Роман Михеенков

СОВРЕМЕННАЯ МИФОЛОГИЯ

Поцелуй от первого лица

— Не оборачивайтесь. Я передам инструкции и материалы, — голос таинственного собеседника, сидевшего за моей спиной, выдал крайнюю степень тревоги.

— А парабеллум?

— Простите, не понял, — сзади заерзали.

— Расслабьтесь, — судя по всему, шпион воспринял мое предложение как руководство к действию. Возникла пауза.

— Под вашим стулом пакет, — чревовещание продолжилось.

Сдвинув пятки, я обнаружил под стулом нечто шуршащее, наклонился.

— Нет, только не сейчас! Я ухожу. Вы не должны обращать на меня внимание.

Ансамбль ресторана «Фрателло», заиграл мелодию из фильма «Крестный отец». Под звуки мандолины мимо меня проплыла спина в очень породистой, слегка ощетинившейся шубе. Интересно, зверьки, отдавшие свои шкурки, были испуганы при жизни, или это хозяин шубы так взволнован? Я достал пакет, пересчитал деньги, пробежал глазами письмо:

«Наш общий знакомый сообщил цены и условия. Задача — создать информационный повод и разместить информацию в соответствии с прилагаемой суммой и договоренностями».

Если перевести на русский язык, получится следующее: «Хочу, чтобы вся страна видела, как я вылизываю задницу власти. Для этого необходимо придумать соответствующую историю, снять телесюжет и заплатить взятку, чтобы его показали по телевизору».

Я достал мобильный телефон:

— Вася, привет! У меня тут очередные красавцы хотят эфира.

— У них повод есть?

— Как всегда.

— Будет повод — звони.

Вася — ушлый, продажный и обаятельный редактор новостей одного из телеканалов — как всегда угадал. Чиновники, бандиты, депутаты и прочие милые люди, именующие себя элитой, думают, что, заплатив деньги, они запросто получают телесюжет в новостях о себе, любимых. А информационный повод — свежеслучившееся яркое событие. А без повода — нет эфира, это же «новости». Но чтобы сюжет стал новостью, их обычно не волнует. Иногда приходится умолять: может быть, дом построите, или больницу, ну хоть что-нибудь сделайте. Однажды мне удалось благое дело, которым буду гордиться до конца своих дней: я действительно спровоцировал постройку детского сада, чтобы найти информационный повод для появления в эфире очередного ворюги.

Замечательный бизнес — телевизионные новости! Для рейтинга в них демонстрируют чернуху, расчлененку, скандалы, катастрофы и метеосводки, потом, пользуясь этим рейтингом, повышают популярность первых лиц государства, а остальное время эфира либо затыкается чем-то нейтральным, либо благополучно продается. Кто-то размещает скрытую рекламу, другие отчитываются о целевом использовании бюджетных средств, вкладывая в это недоворованные остатки тех самых бюджетных средств, третьи — вылизывают власть. Точнее, все вылизывают, но попутно рекламируются, отчитываются и заявляют о себе.

Однажды, по просьбе главы одной из неспокойных республик, в эфир сунули сюжет о торжественной сдаче моста через ущелье. Снимали, конечно, другой мост, а этот даже не начинали строить, тупо разворовав деньги. Особенно забавно в эфире выглядел кадр, перекрывающий косноязычие в интервью главы республики. Чтобы минимизировать словесную абракадабру и придать речи относительно человеческий вид, журналист, делавший сюжет, вырезал несколько совсем бессвязных предложений и склеил напрямую фразу «целевое использование бюджетных средств», а чтобы не было рывка видеоизображения, он закрыл склейку кадром, на котором была крупным планом взята звероподобно волосатая рука говорящего. Золотой «Роллекс» в шерсти был едва заметен. Рука делала нервные хватательные движения. Бюджет — хвать-хвать, средства — хвать-хвать. Проверяющие из Москвы все равно побоятся проехать по этому мосту, даже если с ними не поделились украденными деньгами.

Уже много лет мне скучно смотреть новости. Я точно знаю, кто, кому, почему это заказал, и сколько это стоило. Доведение этих новостей до эфира для меня, как для размещающего, всегда приводит к одному и тому же несмешному анекдоту про новых русских: придумай мне, рыбка, три желания. В смысле, информационный повод.

