Нил Шустерман, Джеррод Шустерман

Жажда

Часть 1

Исчерпание ресурсов

День первый

Суббота, 4 июня

1) Алисса

Кран на кухне выдает звуки жуткие, поистине фантастические! Кашляет и хрипит, как будто у него астма, булькает, словно утопленник, после чего выплевывает пару капель воды и затихает. Наш пес Кингстон, нервно поводя ушами, на всякий случай отходит от него подальше, ожидая, когда тот вернется к жизни. Но – увы! – ожидания его напрасны.

Мать в недоумении стоит у раковины, держа принадлежащую Кингстону миску под умершим водопроводом. Заворачивает кран и зовет:

– Алисса! Сходи-ка за отцом.

С тех пор как отец сам, без посторонней помощи, полностью переоборудовал нашу кухню, он считает себя водопроводчиком высшей квалификации. А заодно и электриком.

– На кой черт платить бешеные деньги пришлым мастерам, если все можешь сделать сам? – как-то решил он и взялся за дело.

С тех пор дня не проходит, чтобы у нас не ломался водопровод и не отключалось электричество.

Сейчас отец в гараже – чинит машину на пару с дядей Базиликом, который живет у нас с тех пор, как прогорела его ферма в Молесто, где он пытался выращивать миндаль. Вообще-то, настоящее имя нашего дяди – Герберт, но в юности к нему привязалась кличка «Гербарий», и когда мы с братом подросли, то принялись звать его по названиям разных растений, что росли у нас в огороде. То он у нас дядя Укроп, то дядя Чабрец, то дядя Лук. Наши родители никогда не забудут то время, когда мы величали его дядей Каннабисом. В конце концов, мы остановились на Базилике – это имя подходило дяде лучше всего.

– Пап! – кричу я в темные недра гаража. – На кухне беда.

Ноги моего отца торчат из-под нашей «Камри», словно ноги Злой Ведьмы Востока из страны Оз, когда ту раздавил домик девочки Дороти. Дядя Базилик окутан клубами дыма, исторгаемого им из электронной сигареты.

– Подождать нельзя? – спрашивает отец из-под машины.

Но мне уже понятно, что любая задержка фатальна.

– Мне кажется, там полный трындец, – говорю я.

Отец с тяжелым вздохом выползает из-под машины и направляется в сторону кухни.

Матери на кухне нет. Она стоит в коридоре, ведущем в гостиную. Просто стоит, держа в левой руке пустую собачью миску для воды, но у меня по спине пробегает холодок. Даже не знаю почему.

– И что ж такое случилось, что нужно было тащить меня… – начинает отец.

– Заткнись! – обрывает его мать.

Мать редко бывает с ним груба. Она может быть резкой со мной или с Гарреттом, но между собой родители вообще не ругаются. Это неписаный закон нашей семьи.

Она уставилась в ящик, где ведущий новостей лопочет что-то про «кризис водоснабжения». Так теперь в газетах и на телевидении называют засуху с тех пор, когда людям осточертело само это слово «засуха». Точно таким же образом «глобальное потепление» превратилось в «изменения климата», а «война» – в «конфликт».

Правда, теперь в ходу новое выражение, характеризующее очередной этап постигшей нас беды. В ящике и газетах это называется «исчерпание ресурсов».

Дядя Базилик появляется из-за своего облака дыма, чтобы спросить:

– Что происходит?

– Аризона и Невада вышли из соглашения по совместному использованию водных ресурсов, – отвечает мать. – Прикрыли заглушки на всех дамбах и говорят, вода им самим нужна.

Это означает, что река Колорадо уже никогда не дойдет до Калифорнии.

Дяде требуется время, чтобы осознать происходящее.

– Они вырубили целую реку, словно это водопроводный кран, – говорит он. – А у них есть такое право?

– Сделали же! – отзывается отец, нахмурив лоб.

На экране возникает картинка пресс-конференции: губернатор обращается к толпе словно бы пораженных нервным тиком журналистов.

– К сожалению, это случилось, хотя это и не было неожиданностью, – вещает губернатор. – В настоящий момент наши люди круглосуточно работают с рядом агентств над выработкой нового соглашения.

– Что он имеет в виду, черт возьми? – спрашивает дядя, но мы с мамой жестом останавливаем его. Губернатор же продолжает:

– В качестве мер предосторожности все наличные водные ресурсы в округах и муниципальных образованиях Южной Калифорнии направляются на удовлетворение самых острых нужд. Прошу всех вас оставаться предельно спокойными. Готов уверить каждого из жителей штата, что это – временные трудности и никаких оснований для серьезного беспокойства нет.

Журналисты обрушивают на губернатора шквал вопросов, но он исчезает из поля зрения камер, не ответив ни на один.

– Похоже, в нашем штате не один Кингстон остался без воды, – говорит дядя Базилик. – Скоро нам всем придется пить из туалетного бачка.

Гарретт, мой младший брат, который сидит на диване и ждет, когда по ящику станут опять показывать что-нибудь стоящее, делает соответствующую физиономию, отчего дядя смеется.

– Ну что ж, – говорит отец с видимым облегчением, – по крайней мере, на сей раз виноват не я.

Я иду на кухню – может, у меня получится? Может, у меня легкая рука? Ни-че-го. Ни малейших признаков воды. Наш кран отдал богу душу, и никакое искусственное дыхание его не возродит. Отмечаю про себя время, как это делают в палатах интенсивной терапии, когда пациент откидывает коньки: час тридцать две пополудни, четвертое июня.

«Мы навек запомним день и час, когда в кранах кончилась вода, – думаю я. – Как и время, когда был убит президент».

За моей спиной Гарретт открывает холодильник и, достав бутылку ледяного «Каторейда», припадает к ней. Но я останавливаю его уже на третьем глотке.

– Положи назад, – говорю я, – оставь немного на потом.

– Но я хочу пить сейчас, – протестующе скулит Гарретт.

Ему десять лет – на шесть лет моложе меня. Десятилетки неспособны думать хотя бы на шаг вперед.

Но бутылка почти уже пуста, и я позволяю брату допить ее. Бегло осматриваю содержимое холодильника. Пара банок пива. Еще три бутылки «Каторейда» по четверти литра каждая, почти пустая бутылка молока да всякие объедки.

Иногда ты просто не представляешь, как хочется пить, пока не сделаешь первый глоток. Именно это я и поняла, когда заглянула в недра холодильника.

Теперь я знаю, что такое предчувствие беды.

С улицы раздаются голоса соседей. Мы с ними знакомы, хотя и редко пересекаемся. Единственный день, когда они все толпой вываливают на улицу, это День независимости. То же самое произойдет, если случится быть землетрясению.

На этот раз мы все – родители, я, Гарретт – выходим на улицу. Соседи стоят, обмениваясь странными взглядами, как будто ждут друг от друга указаний, как им себя вести, или же, по крайней мере, подтверждения того, что то, что происходит, происходит на самом деле.

Джанетт и Стью Лисон с той стороны улицы, чета Малескис со своим грудничком и мистер Бернсайд, которому, сколько бы я его ни помнила, всегда было ровно семьдесят лет. Как мы и ожидали, не появились только наши ближние соседи, вечные затворники Макрекены, которые наверняка, как только услышали новости, забаррикадировали свои двери изнутри.

Все мы стоим на улице, засунув руки глубоко в карманы, избегая встречаться взглядами, словно школьники на первом школьном балу.

– Ну, – наконец заговаривает мой папа, – признавайтесь, кто из вас нагадил Аризоне и Неваде?

Каждый из стоящих усмехается. Не потому что шутка такая уж смешная, а потому что она, по крайней мере, частично снимает напряжение.

Мистер Бернсайд окидывает всех взглядом.

– Разве я не говорил, что эти ублюдки захотят прибрать к рукам всю реку Колорадо? – произносит он.

Подумав мгновение, качает головой и продолжает:

– Мы позволили реке стать хозяйкой наших жизней. Теперь мы уязвимы как никто.

Он прав. Мало кто задумывался, откуда приходила к нам вода. Она просто текла к нам в дома – и все. Но когда Калифорнийская долина начала высыхать, а цены на производимую здесь продукцию взлетели до небес, люди поневоле начали обращать на это внимание. Достаточное для того, чтобы формулировать предложения и принимать законы. Большинство из этих законов были лишены смысла, но людям казалось, что они, по крайней мере, хоть что-то делают. Так было, например, с законом, запрещающим использовать воду для игр – швыряться водяными бомбочками стало опасно.

– А в Лас-Вегасе вода пока есть, – замечает кто-то.

Наш сосед Стью качает головой:

– Верно. Я звонил, пытался там забронировать номер – ничего не вышло. Миллион номеров, и все забиты.

Мистер Бернсайд, явно наслаждаясь неудачей, постигшей соседа, печально улыбается:

– Если быть точным, сто двадцать четыре тысячи. Похоже, всем людям одновременно пришла в голову эта идея.

– Представляете, что творилось на пятнадцатом федеральном шоссе? – невесело качает головой мать. – Не хотелось бы мне там оказаться.

Вставляю свои два цента и я:

– Если они придерживают оставшуюся воду для самых острых нужд, наверняка у них есть еще немного. Можно подать в суд, и они ее отдадут. Хотя бы в режиме веерных отключений. И все мы будем получать воду ежедневно, хотя бы понемногу.

Мое предположение производит на моих родителей сильное впечатление. Прочие смотрят на меня с нескрываемым восхищением, и мне это приятно. Родители убеждены, что когда-нибудь я стану юристом. Возможно, так и будет – если к тому времени у нас что-то еще «будет».

Сейчас же моя идея вряд ли кому-нибудь поможет, какой бы замечательной она ни была. Власть имущие слишком уж заинтересованы в этом ресурсе, чтобы хоть часть выпустить из-под контроля. А может быть, и воды-то совсем уже не остается!

Пищит чей-то телефон, принимая сообщение. Джанетт смотрит на свой «андроид» и хмыкает:

– У моих родственников в Огайо – то же самое. Теперь мне еще и за них беспокоиться!

– Напишите им: «Пришлите воды», – ухмыляется мой отец.

– Мы справимся, – успокоительным тоном говорит моя мать. Она практикующий психолог, и успокаивать – ее работа. Если точнее – вторая натура.

Гарретт, до этого стоявший спокойно, подносит к губам свою бутылку «Каторейда», и все невольно замолкают, словно впадают в ступор. Соседи завороженно смотрят, как братишка заглатывает жидкость. Наконец тишину прерывает мистер Бернсайд.

– Ну что ж, – произносит он, – поговорим об этом в следующий раз.

Так он обычно заканчивает все разговоры, и это – сигнал, обрывающий наше минутное единение. Все прощаются и направляются к своим домам, бросив последний взгляд на пустую бутылку в руках Гарретта.

Позже, часов в пять, дядя Базилик провозглашает:

– Пора в «Костко». Кто со мной?

«Костко» – гипермаркет самообслуживания. Удобно и недорого.

– Можно мне «хот-дог»? – просит Гарретт. Он уверен: даже если ему с ходу откажут, свой «хот-дог» он все равно получит. Дядя для него не противник.

– «Хот-доги» – не главная наша проблема, – говорю я брату.

Он не спорит. Он знает, куда и зачем мы едем – не такой он дурачок. И, тем не менее, за свой «хот-дог» он спокоен.

Мы забираемся в полноприводный пикап дяди Базилика, слишком уж навороченную для человека его возраста тачку.

– Мама сказала, в гараже есть еще несколько бутылок воды, – говорит Гарретт.

– Нам нужно гораздо больше, чем «несколько», – говорю я, быстро производя в голове подсчеты. Я тоже видела эти бутылки. Девять штук по пол-литра. Нас пятеро. Воды не хватит и на день.

Выведя машину с нашей улицы на шоссе, дядя говорит:

– Округу понадобится не больше суток, чтобы наладить снабжение. Нам и нужно-то всего пару коробок.

– И «Каторейда», – говорит Гарретт. – Не забудьте про «Каторейд».

«Каторейд» полон электролитов. Именно эту фигню впаривают в рекламе. Хотя Гарретт понятия не имеет, что такое электролит.

– Посмотрите на это дело с другой стороны, – говорит дядя Базилик. – Пару дней вы не будете ходить в школу.

Калифорнийский вариант снежной бури.

До конца семестра в младших классах – всего несколько дней. Нам же, старшим, наверняка продлят учебный год, отчекрыжив от каникул.

На парковке «Костко» яблоку негде упасть. Похоже, сюда съехались все люди из нашей округи. Нам не остается ничего другого, как медленно кружить в поисках места для парковки. Наконец дядя достает свою карточку «Костко» и протягивает мне.

– Вы вдвоем идите внутрь. Я вас найду, когда припаркуюсь.

Интересно, а как он попадет внутрь без своей карточки? Но наш дядя Базилик вывернется из любого затруднительного положения, а потому мы с Гарреттом выбираемся из машины и присоединяемся к потоку людей, вливающемуся в ворота склада. Внутри – настоящая Черная пятница в самом жутком своем варианте, но сегодня народ явился не за телевизорами и видеоиграми. Тележки у касс забиты консервами, туалетными принадлежностями, но, в основном, водой. Самые важные в жизни вещи.

Я сразу чувствую, что что-то здесь не так. Не уверена, что знаю, что происходит, но это висит в воздухе. Люди с какой-то ожесточенностью толкают вперед свои тележки – едва не врубаясь в тех, кто мешает им поскорее пробиться сквозь толпу. Витает ощущение некоей доисторической враждебности, плохо скрываемой под налетом цивилизованной вежливости. Причем налет этот с каждой минутой становится все тоньше и тоньше.

– Не тележка, а урод какой-то, – говорит Гарретт. Он прав. Втулка одного колеса согнута, и, чтобы протолкнуть тележку вперед, нужно накренить ее и катить на трех нормальных колесах. Я смотрю назад, на вход в склад. Там оставалось еще две тележки, но и их сейчас займут.

– Пойдет, – говорю я Гарретту, и мы пробираемся сквозь толпу в правый задний угол, где находятся паллеты с водой. Двигаясь к нашей цели, слышим разговоры снующих вокруг людей.

– Агентство по чрезвычайным ситуациям нам не поможет, – говорит одна женщина другой. – Им бы разобраться с «Ноем».

Они имеют в виду набросившийся на штат ураган.

– Разве мы виноваты? – говорит женщина справа. – Восемьдесят процентов воды забирает сельское хозяйство.

Слева – вновь женский голос:

– Если бы администрация тратила силы на поиски новых источников воды, а не на то, чтобы штрафовать нас за то, что мы наполняем наши домашние бассейны, мы не оказались бы в такой ситуации.

Гарретт поворачивается ко мне:

– У моего друга Джейсона в гостиной гигантский аквариум, а его предков не оштрафовали.

– Это не то, – отвечаю я. – Рыбки считаются домашними питомцами.

– Но это же все равно вода.

– Тогда пойди и выпей ее, – говорю я резко, чтобы Гарретт заткнулся. Нет у меня времени, чтобы думать о чужих заботах. Своих хватает. Но, похоже, из нас двоих это касается только меня, поскольку Гарретт уже улизнул на охоту за бесплатными образцами продуктов.

Я толкаю тележку вперед, а она кренится влево, и мне приходится нажимать на ее правый бок, чтобы сломанное колесо не тормозило.

Задний отсек склада забит народом, но когда я добираюсь до последнего прохода, где обычно стоят паллеты с водой, то обнаруживаю, что они пусты. Мы опоздали.

Ели бы мы приехали сюда, как только вырубился кран, мы бы успели! Но, увы, всегда тормозишь, стоит случиться чему-то серьезному. Не то чтобы ты отказывался это принять. И это не шок. Скорее, некое совершаемое в уме свободное падение. Тратишь слишком много времени, чтобы примириться с возникшей проблемой, и не понимаешь, что нужно предпринять, пока врата возможностей не закрылись.

Я думаю о тех людях в Саванне. Что они делали и чувствовали в тот момент, когда ураган «Ной», вместо того чтобы отправиться к морю, как предполагалось, резко изменил маршрут и пошел на город? Как долго они стояли и немигающими взорами смотрели на экраны телевизоов, вместо того чтобы по-быстрому собраться и дать деру? Я могу сказать: три с половиной часа.

Люди позади меня, не видящие, что паллеты пусты, продолжают напирать. Наконец, кто-то из служащих соображает, что к чему, и вывешивает над толпой плакат «Воды нет». Но пока этого не происходит, покупатели все пытаются пробиться в заветную зону, тесня и давя друг друга изо всех сил. Становится душно и тесно, как в колышущейся на рок-концерте толпе.

Извернувшись, я ныряю в боковой проход, к полкам с содовой, которая тоже начинает исчезать. Но мне нужна не содовая. Разглядывая напитки, я замечаю коробку с водой, которую, вероятно, кто-то оставил еще вчера, когда простая вода не была столь ценным продуктом. Я тянусь к коробке, но в последнюю секунду тощая дама с клювоподобным носом уводит ее у меня из-под руки и водружает, словно корону, поверх продуктов, которые уже набрала в тележку.

– Мне очень жаль, но мы были первыми, – говорит она, после чего появляется ее дочь, которую я узнаю по нашим встречам на футбольном поле. Это Хали Хартлинг. Она страшная задавака и считает, что играет в футбол лучше всех, что очень далеко от истины. Половина девочек в моей школе хотят быть похожими на Хали; вторая же половина ненавидит ее, понимая, что никогда никому из них к ней даже на дюйм не приблизиться. Что до меня, то я давно определилась. Она не стоит того, чтобы тратить на нее душевные силы – будь то сила любви или сила ненависти.

Хотя Хали всегда – сама самоуверенность, сейчас она даже не смотрит мне в глаза, потому что она, как и ее мамаша, знает – я была возле воды первой. И когда старшая отправляется с тележкой прочь, Хали наклоняется ко мне.

– Прости нам, Морроу, – говорит она, и вполне искренне, называя меня по фамилии, как мы всегда делаем на футбольном поле. Хотя, если хорошенько подумать, сейчас мы с ней в совершенно разных командах.

– Помнишь, на тренировке на той неделе я поделилась с тобой? – говорю я. – Может, отдашь должок и уступишь мне несколько бутылок?

Хали смотрит на свою мать, которая уже движется по проходу, потом, пожав плечами, поворачивается ко мне.

– Ты же знаешь, – говорит она. – Здесь не продают воду бутылками. Только коробками.

Она слегка краснеет и, повернувшись, поспешно уходит, пока краска не залила все ее лицо.

Я осматриваюсь. Толпа напирает, и продукты исчезают с полок с ужасающей скоростью. Нет уже и содовой. Ну и дура я! Нужно было взять хотя бы несколько бутылок. Я спешу к своей пустой тележке, пока ее не захватили. Дяди Базилика нет как нет. Нет поблизости и Гарретта, который наверняка уже влез во что-нибудь жирное и липкое. Кстати, сметены ураганом и бутылки с его «Каторейдом».

Наконец, я замечаю Гарретта. Он стоит в конце прохода, по обе стороны которого громоздятся паллеты с замороженными продуктами. Физиономия брата покрыта соусом, он отирает ее рукавом рубашки. Знает же, что я обязательно что-то скажу по этому поводу. Но меня беспокоит не это. Я кое-что заметила. Прямо позади пакетов с замороженными овощами и мороженым стоит огромный холодильник со льдом. Колоссальные пакеты льда. Странно, как глупы люди, что не подумали об этом! А может быть, и подумали, но не решились признаться себе, что дела настолько плохи. Открываю холодильник.

– Что ты делаешь? – удивляется Гарретт. – Нам нужна вода, а не лед!

– Лед и есть вода, Эйнштейн, – усмехаюсь я.

Я хватаю пакет со льдом и осознаю, что он гораздо тяжелее, чем я предполагала.

– Помоги мне! – прошу я Гарретта, и вдвоем мы нагружаем нашу тележку доверху. К этому моменту люди вокруг замечают то, что мы делаем, и принимаются опустошать холодильник.

Наша тележка столь тяжела, что толкать ее практически невозможно. Особенно из-за сломанного колеса, которое начинает скрести бетонный пол. И тут появляется человек в деловом костюме. Улыбнувшись, он провозглашает:

– Ну вы и нагрузились! Похоже, сегодня все сошли с ума.

Не дожидаясь нашего ответа, он берется за нашу тележку и везет ее вперед с гораздо большим искусством, чем это делали мы.

– И здесь толпы сумасшедших, – весело комментирует он, пробиваясь сквозь толпу, – и в других местах наверняка тоже.

– Спасибо, что помогли, – говорю я.

– Не за что! – отвечает наш спаситель. – Мы все должны помогать друг другу.

Он улыбается, я отвечаю улыбкой. Как же здорово знать, что в сложные времена люди способны показать самые лучшие свои стороны.

Мало-помалу, рывками и потугами мы добираемся до выхода со склада и встаем в волнующуюся очередь к кассам.

– Сегодня обойдусь без гимнастического зала, – усмехается наш помощник.

Я смотрю на тележку и решаю, что добрые дела должны быть вознаграждены.

– Почему бы вам не взять один наш пакет себе? – предлагаю я.

Не переставая улыбаться, человек отвечает:

– У меня идея получше. Почему бы вам самим не взять один пакет, а я заберу все остальное?

Он что, шутит? Внезапно я понимаю, что говорит он совершенно серьезно.

– Простите, не поняла? – произношу я.

Человек испускает тяжелый вздох.

– Вы правы, это было бы нечестно по отношению к вам, – говорит он. – Знаете, давайте поделим все пополам. Половину берете вы, половину – я.

Говорит он это таким тоном, словно действительно делает нам огромное одолжение. Словно весь лед в тележке действительно принадлежит ему. Он продолжает улыбаться, но глаза его меня пугают.

– Думаю, это очень щедрое предложение, – заявляет он.

Интересно, а кем он работает? Обманывает людей, да еще так, что они и не чувствуют себя обманутыми? Со мной этот номер не пройдет, но его руки цепко держатся за нашу тележку. Попробуй докажи, что это наша тележка, а не его!

– Какие-то проблемы?

Это дядя Базилик. Вовремя! Мгновение он холодно смотрит на нашего провожатого, и тот убирает руки с нашей тележки.

– Никаких проблем, – говорит человек.

– Отлично, – кивает головой дядя. – Мне совсем не хочется думать, что вы пытаетесь обидеть моих племянника и племянницу. За это ведь можно и в каталажку загреметь.

Человек, не отрываясь, некоторое время смотрит в глаза дяде Базилику, потом бросает злобный взгляд на наш лед и уходит, не взяв ни единого пакета.

Дядя Базилик припарковался с нарушением правил – вылез на газон, погубив ряд растущих там кустов. Первый раз в жизни дядя использовал свою тачку на всю мощь.

– Пришлось включить у этого ублюдка полный привод, – говорит он с гордостью. Оказывается, и столь нелепая, безнадежно устаревшая штука может оказаться благословением.

Мы загружаем пакеты со льдом в кузов.

– Как все-таки насчет «хот-дога»? – говорит он, пытаясь поднять нам настроение.

– Я сыт по горло, – отвечает Гарретт, хотя я и знаю, каких трудов ему это стоит. Он просто не хочет возвращаться в помещение склада, как и все мы. К тому же неподалеку начинает собираться толпа, наблюдающая за тем, как мы грузим лед в машину. Хотя я и стараюсь не обращать внимания, сверлящие взгляды с дюжины глаз я ощущаю спиной.

– Может, мне поехать в кузове? – предлагаю я. – Со льдом?

– Не нужно. Поезжай в кабине, – отвечает дядя. – Там на дороге несколько жутких выбоин. В кузове тебя будет швырять туда-сюда.

– Ладно, – соглашаюсь я и сажусь в кабину пикапа. И, хотя об этом никто не говорит, дядю беспокоят совсем не выбоины.

Наконец, мы сворачиваем на нашу улицу, но по какой-то причине она выглядит совсем не так, как та улица, где я выросла. Некая странность сейчас ощущается во всем, что я вижу, словно мы повернули слишком рано и оказались в некоей параллельной вселенной, где стандартные дома вроде бы и похожи на наши, но нашими не являются. Глядя на проплывающие мимо пикапа строения, я стараюсь отогнать это чувство.

Наши соседи Килберы, живущие через дорогу, обычно сидят в шезлонгах на своем газоне и наблюдают за тем, как играют их дети, хотя, по сути, их больше занимают сплетни, которыми они обмениваются, потягивая шардоне. Хотя и за детьми они тоже смотрят, чтобы тех ненароком не переехала машина. Сегодня же отпрыски семейства Килберов носятся друг за другом без всякого родительского присмотра. И даже сквозь детский смех ощущается предательская тишина, пронизывающая все вокруг. Хотя, может быть, эта тишина всегда висела над округой, а я просто не замечала ее?

Дядя Базилик задом подает пикап к месту разгрузки, и мы начинаем снимать лед с машины. Хотя солнце уже опустилось, на улице все еще жарко, и лед потихоньку подтаивает. Чтобы наши усилия не пропали даром, стоит поторопиться.

– Может, кто-нибудь разгрузит морозилку, и мы засунем лед туда? – спрашивает дядя и хватает первый пакет со льдом. – А остальной пусть тает, и у нас уже сегодня будет вода.

– Пусть лучше Гарретт отчистит ванну на втором этаже, – предлагаю я, – и лед мы растопим в ней.

– Отличная идея, – говорит дядя Базилик, хотя Гарретту мое предложение почистить ванну явно не нравится.

Из гаража появляется отец с гаечным ключом в руке. Наверняка пытался выдавить из водопроводных труб хоть немного воды.

– «Каторейда» нет? – спрашивает он.

– Закончился, – отвечаю я коротко.

Отец чешет затылок.

– Нужно было поехать в «Клуб Сэма», – говорит он. – У них в подсобке пропасть товаров.

Хотя отец и улыбается, я вижу, что он обеспокоен больше, чем хотел бы показать. Думаю, он понимает, что «Клуб Сэма» давно лишился своих запасов, как и все прочие магазины.

Дядя Базилик быстро меняет тему.

– Я думал, ты сегодня идешь в офис, – говорит он.

Отец, схватив пакет со льдом, пожимает плечами.

– Среди плюсов собственного бизнеса еще и тот, что можно не работать по субботам, если не хочешь.

Справедливости ради скажу, что отец обычно работает по субботам. А иногда и по воскресеньям. Многие нынче работают сверхурочно, видя, как растут цены. Но и до нынешнего кризиса отец неустанно повторял: человек, желающий раскрутить успешный бизнес, обязан отдавать ему двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю. Хотя сегодня он, действительно, предпочитает таскать лед, а не продавать страховки.

Я пытаюсь стащить с пикапа очередной пакет со льдом, но сделать это непросто, потому что лед начинает таять и плотный пакет просто не ухватить.

– Помощь нужна? – слышу я голос сзади и, даже не оборачиваясь, узнаю того, кто подошел. Это Келтон Макрекен.

Келтон совсем не похож на этих рыжих прыщавых оболтусов, которые живут по соседству с каждой второй девчонкой. Большинство этих парней проводят время, истребляя зомби с помощью X-box геймпада. Но не Келтон. Тот, когда свободен, гоняет по небу свой дрон, проводя воздушную разведку окрестностей, палит из ружья для пейнтбола по всему движущемуся или, вооружившись прибором для ночного видения, забирается на дерево, представляя себе, что он – Джейсон Борн. Похоже, после шестого класса он вообще перестал взрослеть, а потому родители стали покупать ему все более навороченные игрушки. Правда, сегодня в нем появилось что-то незнакомое. Да, за этот год он вырос и выглядит более зрелым. Но тут еще что-то, совсем другое. Другое – в том, как он держит себя. Походка стала чуть подпрыгивающей и, я бы сказала, нервной. Келтон улыбается, и я вижу, что брекеты ему сняли, и зубы у него теперь ровные, прямо-таки неестественно правильные.

– Спасибо, Келтон, – говорит отец. – Алиссе помоги.

Я собираюсь протянуть Келтону пакет со льдом, но тут на меня что-то находит. Стою и с трудом удерживаю эту тяжесть.

Отец замечает мою нерешительность. Он явно смущен.

– Пусть он подхватит, Алисса, – говорит он.

Я смотрю на лед, который все еще держу в руках, потом на Келтона и понимаю, что уже не верю в желание людей просто помочь.

– Что-то случилось? – спрашивает отец с интонацией, которая предполагает ответ.

Но ответа я не даю.

Почти силой заставляю себя протянуть пакет Келтону.

– Только не думай, что получишь пакет льда за свою помощь, – говорю я ему и замечаю на лице отца суровое, недовольное выражение. Тому непонятно, что это на меня нашло. Может быть, попозже я расскажу ему о том парне из «Костко». А может быть, просто забуду про все, что там случилось.

Что до Келтона, то я ждала, что он ответит мне какой-нибудь мальчишеской грубостью, но, похоже, он действительно ошарашен. Мне удается перебороть себя и улыбнуться.

– Прости, Келтон, – говорю я.

Мы входим в дом, чтобы свалить лед в ванну, но Келтон хватает меня за плечо.

– А вы трубу заделали? – спрашивает он. – Если не сделать этого, за пару часов вода ускользнет через самую крохотную дырочку.

– Я думаю, дядя сделал это, – отвечаю я, понимая одновременно, что об этом-то никто из нас и не позаботился. Как ни трудно мне это признать, но то, что я услышала от Келтона, оказалось самым умным за весь сегодняшний день.

– Сейчас сбегаю за герметиком, – говорит он и бежит в свой гараж, гордый тем, что ему удастся продемонстрировать свою бойскаутскую хватку.

Родителей Келтона в нашей округе считают людьми со странностями. Отец иногда шутит по поводу мистера Макрекена, что тот ведет двойную жизнь – днем работает зубным врачом, а ночью готовится к концу света. Но нынче это уже не звучит как шутка. Мистер Макрекен допоздна варит в своем гараже какие-то хитроумные приспособления, трещит дрелью, словно его гараж – это пасть какого-то чудовища и он пломбирует этому чудовищу зубы.

За последний месяц семья Келтона успела установить вокруг дома систему слежения, на заднем дворике построила мини-теплицу и устлала крышу какими-то левыми солнечными панелями. Келтон весь этот год в школе напропалую хвастал, что его отец устроил в доме пуленепробиваемые окна, причем такие, что снаружи окно пробить нельзя, а изнутри – сколько угодно. Хотя большинство моих одноклассников считают, что Келтон привирает, я ему верю. Нужно знать его отца.

Несмотря на то, что мистер Макрекен иногда достает нас своими ночными сварочными работами, семьи наши не враждуют, хотя в нашем взаимном дружелюбии всегда присутствует некая напряженность. Когда-то мы вместе пользовались зеленой лужайкой, что разделяет наши участки, пока мистер Макрекен не установил ограду из штакетника, проведя ее прямо через заросли вермилиад, за которыми так трепетно ухаживала моя мать. Ограда была значительно выше, чем обычные беленые ограждения вокруг калифорнийских газонов, но не настолько, чтобы вызвать негативную реакцию со стороны Ассоциации домовладельцев. Макрекены, похоже, с Ассоциацией находятся в состоянии вечной вражды. Как-то они потребовали, чтобы Ассоциация признала их право собственности на обочину перед домом – там, где располагается их личная парковка. Ассоциация битву с трудом, но выиграла, и с тех пор дядя Базилик неизменно паркует свой пикап перед домом Макрекенов.

Через несколько минут Келтон возвращается с герметиком и принимается заделывать отверстие в ванне.

– Затвердеет через пару часов, – говорит он, работая. – Поэтому поосторожнее, когда будете закладывать лед.

В голосе Келтона значительно больше энтузиазма, чем предполагает простая работа с герметиком. Между нами повисает неловкая тишина, и я вдруг осознаю, что до этого случая мне никогда не удавалось остаться с Келтоном один на один.

И тут мне приходит в голову нечто важное. Не просто для того, чтобы заполнить паузу в разговоре, я говорю:

– Слушай! А разве у вас за домом не стоит большой бак для воды?

– Тридцать пять галлонов, – гордо произносит Келтон, с ювелирной точностью заполняя герметиком возможные дефекты нашей ванны. – Но это в доме. А тот, что снаружи, – это как бы туалет. Там на дне хлористый аммоний, для дезинфекции и всего прочего.

– Не нужно мне объяснять, – отзываюсь я, испытывая естественное в данном случае отвращение. Но это отвращение относится и ко мне самой – я-то о туалете еще и не подумала!

– Да уж, нельзя сказать, что вы непредусмотрительны! – говорю я. Похоже, предусмотрительность – главное слово нашего времени.

– Да уж, как говорит мой отец, лучше подложить соломки, чтобы не намять бока.

Потом Келтон добавляет:

– Если бы твой отец думал на два шага вперед, у вас тоже все было бы в норме.

Келтон просто не понимает, сколь оскорбительными могут быть его слова. Если бы за умение обидеть словом давали медаль, он просто сгибался бы под их тяжестью.

Келтон заканчивает работу, я благодарю его, и он отправляется домой – стрелять из своего картофелемета, подвергать вивисекции жуков, словом, заниматься той ерундой, которой в свободное время занимаются парни его возраста.

На кухне мать надраивает столы и плиту. Снимает стресс. Когда все в мире рушится, находишь успокоение в том, что приводишь в порядок то, что под рукой. Это я понимаю. Хотя она, например, никогда особо не парилась насчет того, чтобы поставить на минимум громкость телевизора – он у нас всегда орет.

А где, интересно, отец и дядя? Наверное, трудятся над пикапом. Странно, что я хочу знать, что с ними и где они сейчас.

Си-эн-эн по телевизору вещает о кризисе, вызванном ураганом «Ной». Я не сержусь на пострадавших от урагана за то, что все внимание нации обращено на них. Но почему никто не позаботится о нас так, как пекутся о несчастных из Саванны?

– Новости про наши дела есть? – спрашиваю я мать.

– Местная станция регулярно обновляет информацию, – говорит мать. – Но там болтает этот безмозглый тип, которого я не выношу. К тому же и нового ничего нет.

Тем не менее я переключаюсь на безмозглого типа, который, если верить отцу, начинал свою карьеру в порно. Я так и не спросила отца, откуда ему это известно.

Мать права: местная станция раз за разом крутит утреннее заявление губернатора. Переключаюсь на федеральные новостные каналы. Си-эн-эн, потом Эм-эс-эн-би-си, потом Фокс-ньюз и снова Си-эн-эн. Все национальные каналы, как один, освещают последствия урагана. «Ной» и только «Ной».

Постепенно я начинаю понимать почему.

Да потому, что там полно красивых картинок. Карта из космоса. Живописные морские волны, залитые мутными потоками развалины домов, впечатляющие груды обломков.

А у нас? Водяной кризис – как раковая опухоль. Тихий убийца. Толком и посмотреть-то нечего. Так только, вскользь упомянуть.

Делюсь своими соображениями с матерью. Она прекращает тереть плиту и смотрит на экран, на бегущую строку под основной картинкой. Наконец появляется и про нас. Кризис с водоснабжением в Калифорнии углубляется. Жители вынуждены экономить воду.

И это все. Все, что есть на федеральных каналах.

– Экономить? Они что, шутят?

Мать глубоко вздыхает и принимается за кухонный стол.

– Пока Федеральное агентство по чрезвычайным ситуациям делает свое дело, на новости внимания можно и не обращать.

– А я буду, – упрямо говорю я.

Потому что твердо знаю: новостные каналы сами решают – и за людей, и за федеральное правительство, – что важно и что неважно. И большие станции никогда не уделят нашему кризису должного внимания – у нас же с домов не срывает крыши, и эту эффектную картинку не выведешь на экран!

Но если к исчерпанию ресурсов не отнестись серьезно сейчас, завтра может оказаться поздно.

Стоп-кадр: Джон Уэйн

Дэлтону страшно нравится, как в аэропорту Джона Уэйна взлетают самолеты. Это у них называется «взлет с искусственным уменьшением уровня шума», и придуман этот трюк для того, чтобы рев авиамоторов не тревожил уши миллионеров, живущих в Ньюпорт-Бич.

Выглядит это так: самолет, включив тормоза, разгоняет турбины на максимум, затем отпускает тормоза и, в несколько мгновений набрав скорость отрыва, взлетает по фантастически крутой траектории, чтобы через десять секунд сбросить обороты до минимальных – так, что у неосведомленных возникает ощущение отказа двигателей, и каждый раз в салоне кто-то начинает панически вопить, – после чего перелетает через Верхний залив, остров Бальбоа и, наконец, полуостров Ньюпорт, где пилот возвращает двигатели в обычный режим, и самолет продолжает набор высоты.

– Им нужно было назвать аэропорт в честь Джона Гленна, а не Джона Уэйна, – сказал как-то Дэлтон, намекая на то, что подобный взлет больше напоминает старт космического корабля.

Дэлтон и его сестра – частые клиенты местных авиакомпаний. Несколько раз в году – на Рождество, Пасху, во время летних каникул, на День благодарения – они навещают отца, живущего в Портленде. Сегодня, однако, их трое – к ним присоединилась и мать.

– Если ваш отец меня не пустит на порог, – говорит она, – я вполне обойдусь и гостиницей.

– Да не станет он этого делать, – говорит Дэлтон, хотя его слова уверенности матери не прибавляют.

Несколько лет назад мать бросила отца ради лузера с накачанными грудными мышцами и козлиной бородкой, которому уже через год дала отставку. Век живи, век учись. Так или иначе, брак рассыпался, а отец собрался – на север.

– Вы должны понять, что мы с отцом не собираемся вновь сходиться, – пытается мать убедить Дэлтона и его сестру. Но кто из детей, переживших развод родителей, не надеется на их возможное воссоединение?

