамилия бедна; но если ваш король будет так любезен и великодушен, что даст мне взаймы известную сумму денег, то я дам расписку и заплачу долг при первой возможности, причем могу дать королю честное слово, что каждая копейка будет употреблена для нашей общей с ним пользы, как я понимаю дело, и я желаю, чтобы вы поручились его величеству за мой образ мыслей и действий».

По записочке сэра Уыльямса, великая княгиня получила от английского консула барона Вольфа 10 000 фунтов стерлингов.

10

«Министрат и большое число жителей Нарвы приедет сюда броситься к ногам императрицы, чтобы просить у нее правосудия. Этот город совершенно приходит в упадок вследствие запрещения продавать их леса и это запрещение было получено Петром Шуваловым с целью поощрить торговлю лесом, которую он сам ведет на Онежском озере. Теперь находится на пятьсот тысяч рублей леса, который гниет на улицах и побережьях Нарвы, помимо того, что купцы не смеют продавать его хотя бы на одно су и весь город, за исключением четырех семейств, приведен в нищету».

Десятая глава

1

Повалившись в падучей, Елисавета скулою ударилась о ножку канапе.

«Не к роже белила, не к очам сурьма», — думала в крайней печали государыня, замалевывая кровоподтек.

И то верно! Лицо у нее было мятое и под глазами дряблые мешки.

«А вот и такою, лучше нонешних девок. Не родится больше красивых баб. Вывод им, как допотопному зверю. Это Ванюша говорит. Ему и смотреть-то на молодых тошно».

Но чтобы не быть перед собой сколько-нибудь дурой, кинув зеркало, сказала вслух:

«Это так! Всякая старина свою плешь хвалит».

И на опухших ногах немного походила по комнате.

И опять вернулась в мыслях к Ивану Ивановичу.

«За что ж любит? Он ведь не корыстный. А ну как стану ему досадна? Навыкла я к чувствительностям его. Миленькой француз мой, Иван Иванович, Богом прошу, не покидай».

И опять зло:

«А не ндравлюсь, иди к черту, был бы горшок, а покрышка найдется!»

И, опамятовавшись, легла на канапе дожидать и терпеливо скучать в запас и прислушиваться к повреждению здоровья.

Но терпеливость у дочери Петра была короткая.

«Морды им бить, плутам! Как глядят! Пружины на всех канапях повыпрыгивали».

А канапе было холмиком лебяжьего пуха.

И опять, чтобы не быть перед собой дурой, сказала грустно:

— Старой бабе и на печи ухабы.

И покарябала в голове острым ногтем согнутого указательного пальца, а не всей пятерней, как чесались жены купецкие.

И замерла со скрюченным пальцем на удивление жирной камер-медхен.

— Уф! Экая колика… Дунька жирный черт, салфетков горячих на брюхо! Да скоро! Розгой тебя, жирную, увещать, что ли?

И со смертной тоской в глазах захрипела:

— Медикусы-то, сволочи, лечить не знают. Может, брюхо-то у меня надо шпагою пропырять, чтобы вонючие воздухи вышли. Кобыл-то, боже мой, четвероногих тварей, спасают этим пыряньем. Нужда им, ворам, в кобыле. А во мне, верно, нужды нет. Потому и уменья не имеют. Потому и жизнь продолжить не ищут. А меня в яму? К червям? К червям для кушаньев?

И завопила на медикусов:

— Гады! Гады! Гады!

И скатилась, словно мешок тяжелый, на пол и, заливаясь горькими слезами, стала от непомерной злобы рвать большими прядями волосы на голове, ругая Бога и Сына Его, распятого на Голгофе, самыми поносными мужицкими словами.

Волосы у государыни были черные, крашеные, мертвые, как у куклы.

2

Степан Федорович Апраксин называл старшую дочь свою, Елену, бывшую замужем за гофмейстером князем Куракиным, — Сабелькой.

Княгиня Елена походила на отца, прекрасного чертами лица. Но генерал-аншеф и кавалер Степан Федорович был тучен, громаден, а княгиня тонка, изгибиста. Дочь была словно вынута из отца. Ну, скажем, как вынимают скрипку из футляра. Это сравнение представляется нам удачным. Генерал именно казался дорогим, любовно выделанным футляром для своей дочери.

Ее бледность не ощущалась болезненной, хотя пользована медикусами молодая женщина бывала часто и ложилась она в постель на день-другой-третий привычно, без всякого удивления и досады. Может быть, блеск глаз, живой и счастливый, исключал мысль о хилости княгини.

Человек, не знающий, что такое болезнь, кажется нам обделенным природой, неполноценным, как теперь говорят, потому что если сама болезнь и доставляет приятности, то выздоровление является ощущением наиболее близким к полному счастью. Его-то и не испытывает человек безнадежно крепкого здоровья.

И мы допускаем, что княгиня была несколько жизнерадостней, чем окружающие, главным образом оттого, что чаще остальных находилась на положении выздоравливающей.

При обширном елисаветинском дворе не было, может быть, одной-единственной чистой семьи. Даже тот, кто, пылко любя собственную жену, не хотел бы спать с чужой женой (и такие чудаки бывают на свете), не решился бы на это, из боязни показаться смешным, а это, как известно, гораздо более страшно, более при дворе губительно, чем, скажем, прослыть клеветником, доносчиком, лгуном или казнокрадом.

Петру Ивановичу Шувалову было не до амуров. Он рассуждал и решал за весь сенат, работал за все коллегии, думал за государыню; он, казалось ему, один без всякой подмоги, двигал Россию к цивилизации, к славе между народов европейских, делая своими руками новую эпоху коммерции и промышленности; однако не спать с чужой женой не решился бы и Шувалов, справедливо боясь «смехов и труненья двора».

— Сменять амура хочу, — сказал сенатор своему другу — тучному изнеженному генералу, — только мне надобен амур незаботный. На мне, Степа, Россия. Мне не досужно склонностям в подробность изъясняться и от рогатых мужей под фижмами хорониться.

Внук стольника и отпрыск Солохмира Мирославича, в XIV веке выезжавшего из Большой Орды к Рязанскому великому князю Олегу Иоганновичу, Апраксин Степан Федорович имел жадность к славе, к деньгам, к чинам, к кавалериям, к почестям, к сатраповскому «упражнению в роскошествах».

В 37‑м году он под рукою Миниха не усердно дрался с турками; выегозил быть посланным в Петербург с известием о взятии Хотина; был жалован Анною Леопольдовной поместьями, когда знаменитый фельдмаршал схватил в постели герцога Бирона; за следствие над Лестоком был дарен Елисаветою домом лейб-медикуса на Фонтанке со всеми мебелями, фарфорами и серебром. Первая жена Степана Федоровича, дочь канцлера Головкина — Настасья Гавриловна, принесла за собой немалые богатства, ну и Агриппина Леонтьевна, вторая жена, вошла в дом не с пустыми руками.

Государыня была к генералу расположена; Екатерина «имела поверенность», Петр Федорович, не терпевший жениных людей, говорил с ним сердечно; обер-егермейстер числился в друзьях; новый фаворит также; Бестужев «приятельствовал со старинных времен».

— Сменять амура хочу, друг мой нелицемерной, — сказал Шувалов, — сердце у меня не заселено, Степан Федорович. Такая беда. Будь хоть ты сочувственником.

У сенатора была жирная красная шея, круглые трясущиеся щеки в щедринах и рыжие волосы на толстых пальцах.

У гофмейстерши княгини Куракиной были счастливые глаза, прекрасное белое лицо в чертах правильных, но не холодной правильностью, а с нежностью и женственностью славянской.

А тело тонкое, прямое, фарфоровое, и какой хрупкости!

— Сабелька моя, — говорил тучный генерал, целуя дочь в лоб, как любящий родитель, — Сабелька моя вострая.

И с азиатской хитростью сосводничал ее в амуры своему другу, всесильному сенатору.

— В батюшку пронырством, — сказала сердито Мавра Егоровна, репортованная про Сабельку: «порезался, де, об нее Петр Иванович».

И государыня аттестацию рабы и кузыны не обспорила:

— От яблони, Мавра Егоровна, яблочко, от ели шишка.

— И то! — отозвалась с ехидством рогатая супруга. — Генерал Степан Федорович вроде как комедиантская девка от купца Мейера: он для политических ридов и скакать горазд, и коверкаться, а также балансировать и вольтижировать.

3

В «ПРИБАВЛЕНИЯХ К САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИМ ВЕДОМОСТЯМ»

в пятницу октября 4 дня 1756 года

«О насильном вступлении войск короля прусского, курфиста Бранденбургского, в земли короля Польского, курфиста Саксонского и о приближении оных к другим имперским же землям».

В «САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИХ ВЕДОМОСТЯХ»

во вторник октября 8 дня

«…вчерась пришедшая немецкая почта привезла нам в Берлинской газете под № 120 из Берлина ведомость; что его величество король прусский 20‑го числа минувшего сентября одержал победу в Богемии при Ливощице, над армиею ее величества императрицы королевы Венгеро-Богемской. Краткость сей ведомости и молчание об обстоятельствах бывшей баталии, заставляли сумневаться в ее справедливости, а желать ближайшего уведомления».

В «САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИХ ВЕДОМОСТЯХ»

в пятницу октября 11 дня

«…чинящиеся здесь приготовления к отправлению многочисленной армии на помощь союзникам ее императорского величества нашей всемилостивейшей государыни с неотменною ревностью продолжают…»

.....

«…главный командир сей армии его превосходительство генерал фельдмаршал и кавалер Степан Федорович Апраксин, к отъезду своему в Ригу находится совсем в готовности, куда отправленный наперед его полевой экипаж уже прибыл».

«…указала ее величество формировать новой запасной корпус регулярного войска до 30 тысяч человек и сие весьма важное и великое дело вверить и поручить в полную диспозицию и управление его сиятельства генерала фельдцейгместера и кавалера графа Петра Ивановича Шувалова».

* * *

По этому поводу Екатерина написала сэру Чарльзу: «Люди только рассуждают и различно говорят, но все называют его вторым Годуновым».

* * *

В «САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИХ ВЕДОМОСТЯХ»

во вторник октября 15 дня

«…печатным ее императорским величеством указом повелено для умножения армии собрать вновь рекрутов со всего государства с положенных по новой ревизии в подушной оклад (кроме однодворцев и прочих старых служеб служилых людей и ямщиков, також и оренбургских тептерей и бобылей—и приписных к Нерчинским и Колывано-воскресеновским заводам мастеровых людей)».

«…оных рекрутов збирать начать с получения указов и не продолжая нималого времени, крепких и здоровых от двадцати до тридцати пяти лет, ростом (ежели кто больше не поставит) в два аршина четыре вершка…».

4

Сохранилась замечательная тетрадь, перевязанная темно-зеленой лентой, концы которой были прикреплены к картонному переплету сургучной печатью от перстня.

Нам кажется, что не столь уж часто удается видеть более поразительное свидетельство против человека, заключенного в небольшой круг, который обычно называли — высшим, забывая при этом добавлять: по подлости.

«Ах, милостивый государь, как ваше письмо верно развертывает красоту вашей души» — так восклицала Екатерина в письме к сэру Чарльзу Уыльямсу.

Их-то переписку, порой не лишенную блеска, но гораздо чаще — грязную, сплошь и рядом отличающуюся остроумием и никогда глубиной мысли, богатую похотливыми желаниями и нищую сердцем, — сохранила нам тетрадь, перевязанная темно-зеленой лентой.

Не правда ли, это очень любопытно, когда тщеславие и похоть говорят вероломству и лицемерию:

«Я поставлю вам памятники и велю возвестить по всему миру, что я ценю добродетель, это послужит мне славой».

* * *

За сравнительно небольшие английские деньги Екатерина чрезвычайно быстро превратилась из красноречивого врага Фридриха II в его неумеренную поклонницу.

«Я читаю — спешит она уведомить сэра Чарльза, — сочинения прусского короля с таким же усердием, как произведения Вольтера. Вы подумаете, что я стараюсь ухаживать за вами, если скажу вам сегодня, что я глубокий почитатель его прусского величества».

Но у Фридриха в Петербурге имелись, как нам известно, и недоброжелатели.

Екатерина утешала сэра Чарльза: «Было бы легко, я полагаю, уничтожить предрассудки против Пруссии со стороны вице-канцлера, особенно имея, что вынуть из кармана», да, да: «лапы должны быть хорошо смазаны».

Какая великолепная сентенция в устах будущей императрицы!

Во всяком случае об ее «лапах» Англия побеспокоилась.

«Сделайте, чтоб мне дали вперед, — клянчила Екатерина у сэра Чарльза, — такую сумму, какую я получила; если это возможно, чтоб это было еще более втайне, чем в первый раз».

И в том же письме:

«Вы будете звеном, которое скрепит естественную дружбу, которая должна существовать между нашими обеими родинами; а какое звено более крепкое, как то, что основано на уважении и на доверии самом заслуженном!»

Боже мой, сколько тут злой иронии, о которой, к сожалению, даже не подозревала высокая особа.

Однако все эти «суммы» короля Великобритании и его союзника Фридриха II полетели бы в трубу, если б российская императрица «не оказалась настолько добра, чтобы умереть», — как выразился сэр Чарльз.

Эта смерть волнует Екатерину, даже несколько более, чем ее английского друга.

«Императрица не вышла вчера, так как она только с трудом может вытянуться вследствие болей в теле, — спешит порадовать великая княгиня сэра Чарльза. — Она, тем не менее, волочится к столу, чтобы могли сказать, что видели ее, но, в действительности, ей, должно быть, очень плохо».

А через две недели новая радость: «Вчера среди дня случились у императрицы три головокружения или обморока. Она боится, очень пугается, плачет, расстраивается и, когда спрашивают у нее, отчего, она отвечает, что страшится потерять зрение. Бывают моменты, когда она забывается и не узнает тех, которые окружают ее. Говорят, однако, что она хорошо провела ночь», — непритворно огорчается примерная племянница; но тут же находит утешение: «Мой хирург, человек опытный и разумный, высказывается за апоплексический удар, который сразит ее безошибочно. У меня имеются три лица, которые не выходят из ее комнаты и которые не знают, каждое в отдельности, что они меня предупреждают, и не преминут в решительный момент сделать это».

5

— Значит, фельдмаршал, тридцатого к армии едете? В таком случае, желаю вам против прусского короля успехов.

Сказав это, Петр Федорович запрыгал в кресле от приступов истошного смеха.

Заржали так же, выплевывая клубы рыжего табачного дыма, и голштинские офицеры в синих узких кафтанах с опущенными фалдами.

Улыбнулся и Апраксин.

Петр Федорович круто обернулся к своим голштинцам:

— Знаете, господа, что фельдмаршал идет на первого полководца нашего века, как на медведя — с рогатками. Верно ли я говорю, Степан Федорович?

— Да, это верно, часть российской армии, противу конницы неприятельской, вооружена рогатками, — весело подтвердил главный командир.

Осчастливленный таким ответом, наследник престола заплескал в ладоши:

— Браво! Браво! Браво!

Голштинцы последовали его примеру.

Тучный фельдмаршал, с неожиданной легкостью поднявшись со стульца, шуточно поклонился наследнику.

А тот задвигал ушами под такты инструментальной музыки, доносившейся из залы.

— Меня радует, фельдмаршал, что вы не имеете уныния перед походом.

И, перекинув через ручку кресла длинную худую ногу в ботфорте, Петр Федорович, как заговорщик, подмигнул мутным желтым глазом голштинцам, сопевшим над глиняными трубками.

То, что фельдмаршал не имеет уныния, верно, происходит от той причины, что он, черт подери, поведет на Берлин не только прекрасную пехоту, вооруженную рогатками, но еще и кавалерию, составленную из башкирцев и киргизов.

— И это так, — с тою же веселостью согласился Апраксин, — армия российская изрядно комплектована дикими наездниками, не знающими ни строя, ни равнения, ни правильности в движениях.

Петр Федорович с шутовской ловкостью подбросил к потолку и поймал на ладонь распечатанную бутылку с венгерским:

— Здоровье российской армии, составленной из варваров!

Голштинцы прохрипели коротко:

— Здоровье варваров!

Фельдмаршал, поклонившись в благодарность, осушил свой бокал вслед за голштинцами.

— Право, фельдмаршал, жаль-то величество короля прусского, имеющего, как известно, сердце дамы, но не воина. Он, верно, только и знает искусство, как бить на голову армии цивилизованные, но не варваров со стрелами и рогатками.

Апраксин подумал: «Струисто говорит».

В комнату вошла Елисавета Воронцова, толстая, дурная собой.

— Романовна, — нежно отнесся к ней Петр Федорович, — драгоценный конфект мой, почему вы принудили нас столько чувствительно скучать?

— Всякое мгновенье без вас, сударыня, есть мгновение потерянное, — добавил, подольщаясь, Апраксин.

Мысли его так располагались: «В самой скорости, конечно, станет эта дурная свинья не иначе как Шуваловым Иван Ивановичем в юбке».

— Будьте в пути счастливы, фельдмаршал, — пожелала Воронцова, глядя тусклыми заплывшими глазами в бокал. — А то, что вы на эту дурацкую войну едете, вовсе это нам с его высочеством никакого удовольствия не доставляет; лучше б вам, сударь, и армии российской на винтер-квартирах остаться, — заключила она.

«Не хитра, — сказал себе Апраксин, — что в уме, то и на языке».

6

А вечером того же дня фельдмаршал «имел приватную аудиенцию у императрицы для принятия последних ее повелений».

— Что я тебе, Степан Федорович, могу сказать?

Апраксин не слушал, а внимал.

— Будь я, сударь, в здоровье лучше, сама повела б святое воинство свое, российскую армию на прусского этого Шах-Надира, на изверга и злодея Европы.

И усталым глазом, не зажигавшимся даже от ругательств, Елисавета поглядела в черное окно: лил дождь в толстую вожжу.

— А что у тебя, Степан Федорович, как жалуешься, географических карт нет, Литвы там или Пруссии, так и Александр Македонский, небось, без географии воевал, но какое множество народов перебил; также и Юлиус Цезарь.

И улыбнулась:

— Да и я, стало, сколько Россией правила, матерью отечества называема, а до какой поры думала, что в Лондон можно по сухому пути в карете скакать. Выходит, верно, что и без географий ладится дело, коли есть на плечах голова, а в голове есть ум.