Детектив, организованный холуями нового заказчика, меня позабавил. Они долго выясняли, насколько я надежен, потом проверили, не засланный ли я казачок, десять раз обработали нашего общего знакомого и только потом назначили встречу в ресторане, попросив заказать определенный столик и сесть на нужный стул.

Порывшись в досье их города, я восхитился масштабами воровства моего нового заказчика — свеженазначенного мэра. По предварительным подсчетам, если бы он не делился награбленным с вышестоящими персонажами и прокуратурой, его можно было бы посадить лет на триста-четыреста. И это за три месяца работы. Куда ни плюнь — статья. И где мне взять информационный повод? Отчаявшись, я прошелся по социалке и — о чудо! — обнаружил мать-героиню, родившую восьмого солдата для стройбата армии РФ. Я схватился за телефон.

— Про эфир в «новостях».

— … Вы не туда попали, — голос моего собеседника выдал судорогу.

— Хватит шпионских игр, повод протухнет!

— Какой повод? — недоверчиво прошелестело в телефонной трубке.

— Информационный! — мне стали надоедать их конфиденциальные ужимки.

— Какой повод?

— Ваша задача найти во втором роддоме Марию Иванову. Она родила восьмого сына. Завтра ее выписывают. Задача нашего…

— Не называйте имен! Пусть будет… друг…

— Наш… друг… будет встречать ее с цветами и фанфарами. Пусть даст имя ребенку: Владимир или Дмитрий. Это должны организовать вы. Сюжет будет про «год семьи», про солдата для армии и, главное, про то, что наш друг создал в городе такие условия, что бабы готовы рожать пулеметными очередями. Попросите друга сказать несколько внятных фраз о том, что я сейчас сказал. Хронометраж — минута десять секунд, эфир завтра вечером. Я доступно излагаю?

— Да, спасибо, а как мы все это сделаем?

— За половину суммы, которую вы уже заплатили, это сделают без вас. Вам останется только привезти друга к нужному времени.

Вечером в аэропорту меня встречали мэрские опричники. Плохо скрываемая ревность, отягощенная завистью и подогретая жадностью, мешала им не только соображать — дышать. Не обращая внимания на их щебет про необходимую встречу с мэром, я сказал шоферу: «Второй роддом».

Маша Иванова оказалась милой умиротворенной женщиной. В ее спокойствии не было усталости или отрешенности. Она разговаривала с новорожденным сыном, как со взрослым человеком, без сюсюкания и ломания голоса.

Я представился человеком мэра, рассказал о завтрашней торжественной выписке.

— Музыка-то зачем? Сына мне напугаете.

— Мария, поймите, это так здорово, вы же особенная женщина.

— Нормальная. Можно без музыки?

— Мария, я постараюсь сделать так, чтобы новый мэр вам помог, квартиру больше дал, пособие на ребенка.

— Мне уже сто раз обещали. Не стоит беспокоиться, молодой человек.

Я решил поспекулировать ее материнскими чувствами, сказал, какой у нее очаровательный младенец, скорчил ему смешную рожу. Маша прижала ребенка к груди, прикрыла свободной рукой, ограждая его от меня, обещаний мэра и всего мира.

Мне вдруг стало страшно. Это было незнакомое мне чувство, которого я испугался, как чего-то нового и неизвестного. Я оказался рядом с Машей и попал в поле ее нежности.

Стало понятно, что Маша родила восьмого ребенка не ради того, чтобы получить что-то от государства, не по религиозным убеждениям и не потому, что не знает слово «презерватив». Нежность…

Пока ехали к Машиному мужу, меня трясло крупной дрожью. Я ненавидел себя за то, что уболтал ее принять цветы от мэра и минуту постоять перед камерой.

Двухкомнатная хрущевка поразила меня своим интерьером: все пространство было заставлено спортивными кубками, а площади стен едва хватило, чтобы расклеить грамоты за победы во всевозможных олимпиадах. Математика, литература, история, астрономия… вся школьная программа. Я ожидал увидеть «жестокую реальность», а получил очередной удар по стереотипам. Судя по всему, здесь не строгали детей, здесь ими занимались. Толика, мужа Маши, и троих его сыновей мы отвлекли от партии в преферанс. Младшему из игроков было лет восемь. Остальные четверо, как выяснилось, в зависимости от возраста, либо гуляли, либо выгуливали своих братьев.

— У нас проигравшие идут мусор выносить, — извиняясь, сказал Толик.