За несколько минут до отключения воды матери удалось выйти в Сеть и по бешеной цене купить три билета на самолет компании «Аляска Эйр» до Портленда – из тех, которые в полете не нужно подталкивать.

– Три последних, – гордо заявила она. – У вас – час на сборы.

Дорога в аэропорт задыхается от пробок, и обычные четверть часа удлиняются в четыре раза. На парковках столпотворение, обещающее турбулентность и в воздухе. Все стоянки, за исключением одной, забиты битком. Они находят незанятое место в самом конце последней стоянки. Спеша к терминалу, Дэлтон видит, как подъезжающие машины крутятся вокруг парковки, словно играют в «музыкальные стулья», хотя самих стульев в игре уже нет.

Пункт проверки и регистрации багажа – настоящий сумасшедший дом, каким он никогда прежде не был.

– Неужели столько людей сразу едут на каникулы? – интересуется семилетняя сестра Дэлтона Сара.

– Да, милая, – рассеянно отвечает мать.

– И куда они все едут?

Дэлтон смотрит на табло и приходит матери на помощь:

– Кабо Сан Лукас, Денвер, Даллас, Чикаго.

– Моя подружка Гиги – из Чикаго.

Сотрудник службы безопасности внимательно разглядывает паспорт Дэлтона: на паспорте волосы каштановые, на голове – белые.

– А вы уверены, что это вы? – спрашивает сотрудник.

– С утра был я.

Лишенный юмора сотрудник все-таки разрешает Дэлтону пройти через рамку металлодетектора, но у того возникают проблемы с пирсингом на дэлтоновской физиономии.

Наконец за пять минут до начала посадки они отвязываются от службы безопасности. Мать с облегчением вздыхает.

– Отлично, – говорит она. – Все на месте, ничего не потеряли, ни чемоданов, ни зубов.

– Я пить хочу! – жалуется Сара, но Дэлтон уже заметил: все киоски и стойки, мимо которых они проходили, украшают таблички «Воды нет».

– Тебе дадут попить в самолете, – обещает мать.

Дэлтон полагает, что так оно и будет. В конце концов, эти самолеты прилетают к нам со всего света. Он и сам был бы не прочь попить.

И вдруг, перед самым началом посадки к пассажирам рейса выходит девица в форменной одежде с громкоговорителем и делает объявление.

– К сожалению, на этот самолет были проданы лишние билеты, – говорит она. – Нет ли среди вас желающих отложить полет до следующего рейса?

Сара тянет мать за рукав:

– Давай отложим!

– Не в этот раз, милая!

Дэлтон усмехается. Отец всегда советует ему в таких случаях откладывать полет, потому что пассажирам, согласившимся полететь попозже, авиакомпания в качестве компенсации обязательно выплачивает несколько сотен долларов. За доставленное неудобство, так сказать. Но сегодня этого лучше не делать. Сегодня нужно убираться отсюда – и как можно скорее. Поэтому никто не желает выходить из волнующейся толпы и ждать следующего рейса – несмотря на то, что размеры компенсации вырастают до пятисот долларов на пассажира.

Наконец, служащая сдается. Вновь взявшись за громкоговоритель, она выкрикивает имена последних из тех, кто взял билеты. Это Дэлтон, Сара и их мать. У Дэлтона начинает сосать под ложечкой.

– Прошу меня извинить, – говорит служащая совсем не извиняющимся тоном, – но вы были последними из тех, кто приобрел билеты на этот рейс. Я вынуждена перерегистрировать вас на следующий.

Мать взрывается, и на сей раз Дэлтон ее не осуждает – в этой битве им нужна только победа.

– Ни в коем случае! – заявляет мать. – Мне наплевать на то, что вы говорите. Мы с детьми полетим именно этим рейсом!

– Вы получите по пятьсот долларов в качестве бонуса. Это полторы тысячи, – говорит служащая, стараясь утихомирить мать. Но мать на такую фигню не клюнет.

– У меня есть решение суда, по которому мои дети обязаны встретиться со своим отцом, – почти кричит мать. – Если вы снимете их с рейса, вы нарушите закон, и я подам на вас в суд.

Понятно, суд не принимал решения о том, чтобы они отправились в полет именно сегодня, но служащая же об этом не знает!

Невзирая на это, та только извиняется и принимается просматривать посадочные листы на следующие рейсы.

– Сегодня рейс до Портленда в пять тридцать, – говорит она. – О нет, он тоже полностью продан. Смотрим дальше…

Она продолжает терзать свой компьютер:

– Восемь двадцать… Опять нет…

Дэлтон поворачивается к Саре и шепчет:

– Посмотри на нее. Пусть увидит твои глаза.

Мать всегда говорит Дэлтону и его сестре, что у них такие глаза, что их взгляд способен растопить любое сердце и превратить его в лужицу. Правда, с Дэлтоном этот номер уже не проходит: в свои семнадцать, с густым лицевым пирсингом, нашейной татуировкой и волосами, которые, как говорит отец, напоминают заросли бурьяна, он уже неспособен производить впечатление на публику. Только на девушек-однолеток. Но глаза его сестры по-прежнему производят впечатление даже на самых черствых взрослых. Дэлтон берет Сару на сгиб руки и поднимает лицом к служащей.

– Какая лапочка! – с придыханием произносит служащая, и ее принтер выдает три новых билета.

– Вот, – говорит она. – Это самое лучшее, что я могу сделать. Рейс на завтра, в шесть тридцать.

Они ждут. Уйти они не могут, потому что толпа непрерывно растет, и через службу безопасности им не прорваться.

Ночь они проводят в неуютных креслах зала ожидания, прося по глотку-другому воды у тех, кто готов с ними поделиться. А таковых – раз-два и обчелся.

Приходит утро, но даже с билетами они не могут попасть на рейс, улетающий в шесть тридцать. Как и на следующий рейс. Как и на прочие рейсы.

Но нет билетов и на самолеты, летящие в другие места.

А здание аэропорта настолько забито нервными пассажирами, что администрации приходится вызвать дополнительные наряды полиции.

Оттого, что на дорогах повсюду пробки, цистерны с горючим для самолетов не в состоянии пробиться в аэропорт.

А потому Дэлтон, его мать и сестра должны примириться с мыслью, что они никуда и никогда не полетят.

День второй

Воскресенье, 5 июня

2) Келтон

Отец всегда говорил мне, что на нашей планете обитают три вида человеческих существ. Это, во-первых, овцы – убогие, плюнувшие на себя животные. Они кормятся утренними новостями, а их, в свою очередь, пожирает очередной рабочий день, чтобы к вечеру выплюнуть как пережеванный кусок вонючего мясного рулета, что несколько недель провалялся у задней стенки холодильника. Если сказать короче, то овцы – это беззащитное большинство, абсолютно неспособное признать неизбежность реальной опасности и уповающее на систему, которая, как они полагают, должна о них позаботиться.

Следующая категория – волки. Плохие парни, для которых не писаны законы, но которые, когда им это выгодно, готовы притворяться добропорядочными гражданами. Эту породу составляют воры, убийцы, насильники и политики, которые кормятся за счет овец и заканчивают жизнь либо в тюрьме, либо на свалке рядом с истлевшими носками, связанными когда-то вашей бабушкой. Этих людей вы ежегодно ритуально подрываете с помощью больших петард.

И, наконец, есть люди, подобные нам. Макрекены. Правители мира. На первый взгляд мы выглядим как волки – большие клыки, острые когти, способность к жестокости. Но что нас отличает от тех и других, так это то, что мы представляем собой золотую середину. Мы можем легко управлять стадом овец, способны даже защищать их. Но можем и бросить на произвол судьбы, если нам это выгодно. Отец говорит, что мы – избранные, наделенные правом выбора, и в минуту реальной опасности лишь мы одни и выживем. И не только потому, что у нас есть триста пятьдесят седьмой «Магнум», три австрийских «Глока-G19» и помповое ружье «Моссберг», а еще потому, что мы, сколько я помню, тщательнейшим образом готовились к неизбежному краху нашего общества.

Сейчас воскресенье, второй день без воды в водопроводах. Стоит удушливая жара, и чувствуешь себя, как банка содовой, оставленная на солнцепеке. Если судить по солнцу, время – три с небольшим пополудни, и я забираюсь в свое личное убежище. Если быть точным, то это приподнятый над поверхностью форт, который я построил на дубе, растущем на заднем дворе. Кто-то может назвать это шалашом, но такое название оскорбительно и для меня, и для моего укрепленного убежища. Разве кто-нибудь хранит в шалаше оружейный арсенал и ведет из шалаша разведку с применением системы инфракрасного слежения? Мое убежище почти так же круто, как и вполне реальное убежище, которое мы построили в лесу на случай ядерной атаки, электромагнитного импульса и прочих сценариев конца света. Мы строили его все вместе несколько лет назад, как раз перед тем, как мой старший брат Брэди ушел из дома. И если все обернется полным хаосом, наша семья переберется туда. Но пока мне хватает своего собственного убежища на дереве.

У меня здесь достаточно собственных припасов. Позаботился я и об оружии. Есть у меня ружье для пейнтбола, моя тактическая наступательная рогатка и пневматическое ружье «Уайлдкэт уиспер». Из припасов – оптимальное количество энергетика «Маунтин дью», на котором можно запросто несколько недель обойтись без сна, а также пакеты с моей любимой лапшой быстрого приготовления – той, что с ароматом цыпленка. Приятно осознавать, что ты запасся достаточным количеством еды с глутаматом натрия, который поможет тебе пережить умирающее в муках человечество.

Я выглядываю из окна своего форта и замечаю, как кто-то приближается к нашему дому. Чтобы рассмотреть его получше, беру бинокль. Коричневый костюм и галстук «боло» – отличные приметы, выдающие своего владельца со всеми потрохами. Это мистер Бернсайд, в прошлом управляющий крупной фирмы, который никак не может смириться с тем, что карьера его закончилась. Не придумав ничего лучше, пару лет назад он организовал тихий переворот и подмял под себя Ассоциацию домовладельцев. С тех пор он управляет ею железной рукой. Мы абсолютно уверены, что мистер Бернсайд – фашист. Наверняка пришел известить нас, что наши окна чересчур пуленепробиваемы, дверь в гараж содержит в себе недопустимый избыток титана, а расположенная на крыше посадочная площадка для дронов вызывающе хороша. Но, присмотревшись, я вижу, что мистер Бернсайд явился без обычной своей папки с заявлениями, петициями и прочей бюрократией. Вместо этого он держит в руках то, что напоминает подарочный сверток, украшенный бантом. Мне интересно, а потому я, крадучись, прикрываясь кустами, пробираюсь к той стороне дома, откуда видно парадную дверь.

Бернсайд приглаживает свой прикрывающий лысину зачес и четырежды стучит. Потом добавляет пятый стук, лишний раз доказывая тем самым свой несносный характер.

Мой отец открывает дверь, но только наполовину.

– Добрый день, Билл, – говорит он. – Чем я обязан тому удовольствию, что вы доставляете мне своим визитом?

Означает же все это: «Какого черта тебе от меня нужно?»

Бернсайд улыбается, демонстрируя зубы слишком белые, чтобы быть естественными.

– Просто проверяю, как обстоят дела у семей в нашей округе.

После чего внимательно осматривается, демонстрируя деланую заинтересованность.

– Должен сказать, – говорит он, – что меня очень интересуют некоторые из уникальных приспособлений, которыми вы оснастили свое хозяйство.

– Вы имеете в виду нашу теплицу, против которой возражает Ассоциация?

– Вода под мостом, – говорит Бернсайд, делая жест рукой, и на его запястье звякают золотые часы, которые он получил при увольнении, а также его индивидуальный медицинский смарт-браслет. Не знаю, как у него со здоровьем, но даю пять против десяти, что он не складирует положенные ему лекарства.

– А разве вы не слышали, – спрашивает отец, – что под мостом воды уже нет?

Бернсайд смеется, но его смех не снимает напряжение, а, напротив, усиливает. И тогда Бернсайд протягивает моему отцу подарочный сверток.

– Это от меня и моей жены, – говорит он. – Просто для того, чтобы нам было легче забыть прошлое.

– Очень мило с вашей стороны, Билл, – произносит отец. – И это, полагаю, означает, что вы, как и Ассоциация, не станете возражать, если я укреплю забор. Я подумываю о десяти футах.

Бернсайд ощетинивается, но берет себя в руки и заявляет:

– Я поговорю с членами совета. Не думаю, что с этим возникнут проблемы.

– Могу ли я быть вам еще чем-нибудь полезен? – спрашивает отец, явно наслаждаясь своей победой.

– Как я и говорил, я обхожу соседей, чтобы сообщить всем, что Ассоциация домовладельцев планирует объединить некую часть ресурсов, которыми мы все располагаем. Будем помогать друг другу во времена кризиса…

Ни слова не говоря, отец ждет продолжения. Бернсайд, не чувствуя поддержки, пребывает в явном затруднении.

– Я уверен, что ваша семья готова ко всему, – продолжает он, вновь демонстрируя свои фарфоровые зубы. – Но, конечно, есть люди, которых нынешняя ситуация застала врасплох.

– Что конкретно вы хотите мне сказать, Билл? – прерывает его мой отец уже не столь радостным тоном, как минуту назад.

– Мы просим всех помочь нам в создании общих запасов, – отвечает Бернсайд и добавляет: – Уверен, что вам могут быть необходимы некоторые вещи, которыми другие располагают в избытке, и наоборот.

– От каждого – по способностям, каждому – по потребностям? – усмехается отец. – Таков ведь принцип социализма? Не думал, что услышу этот лозунг из уст такого прожженного капиталиста, как вы.

Да, отец явно наслаждается разговором. Улыбка Бернсайда превращается в гримасу.

– Не нужно никого обижать, Ричард, – говорит он. – Мы все в одной лодке. Из этого и нужно исходить.

– Если все соседи участвуют в создании общих запасов, то почему подарок вы принесли только нам? – спрашивает отец.

Бернсайд, перед тем как ответить, делает глубокий вдох:

– Вы же помните, в прошлом мы не очень-то ладили. Теперь же нам следует проявить добрую волю. Это всем явно понадобится.

Он поворачивается и идет по дорожке, ведущей от нашего крыльца к улице. Отец разворачивает сверток. Там оказывается бутылка «скотча». Дорогого.

– Спасибо, Билл, – с почти виноватой улыбкой кричит отец вслед Бернсайду. – Из нее получится хороший «коктейль Молотова».

– Лучше пить со льдом, – отзывается Бернсайд, пропустивший шутку мимо ушей. – Поговорим позже.

3) Алисса

В воскресенье просыпаюсь поздно. Всю ночь переписывалась с друзьями и подругами, обменивалась с ними историями о прошедшем дне. Мора, вечный борец за социальную справедливость, вместе с родителями штурмовала здание мэрии. Фараз весь день провел с отцом – тот налаживал мембранную систему очистки, способную превращать мочу в питьевую воду. Забегая вперед, сообщу: система не работает. А Кэсси весь день в своей синагоге разливала воду в бутылки, помогая старикам.

– Это мой религиозный долг, – сказала она. – К тому же сын нашего ребе – такой красавчик!

Полусонная, отправляюсь в душ, по привычке отворачиваю кран и тут осознаю, что забыла взять полотенце. Беру его, возвращаюсь в душ и только теперь убеждаюсь в том, что вода не идет. Вот как! Ну не идиотка ли я? Включая душ, я же как раз думала об исчерпании ресурсов. Почему же в моих прославленных мозгах не включилась связь между душем и отсутствием воды? Я ведь знала, что воды в душе не будет. Но когда ты утром движешься на автопилоте, привычка и мышечная память заменяют рассудок. Верчу ручки кранов и забываю, в какую сторону включать, а в какую – наоборот. Но, пока воды нет, это не будет иметь никакого значения.

Итак, душ отменяется. Хмм. Обильнее, чем обычно, обрызгиваю себя дезодорантом и спускаюсь вниз.

– Доброе утро, милая, – встречает меня мать. На завтрак сегодня арбуз, который уже неделю лежит в углу нашего холодильника. На тарелке Гарретта арбузная корка, похожая на зеленую улыбку. Странный выбор блюда для завтрака, но смысл в том, что в арбузе много жидкости, так что мы убиваем сразу двух зайцев. К тому же уже почти время ланча.

Когда в кранах еще была вода, на это воскресенье я планировала поработать над сочинением о «Повелителе мух» Голдинга. Моя гипотеза состояла в следующем: если бы на необитаемом острове оказались не мальчики, а девочки, все пошло бы совсем по-другому. Когда я рассказала об этом учителю, мальчики в классе со мной согласились, но предположили, что все на острове умерли бы и гораздо быстрее. Конечно, моя гипотеза была полной противоположностью тому, что думали они. Сочинение я отложила на неделю, и сроком подачи был как раз понедельник. Но теперь вдруг все это потеряло смысл. Уже было объявлено, что школьный район завтра закроется, а к тому же мне теперь было безразлично, кто завладеет раковиной и кто в моей гипотетической версии романа станет мучить Хрюшу, то есть мисс Хрюшу.

Я считаю, что гораздо лучше чем-то заниматься, чем лежать и размышлять о том о сем. Нужно вернуться к нормальной жизни, а первым делом повидаться еще с одной подругой, Софией Родригес – нынешней ночью она не отвечала на мои сообщения. Ни на одно из тех, что я ей послала. Что ж, пойду и постучу в ее дверь, как я делала, когда мы обе были детьми.

Я выскальзываю на улицу и двигаюсь к дому Софии, который находится на соседней улице. По пути стараюсь понять, в каком состоянии пребывает наша округа. Почти у всех стоящих на обочине машин ветровые стекла в пыли и следах расплющившихся насекомых. Большинство газонов либо находятся в запустении, либо превратились в огороды, на которые высажены разные сочные растения. Некоторые люди даже покрасили свои газоны зеленой краской – так в морге покрывают косметикой лица умерших.

Запрещены были не только водяные бомбочки. Тогда же был принят закон, запрещающий наполнять частные бассейны. Это была неплохая идея – в период засухи иметь бассейн – излишняя роскошь. Люди, у которых тогда оставалась вода в бассейнах, использовали ее, чтобы мыть машины и поливать газоны. Но с тех пор, благодаря еще и интенсивному испарению, все бассейны опустели и стали такими же сухими, как раковины в наших домах.

Я добираюсь до дома Софии и вижу ее отца, который привязывает чемоданы к багажнику на крыше их «Хендая». Сначала я решаю, что он отправляется в очередную деловую поездку, но потом замечаю среди увязанных вещей любимую розовую сумку Софии и все понимаю. Семья Софии пакует вещи и уезжает.

– София в доме, – говорит ее отец, не прерывая своей работы.

Вхожу в дом через двери гаража. Внутри вроде все, как обычно. Коридоры. Пастельного тона голубые стены. Диван, чья обивка напоминает цветущий луг. И, тем не менее, все кажется не таким, как раньше; словно это совсем не тот дом, где я играла ребенком. И тогда я понимаю почему. Нет на обычном месте телевизора, а в воздухе отсутствуют ароматы восхитительной готовки, которой так славится миссис Родригес. Со стен сняты фотографии семьи, а на их местах остались темные прямоугольники, на фоне выцветших стенных панелей кажущиеся тенями воспоминаний. Словно с дома содрали все то, что обычную каменную коробку делает настоящим домом.

А потом я начинаю думать о своем доме. О глупых фотографиях, которые мы держим на стенах в комнатах первого этажа, где их может увидеть любой пришедший к нам в гости. И, хотя я обычно лютой ненавистью ненавижу либо свою прическу, либо одежду, в которой красуюсь на фото, я и представить не могу, чтобы эти фотографии могли исчезнуть со стен нашего дома.

Из своей спальни выходит София. Она видит меня и обнимает, удерживая чуть дольше, чем обычно. Потом отстраняется и со слабой улыбкой говорит:

– Я собиралась по пути остановиться возле твоего дома…

– Куда вы? – спрашиваю я.

– На юг, – отвечает София.

Этот короткий ответ поражает меня своей странностью. Когда бы мы ни виделись с Софией, она трещала без умолку. Я вспоминаю, что у нее есть бабушка и дедушка где-то на Байя, западном полуострове Мексики, и ее отъезд начинает казаться мне имеющим смысл, хотя я и не думаю, что Мексика сейчас чем-то лучше Южной Калифорнии. Там, как и у нас, в основном, пустыня.

– Смотрела новости? – спрашивает София. – Там говорят, что высох даже акведук в Лос-Анджелесе. Высох уже давно, хотя все это держалось в тайне. Чиновники уходят в отставку, увольнение следует за увольнением. Комиссара по водоснабжению Лос-Анджелеса могут привлечь к суду.

– А не лучше ли что-нибудь предпринять, чем вот так набрасываться на людей?

– Откуда мне знать? В любом случае мой отец считает, что все будет только хуже.

София нервно усмехается:

– Конечно, он, как всегда, перестраховывается. Ты же его знаешь.

Я смеюсь, правда, не вполне искренне. Сейчас мне не до смеха.

В комнату входит миссис Родригес. На одной руке у нее виснет пятилетний сын, в другой руке – несколько небольших картин, когда-то написанных Софией.

– Что из этого ты хочешь взять? – обращается к дочери мать, протягивая картины.

– Все, – отвечает София, ни минуты не колеблясь. Мать кладет принесенные картины поверх стопки других, уже лежащих на обеденном столе.

– Выбери три самых любимых, – говорит она.

Она целует дочь в темя и тепло улыбается нам обеим. Мать Софии очень красива и так молодо выглядит, что их с Софией часто принимают за сестер. Она молода не только внешне, но и душой, что особенно мне в ней нравится. Но сегодня она выглядит усталой.

София перебирает принесенные картины.

– Это твоя, – говорит она мне. – Ты написала ее в седьмом классе, на уроке живописи. Помнишь?

– Помню, – отзываюсь я. – Это был подарок на день рождения.

– Я хочу, чтобы ты ее сохранила, – говорит София.

– Ну что ж, будем считать, что ты мне ее одолжила. На время. На недельку-другую.

– Идет!

София радостно улыбается, хотя глаза ее говорят совсем о другом. Полупустой стакан она всегда считала наполовину полным, но теперь, похоже, оптимизма в ней осталось ровно столько, сколько воды в их бассейне.

* * *

Мой отец из тех, кто любой ценой старается увильнуть от визита к врачу. Не то чтобы он никогда не болел или испытывал смертельный ужас при виде шприца. Нет. Скорее всего, в глубине души он полагает: если привлечь внимание к недомоганию, оно точно разовьется в настоящую хворь. Нечто воображаемое вдруг может стать реальным. А так как большинство болезней так или иначе проходят без чьего-либо вмешательства, то он только укрепляется в своем отношении к медицине. Точно так же отец подходит ко всем прочим проблемам – в отношениях и с матерью, и с налоговыми агентами. Поэтому сегодня он объявляет Большой Семейный Обед, что есть его любимое лекарство от всевозможных домашних неурядиц. Конечно, не все беды залечишь лазаньей, но я твердо уверена: когда мать и отец сходятся на кухне и принимаются вместе готовить, мир становится совершенно другим.

Поэтому я решаю ровно в семь тридцать вернуться домой.

Как только я прихожу, мать, как я и ожидала, сразу же дает мне поручение. Она протягивает пустой кувшин.

– Набери-ка воды.

Казалось бы, сущая ерунда, но я чувствую себя так, словно мне доверили совершить религиозный обряд.

– Сейчас, – говорю я и иду в подвал, к ванне с водой.

Опускаю кувшин в воду. Несмотря на то, что прошел целый день, там еще полно льда. Вернувшись, я разливаю воду в стаканы.

– Нам не нужно слишком много, – говорит отец. – Я думаю, мы будем пить по шесть чашек в день. Я подсчитал, что этой воды нам должно хватить на неделю.

– Мне казалось, человек должен выпивать в день восемь чашек, – вставляет свое слово Гарретт.

– Считай, что твои две чашки – это долгосрочные инвестиции, – говорит отец. Гарретт, который подобных сентенций выслушал от отца немало, только на таких вялых аналогиях может уже запросто выстроить самостоятельный бизнес.

– Про Кингстона не забыли? – напоминает мать. – Ему тоже нужна пара чашек в день.

Мне стыдно – собака начисто вылетела у меня из головы. Как я могла – он же такой беззащитный! Я бросаю виноватый взгляд на его водяную миску и, пока никто не смотрит, немного наливаю туда из кувшина.

Дядя Базилик появляется за столом последним и с ходу опрокидывает в себя свой стакан. Наверняка ледяной водой заморозил себе мозги.

– А хорошо ли это, Герберт? – говорит мать таким тоном, словно дядя – малый ребенок. – Ведь это тебе вода на весь вечер.

– Для здоровья гораздо полезнее выпить всю жидкость за десять минут до еды, – объясняет дядя. – Тогда желудок не будет отвлекаться и более эффективно поглотит питательные вещества.

Так это или нет, но я решаю не очень-то верить в слова дяди – наверняка этой науки он набрался в пабе от приятелей. В школе, правда, по биологии у него было «отлично».

Несмотря на то, что сказал дядя, все за столом пьют свою воду медленно. Кому понравится зрелище стоящего на столе пустого стакана? И не только сейчас, когда воды не хватает, но и вообще?

Лазанья сегодня жестковата, потому что мать, экономя воду, сварила ее в красном соусе. Прежде чем попробовать самому, отец смотрит на нашу реакцию.

– Мне нравится! – говорит Гарретт. – Вкусно и хрустит.

Ничего удивительного, что Гарретту нравится. По какой-то причине в еде он сохранил младенческие привычки. Иногда тайком ест вишневую помаду для губ и сырые макароны. Причем необязательно в такой последовательности.

– Очень вкусно, – произношу и я. К сожалению, отец всегда понимает, когда я говорю неправду, но на этот раз, надеюсь, он оценит мою ложь…

Похрустев пару минут, дядя Базилик нарушает молчание.

– По крайней мере, вода холодная, – говорит он, и все смеются. Это неконтролируемый смех, подобный икоте, но я начинаю чувствовать себя гораздо лучше. Если раньше я просто делала вид, что мне нравится приготовленная родителями лазанья, то теперь она мне вполне по душе.

И тут начал мигать свет. Погас и вновь загорелся.

Темно было лишь секунду. Может быть, даже меньше. Но все прекратили есть и застыли. Что за выражение у нас на лицах? Ждем еще одной катастрофы? На сей раз с электричеством? Но ничего не происходит. Свет включается и уже не гаснет. Но это ничего не меняет. И все электрочасы в доме сердито показывают двенадцать часов.

Я смотрю на отца и вижу, что в первый раз за последнее время он серьезно обеспокоен. На лице его такое же выражение, как было тогда, когда единственный раз ему все-таки пришло в голову позвать врача, после чего его сразу же отправили в больницу резать аппендикс.

Мы сидим за столом, словно в ловушке, с вилками в руках. По какой-то причине я боюсь встретиться с кем-либо взглядом, а потому опускаю голову и ем. Через несколько мгновений осознаю, что все заняты тем же. Мы торопливо забрасываем в себя еду, словно испуганные животные. Так продолжается до тех пор, пока наши тарелки не пустеют. Не потому, что мы по-настоящему голодны, но потому, что никто не хочет вновь видеть на лице отца это выражение.

Когда несколько часов спустя я собираюсь ложиться спать, то снаружи слышу движение. Это дядя Базилик. Окна моей комнаты смотрят на улицу, а потому я всегда знаю, кто у нас приходит и уходит. Проверяю часы. Полночь – необычное время для того, чтобы куда-то уезжать. Спускаюсь вниз и застаю дядю, который грузит вещи в кузов своего пикапа.

– Не хотел тебя будить, – говорит дядя виноватым голосом.

– Ты что, уезжаешь? – спрашиваю я.

Дядя, продолжая смущенно улыбаться, смотрит на меня.

– Лишь на несколько дней, – говорит он, хотя его гигантский чемодан с одеждой убеждает меня в обратном. Все это в точности, как с Софией.

– К тому же, – продолжает он, – я забрал комнату у твоего брата. Да и не хочу расходовать вашу воду.

Все последние годы дядя, живя в нашем доме, чувствовал себя неловко. История же с исчерпанием ресурсов добавила новое измерение в его от нас зависимость. Но, как мне думается, последней каплей оказалось вечернее отключение электричества.

– И куда же ты поедешь? – спрашиваю я.

– К Дафне, – отвечает дядя, не поднимая глаз. – Она все еще живет в своем большом доме в Голубином каньоне. Говорит, у них пока есть вода. Не знаю, насколько ее хватит, но это уже кое-что.

– Ты говоришь о воде или о себе и Дафне? – спрашиваю я.

Дядя усмехается:

– И о том, и о другом.

Дафна – давняя подружка дяди, с которой он то сходится, то расходится. Они вместе с тех самых времен, когда у дяди еще была ферма. А сюда они переехали в самом начале «Большого Провала», как называли массовый исход фермеров из Калифорнийской долины.

Дафна запрещает нам в своем присутствии называть дядю Базиликом. Для нее он только Герберт, отчего я думаю, что она все-таки его любит, хотя они периодически ссорятся и расходятся.

– Ну что ж, – говорю я. – По крайней мере, в исчерпании ресурсов есть и плюсы – вы опять будете вместе.

– Она это делает не ради меня, – качает головой дядя, – а ради вас.

– Вот как?

– Ну да. Я не буду обузой для твоих отца с матерью.

– Какая же ты обуза?

Дядя улыбается:

– Спасибо за эти слова, Алисса!

Я крепко обнимаю дядю и смотрю, как он уезжает. Потом возвращаюсь к себе, и мне уже не так тревожно. То, что где-то еще есть вода, убеждает меня: все, в конце концов, не так уж и плохо.

Стоп-кадр: новости интернет- телевидения

– По мере того, как южная часть штата начинает отсчитывать третий день кризиса водоснабжения, среди населения усиливается напряженность. Тем не менее официальные лица в администрации уверяют, что помощь уже на подходе.

Лайла Сингх, ведущая местных новостей, проговорив свою порцию сообщения, смотрит на своего соведущего Чейса Бакстона, который продолжает читать с телесуфлера:

– Вместе с тем последствия каскадного эффекта, оставившего без воды более двадцати трех миллионов людей, смягчить пока не удается. С подробностями – наш корреспондент Донаван Ли, который ведет репортаж с Силверлейка.

Пока они ждут, когда включится корреспондент, находящийся у пустого бетонного резервуара, когда-то называвшегося Силверлейком, Лайла вспоминает кошмары, которые ей пришлось пережить с утра. Один из них – добраться до студии из Голливуда. Она едва не опоздала на утренний выпуск, а теперь, похоже, новости вытесняют все остальные программы, так что вовремя ей с работы не уйти.

– Ты слышала, что начальник Агентства по чрезвычайным ситуациям наплевал на звонки нашего губернатора? – спросил ее утром один из операторов. – Я не шучу – они сейчас наблюдают исключительно за «Ноем».

Проходивший в этот момент мимо продюсер задал жару обоим – как будто Лайла не просто слушала, а еще и делала что-то криминальное.

– Мы работаем с новостями, а не со сплетнями, – сурово сказал продюсер.

Режиссер вновь переключается с Силверлейка на студию, и Лайла быстро возвращается мыслями к текущей работе.

– Спасибо, Донаван. А вот что говорил губернатор в самый разгар кризиса.

Они включают запись, которую станция крутила сегодня уже неоднократно, и Лайла, в который раз слушая губернатора, пытается все-таки понять, нет ли в его голосе чего-то, что выдало бы более глубинную правду, чем та, которой он делится с прессой.

– Федеральное агентство по чрезвычайным ситуациям полностью владеет ситуацией, – говорит губернатор. – Нам сообщают, что автоцистерны с питьевой водой направляются из Вайоминга, чтобы помочь Южной Калифорнии удовлетворить самые острые ее нужды.

Вайоминг? Сколько же цистерны будут идти до нас из Вайоминга?

– Хочу уверить жителей Южной Калифорнии, – продолжает губернатор, – что помощь – не за горами. В ближайшее время по всему побережью штата будут развернуты мобильные опреснительные станции, способные превращать морскую воду в питьевую. Делается все возможное, чтобы облегчить участь населения. Спасибо!

И уходит, как всегда, отмахиваясь от лавины вопросов. Красный огонек камеры мигает, застав Лайлу врасплох. Но она – профессионал. Запинку она превращает в многозначительную паузу, заставляя аудиторию с гораздо большим вниманием ждать того, что она должна будет сказать.

– Пока же, – произносит она, – мы советуем всем и каждому из вас не выходить из дома во избежание теплового удара и ждать новой информации.

– Именно так, Лайла, – подхватывает Чейс. – Советуем также избегать активных действий, связанных с затратой сил.

– Совершенно верно! Лучший способ сохранить воду – сберечь то, что уже есть в вашем теле.

Когда Лайла приехала утром на работу, в ее гримерке стояли два полных кувшина ледяной воды. Вспомнив о них, она тотчас же захотела ощутить у себя в руке высокий стакан тонкого стекла.

– Мы вернемся к вам после рекламной паузы.

Пошел ролик.

Расслабившись в своем кресле, Лайла принялась просматривать тексты предстоящих сюжетов. История про то, как с последствиями исчерпания водных ресурсов борется зоопарк. Про человека, которого застрелили в тот момент, когда он хотел слить воду из цистерны, направлявшейся в больницу. И, наконец, про первую официально зарегистрированную в Сан-Бернардино смерть от обезвоживания. Почему все плохое случается именно в Сан-Бернардино?

Приподняв бровь, к ней поворачивается Чейс.

– Дело – дрянь, – произносит он с теми же модуляциями, с которыми говорил «Это свежайший продукт» в те дни, когда озвучивал рекламные ролики с «фастфудом» – хотя ходят сплетни, что он не пренебрегал съемками и в иных жанрах. Но, как говорит их продюсер, они работают с новостями, а не сплетнями.

– И, тем не менее, все, что нам остается делать – это просить людей не терять хладнокровия и следить за нашими новостями.

– А что им еще скажешь? Снимайте штаны и бегайте по улицам нагишом?

– Если это поможет им пережить кризис, то – да.

– Ну что ж, – ухмыляется Чейс, – то были бы отличные новости.

Полуденный блок закончился, и Лайла направляется в свою гримерку. Увы! Ее кувшины пусты – кто-то, и, может быть, не один, опустошил все ее запасы.

– Сейчас принесут еще, – обещает нервничающий стажер. – Десять минут, не больше.

Но десять минут спустя нет ни стажера, ни воды.

В коридоре Чейс разговаривает по телефону со своим агентом, причем динамик включен на полную мощность, и любой, кому интересно, может с головой нырнуть в личные проблемы Чейса Бакстона. Агент убеждает своего подопечного: если тот хорошо проявит себя во время водяного кризиса, то может выйти на федеральный уровень. Перейти в Си-эн-эн, например.

– Это ужасно, что ты хочешь заработать на чужой беде, – говорит ему Лайла.

Чейс пожимает плечами и продолжает разговор.

Хотя у Лайлы тоже есть профессиональные амбиции, она не такой шакал, как Чейс, и не станет строить свое будущее на костях умерших сегодня людей. Она смотрит в окно, пытаясь отсюда, с сорок третьего этажа увидеть реальную картину кризиса. Внизу, на улице колышется толпа. Это демонстрация? Или там раздают воду? Отсюда толком не видно. Неожиданно она почувствовала приступ клаустрофобии. Как она здесь одинока!

После перерыва в студию стали стекаться известия о новых случаях смертей, вызванных обезвоживанием. Новости приходят быстро, и их нужно тут же выдавать в эфир. Можно только вообразить, что чувствуют люди на том конце телевизионного канала: они сидят в капканах собственных домов и ждут, кто на их улице окажется следующим.

Никто так и не приносит воду в ее гримерную.

Чейс тоже хочет пить. Но воды нет нигде, и никто ее не обещает.

И тогда в голову Лайле приходит идея. Реализовать ее будет непросто, но ведь больше-то ничего нет!

– Отправьте меня на вертолете! – говорит она продюсеру.

– Что?

Продюсер смотрит на нее, как на сумасшедшую.

– Лайла! Ты – ведущая. Ты не делала репортажей с воздуха с тех пор, как занималась дорожным движением.

– Бунты, пожары, пробки! Все эти истории происходят не в студии, а на улице, в городе! Людям именно это интересно!

Лайла говорит так, словно, как и Чейсом, ею движут профессиональные амбиции.

– Чтобы привлечь их внимание, нужно отправить ведущего на небо. И зрители уже не будут переключать каналы!

– Нет, – не сдается продюсер. – Ты нужна мне в студии.

Но, как только продюсер уходит, Лайла отправляется на крышу. Вертолет стоит на площадке – меняются репортеры, отвечающие за материалы о состоянии движения на улицах города. На мгновение Лайле вспоминается Вьетнам, откуда в свое время присылали классику военного репортажа. Конечно, все это происходило задолго до ее рождения, но она, глядя на отдыхающий после полета вертолет, не может не представить себе тех репортеров, что ждали своей очереди на посадку в винтокрылую машину в трагические часы гибели Сайгона.

У поручня трапа стоит Курт, тот самый пилот, с которым Лайла летала раньше, когда только начинала работать на станции. Курт курит – возле вертолета, где курить запрещено, но ему наплевать. Лайла надеется, что это не единственное правило, которое он готов нарушить.

– Курт! – обращается она к пилоту. – А какова у тебя дальность полета?

– Около двухсот пятидесяти с полным баком, – отвечает он. – Сейчас ближе к двумстам. А что такое?

Лайла делает глубокий вдох:

– Сделай мне одолжение, а?

Пять минут спустя они уже мчатся на восток, прочь от центра Лос-Анджелеса. И когда Лайла чувствует, что отлетела от своего продюсера на безопасное расстояние, пишет ему сообщение:

«Взяла студийный вертолет. Лечу к озеру Эрроухед. Привезу репортаж о ситуации с беженцами».