И трудно поднялась с канапе.

Тучный Апраксин, имеющий неожиданную ловкость при вскакиваниях со стульца, так располагал свои мысли: «Ноги-то у нее будто у слонихи, отечны, и глаз скучный; самые сумерки дней; не жить ей долго, пресекется».

— Воюй, Степан Федорович, против изверга усердно. Ищи баталий, по Фредерикову правилу, всегда вступая в поле прежде неприятеля, чтобы сюрпризу ему делать. И лагерь так располагай: сколько можно ближе к пруссакам, чтобы он был, лагерь твой, наступательным, а не, боже упаси, оборонительным. Этого и в завете не держи. И у врага, Степан Федорович, не постыдно учиться, коли он с умом. Так и родитель мой поступал. Свои намерения держи в скрытности, от всего света хорони, а неприятельские раскрывай; не будет нам с вами, фельдмаршал, конфузии перед всей Европой.

И пошутила:

— Дай Бог нашему теляти волка поймати.

А фельдмаршал, глядя на белое в провалинах лицо государыни, на дряблые веки ее, на синие, как у трупа, ногти, думал одно: «Нет, не здешняя она житель; скоро ей в деревянную шубу влазить; может, и до Риги-то я не доеду, как отдаст дух; пресекется».

7

И Апраксин решил не увильнуть от секретного свиданья с великой княгиней.

— Ваше высочество, поверьте, это не лесть, вы хорошеете с каждым днем! — и тучный фельдмаршал сделал поэтическое сравнение: — Вы, как яблонь в цвету.

На Екатерине была из фиолетового бархата просторная распашная курточка, называемая карако. Полная розовая шея, обещающая второй, а может быть, и третий подбородок, глядела из довольно глубокого выреза. Серебряные и золотые ленты образовали большой, по моде, бант на груди, высокой благодаря искусству, но не природы.

Апраксин, поглядывая на колыхающийся бант, думал: «В самой скорости свинских жиров на ней будет, как на дурной Воронцовой».

Подобно всем толстякам, он имел склонность к людям иного сложения.

Екатерина ответила так:

— У какого-то древнего автора замечено, что Цицерон до конца жизни дрожал от восторга перед похвалами. Грешно ли, сударь, после того мне, слабой женщине, слушая комплимент, покрываться румянцем удовольствия?

Человеку много читавшему и обширных знаний обычно не так соблазнительно говорить фразами из книг, как невежде кой-чему нахватавшемуся.

Впрочем, при дворе, половина которого, по уверению мемуариста, вряд ли умела читать и только треть — писать, Екатерина, отведавшая от Вольтера, Тацита, Монтескье и Плутарха, представлялась кладезем образованности.

Апраксину стало грустно; а потом родилась злобность, почему и он не может чего-нибудь наврать про римлян или греков.

Екатерина сказала:

— Есть слух, фельдмаршал, что для вас у государыни заготовлен прекрасный сервиз.

— Слыхнулось и мне, что подарен буду серебряным сервизом, — отвечал Апраксин, — весьма, сказывали, прекрасен: восемнадцати пудов весом.

Екатерина подосадовала: «Неумный задала вопрос».

Она бы тоже предпочла одаривать своих друзей, а врагов еще в большей мере, не одними улыбками.

И сказала себе в сотый раз: «Вся ихняя русская нация такая; государь хорош, если серебряные сервизы дарит, а сервиз хорош, если весит восемнадцать пудов; вот какой это умный народ».

Он же, потирая мякишем большого пальца ногти свои розовые и холеные и косясь прозрачным глазом на улыбающуюся жеманно собеседницу, думал: «Вот так лоб! Наградил же Господь немку! Да, вовсе не бабий лоб, а как у попа лысого: небось, сидят в нем, во лбу этом, государственные прожекты? Уж, верно, сидят».

Потом мысль от Екатерины прыгнула к Елисавете:

«И! И! Как плоха государыня».

И будто деревянным молоточком застукало сердце:

«Чую, что и до Риги мне не доехать, как пресекется; ноги-то у нее совсем были синие».

И фельдмаршал стал, не таясь особо, но и не в полную откровенность, отвечать Екатерине на вопросы, относящиеся к кампании.

8

НЕСКОЛЬКО ДОКУМЕНТОВ

№ 1

ЕКАТЕРИНА — СЭРУ УЫЛЬЯМСУ

«Я щупала и перещупала вчера Апраксина разными способами; он мне сказал, что его инструкции уже восемь дней как были у императрицы и не были подписаны, что он ждал их и денег на путешествие, чтоб уехать. Я спросила его: „Нападете ли вы на Мемель?“ „Нет, — сказал он, — что нам делать с этой лачугой. Она будет нашей, когда мы захотим этого и одержим более полезные победы; болото, которое защищает он, не стоит того, чтобы в нем засесть“.

— Вы возьмете тогда через Польшу? — сказала я.

— Да, — был его ответ, — если случай того потребует».

№ 2

«Посылаю вам самые верные известия, которые только удалось мне получить относительно планов, касающихся русской армии, Они были сообщены мне здешним лучшим моим другом великой княгиней. Она имела весьма продолжительный разговор с фельдмаршалом Апраксиным, в ночь накануне его отъезда в Ригу, и то, что я пишу вам теперь, есть только точный список того письма, которым ее высочество почтило меня на другой же день. Фельдмаршал Апраксин сильно жаловался императрице, что его отправляют начальствовать над армией, лишенной кавалерии и офицеров. На это великая княгиня спросила его, зачем же он принял на себя такое командование; Апраксин отвечал, что он должен был подчиниться повелению императрицы. Затем великая княгиня спросила его, что он предполагает делать и думает ли он идти прямо на Мемель. Он отвечал: что же толку в такой крепостишке, как Мемель? что вовсе не имеется в виду атаковать его прусское величество, но решено идти прямо через Польшу в Силезию. Она возразила, что, быть может, король прусский атакует вас во время вашего марша. Он отвечал, что в таком случае я сделаю все, что будет возможно для своей защиты; но у меня нет намерения атаковать Пруссию. Весь этот разговор я считаю достоверным, потому что Апраксин всегда угождает моему другу великой княгине и считается чрезвычайно преданным ее интересам. Я все еще надеюсь добыть инструкцию, данную Апраксину; мне обещали уже два раза, но эти обещания еще не исполнены».

Со своей депешей английский посланник не очень торопился, он только 18 декабря отправил ее в Лондон. Разумеется, подлинную инструкцию было бы переслать эффектней. Вот и ждал, пока не разуверился в обещаниях.

№ 3

Полученные шпионские сведения Лондон немедленно переправил в Берлин к своему союзнику.

«Я узнал из верного источника, — писал после того Фридрих фельдмаршалу Левальду, — что Апраксину повелено, не атакуя ни Мемель, ни Восточную Пруссию, идти через Польшу в Силезию. Полагаю, поэтому, что, если так, то вы оставите в Восточной Пруссии только гарнизонные батальоны Люкского полка и земский батальон, а со всеми остальными войсками двинетесь в тыл русских войск Апраксина и будете следовать за ними до Силезии, что, конечно, крайне затруднит Апраксина и будет держать его в постоянном страхе».

№ 4

Не менее достойна внимания депеша сэра Миткеля, английского посла при Берлинском дворе:

«Прусский король полагает, — извещал он своего друга сэра Уыльямса, — что Апраксину можно предложить известную сумму денег лишь бы он задержал движение русских войск, повод чему всегда легко найдется у главнокомандующего. Следовало бы при этом случае воспользоваться великой княгиней, если она согласится взять на себя это».

Одиннадцатая глава

1

Старый клен в зеленых лапах своих держал луну, похожую на огромное яблоко антоновку.

Илистая неширокая речка, казалось, была кинута, как мушкетерская шпага, в высокие откормленные травы заливного луга.

Да! Да! Словно какой-то большой воин вытащил ее из яловой кожи ножен с медным наконечником и, не желая рубить людей, бросил в высокие травы.

Мушкетерам Апшеронского полку — Хрипунову Ивану, Васяткину Василию и Петуху — тихая теплая прусская ночь чудилась ночью своей, российской, тверской.

— Так этак, братцы мои, с самой измладости, — сказал Петух, глядя в неяркие звезды, — я к жизни нашей милой голублюсь, а она от меня тетерится.

У Петуха был добрый и изляпанный веснушками нос-репка и глаза словно из животного мира — кошачьи, что ли.

— И откуда, Петух, к тебе всякие слова приходят? — недоумевал мушкетер Васяткин. — Из песен ты их помнишь или от попов?

Когда б мушкетеру Васяткину — черные косы и цветистую кофту с юбкой, исщипали б его, измяли парни. Ласковой, горячей, черниговской красотой наделила апшеронца скудная тверская природа.

— Неспокойный ты, Петух.

— Это так — согласился мушкетер.

И запел, озирая звезды:

Во селе, селе Покровском

Середь улицы большой…

И оборвал:

— Братцы, а братцы, и чего это жизень наша не играние, значит, музыки? Нету мне уйму на такую жизнь.

Васяткин сидел в полной неподвижности у костра или, как говорили мушкетеры, у огнища и, подперев круглый подбородок кулаками, любовно глазел на картошку, варящуюся в котле.

У Петуха чесался язык:

— Такое, я, братцы, имею понятие…

Хрипунов Иван, широкий в плечах, большерукий, поросший жестким мхом, словно пень древний, нескладно выбирал вшей из красных своих мушкетерских штанов.

Высокие травы пахли чудесно.

— Жизень, братцы, это как сукно, — философствовал Петух, — приложи ты к нему старание, и будет оно самое тонкое и наилучшее, а приложи дурость и снимешь со станов самое грубое и шишковатое.

Петух сердито пнул ногой в зеленый кафтан с медными пуговицами.

— Вот, стало, этакую негодь, в какую армия мундирована.

И глаза у Петуха, распалившись, стали как две большие веснушки.

Хрипунов бросил вшу в костер.

Шипел котелок с картошкой, вырытой из огорода, кинутого земледельцем.

Петух испил из водоносной фляжки:

— Этак, братцы.

— Не уварилась еще, — сказал мушкетер-красавица, не отрывая карих глаз от картошки.

— Почему знаешь без пробы? Ты, Вася, сучочком ее продырь.

— Не годится, Петух, сучочком ее дырить, — возразил тот строго, — никак не годится.

И добавил, поясняя:

— Она картофел!!

Слово было новое.

— Экое горе!

— Ты про что, Вася?

— Да про картофелы. Обидно жить, Петух, в свете.

— Чего ж обидно?

— А то, Петух, что все народы земные, может, тыщу или пять тыщ лет без нашего соучастия картофелы ели.

— Это так.

Из-за косогора вырвался ветерок, и старый клен будто закачал в зеленых мохнатых лапах яблоко-луну.

От картошки, «по необыкновенности сей пищи», как говорил современник, у воинов начались жестокие поносы, и армия российская «за узнание сего плода» расплатилась несколькими стами человек умерших.

— И выходит, стало, с картофелой чистой смех и горе, — страдал мушкетер-красавица, — все народы, стало, пять тыщ лет его кушали, а мы, как великие дурни, и понятиев не имели. Вот ведь беда какая!

— Чистой смех и горе,—повторил Петух, отмахивая едкий дымок огнища шерстяной своей черной шляпой.

Узкая речка закудрявилась.

Травы ожили.

— И мне вот трудно из головы вынуть, почему нету хотения сделать жизнь нашу игранием музыки.

Мечтатели и поэты не переводились и не переведутся в этом мире.

— Чтоб тебя, черта, в черепья! — озлился мушкетер Хрипунов, нескладный, большерукий, обросший, как древний пень, жестким мхом. — Играние музыки! Ишь чего восхотел! Господина Татищева на тебе, черте, не было. У, черт рыжий!

— Уварилась, — со счастливой улыбкой на пухлых губах сказал мушкетер-красавица. — Слышь, братцы, картофелы уварились.

— Ладно, — отозвался Петух.

А Хрипунов, вобрав голову в большие плечи, завел свое говоренное и переговоренное:

— Барщина у нас четыре дни, а когда в убор хлебов на дворе погоже, господин Татищев говорит беспрестанно на ево работать, а когда ево хлебы повалишь, да когда соберешь, да когда сено покосишь, да в стоги сметешь, гляди свое и сгнило, а колос осыпался, а ему что — неси пятину, всякой от себя, значит, пятый сноп, и хмеля также, и конопли, и капусты, и всего, яиц, сукна сермяжного и петухов каплунь, и с тягла четыре подводы, чтоб в город ему за толикие сотни верст, к столам ево, везти в скорбях наших.

И бросил вшу в костер.

— Да, вот. А ты вот. У, черт рыжий!

В сущности, обычный житейский разговор наш, если прислушаться к нему, из того и состоит, что в продолжение десятков лет повторяем мы и переповторяем немногие, очень немногие, слова, фразы и мысли.

— Это истинно, братцы, — сказал Петух, — помещик вам, что медведь на имянинах: зверю пирог, а имяниннику коготок.

И заключил:

— Камень вот в земле полежал, да не вырос, а нас, дурней, батожьем учили, да не поумнели.

Красавица Васяткин о чем-то сам с собою в мыслях толкуя (верно, о картошке), задумчиво покачивал головой над дымящимся котелком.

Звезды были, как нечищенные медные пуговицы на кафтанах, камзолах и штанах мушкетерских.

Петух шомполом от фузел задористо сбил васильку синий венчик.

Во селе, селе Покровском

Середь улицы большой

Расплясались, расскакались

Красны девки меж собой…

Голос он имел высокий, дерзкий.

Мохнатые лапы клена, будто играя, подкинули луну-яблоко; а оно, как зачарованное, остановилось и замерло в полете.

Из леса, стоящего косяком по ту сторону илистой речки, вылетели птицы.

Качались травы, пахнувшие Россией.

Петух, озирая неяркие звезды, думал о жизни, к которой он голубился.

Хрипунов, отложив с бережливостью штаны, принялся неловко выбирать вшей из зеленого, с красными обшлагами, кафтана.

Пухлогубый, сияя счастливыми глазами, жевал картошку.

Вдруг щелкнули выстрелы из мелкого ружья.

— Братцы, — почесал Петух за ухом, — никак пруссаки.

Хрипунов стал нескладно натягивать красные штаны.

— Может, это кто из жителей ихних пуляет? — гадал Васяткин. — У которых домы пограбили и картофелы порыли.

И нежные щеки его от страха зарозовели.

— Из леса пуляют.

Петух, заломив черную с бантом шляпу, запел:

Во селе, селе Покровском

Середь улицы большой…

— Бесстрашный ты, — сказал тихо Васяткин и перекрестился.

— Эти пули, Вася, не про нас.

Речка кудрявилась.

Хрипунов нескладно собирал мундирование и вооружение: шляпу, кафтан, камзол, фузею со штыком, патронную суму, флягу, ранец, шпагу с черным грифом, перевитым медной проволокой.

— Экий ты, мешкотный, — еще тише сказал Васяткин, а потом умоляюще: — Братцы, братцы, побежим, что ли?

— Эти пули, Вася, не про нас, — повторил Петух.

И глаза его, похожие на две большие веснушки, словно радовались тому, что по ним стреляли.

Казалось, чья-то большая ласковая и невидимая рука гладила высокие травы.

И еще щелкнули выстрелы: такие ненастоящие, такие нестрашные.

— Во селе, селе Покровском, — запел было Петух.

И оборвал.

— Вася!.. Друг ты мой истинный…

— О-ох! — будто вздохнули пухлые, горячие от картошки губы.

И, опрокинув котелок, мушкетер Апшеронского полку Васяткин Василий повалился головой в костер.

Картошка рассыпалась.

Петух сказал будто с укоризной:

— Эх ты, Васятка!

И хотел побежать, но зацепился ногой за перевязь патронной сумы.

Выругался.

— Прах тебя побери.

И стал высвобождать ногу.

В ту минуту злая прусская пуля и выхлестнула ему глаз.

2

Начнем с конца Баталии Егерсдорфской:

«…погибель наша, властно, как на волоску, уже висела, — писал поручик Архангельского полку Андрей Болотов к любезному и воображаемому приятелю. — Пруссаки смяли уже весь наш фрунт совершенно, и в некоторых местах ворвались уже и в самые обозы. Тут сделалось тогда наиужаснейшее смятение и белиберда. Все кричали: "Прочь! прочь! Назад, назад обозы!" Но что некуда им было деваться, того никто не помнил, С одной стороны крутейший буерак, а с другой стороны — река заграждала путь во все стороны. Самой армии Бог знает куда бы ретироваться можно было, а чтоб обозы конечно все пропали, в том и сомнения нет. Одним словом, победа неприятелями получена была уже наполовину, и если б еще хотя мало-мало, то бы разбиты были мы совсем, к стыду неизреченному.

Теперь, надеюсь, нетерпеливо хотите вы выведать, каким же чудным образом мы не только спаслись, но и победу одержали? Сего, ежели прямо рассудить, мы уже сами почти не знали, сам Бог хотел нас спасти. Все состояло в том, что стоящие за лесом наши полки, наскучивши стоять без дела, в то время, когда собратия и товарищи их погибали и услышав о предстоящей им скорой опасности, вздумали пойти или может быть посланы были, продираться кое-как сквозь лес и выручать своих единоплеменников. Правда, проход их был весьма труден: густота леса так была велика, что с нуждою и одному человеку продраться было можно, Однако ничто не могло остановить ревности их и усердия. Два полка, третий гренадерский и новгородский, бросив свои пушки, бросив и ящики патронные, увидев, что они им только остановку делают, а провезть их не можно, бросились одни, и сквозь густейший лес; на голос погибающих и вопиющих. И, по счастию, удалось им вытить в самонужнейшее место, а именно в то, где нарвский и второй гвардейский полки совсем уже почти разбиты были и где опасность была больше, нежели в других местах. Приход их был самый благовременный, Помянутые разбитые полки дрались уже рука на руку, поодиночке, и не поддавались неприятелю до пролития самой последней капли крови. Нельзя быть славней той храбрости, какую оказывали тогда воины, составляющие раздробленные остатки помянутых полков несчастных. Иной, лишившись руки, держал еще меч в другой и оборонялся от наступающих и рубящих его неприятелей. Другой почти без ноги, весь изранен и весь в крови, прислонясь к дереву, отмахивался еще от врагов, погубить его старающихся. Третий как лев рыкал посреди толпы неприятелей, его окруживших и мечом очищал себе дорогу, не хотя просить пощады и милости, несмотря, что кровь текла у него ручьями по лицу. Четвертый отнимал оружие у тех, которые его, обезоружив, в неволю тащили, и собственным их оружием их умертвить старался. Пятый, забыв, что был один, метался со штыком в толпу неприятелей и всех их переколоть помышлял. Шестой, не имея пороха и пуль, срывал сумы с мертвых своих недругов и искал у них несчастного свинцу и их же пулями по их стрелять помышляя. Одним словом, тут оказываемо было все, что только можно было требовать от храбрых и неустрашимых воинов.