— Так вот зачем вам столько детей.

— Не только. Преферанс развивает лучше шахмат. Я вам как математик говорю.

Судя по рассказам, Толик выстроил в своей большой семье ту самую вертикаль, по поводу которой периодически рефлексируют власти нашего безразмерного государства. Старшие занимаются средними, средние — младшими, а родители периодически контролируют процесс воспитания.

* * *

Мэр — результат скрещивания павлина с хорьком — встретил меня потным рукопожатием и бутылкой дорогого коньяка. Коньяк был хорош, но не действовал, в смысле — не снимал отвращения. Мэр был мерзок и действовал чрезвычайно активно: постоянно подливал и говорил, что все в моих руках. Я объяснил ему суть происходящего, продиктовал, что ляпнуть в камеру, рассказал, как поздравить роженицу, и поехал писать закадровые тексты для сюжета. Писать пришлось под каждый из оплаченных телеканалов, чтобы корреспонденты не повторялись и не выбивались из контекста.

* * *

Утром возле роддома я обнаружил замерзающий среди местных снегов городской симфонический оркестр в полном составе. Первая скрипка оскорбилась, узнав, что им предстоит играть исключительно туш.

Толик и семеро их с Машей сыновей согревались, играя в «царя горы» на огромном сугробе.

— Как сына назовете, Анатолий?

— Дмитрием. В честь деда моего.

Странно, как могут уживаться два противоположных чувства. Я радовался, что с именем младенца все удалось само собой, но был сам себе омерзителен, что могу этому радоваться.

Эскорт мэрских «шестерок», как прыщ, выдавил из черного Мерседеса мэра и костюм от «Бриони». Костюм был на мэре, но существовали они отдельно друг от друга. «Бриони» было откровенно неприятно топорщиться на этом существе. Мэр поежился, но от пальто отказался. Из багажника извлекли стожок красных роз. Корреспонденты получили свои тексты, операторы включили камеры, я махнул оркестру. Из двери роддома вышел весь персонал в накрахмаленных халатах, без верхней одежды, одна из медсестер держала на руках сверток с ребенком.

А потом появилась Маша. Она сразу глазами нашла в толпе своих, улыбнулась. Толик, натыкаясь на операторов, побежал к ней, мальчишки за ним. Я подумал, что с ним это уже в восьмой раз, а от волнения не знает, что делать. Толик одной рукой бережно взял у медсестры младшего сына, повернулся к жене, прижал к себе их обоих. Подбежали другие сыновья, повисли на родителях, стараясь взглянуть на младшего брата. Толик с Машей присели, мальчишки образовали вокруг них суетливую карусель. Отец семейства разрывался. Смотрел то на сына, то на жену. В какой-то момент я побоялся захлебнуться их нежностью и переключился на мэра, что незамедлительно позволило вернуться в привычное состояние — ощутить себя полным г. ном.

* * *

Вечером в Москве, предполагая пропить двухдневный курс крепких алкогольных напитков, я уселся у телевизора.

— … Мэр уже отдал распоряжение о предоставлении семье Ивановых пятикомнатного коттеджа, — бодро щебетала мой текст корреспондентка за кадром.

Я выдохнул, опрокинул в себя рюмку, понюхал ароматный «Бородинский», потянулся за закуской. Телефонный звонок редактора Васи отвлек меня от соленого огурчика:

— ………………….. твою мать!

— Вася, ты вторгся в вечность между рюмкой и закуской.

— Ты что им написал?

— Пошли они все, — я захрустел огурчиком.

— Они-то пошли, только «сам знаешь кто» берет это под личный контроль!

— А зачем придворные пиарщики «сам знаешь кому» телевизор показывают? Ему это вредно.

— Случайно вышло, говорят.

— Ну… Каждой твари по пиаре, — я ляпнул и возгордился собственными виршами.

— Ты устроил геморрой толпе народу!

— Вася, вы за это деньги получаете. От меня, в частности.

Вася бросил трубку. Наверное, в этом суть телевидения — ворваться в личное пространство человека в самый неподходящий момент, нагадить и отвалить. Я выпил за удачное стечение обстоятельств. Если «сам знаешь кто» взял это под личный контроль, что, естественно, иллюзия, значит: неленивые блоггеры, газетчики и телевизионщики, которые не пробились в личные пиарщики «сам знаешь кого», — будут постоянно муссировать эту тему. Личным пиарщикам «того самого» придется поднять разжиревшие задницы, надавить на моего мэра и заставить его выполнить обещания, которые я дал за него в закадровом тексте. А это значит, что Маше, Толе и их сыновьям что-то перепадет. Это снова тост! — Ну, чтоб мне голову не оторвали.