Отправляет сообщение. Потом, мгновение подумав, пишет продолжение:

«Прикройте меня. Или увольте».

Сделано. И, как бы там ни было, Лайла сейчас прилетит туда, где еще можно найти воду. Горные озера, конечно же, здорово обмелели, но вода там все равно есть. Она глубоко, облегченно вздыхает, чувствуя свою неразрывную связь с теми журналистами прошлых лет, что на противоположной стороне мира штурмовали некогда вертолеты, которые должны были спасти их от Вьетконга.

День третий

Понедельник, 6 июня

4) Келтон

В школу сегодня не иду. Никто не знает, когда занятия начнутся снова. До конца учебного года осталась пара недель, и вряд ли мы в этом учебном году туда вернемся.

Чтобы не оставаться без дела, просматриваю комиксы, но сегодня они мне неинтересны. Начинаю искать в Интернете нужную мне охотничью амуницию, чтобы добавить к списку подарков, которые мне хотелось бы получить на Рождество, но и эти поиски мне надоедают. Тогда выхожу в Ютуб и ищу видео с шахбоксом – гибридным боевым искусством, где бойцы перемежают раунды мордобоя партией в шахматы. Это единственный не связанный с использованием оружия вид спорта, в котором я знаю толк.

Из-за него меня единственный раз за всю мою учебу в старших классах подвергли наказанию – заставили явиться в школу в субботу. А все из-за доклада о шахбоксе, который я делал в прошлом году. Трое скептиков принялись надо мной издеваться, после чего пришлось продемонстрировать на их носах, что значит бокс в качестве одной из составляющих этого вида спорта. Я уже собирался побить их и в шахматы, но меня поволокли в кабинет директора.

Смотрю парочку видео, но сегодня даже бокс меня не веселит. Более того, вместо того, чтобы заниматься собственными делами, я думаю о том, в каком состоянии пребывает весь наш мир. Готовы ли мы к тому, что грядет?

Это беспокойство овладело мной, когда возле нашей двери появился Бернсайд с подарком. Конечно, раньше сама идея была мне по вкусу: все наши злейшие враги превращаются в робких подлиз. Красиво, черт побери! Но когда эта идея материализуется, превращается в реальность – тут есть от чего сойти с ума. Похоже на то, когда смотришь в черные глаза первого убитого тобой оленя и думаешь: ну и что теперь? Или на триумфальное отчаяние, которое овладевает тобой, когда попадаешь в утку, а она, упав и скатившись по склону утеса, навсегда исчезает из виду, и ее уже не найти – никогда.

Я думаю об этом… и все больше понимаю, что все в этом мире может быть объяснено в терминах охоты. То есть любое наше действие или бездействие может быть соотнесено с генетически унаследованными нами первобытными навыками борьбы или бегства.

Например, добиться расположения девушки – это все равно что застрелить оленя. Здесь тоже важно приближаться медленно и осторожно, желательно сзади, чтобы не сразу заметили. Женщин, как и оленей, отпугивает сильный запах мускуса, а потому в обоих случаях следует пользоваться дезодорантом. Не лишним будет нарядиться в камуфляж: по своему опыту знаю, что девушки считают, что камуфляж – это круто. Но если не зацикливаться на деталях, то самая важная вещь при охоте на девушек – это знать, когда нажать на спусковой крючок. Конечно, это метафора. Решительный шаг нужно делать тогда, когда дельце как следует вызрело; в противном случае все пойдет насмарку. Это я тоже знаю по опыту.

Если перенести эту аналогию на мою ближайшую соседку, Алиссу Морроу, она представляется мне оленем, которого я никогда не смогу подстрелить. То есть я подбираюсь совсем близко, чтобы сделать решительный шаг или, по крайней мере, сказать ей, что я чувствую, но по какой-то причине все выходит невпопад. Я всегда считал: если я постоянно буду в правильном месте, нужный момент настанет сам собой. Поэтому в этом году я взломал школьный компьютер и построил свое расписание так, чтобы пять из шести своих предметов проходить с ней в одном классе. Можно было бы и все шесть, но тогда это будет слишком очевидно.

Сегодня утром Алисса заканчивает работу в палисаднике перед домом. Кажется, она пытается добыть воду из их оросительной системы, но та, понятно, не работает. Если судить по буро-коричневому цвету их газона, спринклеры остаются сухими уже не меньше месяца, как, впрочем, и везде. Что касается моих на Алиссу видов, то я чувствую: сейчас самое время действовать. Надеваю полувоенный камуфляжный жилет песчаного цвета и выдвигаюсь в ее направлении.

Выхожу из дома и вижу, что Алисса движется по направлению к гаражу с тяжеленным инструментальным ящиком в руках. У меня выгодная позиция, с которой мне удобно занять левый фланг. Приблизившись, я сглатываю – нервы блокируют мне горло.

– Помощь нужна? – выдавливаю я из себя, одновременно вспоминая, что именно с этими словами я подошел к Алиссе, когда она выгружала из машины лед. Надеюсь, она благосклонно оценит мое постоянство.

– Все в порядке, – отвечает она. – Я справляюсь.

Хотя видно невооруженным взглядом – она не справляется. Наверное, ей просто не хочется показаться в моих глазах слабой. Поэтому я усиливаю натиск.

– Дай, возьму хотя бы эти, – говорю я, забираю из ящика несколько гаечных ключей и рассовываю по карманам. Важно иметь брюки с большим количеством карманов. Девчонки без ума от парней в таких брюках.

– Спасибо! – говорит Алисса, когда мы в гараже раскладываем инструменты по их полкам. И тогда я ловлю носом некий неприятный запах, идущий от дома. Должно быть, я непроизвольно поморщился, потому что Алисса замечает это и отворачивается – думает, что я решил, будто запах исходит от нее.

– Проблемы с септиком? – спрашиваю я.

– Мне кажется, из-за недостатка воды газ из канализационных труб поднимается в дом, – отвечает Алисса. – Мой отец как раз работает над насосной системой, которая все исправит.

Увы, как я понимаю, это неизбежно. Все дома в округе, за исключением нашего, неизбежно будут источать этот ужасный запах. Но не все семьи, в отличие от семьи Алиссы, пытаются решить эту проблему. Конечно же, отец Алиссы делает все не так.

– Все, что вам нужно, это жидкость с нулевым коэффициентом испарения, которая создаст пробку в трубах. Достаточно налить одну чашку. Тогда никакой канализационный газ не пройдет.

После чего я добавляю:

– Именно так работают системы, где не используется вода.

Алисса с недоверием смотрит на меня, и я понимаю, что для нее это слишком обширная информация.

– В общем, – говорю я, слегка запинаясь и отводя взгляд в сторону, – я могу одолжить тебе бутылку. У нас этого добра хватает.

Это именно так. Правда, если мой отец узнает, что я это сделал, он меня покусает. Но дельце того стоит – если судить по тому, как просветлело лицо Алиссы.

– Спасибо тебе, Келтон, – говорит она. – Это царский подарок.

Увидев ее улыбку, я решаю – пора. И протягиваю ей свою солдатскую флягу.

– На, попей, – говорю я. – Ты же хочешь, верно?

Алисса осторожно принимает флягу.

– А ты уверен? – спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

– На что же тогда нужны друзья?

Она делает несколько глотков и возвращает флягу. Теперь пью я. Это почти поцелуй, понимаю я, и от этой мысли меня бросает в дрожь.

– Спасибо, Келтон, – вновь говорит Алисса. Мы снова стоим в молчании, но теперь эта связывающая нас тишина кажется более естественной, и от этого мне хорошо.

Неожиданно, безо всякого предупреждения, словно из воздуха появляется Гарретт и забирает у меня флягу.

– Спасибо, Келтон! – говорит он, явно издеваясь.

– Не хами, – обрывает его Алисса. – Это не твое.

В этот момент входит их отец с ящиком грязной ветоши, а потом, несколькими секундами позже и мать. Она, с трудом сдерживаясь, улыбается.

– В новостях говорят, что на побережье устанавливают опреснители, – говорит она. – Сегодня днем первую воду пустят в Лагуна-Бич.

– Что такое опреснитель? – спрашивает Гарретт.

– Опреснитель превращает соленую воду в пресную, – объясняю я. – В Сан-Диего уже есть большой завод, но нам он не поможет.

По правде говоря, он не сильно поможет и Сан-Диего. Конечно, несколько лет назад они поступили благоразумно, построив его. Но, увы, мощности завода хватит только на то, чтобы дать восемь процентов необходимой городу воды. Меньше, чем одному человеку из десяти. Это не то решение, на которое они надеялись.

Отец Алиссы отирает пот со лба.

– Мы платим огромные налоги, чтобы содержать такие конторы, как Агентство по чрезвычайным ситуациям. Пора бы им заняться делом.

– Не хотят же они, чтобы мы тут все умерли от жажды, – высказывается мать, обводя нас взглядом в поисках одобрения.

– Дело в цифрах, – качает головой отец. – Калифорния – одна из крупнейших экономических зон. Страна нуждается в нас, и с их стороны было бы глупо про нас забыть.

Я согласен с отцом Алиссы, но одновременно я как бы слышу голос собственного отца, который жалуется на то, что власти допустили тысячи ошибок, в совокупности и доведшие нас до катастрофы. Это разные уступки и поблажки потребителям воды; это бесчисленные, равно как и бессмысленные, комитеты и советы по сохранению ресурсов; это и черные полиэтиленовые шарики, которыми, чтобы сократить испарение, засыпали поверхность лос-анджелесского резервуара – и все напрасно!

И я не понимаю, движемся ли мы к действительному решению проблемы или по-прежнему предпринимаем отчаянные попытки залить лесной пожар из пипетки.

Я открываю рот, чтобы задать на этот счет вопрос, но тут же останавливаю себя, вспомнив, что отец говорил мне про овец. Про их поведение. Про то, как инстинкт овцы заставляет ее следовать за членом стада, идущим непосредственно впереди, и как овцой, если сбить ее с курса, овладевает неодолимая первобытная паника, способная ее убить.

В школе я как-то делал презентацию по поводу стада овец где-то в Турции, которое погибло, упав в глубокую расселину в горах. И произошло это просто потому, что каждая из овец, неспособная посмотреть на картину более широко, тупо следовала за овцой, идущей впереди; упала первая – следом попадали и остальные. В связи с этим мне интересно понять: что хуже – смотреть, как все, кого ты знаешь, гибнут в расселине или же с такой силой расшатать свое представление о реальности, что это лишит тебя желания жить?

5) Алисса

Сегодня наш туалет явно мстит нам за то, что мы творили с ним эти долгие годы. Производит какие-то булькающие звуки и выдает запах протухших полгода назад яиц. Поэтому наша задача состоит в том, чтобы, хорошенько вычистив его, залить двумя стаканами той запорной жидкости, что дал нам Келтон. И тогда наш дом будет пахнуть так, как должно пахнуть жилище, а не септический отстойник. И отец, как верховный правитель нашего домашнего хозяйства, дело очистки туалета поручил нам с Гарреттом.

Этим утром отец давал всем указания, повсеместно развешивая умеренно-агрессивные бумажки с заданиями. Некоторые прятались в укромных местах, словно пасхальные яйца, некоторые красовались на виду. Одна из последних украшала холодильник и гласила: «Шесть чашек воды в день!». Другую отец повесил в ванной, и она предупреждала: «Только сухой душ», и это означало исключительно гель и бумажные полотенца. Но самой ужасной надписью была «Помой меня», и эта надпись висела над унитазом. Вообще, с туалетом мы управлялись. Отец научил нас приспосабливать под сиденье унитаза герметичные пакеты, и мы обходились этим, выбрасывая их после каждого похода в туалет. Кошмар, но, в общем, похоже на то, как поступают туристы, отправившиеся в поход, в объятия дикой природы. Но чистить унитаз и трубы в их теперешнем состоянии – это было жестоко. Необычное по суровости наказание.

Мы с Гарреттом решаем начать с туалета на втором этаже, а заодно посмотреть и на воду, которая хранится в верхней ванне. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, что с субботы количество воды изрядно сократилось. Сегодня утром мать тайком дала пару галлонов живущим на соседней улице друзьям. Поскольку на побережье очень скоро установят опреснители, воды будет вдоволь для всех, а потому почему бы и не проявить щедрость? Что до меня, то я бы поступила точно так же.

– Как мы будем чистить туалет, если нельзя использовать воду? – спрашивает Гарретт, надевая желтые перчатки, которые повизгивают, если потереть пальцы друг о друга.

– Отец говорит, чистящие средства лежат под раковиной, – отвечаю я. – Думаю, остальное ты без труда сообразишь.

Зажав нос, я заглядываю в глубины унитаза. Там пенится какая-то черная жидкость.

– Почему именно я должен это делать? – нудит Гарретт.

– Потому что мы должны делать это по очереди, – отвечаю я, после чего апеллирую к его мужскому эго.

– К тому же ты – мужчина, – говорю я. – И уж ты наверняка лучше меня справишься с работой сантехника.

Гарретт согласно кивает, удовлетворенный тем, что хоть в чем-то я признаю его превосходство. Затем он залезает под раковину и достает чистящие средства.

– Что-нибудь с хлором лучше всего, – говорю я.

Гарретт извлекает на свет божий зеленый контейнер порошкового «Ко́мета» – основанного на хлорке универсального чистящего средства – и ставит его на край ванны. И в тот момент, когда донышко контейнера касается ее края, я представляю себе реализацию самого худшего сценария дальнейшего развития событий, и этот сценарий начинает материализоваться в тот самый момент, когда Гарретт выпускает «Комет» из рук. Контейнер, оставленный на скошенном под углом краю ванны, начинает сползать вниз.

Сердце мое взрывается бешеным стуком.

– Гарретт! – кричу я, и это все, что я способна сделать.

Брат разворачивается, но не успевает даже понять, в чем дело, как контейнер с порошковым «Кометом» срывается с края ванны и падает в воду.

Гарретт смотрит на меня; лицо у него белое, совершенно бесцветное. На мгновение в ванной повисает жуткая тишина.

Гарретт бросается к контейнеру, пытается схватить, но тот ускользает от него и отплывает дальше. А в воде тем временем уже начинает клубиться ядовитый порошок универсального чистящего средства. И, наконец, реальность во всей своей кошмарной ясности обрушивается на меня.

Гарретт только что отравил всю воду, которой мы располагали…

– Может быть, можно хоть немного спасти! – говорит он.

Хватает и тащит из воды контейнер, но тащит за дно, и из контейнера в воду высыпается еще изрядная порция порошка, тут же распространяющегося по ванне.

– Что тут спасать, идиот? – рявкаю я.

– Это ты виновата, – отбивается Гарретт. – Ты велела искать порошок с хлоркой.

– Ты всегда был недотепой! Ты хоть понимаешь, что натворил?

Но Гарретт уже не защищается. Его лицо сморщилось, глаза заблестели, слезы полились по щекам, а тело конвульсивно задергалось в рыданиях.

Сестра я ему или не сестра? Я почувствовала укол совести. Если бы только можно было вернуть обратно те слова, которыми я только что его отхлестала!

– Прости меня, – сквозь рыдания мямлит Гарретт, пряча лицо в ладонях.

– Ладно, – говорю я и обнимаю брата, чего не делала уже давным-давно. – Успокойся. На берегу устанавливают опреснители, и воды будет вдоволь. Помнишь, что говорили родители?

Гарретт кивает, медленно успокаиваясь.

– В конце концов, из ванны пить – это противно, – говорю я, а Гарретт смеется. Со слезами уходит и отчаяние.

Я соглашаюсь сама рассказать родителям, что произошло с водой, потому что Гарретт настаивает, что у меня это получится лучше, чем у него. Причина, правда, совсем не в этом, а в том, что он боится это сделать. Почему-то он считает отца и мать более страшными, чем они есть на самом деле. Но, в конце концов, произошедшее – это вам не бомба-вонючка, не испорченный обед и даже не разбитое стекло.

– Я им скажу. Но вину я на себя не возьму, – говорю я Гарретту. – Я знаю, все вышло случайно, но ты должен понять, что кое в чем ты все же виноват.

Какая же я ему, в конце концов, старшая сестра, если не буду учить его ответственному отношению ко всему, что он делает и будет делать впредь?

Готовясь к самому худшему, иду к отцу и матери, чтобы все рассказать. Но они даже не злятся, что, как я понимаю чуть позже, гораздо хуже.

– Всю воду? – уточняет отец, как будто есть способ отделить в ванне воду чистую от воды, загрязненной «Кометом».

– Гарретт не виноват, – говорю я, хотя это совсем не так. – Он просто хотел отчистить унитаз, как вы и велели.

Ожидаю, что мать скажет, что я пытаюсь нашу с Гарреттом вину переложить на них с отцом. Но она не отвечает на мой вялый удар. То, что произошло – действительно серьезное событие. И злость здесь неуместна. Тут нужно сразу переходить к спасению того, что еще можно спасти.

– У нас в холодильнике есть кувшин, – говорит мать, глядя на отца.

Тот кивает.

– Опреснители должны установить уже сегодня, – произносит он. – Как только сможем, мы туда поедем.

– А может быть, будем кипятить воду из ванны и собирать пар? – предлагаю я.

В школе, в седьмом классе, мы делали дистиллированную воду в лаборатории. Насколько я помню, воды получилось с пробирку, но, наверное, Келтон мог бы нам помочь сделать что-то более функциональное?

Неужели я действительно подумала о Келтоне как о помощнике?

– Этот проект мы реализуем в другой раз, – говорит отец, явно подавленный новостью, которую я принесла.

– Простите меня, – говорю я, чуть не плача. – Это так ужасно. Простите.

– Слезы делу не помогут, моя милая, – говорит мать.

– Тем более, что и пить их нельзя, – вставляет отец, и, чтобы не разрыдаться у них на глазах, я крепко сжимаю зубы.

Иду наверх, чтобы успокоить Гарретта: никто не станет отдавать его на усыновление, не отправит в концентрационный лагерь и не превратит в начинку для мясного пирога. Но Гарретта нигде нет! Обследую ванную, задний двор и даже гараж; и тут замечаю, что исчез его велосипед. Брат смотался, никому ничего не сказав, от страха, что отец и мать ему что-нибудь сделают.

Но те бросают все, и мы отправляемся на поиски Гарретта. Нужно разделиться и тщательно исследовать все возможные места, куда он мог убежать. Родители обеспокоены гораздо больше, чем я предполагала. Когда речь идет о Гарретте, они всегда чуточку «пере». Гаррет родился недоношенным, и родители относятся к нему сверхбережно. Даже сейчас, когда он уже не младенец – стоит ему оцарапаться, и они уже готовы вызвать «Скорую помощь» и отправить Гарретта в больницу для немедленной, безотлагательной пересадки кожи. Пытаюсь успокоить себя – таковы уж мои родители, но сегодня, при сложившихся обстоятельствах, я тоже изрядно встревожена.

Моя задача – прочесать парки, где Гарретт обычно болтается со своими приятелями, а также велосипедные дорожки, бегущие параллельно магистралям. Беру свой велосипед, но шины у того спущены – я же им не пользовалась уже много лет. Пытаюсь накачать, но ничего не выходит, сколько ни вожусь с насосом. Остается скутер, который я не знаю, как включить, да эта дурацкая пого-стик, палочка-кузнечик, которую изобрел, видно, сам Сатана в свободное от придумывания одноколесного велосипеда время. Перебрав безуспешно все варианты, я понимаю, что мне все-таки придется прибегнуть к помощи Келтона. Поможет по-соседски? Даст мне напрокат свой велосипед или из подручных средств сделает заплатку на моих шинах. Я звоню в его дверь, и он сразу же открывает, словно ждал меня.

На пустую болтовню времени нет, потому сразу перехожу к делу.

– Будь другом, – говорю я. – Гарретт пропал, и мне нужен велосипед.

Как ни странно, Келтон реагирует вполне по-человечески.

– Можешь взять велосипед моего отца, – говорит он. – Сейчас прикачу.

Он на минуту уходит, и мы встречаемся у боковой калитки. Отличный велосипед у его отца! И тут я понимаю, что Келтон вытащил на улицу и свой.

– Две головы лучше, чем одна, – говорит он. – И лучше бы тебе одной не ездить. Когда все спокойно – это нормально, но сейчас нас, похоже, ждет буря.

Оказывается, не так трудно быть нормальным человеком.

– Да ничего страшного, Келтон, – возражающим тоном говорю я. – Тебе совсем не обязательно ехать со мной.

– Это будет платой за то, что ты взяла взаймы велосипед моего отца.

Да, Келтон не менее прямолинеен, чем я. Никаких переговоров, все у него решено.

– Ладно, – наконец, соглашаюсь я. В принципе, я и не возражала бы, поскольку на шкале «угроза-того-что-мне-вынесут-мозги» Келтон передвинулся с оранжевой полосы на желтую.

Мы начинаем с задних велосипедных дорожек, которые постепенно выносят нас к главной улице, на которой стоит школа Гарретта. Моя школа – напротив. Мне приходит мысль: наверняка Гарретт прячется в месте, которое ненавидит больше всего, больше, чем цветную капусту и уроки фортепиано, вместе взятые – в начальной школе города Медоу-Крик.

Задав велосипеду наклон, я намереваюсь на ходу повернуть, но тут мимо нас, едва не задев, пролетает грузовик. Поначалу я собираюсь спустить на бесшабашного водителя всех собак, но когда понимаю, что это за машина, спина у меня холодеет, и я прекращаю крутить педали.

Это зеленый камуфлированный армейский грузовик без тента, и он битком набит вооруженными солдатами. Первая мысль, пришедшая мне в голову, оказалась глупее глупого. Такая чушь прилетает, когда сознание не успевает прогнать ее через мозг.

– Какого черта? – спросила я. – Мои родители решили вызвать нам на подмогу долбаную национальную гвардию?

– Я говорил тебе о буре? – напоминает Келтон.

К этому моменту мои мозги зашевелились, и я начинаю понимать, что вокруг нас происходит нечто более значительное, чем поиски моего ушедшего в самоволку брата. Не так уж уютно чувствуешь себя, когда по привычным для тебя и таким домашним улицам разъезжают военные машины. И, словно для того, чтобы мое самочувствие резко ухудшилось, грузовик с солдатами въехал на дорожку, ведущую во двор моей школы.

– Что происходит, как ты думаешь? – спрашиваю я Келтона, полагаясь на его обширные, хотя и бесполезные познания в военном деле.

– Не знаю, – отвечает он. – Для объявления военного положения рановато…

– А пояснить? Для тупых.

– Военное положение – это когда всем заправляет армия. То есть боссы в правительстве решают, что местная полиция не справляется, и присылают солдат.

– Но это же хорошо, правда? – пытаюсь я убедить саму себя. – Более безопасно.

Говорю и поудобнее устраиваюсь на сиденье велосипеда.

Келтон пытается улыбнуться.

– Наверное, – говорит он, хотя я и чувствую, что он не верит в то, что говорит. – Может быть.

Может быть! Меня уже тошнит от этих «может быть»!

Может быть, объявят военное положение. Может быть, Федеральное агентство доставит цистерны с водой. Может быть, завтра все будет отлично. Хуже нет, чем жить в мире, лишенном определенности. Поэтому я разгоняюсь и качу вслед за военным грузовиком. Нет, я не злюсь. Я просто хочу знать. Хочу убить это «может быть». Келтон, верно, хочет того же, потому что он крутит педали чуть сзади.

Мы проезжаем ближний кампус, футбольный стадион, а потом и теннисный корт, чтобы посмотреть, где грузовик остановится. Но только когда мы, наконец, доезжаем до водного стадиона, то получаем ответы на свои вопросы. Оказывается, здесь не один грузовик, а целый отряд военных машин. Они полностью взяли в кольцо и блокировали бассейн… потому что для школьных бассейнов законодатели сделали исключение, и только там сохранилась вода – из всех существующих в Калифорнии бассейнов.

Водный стадион по всему периметру патрулируют вооруженные автоматическим оружием солдаты. А в глубины бассейна уходит с дюжину толстых шлангов, которые высасывают воду, перекачивая в стоящие здесь же цистерны. Вдруг один из охранников замечает нас и пристально вглядывается. Я не отвожу глаз, но и ближе не подхожу. Похоже, я для него враг.

– Я должен был догадаться, – говорит Келтон, огорченный тем, что какой-то факт ускользнул от его цепкого мозга.

– Эти идиоты думают, что мы станем пить воду из бассейна? – смеюсь я. – У меня есть подруги, которые играют в водное поло. Я-то знаю, что здесь за водичка. Пить ее? Разве что за кругленькую сумму.

– Если они умеют убирать из океанской воды соль, рыбьи кишки и китовое дерьмо, то с тем, что оставляют в бассейне недоумки из водного поло, они как-нибудь справятся, – говорит Келтон.

Каким-то образом то, что сказал Келтон, срезонировало с моей памятью, с тем, что говорил Гарретт, когда мы толкали ту сломанную тележку в «Костко».

Я охнула, и Келтон с удивлением посмотрел на меня.

– У Гарретта есть приятель, Джейсон. А у него в доме огромный аквариум. Наверняка Гарретт отправился к ним попросить воды.

Гарретт часто бывает суров по отношению к самому себе, и он не из нытиков. Поэтому логично, что он попробует разрулить ситуацию, вместо того чтобы убежать от нее. Я протягиваю руку к телефону и понимаю, что телефона со мной нет. Оставила на ночном столике. Ну и дура же я!

– Можно мне твой телефон? – прошу я Келтона. – Я должна сказать об этом родителям. Они туда быстрее доберутся.

Келтон протягивает мне свой телефон, но, тупо уставившись на экран, я вдруг соображаю, что не знаю ни номера отца, ни номера матери. И вообще не помню наизусть ни одного номера, кроме того, что принадлежит моей тупой подружке из восьмого класса, которой я, во всяком случае, звонить не собираюсь.

Но я не хочу признаться Келтону в своей тупости и бесполезности, а потому говорю:

– Мы не так уж и далеко. Едем.

Вокруг квартала, где живет Джейсон, мы объезжаем дважды.

– Ты не знаешь, где он живет? – спрашивает Келтон.

– Помолчи, ладно? – обрываю его я, потому что действительно толком не представляю, где живет этот парень. –   У него перед домом растет огромное дерево, – говорю я. – Дико большое, до изумления.

Но настолько больших деревьев нет поблизости нигде.

– Я уверена, это та самая улица, – настаиваю я, когда мы замыкаем третий круг.

Келтон задумывается, после чего говорит:

– Включим-ка логику. Если дерево было столь огромным, как ты говоришь, это грубое нарушение правил Ассоциации домовладельцев. Поверь мне, тут я профи: все, что бы ни делал мой отец, является нарушением правил.

– К чему ты ведешь?

– Я веду к тому, что не все способны противостоять напору Ассоциации.

Наконец до меня доходит.

– Пень! Нам нужно искать здоровенный пень!

И вот он, этот пень, через пять домов.

Келтон улыбается. Он весьма доволен собой. При иных обстоятельствах это вывело бы меня из себя, но сегодня он заслужил свой момент славы. Кто-нибудь другой сказал бы, что я либо вру, либо все забыла, но Келтон даже виду не подал, что сомневается в моей правдивости и моей памяти.

– Ну что ж, это было красиво! – признаю я, и мы идем к дому.

Келтон – сама скромность – пожимает плечами:

– Дедуктивный метод, только и всего.

Но подтверждается и моя способность к дедукции, потому что возле входной двери лежит велосипед Гарретта. Мы спрыгиваем с наших велосипедов и идем к дому. Дверь приоткрыта. Нелепо стучать в открытую дверь, но я делаю это. Ответа нет, и я распахиваю дверь полностью. Вхожу, а за мной входит Келтон. Внутри ужасный запах. Вонь гнили.

– Похоже, здесь мертвец, – шепчет Келтон.

Я не обращаю внимания.

В гостиной все выглядит прилично, за исключением нелепой античной статуи с прикрытыми листочком гениталиями. У кого-то проблемы со вкусом.

– По-моему, никого…

Пошел к черту! Я пересекаю гостиную и углубляюсь в дом.

– Гарретт! – кричу я.

Ответа нет.

– Кто-нибудь есть дома?

Келтон колеблется.

– Ты знаешь, – говорит он, – за проникновение в жилище хозяин запросто может нас подстрелить. И это будет в рамках закона.

– Отлично! – отзываюсь я. – Когда я буду лежать мертвая, ты мне скажешь: «Я же говорил!».

Поначалу Келтон идет за мной, но потом выходит вперед, вспомнив, что настоящий скаут никогда не станет прятаться за спину девчонки.

Мы пробираемся дальше по коридору, и чем дальше мы идем, тем более странным кажется ковер под моими ногами. Он мокрый, а запах еще хуже, чем на входе.

И вдруг я замечаю нечто.

Тропические рыбы. Множество. Мертвые, ими устлан пол в комнате. Я поднимаю глаза и понимаю почему. Огромный аквариум разбит. Когда-то он поднимался к самому потолку, и в нем была создана замечательная экосистема, включавшая коллекцию камней и кораллов. Именно об этом аквариуме говорил Гарретт.

Приближаюсь, чтобы рассмотреть получше. Передняя стенка аквариума расколота, и вся вода вылилась, за исключением небольшого, в дюйм, слоя на самом дне. И там, на этом мелководье, наполовину выставив тельце наружу, беспомощно барахтается рыба-клоун. Я осторожно беру рыбку и переношу в другую часть аквариума, где слой воды чуть потолще и где шансов выжить побольше.

– Когда я пришел, все так и было, – слышу я голос сзади.

Быстро оборачиваюсь и вижу Гарретта, стоящего в проеме кухонной двери.

– К тому же вода тут соленая, – продолжает Гарретт.

Я рада, что он нашелся, но уже через мгновение тысяча мыслей каскадом проносятся через мое сознание, и сдержаться я уже не могу. Мы, значит, с ног сбились, а он тут разгуливает по чужому дому, как ни в чем не бывало.

– И что ты тут тогда делаешь? – сердито спрашиваю я.

– Отцу нужен соус для пасты, и я решил, что могу позаимствовать пару бутылок, – объясняет Гарретт, как всегда, уходя от действительно важных вопросов. Потом смотрит себе под ноги и пинает воображаемый камень. –   Не мог же я уйти с пустыми руками, верно?

– Мать с отцом там с ума сходят! Мы все с ума сходим, – говорю я, хотя Гарретт, понятно, обо всем этом знает. Гнев мой стихает, и я оглядываю комнату, наконец вникая в жутковатые детали ее убранства.

– Какого черта здесь произошло? – спрашиваю я, обращаясь к Гарретту.

Тот пожимает плечами.

– Я думаю, они свалили из города, а потом кто-то сюда вломился.

– Да, – задумчиво бормочет Келтон, глядя на мертвую рыбу. – Не думаю, что они приходили за суши.

В иных обстоятельствах то, что он сказал, звучало бы преуморительно. Но не сейчас.

Келтон нагибается и поднимает с пола кусок стекла. Рассматривает изучающе. В стекле играет луч солнца. И тут я замечаю то, что Келтон уже увидел – кровь.

– Бежим отсюда! – просит Гарретт.

Второго приглашения нам с Келтоном не нужно. Мы даже забываем про соус для пасты.

Когда мы возвращаемся, отец с матерью даже не наказывают Гарретта, что меня немного беспокоит. Вместо этого они рыщут по дому в поисках пустых канистр, чтобы взять с собой к опреснительным машинам.

– Ты думаешь, нам дадут больше двух галлонов? – говорит мать, сунув голову в кладовку.

– Мы всегда сможем вернуться и взять еще, – отвечает ей отец из глубин шкафа.

Из двери, ведущей в гараж, появляется Гарретт. В руках у него канистра, которую мы обычно используем в загородных поездках.

– Эта пойдет? – спрашивает он.

– То, что нужно! – отвечает мать.

Гарретт, счастливый тем, что его не наказали, старается вести себя как идеальный сын. Это будет продолжаться не больше пяти минут, или я не знаю своего братишки.

– Следи за братом, – говорит мне мать. – И поосторожнее с Макрекенами! Помни, для таких людей, как мы, у них есть десятифутовые багры.

Отец появляется в кухне и, забрав из стоящей на столешнице коробки ключи от машины, произносит:

– Слушай, что говорит мать.

А что говорила мать, он и представления не имеет.

– Келтон не такой уж и плохой, – говорю я и ловлю себя на том, насколько странно звучит это из моих уст.

Мать с отцом, с пустыми канистрами под мышкой, направляются к дверям. Отец на мгновение приостанавливается и произносит, глядя на меня:

– Ты же помнишь, его старший брат сбежал от них, как только представилась возможность. Рванул так, что чуть подошвы на пороге не оставил.

Гарретт – сама вежливость – открывает перед родителями дверь и придерживает ее. Мать целует его в темечко.

– Пока, – говорю я с улыбкой. Родители садятся в принадлежащий матери «Приус», поскольку отцовская машина все еще выздоравливает в гараже. В подобные моменты, когда они вместе, я радуюсь, что у меня такая семья. Подростки, как правило, считают своих предков слишком нелепыми и старомодными и постоянно жалуются на это. Но те время от времени умеют доказать, что их отпрыски совсем не правы. И я, провожая родителей, вдруг совсем по-детски начинаю жалеть, что на прощанье не обняла их.

6) Келтон

Я решил ничего не говорить отцу о военных машинах, которые видел во дворе нашей школы. Конечно, все это очень серьезно, но есть одна загвоздка: у нас никак не получается законтачить с моим старшим братом Брэди, и, пока есть надежда, что он вернется, лучше не раскачивать лодку. А то, если мы переберемся в наше укрытие в горах, как он нас найдет? Ведь отцу только повод дай! В его голове искры Армагеддона моментально разгорятся в пожар Апокалипсиса. Я и так вижу огоньки безумия в его глазах, когда он слышит о закрытии все новых и новых школ. Мне-то все равно, это для меня не трагедия. Не то чтобы я ненавидел школу, но я гораздо больше узнаю, сидя дома. И я предпочел бы вообще перейти на домашнее обучение, если бы, конечно, у моих родителей хватило терпения.

Ну их к черту, эти глупые мысли. Я беру свое ружье для пейнтбола и тренируюсь на заднем дворике. Мне удается поразить все выбранные цели, и в этом я вижу добрый знак. Опреснители, установленные на побережье, сделают свое дело. Воды хватит на всех. И все в итоге будет хорошо.

На заднее крыльцо выходит отец.

– Не забывай перед выстрелом сделать выдох, – советует он.

Отец знает, о чем говорит. Двенадцать лет тянул лямку в морской пехоте. Мать, правда, посмеивается над этим бравым «сорвиголовой», который, если и рвал что-то, то только зубы у своих сослуживцев, поскольку все годы проработал в бригаде морпехов простым дантистом и ни разу не покидал базы.

Очередная серия выстрелов опустошает картридж моего ружья. Иду внутрь, чтобы поменять его, и в тот момент, когда заканчиваю, слышу стук во входную дверь. Отец открывает – это Роджер Малески, один из наших соседей. У семейства Малески только что родился ребенок, а потому мы не часто их видим. Правда, и до рождения младенца они редко баловали нас своим обществом. Да и мы, по правде говоря, не летаем по разным местным сборищам – мы ведь не бабочки!

– Как дела, Роджер? – спрашивает отец с улыбкой на лице.

– Даже не спрашивайте, – отвечает Малески. – Машина перегревается. Плюс проблемы с канализацией. Весь дом пропах бог знает чем.

– Понимаю, – отвечает отец. – У семьи Морроу, по соседству с нами, те же сложности.

Отец, тем не менее, не предлагает Малески ту волшебную жидкость, которую мы используем для решения наших проблем.

И тогда Малески отводит глаза, избегая смотреть прямо в лицо моему отцу. У того же нет времени ходить вокруг да около.

– Что я могу для вас сделать, Роджер? – спрашивает он.

Малески вздыхает.

– Это все наша дочка, – отвечает он. – Ханна кормит, но у нее сильное обезвоживание, и я боюсь, что грудное молоко скоро кончится. У нас есть кое-какие средства для лактации, но без воды они бесполезны.

– Мне очень жаль, – искренне говорит отец. – Но как мы можем помочь?

Малески мнется, после чего говорит:

– У вас же есть всевозможные вещи на крайний случай. Ну, чтобы выжить. Все же знают, что вы запаслись всем, чем угодно, и никакой апокалипсис вам не страшен.

Он нервно усмехается, заметив, как отец хмурится при слове «запаслись». Словно в самой подготовке к самому худшему жизненному сценарию есть что-то само по себе нелепое. И тогда я замечаю, что руки у Малески трясутся, словно он тысячу раз прокручивал этот диалог в своей голове и так и не решил до конца, что и как ему говорить.

Я знаю своего отца слишком хорошо, чтобы догадаться, что просто так он ничего не отдаст. В таких обстоятельствах стоит только начать, и все покатится по наклонной плоскости. А наклонные плоскости, особенно скользкие – это то, что моему отцу не по вкусу.

Как бы случайно, но явно в стратегических целях отец берется за дверь. Не для того, чтобы закрыть ее, но чтобы быть готовым сделать это в любой момент.

– Ключевое слово здесь, Роджер, это – «выжить». Да, у нас есть все необходимое для выживания.

Малески берет паузу, чтобы перегруппировать свои мысли, и делает новую попытку.

– Да, – говорит он, – я понимаю. У вас есть принципы, и вы не собираетесь идти на компромисс. Но я прошу вас, Ричард. Вы же можете что-нибудь сделать… я имею в виду… это же ребенок.

Отец взвешивает варианты.

– Думаю, я могу дать вам несколько подсказок, – говорит он.