В самую сию последнюю крайность и показались им в лесу помянутые два полка, им на помощь поспешающие. Нельзя изобразить той радости, с какою смотрели сражающиеся на сию помощь, к ним идущую, и с каким восхищением вопияли они к ним, поспешать их побуждая. Тогда переменилось тут все прежде бывшее. Свежие сии полки не стали долго медлить, но давши залп, и подняв военный вопль, бросились прямо на штыки против неприятелей, и сие решило нашу судьбу и произвело желаемую перемену. Неприятели дрогнули, подались несколько назад, хотели построиться получше, но некогда уже было. Наши сели им на шею и не давали им времени ни минуты. Тогда прежняя прусская храбрость обратилась в трусость, и в сем месте, не долго медля, обратились они назад и стали искать спасения в ретираде. Сие устрашило прочие войска, а ободрило наши. Они начали уже повсюду мало-помалу колебаться, а у нас начался огонь сильнее прежнего. Одним словом, не прошло четверти часа, как пруссаки во всех местах сперва было порядочно ретироваться начали, но потом, как скоты, без всякого порядка и строя побежали… Сим образом кончилась славная наша апраксинская и первая баталия с пруссаками. Небу угодно было даровать нам над неприятелем нашим совершенную победу, и мы не могли довольно возблагодарить оное за то, а особливо узнав, в какой опасности находилась вся армия и сколь малого недоставало к тому, чтоб ей совершенно разбитой, и нам вечно тем стыдом покрытым быть, что одна почти горсть пруссаков в состоянии была разбить столь многочисленную армию, какова была наша. И подлинно ежели рассудить, то победа сия одержана была не искусством наших полководцев, которых и в помине не было, а паче отменною храбростью наших войск, или наиболее по особливому устроению судеб, расположивших все обстоятельства так, чтоб самая храбрость наших воинов была уже принужденною и они поневоле присуждены были драться до последней капли крови, когда им ни бежать, ни ретироваться было некуда. Но как бы то ни было, но мы победили и победу одержали совершенную».

* * *

Отступление пруссаков было настолько поспешно и преследование их русскими настолько слабо, что связь между двумя армиями была потеряна через несколько часов.

Полками, продравшимися через лес и принесшими «викторию», командовал молодой Румянцев.

Стоит заметить, что пять полков авангарда — Апшеронский, Бутырский, Белозерский, Архангелогородский и Псковский, занимавшие крайне выгодное фланговое положение по отношению к пруссакам, бездействовали во все время боя.

Такова была распорядительность фельдмаршала.

3

8 сентября в день рождения Богородицы в Царскосельской церкви была непереносная теснота. Двор прел.

Императрица то и дело, через платье, отдирала мокрую рубашку от живота.

«Голыми б сюда приходить, как в баню или, как в рай, что ли», — подумала Елисавета.

Неподалеку молился пузатый князь Никита Юрьевич Трубецкой. Елисавета вообразила его без исподних. Стало противно. А когда себя перед целым двором вообразила без рубахи и, почему-то, в кавалерской екатерининской ленте и при синем кресте с распятым апостолом из финифта, как увидела эту «насмехательную картину» — дух зяняло от крайнего гнева и кровавые пятна поплыли перед глазами, окрашивая в красный цвет и попа, и дьяконов, и толстые свечи, и лики, и курящийся фимиам.

Огрызнувшись на статс-дам, «чтоб не пялили глаз в стороны, и чтоб ревнительней лбы крестили, и чтоб, Боже ты мой, отлепились, дуры, от нее», — Елисавета пошла из церкви.

Падали косые лучи теплого сентябрьского солнца; падали легкие листья с высоких деревьев; падали, словно с облаков, маленькие веселые птахи.

Дворец слепил глаза: золотые вазы, золотые кариатиды, золотые статуи на крышах.

«Не достает только футляра на эту драгоценность» — так сказал французский посланник.

Елисавета, умедляя шаг и глядя в неотдаленные перистые облака, так же как и ее екатерининская лента обведенные золотой каймой, принялась глотать, жадно и неспокойно, сентябрьскую благодать: «ох, круто мне посолило».

Несколько молодых женщин в ярких широких юбках и бородатые мужчины в просторных кафтанах купецкого сословия, остановились глазеть на императрицу.

Девочка лет четырех с круглыми, как пуговицы, глазами спросила:

— Мама, чья эта тетя-генерал?

Мать, вместо ответа, больно рванула девочку за ухо.

В эту минуту Елисавета почувствовала, как знакомый ветерок поднимается по ее телу — снизу вверх.

Девочка решила, что тетя-генерал ради праздника выпила лишку.

Когда ветерок, пройдя сердце, хлынул в голову, императрица с коротким криком, тяжело, как шкап, повалилась.

С желтых деревьев, пронизанных нежными сентябрьскими лучами, брызнули маленькие веселые птахи.

Залаяла собачонка, похожая на Никиту Юрьевича Трубецкого, — такая же пузатая и криволапая.

Девочка с глазами как пуговицы, показав на затылок, лаконически сказала:

— Пьяная тетя убила лоб.

Стал сбегаться простой народ.

Двор прел в церкви.

Сначала императрица лежала мертвой глыбой, страшно закатив широко растворенные глаза.

На круглое лицо ее упал желтый лист с пронизанного солнцем дерева.

Из-под задравшихся юбок бесстыдно глядела ляжка, белая и жирная.

Толпа, образовав тесный круг, глазела.

Эпилептичка сначала медленно, потом все быстрей и быстрей стала сгибать и разгибать руки и ноги.

Начались конвульсии.

Щеки и шея запрыгавшей головы побагровели; изо рта полилась кровавая пена; голубые глазные яблоки ворочались в орбитах.

Гримасы лица, круглого как тарелка, были страшны.

Девочка заплакала.

Важная собачонка поджала хвост.

Изо рта, пузырящегося кровавой пеной, вывалился синий язык.

Девочка сказала:

— Мама, пойдем домой.

Только в таком глупом возрасте, испугавшись высунутого синего языка, люди иногда отворачиваются от мрачной картины человеческого страдания. Разве есть зрелище более захватывающее?

Толпа, разломав круг, попятилась: из церкви хлынул двор.

Хирург Фусадье тут же на траве, посреди народа, отворил императрице кровь.

Из дворца принесли канапе и ширмы.

Шуваловы подняли тяжелое дергающееся тело.

Из толстого прикушенного языка хлынула черная кровь на палевый кафтан Ивана Ивановича.

Княгиня Куракина, перемазывая прекрасные руки свои липкими кровавыми слюнями, давала нюхать государыне разные спирты.

Алексей Разумовский глотал слезы.

Можно подумать, что верность, благодарность и сердечность, т. е. чувства в какой-то мере оправдывающие человеческое существование, свойственны по преимуществу глупцам.

— Унесем государыню, Иван Иванович. Не ладно тут ей страдать посреди всей подлости, — сказал обер-егермейстер рыдая.

Часа через три к эпилептичке вернулось сознание.

Но говорить она из-за перекушенного языка дней восемь никак не могла, но только страшно мычала.

* * *

Княгиня Куракина со всею подробностью, отписав родителю в армию печальное царскосельское приключение, такую сделала «поскрыпту».

«Все имеют крайнее беспокойство и неуверенность в здоровье государыни, Дай, Господь, чтобы сколько-нибудь недель продолжила. Его высочество великий князь посылает Вам свою память. Он нынче в изрядных политических авантажах».

4

— Сначала дело, — сказала Екатерина. — Давайте же, сударь, ваш толстый пакет.

— Сначала любовь, — сказал вкрадчиво Понятовский.

— Это ужасно! Вы, сударь, понятия не имеете, что такое терпение.

— Боже мой, какое несчастье! Вы, кажется, не знаете, сударыня, что такое любовь.

Екатерине пришлось уступить, несмотря на то, что пакет, принесенный Понятовским, заключал в себе бестужевский «прожект» о престолонаследии.

Впрочем, стоило ли торговаться из-за нескольких минут?

— Ты знаешь, Катя, какой был спор у Юноны с Юпитером? — спросил Понятовский, щуря счастливые близорукие глаза.

Ну да, конечно! Юнона и Юпитер в эту минуту больше всего в жизни интересовали Екатерину.

— Юпитер утверждал, Катя, что сладострастие приятней для женщины, а Юнона с этим не соглашалась, думая, что мужчина получает больше наслаждения.

— Ну, и как же они разрешили вопрос?

Нетерпеливость в тоне показалась Понятовскому вполне уместной.

— Им, Катя, пришлось обратиться к мудрому Терезию, который, как известно, семь осеней был женщиной и потому знал цену обоим любовным наслаждениям.

— Ну?

Понятовский небрежно обнял длинную негибкую талию:

— Я должен огорчить тебя, Катя, мудрый Терезий высказался в пользу мужчин.

— Вот как!

И Екатерина, по-мужски, указательным пальцем разорвала измятый пакет.

Бестужев в «прожекте» своем предлагал, чтобы, по смерти Елисаветы, Петр Федорович был отрешен от наследия, а императором объявлен маленький Павел при регентше Екатерине.

Апраксинской армии, отходящей после победы к российским границам, надлежало спустить канцлеров «прожект» с облаков на землю.

Екатерина читала медленно, будто по слогам.

Потела от удовольствия.

Листы были белые, толстые и большие.

Буквы выведены не наспех.

Фразы, как медь.

— Тут не всякое слово самое нужное, — сказала Екатерина, — да и о нравственности моего мужа не так сильно сказано, как следует.

— Твой муж природою бесстыдный шут. Ему, Катя, к лицу не корона, но колпак с бубенцом.

— Однако он может стать императором, если не действовать решительно.

В «прожекте» Бестужев не забыл и себя: его устраивало президентство в трех коллегиях: иностранной, военной и адмиралтейской и чин подполковника четырех гвардейских полков.

Понятовский сказал, улыбаясь:

— Нашего друга Алексея Петровича меньше всего можно сравнить со спартанцем Пэдоретом.

— Я что-то не помню про него.

— Когда этого человека не выбрали в число трехсот лучших, составляющих царское окружение, он шел к дому с сияющим лицом, радуясь, что в отечестве нашлось триста граждан лучше его.

Понятовский был остроумен в разговоре блеском чужого ума и литературной фразы.

— Да, я тоже думаю, что Алексей Петрович не Пэдорет, — согласилась Екатерина, — во всяком случае, мой друг, поблагодари канцлера за его добрые намерения относительно меня.

И, достав из столика золотую табакерку со своим портретом, добавила:

— Алексей Петрович знает, что я бедна. Скажи ему, мой друг, что за мной, Бог видит, не пропадет золотой сервиз. Величие и богатства вельмож составляют славу их государей. Такие у меня мысли. Передай и это, мой друг.

5

28 сентября в армии состоялся военный совет. Первоначальная мысль о наступлении на Либаву была решительно оставлена.

«Суровость времени и недостаток в здешней земле провианта и фуража, равно как изнуренная совсем кавалерия и изнемогшая пехота суть важнейшими причинами, кои меня побудили, для соблюдения вверенной мне армии принять резолюцию через реку Неман перебраться и к своим границам приближаться», — доносил в Петербург фельдмаршал Апраксин. И победоносная российская армия, заколачивая пушки, бросая, затопляя и сжигая припасы амуниции, пороха, бомб, патронов, ружья и протчего, побежала в отечество свое от разбитых при Грос-Егерсдорфе пруссаков.

Много позже, неловко оправдываясь перед историей, императрица Екатерина II писала: «Старались распустить слухи, будто он пошел назад вместо того, чтобы идти вперед, потому что желал сделать угодное великому князю и мне».

6

ИЗ ПРОТОКОЛА

«В учрежденной при дворе ее императорского величества конференции, ея величество присутствуя высочайшею своею особою объявить изволила, что понеже предпринята армиею неожиданным образом ретирада натурально наносит не токмо здешнему оружию бесславие, но и собственно высочайшей ея величества чести и славе чувствительное предосуждение, и отзываясь о всем том весьма неудовольственным образом, повелела, чтоб конференция так как пред самим Богом и по своей присяге представила ея императорскому величеству свое мнение».

Конференц-секретарь Дмитрий Волков объявил:

— Чтоб каждый член конференции, мнение свое в вышеизложенном важном обстоятельстве особливо запечатав, ея императорскому величеству подал.

Нелицемерные друзья фельдмаршала предавали его следующим образом:

БЕСТУЖЕВ

«…для наискорейшего всего того поправления мнилось бы ни часа не мешкая отправить к генерал-фельдмаршалу указ, которым бы ему повелелось команду над армией сложа немедленно в Ригу ехать и оттуда без дальнего указа никуда не отлучаться… сколь скоро фельдмаршал Апраксин в Ригу прибудет то слабейшие мнится надлежало б равномерно ж кого-либо из фельдмаршалов отсюда с приличным числом протчаго генералитета туда отправить для держания над ним военного суда…»

ПЕТР ИВАНОВИЧ ШУВАЛОВ

«…ево для ответу призвать сюда, поруча команду генералу Фермору…»

АЛЕКСАНДР ШУВАЛОВ

«…повелеть судить о чем дать знать союзных дворов послам и министрам, что оный фельдмаршал в слабых своих поведениях достоин быть под судом…»

НИКИТА ЮРЬЕВИЧ ТРУБЕЦКОЙ

«…ево велеть тотчас отправить в Ригу и тамо, пока высочайшим вашего императорского величества указом что об нем определенно будет, быть ему. За подписанием высочайшего вашего величества ручки инструкцию от него отобрав, отдать тому, кто на ево место определится».

* * *

Апраксин, обвиненный в государственной измене, был арестован и перевезен в урочище Три-Руки.

7

Была стужа с ветром. По Невской перспективе пегая коняга волокла тяжелые дровни. Солдаты в наинесчастнейшем состоянии — раненные тяжело и тяжело больные жестокими лихорадками и прилипчивыми горячками, как определяла нехитрая медицина, были навалены на дровни большой плотной грудой. Словно поленья.

Старенький щуплый капрал, до костей промерзший под недлинной васильковой епанчой, сопровождал несчастливых.

Дровни смердели.

В верхнем ряду этих людей, наваленных как поленья, лежал Петух. Его трудно было бы опознать: щеки оползли, нос из репки превратился в сморщенную горошину, а вместо левого глаза зияла черная дыра.

Дровни стонали.

Возле Анического дворца, выстроенного графом Растрелли для обер-егермейстера, пегая коняга повалилась в жесткий снег.

Возница в мерлушечьем тулупчике, покрытом зеленой китайкой, принялся неторопливо крутить четвероногой страдалице жидкий хвост, видимо, для придания сил и мужества.

Щуплый капрал ворчливо учил:

— Да как ты, леший, крутишь-то? Да разве так люди крутят?

Петух сказал:

— Поморозите нас, диаволы! Всех поморозите.

Кто-то из несчастливых просто добавил:

— Паршуков вона уже помер, а Гришка безрукий кончается.

Петух стал глядеть своим единственным глазом, никак не похожим на веселую большую веснушку, в окна дворца, высящегося четырьмя жильями над высокими насыпными берегами замерзшего пруда, что серебрился широким лезвием вдоль перспективы.

— Там, в светлицах ихних, небось, тепло, — сказал Петух. — Им чего помирать!

Коняга, приведенная кнутом, вожжой и выкручиванием хвоста в состояние сравнительной бодрости, сначала села на тощий заиндевелый зад свой, потом, пошатываясь, встала на ноги.

К госпитальному дому щуплый капрал доставил смердящие и стонущие дровни часа через три.

— Куды привез? Куды? Чтоб тебя пополам! — заорал выбежавший на крыльцо медицинский служитель. — Поворачивай! Поворачивай, с Господом Богом! Да живо!

Во дворе госпитального дома стояло еще трое дровен с наинесчастнейшей поклажей.

— Поворачивай, сатана! Поворачивай! — орал медицинский служитель.

И верно, госпитальный дом был набит солдатскими полутрупами до краев. Больные жестокими лихорадками и прилипчивыми горячками и тяжело раненные валялись, вперемешку, на койках и на полу, в покоях и в сенях.

Ямой зловоний можно было бы назвать госпитальный дом.

— Мы ж к вам, господин служитель, не так чтобы многих и доставили, — нерешительно уговаривал закоченевший капрал, — их, господин служитель, в пути довольно померло! Ей, ей, не вру! Господин служитель, коли счесть, может, и до половины померло.

— Поворачивай, сатана, поворачивай! Вези обратно в команду.

Те, из несчастливых, которые могли шевелиться, оттирали заиндевевшими епанчами белые носы и щеки.

Петух сказал:

— Оттаять бы сколько-нибудь, господин дохтур, а потом и в команду.

В госпитальный двор въехали бодрой рысцой пятые по счету дровни с героями Егерсдорфской баталии.

Мушкетер, находящийся при провожании их, не успел и рта открыть, как медицинский служитель, замахав руками, принялся на него орать.

— Поворачивай, сатана! Поворачивай! Вези восвояси в команду.

На обратном пути наинесчастнейшая поклажа, в верхнем ряду которой лежал неподвижный, как полено, Петух, уже не стонала; только смердела.

На широкой Литейной улице, имеющей сплошь строение деревянное, пегая коняга скончала жизнь свою.

Была стужа с ветром.

Щуплый капрал и возница в мерлушечьем тулупчике, глядя на четвероногого покойника, молча прыгали с ноги на ногу и хлопали себя по бокам закоченевшими руками; так глупые куры бьют крыльями, когда озорные ребята бросают в них камнями.

Кто-то с дровен сказал совсем тихо:

— Конец нам.