* * *

Через неделю в эфире прошел сюжет: «сами понимаете кто» и мэр с «Бриони» разрезали ленточку перед домиком семьи Ивановых. Вечером раздался звонок:

— Здравствуйте. Вы в курсе событий? — снова звонил мой пассивный конфиденциал.

— Это кто? — я решил поиздеваться.

— Вы организовывали встречу матери-героини.

— И?

— Наш друг интересуется, почему в телесюжеты не вошло рукопожатие нашего друга и … ээээээ…

— Сами знаете кого, — помог я бедолаге.

— Да-да-да, — узнал новый термин и обрадовался.

— Потому что это тоже имеет цену.

— А сколько это может стоить?

— В зависимости от телеканала.

— Это можно… устроить?

— Можно, но нужен информационный повод. Тогда рукопожатие пойдет как архив.

— А какой повод?

— Пусть наш друг подарит семье Ивановых… компьютер.

Я нашел точку взаимодействия добра со злом: мой сомнительный бизнес приносил не только бабло мне, но и пользу людям.

* * *

— Здравствуйте. Мы хотим подарить Ивановым микроавтобус, — и это через три дня после эфира с рукопожатием.

— Цены вы знаете.

— Это не всё… Наш друг хочет, чтобы «сами знаете кто» приобнял его…

— Вы с ума посходили! Он же натурал! Это к Брежневу.

— Вы не поняли… Это должно быть… дружеское объятие…

— Я не верю, что у вас есть это на видео.

— В том-то и дело, что нет… Но у нас есть идея, как это сделать…

— Вас к нему не подпустят, это невозможно.

— Вы не поняли… Это можно снять и подмонтировать к имеющемуся видео.

Как быстро учатся работать ушлые провинциалы.

Роддом номер два был оцеплен местными ментами. На съемочной площадке, то есть во дворе роддома, я обнаружил актера, ростом, прической, одеждой и пластикой похожего на «сами знаете кого». Со спины — вылитый. А другого и не требовалось. Актера снимали только со спины. Процесс напомнил мне съемки порно, которыми я с голодухи развлекался в молодости:

— Начали… Стоп! Вы ему хотите руку оторвать? Нежнее.

— Начали… Стоп! Вы его еще поцелуйте.

— Начали… Стоп! Как вы держите руку, ему же неудобно!

В конце концов я нашел нужное похлопывание по плечу, которое было теплым, но не педерастичным, при этом мэр признал его объятием.

После съемок я быстро набросал смету и протянул ее мэрскому заму.

Сюжет в эфире ______________________________________ 50 000

Рукопожатие «сам знаешь кого» ________________________ 50 000

Дружеское похлопывание «сам знаешь кого» _____________ 100 000

Поцелуй «сам знаешь кого» ________________________ 1 000 000 000

Зам прочитал, ухмыльнулся, но смету взял.

* * *

К весне семья Ивановых получила от мэра домашний спортивный комплекс и путешествие в «Диснейленд», а Толика, учитывая его замечательный педагогический опыт, сделали директором гимназии. Я не знал, что им еще подарить. Часть подарков вручал «сами знаете кто»: ерошил прически мальчишкам, жал мэру и Толику руки, чмокал в щечку Машу.

Летом, листая телеканалы в поисках футбола, я наткнулся на сюжет из Кремля. «Сами знаете кто» шел мимо строя заискивающих жополизов, пожимал им руки. В строю я увидел моего мэра. «Сам» остановился возле него, улыбнулся, пожал руку, дружески похлопал по плечу… наклонился… и…

…На экране внезапно появился диктор новостей, читающий текст с телесуфлера.

На моем мобильном телефоне высветился номер заместителя мэра.

Час Прометея

Сиртаки

Moderato, accelerando

Резкий удар в бок. Печень. Напоминает, что на часах 21 час 57 минут 00 секунд. В очереди за амброзией передо мной двое: Горгона с полудохлыми змеями на голове и какой-то гунн у кассы. В десять водку продавать перестанут, у меня три минуты. Гунн в разных сочетаниях употребляет все три знакомых ему русских слова, но никак не может объяснить продавщице, что пришел за хлебом. Если я его убью, меня, конечно, оправдают. Но тогда я не успею купить водки. Пусть живет.