– Подсказок?

Отец кивает и делает жест в сторону огорода, который находится за домом Малески.

– У вас там целые грядки отличных сочных растений. Вы можете измельчить их, потом выжать, и это даст вам, по крайней мере, один галлон жидкости. Я могу даже показать вам, как сделать конденсатор, с помощью которого можно добывать воду.

– Воду из кактусов? – Малески смеется, не веря своим ушам.

Отец снисходительно улыбается.

– Именно, – говорит он. – Завтра к утру у вас уже будет вода.

Улыбка на лице Малески потухает – он понимает, что это никакая не шутка.

– У меня есть семья, и я обязан о ней заботиться, – говорит он наконец. – На всякие глупости у меня нет времени.

– Если вам действительно нужна вода, вам придется потратить на это кое-какое время.

Малески даже не пытается сформулировать ответ. Его глаза сужаются от злости, а губы изгибает ярость.

– Да кто вы такой? – бросает он в лицо отцу.

Но отец не теряет хладнокровия. Он стоит спокойно, даже не шелохнувшись.

– Роджер, – говорит он. – Я предлагаю вам гораздо более ценную вещь, чем бутылка воды. Уверенность в себе и своих силах. Умение справляться с обстоятельствами без посторонней помощи.

Лицо Малески темнеет; странным, совершенно диким взглядом он смотрит в глаза моего отца.

– И вы будете здесь просто стоять и ждать, пока в груди у моей жены не закончится молоко? – наконец хрипло произносит он.

– А что вы на меня злитесь? – отвечает отец. – Как будто я виноват в том, что вы ничего заранее не предусмотрели!

– Вы – сукин сын, вот вы кто!

А вот этого говорить не следовало. Отец с трудом переносит общение с дураками, а дурак для него – это тот, кто ждет, что его проблемы будут решать за него другие люди.

– Приходите, когда научитесь вести себя так, как ведут себя нормальные члены человеческого общества, – говорит он резко и пытается закрыть дверь. Но Малески бросается вперед, на порог и не дает ему этого сделать.

– Сейчас я сотру эту улыбочку с вашей физиономии, – рычит Малески, хотя отец и не думал улыбаться. Отец пытается вытолкать соседа, но у того от отчаяния зашкаливает адреналин, и он продолжает ломиться вперед, нанося удары. Под его напором отец, прикрывая лицо рукой, отшатывается. Дверь распахивается во всю ширину.

И тогда я поднимаю ружье, выдыхаю и нажимаю на курок.

Трижды я попадаю Малески в грудь. Прямо в цель. Удар за ударом заряды, выпущенные мной, отбрасывают его на дверной косяк. Вся его яростная храбрость улетучивается. Он стонет, словно умирающий. Затем бросает взгляд себе на грудь и рассматривает голубые флюоресцирующие пятна на рубашке. Сердце мое глухо стучит в груди – так же, как, возможно, и его сердце. Малески смотрит на меня загнанным, безумным взглядом – словно я действительно пробил дыру в его груди.

Затем я протягиваю руку к ранцу, болтающемуся на вешалке возле двери, запускаю в него руку и достаю бутылку воды, которую купил в школе, когда вода еще почти ничего не стоила. Протягиваю и сую бутылку в окрашенные голубым руки, с которых капает краска.

– Возьмите и уходите, – говорю я.

Малески смотрит на воду и краснеет, смущенный и ошарашенный тем, что, оказывается, гуманность еще существует в обезвоженном мире. Потом поворачивается и исчезает.

В это мгновение отец поворачивается ко мне. Губы его окровавлены, в глазах – ярость. И мне непонятны истоки этой ярости – то ли он еще не остыл от потасовки, то ли злится на меня, но не за то, что я остановил того парня своей краской, а за то, что отдал тому воду.

– Тебе не следовало вмешиваться, – говорит он. – Это не твоего ума дело.

– Да, сэр, – отвечаю я. – Понятно, сэр.

Когда отец спускает на меня собак, я всегда отвечаю по-военному, как старшему по званию.

Отец закрывает дверь и уходит.

Я рад, что поступил именно так, как поступил. Не потому, что удовлетворил свою давнюю фантазию пострелять из ружья для пейнтбола в кого-нибудь из соседей. Нет. Знает об этом отец или нет, но я понимал, как будут развиваться события. Что случится, если я не нажму на курок. В самый разгар противостояния рука отца инстинктивно скользнет к поясу, где в кобуре притаился его пистолет, и тогда…

Часть 2

Три дня – и ты животное

Стоп-кадр (первый из трех): активистка

Камилла Коуэн всегда была проблемой для всякого рода бюрократов и начальников. Еще в школе, в старших классах она открыто критиковала лицемерие людей, составлявших расписание, а также несправедливость дисциплинарной системы, и в ней с тех пор ничего не изменилось, хотя теперь она – студентка Университета Калифорнии в Ирвине и специализируется в социальной экологии. Единственное отличие состоит в том, что нынче ей ясна дорожка, которая приведет к изменению этого мира.

Не нужно быть гением для того, чтобы понять, что скоро у нас кончится вода. Достаточно время от времени читать отчеты о состоянии водных ресурсов, что Камилла делает регулярно, чтобы иметь на руках все необходимые цифры. Но как сделать так, чтобы люди не обращали никакого внимания на эти цифры и ошибочно считали, что проблема у начальства под контролем? Для этого нужен талант и специальные навыки. И наделенных этими навыками сверхзлодеев Камилла надеется вытащить за ушко да на солнышко – в самое ближайшее время.

За несколько недель до официального объявления об исчерпании ресурсов Камилла организовала манифестацию протеста возле административных зданий в Санта-Ане, и поддержало ее рекордное количество демонстрантов – все члены студенческого совета ее колледжа. Но она понимала – одной акцией протеста ничего не добьешься. Если прошлый опыт ее чему-нибудь и научил, так это тому, что настоящие изменения возможны лишь при условии постоянного давления на власть и самоотверженной борьбы. Жесткой. Осязаемой. Действенной.

Сегодня ее протест будет вдохновлен тем, что она увидела на дороге – прямо перед собой. Все началось с шока, мгновенно преобразившегося в ярость. Двигаясь по дороге, Камилла видит, как впереди, перед ее машиной, тащится спецгрузовик, в каких обычно перевозят воду. Грузовик этот принадлежит одной из многочисленных административных контор, не справляющихся со своими обязанностями по обеспечению водой населения, и в этом самом грузовике, в кузове, совершенно неприкрытые, стоят десятигаллонные бутыли с водой, которые едут к кому-то из избранных, сильных мира сего. А в это время сама администрация жалуется на полное отсутствие воды – ложь из тех, которые Камилла всю свою жизнь изо всех сил старается разоблачать. Какое лицемерие! Если у вас нет воды – пейте вино! Скоро дойдет и до этого.

Поэтому вместо того, чтобы ехать на запад к опреснителям на побережье, Камилла решает повернуть направо и проследовать за грузовиком.

Стоп-кадр (второй из трех): транспорт водоснабжающей компании округа Ориндж

Уже около года Дэвид Чен служит в компании по снабжению водой округа Ориндж, и недавно ему дали задание, которое, кроме нервотрепки, не приносит ничего или почти ничего. Сегодня он ведет грузовик, нагруженный питьевой водой, а рядом с ним сидит парень с дробовиком и в пуленепробиваемом жилете. Дэвиду тоже выдали жилет.

– На всякий случай, – объяснили ему. – Тебе не о чем беспокоиться.

Как будто он – распоследний дурачок.

Жилет тяжелый, в нем жарко, и не помогает даже кондиционер, установленный в кабине. С Дэвида пот льет в три ручья.

Трубопроводы, по которым раньше подавалась вода, отключены в аварийном режиме; компьютеры, пытающиеся определить, сколько и где воды осталось, постоянно дают сбой; Дэвид же регулярно развозит питьевую воду по точкам, которым отдан высший приоритет. Только вчера он вез одну из дюжины автоцистерн с водой из школьного бассейна на базу морской пехоты в Кэмп-Пендлтон. Жестокие времена требуют жестоких мер, а потому менеджеры, занимающиеся распределением воды, стараются делать все, чтобы небеса в одночасье не рухнули на землю.

Время только что перевалило за полдень, и у Дэвида это лишь третий маршрут за день. Движение на дороге становится все более интенсивным с каждой минутой, а система «джи-пи-эс» только подливает масла в огонь, предлагая всем один и тот же альтернативный маршрут. Текущий протокол предполагает, что вся вода, находящаяся в распоряжении муниципальных властей, должна первым делом идти в больницы и правительственные учреждения. А о простых гражданах позаботится Агентство по чрезвычайным ситуациям.

Дэвид уже отжал баллон воды для себя и своей семьи. Такие баллоны обычно ставили на кулеры, и один из них ничего не значит в большой игре, которую ведут монополисты, владеющие водными ресурсами. Для себя Дэвид решил: это его боевые, так он сам себе заплатил за дополнительную нервотрепку и опасность, которой себя подвергает.

Это – регенерированная вода. Вот до чего мы докатились. Используем воду, оставшуюся в системе канализации, когда было объявлено об исчерпании ресурсов. Всю воду, что выходила из домов перед самым объявлением и направлялась в резервуары водоснабжающей компании округа Ориндж.

Компания не сбрасывает эту воду в океан, а очищает. Микрофильтация, обратный осмос, ультрафиолетовое облучение и прочая абракадабра, и вся канализационная вода последнего дня превращена в пятьдесят тысяч галлонов питьевой воды. Конечно, никто не обязан ее пить. Официальная точка зрения состоит в том, что эту воду следует использовать только для технических нужд муниципальных органов; тот же из чиновников, кто предложит эту сомнительного происхождения воду населению – несмотря на ее чистоту, – нарвется на политический скандал и вылетит со своего места, как пробка.

Но теперь всем наплевать, откуда взялась эта вода – лишь бы она была.

Сегодняшний рейс – по степени напряженности – из ряда вон. Дэвид везет воду рабочим, укрывающимся за забором электростанции в Хантингтон-Бич. Насколько Дэвид знает, станция, в которой одновременно могут работать не больше сорока рабочих, стала убежищем для персонала двух южнокалифорнийских энергоснабжающих компаний, общим количеством около трехсот человек. Стихийно образовавшийся лагерь беженцев. Туда Дэвид и направляется.

Он сворачивает с берегового шоссе и сквозь колеблющийся над асфальтом жаркий воздух видит электростанцию, которая встает на горизонте подобно уродливому индустриальному миражу. Но недалеко от ворот он вынужден остановиться, потому что на дороге кто-то стоит. И то – не рабочий со станции, а девушка лет двадцати. По вызывающей позе, по ее сердитому взгляду Дэвид понимает, что она не собирается позволить ему спокойно проехать дальше.

Тем временем на противоположной стороне берегового шоссе, на прибрежной полосе возле Хантингтон-Бич измученная жаждой толпа, ожидающая прибытия опреснителей, замечает затормозивший грузовик.

Стоп-кадр (третий из трех): менеджер электростанции

Когда Пит Флорес был ребенком, то мечтал стать волшебником. Повзрослев, Пит научился волшебству управления электрическими сетями. Ближе к предмету своей детской мечты он просто не мог оказаться – теперь, в должности менеджера электростанции, он добывает электричество буквально из ничего – из природного газа. Его электростанция в Хантингтон-Бич производит четыреста пятьдесят мегаватт энергии, которой хватает, чтобы обеспечить почти полмиллиона семей. Но сегодня, впервые за все годы, что Пит провел здесь, его станция столкнулась с беспрецедентной ситуацией.

Что он должен был сделать, когда все его рабочие попросили укрытия за стенами станции? Отказать? А как быть с рабочими других электрокомпаний? Тоже отказать? А как быть с членами их семей? Главный офис его компании наверняка отказал бы. Но не потому, что они так жестокосердны. Просто они далеко и за расстоянием не видят человеческое лицо кризиса, поразившего Южную Калифорнию. Пита еще и наказали бы за то, что он сделал, а может быть, и уволили. Но он решил ни о чем не жалеть. Ясно одно: с каждым днем положение будет становиться все хуже, но работа, которую он исполняет, дарует ему чувство гордости и самоуважения.

То, что выпало на его долю, – пустяк по сравнению с тем, что случилось на атомной электростанции в Фукусиме, в Японии, после землетрясения и последовавшего затем цунами. Генераторы были затоплены и остановились, реакторы перегрелись, что могло привести к их расплавлению и выбросу огромной дозы радиации в окружающую среду. И что в этих условиях делал менеджер станции? Не убежал, как мог бы поступить, а остался со своими рабочими и, несмотря на опасность, вместе с ними охлаждал реакторы морской водой. Они все получили смертельную дозу радиации, но в десятки раз уменьшили уровень радиоактивного заражения окрестностей станции и океана. Вот как нужно держаться, когда в твоих руках судьба миллионов. Иногда, чтобы стать героем, приходится идти ко дну вместе с кораблем.

Поскольку его электростанция считается приоритетным объектом, все запросы Пита относительно еды и воды для рабочих беспрекословно удовлетворяются. И именно поэтому сюда явились и семьи рабочих. И Пит чувствует, что он уже не менеджер станции, а что-то вроде мэра небольшого городка. Это одновременно и пугает его, и бодрит. А интересно, не попробовать ли ему себя в роли настоящего мэра, если начальство выгонит его с работы за то, что он помогает этим людям?

Сегодня его турбины работают на полную мощность – электростанции в Редондо и Паломаре остановились. Из неофициальных источников стало известно, что рабочие и служащие просто перестали являться на работу, предпочтя служебному долгу заботу о собственной семье. И Пит, таким образом, убедился, как прав он был, пригласив сюда членов семей своих рабочих. И, тем не менее, остановка двух станций не могла его не обеспокоить. Если остановки продолжатся, каскадный эффект вызовет необратимые сбои в работе магистральных электросетей, преодолеть которые – особенно сейчас, когда так много рабочих бросило работу, – в ближайшее время не представится возможным.

Ближе к вечеру начальник отдела контроля сообщает Питу, что грузовик с водой, которого они ждали весь день, находится перед воротами.

– Но возникли кое-какие трудности, – говорит он.

Пит настораживается. Хотя его работа как раз таки – преодоление разнообразных трудностей, то, с чем ему последнее время приходится сталкиваться, находится вне пределов его компетенции.

– Что за трудности? – спрашивает он.

– Может быть, вы посмотрите сами?

Большинство камер службы безопасности, установленных на станции, показывают, что все идет, как обычно. В закрытых зонах работают соответствующие механизмы и обслуживающие их техники, а в открытых своими делами занимаются неожиданные гости станции – родственники техников.

Но камера перед въездными воротами показывает нечто совершенно иное. Нечто, что ударяет Пита, словно разряд в тысячу вольт.

У ворот столпились десятки людей. Сначала Пит решает, что это какая-то демонстрация, демонстрация протеста. Такие нынче не редкость. Но почему здесь? Но потом Пит понимает, что объектом интереса этих людей является подъезжающий грузовик. И этот грузовик уже взят в кольцо. Нет, это не демонстрация протеста, а нечто гораздо более опасное, подогретое крайней степенью отчаяния.

– Сколько у нас на сегодня дежурит охранников? – спрашивает Пит начальника контрольного отдела.

– Трое, – отвечает тот. – Включая того, что у ворот.

– Пошлите всех к воротам.

– Звонить в главный офис?

– Вы шутите? Звоните девятьсот одиннадцать.

И тут же на экране монитора, соединенного с камерой у ворот, Пит видит: толпа, словно взорвавшись, бросается на грузовик. Все люди одновременно, все, как один, рвут из кузова баллоны с водой, разбивают ветровое стекло, тащат наружу водителя. О господи! Все происходит в мгновение ока!

С пассажирского места встает человек, похожий на охранника.

– У него что, дробовик?

Человек поднимает оружие и бесшумно стреляет в воздух. Секундой позже Пит слышит гром выстрела, приглушенный стенами и расстоянием.

Но охраннику удается сделать лишь предупредительный выстрел – толпа вырывает дробовик из его рук, а самого его тащит вниз, в мешанину гнева и ярости.

Начальник контрольного отдела отправляет охранников к воротам, а сам начинает лихорадочно набирать «девятьсот одиннадцать». Но уже поздно – толпа, в своем праведном гневе, проламывается сквозь ворота и начинает наводнять двор и помещения станции. И их совсем не десятки. Их сотни, если не тысячи.

Не имея возможности ничего предпринять для спасения станции, Пит Флорес смотрит на монитор камеры и понимает: эта толпа представляет собой силу столь же опасную, что и японское цунами. И, может быть, теперь его, Пита, очередь идти на дно с гибнущим кораблем.

7) Келтон

Проходит час за часом, и я начинаю понимать, что моей матери совсем не по душе то, как отец поступил по отношению к Малески, потому что она принимается готовить ужин на час раньше обычного – некий нервический ритуал, который мать исполняет в те дни, когда отношения в нашем доме становятся напряженными. Ранний ужин означает, что и в постель она ляжет на час раньше обычного, чтобы побыстрее рассчитаться с неудачным днем. Помимо прочего, моя мать – настоящий маньяк по части заморозки продуктов; а поскольку всю еду, что у нас есть и что еще остается, мы стараемся законсервировать, то время от времени на ужин запросто можно получить размороженный и запеченный в меду бекон с прошлой Пасхи плюс полпорции бобовой кассероли, которая зависла в холодильнике с Рождества.

Только, бога ради, не цитируйте меня.

Мать наполняет наши стаканы водой. Воды гораздо больше, чем положено по установленному рациону. Более того, на сей раз мать наливает по самый край – так, что нельзя поднять стакан, не пролив. Еще один знак того, что мать в гневе.

Отец садится на свое место во главе стола, в первые мгновения не замечая того, что сделала мать, и начинает резать свой кусок бекона. Постукивают ножи и вилки. Тикают часы. Никто не разговаривает; напряжение так велико, что воздух в кухне, кажется, застыл, и, чтобы пройти от стола к холодильнику, придется разрубать его мачете. Наконец, отец замечает переполненные стаканы. Смотрит на мать, потом на меня. Продолжает невозмутимо резать бекон.

Я пытаюсь разрядить напряжение каким-нибудь позитивом.

– Брэди возвращается? – спрашиваю я в надежде, что кто-нибудь ответит.

Отвечает отец:

– Мы пока не можем до него дозвониться.

Моя попытка не удалась. Я понимаю: нежелание Брэди общаться с нами – еще одна причина напряженности в семье. Брэди никогда не любил звонить. Или писать письма. Вообще, недолюбливал общение – в любой форме. Он выходит на связь только тогда, когда ему того хочется, и отвечает, когда другого выхода нет. Я думал, из-за кризиса хоть что-то изменится, а оказалось, я неправ.

– Мы же дождемся его, верно? – спрашиваю я. – Я имею в виду отъезд в наше убежище.

Отец энергично жует.

– Нам нельзя здесь дольше оставаться, – говорит он. – Вы же видите, как все оборачивается.

Мать доливает мой полупустой стакан доверху.

– Мерибет, – говорит наконец отец, показывая на мой стакан вилкой, – воду следует расходовать экономно.

– Твой сын хочет пить, – отвечает она.

Но я совсем не хочу пить.

– Это не страшно. Легкая жажда напоминает нам, что мы должны придерживаться установленного рациона, – говорит отец, и я чувствую, как злость горячей волной поднимается в нем.

– У нас много воды, – заявляет мать. – И если мы не будем ни с кем делиться, а выпьем все сами, то нас просто разорвет.

Еще когда я был маленьким, я понял: если родители ссорятся при мне, они шифруются, но все покровы срывает стремление к преувеличениям в формулировках.

– Я каждый день с кем-то чем-то делюсь, – парирует отец. – Я показал Кларкам, как построить портативную теплицу, и даже дал им кое-какие материалы. Твоим друзьям из нашего квартала я рассказал, как построить выносной туалет.

Мать встает из-за стола и отодвигает свою бумажную тарелку, хотя едва притронулась к еде.

– Не вижу никакого вреда в том, чтобы поделиться чем-то, что необходимо людям – той же водой. Мы же все равно оставим ее здесь, когда уедем.

Отец делает глубокий вдох, что означает – сейчас начнется лекция. Так океан отступает перед тем, как на берег обрушится первая приливная волна.

– Ты же знаешь, как это бывает, Мерибет, – говорит он. – Если мы начнем бесплатно раздавать воду, люди примутся требовать больше и больше. А когда дойдет до крайности, они попытаются взять ее силой. Как ты могла убедиться, – и он махнул рукой в сторону, где находился дом Малески, – нынче опасно делиться даже информацией.

– Они наши соседи!

– Когда речь идет о выживании, о соседях следует забыть.

– Нам жить с этими людьми, когда все закончится, – говорит мать.

– Жить – это ключевое слово, – отвечает отец. – И если все будет так плохо, как я предполагаю, не у всех это получится. А если мы собираемся остаться среди выживших, нам нужно придерживаться нашего плана и навесить на наши запасы большой замок. Хочешь раздать все, что здесь есть? Отлично. Когда мы отправимся в убежище, просто оставь двери открытыми, и тогда мародеры разнесут наш дом в щепки.

Мать сдается. Отец нажал нужную кнопку – как всегда, многократно испытанную – кнопку силы и власти. Мать замолкает, замыкается в себе и сидит тихо. Такой она будет всю ночь, а может быть, и все завтрашнее утро.

Я встаю на ее защиту, хотя и говорю так, чтобы отец меня понял.

– Как пастухи мы должны руководить и направлять овец, а не помогать им, – говорю я.

– Помогать можно только тогда, когда убедишься в собственной безопасности, – кивает головой отец.

– И когда это будет? – спрашивает мать.

– Я тебе скажу, – отвечает он.

Произнеся эти слова, отец складывает салфетку, большими глотками пьет воду, опустошая свой стакан, после чего покидает кухню, оставив меня наедине с моей проигравшей в этом поединке матерью и остатками праздничного ужина, который мы вкушали в аду.

Схватки, подобные той, что случились сегодня в нашей кухне, я помню с раннего детства. Это была одна из причин, по которым Брэди ушел из дома, когда закончил школу. К тому же он отказался поехать в Стэнфордский университет, хотя и поступил туда. Только это сделало Брэди в глазах отца настоящим Врагом Человечества. Несколько месяцев перед тем, как старший брат закончил школу, отец не отставал от него. Ты понимаешь, какие возможности перед тобой открыты? – говорил он. – Ты хочешь погубить свою жизнь ради какой-то девицы! Потому что Брэди собирался сделать именно это. Его девушка отправлялась в Сэдлбэк, в наш местный колледж, и он не желал с ней расставаться.

Хотя настоящая причина была в другом. Я знаю Брэди лучше, чем родители. Он не поехал в Стэнфорд потому, что боялся. Точно я не знаю чего. Может быть, боялся остаться один и полагаться во всем только на себя? Боялся не соответствовать уровню университета? Жить среди незнакомых людей? А может быть, и того, и другого, и третьего понемногу? Так или иначе, он ушел из дома, нашел работу в магазине компьютерных игр и приезжает домой только в отпуск. Приезжает уже без своей подружки, и это может означать одно из двух: либо она терпеть не может нашу семью, либо он с ней расстался. Сам Брэди об этом ничего не говорил.

Мой отец делает вид, что по-прежнему сердит на Брэди, но я-то знаю, как он его любит. Хотя мы регулярно меняем замки на наших дверях, в укромном месте во дворе отец всегда оставляет для Брэди ключ – на тот случай, если тот захочет приехать. Он – единственный человек во всей вселенной, ради которого отец готов пренебречь всеми нашими системами безопасности.

В тот самый день, когда было объявлено об исчерпании ресурсов, я написал Брэди письмо и позвал его домой – так же, как это сделали и родители. Мы сообщили Брэди, что ему нужно присоединиться к нам, чтобы отправиться в наше убежище. Но, как я уже сказал, Брэди не любитель отвечать на письма. Наша с ним основная форма общения – ролевые игры в режиме онлайн. В зависимости от того, какую игру мы выбираем, он всегда – либо рыцарь, либо наемник, либо убийца. Я же – его закадычный друг. В эти дни я постоянно выходил в Сеть, надеясь его застать, но не получилось.

После ссоры с отцом мать долго сидит на кушетке с безучастным лицом. Она напилась успокоительного и теперь смотрит новости, меланхолично потягивая воду из стакана. Отец скрылся в гараже, что-то пилит и варит с утроенным усердием, из чего я делаю вывод, что родители так и не помирились.

– Ты как? – спрашиваю я мать.

– Все хорошо, Келтон, – говорит она. – Просто устала.

Я знаю, что определения к этому «устала» могут занять несколько томов.

Я догадываюсь, что отец работает над ловушкой, которую мы задумали сделать пару недель назад. Ловушка будет супер, я уверен – лучшие средства защиты отец мастерит именно тогда, когда сердится. Но в том, что родители поссорились, есть и светлая сторона – я могу уйти из дома и проведать Алиссу.

Алиссу и Гарретта я нахожу на их заднем дворике, в патио. Сумерки грозят перейти в полную темноту, и в этой обстановке Алисса и Гарретт возятся с пакетом для мусора, ведром и мангалом для барбекю. Похоже, они мастерят устройство для конденсации пара и собираются с его помощью очищать воду. И, хотя это производит на меня впечатление, я вижу, что они все делают не так.

– Привет! – говорю я.

– Привет! – отвечает Алисса из-за мешка.

– А вам не кажется, что лучше заниматься этим при дневном свете? – спрашиваю я. – Солнце уже почти село. Испарения и все такое прочее…

Алисса раздраженно отбрасывает пакет в сторону.

– Мы и начали при свете, – говорит она. – Но какая разница, день сейчас или ночь? Все равно не работает.

Она прислоняется к стене дома и делает маленький глоток из бутылки, в которой воды уже на донышке.

– Не трать свою воду и возьми моей, – говорю я и протягиваю ей фляжку.

Алисса, поколебавшись, берет ее и пьет.

– Сколько я тебе должна за глоток? – спрашивает она. – Десять долларов? Двадцать?

Я улыбаюсь.

– Не переживай, – говорю я. – У меня цистерна на тридцать пять галлонов, разве ты не помнишь?

Алисса возвращает фляжку.

– Прости, – качает она головой. – Я дошла до ручки. Родители днем уехали на побережье и пока не вернулись.

– Уже шесть с половиной часов, – плеснул свою долю печальки Гарретт.

Я понимаю, что быть здесь оптимистом – это моя роль. И хотя эта роль, как правило, не по мне, в трудные времена нужно проявлять гибкость.

– Думаю, с ними все в порядке, – говорю я. – Там наверняка очереди и немалые.

– Они не отвечают на звонки, – говорит Гарретт.

– Я же тебе уже говорила, – поворачивается Алисса к брату. – У них телефоны отключились. У матери аккумулятор не держит заряд, а отец всегда забывает зарядить свой.

– К тому же, – вставляю я, – система перегружена. Частоты, на которых работают мобилы, не справляются, когда звонят все сразу.

– Как на концерте, – говорит Алисса, не сдерживая чувства облегчения.

– Вот именно.

– Ну что ж, – говорит она. – Тогда будем просто надеяться на лучшее.

Я рад, что смог хотя бы вселить в нее надежду.

Их собака, Кингстон, вяло подходит к Алиссе и тычется носом в ее ладонь. Нос у него не такой влажный, каким обязан быть собачий нос. Я наливаю на пол патио немного воды, чтобы он полизал, что пес и делает.

– Послушай, – говорю я. – Я тут подумал и нашел для вас новый способ добычи воды.

Я произношу это интригующим тоном, каким фокусники объявляют свой новый номер.

– Какой? – спрашивает Гарретт.

– Я покажу.

И я иду внутрь их дома, прямо на кухню.

– Морозильная камера, – объясняю я. – Вы соскребали лед с ее стенок?

– В первый же день, – отвечает Алисса, сложив руки на груди. – Но у нас такой холодильник, что там ничего не намерзает. Нет у нас льда.

Я приоткрываю дверцу морозилки.

– Льда и не будет, если дверца закрыта. Но, если ее приоткрыть, вода начнет конденсироваться и намерзать на стенах. Потом лед можно соскрести и растопить.

– Это круто! – говорит Гарретт.

Я с самым небрежным видом облокачиваюсь на холодильник, нечаянно закрывая дверцу морозилки, и говорю:

– В младших классах я был вторым по рейтингу.

– А почему не первым? – издевательским тоном спрашивает Гарретт.

Теперь улыбается Алисса.

– Не отвечай, – произносит она. – Это ведь из-за Зейка Сринивасар-Смита?

Услышав имя своего вечного соперника, своего адского проклятья, я глубоко вздыхаю. Зейк Сринивасар-Смит. Ученик, прибывший по обмену бог-знает-откуда и, весьма вероятно, генетический мутант.

Похоже, между нами пробежала искорка настоящего взаимопонимания, поскольку Алисса явно хочет рассказать свою историю, связанную с Зейком (у каждого в нашей школе была своя байка про Зейка), но тут ее внимание отвлекает нечто, происходящее на экране стоящего в гостиной телевизора. Программа новостей.

Показывают кадры столкновений полиции с разъяренными толпами на улицах в центре Лос-Анджелеса, и ведущий – один, а ведь они обычно работают парой, – говорит:

– В целях предосторожности жителям рекомендовано не выходить из дома и сохранять спокойствие.

Но на фоне слов ведущего, который пытается утихомирить зрителей, контрастом к его словам внизу экрана бежит строка: «Южные районы штата официально объявлены зоной катастрофы».

И здесь телевизор вырубается. Это Гарретт, он его выключил. А пульт управления спрятал, чтобы ни я, ни его сестра не смогли его вновь включить.

– Я не хочу на это смотреть, – говорит Гарретт. – Они делают все, чтобы у нас крыша поехала.

– Они говорят, чтобы мы сохраняли спокойствие, – напоминает Алисса.

– Ну да, именно это говорили людям на «Титанике», когда уже было известно, что он идет ко дну.

Гарретт прав. С точки зрения властей, менее хлопотно иметь дело с людьми, умирающими спокойно, чем с теми, кто яростно дерется за свою жизнь.

Мы застыли в наступившем неловком молчании, но тут Алисса встает перед Гарреттом на одно колено.

– Все будет хорошо, – говорит она, правда, не вполне уверенным голосом. – Сейчас слишком темно, чтобы что-то делать. Но если до утра не вернутся, я поеду и найду их.

Когда я слышу эти слова и вижу выражение лица Алиссы, что-то странное овладевает мною – некая внутренняя, непонятная сила. То же самое я чувствовал, когда выстрелил в грудь Малески и спас ему жизнь. Это ощущение того, что ты знаешь, что делать, и сделаешь это, независимо от обстоятельств.

– Поедем вместе, – говорю я ей. – А сегодня я останусь у вас, чтобы вам было не страшно.

Алисса, усмехнувшись, качает головой.

– Нет уж, – говорит она, – спасибо. Я думаю, таким образом ты хочешь набрать очки, но я – не хрупкая девица, нуждающаяся в защите.

Я чувствую, что начинаю злиться. Значит, так она про меня думает? Она была бы права, если бы дело происходило на прошлой неделе; но сегодня то, что она назвала «очками», меня совершенно не интересует.

– Послушай, – говорю я совершенно искренне, – я знаю, что я не лучший претендент на роль твоего друга, но сегодня чем больше народу, тем безопаснее. По улицам бродят люди, сходящие с ума от жажды, и произойти может все, что угодно. В дом могут вломиться; а может случиться еще что-нибудь и похуже. Если я останусь, мы будем дежурить по очереди, и ты сможешь поспать.

– Ты думаешь, мне удастся уснуть?

– Если ты собираешься завтра искать родителей, то да.

Алисса обдумывает то, что я сказал. Она колеблется, раздраженная тем фактом, что я прав, и она это понимает.

И тогда свет начинает мерцать. Мы замираем и задерживаем дыхание – как в случае, когда грозит неведомая опасность. А потом свет вырубается.

– О, черт! – стонет Гарретт. – Черт! Черт!

– Не пугайся, – говорит ему Алисса. – Такое уже было на днях. Сейчас опять загорится, вот увидишь.

Но свет не загорается, и в доме повисает настоящая, без дураков, тишина. Гудение холодильника, шелест кондиционера – все затихло. И наступившая тишина оказывается такой пугающей, такой жуткой!

Я чувствую, как кто-то хватает меня за руку. Это Гарретт. Оказывается, я ему ближе, чем Алисса. В этом урагане я – ближайший к нему порт.

Мы начинаем слышать голоса. Соседи перекликаются, пытаясь узнать друг у друга, какого черта вырубили свет и какого дьявола им теперь делать. То, что казалось сюрреалистическим кошмаром, обернулось явной и жесткой реальностью.

Постепенно глаза наши начали привыкать к неясному сумеречному свету, льющемуся из западных окон.

Я знаю, что нужно делать.

– Мне нужно уйти…

Но не успеваю я закончить фразу, как вмешивается Гарретт:

– Нет! Ты обещал остаться!

И, хотя Алисса ничего не говорит, она так же напугана отключением электричества, как и ее младший брат. Как, собственно, и я.

– Мне нужно уйти, – повторяю я. – Но только на минутку. Проверю, как там мои родители – и назад.

А потом подхожу к Алиссе – совсем близко. В наступившей темноте ее лица я не вижу, но это и лучше. Я говорю:

– Я знаю, ты сможешь о себе позаботиться сама, и я тебе здесь не нужен. Но даже если и так, со мной тебе будет лучше и легче пережить эту ночь.

– Хорошо, – говорит Алисса. – Я только хотела сказать… То есть ты не должен думать…

Я знаю, куда она ведет, и избавляю ее от необходимости говорить то, что у нее на уме.

– Алисса, – качаю я головой, – то, что я решил остаться здесь на ночь, ничего не значит. По крайней мере, для тебя. И не бери это в голову.

Она облегченно вздыхает.

– Спасибо, Келтон, – говорит она и добавляет: – Если это что-нибудь и значит, так только то, что тебя официально лишили титула «жуткого парня, живущего по соседству».

– Ты считала меня «жутким»?

Алисса пожимает плечами:

– Типа того.

Я стараюсь понять.

– Ну что ж, – говорю я наконец, – типа, так и было.

И ухожу, напомнив, чтобы они обязательно заперли за мной дверь.

Мой дом – настоящий маяк в кромешной темноте. Независимый от городской инфраструктуры, полностью самодостаточный. Мать спит на кушетке, отец, все еще в гараже, продолжает сварочные работы. Они и не знают, что в нашем районе вырубилось электричество. Но я не пристаю к ним с разговорами, потому что сказать мне нечего. Оставлю в своей комнате записку, что проведу ночь в доме Алиссы, чтобы помочь ей, пока не вернутся родители. Моей матери это понравится, потому что это лучше, чем резаться всю ночь в видеоигры с парнями, считающими, что дезодорант придуман для индейцев. Отцу мое отсутствие не понравится, но он вряд ли заявится, чтобы забрать меня домой. Конечно, поутру он непременно выскажется по этому поводу, но я как-нибудь выкручусь.

Кладу записку на подушку и, забравшись рукой под кровать, сразу нащупываю то, что мне нужно. Это черная металлическая коробка. Открываю ее, и во всей своей красе моему взору является серебристого цвета «Руджер» сорок пятого калибра. Наполняю патронами магазин, стараясь не поддаваться очарованию оружия – тем, как отражает свет лоснящийся серебристый ствол, цветом и тоном резко контрастирующий с черной матовой рукоятью, без остатка поглощающей свет…

Благодаря своей двойственной природе оружие совершенно. Сочетание светлого и темного. Сегодня я тоже существую между двумя этими полюсами. И это правильно, если я вживаюсь в роль первой линии защиты для Алиссы и Гарретта. Засунув пистолет за ремень, я спешу спуститься по лестнице и вернуться к Алиссе, но то, что я вижу, выйдя из дома, заставляет меня замереть.

Хотя улица и стоящие на ней дома из-за наступившей темноты погрузились во мрак, в свете луны я вижу столпившиеся перед нашим домом неясные фигуры. Почти все соседи вышли из своих жилищ, чтобы подивиться на свет, струящийся из нашего дома – как мотыльки, зачарованные пламенем костра. Обеспечив себе независимый источник электричества, мы стали предметом зависти соседей. И одновременно превратились в мишень. И вот я стою в дверях, и порог нашего дома, на котором я нахожусь, отделяет ту жизнь, которую мы вели раньше, от лежащего впереди будущего. Я смотрю на людей, а в ответ сотня глаз вперились в меня и в наш дом.

И мое сердце уходит в пятки, потому что я не знаю, чьи глаза обращены ко мне – овец или волков.

День четвертый

Вторник, 7 июня

8) Алисса

Утром я просыпаюсь под омерзительный звук цифровой симфонии – это будильник на моем телефоне, которому чудесным образом удалось не разрядиться. Время пять сорок пять утра. Восход солнца. Поначалу я не могла заснуть – в каждом звуке мне слышались либо шаги родителей, либо шум, производимый грабителями. Но не случилось ни того, ни другого. Дважды я спускалась вниз и видела, как Келтон, словно бойскаут, читает книжку при свете фонарика и одновременно сторожит дом от несуществующих плохих парней, которые, как он уверен, сей же час начнут разбивать наши окна и проникать внутрь, чтобы вдоволь напиться кровушки из наших вен. При свете дня все, чего мы боялись ночью, кажется полной глупостью.

За исключением того обстоятельства, что родители наши так и не вернулись. И никакой солнечный свет не отменит этого факта.

Гарретт, который, как настоящий мачо, настаивал на том, чтобы спать в своей комнате одному, в конце концов, перебрался ко мне. Теперь он спит и видит во сне то благословенное место, где единственной заботой является необходимость накормить Человека-паука и бесчисленных покемонов, явившихся к нему на обед. Или что там еще снится десятилеткам? Я не бужу брата, а, выскользнув из постели, направляюсь вниз.