В эту минуту из-за угла шестерка варварийских жеребцов в мелкую гречку вынесла карету.

На запятках ее, на козлах и на подножках были солдаты во всем вооружении; взвод рейтар лейб-гвардии конного полку на вороных конях размашистой рысью следовал на коротком расстоянии.

В карете, как нетрудно догадаться, сидел государственный преступник.

* * *

На следующий день рано утром Екатерина получила такую записку от Станислава Понятовского: «Граф Бестужев арестован, лишен всех чинов и должностей; с ним арестован — ваш бриллиантщик Бернардо Елагин и Ададуров».

8

Елисавета сказала валявшейся у нее в ногах великой княгине:

— Встань.

Екатерина замотала головой и, обхватив руками теплые тупоносые, отороченные черным мехом башмаки императрицы, уткнулась в них мокрым от слез лицом.

Петр Федорович скорчил презрительную гримасу.

— Встань, — во второй раз сказала Елисавета.

Провинившаяся еще крепче обхватила опухшие ноги.

Петр Федорович шепнул Александру Шувалову:

— Притворничает.

У начальника Тайной канцелярии дернулась правая сторона лица.

Елисавета сказала в третий раз, но не повелительно:

— Встань.

И добавила:

— Быстрая вошь первой попадает на гребешок.

Екатерина в голос, по-русски, завыла.

Петр Федорович презрительно фыркнул.

Императрица строгим глазом чиркнула по его фигуре, напоминавшей червя, но не ползущего по земле, а воткнутого в нее.

Было далеко за полуночь.

— Сделай дружбу, Александр Иванович, — попросила Елисавета, — придвинь-ка мне стулец.

Шувалов подскочил с тяжелым золотым креслом.

— Благодарна тебе, граф.

И грузно села и укуталась в тальму, и насупила наведенные брови:

— Не залыгай меня только, ради Господа, ваше высочество. Говори по чести и сердцу. Врать-то ведь не из чего.

Екатерина без слов подняла жалкие молящие глаза.

«И горазда ж точить слезы, — подумала допрашивающая, — у, змея!»

А сказала почти ласково:

— Ладно уж! Вижу, ваше высочество, твое чистосердечие.

Петр Федорович сделал едкую мимику.

Часы, стоящие на золотом столике в простенке узкой и длинной комнаты, пробили половину третьего.

Несколько выждав, Елисавета спросила нестрого:

— Сколько ж цидул ты написала фельдмаршалу и по какому каналу шли они от тебя?

— Три, — пролепетала Екатерина.

В длинной комнате, кроме золотых столиков в простенках да нескольких кресел с высокими спинками, стояли еще китайские ширмы в больших птицах с красными клювами.

Екатерина сразу же догадалась, что за ширмами упрятан Иван Иванович Шувалов.

Он полулежал на канапе с французской книгой.

Императрица привыкла считать, что она не может обходиться без его советов, которые, чаще всего, бывали советами Петра Ивановича, ищущего низкой высоты власти.

— Да ты, ваше высочество, вспомни-ка, вспомни, — ласково уговаривала Елисавета, — может, какие цидули и в голове не остались? Может, поболе писала?

— Три! — прорыдала Екатерина.

Петр Федорович с едкой мимикой, из-за спины тетки, показал на пальцах — шесть.

Но Екатерина знала, что три политических письма Апраксиным сожжены и только три незначащих переданы начальнику Тайной канцелярии.

— Кинь, ради Бога, валяться-то в ногах, и выть оставь… Не баба, небось, из деревни, — сказала императрица.

И рукою показала на вазу, что стояла на золотом столике.

— В ней твои письма. Тебе, как думается, сколько их там будет?

— Три.

Это звучало, как клятва, как признание перед матерью, как раскрытие сердца. Но мера искренности была нарушена, и поэтому обман ощущался явно. Точно так в чрезмерном простодушии мы без труда обнаруживаем хитрость или в чрезмерной пылкости — ум холодный.

— А фельдмаршал показал, что ты, ваше высочество, к нему шесть писем слала, — протянула Елисавета, подышав на синеющие ногти.

Растерявшийся Апраксин действительно назвал эту настоящую цифру.

— Ну, говори, ваше высочество, с чистосердечием, как перед Богом.

— Три! — сказала Екатерина.

И потом чуть слышно, с молитвенным трепетом:

— Как перед Богом.

Петр Федорович с издевкою поднял глаза ввысь.

У Александра Шувалова запрыгала правая половина лица.

А из-за китайской ширмы лились безмятежные носовые звуки: Иван Иванович опочивал сладко.

— Хорошо же, ваше высочество, — погрозила Елисавета, — так как друг твой Апраксин ложно обнес тебя, я прикажу пытать его.

Екатерина не возражала.

«Хоть пей ее, змею, хоть ешь, хоть ножом режь! — злилась императрица — У, тварь!»

— Ведь тебе, сударыня, воспрещено писать; а ты что? В какие дела мешаешься? А, сударыня?

Екатерина вместо ответа снова повалилась в ноги, целовать и обливать слезами тупоносые башмаки.

— Что это, сударыня, за обычай у тебя азиатский? Откудово б ему? Не по-брауншвейгски то. Изволь встать.

И грубо, прямо из-под губ, чмокающих жалко, из цепляющихся пальцев, выдернула опухшие ноги.

Петру Федоровичу очень захотелось плюнуть в свою супругу. А плеваться он умел изрядно, длинной струйкой сквозь редкие передние зубы.

Елисавета спросила:

— А через какой, значит, канал шли от тебя письма к фельдмаршалу?

— Через канцлера, государыня. Все три через него.

— Так, так! Канал верный… А теперь, друг мой, исполни по моей большой просьбе, учини откровенность про его прожект.

— Про какой, выше высочество, прожект?

— Будто и не ведаешь.

— Нисколько не ведаю, о каком прожекте изволите говорить, ваше величество.

Бестужев в первые же дни ареста исхитрился через музыканта своего сообщить великой княгине, чтоб поступила она «смело и бодро с твердостью, так как все нарочитые бумаги ко времени им сожжены, а подозрениями одними ничего доказать неможно».

Елисавета сказала:

— Я тебе, ваше высочество, открою. О Митьке Волкове, небось, слыхала, что у канцлера ближайшим был, а потом из провинностей своих по лесам скитался, да скоро возвратившись, стал Бестужеву первейшим ненавистником ? Вот и посуди сама, что же от ближайшего упрячешь, с которым все каверзы государственные канцлер одним умом сочинял и который был его достойным инструментом? Ваше высочество, не запирай-ка рот попусту. Нам все одно Митька Волков канцлера головою выдал.

— Что такой, о Господи, за прожект? По глупости своей, даже в толк не возьму, ваше величество.

— У! Чтоб тебе ежа против шерсти! — пожелала в сердцах императрица.

9

Граф Понятовский, по требованию российского двора, был отозван в Польшу.

Апраксин умер «параличной болезнью» во время допроса.

Тело его было предано земле на кладбище в Невской Лавре, при одном духовном обряде, без всяких военных почестей.

Дело над бывшим великим канцлером велось более года.

Следователи приложили усердие вполне достаточное, чтобы повесить даже невинного человека.

А обвиняемый проявил такую изворотливость, при которой даже убийца нередко приобретает репутацию жертвы и выходит из тюрьмы, завоевав сочувствие и расположение общества, как известно, всегда немного более, чем нужно, совестливого и менее, чем хотелось бы, проницательного.

В апреле 1758 года Бестужев был сослан в Можайский уезд, в собственную деревню.

Таким образом, излишнее усердие и чрезмерная изворотливость, взаимно уравновесясь, добились финала, в какой-то степени соответствующего обстоятельствам дела, которое могло не казаться отвратительным только отвратительному обществу.

Движимое бестужевское имущество и домы, и пригородные дачи, и многие деревни были проданы за долги государству и долги купцам и мастеровым и по проигранным тяжбам; а многопудовый серебряный сервиз свезен для расплавки на монетный двор: «чтоб от праздного стояния какого повреждения или утраты от него не сделалось» — так заявила заботливая комиссия.

Двенадцатая глава

1

«Право, не все ли равно жить с тиграми, леопардами, рысью или в век, который слывет цивилизованным, находиться среди убийц, разбойников и вот этих вероломных людей, что управляют нашим бедным миром», — писал Фридрих II после поражения при Коллине.

Великий канцлер Михайла Ларионович Воронцов получил для себя в компании с генерал-прокурором Глебовым привилегию на исключительный отпуск из портов Архангельского и Онежского льняного семени.

Фридрих имел из Петербурга сведения, касавшиеся русской армии, раньше Елисаветиных главнокомандующих.

Не стало графини Мавры Егоровны Шуваловой.

О шпионстве наследника российского престола все знали, вплоть до Михайлы Ларионовича Воронцова, и даже укрывали шпионов.

Петр Иванович Шувалов стал еще монопольно торговать скотом и убойным мясом.

«У меня нет более средств в запасе и, чтобы не солгать, я считаю все потерянным. Я не переживу гибели моего отечества. Прощайте навсегда», — так писал король прусский к своему министру графу Финкенштейну в августе 1759 года.

Помещики получили право ссылать своих крестьян в Сибирь.

— Дворянство — это первый член государственный! — сказал Петр Иванович Шувалов.

«Каждый сноп соломы, который доходит до меня, каждый транспорт рекрутов или денег становится или подачкой, брошенной мне врагами из милости, или доказательством их нерадивости», — писал Фридрих II в декабре 1761 года.

2

Елисавету положили в гроб в серебряной робе с кружевными рукавами. На мертвую голову надели корону.

Пришла лейб-компания со штандартом и стала в зале дворца.

Пришли лейб-гвардия, артиллерийский корпус и армейские полки.

Выстроились на морозе.

Гроб, украшенный фестонами и гирляндами из серебряной парчи и покрытый золотым покровом с испанским шитьем, стоял на возвышении под балдахином, имеющим горностаевый спуск до земли.

Старинные короны царств Казанского, Астраханского и Сибирского, так же как и ордена — русские, прусские, шведские и польские, были разложены на табуретах.

За несколько часов до кончины Елисаветы Румянцев прислал в Петербург ключи от прусской крепости Кольберг.

«Ничего не препятствовало отныне русским следующей весной осадить Штетин или овладеть Берлином и всею Бранденбургией». Так сказано у Фридриха II в его «Истории семилетней войны».

И короны на табуретах, и шитье испанское, и горностай с балдахина, и ключи от неприступной крепости, и завоеванная Пруссия.

Нам кажется, что смерть главным образом трагична тем, что в ней отсутствует какая-либо таинственность. Уж больно все просто и понятно. Труп человека, дохлая кошка, раздавленный комар, срубленное дерево, опавший лист. Одно смердит больше, другое меньше, третье почти не смердит. Вот и все различие.

* * *

Двое суток Елисавета рвала желчью и кровью. Икала.

24‑го вечером приказала читать отходные молитвы.

Агония длилась всю ночь и до четвертого часа пополудни.

Врачи, как и полагается, оказались очень умными и понимающими после смерти пациента.

Болезнь они приписывали волнению крови, происходящей у Елисаветы от геморроя.

* * *

Еще не омыли большого мертвого тела, как Петр III кликнул камергера Гудовича:

— Минуты одной не теряя, друг мой, лети стрелою вот с этим письмом моим к королю прусскому.

И раскрыл объятия:

— Дай-ка поцелую.

И чмокнул с нежностью мокрыми губами.

— Путь тебе счастливый, друг мой, путь добрый.

А сколько берешь на сборы?

— Четверть часа, ваше величество.

* * *

К войскам, стынущим на морозе перед домом, где лежал труп, пышно разодетый, Петр III прискакал на черном коне.

Императора освещали факелами.

Когда он объезжал полки — музыка гремела, барабаны били, знамена преклонялись, солдаты орали: «Виват!»

Печальный день Петр закончил не печальным ужином.

33 кавалера и 41 дамская персона сели с ним за стол в галерее.

Задолго до рокового дня предусмотрительная Екатерина составила для своего неуравновешенного супруга подробную записку, как вести себя после кончины царственной тетки.

Об ужине с дамскими персонами до 2 часов ночи в записке ничего не было сказано.

Правительственный сенат разослал указ, чтобы во все время глубокого траура столы были накрыты черным сукном, стены черными чехлами и все бумаги посылались за черной печатью.

В «печальной комиссии», учрежденной Петром III для великолепного погребения, пошла торговля с поставщиками черных сукон, стамеда, фланели, крепа и прочего.

* * *

Миниха с сыном, Бирона с фамилией, Лестока император звал из ссылок.

А про Бестужева сказал: «Пусть сидит в деревне и выдумывает жизненные эликсиры; он с женою моею был смигнувшись, ее сочувственник, черт с ним!»

Смертельно больной граф Петр Иванович Шувалов, пожалованный Петром III в фельдмаршалы, приказал, на изумление жителям, тащить себя по морозным улицам на парадной постели из собственных светлиц, отдаленных от дворца, в дом нового генерал-прокурора и генерал-кригс-комиссара Глебова, живущего в самой близости от императора.

— А то его величеству далече скакать ко мне за принципиями, — объявлял российский Цицерон, болезнями распятый на перине.

Но шуваловским секретарям, писчикам и копиистам, заполнившим все углы просторного глебовского дома, не долго пришлось поскрипеть перьями для «новой эры»: 4 января Петр Иванович испустил дух.

— Чего так поторопился за тетушкой? — сказал сердито император.

3

Украшенный фестонами и гирляндами гроб с телом Елисаветы на шесть недель выставили в большой зале деревянного дворца, что помещается на углу Адмиралтейского и Мойки.

Потянулись зеваки.

Екатерина, бывшая на седьмом месяце беременности, почти не отходила от гроба.

Ее видели то молящейся, то вздыхающей, то льющей слезы «по доброй и великой Елисавете, матери отечества», — другими словами она не называла покойницу.

Когда Юлий Цезарь приказал поставить на пьедесталы сброшенные с них изображения Помпея, Цицерон сказал, что Цезарь своим прекрасным поступком не только восстановил статуи своего врага, но еще в большей степени утвердил свои.

Об этом Екатерина читала.

К покойной императрице она, возможно, и испытывала некоторое чувство благодарности, но скорее за уход ее в Царствие Небесное, чем за ее царствование земное, чересчур затянувшееся.

Однако, как известно, из чувства благодарности, даже не столь парадоксального в этом случае, обычно вздыхают не очень уж глубоко, а слезы только роняют, но не льют; разумеется, если делают это искренне.

Но тем-то и страшно лицемерие, что оно завоевывает немудрые души и сердца (а таких большинство) во всяком случае не хуже, а может быть, и лучше, чем скромная правдивость.

Плохо забальзамированный труп императрицы стал смердеть.

Зловоние качало гвардейцев, стоявших в карауле.

Дамские персоны, посозерцав покойницу считанные минуты, валились без чувств.

А беременная Екатерина, вся в черном, коленопреклоненная, с опухшими от слез глазами, как закаменела у гроба.

— Вот и хорошо, пусть нюхает, пусть нюхает! — потирал руки император. — Может, даст Бог, и сама подохнет от вони.

— Нет, пожалуй, не подохнет, — с грустью отвечала толстая Елисавета Воронцова.

— Ты так думаешь, драгоценный конфект мой? В таком случае ее нужно поскорей на костер. Она не иначе, как истинная ведьма.

А французский посланник барон Бретэль спешил с депешей об Екатерине:

«Никто усерднее ее не исполняет установленных греческою религиею обрядов относительно умершей императрицы, — сообщал он в Париж, — эти обряды очень многочисленны, полны суеверий, над которыми она, конечно, смеется; но духовенство и народ вполне верят ее глубокой скорби по усопшей и высоко ценят ее чувство».

* * *

Император, зажав нос в кулак, раз в день длинным прыгающим шагом подходил к гробу.

— Галстук, галстук, черт побери! — сверкая почти желтыми глазами, визжал он на измайловца, стоявшего в карауле. — Я тебя, сукина сына, научу галстук повязывать!

Петербургский житель-зевака, допущенный к пышному гробу «матери отечества», глазел со страхом и удивлением на Петра III.

— Букли! Букли! Кто ты есть, черт побери? Солдат или глупая баба с рынка? Неряхи слюнявые!

Так император величал лейб-гвардию.

И словно был не перед гробом со смердящим трупом, а в зале танцевальной, — принимался перемаргиваться с дамскими персонами:

— Ах, мои сладчайшие сахары!

И чтобы смешить их, не вынимая носа из кулака, передразнивал сначала долгобородых тучных попов, истово молящихся за упокой души, потом брюхатую Екатерину, делающую из себя «фигуру скорби».

4

Петр III задрал маленькую голову.

Сенат не дышал.

Голос у императора был противный, визгливый.

— Париж, Лондон, Вену и Москву не иначе сравнить имею, как с людьми зрелого века, а Санкт-Петербург разумею младенцем. Где же это видно, чтобы дите было без попечения? Строение столицы происходит весьма обширно и, по большей части, весьма глупое, как бы азиатское. Прошу, господа сенаторы, пресекая глупость, ограничивать строение деревянное и производить каменное, хотя не очень пространно, но регулярно, и поболее в вышину, нежели в широту.

И сразу же вслед за тем, даже воздуха не глотнув, взвизгнул:

— Дворянам, господа сенаторы, службу продолжать по своей воле, сколько и где пожелают.

У сенаторов заняло дух.

— А как военное время будет, — добавил император, — то все господа дворяне должны явиться на том основании, как сие есть в Лифляндии.

И вышел из залы длинным прыгающим шагом.

Генерал-прокурор Глебов прохрипел:

— Милостивцу нашему, государю Петру Федоровичу, даровавшему российскому дворянству вольность, воздвигнем, господа сенаторы, золотую статую.

— Золотую статую! Золотую статую! — подхватили князья Трубецкие Никита Юрьевич с сыном, а за ними и оба Воронцова, и оба Голицына, и Александр Шувалов, и Бутурлин, и Неплюев, и Жеребцов, и Кастюрин, и Сумароков, и Одоевский.

* * *

На другой день явился перед императором Правительственный сенат в полном составе своих членов; их была чертова дюжина.

Когда Глебов говорил о статуе, у Петра по спине бегали мурашки.

Но ответ дал самый неожиданный:

— Сенат может дать золоту лучшее назначение.