21.57.20. Тень орла заслоняет мутный закат над Северным Бутово. Это по мою печень. Сердце трепыхается в правом боку. Взрываюсь:

— Милая! Дайте ему батон и половинку черного! Уже без трех минут!

— Вы по-ихнему понимаете? — продавщица, утомленная толерантностью и переизбытком конфессий, подозрительно машет на меня ресничками, осыпая тушью прилавок.

21.57.40. Озирающийся, но довольный гунн, сопровождаемый шлейфом противоречивых запахов, удаляется. К прилавку подплывает бесформенная Горгона. Эта проторчит вечность. Я уже готов упасть на колени:

— Женщина! Дорогая моя! Без трех минут! Я же не успею! Пропустите! Умоляю вас!

— Вам, синякам, только б зенки залить! — завелась мгновенно, будто ждала. Даже змеи на голове проснулись и шевелятся.

21.58.00. Бутовский магазин — восьмое чудо света, торгующее всем: от алкоголя до удобрений, содрогается. Сизиф, по паспорту Сигизмунд Зигфридович, обреченный бесконечно толкать свою «Ладу-Калину» вручную, с грохотом упирает это беспородное чудище в ближайшее дерево и сливает свою скорбь с моей.

— За каким я поехал на машине! — фраза из ежевечернего ритуала вечная, как вселенная.

— Без двух минут, Сизиф! — я мысленно курю с ним последнюю папиросу на двоих перед казнью.

21.58.20. Орел садится на толстую ветку у крыльца магазина, улыбается:

— Без двух минут, Прометей… — перелетает на кассовый аппарат, делает вид, что чистит перья.

21.58.35.

— Женщина! Пожалуйста! У меня без сдачи! — это я снова Горгоне.

— Я тебя сейчас пущу, а ты потом будешь под окнами песни орать до утра! Девушка, мне кефир три и два процента… еще… это… как его…

21.58.50. Время отмеряется ударами сердца. По два в секунду. Быстрее, быстрее, быстрее. Три удара в секунду.

21.58.59. Орел завидует Горгоне, он в состоянии причинять только физические страдания. Почему же я боюсь его больше всего на свете?.. А его ли?.. Он — причина боли, а я помню себя только в связи с болью в печени. Почему?.. если подумать… Я посыпаюсь от того, что болит печень. Иду в магазин за водкой. Если успеваю купить, то выпиваю… и дальше просыпаюсь от боли в печени, а если не успеваю, то прилетает орел, клюет, я теряю сознание… просыпаюсь от боли в печени. И так целую вечность.

* * *

Как-то вечером, примерно тысяч тридцать лет назад, или три… Словом, я проснулся от боли в правом боку и обнаружил себя прикованным к скале. После возлияний, устроенных накануне не то Дионисом, не то Вакхом, я не нашел в памяти ни одного воспоминания. Откуда взялись эти имена, и пил я вчера вообще?

Что я здесь делаю? Кто я? Почему так болит справа под ребрами?

— Эй! Есть здесь кто-нибудь?..

— … будь-будь-будь, — разнеслось по долине внизу.

Где же тот, кто меня приковал? Или так и должно быть, а цепи и скала — это тоже я?

— Добрый вечер. Орел.

Странное существо возникло на ближайшем уступе.

— Простите?

— Орел.

— Что?

— Я — Орел. Меня Зевс прислал.

— Орел… Зевс…

Уже хорошо, что я не одинок.

— Ничего не помните?

— Что я должен помнить?

— Вас Гефест приковал, по приказу Зевса. А мне приказали, вот… — существо взглянуло на тень от скалы, — О, уже десять вечера!

Орел неожиданно подскочил, расправил крылья, заложил вираж над ущельем, подлетел ко мне… и клюнул в правый бок.

— Эй, больно же!!

— Вы думаете, мне самому это нравится?

— Зачем же? У меня там и без вас болит!

— А что делать, у меня приказ…

Орел снова клюнул меня в то же место, вырвал кусок кожи, брезгливо выплюнул его, с отвращением взглянул на струйку красной жидкости.