Втайне я надеюсь, что родители уже вернулись и просто не захотели нас будить. Но – увы! Мне не повезло. В гостиной на диване сопит носом Келтон. Ну и охранничек! Впрочем, он ведь собирался разбудить меня несколько часов назад, чтобы я его сменила. Он не стал этого делать, продежурив, сколько смог.

И тогда я вижу пистолет. Он лежит на столе, словно является частью декора гостиной: лампа, семейный портрет, пистолет. Очевидно, Келтон спрятал его, когда вернулся вчера из дома, зная, что мне это не понравится. И мне это действительно не нравится. Не вернуть ли ему статус «жуткого соседского парня»? Хотя на сей раз усугубим: «жуткий соседский парень с пушкой».

Я беру пистолет и понимаю, что он гораздо тяжелее, чем я думала; а потом у меня слегка сносит крышу, когда я вспоминаю, что никогда до этого не держала в руках оружия. С помощью такой штуки можно прервать чью-либо жизнь. Я кладу пистолет на место, но отодвигаю от Келтона чуть в сторону. После чего бужу его.

Келтон просыпается и мгновенно вскакивает на ноги.

– Что такое? Что случилось? Все в порядке? Я что, заснул?

– Все нормально, – говорю я. – И ты действительно заснул. А теперь ты вынешь патроны из этой чертовой штуки.

Келтон смотрит на меня, потом отворачивается.

– Там нет патронов, – говорит он. – Магазин у меня в кармане – я не идиот.

– Присяжные все еще в сомнениях, – качаю я головой и протягиваю руку:

– Дай-ка мне.

Нехотя Келтон отправляет руку в карман и отдает мне магазин с патронами. И хотя мне страшно не хочется этого делать, я кладу их в карман. Пусть уж лучше лежат у меня, чем у него. Снова смотрю на пистолет, и ярость переполняет меня.

– Я участвовала в демонстрациях против оружия, – говорю я. – Как ты мог принести это в мой дом?

– Это были демонстрации против наступательного оружия, – говорит Келтон, и голос его звучит более спокойно, чем мой. – И я с уважением отношусь к твоим убеждениям. Но это – оружие оборонительное. Не исключено, что нам придется защищать себя.

Келтон не торопится забирать у меня пистолет. Напротив, он ждет, думая, что его аргументы заставят меня смириться с тем, что он делает. И я успокаиваюсь. Но только немного. Наконец я протягиваю руку и двигаю лежащий на столе пистолет по направлению к Келтону.

– Ладно. Пусть это будет психологическое оружие. Но стрелять ты не будешь.

– Я тебя понял. Только знай: пистолет – вещь бесполезная, если ты не готов его использовать.

Наверняка это ему вбил в голову его отец.

Я смотрю в окно. Улица пуста. Но это естественно – еще нет и шести. Кто там может быть в этот час? Я думаю только о родителях, прокручивая в голове самые ужасные сценарии. Конечно, все это вряд ли случится или случилось, но кто меня в этом убедит до конца? Я снова пытаюсь звонить. Телефон матери переправляет меня на голосовое сообщение. У отца телефон дает несколько гудков – значит, работает.

Келтон ненадолго отправляется домой и возвращается с заплаткой для велосипедной шины. Теперь мы можем ехать втроем. Келтон одет так, словно собирается на утиную охоту – защитного цвета костюм с множеством карманов, моток веревки. У меня нет ни желания, ни сил посмеяться над ним, и я решаю, что все, что он делает, не лишено смысла. Нам ведь может понадобиться веревка, а также то, что он спрятал в свои карманы. Хочешь не хочешь, но Келтон нужен нам с Гарреттом; к тому же, если вести речь о воде, то он единственный, кто понимает, сколько нам ее потребуется на наше путешествие, а ведь это путь неблизкий – до Лагуна-Бич и обратно.

Еще ночью я собрала рюкзак. Вяленая говядина, остатки нашей воды, кухонный нож, хотя я и уверена, что у Келтона среди его снаряжения есть кое-что и пострашнее. Я его ни о чем не спрашиваю. В конце концов, я и сама могу защитить себя, и мне совсем необязательно полагаться на Келтона, на какую-нибудь там «крав-мага», которой он наверняка владеет. Какие там еще боевые искусства сейчас в ходу? Глажу Кингстона и наливаю ему воды. Ему вряд ли хватит, но это все, чем я могу с ним поделиться. Перед тем как выйти из дома, щелкаю выключателем – вдруг дали свет? Бесполезно. И волшебной палочки у меня нет. Как и у моих соседей. Лучше об этом не думать.

Наши велосипеды в полном порядке, и мы выводим их наружу. Вручную опускаем дверь гаража и выезжаем на улицу. Я оглядываю соседние дома. Мне почему-то думалось, что я увижу руины, но выглядят они как обычно. Должно быть, руины у нас внутри, а не снаружи. Как радиация.

Мы поворачиваем на проезжую часть, оставляя за спиной восходящее солнце.

– Здесь есть дорога, которая ведет вдоль Алисо и Крик-Каньона прямиком до побережья, – говорю я. – Хотя я никогда не доезжала до конца и не знаю, насколько она гладкая.

– Не самая хорошая мысль, – говорит Келтон, качая головой. – Это дикая местность, и там мы будем в одиночестве. Отличная мишень для тех, кто захочет напасть на нас и отнять воду.

Я хочу сказать, что у него паранойя, но в глубине души понимаю, что он прав, и это меня раздражает.

– Чем ближе мы будем держаться к цивилизации, тем более цивилизованными будут люди, – продолжает он. – По крайней мере, какое-то время.

Когда мы выезжаем из нашего квартала и поворачиваем на велосипедную дорожку, ведущую вдоль главной улицы района, я поворачиваюсь к Гарретту:

– Как ты?

– Гораздо лучше, чем ты, – хвастается он. – Я каждый день катаюсь, а ты нет. Поэтому не отставай.

Вот и ответ на мой вопрос: Гарретт грубит, значит – в порядке.

Наконец мы добираемся до шоссе. На нем, как и обычно, масса машин, но на этот раз все здесь по-другому. Такого я раньше не видела. Обычно утром шоссе, ведущее в Лос-Анджелес, перегружено, но не так. Теперь же в обоих направлениях – пробка; стоящие бампер к бамперу машины, не переставая, сигналят, и их бесконечная череда скрывается в малиновой дымке, которую медленно пожирает солнце, встающее над двойной горой Сэдлбэк.

Не наша беда, говорю я себе, хотя и не очень верю в это. Пытаюсь сосредоточиться на дорожке, по которой мы крутим педали, но не могу отвлечься от происходящего.

– Куда это все едут? – спрашивает Гарретт.

– Куда угодно, но только не сюда, – отзывается Келтон.

– Понятно, – говорит Гарретт. – Хотя, похоже, им туда не добраться.

Не думаю, что мой брат понимает, насколько он прав. Но Келтон понимает.

– Когда все катится под откос, – говорит он, – лучше принимать нестандартные решения, искать обходные пути. Обычно люди этого не делают. Поэтому и стоят в пробках.

То, что Келтон говорит «когда», а не «если», заставляет меня задуматься – глубже, чем мне бы хотелось.

Через пять минут Гарретт совершает свой любимый и одновременно самый ужасный для тех, кому выпало несчастье с ним путешествовать, маневр.

– Мне нужно в туалет, – говорит он.

Я предлагаю ему отойти в кусты, но, конечно, это не тот туалет, что ему нужен. Все гораздо серьезнее. Я вспоминаю, в каком ужасном состоянии находится наш туалет дома – даже притом, что мы используем принесенную Келтоном запорную жидкость, – и понимаю, что Гарретт, вероятно, все это время терпел. Но вот пришел момент, когда он уже не в силах противиться зову природы. И, как всегда, в самое неподходящее время.

Неподалеку – знакомая заправка с магазинчиком, торгующим всевозможной мелочью. Хотя наверняка туалет там еще хуже, чем у нас дома, Гарретту я об этом не говорю. Мы едем к заправке.

Спешиваемся и заходим внутрь, оглядываясь. Как и все в этом мире, магазинчик представляет собой легкое отклонение от нормы. Пыльный воздух настолько плотен, что застревает в горле. Кондиционеры отключены, что вполне понятно – на всем пути сюда мы не встретили ни одного горящего уличного фонаря. Холодильники, в которых обычно стоит содовая, энергетики и простая вода, пусты, чего и следовало ожидать. Но чего я не ожидала, так это ощущения полной заброшенности, которое производит этот магазинчик. Здесь не только нет продуктов – нет и надежды на то, что эти продукты когда-нибудь появятся вновь. Из десятка видов каждого товара на полках остался лишь один – один сорт чипсов, один – жевательной резинки. Магазинчик напоминает мне виденные в школьном учебнике изображения рынка в стране, раздираемой войной: единственные продукты там – это консервированные бобы да хлеб; да и то – пощелкаешь клювом, не получишь ни того, ни другого. И, словно издеваясь над мрачным убожеством магазинчика, откуда-то из его недр, из радио, работающего на батарейках, доносится разухабистая, в стиле «ду-уоп», музыка родом из пятидесятых.

В дальнем углу магазина за кассой сидит продавец, мне незнакомый. Вообще-то, я знаю этот магазинчик. Когда мы с матерью возвращались с футбольных тренировок, то заезжали сюда за кукурузой и изотониками. Это было нечто вроде ритуала. Я думала, что знаю всех здешних продавцов, но этого – нет. Видок у него тот еще! От таких парней родители советуют держаться подальше. Такие, обычно в фургонах без окон, медленно катят по безлюдным аллеям парков, высматривая жертву. Он похож на Санта-Клауса, совершившего две поездки во Вьетнам, причем подряд. Бегающие глаза парня останавливаются на нас, при этом одна рука у него спрятана под прилавком.

Гарретт направляется к туалету, но в этот момент продавец кричит:

– Чтобы пойти в сортир, нужно что-нибудь купить!

И когда Гарретт закрывает за собой дверь, мы с Келтоном подходим к полкам, чтобы что-то выбрать и заодно скрыться из поля обзора продавца.

Я кладу глаз на пакет орешков. Подходя к прилавку, внимательно рассматриваю продавца. Тот выглядит изможденным, под глазами набухли землистые круги. Глядя на нас, он подсчитывает стоимость того, что мы берем.

– Я вас здесь никогда раньше не видела, – говорю я, пока он занимается покупками.

– Я здесь новенький, – отвечает он, холодно оглядывая меня.

– Давно пробка на шоссе? – спрашиваю я, чтобы поменять тему.

Продавец почесывается.

– С ночи, – отвечает он. – Тут была толпа покупателей. Некоторые – нормальные, а кое-кто думал, что может взять все просто так.

– Почему же вы не вызвали копов? – продолжаю я.

Продавец хрипло усмехается:

– А вы что, не слышали? Тут ни до чего не дозвонишься. Номер девятьсот одиннадцать вырубился еще вчера вечером.

Продолжая заниматься нашими покупками, он вновь усмехается, словно все это очень забавно. Наконец произносит:

– Сорок долларов.

Я думаю, что он шутит, но потом понимаю – он серьезен.

– Экономика свободного рынка, – говорит он. – Закон спроса и предложения. Нынче спрос намного превышает предложение.

И, наклонившись вперед, повторяет:

– Как я сказал, сорок долларов.

Сзади с шоколадным батончиком подходит Келтон, который не слышал нашего с продавцом разговора. И тогда я замечаю, что касса разбита и зияет пустыми внутренностями. К тому же на этом как бы продавце не надета ужасная желтая рубашка, которую здесь обычно носят продавцы. И чем больше я стараюсь понять, что происходит, тем меньше мне этого хочется.

Из туалета показывается Гарретт. Я вырываю шоколадный батончик из рук Келтона, бросаю его на прилавок, хватаю брата за руку и тащу к выходу, надеясь, что, ошеломленный моим напором, он не станет сопротивляться. Один за другим мы выбегаем из магазина.

– А кто заплатит за этот долбаный сортир? – орет позади нас продавец, но нас уже нет.

Я прыгаю на велосипед, и мы уносимся прочь, я – впереди, остальные – за мной. Через несколько сотен метров я останавливаюсь и смотрю – нет ли погони. Келтон с Гарреттом догоняют меня и останавливаются.

– Что происходит? – спрашивает Келтон.

Я не отвечаю. Не потому, что не хочу, а потому, что детали не имеют значения.

Поворачиваюсь к Келтону и говорю:

– Этот твой пистолет – он у тебя в рюкзаке, так?

– Да…

– И ты умеешь им пользоваться?

– Да, конечно, черт возьми.

Я лезу в боковой карман собственного рюкзака и вытаскиваю патроны. Магазин, как называет эту штуку Келтон. Смотрю на него, полная сомнений. Этот магазин – воплощение всего самого ужасного, что есть в этом мире. Но мир со вчерашнего дня изменился. Поэтому я сую патроны в руку Келтона и начинаю изо всех сил крутить педали, чтобы не видеть, как он вставляет магазин в рукоятку пистолета.

Стоп-кадр: федеральная автострада, северное направление, 6.30 утра

Когда Агата, еще в шестидесятые годы, впервые села за руль автомобиля, она твердо усвоила правило: расстояние между твоей машиной и машиной спереди должно составлять длину корпуса автомобиля на каждые десять миль в час твоей скорости. Десять миль в час – один корпус, двадцать миль в час – два корпуса и так далее. Таким образом, тебе всегда хватит времени, чтобы воспользоваться тормозами.

Но, когда никто никуда не едет, можно стоять бампер в бампер.

Пробка.

А может, что и похуже.

Поначалу это были обычные для часа пик остановки, заканчивавшиеся медленным продвижением вперед – к новой остановке, но в этот вторник все выглядит иначе. Воздух настолько густой, что может развиться клаустрофобия; это ощущается и в том, как сгрудились машины – более тесно, чем обычно. Настолько тесно, что заняли даже шестую полосу, которая раньше была обочиной. Но там они тоже стоят.

Агата покинула свою квартиру незадолго до пяти утра, надеясь избежать заторов на дороге в Гендерсон, что в штате Невада, где она собиралась пережить кризис в компании дочери и ее детей. Но, похоже, она была не единственная, кому в голову пришел подобный план.

Она смотрит на противоположную сторону шоссе. Тамошние водители находятся в таком же безвыходном положении, а может быть, даже и в худшем, поскольку в их ряды втиснулись машины, направлявшиеся в обратную сторону – то, чего Агата раньше никогда не видела. Очевидно, увидев пробку, люди пытались развернуться и застряли в потоке задом наперед. Тот, кто пренебрегает правилом «тише едешь, дальше будешь», чаще всего и является причиной затора.

Агата оглядывает то, что находится поблизости. Какой-то нетерпеливый мотоциклист на «Харлее» пробирается через пробку, словно иголка, за которой тащится нитка. Семья в минивэне. Ремонтный грузовик, которому вряд ли удастся скоро добраться до места, где случилась авария. Агата, чтобы убить время, размышляет о людях вокруг себя, о том, каковы их обстоятельства. Кто они такие, откуда и куда едут? Понятно, водяной кризис – это очень плохо, но не все же эти люди уверились в том, что нужно спасаться на более плодородных пастбищах и иного выхода нет!

Агата смотрит на приборную доску. Там прикреплена черно-белая фотография, где она изображена со своим мужем. Будь он жив, принялся бы сейчас буянить и орать.

Несколько десятков лет супруги держали ломбард, где Агата вела дела с клиентами – ей, с ее выдержкой, это подходило больше. Когда-то родители дали ей греческое имя Агата, что значит «добрая», и она всегда старалась соответствовать этому имени, отдавая свое сердцу любому, кто нуждался в ее участии – редкое качество в ломбардном бизнесе. Но такой уж она была – лучом света в печальных обстоятельствах. Тем не менее сейчас, когда перед ней простирались бесконечные колонны умерших автомобилей, она жалеет, что родители не назвали ее Сабирой, что по-арабски означает «терпение».

В неподвижности проходит еще полчаса. Никто не двигается ни на дюйм. Люди начинают беспокоиться, встают на крыши своих машин, словно сурикаты, пытаются понять, что происходит на дороге. Какой-то мужчина с сыном идут мимо машины Агаты, и она опускает боковое стекло.

– Решили размяться? – спрашивает она.

Отец одаривает Агату слабой улыбкой:

– Хотим посмотреть, что там и как. Может, кто впереди знает, отчего мы все зависли.

Оттого, что кое-кто из попавших в ловушку людей не сидит, сложа руки, Агата вдруг чувствует себя повеселее. Все могло бы быть и хуже. Дети начинают играть в салки и бегают между машинами, в то время как их родители раскладывают на капотах своих автомобилей игральные карты. Все это заставляет Агату подумать о дочери. Та всегда беспокоится, когда мать совершает долгое путешествие в Неваду. Сейчас же она вряд ли доберется туда до темноты.

Проходит еще сорок пять минут. Солнце уже жарит вовсю. Утихают нетерпеливые автомобильные сигналы. Большинство машин заглушает моторы. Люди, похоже, потеряли надежду сдвинуться с места и не предпринимают никаких действий. Многие выходят из машин и, столпившись на краю дороги, молчаливо стоят, не глядя друг на друга. Другие лежат в тени между автомобилями, словно готовятся заснуть, чтобы, проснувшись, увидеть чистую, без пробок дорогу – как будто сон решает все проблемы! Агата нервно постукивает ладонью по приборной доске, ее беспокойство усиливается. Тот мужчина с сыном так и не возвращается к своей машине. А это означает, что ее теперь придется отбуксировать, и это создаст дополнительные трудности. Агата помнит бунты, которые происходили в Лос-Анджелесе лет двадцать с чем-то назад – более ужасных проблем с дорожным движением на ее памяти не было. Закрыв двери и откинувшись на сиденье, Агата закрывает глаза…

Тридцатью минутами позже, разбуженная громкими криками, которые рикошетом отлетают от боков стоящих вокруг автомобилей, Агата просыпается. Крики доносятся со всех сторон; кто-то пробегает мимо окон ее автомобиля. Потом еще кто-то, и не успевает она сообразить, что к чему, как все превращается в полный хаос. Люди покидают машины и бегут в сторону, противоположную направлению движения. Почему? Агата выбирается из своей машины, чтобы получше разглядеть, что происходит, идет против движения и, наконец, видит причину всеобщего бегства.

Пожар. Черный дым клубами поднимается в утреннее небо, а ниже, в пятидесяти ярдах впереди от нее горит машина. Что ж, у людей есть веская причина для бегства – если машина взорвется и взрыв будет достаточно сильным, возникнет цепная реакция, и тогда начнут взрываться одна за другой все машины, стоящие в пробке. По всему шоссе.

Если Агата чему-то и научилась за долгие годы своей жизни, так это сохранять спокойствие, особенно перед лицом всеобщего хаоса. Дитя шестидесятых, она привыкла не следовать тупо за стадом, а задавать себе и миру нетривиальные вопросы, на которые есть шанс получить нетривиальный ответ.

Она идет наперекор всеобщему бегству, а толпа растет лавиной, захватывая в свой поток тех, кто еще не успел сообразить, что случилось. Она идет по направлению к огню, не обращая внимания на всеобщую истерику. Люди давят друг друга, Агата видит кровоточащие ссадины, синяки.

Но там, где все видят катастрофу, Агата видит шанс. Когда у них с мужем был ломбард, она узнала немало ценных сведений касательно всякого-разного хлама. Дело в том, что к нему стоит присмотреться. В мусоре нет-нет, да и сверкнет сокровище. Бриллиант, который стоит в тысячу раз дороже, чем позолоченное кольцо, в которое он вправлен.

И Агата принимается исследовать брошенные машины в поисках того, что поможет ей уничтожить огонь. В какой машине вернее всего найти огнетушитель? Она подходит к фургону телевизионщиков и распахивает двойные задние дверцы – пусто. Только мотки проводов и всякий мусор. А ситуация тем временем накаляется. Горящая машина взрывается; капот ее взлетает вверх и падает на стоящий рядом грузовик – тот молниеносно воспламеняется. Положение становится угрожающим.

Агата продолжает исследовать автомобили и, наконец, видит фургон электриков. Владельцы фургона давно сбежали, оставив машину открытой. Агата заглядывает внутрь и – вот оно! Огнетушитель, закрепленный на двери. Агата берет его и идет навстречу пламени, жаркому, как все огни ада, выползшего на поверхность земли.

9) Алисса

Мы едем по главной улице Лагуна-Бич, по которой обычно добирались до моря. Я пытаюсь мысленно вернуться к тем временам, когда мы получали удовольствие от этих поездок, но не могу. Все изменилось. Сухой воздух режет лицо. Ноги побаливают, и велосипед начинает казаться орудием пытки, а не спортивным снарядом, предназначенным для прогулок.

Проезжая по главной улице, я могу заглядывать во дворы с безопасного расстояния и замечаю, что кое-где в домах есть электричество. Это меня несколько успокаивает. Значит, работы все-таки ведутся, и проблема будет решена! Башни же сотовой связи пока, вероятно, обесточены, а потому я и не могу дозвониться до родителей. Так я себя утешаю.

– Лучше пока не звонить, – говорит Келтон. – Посадишь аккумулятор, а телефон может понадобиться.

– Возможно, там просто слишком много людей, – высказывает свою версию происходящего Гарретт. – Помнишь, какие толпы стояли лагерем в ожидании последней серии «Звездных войн»? Тогда связи тоже не было.

Вряд ли отец с матерью стали лагерем на берегу, зная, что мы с Гарреттом ждем их дома. И хотя потом, когда все разрешится и родители найдутся, причина может оказаться настолько простой, что мы будем смеяться над нашими страхами, мне становится все труднее и труднее рисовать себе розовые картинки.

Наконец, мы добираемся до городка Лагуна-Бич. Здесь морской воздух, сталкиваясь с сухими воздушными массами побережья, рождает легкую прохладную дымку. Я дышу океаном, ощущая, как его соль заставляет одежду прильнуть к коже. Вдали о берег бьются волны. Шум прибоя всегда меня успокаивал, но теперь тишина, разделяющая два удара волны, кажется мне странной. Тем не менее я бросаю свой велосипед вперед и пролетаю последний отрезок дороги, который выводит нас на бегущее вдоль моря Тихоокеанское шоссе, за которым уже располагается пляж. Я не чувствую ни боли в ногах, ни режущих мозолей на ладонях – мне нужно попасть на этот пляж, увидеть своих родителей, понять, что с ними и с нами все в порядке.

Но когда я пересекаю шоссе и выезжаю на пешеходную набережную, с которой открывается вид на пляж, то резко нажимаю на тормоза и останавливаюсь. Вместо людских толп, которые, как мы предполагали, будут тесниться в очередях к опреснителям, я вижу пустынный песчаный берег, по которому бесцельно слоняются несколько людей – и все. Ближе к кромке воды – несколько грузовиков, в кузовах которых размещены некие машины, но они ничего не производят. Никакой воды. Одна из машин исторгает из себя черный дым, а еще одна вообще лежит на боку.

Бросив велосипед, я спускаюсь на песок. Гарретт и Келтон идут следом. Глаза мои отчаянно всматриваются в берег в поисках родителей.

А затем Гарретт говорит:

– Алисса! Ты слышишь это?

Конечно, я слышу. Звук почти музыкальный и одновременно электронный, не перебиваемый шумом прибоя. Я иду по песку; постепенно звук становится громче, и я понимаю, что источник у этого звука не один, а много. Целый оркестр. И я осознаю, что это за оркестр.

Сотовые телефоны.

Это звонят сотовые телефоны.

Десятки мобил лежат вокруг нас на песке, исторгая из себя зловещую восьмибитовую симфонию. Недошедшие звонки тысяч потерянных душ.

Ни я, ни Келтон, ни Гарретт – никто не знает, как реагировать на то, что мы видим. Пытаясь справиться с шоком, мы стоим и смотрим, как звонящие телефоны корчатся перед нами в вибрациях. И тогда я понимаю, что совсем недавно и я была на другом конце линии, отчаянно надеясь, что кто-нибудь ответит на мои бесконечные звонки. Я протягиваю руку и беру один из телефонов, вибрирующих прямо подо мной. Мгновение держу в руках испачканный в песке «айфон», а затем подношу его к уху.

На другом конце линии ребенок.

– Мама, это ты? – спрашивает он.

Он явно не старше Гарретта. Я отвечаю, стараясь поаккуратнее выбирать слова.

– Я не твоя мама, – произношу я.

– Где моя мама? – умоляющим голосом спрашивает ребенок. – Кто это? Почему у вас ее телефон?

Несколько мгновений я молчу, не зная, что сказать, чтобы успокоить ребенка.

– Я на берегу, – говорю я наконец. – Твоя мама потеряла свой телефон на пляже.

– Она поехала за водой.

– Мне кажется, здесь нет воды, – говорю я. – С тобой рядом есть взрослые? Передай им то, что я сказала.

– Где моя мама? – плачет ребенок.

Я пытаюсь сформулировать ответ как можно точнее, но не могу. Мысли мои спутались. Нет у меня ответа для этого мальчика, как нет ответа и для самой себя.

– Прости, – говорю я и бросаю телефон на песок. Когда же он вновь начинает звонить, я закапываю его. Закапываю глубоко, чтобы не слышать отчаянных воплей, по крайней мере, одного из телефонов, что звонят вокруг.

– Что здесь произошло? – слышу я вопрос Келтона.

И постепенно из того, что мы видим, складывается картинка, наделенная смыслом. Все же очевидно, все лежит вокруг. По берегу словно прошелся торнадо, оставив повсюду кучи обломков, которые видятся мне тенью столь жуткой катастрофы, что я не в силах ее представить. Пластмассовые столы и стулья опрокинуты, все завалено мусором, который подхватывают и разносят по пляжу чайки. Страшнее всего – одинокий потерянный башмак.

И по всему пляжу разбросаны черные алюминиевые контейнеры – их здесь десятки. Контейнеры источают ужасный запах хлорки, смешанной с гарью. Запах проникает мне в ноздри, я зажимаю нос, но это не помогает. Келтон поднимает контейнер и держит его на безопасном расстоянии.

– Это слезоточивый газ, – говорит он. – Похоже, здесь были беспорядки, и солдаты разгоняли толпу…

А эти машины? Мы подошли к ближайшей. Она разбита, как и остальные. У одной передняя панель из нержавеющей стали оторвана и обнажились внутренности – какие-то перекрученные трубки и провода, словно машина гниет изнутри. За мешаниной трубок и проводов – циферблаты, измерительные приборы, соединенные с разорванными резервуарами, каждый из которых оснащен системой клапанов.

Неужели это сделали люди? Неужели они как животные дрались друг с другом перед этими дающими жизнь машинами, заодно превратив и их в груды никому не нужного металла? Неужели ими владело такое отчаяние, что, стремясь к питьевой воде, они уничтожили устройства, ее производящие? И сделали это в стремлении получить глоток воды первыми? И неужели наши отец и мать были среди них?

Теперь я вижу, что у каждого опреснителя стоит полицейский в полном боевом снаряжении и с оружием. Они отгоняют людей от машин, как будто там есть нечто, что стоит защищать.

– Что здесь произошло? – спрашиваю я одного полицейского, держась от него на безопасном расстоянии.

– Вы должны покинуть пляж, мисс, – отвечает он. – Отправляйтесь домой и ждите указаний.

– Но что случилось с людьми, которые здесь были? – не унимаюсь я. – Их отправили в другое место? На другой пляж?

– Здесь небезопасно, мисс. Вы должны покинуть пляж.

Я пячусь назад и наталкиваюсь на Гарретта. У того глаза полны слез, но не от слезоточивого газа.

– Пусть он скажет, куда они пошли! – требует он, как будто я могу приказать полицейскому.

– Смотри-ка!

Я поворачиваюсь к Келтону, который стоит у кромки воды и всматривается в ненавистный мне теперь океан. Каждая волна, полная тонн воды, которую нельзя пить, словно издевается над нами.

– Что там? – спрашивает Келтон, показывая на нечто, что колышется среди поднимающихся и опускающихся волн – неясный темный силуэт среди пенных гребней. –   Это что, – говорит он, прищурившись, – тело, что ли?

И я понимаю – что бы это ни было, с меня довольно. Я больше ничего не хочу знать. Не хочу даже догадываться о том, насколько велико и страшно то, чего я не хочу знать. Хватаю Гарретта за руку, тащу его прочь и зову Келтона.

– Келтон! Мы уезжаем.

Что ж, пусть я не могу командовать полицейскими, но командовать Келтоном мне по силам. Тем более, что это в его интересах.

О родителях я стараюсь не думать – если стану это делать, раскисну и буду не в состоянии действовать. По пути домой нам придется не раз преодолевать подъем, и именно на этом я должна сфокусировать всю свою энергию – и физическую, и умственную. Главное – добраться домой.

Мы возвращаемся на набережную, к нашим велосипедам.

– Мы должны что-то ДЕЛАТЬ! – кричит Гарретт. – Мы не можем так просто уехать!

В ярости, о наличии которой в себе я даже не подозревала, я оборачиваюсь к Гарретту:

– Гарретт, если ты не закроешь рот, я сделаю это за тебя!

И тут он начинает рыдать. Он, но не я. Я обнимаю его, и мне жаль, так жаль, что я выплеснула на него свой гнев. Я крепко держу брата в объятьях. Пусть поплачет. Я ничего не говорю. Пусть поплачет, если ему это нужно. И он понимает, что я наорала на него не со зла. Он понимает это по тому, как крепко я его обнимаю. И я не отпущу его, пока он не успокоится.

– Алисса, нам пора, – говорит Келтон, гораздо больше, чем я, обеспокоенный тем неопознанным плавающим объектом, что мы заметили в волнах океана.

Гарретт мягко отстраняется от меня.

– Едем, – говорит он упавшим, усталым голосом.

Мы собираемся ехать назад тем же путем, но не успеваем мы отправиться, как мое внимание привлекает нечто, происходящее на противоположной стороне улицы. Оттуда доносятся крики, и мы видим троицу парней примерно нашего возраста, а может быть, постарше на год или два. Встав кружком, они играют в какую-то игру, словно сейчас самое время для игр и прочих развлечений. Я поворачиваю велосипед, чтобы подъехать к ним и узнать хоть что-нибудь о том, что происходило на пляже, но, вывернув из-за припаркованной машины, вдруг вижу картину во всей ее полноте.

Парни не играют. Они толкают друг на друга пожилого мужчину лет шестидесяти или больше. Их трое, и старик не в состоянии защитить себя. Недолго думая, я спрыгиваю с велосипеда и, сжав кулаки, направляюсь к парням.

– Алисса, стой! – кричит Келтон, но меня уже не остановить.

– Эй! – кричу я, подходя. – Какого черта вы здесь устроили?

Самый высокий из парней поворачивается ко мне. У него взъерошенные высвеченные волосы и холодные голубые глаза. Он выглядит как качок, но, судя по обильному пирсингу, таковым не является.

– Отвали! – бросает он мне.

Человек, которого они толкают, оступается и падает, и главарь бьет его. Он бьет его ногой!

– Оставьте его в покое! – кричу я. – Не то я позову полицию с берега.

– А им наплевать, – смеется один из парней. – У них там есть, что охранять.

– Вы звери! – кричу я, и парень с голубыми глазами поворачивается ко мне. Во взгляде его – хищный блеск.

– Звери? Мы звери? Ты меня не знаешь.

– Я знаю все, что нужно. Вы избиваете бедного беззащитного старика.

– А ты знаешь, что делала эта старая задница? – спросил голубоглазый. – Он прятал в свою машину бутылку воды. И не поделился! Ни единой каплей!

– И что? – возражаю я. – Это его вода. А у вас на нее никаких прав!

– У нас есть все права!

И только теперь я вижу, насколько пересохли его губы. Они не просто высохли, но запеклись, потрескались и уже начинают кровоточить. Да и его приятели явно не в порядке. Кожа истончилась и посерела, как у прокаженных. В уголках губ белый сухой налет, глаза блестят безумным блеском.

Голубоглазый наносит еще один удар:

– Где твои долбаные ключи? Отдавай!

– Прошу вас, – умоляет старик. – Мне нужна эта вода. Она нужна мне для моей семьи!

– Мне она тоже нужна, старый придурок. Думаешь, если ты гоняешь на «БМВ», твоя жизнь значит больше, чем моя?

Он не успевает нанести еще один удар, потому что я врываюсь в их стаю. Удар голубоглазого приходится мне по икроножной мышце. Будет приличный синяк, но я, по крайней мере, спасла старику ребро или два.

– Вы не обязаны ничего им отдавать, – говорю я, присев к несчастному, но старик слишком напуган, чтобы продолжать сопротивляться. Он роется в карманах, достает ключи от машины и протягивает их голубоглазому блондину. Но тот не успевает их взять – ключи оказываются зажатыми в моем кулаке.

– Ты их не получишь, – говорю я.

Старик, на которого парни уже не обращают внимания, отползает в сторону. Ему наплевать и на машину, и на воду – лишь бы остаться в живых. И тут я понимаю: он в живых, может, и останется, а я – нет. Блондин хватает меня за руку и вздергивает вверх. На шее у него татуировка, пульсирующая ненавистью. Знак биологической опасности – четыре кольца, три из которых разомкнуты вовне.

– Покажи ей что почем, Дэлтон, – советует голубоглазому один из его приятелей.

– Постой-ка – может, у нее тоже есть вода, – предполагает другой.

Блондин по имени Дэлтон пытается вырвать ключи из моей руки, но я не отдаю. Этот недочеловек ничего от меня не получит. Его глаза рыщут по моему лицу, а потрескавшиеся губы складываются в зловещую улыбку. Безумную и угрожающую.

– У тебя на лбу пот, – шипит парень. – Значит, ты пила воду.

Улыбка исчезает с его лица.

– Где твоя вода?

– Убери свои лапы от моей сестры, – слышу я голос Гарретта. Он бросается к нам, но один из парней хватает его. Я пытаюсь вырваться, но сил у меня меньше, чем для этого нужно.

– Где твоя вода? – не унимается голубоглазый.

И вдруг на меня что-то находит. Моя природная, моя животная сущность.

– Вот она, – произношу я и плюю голубоглазому в физиономию.

Как ни странно, он не обескуражен. И неожиданно мною овладевает странное чувство – словно сигнал тревоги звучит в моем сознании, но я неспособна определить его источник. Но когда я вижу, как голубоглазый собирает мою слюну со своей щеки, источник тревоги становится мне понятен. Ужас, который я испытываю, почти выворачивает меня наизнанку. Он пока еще не пошевелил и пальцем, но я уже знаю, что он сделает в следующее мгновение.

Голубоглазый смотрит на свои пальцы, на которых блестит моя слюна, и вдруг… слизывает ее. Я вновь пытаюсь вырваться, но Дэлтон не отпускает. Прижимает меня к стене и, приблизившись лицом к лицу, смотрит в глаза.

– Ну-ка, еще разок, – требует он. И когда я отказываюсь, с силой прижимает меня к себе – так, что я не в состоянии даже двинуться.

– Давай-ка, или, клянусь, я их из тебя высосу, – шипит он и придвигает свой рот к моим губам.

И тогда доносится голос, несущий спасение:

– Отпусти ее или я вышибу тебе мозги!

10) Келтон

Мне не хотелось доставать пистолет, но в тот момент, когда этот ублюдок близко придвинулся к Алиссе, сработал некий защитный инстинкт. Теперь ствол моего «Руджера» направлен ему в голову. Я мог бы прицелиться в спину, но тогда, выстрели я, пуля прошла бы насквозь и попала в Алиссу. Но парень выше, чем она. Если я выстрелю ему в голову, Алисса не пострадает.

Как только приятели голубоглазого видят мое оружие, они отпускают Гарретта и убегают. Но блондин все еще держит Алиссу.

– Я сказал, отпусти ее, – повторяю я.

Моя рука дрожит. Я пытаюсь удержать оружие двумя руками, но и это не помогает.

Голубоглазый поворачивается. Алисса, воспользовавшись моментом, освобождается и отбегает к Гарретту, чтобы защитить его в случае необходимости.

Голубоглазый подонок стоит передо мной с таким видом, будто ему наплевать, нажму ли я на курок или нет. Словно он уже смирился с мыслью о смерти.

Я смотрю в его холодные голубые глаза, потом перевожу взгляд на ствол своего «Руджера». Мои руки не просто дрожат, они трясутся. Трясутся! Я пытаюсь остановить это, но, похоже, руки не в состоянии принять сигнал, посланный из моего мозга, словно подключены они к совершенно другому, постороннему телу.

И вдруг мною овладевает липкое паническое чувство, которое, зародившись в груди, давит на мои легкие так, что я не в силах даже вдохнуть.

– Он выстрелит! – кричит Алисса. – Тебе лучше убраться вслед за своими приятелями.

– Нет, – произносит голубоглазый.

Просто «нет».

И делает шаг в мою сторону.

Или не делает? Я не осознаю этого, потому что перед глазами плывут круги, а мозг отказывается служить, вырубая в моем теле систему за системой.

– Келтон, стреляй! – кричит Гарретт.

Но я не могу. Несмотря на все тренировки, на все, что рассказывал и показывал мне отец по части искусства самообороны и обращения с оружием, какой-то клапан внутри меня закрылся наглухо и блокирует все мои способности. Я не могу нажать курок.

И голубоглазый понимает это.

Он бросается вперед и сшибает меня с ног, при этом пистолет летит в сторону. Я не могу позволить этому подонку забрать мое оружие – он нас всех убьет. Он ведь безумен, это факт! Я бросаюсь на него, и мы боремся, катаясь в пыли.