И шутовски задрал маленькую голову.

— А я своим царствованием, господа, надеюсь воздвигнуть более длительную память в сердцах моих подданных.

И несколько помолчал. Сенаторы переминались.

«Чем бы еще подивить их?» — искал Петр; и тут счастливо вспомнил понравившуюся ему фразу из книги, что часто валялась раскрытой на столике у Екатерины:

— Право, господа сенаторы, для меня приятней, когда меня будут спрашивать, почему мне не поставили золотую статую, чем спрашивали бы, почему мне ее поставили.

5

О дне похорон Елисаветы жители Петербурга были извещены герольдами.

Серебряный гроб был поставлен на великолепный катафалк, украшенный фигурами, живописными картинами, барельефами и резьбой. Все это прославляло имя Елисаветы и деяния Петра Ивановича Шувалова, так бы, верно, подумал знаменитый сенатор, будь он жив.

Первым гвардейский полк открыл «печальное шествие».

За преображенцами следовали попы, выстроенные попарно; их было 300.

Вельможи несли короны и ордена.

Ехал всадник, одетый с ног до головы в латы.

На Петре III был ратиновый кафтан без пуговиц; нижние края круглых обшлагов и рукава камзола были обшиты белыми плерезами; шпага и трость — затянуты черным ратином; на замшевых башмаках — черные пряжки; на руках — черные перчатки; чулки — гарусные; сорочка не имела манжет; шляпа была обвязана длинным, развевающимся по ветру флером; с плеч свисал черный плащ, который несли камергеры; их было 12; каждый держал в левой руке зажженную свечу.

На брюхатой Екатерине тоже был печальный ратиновый кафтан с узкими рукавами и тесным воротом; большая креповая каппа ниспадала на платье.

Шлейф императрицы, имеющий четыре аршина длины, несли в руках. В схожих костюмах шествовали за гробом и прочие дамы, отличающиеся друг от друга длиною шлейфа: персоны первых двух классов имели шлейфы по два аршина, третьего класса — по полтора, а четвертого и пятого — по аршину.

Неаполитанские лошади в черных бархатных попонах выступали так, словно прекрасно понимали, кого и куда везут.

Уже через полчаса императору стало невыносимо скучно.

Под ногами похрустывал лед.

Петр оглянулся: старые, дородные, благообразные камергеры с важными и скорбными рожами несли плащ его.

Петр умедлил шаг.

А неаполитанцы в бархатных попонах не умедлили.

Вскоре между колесницей и императором образовался порядочный, шагов на девяносто, прогал.

Шествующие недоуменно переглядывались.

Вдруг император, будто спохватившись, кинулся со всех ног догонять покойницу.

Дородные камергеры от неожиданности выпустили из рук черный плащ.

Он взмывался над бегущими, как пиратский парус.

Господа камергеры, дородные и благообразные, припустились за императором.

Пыхтя и отдуваясь, стали они на бегу ловить проклятую извивающуюся материю.

Неуклюже прыгали.

Жгли друг друга свечами, которые держали в левых руках. Ругались.

Первым шлепнулся обер-камергер граф Шереметьев.

Уж очень усердно прыгал. Застонал:

— Ох, батюшки, ох, ребрышко поломал. Тише, дьяволы проклятые, тише! Ох, подавите! Ох, окаянные, ох, жалости в вас нету. Господи, прими душу мою грешную!

На графа Шереметьева сначала повалился пузатый Голицын, за ним Куракин, третьим Строганов.

Император, обернувшись, взвизгнул:

— Мала куча!

Черный плащ трагически развевался над его головой.

Улица надседалсь от смеха.

— Государь-то наш записался кровию своею князю бесовскому и всем бесам в службу, — сказал поп людской тесноте.

Таков был последний путь Елисаветы.

6

Буржуазный историк сообщает:

«В вотчинах стат. сов. Евграфа Татищева (сына знаменитого Василия Никитича) и гвардии поручика Петра Хлопова, в Тверском и Клинском уездах, крестьяне отложились от помещиков по научению тверского отставного подьячего Ивана Собакина, у Татищева хоромы срыли и разбросали, у Хлопова — дом и житницы с хлебом, и оброчные деньги разграбили, а помещикам своим приказывали сказать, чтоб они к ним не ездили, приказчиков и дворовых людей хотели побить до смерти и из вотчин выбили вон. Вслед за тем поступили донесения от прокурора московской губернской канцелярии Зыбина — о возмущении его белевских крестьян; от княгини Елены Долгорукой — о возмущении галицких; от капитана Балк-Полева — каширских и епифанских; жены полковника Дмитриева-Мамонова — волоколамских. У Татищева возмутилось 700 душ, у Хлопова — 800, у Зыбина — 350, у кн. Долгорукой — 2000, у Балк-Полева — 950, у Афросимова — 650, у Дмитриева-Мамонова — 400. Кроме того, в Волоколамском уезде, в сельце Вишенках, староста и крестьяне с дубьем пришли в дом помещицы Эрчаковой, ругали ее и выгнали из сельца. В Сенат явилось четверо крестьян Татищева с жалобою на помещика, что он немалое число из них развел в другие свои деревни и берет к себе в дворовые люди; остальные всегда на его работе, и взыскивает с них оброк с прибавкою и рекрутские деньги. Сенат велел этих крестьян наказать нещадно плетьми».

7

— Ваше величество, в Петербург прибыл чрезвычайный посол короля прусского.

Император, вытянувшись в линейку перед мраморным бюстом Фридриха II, завизжал:

— Его величеству королю прусскому виват!

— Виват! — выкатив глаза, провопили генерал-прокурор Глебов и тайный секретарь Волков.

Петр легко вспрыгнул на канапе и, обняв мраморный бюст короля, порывисто трижды поцеловал его в тонкие хитрые холодные губы.

Глебов и Волков, как и следовало ожидать, с меньшим удовольствием, но с еще большей горячностью, обслюнявили мраморное плечо героя.

* * *

В инструкции, которую перед отъездом из Пруссии получил от короля чрезвычайный посол барон Гольц, было сказано: «Доброе расположение русского императора позволяет надеяться, что условия (мира) не будут тяжки. Я вовсе не знаю видов императора в точности; все, что мне о них известно, вращается около двух главных пунктов, а именно: что дела Голштинские, по крайней мере, также близки к сердцу императора, как и дела русские, и, во-вторых, что он принимает большое участие в моих интересах».

А вот каков был второй пункт инструкции: «Если они захотят оставить за собою Пруссию навсегда, то пусть они вознаградят меня с другой стороны».

Впрочем, на компенсацию король не очень рассчитывал.

* * *

После аудиенции барон Гольц последовал за императором в церковь.

— Этим дуракам, — и Петр мотнул головой в сторону священников, — я решил, дорогой барон, обрезать гривы и бороды. Также я одену их в сюртуки. Мне, черт возьми, несносно всякое варварство, всякая азиатчина. Что может быть глупей этих женских юбок на людях, рожденных для штанов?

Петр не умел разговаривать тихо.

Кроме того, он не умел разговаривать, стоя на месте.

Чрезвычайный посол едва поспевал за императором, расхаживающим во время службы длинным прыгающим шагом по коврам, закапанным воском.

— Ну, скажите, дорогой барон, да разве это храм?

Это капище! Черт знает, кого они только не понавешали на стенах. Чистая картинная зала. Как бы смеялся, сударь, такому идолопоклонству ваш просвещенный монарх. — И помахав вокруг себя руками, добавил: — Я уж приказал изготовить указ, чтобы все церкви в моей империи были очищены от всякого хлама.

Хор запел «иже херувимы».

Все опустились на колени.

— Смотрите на них, дорогой барон, любуйтесь ими, этими азиатцами!

И, захохотав, Петр выбежал из церкви, увлекая за собой чрезвычайного посла короля прусского.

8

Толстая Воронцова храпела под одеялом. Она влезла в него с головой, как в мешок.

А у Петра не было сна в глазах. Суета мыслей, прозрачность, легкие веки — бессонница! Мучительно хотелось разговаривать. Болтунам он понятен. Так курильщики, пьяницы и картежники понимают друг друга.

Но разбудить Воронцову Петр боялся — стала бы ругаться.

Над кроватью висел в круглой золотой раме портрет прусского короля. Болтун завел с ним беседу:

— О друг мой и брат…

Минута требовала торжественного жеста и, барахтаясь в перине, император поднял руку над головой.

— …клянусь и клянусь тебе, что никогда свои деяния Петр III не подчинит эгоизму мнимого величия и выгодам коммерции.

— Да спи ты, ради Господа, чего раздрыгался? С каким чертом посреди ночи разговариваешь? Опять, небось, с Фридрихом. Вот велю, чтоб этот проклятый портрет в печь кинули, ей-ей, велю. Ни роздыха от тебя, ни покоя. Всю постелю выстудил. — Воронцова ругалась, не продирая глаз: — Чистой бес ты, вот кто!

Император притих, но ненадолго.

— Романовна, а Романовна?

И сказал с нежностью о храпящей туше:

— Как дите!

И, стараясь не дрыгать холодными ногами, возобновил шепотом прерванную беседу:

— Того б достойно, ваше величество, на кол посадить, кто объявит, что свою пользу я поставил впереди вашей.

Это так: Петр на самом деле и от земель королевских отказался, Пруссии и Померании, занятых русскими войсками, и корпусу Чернышева приказал драться за короля, и разоренным войной Фридриховым подданным щедро дал денег, и прусскому комиссариату сдал свои магазины и, наконец, сказал барону Гольцу, что с закрытыми глазами подпишет мирный трактат, который будет составлен рукою «друга и брата».

Так вскоре и случилось.

Посылая, по просьбе Петра III, свой проект в Петербург, Фридрих II писал: «Я отчаялся бы в собственном положении; но в величайшем из государей Европы… (доверчивый Петр сиял)… нахожу еще верного друга: расчетам политики он предпочитает чувство чести».

Эта фраза, звучащая как обычная любезность, была в данном случае совсем необычна, потому что, вероятно впервые в истории, высказала столь удивительную правду.

Из Петербурга в Берлин мирный трактат, подписанный императором, был отправлен со следующими словами: «Надеюсь, что ваше величество не найдет в нем ничего, что могло бы относиться до моего собственного интереса, я не хочу, чтобы имели право сказать, будто я предпочел собственный интерес вашему».

Так Петр при дневном свете повторил свой ночной бред.

Воронцова храпела.

Свечи стали огарками.

Воображение императора вложило в уста полотняного короля такую реплику:

«Друг и брат, варварские порфироносцы в такой же мере являют бесславие века, в какой мы, два просвещенных монарха, являем его славу».

Петр порозовел щеками, зловеще разузоренными оспой.

— Друг, брат и герой…

И принялся по-мальчишески хвастать энергическими приготовлениями своими к походу против датского короля, чтоб отомстить за старые обиды, нанесенные Голштинии.

Рябые щеки пылали.

Толстая Воронцова перекрестилась: «О Господи, никак Петер из ума вышел».

Боязно было выпростать голову: «Еще укусит!»

И подумала с тоской: «Ох, посадят моего рыцаря на цепь, уж верно посадят, да и меня еще, толстую дуру, к нему приклепают, уж верно приклепают».

И, с молитвой откинув одеяло, легонько потрясла императора за плечо:

— Петя!.. Петенька!..

Но император не почувствовал и не расслышал.

Петербургский рассвет растекался по спальной, образуя то там, то здесь безвлажные лужи, мутно-серые и мутно-желтые.

9

А Екатерина спала с капитаном Гришкой Орловым, цалмейстером артиллерийского штата.

Капитан был молод; впрочем, телом он был все же ближе к полной зрелости, чем умом, обещавшим оказать упорное сопротивление могуществу времени, которое можно назвать коварным скорее по отношению к нашим телесным силам, чем к мыслительным.

Капитан был синеглаз, толстошей, очень высок ростом, очень широк в груди и щеки имел пунцовыми шарами.

Чтобы сделать понятным, почему цалмейстер артиллерийского штата был столь почитаем и в лейб-гвардии, перечислим еще несколько его достоинств: во-первых, он водку пил из ковша; во-вторых, не разговаривал, а шумел; в-третьих, был вором казенных артиллерийских денег, которые пропивал с солдатами; в-четвертых, ведал, как говорили в Петербурге, «дирекцию веселостей».

Господина Монтескье Григорий Орлов не читал.

Когда он состоял адъютантом при покойном графе Петре Ивановиче Шувалове, т. е. без толку ездил верхом при его карете и без толку сидел в передних, то утешил себя и услужил патрону тем, что наставил ему рога с прелестной княгиней Куракиной.

Двор радовался, что Шувалов, которому раболепствовали, угодил в орловское рогатое стадо.

В этом же роде сказали и про Екатерину.

Словом, у капитана было большое рогатое хозяйство.

А господина Вольтера он тоже не читал.

О женщинах говорил так:

— Я неприхотлив, государи мои, не случись серебряной ложки, нахлебаюсь досыта и деревянной.

Из чего можно догадаться, что родственницами Екатерины по орловскому стаду были не одни принцессы крови.

Орловых было пять братьев.

О сержанте гвардии Алексее, третьем по счету, у биографа написано: «Никто не мог перемочь его ни в борьбе, ни в кулачной сшибке».

Это, конечно, очень важно, особенно для личности, которая перед выходом на историческую арену, главным образом, «упражнялась» в питейных домах.

Но что поделаешь, если гвардия была настолько же прилежна к водке и разврату, насколько ленива ко всему остальному, не исключая и воинской славы, от которой бы она, однако, не отказалась, если б ее можно было добывать, не рискуя головой и не выходя за петербургскую околицу.

10

Княгиня Дашкова воскликнула:

— Ах, государыня, если не найдется патриотов среди мужчин, то женщина вонзит кинжал в голштинское сердце императора!

— Знаю, знаю, моя милая патриотка.

— Для души, которая предана отечеству и справедливости, эшафот — это награда!

— Да, это награда, — охотно согласилась Екатерина.

— Такая награда, ваше величество, от которой столь слабая женщина, как я, может быть, не найдет в себе мужества отказаться.

Екатерина, обняв пылкую патриотку, поцеловала ее в маленькие горящие глаза, которые хотелось бы назвать глазенками, несмотря на то, что они были скорее злыми, чем добрыми. Слишком глубоко втиснутые и несколько широко, от расплюснутого носа, расставленные, они придавали монгольскую характерность.

— Но все же, мой друг, я не столь ничтожного мнения о мужчинах, — возразила ласково Екатерина.

Разговор велся на французском языке, потому что княгиня Дашкова, урожденная Воронцова, младшая сестра толстой Елисаветы, связывала самые простые русские фразы, начав учиться родной речи только после замужества.

Не выпуская юную патриотку из объятий, Екатерина сказала как бы вскользь:

— Я даже готова чем угодно поручиться, мой друг, что среди друзей вашего мужа без труда найдешь не одного и не двух с сердцем Брута.

Муж Дашковой служил вторым капитаном в Преображенском полку.

Княгиня согласилась с последней репликой.

— Я уверена, — сказала льстиво Екатерина, — что все они готовы пойти за вами, мой прекрасный трибун, в огонь и воду.

Выпрямившись во весь свой крохотный рост и раздувая широкие ноздри расплюснутого носа, княгиня воскликнула:

— Да! В том случае, если я их поведу в защиту вас, а это и значит: ради блага отечества и свободы!

Черная головка маленькой княгини была в такой же мере набита «Историями» Тацита и «Жизнеописаниями» Плутарха, в какой мере головы гвардейских офицеров свободны от них.

Потом приятельницы заговорили о датском походе.

— За благо России мы никогда не устанем проливать свою кровь, — заявила, картавя, Дашкова, — не отдадим и капли ее за обиды, нанесенные Голштинии в Северную войну.

И размашисто — по-гренадерски — зашагала, производя треск и грохот, так как пышные фижмы ее, увитые гирляндами из чайных роз, сдвигали и роняли французские стулья на золотых ножках.

Екатерина задумчиво нюхала табак, запихивая его в нос левой рукой, чтобы не провонялась правая, которую она давала целовать.

— Однако, милый друг, война состоится. Государь очень упрям. Ему кажется, что он в качестве владетеля голштинского не может существовать на свете без этого клочка Шлезвигской земли, забранной у его несчастного отца королем датским.

Екатерина несколько раз чихнула.

— Нет, ваше величество, этой войны не будет! — сверкнула злыми, широко расставленными глазенками маленькая княгиня, мужеподобная, несмотря на миниатюрность своего подвижного тельца и пышность фижм. — Мы не желаем умирать за голштинские интересы русского императора.

«Жаль, что она не так хороша собой, — подумала Екатерина, — потому что убедительность женских слов часто зависит не столько от логики, хотя бы она спорила с Сократовой, сколько, к сожалению, от формы нашего носа и еще более того — наших талий; уж верно, мы бы не часто имели успех над умами, если бы упускали случаи действовать на чувства».

11

Когда куранты Петропавловского собора били семь, император, как обычно, был уже на ногах.

С низкого грязного неба падало что-то мокрое.

Свистел ветер.

— На сегодня, сударь, довольно! — отнесся Петр к тайному секретарю Волкову. — Я и то, рассуждая о пользах коммерции, слишком долго находился промышленником и купцом. Я не смею, сударь, более воровать время у солдата.

Император принужден был сидеть, вытянув ноги, а ходить не сгибая колена, потому что чересчур крепко стягивал щиблеты.

Волков взглянул через запотевшее стекло на измайловцев, вытягивающихся в длинную линию:

— У лейб-гвардии, ваше величество, сердитые, по погоде, носы.

Петр взвизгнул:

— Если я не сделаю из них отличных солдат, клянусь небом, я обращу их в последнюю скотину.

И добавил:

— При покойной моей тетушке, они всего и годны были, что для караула возле печки. За двадцать лет, черт побери, мне не довелось видеть, чтобы какой-нибудь из полков гвардии экзерцировал при маленьком дождике.

Ветер свистел за окнами нового Зимнего дворца. О строителе его, графе Растрелли, современники так говорили: «Если у него и не было тонкого изящного вкуса, какой был бы желателен, зато он строил чрезвычайно прочно».