— Зачем же вы истязаете меня, если не голодны?

— Это, увы, не обсуждается. А вообще я предпочитаю на ужин седло агнца, ваш ливер меня не интересует.

— Тяжело вам…

— Я проклинаю тот день, когда свил гнездо на Олимпе. Место божественное, воздух чистый, но близость к Зевсу имеет свои недостатки. Не отвлекайте меня, пожалуйста, можно я быстренько доклюю, и спокойно поговорим.

Орел стал методично разрывать мне бок, периодически сплевывая. Пока он проклевывал кожу и мышцы, я, кажется, привык к боли, но прикосновение его клюва к печени отключило сознание.

Резкие порывы ветра привели меня в чувство. Орел сидел на уступе и обмахивал меня левым крылом, перекрывающим закат.

— Вам лучше? — надо же, ему хватает совести спрашивать.

— Да, спасибо, ваша… эээ… миссия закончена?

— На сегодня да. К сожалению, только на сегодня.

— Я могу поинтересоваться, что все-таки происходит?

— А вы, Прометей, ничего не помните?

— Прометей?

— Даже имени… — Орел загрустил.

— Меня зовут Прометей?

— Это значит Предвидящий, — покачал головой орел, — Вот люди! Когда они научатся давать имена?

— Люди дали мне имя. А кто они?

— Люди?

— Люди.

— Давайте я вам все коротко изложу, а то мне на Олимп пора, отчитываться.

Орел уселся поудобнее:

— Давным-давно вы подарили людям… Нет, что-то не с того я начал. Однажды вы спустились с Олимпа… ерунда какая-то получается… короче, вы вылепили из глины людей, чтобы нагадить Зевсу. Вам этого показалось мало, и вы подарили людям огонь. За это Зевс приказал Гефесту приковать вас здесь на Кавказе, а мне — каждый день переть сюда с Олимпа, клевать вашу печень. Представляете расстояние?

— Нет.

— Вам-то что, к утру печень зарастет. А я на рассвете вылетаю, к десяти вечера весь в мыле добираюсь сюда, домой возвращаюсь только к утру, а утром мне снова вылетать к вам. Меня жена уже в гнездо не пускает, у детей клювы какие-то подозрительные, явно не мои.

— Так кто такие люди?

— Вон, внизу копошатся. Совокупляются, жертвы приносят, воруют, истребляют друг друга. Зачем вы для них огонь крали?

— А я крал?

— Эсхил говорит, что вы не просто огонь сперли, огонь — это так, символ. Он утверждает, что вы им под видом огня божественные знание и мудрость контрабандой протащили.

— Эсхил — он тоже на Олимпе живет?

— Что вы! Он один из этих, — поморщившись, орел сплюнул вниз. — Ладно, мне пора. До завтра.

Орел бросился вниз, расправил крылья и быстро растворился на фоне заката.

Я подвел итоги. Меня зовут Прометей. Я вылепил людей из глины. Украл для них огонь, одарил знанием. Тем самым нагадил Зевсу, который главный на Олимпе. Меня за это приковали, и орел будет каждый день клевать печень. Жизнь удалась!

* * *

— Добрый вечер, Орел!

— Вы думаете, Прометей?

— Я тут в боку поковырял, чтобы вам не переутомляться, а вы лучше расскажете побольше.

Орел осмотрел кровоточащий бок.

— Качественная работа, Прометей. Я пару раз клюну для протокола.

Больно-то как!.. И это у них называется «протокол».

— Так вот, — орел вытер клюв о крыло, — сегодня утром я общался с несколькими жителями Олимпа, — на священной горе есть много несогласных с политикой Зевса.

— Зевс, это тот, которому я нагадил, а он меня за это приковал?

— Он самый. Я намекнул в узких олимпийских кругах, что имеется мученик, который мог бы возглавить освободительное движение.

— Мученик?

— Я имел в виду вас, Прометей. Многие боги согласны, а люди точно поддержат.

— Я вас не понимаю.

— Что тут непонятного? Вам не нравится ежедневное клевание печени, а мне отвратительно каждый день ее клевать, мотыляясь с Олимпа на Кавказ и обратно. У Гермеса серьезные претензии по налогам. Фемиду — вашу мать — не устраивает «олимпийское правосудие», Геру — кстати, по одной из версий, тоже вашу мать — замучили венерические заболевания, а Венере надоел ее статус при Зевсе. И это только начало списка правозащитников. Олимпийские правозащитники — серьезная сила! Решайтесь, Прометей.