Пистолет падает в заваленную мусором сточную канаву. Мы оба – и я, и голубоглазый, – пытаемся добраться до него, отчаянно отбиваясь друг от друга. Я добираюсь первым туда, где, по моим прикидкам, упало оружие, но пистолета там нет. И, подняв глаза, я с удивлением вижу, что надо мной стоит девушка, появившаяся словно из ниоткуда. До этого я ее здесь не видел. И она держит в руке мой пистолет, направив его прямо на меня.

Передернув ствол, она точным движением знатока досылает патрон, но, как я понимаю, даже если она нажмет на курок, то ничего не произойдет – я же не снял пистолет с предохранителя! И тут девушка улыбается – почти чарующе. И я соображаю: пистолет направлен не на меня, а на голубоглазого, который барахтается на земле у меня за спиной.

Уверенным жестом незнакомка предлагает мне отползти в сторону и упирает ствол прямо в голову голубоглазому – тот, не успев подняться во весь рост, садится и, откинувшись на руках, с ужасом смотрит на девушку с пистолетом. Я же бросаю взгляд на Алиссу, которая не меньше, чем я, ошеломлена и напугана появлением незнакомки, поскольку ни мне, ни ей неясны ее намерения. Изо всех сил я пытаюсь справиться с волнением и остатками паники.

Блондин морщится, в то время как девушка все сильнее прижимает ствол к его лбу. Ее он боится явно больше, чем меня. Он бормочет извинения – какую-то чепуху, только бы выиграть время.

– Это не я, а они. У них есть вода. Почему я?

– Почему ты? – переспрашивает девушка странно спокойным голосом. – Может, мне просто не нравится твое лицо. Когда-то это было милое личико. Хорошенький пляжный мальчик – вот ты кто. Сколько раз такие, как ты, бросали меня и вытирали об меня ноги!

Странно! По ней не скажешь, что об нее можно вытереть ноги. Она не просто крутая – она фантастически привлекательна, хороша какой-то дикой, необузданной красотой. Темной и таинственной. Но, может быть, ее бросали оттого, что считали психичкой, ненормальной?

Девушка отбрасывает со лба темную прядь волос, из-под которой смотрят ее непроницаемые темные глаза – смотрят совсем не так, как смотрел голубоглазый.

Она протягивает руку Алиссе, не отводя пистолета от головы блондина.

– Ключи! – говорит она.

Алисса стоит, не двигаясь.

– Ключи! – вновь требует незнакомка. – Ключи, или я его убью.

И тут мозаика в моей голове начинает складываться. Если эта девушка знает про ключи, она здесь не случайно. Не просто проходила мимо. Она все видела. Но если она все видела, почему думает, что Алисса будет спасать этого голубоглазого подонка?

И тут я понимаю, почему она так думает.

Потому что Алисса готова спасать и защищать кого угодно – такова ее натура. И эта девушка поняла про Алиссу все за считаные секунды, в течение которых она за ней наблюдала.

– Пожалуйста! – почти плачет голубоглазый. Если бы в нем было достаточно воды, он, наверное, намочил бы штаны. – Пожалуйста! Там мои мать и сестра… Они надеются, что я вернусь и принесу воды. Если ты убьешь меня, они тоже умрут.

– Что за отстой! – восклицает девушка и еще сильнее прижимает ствол к голове блондина. Потом вновь обращается к Алиссе:

– Ну? Получу я ключи?

– Хорошо, – говорит Алисса примиряющим тоном. – Никто не должен умирать.

– Нет! – кричит Гарретт. – Пусть она его застрелит!

Но Алисса не обращает внимания на вопли Гарретта и отдает ключи. Получив их, девушка отводит ствол от головы голубоглазого, поднимает ногу и, уперев стопу в его грудь, толкает. Тот, охнув, падает навзничь.

Что это за девица, черт возьми? На первый взгляд, она подчиняется какому-то безумному порыву, но, если подумать, она совсем не импульсивна. Скорее, умна и расчетлива.

Голубоглазый же продолжает лежать в пыли, свернувшись калачиком, и всхлипывания сотрясают его плечи. Таким, плачущим и побитым, он и останется до конца времен.

11) Алисса

Я увидела ее первой – как она вылетела из потайной двери в тот самый момент, когда Келтон выронил пистолет. Увидела усмешку на ее лице, когда она подобрала оружие. Все произошло почти мгновенно, тем более, что мне в этот миг нужно было одно – защитить Гарретта. Кстати, Гарретт был единственным из нас троих, кто хотел, чтобы мозги голубоглазого оказались на тротуаре. Об этом я пока не думаю. У нас новая угроза – эта девушка.

Одета в черное. Длинные темные волосы. Смуглая. Трудно что-либо сказать о ее этнической принадлежности. Кто-то вроде нас с Гарреттом. Кстати, о нас тоже никто не может сказать ничего определенного, в чем есть и минусы, и плюсы. Девушка хорошо сложена, в отличной форме. На коже в нескольких местах синяки. На руке – глубокий порез. Бог знает, где она его получила!

На щеках – странный румянец, словно у нее жар, хотя явно не от жажды. Отчего – определить не могу. Единственное, что я знаю наверняка – она достаточно хладнокровна, чтобы как бы между прочим ткнуть пистолетом в голову человеку. Так же легко, вероятно, она могла бы и выстрелить. Она спасла нас. Но почему? Только чтобы получить эти ключи? И пистолет Келтона по-прежнему у нее в руках. И, главное – насколько мы в безопасности?

– Это было круто! – говорит Гарретт, и глаза его сияют, словно он только что был спасен какой-нибудь феей из комиксов.

Девушка идет прочь, но я догоняю ее. Следом за мной тянутся Гарретт и Келтон.

– Эй, послушай! – окликаю я незнакомку. – Это наш пистолет.

Ни на миг не задержавшись, она отвечает:

– Не думаю. Я спасла вас от этого водяного зомби, поэтому пушка принадлежит мне. Честный обмен.

– Водяной зомби, – задумчиво произносит Келтон. – Точное название.

– Человеческое тело на шестьдесят процентов состоит из воды, – начинает объяснять незнакомка. – Не знаю, при каком проценте оно завяливается, но тот парень уже на пути к тому, чтобы стать вяленым.

Я бросаю взгляд на голубоглазого парня, который все еще лежит, согнувшись, возле театра. Как все быстро меняется. Минуту назад он представлял страшную опасность, а теперь так беспомощен! И сколько еще водяных зомби мы встретим по пути домой, не имея возможности защититься? Неожиданно такой уютный и безопасный мир, который я до этого знала, превратился в ад, полный жутких, неведомых чудовищ. И что страшнее – эти чудовища или же странная девушка, что нас спасла?

– Послушай! – обращаюсь я к ней. – Если ты собираешься взять эту машину, ты можешь, по крайней мере, подвезти нас.

Девушка неожиданно поворачивается ко мне, и в глазах ее загорается гнев.

– Да кто ты такая? – произносит она со спокойной яростью. – Паинька-отличница из образцовой американской семейки? Почему ты думаешь, что все люди в этом мире обязаны тебе служить?

– А чего ты психуешь? – спрашиваю я, чувствуя, как и во мне поднимаются гнев и раздражение.

Незнакомка делает шаг в мою сторону, подойдя на пугающе близкое расстояние. Краем глаза я вижу, что рука ее крепко обхватывает рукоятку пистолета. Пытаюсь не показать страха.

– Скажи, что здесь произошло, – говорю я. – Мы ищем своих родителей, но их нигде нет.

Услышав мои слова, девушка смягчается. Может быть, она не так уж и бездушна?

– Ничем не могу помочь, – произносит она. – Тут было невесело. Это все, что я знаю. А вам лучше забраться под свой камешек и не высовываться, пока тут все не рассосется.

И тут Келтон, который чувствовал себя подавленным с того момента, как потерял свой пистолет, говорит:

– У тебя рана на руке инфицирована.

– Это просто царапина, – отвечает незнакомка, обернувшись к нему.

– Я-то знаю, что такое инфицированная рана. Это очень опасно.

Она смотрит на Келтона, но уже не с таким высокомерием во взгляде.

– И что?

– Если инфекция попадет в кровь, ты пожалеешь, что умираешь не от жажды. Но у меня дома есть антибиотики. Довези нас, и у тебя будет все, что нужно.

Девушка, накручивая прядь волос на палец, размышляет. Я пытаюсь определить ее возраст. На вид ей девятнадцать, хотя, судя по ее поведению, может быть и больше. Правильно ли мы поступаем, думая взять ее с собой? Вряд ли. Но теперь все хорошие идеи несут на себе отпечаток плохих.

– У вас хоть имена-то есть? – спрашивает она.

– Я Алисса, – отвечаю я. – Это мой брат Гарретт. А это – Келтон.

– Келтон? – усмехается она. – Кто назвал этого парня Келтоном?

Тот вздыхает:

– Я сам постоянно задаю себе этот вопрос.

Незнакомка улыбается. Оказывается, не такая уж она и психопатка.

– Я Жаки, – представляется она. – И вам лучше не врать насчет антибиотиков. А теперь давайте убираться отсюда.

Я смотрю на наши лежащие на улице велосипеды и думаю: если это единственные жертвы на сегодняшний день, то слава богу.

12) Жаки

Когда бросаешь вызов вселенной, предлагая ей покончить с тобой, это круто! Наверное, каждому знакомо подобное чувство. Когда, например, на полной скорости вылетаешь на противоположную полосу движения. Или прыгаешь с балкона. Или играешь в русскую рулетку с револьвером, о котором, как считает твой отец, ты и понятия не имеешь. Не то чтобы ты действительно совершал все эти глупости, но это чувство всегда с тобой – как ветерок, что дует в спину, когда ты стоишь на самом краю утеса. Ветерок, нашептывающий негромко и сладко: «А что, если… А что, если…»

Это то, что мой психиатр, доктор Квэк, называет «Зов Пустоты». Это реальная вещь, она описана в психиатрических журналах. Без дураков.

Это неоднократно испытанное мною чувство. Именно им я и живу. Я ем, сплю и мечтаю о пустоте, и когда она называет меня по имени, я – в первых рядах зрителей, у самой сцены.

Думаю, тот блондинистый придурок с пляжа увидел отблеск того, о чем я говорю, когда я приставила пистолет к его башке. Не то чтобы я действительно собиралась спустить курок. Но что, если…

Я даже не думала ему угрожать. Да и, вообще, кого-либо спасать. Я – не спасительница и не мученица. Никоим образом. Подвиг привлекает слишком много постороннего внимания, а мне это и даром не надо. Сначала я собиралась посмотреть до конца сцену, где трое парней выбивали из старика ключи от машины. В этой ситуации и я могла бы получить свою порцию воды. Но тут вмешалась эта девица со своей маленькой свитой, и все усложнилось. Как только я увидела того типа с пистолетом в руке, то поняла, чем это все кончится, если я не вмешаюсь. Зато теперь у меня есть машина, оружие и, не исключено, какое-то количество воды. Неплохой результат.

Будь у Алиссы и ее компании хоть чуточка здравого смысла, они моментально смотались бы, удрали от меня, как это сделали дружки голубоглазого блондина. По крайней мере, это было бы логично. Но исчерпание ресурсов сделало людей непредсказуемыми.

Причина, по которой я не расскажу о том, что случилось на пляже вчера, банальна: ничто из того, что я могла бы ей сообщить, не поможет ей принять реальность произошедшего. Считайте, что мое молчание – это форма сострадания.

Да, я оказалась там вчера. Не в первых рядах желающих получить воду, но вовремя, чтобы увидеть, как все пошло вразнос.

Так вот, около недели я жила в доме, стоявшем над одной из бухточек на побережье Лагуна-Бич. Там на каминной трубе была здоровенная железная буква «Д», и я думаю, что дом этот когда-то принадлежал Бетти Дэвис, моей любимой актрисе прошлых лет. Она была не слишком красивой, но жутко сексуальной. Я не знаю, кому принадлежит этот дом теперь, но летом они там не живут. Толстосумы не для жизни покупают дома; так они вкладывают деньги. Если они достаточно богаты, им нет нужды сдавать свою недвижимость, а потому в Лагуна-Бич всегда есть места, где можно остановиться и пожить в свое удовольствие. Если видишь на доме предупреждение об установленной там сигнализации, это верно лишь в одном случае из пяти. А с моими навыками взломщика и способностью не привлекать ничьего внимания я всегда обеспечена роскошным жильем.

Обычно я поступаю так: поживу с недельку, потом сматываюсь, тщательно убрав за собой, словно я агентство по найму жилья. Все оставляю в полном порядке – так, что хозяева не могли бы заподозрить, что в их доме кто-то гостил. Но подозрения возникают, потому что я всегда оставляю на видном месте открытку с киской Китти и благодарностью за оказанное гостеприимство, а в холодильнике – запас «Доктора Пеппера» для очередного незваного гостя. Какой смысл жить, если не можешь всласть подоставать ближнего своего?

Руку я порезала, когда влезала в свое последнее жилище через окно туалета на втором этаже. Подумаешь, небольшая ранка – если бы не тотальное отключение воды. Как и всех, меня это событие застало врасплох, хотя обычно я более осмотрительна. А когда власти объявили, что будут опреснять морскую воду на пляжах Южной Калифорнии, а это рукой подать от моего жилища, то я взяла с дюжину пустых бутылок и сунула в рюкзак. Туда же я положила и свои вещи, где почти на каждой – эмблема этой японской кошечки, Китти. Я к ней неравнодушна, и это доставляет мне некое нездоровое удовольствие – так матерый байкер тащится оттого, что под потертой кожей куртки и штанов носит женское кружевное бельишко.

Прибыла я примерно за час до того момента, на который была назначена раздача воды. Но оказалось, на берегу уже выстроились очереди, вытянувшиеся на набережную и мимо театра уходившие на боковые улицы. Там были сотни, если не тысячи людей. Я – из принципа – никогда не стою в очередях. Всегда внедряюсь, и, как правило, в голову очереди, причем делаю это так мастерски, как Дэйв Копперфильд заставляет исчезнуть статую Свободы. Нужно только найти правильную прореху в длинной череде людей. Поэтому я притормозила у входа на пляж и стала наблюдать.

Опреснители оказались много меньше размером, нежели я ожидала. Обслуживающий персонал выглядел, как люди из Федерального агентства по чрезвычайным ситуациям, но одеты они были не в обычные робы кобальтового цвета, а в небесно-голубые. Похоже, прислали не профессионалов, а волонтеров. Этого только не хватало! Неужели агентство так недооценило масштаб кризиса, что поручило работу по его преодолению каким-то энтузиастам-недоучкам? Я понимаю, им приходится затыкать много дыр, но нельзя же доверять такое важное дело людям с улицы. Это – верный рецепт катастрофы, да еще такой рецепт, где не хватает половины ингредиентов.

Поначалу машины работали нормально, и, казалось, волонтеры знают, что делают. Но потом первая машина принялась дымить. И тогда стало ясно, что компетенция волонтеров не простирается дальше операций по открыванию и закрыванию кранов.

– Это водоросли! – услышала я голос какого-то толстяка из породы тех, что знают все на свете. – Эти идиоты не учли, что там есть водоросли.

Похоже, опреснители были спроектированы под фильтрованную морскую воду. И хотя персонал попытался тут же, на коленке смастерить самодельные фильтры, машины постоянно забивались и перегревались.

– Успокойтесь! – кричали волонтеры выходящей из себя толпе. – На подходе техники, которые решат эту проблему. Воды хватит на всех.

Но, что естественно, никто так и не появился, и вскоре в строю остались только две машины из шести.

Затем парень, ответственный за организацию дела, совершил несколько принципиальных ошибок. Он велел людям, которые стояли в очереди к сломавшимся машинам, встать в конце очередей, которые вели к машинам работающим.

Если бы каждое нецензурное слово несло в себе ядерный заряд, наша планета разлетелась бы на миллиард кусков.

– Ты что, мать твою, шутишь? Я стоял на этой, мать твою, долбаной жаре три долбаных часа!

И был там, как сказано в Ветхом Завете, «плач и скрежет зубовный».

Кое-кто, игнорируя приказ, пытался внедриться в очереди, стоящие к работающим машинам, но проделывали они это не так изящно, как это сделала бы я. Стоявшие в «своих» очередях отталкивали их, а те напирали.

– Проваливай! Мы стояли здесь весь день!

– Я тоже стоял весь день в той очереди!

– Тогда отправляйся туда и жди, когда починят твою вонючую машину!

И в одно мгновение очереди исчезли, превратившись в месиво толкающих друг дружку людей.

Первую схватку я не увидела, поскольку толпа всколыхнулась и двинулась, едва не опрокинув меня. Люди напирали так сильно, что одна из двух работающих машин была опрокинута набок, и люди бросились к ней, чтобы наполнить свои баллоны, но все, что они смогли из нее извлечь, был черный осадок.

Мне хватило ума отбежать от водоворота людей к полосе прибоя, но выбраться оттуда я уже не смогла, а потому видела все, что происходит, как на ладони – до самого конца.

Драки разгорались то тут, то там, и неожиданно произошло то, что умники называют «деиндивидуацией». Нечто похожее происходит, когда коп надевает свою униформу или когда ты напяливаешь на нос солнцезащитные очки, и люди вокруг уже не могут увидеть твои глаза. То есть ты выбираешься наружу из своей обычной личности и чувствуешь себя совсем не так, как раньше. Ведешь себя не так, как раньше. Что произойдет с тобой, если ты превратишься в еще одну мучимую жаждой душу в толпе водяных зомби? Ты неизбежно станешь одним из них. Так люди теряют над собой контроль и превращаются в дикую агрессивную толпу.

Я видела затоптанного до смерти старика. Я видела, как мать отняла воду у чьего-то ребенка. На моих глазах один мужчина выхватил нож и хладнокровно убил другого. Толпа, атаковав опреснители, отбросила персонал, который, выхватив оружие, принялся стрелять по обезумевшим людям.

Вскоре прибыла полиция и принялась, работая щитами, оттеснять толпу в море, словно решила утопить людей. А некоторых, самых слабых, неспособных сопротивляться, действительно утопила. Полиция стреляла резиновыми пулями, распыляла слезоточивый газ, избивала людей дубинками.

Не без труда, по колено в воде я добралась до гряды камней, громоздящейся ниже по пляжу. Со мной по- прежнему был мой рюкзак с эмблемой Китти. В этот момент меня уже лихорадило, и я понимала, что причина тому – моя инфицированная рана. Прислонившись спиной к поверхности одного из камней, я наблюдала, как люди на берегу отдают дань Зову Пустоты.

Только через час, арестовав несколько сотен людей, полиции удалось кое-как рассеять толпу, и за дело взялись парамедики, которые начали помогать раненым и увозить погибших. К закату пляж был более-менее очищен, и только полицейские, которых оставили охранять поверженные толпой опреснители, время от времени делали предупредительные выстрелы в воздух, отгоняя тех, кто неосторожно приближался к ним. Думаю, несколько выстрелов все-таки были непредупредительными.

В тот дом на берегу я решила не возвращаться. Там ничего нет – ни воды, ни припасов. Я поняла: чтобы выжить, я должна не прятаться от людей, а, наоборот, смешаться с ними. Именно так у меня могут появиться разнообразные возможности. Людей можно обмануть, можно разжалобить, можно принести в жертву наконец. Логично предположить, что я, некоторым образом, Общественный человек. Мораль моей истории такова: плохие новости лучше не обнародовать. По крайней мере, я этого делать не собираюсь. Что касается родителей Алиссы и Гарретта, то их местоположение лучше не уточнять. Они могут быть где угодно, не исключено, что в морге.

Мы обыскиваем ближайшие улицы в поисках «БМВ». Меня лихорадит, и состояние мое особой радости во мне не вызывает. Проходим мимо открытых магазинов, мимо парковок; я нажимаю на кнопку сигнализации на брелоке, но ни одна машина не реагирует.

Алисса с братом тоже смотрят по сторонам, но я знаю, что они ищут не «БМВ».

– Что за машина у ваших родителей? – спрашиваю я.

– Голубой «Приус», – отвечает Гарретт.

Я смеюсь:

– Вам повезло. Таких машин в Лагуна-Бич половина.

И вновь нажимаю на кнопку.

– Лучше держать ключи повыше, у подбородка, – советует Келтон. – Шире зона охвата. Кроме того, электропоток поднимется в мозг, и голова станет чем-то вроде антенны.

Его предложение не работает, но Келтон, довольный своей способностью делиться никому не нужной информацией, улыбается. Знать жизнь по книгам – это хорошо настолько, насколько хороши роликовые кроссовки: до какого-то места они тебя довезут, но дальше ты вынужден топать своими ногами. В критической ситуации это знание не поможет; тут нужна мудрость, которую воспитывает улица. Мне повезло: у меня есть и то, и другое. Я уже два года живу сама по себе и умудрилась кое-как обходиться без постоянного адреса и регулярного дохода. То поживу месяцок у подруги, то заберусь в дом, арестованный по долгам за ипотеку, то, как все последнее время, пороскошествую в богатом доме на побережье. И мне хорошо. Такая жизнь, жизнь на грани, мне вполне подходит.

То же самое в школе. Мне несвойственна была мелодраматическая зацикленность на самой себе, необходимая тем, кто желает стать готом, но и в экстравагантную идиотку я тоже не играла. У меня было достаточно мозгов, чтобы пренебрегать мнениями толпы, и по мне лучше уж быть посаженной на школьный флагшток, чем прослыть хипстером.

Родители мои, не вылезавшие из кучи собственных проблем, а потому считавшие, что проблемы есть и у меня, не уставали показывать меня врачам и психофармакологам, которые в один голос уверяли их, что мои беды проистекают от моего конфликта с социальной средой, а не от якобы имеющегося в моем организме химического дисбаланса. Родители от таких разговоров выходили из себя.

А действительно, какими конфликтами чревато то, что мать, например, из зловредности регулярно недожаривает цыпленка, которого подает мужу, а тот, отдавая дань своему застарелому нарциссизму, в сорок лет подтягивает кожу на физиономии? Но, в конце концов, родители нашли парня, который поставил мне диагноз, и тот им понравился: «психодиссоциативное расстройство и нигилистические тенденции личности». Что означало, короче, что мне просто плохо. А они стали пичкать меня «колесами». Спасибо вам, доктор Квэк.

Это было здорово. Для них. У меня же не было достаточной мотивации, чтобы иметь собственное мнение, но не было и энергии, чтобы это меня волновало. Правда о лекарствах состоит в том, что они действительно спасают тебе жизнь, если ты в них нуждаешься. Если же нет, то они тебе как гвоздь в заднице. Мать вдруг отрастила себе яйца и объявила, что желает развестись. И тогда я свалила. Наблюдать за этим балаганом, даже с первого ряда, я не собиралась. Время от времени я звоню им, чтобы убедиться, что они еще не сожрали друг друга и не вступили в какой-нибудь «Храм народов» новоиспеченного Джима Джонса. В остальном же мы держимся каждый по свою сторону демилитаризованной зоны.

Более двух лет полагаясь только на себя, я не раз оказывалась на волосок к тому, чтобы попасть в рабство, быть убитой – и это все случилось еще до истощения водных ресурсов. Неплохой материал для мемуаров, которые я вряд ли когда сяду писать.

А сейчас я стала предводителем компании из трех надоедливых подростков – по большому счету, самая опасная ситуация из тех, где я бывала.

Наконец мы находим «БМВ», припаркованный на отдаленной стоянке. Сияющий серебристый корпус, и машина выглядит исключительно дорого, а это означает, что она, как и говорил блондин, доверху нагружена водой. При мысли о воде мои гланды принимаются пульсировать. Но когда я смотрю внутрь машины, она оказывается заваленной всяким ненужным барахлом. Рулоны бумаги, мусор, тряпье, старые дивиди-диски, которые уже никогда не будут играть. Не может быть! Какой тупой старьевщик станет заваливать такую машину всем этим хламом? Я ищу под сиденьями, между сиденьями – все заполнено мусором. Наконец, открываю бардачок, и вот оно – спасение! По крайней мере, граммов триста. Я начинаю заглатывать воду, не собираясь ее ни с кем делить, потому что знаю – у моих спутников своя вода. Чтобы вздохнуть, мне приходится оторвать губы от бутылки.

Отдышавшись, я продолжаю рассматривать хлам. Десятки фотографий человека, которому принадлежал автомобиль. Семейные глянцевые фото, на которых вся семья, улыбаясь, тянет шеи из тесных водолазок. Такие фотографии обычно вешают на стену в рамочках. И, по мере того, как я продолжаю рассматривать эти портреты, они начинают производить на меня все более сильное и странное впечатление, что кажется мне глупым – ведь я не знала и не знаю этого типа! Но постепенно правда доходит до меня. Ведь это были вещи, которые он взял с собой, уезжая из дома, и, может, навсегда. И мне понятно то чувство отчаяния, которое владело этим человеком. Поняв это, я вдруг с новой силой ощущаю ужас нашей ситуации. Меня трясет. Это лихорадка. Нужно собраться для поездки. Не время для слабости. Нужно действовать.

Я делаю еще один глоток из бутылки и ловлю взгляд Алиссы.

– Береги воду, – говорит Алисса тоном диктора социальной рекламы, которую она вместе со своим братцем-идиотом наверняка смотрит в перерывах между мультиками.

Я отвечаю на ее взгляд.

– Келтон сядет рядом со мной, на место пассажира, – объявляю я. – Хотя он и раздражает, но он информативен.

Причина, конечно, в другом – сидящий справа представляет для меня наибольшую опасность, а этот туповатый хиляк, который даже не смог выстрелить во врага, несет в себе наименьшую степень риска. И, похоже, он готов из кожи вылезти, чтобы быть полезным.

– Я буду показывать дорогу, – заявляет Келтон. – Там можно заблудиться.

Алисса скептически смотрит на меня, после чего вновь открывает свой большой рот:

– А кто, собственно говоря, назначил тебя боссом? – спрашивает она.

– Я сама, – отвечаю я, заводя машину. – Если не нравится, берите свои велосипеды и крутите педали.

В конце концов, уступив, Алисса садится в машину, как я и предполагала. Потому что к концу дня она нуждается во мне больше, чем я в ней. Она же мне не нужна совершенно. Единственная причина, по которой Алисса и ее брат находятся в моем автомобиле, так это то, что Келтон без них не поедет, а у Келтона есть антибиотики. Если, конечно, он не врет, что вряд ли – Келтон честен до тошноты. Эта честность его, в конце концов, и прикончит. Что до Алиссы, то ей я доверяю настолько, насколько она доверяет мне. Что хорошо, поскольку все в моих руках. Выживание предполагает – ни один из необходимых ресурсов не должен попасть в чужие руки. Но сейчас, глянув назад в зеркало и получше рассмотрев Алиссу, я почувствовала то, что до этого толком не увидела. В первые минуты нашей встречи я сочла, что она из тех собак, что лают, но не кусают. Но сейчас, когда солнечный свет упал на ее лицо, высветив некоторые новые черты, я увидела, что глаза у нее совсем не такие пустые и пресные, как мне показалось. Она проницательна, а это означает, что она умеет создавать проблемы.

13) Алисса

Я не могу не заметить, что Жаки, почти не отрываясь смотрит на меня в зеркало. Она мне не нравится, и от нее этого не скрыть. Я ей не доверяю, что Жаки тоже понимает. Наша ситуация напомнила мне кое-что из уроков по биологии. Вьючные животные, которые отказываются носить тяжести, гораздо более опасны и голодны, чем их более покладистые собратья, потому что им не дают есть и они добывают пропитание самостоятельно. Вопрос только в том, почему их перестали использовать как рабочий скот. Жаки – неизвестная жидкость в бутылке без этикетки, и в настоящий момент мы зависим от ее милости. Если называть вещи своими именами, мы похищены.

Келтон, сидящий спереди, врубает радио. Работает местная спутниковая станция, и звуки ее кажутся неприличными. Люк Брайан – о дожде, о виски, о своей любимой киске.

Жаки смотрит на Келтона и говорит:

– Если не сменишь станцию, я тебя пристрелю, а потом застрелюсь сама.

Келтон моментально подчиняется.

– Какой идиот в такие дни ставит песни про дождь? – говорит он, переключая канал.

– …в то время как нехватка воды продолжает ощущаться по всей южной части штата, губернатор и местная администрация стремятся заверить граждан… – полилось из динамика, но Жаки протягивает руку и вырубает радио.

– Подожди! Это может быть важным! – напоминаю я.

– Они крутят одну и ту же программу, – говорит Жаки. – Я слушаю ее с самого утра. Они трепятся про «эвакуационные центры», которых как не было, так и нет. По крайней мере, пока.

– Выключите, – просит Гарретт. – Я больше не могу это слышать.

Я, кстати, тоже. Но и остаться наедине с собственными мыслями – радость невеликая. Единственно, у кого мысли еще хуже моих, так это у Келтона.

– Все скоро окончательно развалится, – говорит он. – Службы жизнеобеспечения закрываются, связь ненадежна. В любую минуту в действие вступят законы городского дарвинизма. Есть такая теория, называется «Три дня, и ты – животное». И она говорит…

– Я не хочу про это слышать, Келтон, – протестую я. – Поэтому просто заткнись.

– Хорошо, – соглашается он, но не затыкается, а продолжает: – Сейчас у нас четвертый день, и теория уже работает.

Я не хочу в этом признаться, но он прав. Катастрофа – это одно; беспорядки – совсем другое. Полное разрушение человеческого общества? Неужели именно этому мы стали свидетелями? Моя голова кругом идет от видений постапокалиптической действительности, которая наступает быстрее, чем скисает молоко, выставленное из холодильника. Я такого и представить не могла.

– От вас, детки, усохнешь, – говорит Жаки. – Вы только и делаете, что ссоритесь. Потом начнете спрашивать: «Мы скоро приедем?»

На что Гарретт отзывается:

– Мы скоро приедем?

Я бью его в плечо несколько сильнее, чем намеревалась, но он не обращает внимания. Просто ежится, после чего принимается смотреть в окно, тоже, видимо, стараясь уйти от собственных мыслей.

– Ты назвала нас детками, – говорю я Жаки, – но тебе с виду не больше восемнадцати.

– Девятнадцать, – отзывается она.

Мы выезжаем на шоссе, на котором стоят те же машины, хотя многие из них уже брошены. Я стараюсь об этом не думать.

– И в какую школу ты ходила? – спрашиваю я Жаки – не столько из реального интереса, сколько ради того, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей.

– В Мишен-Вьехо, – говорит она, что удивительно, потому что я хожу в ту же школу. По идее, мы должны были пересечься, хотя я ее и не помню. Впрочем, школа в Мишен-Вьехо большая, немудрено и затеряться.

– Так ты тоже из команды наших «Дьяволов»? – спрашивает Келтон, удивленный не меньше моего.

– Была, пока не смотала удочки.

И тут глаза его удивленно расширяются.

– А ты, случайно, не Жаки Коста?

Жаки поворачивается и внимательно смотрит на Келтона.

– Откуда ты знаешь?

– Ты шутишь? – не верит Келтон. – Ты же у нас вроде как легенда.

Келтон поворачивается ко мне.

– Ее имя значится на табличке в офисе школы. У нее рекорд по выпускному тесту. Почти сто процентов.

Затем Келтон вновь поворачивается к Жаки.

– Весь год я тебя ненавидел, – говорит он. – Заочно.

– Теперь можешь ненавидеть меня лично, – отзывается Жаки.

– А почему ты бросила учебу? – спрашиваю я, и теперь мне действительно интересно.

Естественно, она уходит от ответа:

– Были дела поважнее.

– Вот как, – хмыкаю я. – Похоже, для тебя истощение ресурсов началось уже давно.

Вновь вижу ее глаза в зеркале. Быстрый, холодный взгляд. Напоминаю себе – с ней нельзя конфликтовать. У нее есть пистолет, а здравого смысла – с горошину, если вообще есть. А вдруг, не дожидаясь, пока пройдут три дня, она уже превратилась в животное?

Когда мы поворачиваем в наш квартал, какая-то часть меня немного успокаивается, в то время как другая остается напряженной. Возвращение домой, с одной стороны, есть обретение безопасности, но, с другой, может означать и полный провал. Если, конечно, отец с матерью еще не вернулись. Я держусь за эту надежду как за потертый конец каната, потому что никакие иные варианты принять не могу.

Ряды домов пекутся на солнце, но их обитателей нигде не видно – все примерно так, как тогда, когда мы уезжали. Я выгибаю шею, пытаясь сквозь тонированное окно рассмотреть наш дом. Нам еще ехать полквартала, а я уже вижу дорожку, ведущую к крыльцу.

Машины, которая принадлежит моей матери, нет. Двери гаража опущены. Закрыты и боковые ворота.

Но передняя дверь открыта!

Не успела Жаки припарковаться, как мы с Гарреттом выскочили из машины и помчались к двери.

– Они дома! – кричит Гарретт. – Я знал, что нам нужно просто подождать.

Но если они дома, то почему дверь нараспашку?

Подбежав к двери, я вижу пришпиленную к ней записку. Сначала я думаю, что она – от родителей, но потом соображаю – это извещение о срочном собрании жителей улицы, назначенном на сегодня. Затем внимание мое привлекают щепки, валяющиеся на пороге и на плитке в прихожей. Дверь открывали не ключом; ее вышибли.

– Папа! – кричит Гарретт. – Мама!

Ему так хочется верить, что родители вернулись, что он отказывается принимать очевидное.

– Наверное, они потеряли ключи, – говорит он, глядя на изуродованный косяк двери. – Или вернулся дядя Базилик и не смог войти.

Он хватается за соломинку, как утопающий. Это взлом. И тут мне приходит в голову:

– Кингстон!

Мысль о нашей собаке, которая должна была лицом к лицу столкнуться со взломщиками, заставляет меня броситься внутрь.

Дом не разгромлен, но в вещах заметен некий беспорядок. На полу лежат узкая стальная полоса, обломки медных трубок; на ковре – грязные следы ног. Повернув за угол, я вижу в гостиной поверженные останки нашего кулера. Взломанный изнутри, он лежит на столе, как пациент, не переживший операции.

– Кингстон! – кричит Гарретт. – Где ты, Кингстон?

К моему облегчению, Кингстон появляется в дверях, разделяющих кухню и гостиную.

– Иди ко мне, мой мальчик! – говорю я. – Ты прогнал этих негодяев, да?

Я протягиваю руку, чтобы погладить пса, но он колеблется и не подходит. Вместо этого он начинает поскуливать. Я понимаю, что здесь – не неповиновение, а нечто другое.

– Кингстон! – произношу я, пытаясь понять, что происходит. Наверное, проведя весь день без еды, он голоден, а потому я лезу в карман и достаю вяленую говядину, которую брала в дорогу.

Но тут из кухни выходит другая собака. Наверное, она учуяла еду. Это ротвейлер, который принадлежит семье, живущей через улицу. Странно. Почему он здесь? Наверняка в поисках воды забрался сюда через открытую дверь. Раньше этот пес был дружелюбен, но сейчас он таковым не выглядит.

Стараясь не выдать страха, я выпрямляюсь и, разорвав кусок говядины на две половинки, предлагаю собакам. Они нюхают мясо, но не трогают. Они хотят не еды. Я знаю, что им нужно, но моя фляга пуста.

…И тут появляется третья собака. Ее я не узнаю. Это доберман, и он смотрит на меня так, словно я кажусь ему гораздо более лакомым куском, чем вяленое мясо.

– Гарретт! Держись сзади! – говорю я, готовая от страха выпрыгнуть из собственной кожи.

И тут доберман начинает рычать.

– Кингстон! – зову я, но тот стоит рядом с этими двумя собаками так, словно уже не принадлежит нам, и не шевелится. Не дав ему воды, мы его предали, и теперь у него другая стая.

Мускулы на теле добермана напрягаются, словно он готовится напасть, а потому я хватаю Гарретта и бросаюсь к двери.

– Нет! – кричит Гарретт. – Нельзя его оставлять.

Но позади собаки уже начинают лаять, и мне непонятно, преследуют ли они нас на улице или же просто вытесняют со своей территории. И я тащу Гарретта вперед, зная, что у меня нет времени что-то ему объяснить. Объяснить, что Кингстон, наш пес, который при других обстоятельствах был бы верен нам до конца, инстинктивно сделал выбор в пользу собственного выживания.

14) Келтон

Алисса с Гарреттом выбегают из дома и бросаются на заднее сиденье машины, с шумом захлопывая за собой дверь. И мы сразу же догадываемся почему: на пороге показывается зловещего вида доберман-пинчер, которого сопровождают Кингстон и еще одна крупная собака. Доберман нарезает круги около машины. Алисса рассказывает, в чем дело, и Жаки вынимает мой пистолет.

– Нет! – говорю я. – Давай посмотрим, что они будут делать.

Кингстон кладет лапы на заднюю дверь и печально смотрит в окно на Гарретта, глаза которого переполняют слезы. После этого Кингстон уходит в дом вместе с остальными собаками. Алисса облегченно вздыхает.

– И вы хотите уступить свой дом стае собак? – спрашивает Жаки.

Алисса не отвечает и даже не смотрит на Жаки. Похоже, ее процессор замерз после того, что сейчас произошло.

– Да это не имеет значения, – говорю я Жаки. – Все равно мы сейчас пойдем в мой дом. Там гораздо безопаснее.

Конечно, это будет забавно – попытаться убедить моего отца принять их всех. Поскольку все быстро покатилось под откос, отец наверняка успел вооружиться до зубов, как настоящий коммандос: пушки заряжены, машина загружена для путешествия в наше убежище. Еще и отругает меня за то, что я убежал утром, оставив только записку. Но я буду твердо стоять на своем – поехать с Алиссой было правильно.