Отпустив Волкова, император на несгибающихся ногах подскочил к зеркалу, чтобы в последний раз окинуть придирчивым глазом мундирование свое: короткий зеленый фридрихового покроя кафтан, обшитый по воротнику и обшлагам брандебурами, желтые штаны, камзол такого же цвета, сапоги с заостренными носками, поясной шарф и ленту прусского ордена «За услугу».

— Гут!

Маленькая живая физиономия, глядясь в зеркало, принимала разные выражения: надменное сменялось милостивым, любезное — свирепым, размышляющее — воинственным.

— Черт побери, мне жаль Данию! — воскликнул император.

И не отрываясь от зеркала:

— Трость!

Камер-лакей подал испанскую трость.

— Шляпу!

Была принесена шляпа прусского образца, с пером и малой кокардой из белого конского волоса.

— А тебе, глупая голова, жаль Данию?

— Жаль, ваше величество!

— Осел!

И Петр ударил лакея тростью по лицу.

Из рассеченного уха хлынула кровь.

— В следующий раз не будешь жалеть врагов своего государя.

И, спокойно припудрив волосы, собранные в две большие букли, Петр вышел из комнаты, придерживая левой рукой длинную шпагу.

* * *

Гвардия мрачно месила грязь.

Император орал:

— Маршировать наилучшим порядком, черт побери!

Под свист ветра, низкое небо словно оплевывало этих обозленных людей, сменивших просторные кафтаны прошлого царствования на узенькие пестрые мундиры, а спокойную бездельную жизнь с семействами своими в натопленных казармах на марширования и муштру.

— Всем фрунтом вперед шесть шагов выступить! — махнул тростью император.

* * *

Генерал-прокурор Глебов обратился к Елисавете Воронцовой, вышедшей в спальном платье в галерею:

— Столь чрезмерным экзерцированием несмотря ни на какую погоду государь отяготил и огорчил всю гвардию.

— Слыхала про это.

У толстой фрейлины лицо походило на живот.

— От вашей ли проницательности, Елисавета Романовна, сему укрыться! Но я, упаси Бог, не ради протестации, а лишь из ревнительной преданности к государю.

— А его величество на то говорит, — потянулась Воронцова жирными плечами, — что, может, и с королем датским им драться доведется не каждый раз при солнышке.

— Это так, — сказал Глебов, — но гвардия, Елисавета Романовна, не столько для войны себя понимает, сколько для славы государей перед лицом Европы.

— А государь понимает ее по-другому, — и, почесываясь, добавила: — В распущенном войске государь хочет ввести строжайшую дисциплину… Ах, да я в спальном туалете!

— Он, сударыня, делает вас прелестной нимфой.

Рябая, зардевшись, побежала по галерее, виляя толстым задом.

Тем и окончился утренний разговор генерал-прокурора Глебова с российской госпожой Помпадур.

* * *

Ветер свистел. Прогнившее низкое небо разваливалось мокрыми хлопьями.

Император махал испанской тростью.

— Разговоров не иметь! Конфузных поступков не иметь! Со всей тихостью, сукины дети, для завождения в баталион-каре!

Гвардейцы с свирепостью в глазах, с нависшими бровями, сжав челюсти, месили грязь.

Ветер трепал знамя над головой Петра.

На знамени был изображен черный двуглавый российский орел с распущенными крыльями; птица сидела на утесе, держа в правом клюве белую хартию с надписью: «Никого не устрашусь!»

— На елевацию бросать шпаги, — повелительно взлетела испанская трость, — дабы конфузить, черт побери, нападающих!

А когда изнеженные, не привыкшие к экзерцициям гвардейцы падали от изнеможения, из-под знамёни раздавался сердитый визг:

— Бабу убрать, а на то место поставить солдата.

С прогнившего неба стекало что-то похожее на холодный липкий гной.

Ветер свистел.

12

В Петербурге праздновали заключение «вечного мира» с Пруссией. По окончании стола Петр, пошатываясь, направился во вторую аванзалу, чтобы оттуда смотреть фейерверк.

Господа иностранные министры и вся русская нация, как называла, помнится, Екатерина толпу придворных, сопровождали императора, прославленного стихотворцами.

В бесчисленных одах рядом с Великим Дедом был поставлен и Великий Внук, который «с самого восшествия своего на престол не пропускал ни единого дня без излияния новых милостей или не подавал существительных опытов отеческого своего о пользе подданных попечения и глубокого в государственные дела проницания».

Так, по крайней мере, писала современная газета. Ночь была теплая. Ползли тучи, похожие на громадных черных тараканов.

Екатерина стояла с повисшим носом. Император только что во всеуслышанье, через весь стол, крикнул ей «дуру»!

Княгиня Дашкова, раздувая расплюснутые ноздри, утешала свою подругу примерами из римской истории.

— Когда Антоний, — говорила она, — приказал выставить на трибуне отрубленную голову и руки Цицерона, римлянам казалось, что они видели не лицо Цицерона, а образ души Антония.

Но Екатерине было не до римских примеров.

— Точно так же и сегодня, — не унималась маленькая княгиня, — когда государь перед всем светом обозвал вас «дурой»…

— Ах, не будем об этом вспоминать, — попросила робко Екатерина.

— Нет! Нет! — вспыхнула княгиня вдавленными злыми глазенками. — История этого никогда не забудет.

У Екатерины окончательно повис нос.

Почему-то и до сих пор самые искренние друзья и приятельницы, желая нас в несчастье приободрить и утешить, выбирают для этого дашковский способ; таким образом, если до приободренья мы всего-навсего были в скверном расположении духа, то после, обычно, имеем сильное желание залезть в петлю.

Тучи ползли, как громадные черные тараканы.

Император визжал:

— Сегодня, господа, его величество король датский имеет 69 эскадронов кавалерии и 59 баталионов дрянной пехоты, а через три месяца, черт побери, — пьяный императорский язык заплетался, — черт побери!.. я даю вам слово самодержца, черт побери, что его величество король датский, черт побери, будет иметь вот это.

И, сделав большую фигу, Петр III показал ее иностранным министрам и всем чинам первых трех классов, приглашенным на празднование «вечного мира» с Пруссией.

— Генерал Румянцев, черт побери, под моим командованием, черт побери, сделает из ихнего Сен-Жермена куру в лапшах! — визжал император, брызгая слюной.

Фридрих II, извещенный о геройских намерениях своего друга и брата, писал в Петербург:

«Я вам скажу откровенно, что не доверяю русским. Всякий другой народ благословлял бы небо, имея государя с такими выдающимися и удивительными качествами, какие у вашего величества; но эти русские, чувствуют ли они свое счастье».

«Могу вас уверить, — успокаивал Петр III заботливого короля, — что когда умеешь с ними обходиться, то можно быть покойным на их счет. — И восклицал в письме: — Ваше величество! Что подумают обо мне эти самые русские, видя, что я сижу дома в то самое время, когда идет война в моей родной земле».

Так внук Петра I называл Голштинию. Незадолго до празднования «вечного» мира император распорядился:

— Отправить моих лошадей к армии в Кольберг.

Теперь очередь была за лейб-гвардией, которая только того и желала, как бы поскорей пролить свою кровь за петербургской околицей.

Ползли тучи.

Император, подобно трагическому актеру, поднял руку над головой.

Тогда выпалили пушки и грянули четыре хора полевой музыки, давая сигнал «зачинать фейерверк».

Проходя по набережной Большой Невы, пьяный гвардейский сержант Алексей Орлов сказал пьяным измайловцам, окружавшим его:

— Эк, какие громогласные шумы! А чего, братцы, празднует царь, этого я никак в ум не возьму, не то с Пруссией мир, не то новую войну с Датским королевством.

Пьяные измайловцы стали въявь ругаться среди людской тесноты.

Преображенский гренадер в шапке с брусничным верхом по цвету воротника, носа и щек, торчащих буграми, пригрозил кулаком растреллиевскому дворцу.

В эту минуту был зажжен ящик с тысячью ракет.

Огни образовали радугу, как небесный знак Союза, Дружества и Примирения.

Вслед за тем на воздух было брошено множество лусткугелей с блистающими звездочками.

Алексей Орлов, потирая рубец, пересекавший тяжелую скулу, сказал некстати:

— А нам подыхать за какой-то Шлезвиг, бесову землю.

Разноцветные огни образовали остров, изрезанный двенадцатью пальмовыми аллеями и огражденный прекрасными перилами и мраморными столбами, на которых лежали трофеи или знаки побед и высился сосуд с масличной ветвью. На сосуде была латинская, из Виргиния, надпись.

— Э-э-эх, — вздохнул Преображенский гренадер, — кабы нам да в этом огороде цветки помять со своими бабами.

— А вот тебе, дурню, и бабы, — сказал Орлов.

Из одной пальмовой аллеи явилась к сосуду фейерверкная Россия, а из другой фейерверкная Пруссия в королевской мантии. Подав друг другу правые руки, левыми они стали поливать масличную ветвь, пока та не превратилась в красивое дерево, шумящее огненными листьями и плодами.

— Глупостями нас тешат, — сказал Орлов, — чтоб с охотою лейб-гвардия на датский штык лезла. Ан, не дурни!

Преображенский гренадер, ворочая буграми щек, опять показал кулак растреллиевскому дворцу.

Пьяные измайловцы опять въявь ругали императора среди людской тесноты.

На огненном острове, как по мановению ока, вырос огненный храм Мира, украшенный статуями. Пришла богиня. На голове у нее был венок, в левой руке масличная ветвь, а под пазухой рог изобилия. Огненные реки приводили в движение крылья и колеса, рассыпающие звезды. Богиня соединила лентами голубого и померанцевого цвета вензеловые имена Петра и Фридриха. Били высокими струями огненные фонтаны.

Измайловцы разинули рты, Преображенский гренадер ворочал буграми щек. Рядом с храмом Мира вырос замок Непоколебимого Спокойствия, на крыше его сидела Минерва, подле нее — Благополучие.

По небу ползли тучи, как огромные тараканы, — серебряные, голубые и померанцевые.

— А что это за псы бешеные? — спросил Преображенский гренадер про «швермеров», которые, олицетворяя смятение и беспорядок, прыгали и летали, крутя пунцовыми хвостами и хвостиками.

Вскоре светлый луч, поднявшийся из жилища богинь и объявший весь горизонт, прогнал их.

Замок Российского Спокойствия стоял непоколебимо.

Тринадцатая глава

1

Стояли жаркие июньские погоды.

Екатерина тихо жила в Петергофе.

Петр — шумно в Ораниенбауме.

Днем император усердно экзерцировал свой любимый отряд «голштинских военных людей». Это происходило в «потешной» крепости Петерштадт, сооруженной в прошлое царствование. Крепость, грозная своими пятью бастионами с двенадцатью чугунными пушками, имела маленький арсенал, маленькое казначейство, маленькую лютеранскую кирку, маленький пороховой погреб, маленькую казарму для голштинцев, офицерские домики, казематы и, наконец, двухэтажный дворец, стены которого были обложены лакированными досками, расписанными в китайском вкусе — птицами, деревьями и цветами.

Гвардия видела в голштинском отряде, получившем оранжевое знамя, новую лейб-компанию.

Экзерциции сменялись спектаклями в оперном доме и концертами, в которых император, причисляющий себя к школе старика Тистини из Падуи, играл первую скрипку.

Люди, знающие толк в музыке, не столько приходили в восхищение от игры порфироносца, как от запаса его отличных скрипок.

Зала оперного дома, обитая живописной фламандской холстиной, имела 22 кресла, 22 стула, 22 скамьи и по 12 лож в этаже.

Сборы в Ораниенбауме, особенно когда император играл в оркестре, были хорошие.

Между экзерцициями в Петерштадте и служением музе в оперном доме, Петр III упражнялся, как тогда говорили, в государственной деятельности.

Так на берегу Финского залива протекали дни, принося, как полагается, одним смех, другим слезы и давая столько же пищи для лести, которая, по выражению Тацита, «заключает в себе гнусное преступление рабства», сколько и для злословия, имеющего «обманчивый вид свободы».

Словом, солнце всходило и падало; в оранжереях неторопливо созревали южные плоды, в тенистых садах чирикали птички, били фонтаны и целовались любовники, не внося ничего нового в это приятное искусство, которое, видимо, все-таки умрет последним, несмотря на то, что не имеет никаких надежд помолодеть, как это иногда случается с поэзией, живописью и музыкой.

А когда из Петербурга являлись доносчики, Петр III кричал:

— Все врут, сукины дети! Русские мне преданы душой, сердцем и кровью!

Однако доносчики не забывали дорогу в Летнюю резиденцию, и это тем удивительнее, что как-то император даже приказал строго наказать того, кто вполне справедливо мог рассчитывать на благодарность.

Разумеется, что наиболее здравомыслящие из царедворцев поспешили счесть своего повелителя тронувшимся в уме.

2

ИЗ ПРОТОКОЛА ПРАВИТЕЛЬСТВУЮЩЕГО СЕНАТА

«Июня 26 по указу его императорского величества Правительствующий сенат, по доношению военной коллегии, приказали: для отправляющихся отсюда, по высочайшему его императорского величества соизволению, через Нарву, Дерпт, Ригу и Курляндию в отдаленный лагерь лейб-гвардии полков 4 баталионов, с 4 гренадерскими ротами и конного полка 3 эскадронов, артиллерийским подъемным и собственным лошадям по тракту от обывателей велеть везде отводить достаточные полевые кормы, также крайним образом стараться, дабы и фураж в Лифляндии и Эстляндии выставлен был от арендаторов без малейшего продолжения времени».

3

Пьяный Преображенский гренадер слонялся по казарме. Все у него заплеталось — ноги, язык и мысли. Глаза были как из слюды. Шапка с желтой опушкой съехала на левое ухо.

— A в какой день, братец, будет и-и-императору с трона ссадка? — ворочая буграми щек, спросил гренадер у косяка, треснувшись об него лбом.

— Ладно! Леший с тобой, — обиженно сказал гренадер, потирая лоб. — Коли ты, дурак, отвечать не можешь, так я о том у капитана своего спрошу.

Гвардейцы, валявшиеся круглый день на койках, заржали.

А гренадер предстал перед капитаном.

— Тебе чего?

— А я, стало, спросить: в какой день будет и-и-императору с трона ссадка?

— Ступай, черт этакий, и проспись, — не сердито сказал капитан Пассек, дружный собутыльник Алексея Орлова. — Ну! Ну! Ступай-ка, да живо!

«Ладно. Леший с тобой, — обиженно подумал гренадер, — коли ты, дурак, отвечать не можешь, так я у поручика своего спрошу».

И ушел, ворочая буграми щек.

— С чем явился?

— А я, стало, с тем, чтоб спросить: в какой день будет и-и-императору с трона ссадка?

Поручик, враждебный Орловым, наорав на гренадера, побежал к майору.

— А капитан Пассек сумнительно умолчал, — сказал майор.

— Со многих сторон подозрителен господин Пассек, — согласился поручик.

— Тех же и я мыслей, — и майор поскреб за ухом, — экий, прости Господи, Брут.

Поручик перекрестился.

Майор также.

В резиденцию к императору полетело доношение: в лейб-гвардии Преображенском полку смута.

4

Во всю дорогу от Петербурга до Петергофа Алексей Орлов не сказал с приятелем своим камер-юнкером Бибиковым десятка слов.

Белая ущербная ночь производила волнующее действие скорее на лошадей, бегущих неровной рысью, чем на седоков.

Ожидая в Петергоф императора, Екатерина перебралась из нагорного дворца в павильон Монплезир, который в Петровы времена назывался также и беседкой.

Сержант Алексей Орлов торопился звать в казармы Екатерину, чтобы идти ей во главе гвардии, не желавшей иметь на троне Петра III.

Все дело устроил арест капитана Пассека.

Орловы решили: «Добра не жди, как начнут ворошить в полках».

Ничего не подозревая, Екатерина в эту ночь спала не более тревожно, чем в предыдущую.

Белая императорская кровать была слишком широка даже для двоих, и даже тогда, когда второй персоной в ней бывал артиллерийский капитан, отличающийся столь богатырским сложением.

Алексей Орлов не повторял в пути короткие фразы, с которым предстояло ему обратиться к любовнице брата.

Да он и не заготовил их.

То и дело потирая багровый рубец, пересекающий тяжелую скулу, он медленно считал и пересчитывал по пальцам гвардейских офицеров, способных оказаться верными императору.

Разномастные лошади, наспех впряженные в экипаж, бежали неровной рысью.

Восходящее солнце было похоже на большую красную руку с растопыренными пальцами.

Каменная ограда верхнего Петергофского сада, называемого при Петре I еще и огородом, и последние минуты не показались гвардейскому сержанту более длинными, чем они были на самом деле. У этого человека по пустякам не расстраивалось воображение.

Подкатив к большим железным воротам, возница остановил лошадей.

Трепетали только деревья розовыми листьями.

— Ожидай меня, — отнесся Орлов к приятелю, — я скоро с ней буду сюда.

— Для всякого случая, поторапливай, Алеша, — сказал камер-юнкер.

Гвардейский солдат дремал на ружье.

Ему было брошено:

— Здорово, братец!

Для петергофских садов Петр покупал липы в Амстердаме, яблони в Швеции, барбарисы и розовые кусты в Данциге, буковые деревья приказывал везти из Ростова, а кедры из Сибири.

«Рощи изредить, а деревья, которые толще, — рассуждал беспокойный царь, — те сажать в тех местах, где мало лесу, а которые тонее, подле косой дороги, что от палат к Монплезиру».

Этой косой дорогой и пошел Орлов.

В нижнем саду росли дубы и сибирские кедры.

В бассейне, выложенном камнем, плавали лебеди, казавшиеся неживыми даже тогда, когда они, оглядываясь, поворачивали головы на длинных шеях, изогнутых неправдоподобно.

Среднюю часть Монплезира занимала большая зала, обшитая темным дубом.

Орлов не умел ходить не цыпочках.

Вседневные солдатские башмаки, имеющие штибель-манжеты с небольшими раструбами, сильно скрипели, скользя по мраморному полу.

Екатерина спала крепко.

Подойдя к белой императорской кровати, перины которой не раз мял старший брат, сержант сказал грубо:

— Пора вставать.

5

Орлов поместился на козлах.

Камер-юнкер стоял на запятках рядом с камер-лакеем.

Екатерина, сидя в карете, дошнуровывала при помощи камер-фрейлины свое траурное платье.