— Секундочку, так моя мать — Фемида или Гера? Насколько я знаю из наблюдений за людьми внизу, можно сомневаться в отцовстве, но не в материнстве.

— О чем вы говорите, Прометей! Сейчас ни в чем нельзя быть уверенным. Люди каждый день придумывают новые мифы, а на Олимпе из-за этого бардак, — птица явно занервничала и теряла остатки терпения.

— Не совсем понимаю вас, кто же главный — боги или люди?

— Естественно, боги! Хватит трепаться!

— Тогда объясните, почему людские мифы влияют на жизнь Олимпа?

Вместо ответа орел взмыл с уступа, стремительно подлетел ко мне и вырвал огромный кусок плоти из правого бока. Теряя сознание, я услышал только:

— Сволочь!

* * *

Следующие несколько веков орел клевал меня молча, с ожесточением. Я пытался с ним заговорить, но в ответ получал лишь более жестокие удары в бок, так что желание общаться быстро прошло.

Как-то вечером, во время одной из орлиных процедур, ко мне подошел молодой человек атлетического телосложения:

— Добрый вечер. Вы не подскажете, как пройти к Гесперидам?

— Здравствуйте. За этим утесом направо, потом вниз, а там спросите дорогу.

Молодой человек посмотрел на орла, чавкающего моей печенью:

— Вам птичка не мешает? — вежливо спросил он.

— Как вам сказать, приятного мало, — на самом деле я уже терял сознание.

Молодой человек, не переставая вежливо улыбаться, снял с плеча лук, вытащил из-за спины стрелу, натянул тетиву и выстелил орлу в шею. Орел икнул и рухнул в ущелье.

— Так лучше? — спросил молодой человек.

— Спасибо.

— Геракл, меня зовут Геракл.

— Прометей. Извините, не могу протянуть вам руку.

— Это мы сейчас решим, — Геракл непринужденными движениями освободил меня от оков. Мы пожали друг другу руки.

— Кто вас так, Прометей?

— Говорят, что Зевс. Я сам ничего не помню.

— А-а-а. Я слышал этот миф. Круто папаша с вами.

— Папаша? А у вас проблем не будет, Геракл?

— Не думаю… Но вы, на всякий случай, посидите тут, а я с папой переговорю.

* * *

— Орел??? Вас же Геракл вчера?.. — моему удивлению не было предела. Я снова прикован, печень снова болит, и снова прилетела эта… птица.

— Миф не прижился. Вернули старую версию, — орел смачно клюнул меня в бок.

— Как это возможно? Кто вернул?

Ответа я не услышал. Воскресший орел отличался изощренной жестокостью. С тех пор я не пытался с ним разговаривать.

Моим вниманием завладели люди внизу. Создал их я, если верить мифу, — вполне симпатичными, с богатой фантазией. Огорчало, что фантазия их направлена на утоление самых низменных страстей. Мифы они придумывали, чтобы оправдать свои преступления и безнравственность. У меня даже возникло сомнение, из глины я их слепил или из чего-то другого. На моих глазах главный демократ Афин впарил публике миф о Зевсе и Кроносе. Под это дело он прирезал своего отца, мешавшего, по его утверждению, процессу демократизации. Ушлый купец спер армаду кораблей с товаром и придумал Посейдона, который корабли «утопил». Актеры, чтобы оправдать свое пьянство, придумали Диониса… Интересно, откуда тогда взялся Дионис в моих первых воспоминаниях? Путаница какая-то. Не могу понять: если я создал людей, вдохнул в них сознание, а они придумали мифы о богах, это значит, что и меня они придумали?.. Кто из нас кого создал? Я их из глины или они меня в мифах? Если они меня выдумали, как своего создателя и благодетеля, то при чем здесь печень? Они, получается, наказывают меня за то, что я их создал? Людей не устраивает жизнь, если они мстят своему создателю? Их жизнь — страдание, а я за это расплачиваюсь? Они говорят: «Мы не просили тебя, Прометей, нас создавать, никому не нужен твой подвиг. Страдай, как мы». Кто же все-таки был раньше, кто первопричина? И — что существует на самом деле? Только миф?..