А Жаки? Она – необходимый гамбит. Это шахматный термин. Гамбит – жертвование важной фигуры в начале игры с целью обретения долгосрочного преимущества. Иногда, чтобы выиграть, нужно поступить именно так. Рисковать. Я знаю, что привезти к нам Жаки – это риск. Но, несмотря на то недоверие, которое питает к ней Алисса, именно Жаки принадлежит заслуга в том, что все мы живы, нравится это кому-то или нет. Я рад, что именно я заметил терзающую ее руку инфекцию, потому что знал, что она не додумается до антибиотиков. Не могу отделаться от мысли, что ее решение присоединиться к нам тоже было чем-то вроде гамбита. И можно только надеяться, что Жаки не покажет нам зубы, как только получит от нас то, что ей нужно.

Мы паркуемся на дорожке, ведущей к дому, и я веду всех к крыльцу. Да, отец не терял зря времени: окопчики закамуфлированы сетью и готовы к бою, ловушки расставлены, а на окнах спущены защитные жалюзи. Отец даже оборудовал периметр дополнительными камерами.

Жаки смотрит вокруг в полном недоумении, сходит с бетонной дорожки на траву, и когда ее нога касается земли, под ней разверзается яма. Я хватаю ее за руку и удерживаю от падения. Яма неглубока, всего пара футов, но на дне закреплена доска с гвоздями – точь-в-точь, как в фильмах с Индианой Джонсом.

– Ловушка, – говорю я. – Ступай осторожно.

Жаки качает головой – она слишком хладнокровна, чтобы испугаться.

– И сколько времени вы готовились к апокалипсису? – спрашивает она.

– Довольно долго, – отвечаю я. – Конец света – это хобби нашей семьи.

Она осматривается, словно зачарованная мрачным величием нашего двора.

– Это круче, чем вязание, – говорит она.

Теперь – самое трудное. Я подхожу к дверям, делаю глубокий вдох, поигрывая ключами, но, в тот самый момент, когда я собираюсь вставить ключ, замираю, вспомнив, что у Жаки – мой пистолет. Если мой отец увидит его, то тот ад, которого я с ужасом ожидаю, разверзнется моментально. То, что она завладела пистолетом, не только демонстрирует мою полную безответственность, но делает меня виноватым в том, что Жаки, может быть, сотворит в будущем.

Но не успеваю я воспользоваться ключом, как дверь открывается. Это мой отец. Похоже, он ждал нас.

– Добро пожаловать домой, – говорит он с невозмутимой холодностью. – Было весело?

– Нисколько, – отвечаю я. – Как ты и предсказывал.

– А на шоссе?

– Пробки, – докладываю я.

И тут выбегает мать, которая обнимает меня со странной, обескураживающей порывистостью.

– Келтон! С тобой все в порядке? Никогда нас так больше не пугай!

Мне не нужно даже смотреть, чтобы увидеть усмешку на лице Жаки.

Отец жестом просит мать оставить нас – так ему будет проще разобраться, что и как.

– Я вижу, ты привел друзей! Привет, Алисса, привет, Гарретт.

Те неловко здороваются.

Затем отец переводит взгляд на Жаки.

– А кто это?

Та бесстрашно выходит вперед:

– Меня зовут Жаки. Я спасла вашего сына, и мне нужны антибиотики, которые он мне обещал.

Лицо моего отца наливается гневом, однако он делает глубокий вдох, придерживая свою ярость на потом. Кивает, обращаясь ко мне:

– Это так, Келтон?

– Да, – отвечаю я. – И привезла нас домой в целости и сохранности.

– Спасибо вам, Жаки, – говорит отец. – Но, к сожалению, наши антибиотики не принадлежат Келтону, и он не вправе ими распоряжаться.

Жаки пристально смотрит на отца, едва не рыча, словно доберман из Алиссиного дома, а мое сердце готово выскочить из груди, потому что добром это не кончится. Жаки делает шаг в сторону отца.

– Нет, это мне не подходит, – говорит она.

Я думаю о пистолете, спрятанном за поясом у Жаки. Что отец сделает, если увидит его? Не дав искре разгореться в пламя, я встаю между ними.

– Жаки спасла мою жизнь! – напоминаю я отцу, делая вид, что я возмущен, и тут же понимаю, что и делать вид мне не нужно – я действительно возмущен. – Разве моя жизнь не стоит горсти вонючих антибиотиков?

– Келтон! Ты не о том…

– А потом ты скажешь, что я не могу привести к нам домой Алиссу и Гарретта?

– У них есть собственный дом.

– Их дом взломан, и там опасно. К тому же у них пропали родители.

Отец приближается ко мне и говорит очень тихо. Не шепотом, но так, чтобы слышал только я:

– Это не обсуждается. Ты знаешь, как обстоят наши дела.

И тут я взрываюсь и кричу, надеясь, что услышит и мать, и кто-нибудь еще в пределах слышимости.

– Да! Я знаю, как обстоят наши дела. И ты прав, мы не будем об этом разговаривать, потому что я ухожу.

Я разворачиваюсь и бегу к «БМВ».

– Келтон! – кричит отец.

Я не могу преодолеть искушения остановиться и обернуться на зов отца, но использую это в свою пользу. Поворачиваюсь и кричу:

– Теперь я понимаю, почему Брэди смотался от вас при первой возможности. Но я не буду ждать, пока мне стукнет восемнадцать.

Оборачиваюсь к своим спутникам:

– Пошли отсюда. Жаки, мы достанем антибиотики у кого-нибудь еще.

Я надеюсь, что Жаки понимает, что я делаю, и подыграет мне – ведь в реальной ситуации эта девушка вряд ли позволит мне приказывать.

Но она понимает, смотрит на моего отца с улыбкой, пожимает плечами и говорит:

– Еще увидимся, малыш!

Ничего себе! Она что, знает его? Но потом я понимаю – вряд ли.

Мы не успеваем пройти и половину пути до машины, как из дома выбегает моя мать.

– Келтон! – кричит она, и ее голос звучит более убедительно, чем голос отца. – Не смей садиться в эту машину.

Я поворачиваюсь и жду, чем все это закончится.

– Алисса, Гарретт, – говорит мать, – конечно, вы можете остаться с нами. И ты, Жаки. У нас для вас есть и еда, и вода.

Затем она поворачивается к отцу и произносит с вызовом:

– И антибиотики.

Она проводит Алиссу и Гарретта в дом мимо стоящего в дверях отца, который не в силах остановить ее.

– Мерибет, – говорит отец, – нам нужно об этом поговорить.

– Нет!

И, пошатнув его безграничную когда-то власть, она идет в дом.

Я торжествую и одновременно я серьезно обеспокоен, потому что отец привык вести счет моим промахам. И однажды непременно вспомнит про то, что произошло сегодня. Но не нынче.

Жаки идет в дом, окинув отца саркастическим взглядом.

– Спасибо за прием, – говорит она, на этот раз, к счастью, не назвав отца «малышом». Вместо этого она снимает с двери розовое объявление о собрании жителей и вручает ему с таким видом, будто делает одолжение.

Что до меня, то я, проходя мимо отца, сохраняю бесстрастное лицо. Но в глубине души улыбаюсь, поскольку впервые в жизни мне удалось использовать страх как источник попутного, а не встречного ветра.

Круг моих друзей, как правило, ограничен скаутами, учениками подготовительных классов, да еще отпрысками других зубных врачей. Поэтому присутствие в нашем доме Алиссы, Гарретта и Жаки для меня – настоящее событие. Я устроил им большое турне по дому, начав с моей любимой комнаты – нашего потайного убежища и одновременно склада. Там мы держим запасы, которые не имеем права трогать: наборы первой помощи, баллоны с водой, оружие, патроны и непортящуюся консервированную еду. Эта комната расположена за книжным шкафом, который висит на петлях и играет роль двери. Я вытаскиваю книгу, за которой укрылась ручка, и открываю склад-убежище.

– Это как в старом кино про Джеймса Бонда, – говорю я в надежде, что хоть немного оправдаю отца в глазах моих гостей. Они явно под впечатлением. В этой же комнате отец держит антибиотики – разные флаконы и пачки с таблетками в полиэтилене.

– Есть аллергия на антибиотики? – спрашиваю я Жаки.

– Нет.

Я достаю две бутылочки с пилюлями от фирмы «Кефлекс».

– Можно все вылечить за один прием. Но если не поможет, тогда в два приема наверняка, – говорю я и протягиваю Жаки обе бутылочки, а она смотрит на них так, словно это какой-то фокус. Наконец она берет бутылочки, открывает одну и проглатывает две таблетки. Всухую.

– Наконец-то, – выдыхает она и засовывает бутылочки себе в карман.

После чего улыбается, и впервые ее улыбка не кажется мне безумной.

– Спасибо, Келтон, – говорит она, и я думаю, говорит искренне.

Алисса осматривается.

– А запор здесь есть?

– Только изнутри, – говорю я. – Это же убежище. А почему ты спрашиваешь?

– Потому что она думает, – говорит Жаки, – будто я собираюсь ночью напасть на ваш склад и унести все припасы.

– Ничего подобного, – возражает Алисса, но по тому, как она избегает взгляда Жаки, я понимаю – именно эта мысль и пришла ей в голову. И, может быть, небезосновательно.

– Никаких оснований для беспокойства, – говорю я. – Внутри расположены сенсоры, регистрирующие движение, и если кто-то ночью захочет забраться в убежище, мы об этом узнаем.

Что совсем не так – сенсоры установлены по периметру двора, но Жаки об этом знать необязательно.

Я веду их за дом, показываю свой тир, а потом – вынесенный за дом туалет.

– Мы не тратим воду на внутренний туалет и делаем свои дела здесь.

И хотя никому выносной туалет не нравится, никто не жалуется. На кухне я показываю своим гостям бак из нержавеющей стали, в котором находится наш первичный запас воды. Откручиваю предохранитель и берусь за кран.

– Мой отец нормирует потребление воды, – говорю я, бегло осматриваясь – вдруг он поблизости. Но он, вероятно, опять заперся в гараже и что-то мастерит.

– Но сейчас вы можете подзаправиться.

Глаза у Жаки – как два блюдца, она даже ногами переступает от нетерпения. Похоже, ей нравится наш дом, и она примеряет его на себя.

Алисса и Гарретт наполняют фляжки, которые я им даю. Жаки – свою бутылку. Хотя, как я замечаю, Алисса не пьет. Вместо этого она пристально смотрит в темное отверстие горлышка фляжки.

– Что случилось? – спрашиваю я Алиссу после того, как ее брат и Жаки выходят из кухни.

– Нет, ничего, – отвечает она.

Пытается преодолеть себя, поднеся флягу к губам, но как только она это делает, ее глаза наполняются слезами, и я чувствую, как напряжение в ней растет и, наконец, прорывается. Она обнимает меня и крепко прижимает к себе, а я отвечаю на ее объятья – не так, как обнимают флиртующую с тобой девчонку-живущую-по-соседству, а с искренностью, которой я раньше за собой не знал. Это меня и удивляет, и радует, наполняя новым смыслом. Алисса отстраняется и смущенно отирает глаза.

– Прости, – говорит она. – Как глупо!

– Что? Да нет…

Я не вполне уверен в том, что должен делать в такой ситуации.

Алисса смахивает слезы.

– Какая бессмысленная трата жидкости, – смеется она.

– Мы все должны время от времени тратить жидкость, – говорю я. – И, конечно, лучше так, чем в постели.

Это самое глупое из того, что я мог бы сказать другому человеку, но Алисса смеется. Смеется не надо мной, а вместе со мной.

– Попади я в твой дом на прошлой неделе, решила бы, что это какая-то чумовая ботва, – говорит она. – Но теперь я думаю иначе. Он просто чудесен.

Она встречается со мной взглядом.

– Спасибо тебе. Спасибо за все. За то, что рисковал собой, чтобы мы остались.

Я косо усмехаюсь.

– Я же бойскаут, ты помнишь?

Это я говорю, чтобы она улыбнулась. И это работает.

– А потом, должен же я был как-то оправдаться за то, что был совершенно бесполезен на пляже.

– Ты не был бесполезен, – говорит Алисса.

– Но ведь нас спасла Королева Мрака! – напоминаю я. – А не я.

– Ты думаешь, было бы лучше, если бы ты нажал курок и убил того парня?

Я задумываюсь. Отец всегда говорит: если не готов использовать оружие, не доставай его. Я не готов. И, может быть, это хорошо.

Мы догоняем Жаки и Гарретта наверху, где они осматривают игровую комнату. Жаки взялась за пинбол – классический вариант игры под названием «Зона Сумерек». Она нажимает на флипперы, заставляя шарик прыгать по игровому полю.

– Вот вам моя жизнь, в удобной для понимания форме пинбола, – говорит она.

Гарретт рассматривает консоль для «Пакмана» и заявляет, что она неисправна.

– Прости его, Господь, он не ведает, что говорит, – произношу я, обратившись взором к потолку. Алисса показывает Гарретту, как управляться с консолью. Он проходит первый уровень, и вот его уже не оттащить.

Я замечаю, что Жаки прервала игру и отрешенно сидит в кресле. Ее явно лихорадит.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– В полном, – отвечает она. – Отвали.

Я иду в ванную и приношу коробочку с жаропонижающим.

– Антибиотик сработает лишь через день. А это снимет жар.

Жаки берет лекарство и, проглотив три таблетки, запивает глотком воды. На этот раз она меня не благодарит. Наверное, нормирует благодарность – так же, как мы нормируем потребление воды.

Я иду вниз и некоторое время сижу перед телевизором бок о бок с матерью. Она смотрит не новости, а «Назад в будущее». Да уж, фильмец – не оторваться. Док Браун говорит, что для путешествия во времени нужно набрать напряжения в одну целую двадцать одну сотую гигаватта, но произносит он это неправильно, что меня всегда доставало: «фигаватта».

Ничего удивительного в том, что мать смотрит фильм, а не новости. В новостях – сплошной мрак, а этого нам хватает и с нашим отцом. Моя мать придерживается позитивной, оптимистической школы в философии, и, в известном смысле, мои родители уравновешивают друг друга.

Мать делает телевизор потише и поворачивается ко мне.

– Тебе нужно уладить отношения с отцом, – говорит она.

– Сейчас?

– Потом будет сложнее.

Отец, по своему обыкновению, что-то варит в гараже. На этот раз это некий гибрид лопаты и топора. Не уверен, оружие это или инструмент. На мой взгляд, не очень практичное приспособление. Некоторое время я смотрю на спину отца и размышляю, не зная, с чего начать.

– Отец! – наконец говорю я.

Он прерывает сварочные работы, но не поворачивается.

– Да, Келтон? – говорит он холодно.

– Я должен рассказать о том, что было на пляже в Лагуна-Бич.

– Я могу догадаться: опреснители сломались и люди взбунтовались. Верно?

– Это было в новостях?

Отец поднимает сварочную маску и качает головой.

– Сейчас происходит слишком много всего, и новости не поспевают за событиями, – говорит он. – Но, если вспомнить историю различных кризисов, многие вещи можно предсказать.

– Мы не видели, как все было, но, судя по тому, что осталось, это было ужасно.

Я откашливаюсь и, наконец, подхожу к тому, что хочу сказать:

– Прости за все это. Но ты мне не оставил выбора.

– Завтра утром мы уезжаем, – говорит отец, не отвергая, но и не принимая моих извинений.

– В убежище? – спрашиваю я.

Отец кивает:

– Пора.

– А как же Брэди?

– Мы больше не можем ждать.

Я понимаю, что для отца это нелегкое решение.

– Надеюсь, он усвоил хотя бы некоторые мои уроки, – говорит отец. – И запасся всем необходимым. Может быть, у него даже есть и собственное убежище.

– А как быть с Алиссой и Гарреттом? – говорю я, гораздо меньше беспокоясь по поводу Жаки. Ответ я знаю заранее.

– Мы не можем взять их с собой, – твердо говорит отец. И на сей раз я знаю – его мне не обойти. Что означает, что мы с Алиссой, Гарреттом и Жаки пойдем отсюда разными путями.

– Тогда разреши им остаться здесь, – говорю я. – Здесь есть вода и пища. И мы можем научить их, как обращаться с системой безопасности.

Отец размышляет. Он не обрывает меня, и в этом мне видится хороший знак. Я делаю еще одну попытку:

– Мы ведь не можем выбросить их на улицу…

Отец встречается со мной взглядом, и теперь в глазах его не тот пронизывающий до мозга костей холодный стальной оттенок, к которому я привык за все эти годы. Нет, здесь что-то другое. Взгляд мерцающий, влажный, говорящий об уязвимости и почти что беззащитности. Взгляд, открыто выражающий чувства, которые я никогда не замечал в нем. И в этом единственном взгляде передо мной словно раскрылся личный файл, в котором заархивированы годы сжатой эмоциональной информации, и эта информация вырвалась на свободу и поразила меня своей истинностью. Так вот что лежит под его вечной раздраженностью! Все эти столь любимые мною с детства игрушки, призванные защитить нас от угрозы пострашнее, чем конец света, все вспышки гнева, вся нетерпимость, которые изгнали из дома Брэди и вот-вот прогонят мать – все это были лишь нити того покрывала, что отец сплел, чтобы спрятать под ним свой собственный страх.

В детстве мы идеализируем своих родителей. Они для нас – идолы, само совершенство, поскольку являются мерилом оценки и окружающего вас мира и нас самих. Когда мы вступаем в подростковый возраст, родители выводят нас из себя – оказывается, они не только лишены совершенства, но во многом уступают нам. Но вот наступает момент, когда мы понимаем: нет, они не супергерои, но и не негодяи. Они до боли, непростительно человечны. Вопрос лишь в том, способны ли мы простить им эту человечность.

Словно обнаженный нерв, отец стоит, держа в руках этот дикий гибрид лопаты и топора, и я осознаю, что эта штуковина и есть физическая манифестация всего, чего он боится. И я не знаю, что сказать, кроме как:

– А ловушки-то работают.

Застигнутый врасплох, отец переспрашивает:

– Вот как?

– Да, Жаки едва не попалась. Даже не заметила.

Отец сбрасывает с себя оцепенение, в котором пребывает, и улыбается. Слава богу!

– Здорово, – говорит он, словно ребенок. – Я имею в виду, мы не зря поработали.

– Жаки считает, это крутая штука, – улыбаюсь я отцу в ответ. – Хотя она ее едва не покалечила.

Отец недоуменно смотрит на свой рабочий стол.

– Сейчас я закончу с этим, – качает он головой. – И покажу твоим друзьям, что и как у нас в доме.

Я решаю не говорить отцу, что я это уже сделал.

15) Алисса

– Линия перегружена. Попробуйте позвонить позже.

Точь-в-точь голос Сири, которая взялась работать гидом по картам «Гугл». Жизнерадостный, уверенный в себе и абсолютно бездушный. Я пытаюсь обзвонить больницы в районе Лагуна-Бич в надежде отыскать родителей, но ни в одну из них пробиться не могу. Отключаюсь и пытаюсь вновь.

Линия перегружена. Попробуйте позвонить позже.

Неужели компания «Веризон», которая так надежно обслуживала нас все эти годы, умерла, как и большинство телефонов? Как линии в Южной Калифорнии могут быть заняты, если практически все мобилы у людей отключены? Я набираю сообщение и посылаю Гарретту.

Проверка связи. Как ты?

Сообщение проходит.

Хор, – отвечает Гарретт, потому что «хорошо» – слишком длинное слово для современного мира. Значит, башни сотовой связи все еще работают. Пытаюсь позвонить вновь, набираю «девятьсот одиннадцать».

– Линия перегружена. Попробуйте позвонить позже.

С трудом удерживаюсь от того, чтобы не разбить телефон, потому что понимаю – секундное удовлетворение не скомпенсирует потерю. Во всем, что я делаю, есть и хорошая сторона, и это меня несколько успокаивает. Ведь если я так упорно пытаюсь отыскать родителей, вероятнее всего, и они с неменьшим усердием пытаются пробиться к нам. Было бы гораздо хуже, если бы связь работала, а мы не могли друг до друга дозвониться.

Я пытаюсь отвлечься от грустных мыслей и проверить, что делают остальные. Жаки дремлет на диване в игровой комнате. Отец Келтона в своем гараже, и оттуда доносятся металлические мужские звуки. Сам Келтон находится, похоже, одновременно во всех местах и с одержимостью сторожевой собаки пытается убедиться, что все под его контролем и все в порядке.

– Ты в порядке? – спрашивает он третий раз за этот час, встретив меня на лестнице.

– Да, – отвечаю я. – Все пока хорошо.

Мне нравится, что он беспокоится обо мне, но не слишком ли? И меня вдруг поражает мысль: Келтон Макрекен – и беспокоится? В какой странной вселенной я вдруг оказалась!

Миссис Макрекен занята в теплице с помидорами или с чем-то еще, что они там выращивают. Если моя мать в ситуации стресса занимается уборкой, то мать Келтона – возится в огороде. Затем в гостиной я вижу Гарретта, который напряженно смотрит в окно. Неожиданно он берет со стола декоративное блюдо и направляется к двери. Что он задумал? Гарретт выходит из двери, и мои сестринские инстинкты заставляют меня тенью скользнуть за ним. Мне бы остановить его, но я тихо наблюдаю за тем, что он собирается сделать.

Гарретт выбирается за ворота, доходит до дорожки, ведущей к нашему дому, ставит блюдо на землю и, отвернув крышку со своей фляжки, которую он носит через плечо, все ее содержимое выливает в блюдо. Теперь я все понимаю.

Это вода для Кингстона.

Гарретт стоит, опасаясь сделать еще хоть шаг к нашей двери. Дверь по-прежнему широко открыта и, хотя собак не видно, они могут быть где угодно. Они могли вообще убежать прочь, и при мысли, что мы можем никогда больше не увидеть Кингстона, мое сердце сжимается.

Гарретт, повернувшись, видит меня, и щеки его загораются румянцем. Он смущен.

– Это всегда была моя обязанность – наливать Кингстону воду, – говорит он, отводя глаза, – но я постоянно забывал это делать. За меня это делала мама. Но теперь она не может.

Я знаю, что у Гарретта было много причин так поступить. Да, это была не наша вода, но иногда, чтобы сделать что-то хорошее, нужно сперва сделать что-то плохое. И я понимаю, что и я должна кое-что сделать. И сделать так, чтобы хорошее перевесило дурное. Но в этом деле мне нужен сообщник.

– Гарретт, у меня есть для тебя задание.

– Задание?

Гарретт явно заинтересован.

– Мне нужно, чтобы ты пошел к Келтону и спросил его о том, что такое шахбокс, – говорю я.

Гаррет озадачен:

– Но я не хочу знать, что такое шахбокс.

– Не имеет значения. Я хочу, чтобы Келтон тебе это показал.

Насколько я знаю Келтона, эта просьба на час избавит меня от его пристального внимания. А поскольку миссис Макрекен занята в огороде, а ее муж играет со своими железками в гараже, у меня как раз появится необходимое окно во времени.

Гарретт соглашается – не потому, что понял, что мне нужно, а потому, что мне доверяет.

Мы пробираемся назад в дом и сразу же находим в коридоре маленькую корзинку для мусора. Я копаюсь в обертках, кусочках рваной бумаги и прочем мусоре, пока не нахожу искомое – объявление о собрании жильцов района. Читаю его вновь, на этот раз более внимательно. Собрание началось полчаса назад, возле дома Бернсайда.

Я хватаю рюкзак Келтона, выбрасываю из него его школьные принадлежности и, уверившись, что горизонт чист, иду к книжному шкафу возле лестницы – это дверь в потайное убежище.

Я не помню, какую книжку следует вытянуть, а потому перебираю их одну за другой, пока не нахожу нужную. Наконец дверь открывается, и я проникаю в волшебную пещеру, полную сокровищ, необходимых для выживания. Оружие, инструменты, консервированная еда и, что всего важнее, бутылки с водой.

Начинаю складывать в рюкзак полулитровые бутылки. Получилось только десять. И тут я замираю, неожиданно понимая, что уже не одна. Оборачиваюсь. В дверях стоит мать Келтона.

Застигнутая врасплох, я что-то бормочу, пытаясь оправдаться, потому что понимаю, насколько все это плохо выглядит, но тут лицо миссис Макрекен смягчается. Она одобрительно улыбается и говорит:

– Пару бутылок можно положить в карманы.

Протягивает мне бутылки и продолжает:

– И поторопись, собрание уже началось.

Я настолько ошеломлена тем, что застигнута врасплох, что ничего не могу сказать. Тогда миссис Макрекен молча поворачивается и исчезает в соседней комнате, словно меня и не видела.

Я иду по нашей улице, такой знакомой; но после того, что с нами произошло утром на побережье, ее вид едва не сводит меня с ума. У меня чувство крайней незащищенности – словно я стою, открытая всем ветрам и опасностям, и нечто собирается меня сожрать. То же самое я ощущала, когда, забравшись по пояс в воды океана, вдруг представляла, что где-то поблизости может крутиться акула. Я понимаю, что все это лишь в моей голове, но чувства были абсолютно идентичными. Приходится мириться с этими ощущениями и двигаться по улице. Я не хочу, чтобы меня видели выходящей из дома Макрекенов, потому что люди в этом случае поймут: я не так сильно хочу пить, как они. Но даже если они и не увидят, откуда я иду, то по одному моему виду поймут, что я недавно пила воду.

Навстречу мне идет тинейджер моего возраста. Я его знаю, но не так чтобы хорошо. Звать его Джейкоб или что-то в этом роде. Со страхом жду момента, когда он будет проходить мимо. Никогда еще я не чувствовала себя в такой степени оторванной от людей.

Джейкоб волочит что-то по земле, какую-то палку. Палка постукивает и шуршит по бетонному тротуару. Джейкоб не смотрит мне в глаза – так же, как я стараюсь не смотреть в его. Нам обоим в равной степени неуютно на этой улице, в присутствии друг друга. И тут я понимаю, что это не палка, а деревянная клюшка для игры в гольф.

– Привет, – говорит Джейкоб, проходя мимо.

– Привет, – отвечаю я.

Он идет своей дорогой, я – своей. Назад я не оборачиваюсь. Даже не представляю, что он собирается делать с этой клюшкой, но совершенно точно понимаю, что к гольфу она не имеет никакого отношения.

Собрание должно идти у дома мистера Бернсайда, сразу здесь за углом. Когда-то сад мистера Бернсайда выигрывал призы. Розы, азалии, бугенвиллеи, стелющиеся вверх по стволам высоких пальм. Все, что осталось теперь, – это пальмы, еще живые, хотя все остальные растения умерли. То, что когда-то было газоном, превратилось в трехцветную каменную мозаику, изображающую Кокопелли, горбатого флейтиста из мифологии американских индейцев. Идею изобразить это божество мистер Бернсайд привез из поездки в Санта-Фе или Таос, а может, и еще откуда. Я уверена, что за этот каменный пейзаж хозяин дома тоже получит призы.

Двери в дом закрыты, но не заперты. Я вхожу в гостиную и вижу, что она забита народом. Похоже, явилось по одному человеку из семьи – из тех, что еще не уехали.

Они ведут счет своим коллективным запасам – как физическим, так и интеллектуальным. Миссис Джарвис утверждает, что ее сестра – сертифицированный лозоискатель и может найти воду «за номинальное вознаграждение». Роджер Малески рассказывает, что пропустил весь свой сад кактусов через блендер и получил галлон воды.

Миссис Бернсайд видит меня в дверях и, подойдя, обнимает.

– Элиссон! Я так рада, что ты пришла.

Я вижу, что она не вполне искренна в своей радости, а потому не поправляю ее.

– Как твои родители? – спрашивает она. – Я надеялась их здесь увидеть.

Я делаю глубокий вдох и отвечаю:

– Их нет сейчас дома.

Что, с одной стороны, правда, а с другой, не побуждает людей ни к вопросам, ни к выражению озабоченности – ни первого, ни второго мне сейчас не надо.

– Передай им наш привет, и пусть минуют их всякие напасти. Все теперь так странно!

Я поправляю рюкзак на спине и делаю шаг вперед. Воспользовавшись паузой в разговорах, пытаюсь привлечь внимание мистера Бернсайда.

– Простите, – говорю я, но не слишком громко, а потому никто меня не слышит. Люди рассуждают о жаре, и кто-то говорит о том охлаждающем эффекте, который может вызывать алкоголь, испаряющийся с поверхности кожи. Хотя я уверена, то алкоголь употребляют совершенно иным способом.

– Простите, – повторяю я немного громче. – У меня есть немного воды.

Никогда в жизни люди не оказывали мне такого внимания. Никогда я не была центром столь значительного интереса со стороны других.

– У тебя есть вода? – спрашивает кто-то.

Я сбрасываю рюкзак с плеч, расстегиваю молнию и вытаскиваю одну из бутылок.

– Конечно, воды немного, но лучше это, чем ничего.

Они смотрят на меня. Потом друг на друга.

– Сколько у тебя воды? – спрашивает Стью Лисон – с подозрением и надеждой одновременно.

Но мистер Бернсайд вновь берет ведение собрания в свои руки.

– Что ж, отличная новость! – говорит он и продолжает тем, что является либо библейской фразой, либо ее перифразом: – И новость эту несет дитя!

Потом он считает людей в комнате.

– У нас здесь представлено семнадцать семей. Сколько у тебя воды, Алисса?

– Двенадцать бутылок, по пол-литра каждая.

Наступает общее молчание, после чего кто-то замечает:

– Пятеро из нас ничего не получат.

– Подождите, – произносит мистер Бернсайд. – Это необязательно так.

Свое мнение есть у каждого.

– Если посчитать, то каждой семье достанется семьдесят процентов воды одной бутылки.

– Вот нелепица!

– Семьям с детьми нужно дать по целой бутылке!

– Это дискриминация.

– Моя жена беременна.

Бернсайд нетерпеливо всплескивает руками.

– Прошу вас, успокойтесь!

Но джинн уже выпущен из бутылки. Все одновременно говорят со всеми. Формируются союзы, чертятся разграничительные линии на песке – и все в течение секунд, и все потому, что я объявила, что у меня есть небольшой запас того, что всем крайне необходимо.

– Мы выльем ее в котел, и каждый получит точно отмеренную часть.

– А справедливо ли это? В моей семье пять человек.

– Мы сосчитаем каждого и разделим поровну.

– А как насчет кошек и собак?

– Вы это серьезно?

– Пусть девочка сама решит.

Услышав это, все смолкают.

– Да, – соглашаются другие. – Это ее вода, ей и решать, кому ее отдать.

И уже второй раз за истекшие пять минут все поворачиваются ко мне.

Меня не так-то легко запугать. Я могу совершенно бесстрашно встать перед классом и произнести устный доклад. Могу спорить с любым человеком относительно интересного мне предмета. Но никогда до сих пор в моих руках не находилась судьба людей. Неожиданно я робею. Но я ведь никогда не робею!

– Ой, я думаю… может быть, нам следует…

И тут почти кричит Стью Лисон:

– Вы что, хотите, чтобы это дело решал подросток?

И не успеваю я подумать о том, что говорю, как произношу:

– Что ж, теперь мне придется выбирать между не семнадцатью, а шестнадцатью?

Я не имела это в виду. Или все-таки имела? Не знаю. Но теперь я должна отдать Лисонам одну бутылку, потому что я это сказала. Но если я так поступлю, то кому-то придется обойтись без воды. Честно ли это?

– Алисса, милая, – говорит Вики Моралес, которую я едва знаю, – мы полностью доверяем твоему решению. Ты умная, честная девочка.

– Да вы просто подлизываетесь, Виктория! – восклицает мисс Бауман. – Неужели вы думаете, что она окажет вам предпочтение перед другими только потому, что вы ей льстите?

– Прекратите! – произносит кто-то. – Все мы в одной лодке.

Золотые слова. Все мы – потерпевшие с «Титаника». Осталась одна спасательная шлюпка, и я сижу в ней. Мне это не нравится. И, хотя я понимаю, что так даже и думать нельзя, мне жаль, что я вообще затеяла эту историю с водой.

Соседи выглядят почти так же, как и те парни на берегу. Губы побелели и потрескались. Они раздражены, нервничают, и их раздражение фокусируется на мне, как луч фонарика.

– Ну, и что ты будешь делать? – обращается ко мне явно потерявший терпение человек, которого я даже не знаю. – Не можем же мы сидеть здесь целый день.

Я не отвечаю, потому что, встретившись с ним взглядом, на мгновение вижу в его глазах то же безумие, что светилось в глазах парней на побережье. Я научилась опознавать это безумие, а потому знаю, что может разразиться в любую секунду.

Но мистер Бернсайд смотрит на свою жену, с которой у него за долгие годы совместной жизни установилась почти телепатическая связь, и та подходит ко мне и освобождает от моей ноши.

– Почему бы тебе не пойти домой, Алисса? – говорит она, на этот раз правильно произнося мое имя. – Мы сами все решим. Спасибо тебе за воду и прости нас, что мы поставили тебя в такое положение. Это наша проблема, а не твоя.

Я не спорю. Даже не прошу вернуть рюкзак. Мне все равно. Лишь бы выбраться отсюда.

Только после ухода из дома Бернсайдов мне приходит в голову, что на рюкзаке Келтона трафаретом выведено его имя. Если соседи и не знали до этого, что у Макрекенов есть вода, то теперь точно узнают.

Солнце садится, и мы собираемся за столом. Думаю, это будет самый странный ужин из всех, за которыми я когда-либо сидела. Даже еда какая-то сюрреалистическая: солонина и капуста, а на десерт – не до конца размороженный тыквенный пирог.

– Ни о чем не спрашивай, – шепчет Келтон, склонившись к моему уху. Не больно-то и хотелось.

Несмотря на то, что в доме имеется независимая от внешних сетей система электроснабжения, о которой Келтон так любил хвастаться, свет в гостиной выключен, и на стол миссис Макрекен поставила зажженные свечи.

Во главе стола сидит мистер Макрекен, который сердито смотрит на всех присутствующих, словно он – лорд, взирающий на своих вассалов. Похоже, он происходит из породы тех властолюбивых родителей, которые требуют, чтобы их дети постоянно извинялись перед ними, в том числе и за столом. Хотя сейчас взгляд мистера Макрекена направлен больше на Жаки, с аппетитом приканчивающую уже третий кусок солонины. Сама веселая непочтительность, она оборачивается лицом к хозяину дома и, помахивая вилкой, спрашивает:

– Так что там со свечами?

– Хороший вопрос, – бормочет мистер Макрекен, обращаясь к своему куску солонины, но таким тоном, что становится понятно, что он имеет в виду свою жену. – Мне тоже было бы интересно узнать.

– Мы не хотим больше щеголять своим электричеством перед соседями, у которых его нет, – говорит миссис Макрекен гораздо более спокойно, чем требует ситуация.

– Мы полгода возились, устанавливая автономную электросистему, и я хочу ею пользоваться, – возражает ее муж. – Притом, чтобы отвадить соседей, нам нужно гораздо больше свечей.

– Нам не нужно было бы волноваться из-за соседей, если бы мы проявляли побольше сострадания, – возражает его жена.

– Может быть, нам всех их пригласить на ужин? – спрашивает мистер Макрекен.

– Может быть, – идет ва-банк миссис Макрекен.

Отец смотрит на сидящих за столом как прокурор на жюри присяжных и изрекает:

– Делиться нужно либо всем, либо ничем. Середины не бывает.

– Благодарю вас, Магистр Йода! – произносит Жаки.

Думаю, родители Келтона не в первый раз спорят по этому поводу, потому что сам Келтон быстро, без подготовки вступает в разговор:

– Это называется психология дефицита и синдром обездоленности, – говорит Келтон, чувствуя необходимость защитить отца, хотя это выглядит так, словно он за отца извиняется. – Добавьте к этим факторам динамику функционирования толпы, и вы, действительно, получите на выходе неуправляемую массу, которая раз за разом станет забирать у вас все больше и больше, пока вы не останетесь без малейших запасов.

– Дефицит, – произносит задумчиво Жаки. – Отличное слово. Скоро ты догонишь меня в тестах.

– Так думают полные банкроты и эгоисты, – говорит миссис Макрекен.

– Но он прав, – слышу я вдруг собственный голос, что удивляет всех, в том числе и меня. Я думаю о том, как наши соседи делили принесенную мной воду и как кто-то из них готов был наброситься на меня – поделившуюся с ними этой водой. Но я понимаю и миссис Макрекен, хотя и не могу встать на ее сторону. Это не вина, а беда наших соседей, и когда люди видят прямую угрозу собственной жизни, то хватаются за любой вариант спасения. Если же ты не хочешь, чтобы это происходило за твой счет, отойди в сторону.

– Либо ты оставляешь двери настежь, либо запираешь, – говорю я с сожалением и печалью. – Люди слишком сложные создания, чтобы им можно было доверять в ситуации между этими крайними положениями.

Миссис Макрекен изучающе смотрит на меня, считая, вероятно, что я ее предала.

Зато ее муж глядит на меня с удивлением, почти с гордостью, отчего я чувствую себя крайне неуютно. Неужели мое вступление в ряды воинства Сатаны завершено? Тошнотворное ощущение.

Мистер Макрекен откашливается.

– Это уже не имеет значения, – говорит он. – На рассвете мы отправляемся в наше убежище.

– Что за убежище? – недоуменно спрашивает Гарретт.

– Укрытие, – объясняет Келтон. – Тайное место, куда мы должны уйти в случае глобальной катастрофы.

– И когда мы уезжаем? – спрашивает Жаки.

Келтон не отвечает, и по его молчанию я понимаю, что мы не входим в качестве параметров в уравнение мистера Макрекена.

– Там хватит места только для нас, – говорит он. – Мне очень жаль.