Чтобы казаться более несчастной, она, со дня смерти Елисаветы, одевалась только в черные цвета и старательно пряталась от солнца, видимо, не вполне доверяя белилам и пудре.

Орлов, то и дело поглядывая на небо, стегал лошадей длинным ременным кнутом и ругался матерно. Рубец, что пересекал тяжелую скулу, наливался кровью. Это не делало более мягким лицо, открыто выражающее чувства и замкнутое для выражения мысли.

Солнце теперь более походило на красный кулак, чем на руку с растопыренными пальцами.

Скверная карета бренчала, хрипела, визжала.

Екатерина подумала, что честолюбие — это такой порок, который подвигает на добродетельные поступки. По-видимому, к таковым она относила и свои намерения относительно российского престола.

Матерная брань, несшаяся с козел, действовала успокоительно. Подобное действие она имеет на большую часть русских людей. Следовательно, дочь генерал-майора прусской службы, родившаяся в городе Штетине, в какой-то мере уже обрусела.

В утреннем июньском воздухе была та прекрасная чистота, которой обыкновенно так не хватает человеческому сердцу.

Казалось, будто ни одного седого волоса не имела росная поляна. Ее неприятно рассекала дорога, подобно тому, как лицо гвардейского сержанта рассекал рубец.

Своему прежнему возлюбленному графу Станиславу Понятовскому Екатерина нередко говорила: «Давай, милый друг, строить замки в Испании», что означало: «Давай, милый друг, помечтаем». Вкрадчивый поляк охотно соглашался, несмотря на то, что мечты его возлюбленной никогда не отличались разнообразием: «Корона! корона! корона!» Эта большелобая петербургская женщина, подобно большелобой штетинской девочке, не представляла себе, что можно помечтать и о чем-нибудь другом, может быть, и не столь высоком, но гораздо более возвышенном.

Орлов стегал измученных лошадей длинным кнутом. Скверная карета могла бы вытрясти душу, если бы она имелась.

— Вы, матушка, перед солдатами-то слезы рекой лейте, а слова малой струйкой! — грубо крикнул сержант с козел.

Он опасался за ее немецкий выговор.

Но совет этот, столь неловкий в присутствии возницы, камер-фрейлины, камердинера и камер-юнкера, был совершенно излишним: заготовляя короткое слезное обращение к гвардейцам, Екатерина давным-давно затвердила в нем всякое слово на русский лад.

Из Петербурга, навстречу меньшому брату, скакал в открытой коляске Григорий Орлов с князем Барятинским.

В пяти верстах от столицы экипажи повстречались:

— Перелазьте-ка, матушка, сюда, — распорядился артиллерийский капитан, — ваши лошади мыльные, кабы не повалились.

6

Барабан бил тревогу.

Сонные измайловцы на бегу застегивали штаны.

Кто-то кричал.

— Государыня к нам! Государыня, мать вашу…

Сонные солдаты окружили Екатерину.

Кой-кто из офицеров был мундирован, как в парад.

Не теряя времени, Екатерина, плача, стала врать им на императора, что он замыслил заточить ее с маленьким сыном в Шлиссельбург, а может, «только один Бог знает, и порешить обоих».

Григорий Орлов, небогатый терпением, крикнул:

«Виват! Самодержица наша матушка-государыня Екатерина Алексеевна!»

И вот, дочь генерала прусской службы, не успев сказать двух дюжин слов, т. е. и половины от затверженных, стала императрицею всероссийской, потому что куча гвардейских солдат, не желающих экзерцировать в плохую погоду и еще более того идти на войну, подхватила орловское «ура!»

Орали, будем справедливы, с превеликой охотой, но, разумеется, скорее из ненависти к внуку Петра I, чем из любви к немке.

— Тащите попа, — распорядился Орлов.

— Это можно, — отвечали солдаты.

И через несколько минут приволокли под руки старенького полкового попа с крестом.

Быстро-быстро присягнули: солдаты, офицеры и граф Кирила Разумовский, полковник измайловцев.

А перед семеновцами Екатерине и разговаривать не пришлось, эти сами выбежали навстречу, вопя «ура!»

Преображенцы несколько помешкали. Сии явились последними.

Что ж до гренадерской роты, то она даже сначала пообещала своему майору, арестовавшему капитана Пассека, «умереть за Петра III!»

Однако мы знаем, как любили умирать гвардейцы.

Короче говоря:

«Приняв Бога и его правосудие в помощь, а особливо видев к тому желание всех наших верноподданных ясное и нелицемерное, вступили на престол наш всероссийской самодержавной, в чем и все наши верноподданные присягу нам торжественно учинили».

Так говорил манифест, который не заставил себя долго ждать.

7

Княгиня Дашкова проснулась, когда, собственно говоря, все уже было кончено.

От огорчения она чуть не заплакала.

Одеваясь, кричала на горничных, швыряла юбки, ломала руки и дрыгала ногами.

А шелковый чулок, лопнувший на пятке, явился той капелькой, которая, как говорится, переполнила чашу.

Из широко расставленных злых глаз брызнули самые горькие слезы.

Таким образом, маленькая княгиня, столько раз с горячностью заявлявшая, что счастливейшим днем ее жизни будет тот, в который ее нежный и великий друг Екатерина осчастливит родину, став главою государства, теперь, когда этот долгожданный день наступил, вдруг почувствовала себя совершенно несчастной.

Но нельзя же злиться на «великое историческое событие» только потому, что вы его проспали.

И маленькая мужеподобная княгиня, сверкая глазенками и раздувая расплюснутые ноздри, стала совсем по-женски вымещать свой небеспричинный гнев на юбках, горничных и парикмахере.

Как всегда в таких случаях, она одевалась тем медленнее, чем более спешила: крючочки не влезали в петли, банты не завязывались, пуговицы отлетали и швы лопались.

А войска, проходившие по улице, орали «виват и ура!», и жители, разбивая кабаки, не скупились на клики, исполненные радости.

У содержателей вольных кабаков Генриха Гейтнана, Рудольфа Вальмана, Федора Ахматова, Алексея Питечкина, Ивана Дьяконова и Богдана Медера было выпито на 28 375 рублей 53 коп.; и у кабацких откупщиков на 77 133 рубля 60½ коп.

Впоследствии, на прошении одного вольного кабатчика о покрытии убытков, понесенных им в исторические дни, императрица Екатерина II сделала следующую иезуитскую надпись: «Как казна не приказала грабить, то и справедливости не вижу, чтоб казна платила».

* * *

Дашкова била и царапала свою парадную карету. Но это не помогало делу. Сытые лошади не мчали, а волокли несчастную княгиню по запруженным улицам.

Дворец окружала многотысячная пьяная толпа: жители смешались с войском, потерявшим строй.

Карета остановилась.

Княгиня стала ругаться по-французски, а челядь, стоящая на запятках и сидящая на козлах, по-русски.

Прок был один.

«Боже мой! Боже мой! Наверно, уже и сенат присягнул и синод, и целый двор, — с ужасом думала княгиня, — а я! Я! Устроившая всю эту революцию (так называла она гвардейское возмущение), боже мой! Боже мой! Явлюсь самой последней».

И без колебаний, задрав роскошные фижмы, обшитые старинным венецианским кружевом, она — этакой стрекозой — выпрыгнула из кареты, на удивление своей челяди.

Жители и солдаты стояли качающейся стеной.

Маленькая княгиня, раздув расплюснутые ноздри, принялась свирепо работать локтями и кулаками.

Но локти и кулаки имелись также и у жителей и солдат. Поэтому роскошные фижмы, парижская шляпа и необыкновенная прическа, являющаяся скорее произведением художника, чем парикмахера, довольно жестоко пострадали. Настолько жестоко, что императрица даже не сразу признала своего пламенного свободолюбивого друга в маленьком, потном, грязном и красном, как вареный рак, чудовище, окаймленном золотыми лохмотьями и черными космами, болтающимися спереди, сзади и с боков.

— Что с вами, дорогая княгиня? — только и могла выговорить растерявшаяся императрица.

Вместо ответа маленькое чудовище кинулось с широко раскрытыми объятиями на Екатерину, ставшую II.

Императрица испуганно попятилась.

— Вы бы взглянули на себя в зеркало, дорогая княгиня, — сказала она робко.

— Ах, ваше величество, — всплеснулась Дашкова, — что было! Что было! Когда я вышла из кареты, офицеры и солдаты, сразу же опознав меня, подняли на руки и понесли.

— Вот как? — позавидовала Екатерина.

— А кругом раздавались громкие клики радости. Весь народ, ваше величество, благословлял меня, как общего друга.

И показав на золотые лохмотья и болтающиеся космы, она заключила:

— Вот, ваше величество, многочисленные свидетели этого триумфа.

8

Был канун Петрова дня.

Император себя чувствовал почти именинником. Он даже экзерциции и развод проспал, приведя тем в изумление голштинских военных людей.

Солнце припекало.

Жухлые морщинистые воды Финского залива, казалось, помолодели.

— Сегодня, стало, у Катьки обедаем? — спросила недовольным голосом толстая Воронцова.

Вместо ответа Петр поцеловал ее в жирную шею.

— Отстань! — сказала фрейлина и обтерла широкой ладонью обслюнявленное место.

У российской госпожи Помпадур лицо походило на живот.

Подали кареты, коляски и неуклюжие линейки.

Сели тесно.

Дамы жеманничали. Кавалеры к ним прижимались без особой страсти.

Император, чувствуя себя почти именинником, всю дорогу не закрывал рта. Визжал он оглушительно, полагая, что особы, сидящие на последней линейке, были бы совершенно несчастны без его острот.

Так думает большинство неутомимых остроумцев.

Развлекаясь и говоря за всех, они обычно считают себя добрыми гениями беседы, в действительности становясь ее чумой, и виновниками безудержного веселия, тогда как являются рассадниками самой злой скуки.

Любимый императором Гудович, ехавший из Ораниенбаума в седле, первым узнал петергофскую новость о бегстве Екатерины.

Кинулся к императору.

Задыхаясь доложил.

Петр взвизгнул:

— Врешь, дурак, все врешь!

Но так как был подвижен в соображении, то скорее не желал верить, чем не поверил словам Гудовича.

И опять взвизгнул:

— Врешь! Врешь! Врешь! Куда ей, дурак, побежать? Для какого черта, дурак, побежать?

Но, как это часто бывает, бессмысленные вопросы задавал более для неверного успокоения самого себя, чем по незнанию и недогадливости.

— Черт побери, — замахал руками, — пустите меня вон из коляски!

Он уже более не чувствовал себя именинником.

Как бы цепляясь за воздух, понесся по аллеям, таким притихшим и потемневшим.

Ноги не сгибались в коленках, перетянутых на прусский манер.

На скользких мраморных плитах Монплезирского зала — растянулся.

— Болван строил! — сказал, почесывая ушибленные ладони.

Парадное платье Екатерины, видимо, приготовленное для встречи супруга и не понадобившееся, валялось в кресле.

Петр полез под кровать.

Императрицы там почему-то не оказалось.

Открывал шкафы.

Заглядывал за портьеры.

Шарил тростью под канапе.

Выдвигал у бюро ящики, которые вряд ли могли бы служить колыбелями для новорожденных.

Повалил все стулья.

Восклицал:

— Черт ее побери, как сквозь землю провалилась!

Обыскав таким образом монплезирские комнаты, выпрыгнул в притихший и потемневший сад.

— Катя!.. Катя!.. Ваше величество!.. А-у-у-у-у! — кричал император.

В голосе его дрожала слеза.

И толстая фрейлина, зараженная безумием, тоже кричала «А-у-у-у-у!» и раздвигала кусты и оглядывала деревья.

Но даже эхо не отвечало им.

Тогда фаворитка заревела.

А вслед за ней заревели и все прибывшие из Ораниенбаума прекрасные и непрекрасные персоны, молоденькие, среднего века и старухи.

К Петру на цыпочках подошел пузатый князь Никита Юрьевич Трубецкой.

— Ваше величество, я дознал с достоверностью, — сказал он медовым голосом, — государыня в пять часов утра потаенно с камер-юнгферою своей и с камердинером Шкуриным уехала в Петербург.

Петр, упав в траву, стал рвать ее зубами и пальцами.

— Не надо, миленький, не надо так, — уговаривала его толстая фрейлина, гладя по голове, как ребенка, широкой ладонью.

А у самой струями катились слезы по рябым щекам.

Если б какая-нибудь сверхъестественная сила поставила в ту минуту перед императором коварную Екатерину, то и ее бы он, как траву, рвал зубами и пальцами.

Одного можно взбесить, другого озлить, третьего рассердить, у четвертого разжечь гнев — этот не станет царапаться и кусаться.

Многолиственные ветви, образовав зеленое сито, просеивали июньское солнце мельчайшими раскаленными зернами.

Трубецкой, Воронцов и Александр Шувалов, отойдя в сторонку, шушукались.

— Ты, Михайла Ларивонович, в том роде, как родственник ему, — обратился Шувалов к почтенному дядюшке толстой фрейлины.

— И также великий канцлер, — сказал Трубецкой.

— А потому, сударь, тебе надлежит впереди нас производить разговор с ним.

Вся правая сторона лица у Шувалова дергалась беспрестанно.

— Как же репортовать-то? — спросил Воронцов, у которого, по меткому слову Елисаветы, «в голове было реденько засеяно».

— А так, чтобы троих нас в Петербург направил, — сказал медовым голосом Трубецкой, — будем, де, изо всех сил уговаривать императрицу, коли она для захватки престола побежала, чтобы смирилась.

— Ну, а коли, сударь, не убедится он моими резонами?

— А ты, Михайла Ларивонович, поревнительней с ним, поревнительней, — дернулся Шувалов скулой и бровью, — не гибнуть же нам тут в бедственных лабиринтах.

И трусливо, все трое на цыпочках, стали как бы подкрадываться к императору, сидящему на траве.

Рассеянно выслушав великого канцлера, Петр взвизгнул:

— А коли она не покорится, убейте ее шпагами, друзья мои!

Воронцов отвечал:

— Бог тому будет свидетель.

Петр вскочил с травы.

— Клянитесь, судари, что или живою она будет у моих ног или мертвою у ваших!

Царедворцы, устремя взоры к небу, сказали:

— Клянемся!

Тогда Петр, прослезясь, обнял и трижды поцеловал каждого в губы.

— Вот, сударыни, — обернулся он к дамским персонам, — вот истинные герои! Смотрите на них, осыпайте их цветами. Государь, имеющий вокруг себя друзей со столь рыцарскими сердцами, может почитаться счастливейшим из смертных.

Воронцов, Трубецкой и Шувалов, рыдая, бросились лобызать руку, указывающую на них.

— С Богом, друзья мои! Скачите, не теряя ни минуты!

И царедворцы, не теряя ни минуты, захватив лучших императорских лошадей, поскакали в придворной карете в Петербург приносить присягу Екатерине II.

* * *

Первую весть из столицы привез поручик Преображенской бомбардирской роты, приехавший в Петергоф с фейерверком.

В девятом часу утра он слышал в своем полку большой шум и видел, как многие солдаты бегали с обнаженными тесаками, провозглашая Екатерину Алексеевну царствующей императрицей.

— Вы слышали это своими ушами, сударь?

— Своими ушами, ваше величество, но я не обратил внимания, так как торопился с фейерверком.

После этого известия лейб-хирургу пришлось немедленно дать императору успокоительного стального порошка.

— Чего в печь стали? — крикнул на матросов поручик бомбардирской роты. — Выгружайте, дьяволы, фейерверк! Выгружайте фейерверк!

Екатерина, умевшая угождать людям, позаботилась о прекрасном зрелище для своего супруга-именинника.

Петр замахнулся испанской тростью:

— Убирайтесь вы, сударь, в преисподню со своим фейерверком!

Миних, бывший в свите, сказал:

— Надо разослать гусар и ординарцев по дорогам, чтоб разведку делали.

Шефы ингерманландцев и астраханцев приказали адъютанту скакать в Петербург к полкам с объявлением «в самой скорости выступить им в Раниенбаум».

Тайный секретарь Волков стал диктовать четырем писцам именные указы к гвардии и народу. Петр, не глядя, подписывал их на поручне канального шлюза.

Отправили полковника в Кронштадт за тремя тысячами солдат, а вслед за полковником отправили туда же генерала, чтоб «удержать» за государем «эту крепость».

Прусский посланник посоветовал императору бежать в Нарву к войскам.

А толстая Воронцова еще дальше:

— Прямо в Голштинию, в вотчину свою, к Фридерику, другу нашему, под покров.

— Нет, господа, не в Нарву и не в Голштинию, а в Петербург, — присоветовал Миних, этот старый тигр, старая змея, старая лисица и старый осел.

— Куда? — переспросил Петр.

— Поверьте, государь, если вы явитесь храбро и неожиданно перед гвардией и народом, вы склоните их на свою сторону. Так поступал Петр Великий, ваш дед.

Лейб-медик дал императору принять второй успокоительный порошок.

Проглотив его, Петр сказал:

— Я решил, друзья мои, защищаться здесь до последней капли своей крови и до последнего человека.

И, послав в Ораниенбаум за голштинцами, побежал к римскому фонтану, бьющему из плоской вазы, чтобы намочить платок.

Повязал им лоб.

А через минуту содрал повязку и бросил прочь.

Вдруг стали подкашиваться ноги.

Кликнул:

— Романовна, где же ты ходишь!

И оперся на ее жирную руку.

И сказал жалобно:

— Я очень хочу кушать.

Принесли бутербродов, какого-то мяса и несколько бутылок вина; поставили на деревянную скамью. Тем же жалобным голосом спросил:

— А где же все наши друзья?

— Верно, гуляют по аллеям или еще где, — сказала Воронцова, не глядя в глаза.

Посланные к Екатерине и в разведку, и к полкам не возвращались, а дамские персоны укрылись в нагорном дворце, боясь не столько оказаться посреди баталии, сколько оказать внимание императору, чьи дела были плохи.

Глотая мясо большими неразжеванными кусками, сказал:

— Она будет дурой, если не смирится… Черт с ней, не больно жаль! Пусть на себя пеняет, коли проткнут шпагами.

— Уж верно проткнут, — заключила Воронцова, не глядя в глаза.

Ел и пил с жадностью, но руки дрожали не от того.

В восемь часов вечера генерал фон-Левен привел из Ораниенбаума белоштанных голштинцев.