* * *

… Но тогда получается, что я сам, очередь в магазине, Орел, водка, идиоты, которые постановили не продавать ее после десяти вечера, — это все чья-то фантазия?.. Моя?? Ну нет, не мог я придумать такой бред, чтоб водку — только до десяти…

21.59.00. Горгона попросила взвесить ей килограмм «Докторской». Я точно не успею. Сизиф — мой брат по циррозу печени — достает анальгин:

— Мы не успеваем, Прометей… Будешь? — добрая, наивная душа, он предлагает мне обезболивающее. Если бы все было так просто.

21.59.10. Орел улыбается, почесывает клюв о правое крыло.

21.59.20. Сизиф горько хрустит анальгином, но не уходит, — желает испить чашу страданий до последней капли.

21.59.25. Горгона тихо ликует. Она косится на меня, даже не обращая внимания на колбасу. И кто же тебя такую придумал?.. Точно не я.

21.59.35. Продавщица, заметив, что Горгона отвлеклась, подсовывает ей обветренный кусок «Докторской», цветом напоминающий мою печень. Надо же, хоть кто-то извлек выгоду из моих страданий.

21.59.40.

— С вас две тысячи сто пятьдесят девять рублей пятьдесят копеек, — продавщица не знает, что за магическое число произнесла она. Если составить эти цифры рядом, получится

21.59.50. У меня десять секунд. Девушка успеет пробить чек.

Девять. Горгона роется в карманах, поглядывая на часы-ходики над прилавком.

Восемь. Продавщица не выдерживает:

— Женщина, не задерживайте очередь.

Семь. Горгона медлит:

— У меня есть без сдачи.

Шесть. По прилавку рассыпается мелочь, продавщица с Горгоной неловко ее собирают.

Пять.

— Женщина, а две сто пятьдесят? Вы только мелочь дали.

Четыре. Горгона окаменела, будто взглянула в зеркало:

— Одну секунду, где они у меня.

Три. Горгона достает тысячную купюру.

Два. Горгона достает сотенную и полтинник.

Одна. Из часов вместо кукушки вылезает Орел:

— Ку-ку, Прометейчик. Уже десять.

Горгона отходит от прилавка, гордая, как Ника. Орел ехидно кукует в ходиках. Все… Пробил твой час, Прометей…

Но что это!?… Продавщица хитро подмигивает мне, едва заметно кивает в сторону черного входа в магазин: «Я продам тебе водку, Прометей». Добрая самаритянка, я понял, кто ее придумал. Ее создала моя печень. Нет, ее создала боль моей печени. Но если так, то… она создала и все остальное? Кроме этой боли ничего не существует? Все сущее рождено этой болью?

Орел почуял неладное, неуклюже вылезает из ходиков.

Сейчас я с тобой разделаюсь, гадкая птица. Сейчас я со всеми вами разделаюсь. Чтобы уничтожить мифы, прикрывающие зло, и чтобы уничтожить зло, рождающее эти мифы, мне нужно просто остановить боль в печени. Пусть я исчезну, но вместе со мной сгинет все это. Еще одна бутылка водки не спасет ни меня, ни этот мир.

Я вырываю из рук Сизифа пачку таблеток анальгина, грызу их вперемешку с бумагой. Изумленный орел застревает в окошке ходиков.

Сизиф участливо заглядывает мне в глаза, продавщица продолжает призывно подмигивать. Теперь мне уже все равно. Теперь все закончится…

Медленно исчезает прилавок, растворяется Сизиф, от продавщицы остается только улыбка и подмигивающий глаз, а потом и они превращаются в дым. Крик орла звучит уже в темноте, это последнее, что я слышу:

— Сво-о-о-о-о-о-ло-о-о-о-о-о-очь!

* * *

Нежный розовый свет пробивается сквозь закрытые веки. Сейчас я открою глаза. Сейчас, еще мгновение…

Как прекрасно небытие. Силуэты гор утопают в закатном пламени. Если придется провести здесь вечность, — мне наконец-то повезло.

— Ну и как тебе анальгин, Прометей? — орел, ухмыляясь, точит клюв о скалу. — Напугал ты меня вчера, в обморок грохнулся. Будто робкая нимфа какая-то…

— Ты???

— Ждал кого-то еще? Где там наша печень?..

Content

Роман Михеенков
СОВРЕМЕННАЯ МИФОЛОГИЯ

Поцелуй от первого лица

Час Прометея