Пехоту разместили близ моря на террасе в обширном зверинце, занимавшем до шести квадратных верст.

Кавалерия рассыпалась вдоль парка.

Были даже пушки, но без снарядов.

— Ваши порошки, сударь, имеют прекрасное действие, — сказал император лейб-медику, — если они не вредны для здоровья, я готов проглотить еще один.

И, проглотив третий, принял решение не давать боя в Петергофе.

Наконец около десяти часов вечера прибыло известие от генерала, посланного в Кронштадт: крепость сохраняла верность.

Император стал прыгать и бить в ладоши.

— А как, Романовна, быть нам с голштинским войском? — спросил у толстой фрейлины. — Может, ему обратно маршировать?

— Пущай маршируют, — согласилась та; и еще посоветовала благоразумно: — Да и кафтан бы ты, что ли, надел гвардейский, а ленту прусскую и сей проклятый мундир скинул.

— Это так! — воскликнул Петр. — К черту их!

Кухню, погреб и прекрасных персон приказано было грузить на суда.

Дул попутный ветер.

Тем не менее, когда подплыли к крепостному бастиону, караульный мичман уже орал в трубу, что «никакого Петра III более нету, а есть Екатерина II».

Оказывается, что императрица сообразила послать к матросам адмирала; и петергофский генерал, прибыв в морскую крепость первым, скоро очутился позади; таким образом, тот, кто был ближе к делу, оказался ближе и к счастью.

Императорская галера бежала на веслах.

Ночь была светлая.

К морщинистым финским водам вернулась старость.

Высадившись в Ораниенбауме, Петр III, по просьбе дам, распустил голштинское войско.

9

УКАЗ ГОСПОДАМ СЕНАТОРАМ

«Я теперь выхожу с войском, чтобы утвердить и обнадежить престол, оставляя вам, яко верховному моему правительству с полной доверенностью под стражу отечество, народ и сына моего».

ЕКАТЕРИНА

10

Императрица и княгиня Дашкова, спустив юбки, перерядились, будто для «менуветов метаморфоз» — в преображенцев.

Штаны, камзолы и кафтаны они сняли с двух низкорослых офицеров — одного округлого, другого щуплого.

Подруги распустили по плечам волосы. У Екатерины они были красивого коричневого цвета с сухим блеском; у Дашковой — жесткие черные.

Но в штанах вертлявая княгиня была не столько смешна, как дородная императрица, имеющая короткие ноги и низкую спину.

В таком виде, впереди гвардейских полков, дамы поздним вечером выступили в поход, на Петергоф, думая найти там императора, окруженного горстью голштинцев.

Екатерина, разумеется, с обнаженной шпагой восседала на белом коне.

А Дашкова гарцевала на вороной кобыле.

Гусары, казаки, артиллерия и полевые полки вышли из столицы несколькими часами ранее.

Движение гвардейских полков, возглавляемых дамами, меньше всего можно было назвать маршем: до Красного Кабачка, стоящего от Петербурга на девятой версте, плелись три часа.

Здесь было решено дать несколько проспаться пьяным солдатам, которых Екатерина называла «утомленными».

Такая учтивость вообще была ей свойственна; кроме того, она, как известно, почитывала древних авторов, а римские аристократы, если только верить Плутарху, имели обыкновение говорить: «он жил», когда надо было сказать о ком-нибудь, что он умер.

Солдаты где стояли, там и повалились. Если бы воздух не был оглашаем пьяным храпом, можно было бы подумать, что большая дорога усеяна трупами.

Когда дамы, видимо, изнывающие от жажды, попросили «бутылочку какого-нибудь вина», хозяину трактира пришлось только руками развести.

— Алексей Орлов, верно, со своими гусарами имел здесь остановку? — догадалась Екатерина.

Так оно и было в действительности.

Дамы, не снимая штанов, провалялись пять часов на грязной постели, завешанной солдатским плащом.

Когда стали уже петь петухи, пришло донесение от сената о благополучном состоянии столицы и полной исправности повеленных учреждений и добром здравии цесаревича.

Екатерина с некоторого времени усердствовала казаться нежной родительницей.

Ведь император освобождал российский трон не столько для дочери генерала прусской службы, сколько для матери правнука Петра Великого. По крайней мере, за такового полагалось принимать маленького Павла. Само собой, никто не мог воспретить родительнице его иметь свое собственное мнение на этот счет.

В шестом часу трубы и барабаны едва подняли разоспавшуюся гвардию.

Расчесав волосы чужим гребнем, Екатерина вновь села на белого коня.

Утро было превосходно.

Лица гвардейских солдат казались мужественными и воинственными, тогда как они были злыми и мрачными с похмелья и короткого сна.

Свита становилась с каждым часом все более и более блестящей, пополняясь предателями.

И может быть, только подруга, гарцевавшая подле на вороной кобыле, несколько портила императрице настроение.

Трудно, вообще, сказать, отчего мы больше страдаем — от отсутствия друзей или от их присутствия.

Кроме того, отчаянному скупцу легче поделиться содержимым своего кошелька, чем честолюбцу — славой.

Полки шли, разломав строй и линии.

Сорвав с плеч в первые часы возмущения узкие и короткие мундиры прусского образца, гвардейцы теперь чувствовали себя вольготно в просторных старых кафтанах прошлого царствования.

У Троицкой пустыни к Екатерине явился вице-канцлер князь Голицын с письмом, писанным по-французски, от Петра III.

Екатерина встретила посланца улыбкой, которая ей самой казалась очаровательной.

Петр предлагал своей супруге разделить с ним власть.

— А что у вас, князь, делается в Ораниенбауме? — спросила Дашкова.

Голицын рассказал, как Петр, по просьбе дам, распустил тамошнее войско.

— Это очень разумно,— сказала Екатерина.

И, продолжая весело болтать с вице-канцлером, как бы забыла о письме своего супруга.

* * *

Алексей Орлов занял Петергоф без выстрела.

Но воинскую часть, верную императору, все же удалось обнаружить.

Это были голштинские рекруты с палками вместо ружей.

11

Петр старательно переписывал с листа, присланного Екатериной: «Того ради, помыслив я сам в себе беспристрастно и непринужденно, чрез сие объявляю не токмо всему Российскому государству, но и целому свету торжественно, что я от правительства Российским государством на весь век мой отрицаюся».

За дверью тяжелыми шагами расхаживал Григорий Орлов.

Под окном ржали гусарские лошади.

Казалось, что Петр, писавший за небольшим овальным столом, думал только о том, как бы поизрядней вывести буквы.

И только когда шаги Орлова, доносившиеся из соседней залы, становились нетерпеливей и резче, Петр вздрагивал всем телом.

— Вот и кончил, — сказал он с жалким видом, — пойдите и передайте это, пожалуйста, господину Орлову.

Генерал, которого Петр считал преданным себе, взял бумагу. Солдаты разговаривали под окном хриплыми голосами.

Петр, крадучись, заглянул через пыльное стекло.

— Господи! Господи! Господи!

И задрожал всем телом, и заплакал и забился в дальний угол.

Столь страшен и звероподобен показался громадный одноглазый конногвардейский вахмистр, с которым бывший император ненароком встретился взглядом.

Фамилия вахмистру была Потемкин. В комнату вернулся генерал, которого Петр считал преданным себе.

— Пойдемте садиться в карету, — сказал генерал. — Елисавета Романовна и Гудович там дожидают вас.

Петр спросил с жалобным видом:

— Куда же повезут меня?

— В Петергоф, — коротко объявил генерал.

Гусары и конногвардейцы окружили четырехместную карету.

Генерал спустил на окнах зеленые гардины. Петр жаловался на озноб.

Толстая фрейлина всю дорогу грела своими широкими ладонями его холодные руки.

А был полдень, и солнце пекло.

В Петергофе влюбленных разлучили.

Дежурному офицеру бывший император сам отдал свою шпагу.

А ленту андреевскую и Преображенский мундир с него содрали.

И так как другой одежды не припасли, то он остался сидеть во исподниках, в нижней рубахе и босиком.

12

«…после того я послала, под начальством Алексея Орлова, в сопровождении четырех офицеров и отряда смирных и избранных людей, низложенного императора за 25 верст от Петергофа, в местечко, называемое Ропша, очень уединенное и очень приятное, на то время, пока готовили хорошие и приличные комнаты в Шлиссельбурге…

Страх вызвал у него понос, который продолжался три дня и прошел на четвертый; он чрезмерно напился в этот день, так как имел все, что хотел, кроме свободы (попросил он у меня, впрочем, свою любовницу, собаку, негра и скрипку)».

Это принадлежит перу Екатерины II.

Скрипка бывшего императора была работы Лаврентия Гваданини; собака — породы мопсик; негра звали Нарциссом.

Просьбу же относительно любовницы не сочли мыслимым уважить.

13

— Что-то на сердце у меня нет спокойствия, — пожаловалась императрица Григорию Орлову, перевязывая ему ногу, зашибленную в голени.

— Чего ж так? — потянулся Орлов. — Теперь будто, матушка, сколько-нибудь против прежнего поспокойней.

И, хрупнув костьми, выгнул спину подобно большому, но гибкому животному. Екатерина сказала:

— Всякая мысль моя в Ропше.

И, положив на колени волосатую, тяжелую как бревно ногу, погладила ее нежно.

— Все о карауле думаю, да и как, право, не думать, когда и наше счастье и счастье целого отечества от такого вздора зависит.

Орлов успокоил:

— Алешка, небось, стерегет-то. От него не больно брызнешь! — и опять потянулся в плечах и выгнул спину, имеющую скорее лопаты, чем лопатки. — Да еще Барятинский там, да Потемкин-циклоп, поди брызни от них!

— Что и говорить, сам не побежит, другое дело, если какой полк приедет в помощь да эскадроны.

— Это так, — согласился Орлов, — нынче время бурливое.

И, придвинув к себе шкатулку, что стояла на небольшом круглом столике, стал рыться в ней.

— Что ищешь? — спросила Екатерина.

— Да цидулу из Ропши, от урода нашего. Ту, стало, цидулу, что как бы шутом и буфоном писана. Что-то посмеяться охота. Вот она, вот! Сделай милость, матушка, огласи уродовым голосом.

Это письмо было уже читано раз двадцать, и всегда Григорий Орлов надседался от смеха.

— Ну, давай, — сказала Екатерина.

И стала читать:

— «Сударыня, я прошу ваше величество быть уверенной во мне и не отказать снять караулы от второй комнаты, так как комната, в которой я нахожусь, так мала, что я едва могу в ней двигаться. И так как вам известно, что я всегда хожу по комнате…»

В этом месте почему-то Григория Орлова начинало трясти от смеха.

Екатерина повторила:

— «И так как вам известно, что я всегда хожу по комнате, и то от этого распухнут у меня ноги…»

— Ну? ну? — не терпелось смешливому человеку.

— «Еще вас прошу, — Екатерина пыталась подражать голосом Петру, — не приказывать, чтобы офицеры находились в той же комнате со мной, когда я имею естественные надобности — это невозможно для меня…»

От безудержного веселия слезы посыпались градом из голубых глаз Орлова.

Дав ему вдосталь насмеяться, Екатерина сказала:

— А то письмо, где бывший император просит отпустить его в чужие края, верно, чтоб искать защиты у Фридриха, — не так уж потешно.

Орлов вдруг озлился:

— В Шлиссельбург его, урода! Завтра же наутрие и везти. Вот что! И садить там в какой ни есть каземат. А коли стены не так белены будут да мебели не французские, так в черепья, небось, не рассыпется. Урод проклятый!

Екатерина сказала задумчиво:

— Шлиссельбург, как помнится, тоже не на краю земли. До Петербурга рукой протянуть. И караулы держат не ангелы неподкупные.

И вздохнула глубоко:

— А если дальше услать, за Архангельск или в Сибирь, это и того неспокойней.

Орлов грубо снял ее пальцы со своей волосатой ноги:

— Вот навязался тоже урод на голову нашу!

Екатерина подняла спокойные глаза:

— Здоровья он не очень крепкого, чуть не всякий день спазмы в груди да колика геморроидальная.

И, несколько помолчав, заключила:

— Может, и позовет скоро Господь к себе.

Орлов, переведя дух, сказал:

— Да, здоровья он вовсе не крепкого.

И повторил, задрожав ногой, тяжелой, как бревно:

— Да, кто ведает, может, и позовет скоро Господь.

14

ВТОРНИК 2 ИЮЛЯ

Гренадеры бездельно валялись во дворе под высокими елями, обрезанными пирамидами.

Петр стонал на кровати, стоящей под альковом.

Так как тяжелые гардины круглые сутки занавешивали окна, в комнате его было, несмотря на ранний час, полутемно и прохладно.

В чистом пруду, обильном форелями, сержанты купали лошадей, смеясь на ругательства актера Федора Волкова, сидящего на зеленом бережку с удочкой.

Потемкин, князья Барятинские, сержант гвардии Энгельгардт и бывший лейб-компанец Шванович спозаранок играли в карты, устроившись на широких каменных ступенях террасовой лестницы.

Выигрывал циклоп.

По звездообразным липовым аллеям порядочного сада, разбитого в старом французском вкусе, только пичужки прыгали.

«Матушка Милостивая Государыня здравствовать вам мы все желаем нещетные годы. Мы теперь по отпуск сего письма и со всею командою благополучны…»

Как-то странно — палкой — торчало перо в негибких пальцах Алексея Орлова.

А какому-нибудь другому человеку трудно ломать подковы.

Рубец, пересекавший тяжелую скулу, побагровел, налился кровью, верно от чрезмерного напряжения, как физического, так и умственного.

«…только урод наш очень занемог и схватила Ево нечаеная колика, и я опасен, штоб он севоднишную ночь не умер, а больше опасаюсь, штоб не ожил».

Орлов кинул за окно негодное перо. Взял другое. Размял затекшую левую руку.

Прислушался, как стонет в соседней комнате арестант. Перекрестился.

Однако этот день не принес ничего хорошего.

СРЕДА 3 ИЮЛЯ

У лакеев есть дурная привычка доедать с чужих тарелок и допивать оставшееся в бокалах вино.

Барятинские, Энгельгардт и Шванович опять проигрались.

Фортуна, видимо, не собиралась изменять Потемкину.

Офицеры, вслед за актером Федором Волковым, стали называть Алексея Орлова «писателем».

Вот несколько строк из следующего произведения его пера:

«…A теперь и тот приставленный к нему для услуги лакей Маслов занемог, а он сам теперь так болен, што не думай, штоб он дожил до вечера и почти совсем уже в безпамятстве о чем уже и вся команда здешняя знает и молит Бога, чтоб он скорей с наших рук убрался…».

А больной-то и выжил.

СУББОТА 6 ИЮЛЯ

Перед тем, как удавить Петра, гвардейцы схватили вышедшего из дворца камердинера и, посадив его в повозку, вывезли из Ропши.

А некоего Брессана, пожалованного из камердинеров в действительные бригадиры, не вывезли, и он один против всех кинулся защищать своего «барина».

Похоже на то, что только камердинеры иногда сохраняют верность бывшим императорам.

Удавив Петра, Орлов сел писать к Екатерине очередное письмо, которое мы уже с полным правом можем назвать творчеством литературным:

«Матушка, милосердная Государыня! Как мне изъяснить, описать что случилось! Не поверишь верному своему рабу, но как перед Богом скажу истину. Матушка! Готов идти на смерть; но сам не знаю, как эта беда случилась. Погибли мы, когда ты не помилуешь. Матушка — его нет на свете. Но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руки на Государя! Но, Государыня, свершилась беда. Он заспорил за столом с князем Федором, не успели мы разнять, а его уже и не стало. Сами не помним, что делали; но все до единого виноваты, достойны казни. Помилуй меня, хоть для брата. Повинную тебе принес, и разыскивать нечего. Прости или прикажи скорее окончить. Свет не мил, прогневали тебя и погубили души на век».

* * *

Алексей Орлов в сентябре, в коронационные дни, получил орден Александра Невского и 800 душ и крупную сумму денег; кроме того, вместе с братьями Григорием и Федором, — село Оболенское в Серпуховском уезде с 2929 душами.

Князь Федор Барятинский был пожалован в камер-юнкеры и двадцатью четырьмя тысячами рублей.

Потемкину — «в Куньевской волости — 400 душ».

15

Сообщение французского посланника барона Брейгель:

«Императрица получила известие об этом ужасном исполнении в полдень. Это было время показаться при дворе. Она собрала потом интимный совет из тех, которые могли узнать о конце ее мужа, и решали сообщить ли в тот же день в сенат о смерти Петра III. Большинство было за то, чтобы скрыть это еще сутки от сената и народа. После этого решения царица показалась, как всегда, вечером при дворе. На другой день, назначенный для объявления о смерти императора, Екатерина сделала вид, что узнала это вместе с публикою, плакала, не выходила и показывала свое горе. Я знал все ужасные причины, требовавшие этой трагической сцены, но я не знаю, прав ли я, она мне так отвратительна, как и событие, вызвавшее ее».

16

Своему прежнему возлюбленному графу Станиславу Понятовскому Екатерина, не скупясь на подробности, следующим образом описала смерть Петра:

«Его охватил приступ геморроидальных колик вместе с приливами крови к мозгу; он был два дня в этом состоянии, за которыми последовала страшная слабость, и, несмотря на усиленную помощь докторов, он испустил дух, потребовав лютеранского священника. Я опасалась, не отравили ли его офицеры. Я велела его вскрыть; но вполне удостоверено, что не нашли ни малейшего следа; он имел совершенно здоровый желудок, но умер он от воспаления в кишках и апоплексического удара. Его сердце было необычайно мало и совсем сморщено».

Сообразительная Екатерина, перед тем как показать народу мертвого Петра, приказала одеть его в голштинский мундир.

Шею удавленного обмотали широким шарфом, а на пальцы, вывернутые в суставах, натянули белые грязные перчатки с крагами.

Конец

<Конец 1930-x>

Content

Екатерина

Первая глава

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Вторая глава

1

2

3

4

Третья глава

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Четвертая глава

1

2

3

4

5

6

7

8

Пятая глава

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Шестая глава

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Седьмая глава

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Восьмая глава

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Девятая глава

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Десятая глава

1

2

3

4

5

6

7

8

Одиннадцатая глава

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Двенадцатая глава

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Тринадцатая глава

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16