И, как мне кажется, он искренен. Что до меня, то, откровенно говоря, пока я не думала о том, что будет со всеми нами и со всем миром после этого ужина. Не было времени как-то рассчитать будущее – даже краткосрочное. Но затем мистер Макрекен говорит то, что кажется мне поистине удивительным:

– Алисса! Я хочу оставить тебе ключи от этого дома.

– Что? – переспрашиваю я.

– Я научу тебя пользоваться нашей системой безопасности и покажу все наши ловушки. Все наше хозяйство на все это время будет принадлежать тебе.

Он смотрит на Жаки и без особого энтузиазма добавляет:

– Всем вам, троим.

Интересно, думаю я, а какова подоплека того, что отец Келтона отдает мне ключи? Я вспоминаю, как моя мать всегда оставляла телевизор в доме включенным, когда мы уезжали на каникулы – воры, услышав, что в доме работает ящик, не рисковали к нам забираться. Может быть, мистер Макрекен продумал более изощренный вариант такого же плана? А может быть, его склонил к этому Келтон? А может, я сама каким-то образом повлияла на него?

Я думаю о страшных днях, что ждут нас впереди. Все это ведь когда-нибудь да кончится, верно? Это время, как назвал его мистер Макрекен, не может длиться больше недели-двух. И в тот момент, когда я начинаю с надеждой мечтать о лучших днях, все становится хуже – сразу и бесповоротно.

Все наши телефоны начинают одновременно вибрировать и звенеть – странная, тревожная какофония. Одновременно мы поднимаем мобильники и читаем совершенно одинаковое сообщение: «ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ СООБЩЕНИЕ: ОБЪЯВЛЕНО ВОЕННОЕ ПОЛОЖЕНИЕ В ЛОС-АНДЖЕЛЕСЕ, ОКРУГАХ ОРИНДЖ, ВЕНТУРА, РИВЕРСАЙД, САН-БЕРНАРДИНО И САН-ДИЕГО. ЖИТЕЛЯМ ОЖИДАТЬ ДАЛЬНЕЙШИХ УКАЗАНИЙ».

16) Келтон

Все происходит точно так, как описано в книжках – инструкциях по подготовке к катастрофам. Но меня это нисколько не радует. Сценарии апокалипсиса хороши только в том случае, когда апокалипсис – это всего лишь гипотеза. Я бы чувствовал себя лучше, если бы все сценаристы этого спектакля ошиблись.

Военное положение – последний шаг к полному развалу.

События могут развиваться двумя путями. Путь первый: военное положение эффективно, военной силы достаточно, чтобы сдерживать силы хаоса, единичные бунты не станут распространяться, удары кризиса станут так или иначе смягчаться властями, и восстановление пройдет легко. Путь второй: введение военного положения не даст положительного результата, военные недооценят масштаб катастрофы или же будут слишком неповоротливы, чтобы противостоять ей, масштабные бунты станут происходить систематически и повсеместно, Южной Калифорнии будет нанесен непоправимый удар, от которого она нескоро оправится – если оправится вообще.

– И что теперь? – спрашивает Алисса перед тем, как мы ложимся в постели.

Я не раскрываю перед ней возможные пути развития ситуации.

– Посмотрим, – говорю я вместо этого.

Я знаю, что Алисса сможет управиться с нашим хозяйством после того, как мы отправимся в убежище, и я о ней не беспокоюсь. Меня скорее беспокоит Жаки. Она наверняка захочет забрать все в свои руки, и это плохо.

С такими мыслями я ложусь в постель. Мне казалось, они не дадут мне и глаз сомкнуть, но иногда твое собственное тело само делает тебе одолжение. Я так измотан, что вырубаюсь сразу же, как только моя голова касается подушки.

Меня будит зуммер, – такие сигналы обычно издают наши детекторы движения. У нас детекторы второго поколения, реагирующие на объекты размером не меньше человека, а это значит, что кто-то перелез через наш забор. Я смотрю на часы. Скоро пять утра. Иду в игровую комнату, где Алисса, Гарретт и Жаки тоже вскочили со своих постелей.

– Что за черт? – спрашивает Жаки.

– Тревога. Чужой, – отвечаю я, понимая, что это звучит как цитата из фантастического романа. – Где же отец?

Никто не отвечает, но тут отец зовет меня спуститься вниз.

В этот момент Жаки подходит к окну, и то, что она видит, заставляет ее широко раскрыть глаза. Никак не предполагал, что такого рода эмоции есть в ее репертуаре.

– Это плохо, – произносит она.

Я тоже смотрю в окно и вижу огни – десятки огней, напоминающих движущееся в предрассветной темноте созвездие. Я тру глаза, чтобы скорее привыкнуть, и теперь различаю формы – это люди с фонарями, и они идут по направлению к нашему дому.

– Что происходит? – спрашивает Алисса.

И тут я слышу стук в дверь:

Бум-бум-бум!

– Отойдите от окон, – говорю я и бросаюсь вниз.

Отец уже в гостиной, а на столе перед ним – целый арсенал: ружья, патроны, ножи, разнообразный набор иных тактических средств, некоторые из них я вижу впервые в жизни.

Я вижу, как мать в потайной комнате яростно сдвигает вещи, чтобы освободить для нас место.

Бум-бум-бум!

Волки вышли из леса. У меня начинает сосать под ложечкой, а желудок сворачивается в узел. Я напоминаю себе, что входная дверь у нас усиленной конструкции, а окна – пуленепробиваемые. Дом наш – неприступная крепость, куда никому не войти. Но если все так, какого черта я напуган?

– Келтон! – кричит отец, в то время как Алисса, Гарретт и Жаки спускаются по лестнице вслед за мной. – Отправь своих друзей в убежище и принеси свой пистолет.

Но команда до меня не доходит. Отец видит это по моему лицу.

– Где твой пистолет?

– Здесь! – отвечает Жаки, показывая рукоятку, которая торчит у нее из-за пояса.

Отец переводит глаза с пистолета на Жаки, потом на меня, пытаясь понять, как произошло то немыслимое, что никак не могло произойти, и, вероятно, прикидывая степень опасности, которую несет в себе Жаки. Но, в конце концов, он решает, что идущая снаружи угроза гораздо серьезнее, чем Жаки, которая, конечно же, не расстанется с моей пушкой, а потому отец и не пытается выяснить, как пистолет попал к ней. Потом, конечно, он мне это припомнит.

Отец открывает электрощит, висящий на стене в коридоре, и щелкает рубильником, выключая свет и снаружи, и внутри дома. Теперь в доме горит лишь его фонарик, и он прикрепляет к ружьям инфракрасные прицелы – теперь он сможет видеть вторгшихся на нашу территорию, а они его – нет.

Стук на несколько мгновений прекратился, а затем возобновился вновь, на сей раз изменив тембр и место, откуда он шел. Теперь стучали не в переднюю, а в заднюю дверь и еще более настойчиво. На нашей задней двери установлен накидной двухцилиндровый серебряно-никелевый засов, но отец как-то жаловался, что дверная рама там недостаточно прочна. Засовы же сильны настолько, насколько сильна рама, которая их удерживает.

Моя мать пытается отправить всех, кроме нас с отцом, в укрытие, но Жаки не идет, как и Алисса, а Гарретт без сестры – никуда.

Отец заряжает ружья и снимает их с предохранителей.

– Ричард! Что ты делаешь? – в ужасе спрашивает мать. Одно дело – видеть ружья лежащими на столе, и другое – видеть их заряженными.

– Защищаю свою семью, – отвечает отец.

Тем временем грохот усиливается.

– Не пори горячку, – говорит мать дрожащим голосом.

Но отца не переубедить. Он надевает жилет из кевлара.

– Веди всех в укрытие! – требует он.

Но мать отчаянно сопротивляется:

– Идем с нами. Нельзя стрелять!

– Черта с два!

Отец продолжает заряжать ружья, и я вижу, что руки его дрожат. Единственное, что не дает ему сорваться, это лежащая перед ним коллекция смертоносного оружия.

– Хотя бы узнай, чего они хотят, – в отчаянии кричит мать.

– Ты знаешь, чего они хотят!

Отец смотрит на мать, их взгляды встречаются, и она словно впервые за долгое время видит своего мужа. Того человека, которого я некоторое время назад видел в гараже. Не раздраженного, ищущего крови монстра, а существо искреннее и ранимое, которое вместе с нами оказалось в ловушке собственного дома, испуганное до глубины души.

Отец берет дробовик и идет в кухню, выбирая позицию так, чтобы под прицелом оказалась задняя дверь. В укрытие никто не уходит, все хотят остаться здесь и увидеть, что случится и чем все закончится.

Грохот продолжается. Дверная ручка дергается, но не поворачивается.

Тем временем голоса, доносящиеся с улицы, становятся все громче. Я слышу, как под напором чужаков ломаются входные ворота. Слышу, как кричит кто-то, попавший в ловушку, установленную перед домом. Но у нас не так уж много ловушек, чтобы остановить всех нападающих.

И вдруг стук в заднюю дверь прекращается.

Отец делает глубокий вдох и, вскинув дробовик, укрывается за углом, готовый ко всему, что может произойти. Я не в силах отвести взгляда от двери – точно так же, когда я был ребенком, я не мог оторвать глаз от своего шкафа, думая, что там живет чудовище; стоял и, не мигая, смотрел, надеясь, что увижу то, что живет внутри, до того, как оно увидит меня.

Дверь заперта, говорю я себе. Заперта. Никто не сможет войти.

Но раздается звук – и знакомый, и страшный. Поднимается засов. Дверная ручка поворачивается. В наш дом, в нашу крепость проникают чужаки.

И затем в моем сознании вспыхивает чреда быстро меняющих друг друга разрозненных образов – словно в мозгу моем установлен бешено вращающийся стробоскоп.

Дверь распахивается.

Из темноты вырастает фигура.

Отец вскрикивает и нажимает на курок.

Мир взрывается выстрелом дробовика.

Вторгшегося в дом человека отбрасывает на дверной косяк.

Брызжет и заливает все вокруг кровь.

Брызжет на меня.

Капля крови попадает мне в глаз.

Глаз щиплет.

Простреленный падает на пол кухни лицом вниз, прямо перед входной дверью.

А в двери…

В двери, с наружной стороны, торчит ключ.

Одинокий, без связки, ключ.

Отец стоит и не дышит, все еще не в силах отойти от шока, вызванного выстрелом.

Но затем, словно в состоянии транса, вперед выходит мать…

Отец роняет дробовик…

И падает на колени…

И я, наконец, начинаю соединять вместе эти разрозненные картины.

Я понимаю, что распростертое лицом вниз тело на полу – это не мародер, готовый убивать ради глотка воды.

Это мой брат, Брэди.

Отец с отчаянным стоном подползает к телу и переворачивает его на спину. Да, это мой брат. Но я чувствую внутри странную пустоту, словно утратил власть над своими чувствами, словно я – это не я, а некто другой, чужак, обернувшийся в мою кожу и со стороны наблюдающий за происходящим.

Мать бросается на безжизненное тело Брэди. Ее белая ночная рубашка сразу же пропитывается кровью. Отец, словно отрицая очевидное, хлопает Брэди по щекам, надеясь, что тот очнется; как будто смерть – это лишь плохой сон.

Нет, нет, нет, нет, нет…

Я так сосредоточен на этой сцене, что перестал обращать внимание на то, что происходит в доме. Через заднюю дверь в дом заходят люди. Соседи. Мародеры. Они движутся подобно теням, они обыскивают дом. Дикие, бешеные глаза. Они вооружены – кто лопатой, кто кочергой, а кто и бейсбольной битой.

Но мать и отец их не замечают. Какой в этом смысл? Какой вообще смысл во всем, если погиб их сын и мой старший брат?

Брэди получил наши письма. Он знал, что утром мы уезжаем в наше убежище, и явился, как и всегда, в последнюю минуту. А когда он увидел приближающуюся толпу, то попытался предупредить нас, отчаянно стуча в дверь, пытаясь войти. Мы обязаны были понять, что это он, когда стала поворачиваться ручка двери. Ведь отец всегда оставлял для него ключи, спрятав их в потайном месте, о котором мы с братом знали еще с тех времен, когда были маленькими – в незаметном снаружи отверстии поручней на заднем крыльце. Эту прореху в нашей системе безопасности отец сделал намеренно.

Сзади кричит Алисса, но мне требуется несколько секунд, чтобы понять ее слова.

Нужно уходить, Келтон! Убираемся отсюда, Келтон!

Но я остаюсь. Я не могу уйти от своего мертвого брата – как и мои родители. Спотыкаясь на каждом шагу, я прохожу мимо Алиссы и выхожу на середину комнаты. Руки мои сами тянутся к некоему предмету, и я завладеваю им. Это дробовик, который обронил мой отец.

Я вставляю в него патрон.

Смотрю в волчьи глаза, которые сверкают со всех сторон.

Сегодня они умрут. Все до одного.

Я прицеливаюсь в голову человека, который несет баллон с водой, и нажимаю на курок.

И в этот же миг все вокруг накрывает темнота.

17) Жаки

Никогда не видела, чтобы человека вырубали ударом рамы, в которую вставлена фотография его семьи. Но все на свете когда-нибудь происходит в первый раз. Металлическая рама была достаточно тяжелой, и Алисса опустила ее на голову Келтона с приличной силой. И сделала это вовремя, потому что Келтон реально собирался устроить стрельбу и положить немало народу.

Все, что я различаю – это слепящие лучи фонариков, которые шарят по дому в разных направлениях. Мои руки свободны, пальцем я ощущаю засунутый за пояс пистолет; но я не собираюсь потратить зря хоть одну пулю. Только в случае крайней необходимости!

Алисса поворачивается ко мне и показывает ключи от нашей «БМВ». Вероятно, она подхватила их со стола, когда начался весь этот хаос. Пока мы все пребывали в состоянии шока, она продумывала план бегства.

– Нужно бежать и немедленно, – негромко говорит она.

Показывает на лежащее на полу тело Келтона и предлагает:

– Забери его.

Ключи от машины зажаты в ее руке, и я понимаю, что они стали ее аргументом в нашей с ней борьбе за власть.

– Кто это тебя назначил командиром? – спрашиваю я, но когда вокруг тебя снуют грабители, нужно поскорее сматывать удочки, и если еще есть возможность добраться до тайного укрытия Макрекенов, Келтон должен нам его показать. В общем, Алисса права, как ни противно мне это признавать.

Алисса пробирается на кухню и делает попытку убедить родителей Келтона отправиться с нами. Но они глухи к ее словам. Все, что они хотят делать, и все, что они способны делать – это совершенно бессмысленно гладить по голове своего мертвого сына.

– Уезжайте, – говорят они Алиссе сквозь слезы, – Езжайте без нас…

В это время грабители рыщут по дому, словно шакалы. Случившееся было неизбежным. Отцу Келтона не нужно было хвастаться своими запасами и щеголять своей автономной электросистемой. Нет, все должны были считать его героем! Но, одержимый своими идеями, он забыл, что главное – это не дом защитить, а тех, кто в доме.

Я хватаю Келтона под мышки и приподнимаю. Потом бросаю взгляд на Гарретта, который прячется за диваном, и вместе с ним мы тащим тело к передней двери. Алиса ведет нас. По пути я пытаюсь понять, что, в конце концов, происходит вокруг, но в доме слишком темно – лишь неясные тени, формы и контуры. Но слышу я все – горестные стоны родителей Келтона, заглушающий эти стоны грохот десятков башмаков, которые топчут скрипящие половицы деревянного пола, треск взламываемой где-то двери. Из кухни доносится грохот падающей на пол посуды – это в поисках воды расчищают полки. Слышен звон разбитого кувшина – он падает на лестнице, заливая пол водой. Пока от этого дома не останется один остов, его будут грабить и раздирать жадные трясущиеся руки.

Алисса открывает переднюю дверь, и внутрь заходят еще несколько человек. Как только мы выходим за порог, один из рвущихся в дом поднимает биту и угрожающе надвигается на Алиссу. Но потом, узнав ее, опускает оружие.

– Они не оставили нам выбора, – говорит он, словно извиняясь за свои действия.

Но Алисса не принимает его извинений. Она даже не удостаивает его взглядом. Быстро проходит мимо, по направлению к машине, стоящей на дорожке, ведущей к дому.

Мы заталкиваем в машину безжизненное тело Келтона. Выглядит это как похищение, и с технической точки зрения все именно так и есть. Алисса забирается на заднее сиденье, чтобы поддерживать Келтона, а Гарретту достается место пассажира рядом с водителем.

Я сажусь за руль, закрываю дверь и нажимаю на кнопку замка. Двери закрываются изнутри. Мародеры слишком заняты своим делом, чтобы заметить, как мы ускользнули, но все равно, в закрытой машине чувствуешь себя более уверенно.

Я протягиваю руку в сторону Алиссы:

– Если ты хочешь, чтобы мы поехали, верни мне ключи.

Но она не делает этого, держа ключи в крепко сжатом кулаке.

– Зажигание работает без ключа, – говорит она. – Просто нажми кнопку.

Чертов «БМВ». Если ключи находятся в машине, она заведется, независимо от того, в чьих они руках. Похоже, выбор у меня все еще невелик. Я завожу машину и задом, минуя водяных зомби, которые шныряют повсюду, выезжаю на проезжую часть. Затем, забыв включить фары, врубаю скорость, и мы ныряем в темноту.

Поворот налево. Потом направо. Еще раз направо. Налево. Я понимаю, что еду слишком быстро, но ничего не могу с собой сделать. Адреналин свинцом налил мои ноги. Переезжаю какой-то лежащий на пути мусор, слышу металлический скрежет о днище машины. Молю бога, чтобы мы не повредили бензобак.

– Меня сейчас вырвет, – жалуется Гарретт. – Точно, вырвет!

– Вырвет – проглотишь, – отвечаю я. – Мужик ты или кто?

– Не смей так разговаривать с моим братом!

Я поворачиваю направо. Почему – не знаю. Здесь развилка, и мне просто нужно хоть что-то выбрать. Включаю дальний свет – хочу разглядеть, что у меня впереди. Мне плевать, если я ослеплю кого-то из тех, кто поедет навстречу. Собственно, никто и не поедет! Все, кто мог куда-нибудь уехать, уже уехали, а остальные смирились со своей судьбой и сидят по домам.

Я ругаю себя за то, что влезла в это дело. Нужно было самой забрать ключи, пока мы сидели в доме у родителей этого Келтона, но меня отвлекли и расслабили уют и безопасность хорошо оборудованного жилища. Вот вам и безопасность! Ничего безопасного не было в этом доме! Все эти запасы, все эти разъяренные соседи! Этот дом был чем-то вроде громоотвода во время дерьмового урагана, и, конечно, мародеры не могли его не заметить. Вот что с тобой случится, если присоседишься к компашке злых тупиц. Лучшее словосочетание для семейки Келтона. Особенно для его папаши. Эти тупицы, вместо того чтобы получать удовольствие от жизни, все свое время убили на коллекционирование оружия. Они, наверное, выложили бы мне кучу информации о том, для чего и как употребляется каждый экспонат из их вонючей коллекции, но никто из них даже не задумывался, что это такое – прервать человеческую жизнь. Хотя папаша Келтона все ж таки умудрился и прервал. И мы видели, что из этого вышло. Тупицы с пушками.

– Куда мы едем? – спрашивает Гарретт, которого, к счастью, тошнота отпустила.

– Подальше от этого чертова дома, – отвечаю я, и это единственный ответ, который я могу сейчас дать.

Одну за другой мы минуем пригородные улицы, похожие друг на друга, как две капли воды, проезжаем мимо бесконечных рядов тесно поставленных домиков, когда-то полных жизни, а теперь глядящих на нас пустыми глазами темных окон, источающих отчаяние. Местечко мрачное и жутковатое, напоминающее город близ атомной электростанции, на которой произошла утечка. Местечко, где умирает сама надежда.

Поворачиваю налево. Еще один городской тупик. Черт! Развернуться здесь проблема, а потому, пятясь задом, я выезжаю.

– Мы не можем просто кружить по городу, – говорит Алисса.

– Хорошо, – отвечаю я. – Прокладывай маршрут.

– Куда?

– Да куда угодно!

Алисса наклоняется и смотрит по сторонам. Вокруг темнота – хоть глаз выколи, но, похоже, она знает, где мы находимся.

– Отлично! – говорит она. – Поворачивай направо. Но не здесь, а на следующем углу.

Еще два поворота, и мы выбирается на главную улицу. Хотя я и не знаю, какой нам от этого прок.

Смотрю в зеркало. Келтон сидит позади Гарретта, привалившись к задней двери. Неподвижен, все еще без сознания.

– Разбуди его, – говорю я Алиссе.

– Пусть проспится. Во сне все пройдет, – отвечает она.

– А откуда ты знаешь, что он не мертв? Ты неплохо его приложила.

– Он дышит, – отзывается Алисса, обеспокоенная моим предположением. – Мертвые не дышат.

Гарретт оборачивается и смотрит на Келтона.

– Может быть, вы обе правы, – говорит он. – Сам он жив, а мозг умер.

Это еще больше пугает Алиссу.

– У него наверняка сотрясение. Мы не узнаем, пока он не проснется.

– Так разбуди его, – вновь говорю я.

На этот раз Алисса протягивает руку и принимается трясти Келтона. Тот просыпается, и я чувствую облегчение не меньшее, чем Алисса.

Келтон кашляет, трет макушку и несколько раз моргает. Приходит он в себя не сразу.

А интересно, знает ли он, что его вырубили и притащили в эту машину? Помнит ли, что случилось в его доме? Иногда, если у тебя черепно-мозговая травма, она стирает твою краткосрочную память. Ты забываешь последние минуты перед ударом – как компьютер забывает вонючий текстовый файл, который ты не успеваешь сохранить.

Келтону требуется несколько минут, чтобы туман перед его внутренним взором рассеялся, и, вспомнив то, что произошло дома, он впадает в неистовство.

– Нет! – кричит он. – Что вы делаете? Мы обязаны вернуться!

Алисса хватает его за руки, но он сбрасывает ее ладони.

– Нужно остановить их!

– Слишком поздно, Келтон!

Он тянет за дверную ручку, собираясь выпрыгнуть из машины на полном ходу. Слава богу, что блокираторы дверей включены и ему не выбраться.

Келтон вопит, в ярости колотя по дверной ручке, пока она не ломается. Но дверь все равно не открывается. Спасибо немецким инженерам!

Я резко бросаю машину вправо, и Келтона отбрасывает от двери. Он попадает в объятья Алиссы, которая удерживает его с силой, гораздо большей, чем та, что я ожидала в ней увидеть. Келтон пытается вырваться.

– Но там же мои родители! – кричит он.

– Я пыталась уговорить их поехать с нами, но они отказались.

– Эти люди могут их убить.

А затем Гарретт произносит нечто весьма мудрое.

– Вряд ли, – говорит он. – Они же не сопротивляются, не дерутся. Этим водяным зомби нужно только одно, верно? Если не стоишь на их пути, они на тебя и внимания не обратят.

Слова Гарретта несколько успокаивают Келтона. Настолько, что Алисса может его отпустить. Тот откидывается в своем кресле и качает головой.

– Нет, мы не можем… не можем! Нет…

Но он и сам не уверен в том, что говорит. Некоторое время он сидит спокойно, и выветрившаяся ярость уступает в нем место другим чувствам.

– Мой брат мертв…

Я молчу. Да и что тут скажешь? Назад же ничего не вернешь! Остается лишь примириться – не умирать же самому, в конце концов! Хотя Келтон, наверное, сейчас предпочел бы умереть.

Утешать его – дело Алиссы. Наверняка в этом она понимает лучше моего. Могу только представить, какой черный хаос клубится сейчас в голове у Келтона. В своей голове я вновь и вновь проигрываю события последних пятнадцати минут, и чем дольше я катаюсь на этой мыслительной карусели, тем все больше убеждаюсь в правоте Гарретта. И чувствую, что меня тоже тошнит. Никогда не сталкивалась с чем-либо столь же диким и бесчеловечным, как то, что произошло в доме Келтона.

– Прости, Келтон, – говорит Алисса. – Это ужасно.

И эти слова ввергают Келтона в нечто, подобное безумию.

– Ужасно? – восклицает он. – Ты сказала «ужасно»? Нет, Алисса! Провалить полусеместровый экзамен – вот что ужасно. Уронить телефон в воду – тоже ужасно. Но мой отец прострелил моему брату грудь, и я видел, как он умирал. Не говори мне, что это ужасно!

Затем он с такой силой откидывается на спинку кресла, что руль едва не вылетает из моих рук.

– Я никогда тебе не прощу то, что ты меня вырубила, – говорит он мне.

– Я? – переспрашиваю я. – Как бы мне этого ни хотелось, но это сделала не я.

– Это я тебя ударила, Келтон, – качает головой Алисса. – Ты собирался убить Стью Лисона.

– Ну и что? – почти кричит Келтон. – И нужно было убить. Он это заслужил. Их всех нужно было убить.

– Поверь мне, Келтон, – говорит Алисса. – Потом ты будешь рад, что я тебя остановила.

Келтон сжимает зубы и отворачивается. Глаза у него красные и блестят от навернувшихся слез. Он ловит мой взгляд в зеркале.

– Не смей на меня пялиться, сука.

В обычной ситуации за такие слова последовала бы жесткая ответка, но Келтон явно не в себе. Горе выворачивает людей так, как никто из нас не ожидает. Поэтому я спускаю Келтону его брань.

Дорога впереди делает поворот. По обе стороны ее – темные фастфудовские рестораны. А дальше, за пересечением основных магистралей, возле гипермаркета я вижу скопление машин и палаток – вероятно, какое-нибудь подобие центра помощи нуждающимся, который, как видно, пока никому не помог.

– Ты думаешь, там есть вода? – спрашивает Алисса.

Я отрицательно качаю головой.

– Маловероятно, – отвечаю я. – Но они ждут ее как второго пришествия.

Народу возле гипермаркета множество. Горю скучно в одиночестве. Наверное, как и надежде. Если бы все было не так, я бы не была здесь, с этими законченными тупицами.

Пока мы проезжаем мимо палаточного городка, я пытаюсь понять, насколько все, что со мной происходит, реально.

Это – та же самая планета, где я была на прошлой неделе, и, тем не менее, в это не верится. Я и представить себе не могла, что «совершенный во всех отношениях» округ Ориндж сойдет с ума. Странно и смешно, что мое отвращение к этому месту однажды заставило меня пожелать, чтобы Великий Боже наслал на эту местность стаи саранчи или завалил ее подтекающими грудными имплантами. Но теперь, когда предметом гнева Господня оказалась вся Южная Калифорния, я немного разочарована. Не тем, что мне придется еще некоторое время переживать неудобства, а – людьми. Какими же слабаками они оказались! Насколько же слаба их психика, что водяной кризис смог превратить их в толпу убийц! Единственное, в чем я уверена, так это в том, что не хочу быть с ними в одной команде. Более того – на одном стадионе.

Нет, конечно, я не святая. Свою долю оконных стекол я разбила. Опустошала многочисленные холодильники и кладовки. Своим хобби я сделала вламываться в чужие богатые дома, вести там некоторое время шикарный образ жизни, а потом сматывать удочки. Но разница в том, что у меня был выбор, и то, что я делала, я не делала за счет других. Нет, конечно, преступлений без жертв не бывает, но мои жертвы вряд ли замечали, что у них что-то исчезало. А если и замечали, то на помощь им всегда приходили страховые компании. Я вторгалась на чужую территорию, подмигивая и улыбаясь. И не думаю, что могла бы стать частью безмозглой толпы, грабящей чей-то дом. Скорее, дождалась бы, пока они набьют похищенным грузовик, и увела этот грузовик, оставив им на память записочку с изображением киски Китти и словами: «Увидимся, ублюдки!». Действо, достойное Бетти Дэвис.

– Смотрите! – говорит вдруг Гарретт, показывая вперед. Там стоит церковь, освещенная изнутри сотнями свечей.

Двери церкви открыты, она битком набита, а те, кто не смог войти, толпятся снаружи. Десятки семей, тесно сгрудившись, молятся об избавлении от жажды. Моя бабушка верила в силу молитвы. Среди верующих ходит избитое выражение: «Бог отвечает всем молитвам. Только иногда он отвечает “нет”». Но бабушка не любила эту фразу.

– Бог никогда не отвечает «нет», – говорила она. – Он просто говорит «не сегодня».

Именно этот ответ слышат нынче прихожане.

Позади меня молча сидит Келтон. Похоже, его мозг пережил короткое замыкание и нуждается в полной перезагрузке, если Келтон хочет выбраться из этой передряги живым.

Гарретт, видя то, что Келтон не в себе, предлагает ему фляжку.

– Возьми, попей, – говорит он. – Тебе будет лучше.

Странно, но во всем этом хаосе именно Гарретт оказывается тем, кто не забыл прихватить самое важное.

Но Келтон даже не обращает внимания на фляжку Гарретта, словно вода – это враг, из-за которого был убит его брат. Вообще-то, именно так оно и есть.

Тогда фляжку беру я, но использую ее не так, как сделал бы водяной зомби – делаю маленький глоток и возвращаю воду хозяину. Алисса бросает на меня свирепый взгляд и поджимает губы – небось сдерживается, чтобы не ляпнуть глупость. Потом сама просит у Гарретта фляжку и тоже делает маленький глоток.

Все это время мы, по сути, едем, не имея определенной цели. Я уже не нарезаю круги, но это ничего не меняет – нам некуда ехать.

– Келтон! Где ваше убежище? – спрашиваю я.

– У тебя в заднице, – отвечает он.

– Ой, кто это у нас заговорил на человеческом языке? – дразнящим тоном произношу я.

Келтон отвечает гримасой, незнакомой образцовому скауту.

– Оставь его в покое! – говорит Алисса.

– Еще один приказ, – произношу я с нажимом, обращаясь к ней, – и я тебя выброшу из машины с надписью «выпейте меня» на спине.

В ответ я слышу хмыканье Келтона. Отлично. Есть контакт.

Справа от нас, по обочине тащится толпа – несколько сотеен человек, похожих на каких-то святых паломников. По крайней мере, эти люди что-то предпринимают, а не сидят и не ждут, что кто-то их спасет. Вообще, все нынче разделились на лагеря, каждый из которых верит в свою собственную теорию спасения.

– Куда это они? – спрашивает Гарретт.

– Я не думаю, что даже они знают, – отвечаю я.

– Как и мы? – произносит Алисса.

Но затем в разговор вступает Келтон. Указывая вперед, где над перевалом в тумане рассвета встает солнце, он говорит:

– Они идут к озеру Эрроухед.

Мгновение медлит и продолжает:

– Но им туда не дойти. Между ними и озером два горных хребта и территория двух округов.

Похоже, святые пилигримы вернули Келтона на землю. Я пользуюсь возможностью вытащить из него побольше сведений.

– Именно там ваше укрытие?

Он качает головой:

– Нет. Ближе. В Национальном заповеднике Анджелес. Это, скорее, к северу, чем к востоку.

Келтон осматривает машину.

– Но на этой нам туда не добраться, – говорит он. – Нужно что-то с более высоким клиренсом. Полноприводное.

– Ты имеешь в виду грузовик с высокими колесами? – предполагает Гарретт. – Как у дяди Базилика?

– Именно! Как у вашего дяди, – отвечает Келтон.

– Он сейчас у своей бывшей, – говорит Алисса. – В Голубином каньоне.

Наконец-то мы знаем, куда нам ехать.

Часть 3

Пропасть

День пятый

Среда, 8 июня

18) Генри

Если человек хочет добиться серьезного успеха, он обязан мыслить определенным образом. Вы можете владеть лучшей в мире текстильной фабрикой, можете быть разработчиком новой системы ракетной тяги для НАСА, можете даже написать новую «Мону Лизу», и на всем этом заработать кучу денег. Но состоятельным человеком вы не станете, потому что для этого нужно иметь еще одно качество, а его у вас нет.

Все дело в том, что состоятельность – это состояние ума.

Как говорит мой наставник, вице-директор Метцер: «Богатый – это прилагательное, а состоятельность – глагол». Вообще-то, это существительное, но это неважно.

Состоятельным человек становится после того, как приучит себя инвестировать в активы, которые генерируют доход, достаточный для покрытия расходов. В настоящий момент мои расходы минимальны, зато мой новый гидратационный бизнес, резко стартовав, пробил крышу и стремительно возносится в стратосферу.

Мы с моими родителями живем в охраняемой зоне, именуемой Голубиный каньон. А когда вы принадлежите к высшим кругам среднего класса округа Ориндж и особенно к тем, кто живет в Голубином каньоне, главное для вас – это постоянное движение вверх. Именно поэтому мои отец с матерью вложились в дом, расположенный практически на самой вершине холма. Это один из самых больших домов в нашей округе. Из его окон открывается панорамный вид на поле для гольфа и все прочие дома, принадлежащие к нашему поселку. А поскольку на прошлой неделе родители отправились в отпуск, мне выпало счастье следить за нашим домом в одиночку, что я и делаю, несмотря на тяжелые времена.

Исчерпание ресурсов не только способствовало моему личностному росту, но и предоставило мне неслыханный опыт в сфере бизнеса и коммерции. Некоторое время назад отец посоветовал матери открыть собственный бизнес, а она вместо этого легкомысленно позволила одной из своих подруг уговорить ее на покупку шестидесяти ящиков «Аква Виты». Получилась бизнес-пирамида, на которую мать угрохала фантастическую сумму, чтобы сидеть потом в гостевой комнате с семьюстами двадцатью бутылками алкалиновой, настоянной на ягодах годжи, минеральной воды, которая абсолютно никому не нужна. Зато теперь, когда стоимость воды взлетела до небес, с этой «Аква Виты» я получаю значительную прибыль.

Главное, что я узнал, осмысливая этот опыт, так это то, что самые удачливые инвесторы создают свой капитал во времена кризиса. И хотя это может показаться бесчеловечным, долг гигантов экономики как раз и состоит в том, чтобы гордо возвышаться над житейским морем и генерировать доход, который, в свою очередь, пойдет на потребление, что станет стимулировать экономику – к вящей для всех пользе.

Я поедаю красную лакрицу и печенье, оставшееся после вечеринки, которую для своей компании устраивал мой отец, и в это время в нашу дверь звонят. Я подхожу к двери и, к своему удивлению, вижу Спенсера, моего однокашника по школе, который живет несколькими домами выше по нашей улице. Меня Спенсер, в общем-то, никогда особо не интересовал. Их дом находится на самой вершине холма; он больше нашего, зато наш выше. Когда мы с ним учились в начальной школе, то открыли напротив друг друга киоски с лимонадом, а став постарше, молча состязались за подписки журналов для школьных фондов. Когда становилось ясно, что Спенсеру у меня не выиграть, его родители покупали «Ридерз Дайджест» для каждого из своих знакомых, что мои родители делать отказывались, в результате чего я всегда приходил лишь вторым. Тогда это меня огорчало. Теперь же мне видится в этом полезный урок здоровой состязательности. И все равно, Спенсера я не люблю.

– Привет, Генри!

– Привет, Спенсер, как дела? Заходи.

Я приглашаю Спенсера в дом и веду в гостиную. Идет он медленно и нерешительно.

– Хочешь чего-нибудь? – задаю я формальный вопрос, обычный перед открытием переговоров.

Спенсер садится на кожаный диван. Выглядит ослабленным. Его явно лихорадит. Многие сегодня так выглядят, и, думаю, это не только от обезвоживания.

– Ты в порядке? – спрашиваю я. И хотя невооруженным глазом видно, что это не так, мне интересно – признает он это или нет.

– Это все вода из старого резервуара на холме, – качает Спенсер головой. – Не знаю, но мне кажется, она плохая.

Если все в Южной Калифорнии изо всех сил пытаются запастись водой, то мы в Голубином каньоне считаем, что с этим у нас все о’кей. Хотя наши основные запасы были почти исчерпаны уже перед общим отключением воды, на самой вершине холма мы располагали старым резервуаром, которым, правда, долгое время не пользовались. Кому-то пришла идея подключить его к системе, и – ура! Вода у нас была на два дня дольше, чем во всем остальном штате. Проблема только в том, что все теперь от этой воды болеют. Все, кроме меня, потому что я никогда не доверял воде из-под крана, даже в том случае, если она считалась хорошей. Кроме того, когда торгуешь чем-то, ты обязан не только верить в свой продукт, но и жить им.

Спенсер тяжело, натужно вздыхает, крутит головой и спрашивает:

– Я слышал, у тебя есть вода.

– Есть, – отвечаю я и глубоко погружаюсь в соседний диван, намеренно делая ситуацию неловкой.

– Я дам тебе мяч с автографом Пейтона Меннинга, – говорит Спенсер, делая, таким образом, свой первый ход, стратегически неудачный.

Хотя он и думает, что это его лучшее предложение, – по сути, это лишь база для переговоров. Шикарная прическа лишь выдает его глупость.

– Это едва ли потянет на полбутылки, – говорю я. – И ты же знаешь, я не большой любитель футбола. Кроме того, этот мяч стоит не больше двухсот пятидесяти долларов.

Это – проверенная информация.

Спенсер напряженно думает и произносит:

– Тогда мяч и бутылку «Джонни Уокера».

И добавляет:

– Для твоего отца.

Грамотный жест, но я должен его осадить. Проблема с теми, кто участвует в бартерных операциях, состоит в том, что они просто обменивают один товар на другой, тотчас же употребляемый. Но если вы действительно собираетесь сколотить состояние, в обмен получать следует только переоцененные активы, активы с повышенной рыночной стоимостью. Мой отец всегда подчеркивал важность диверсификации, и мне приятно думать, что со своего гидратационного бизнеса я заимел-таки диверсифицированный портфолио, на котором я планирую неплохо заработать через «и-Бэй». Пока же я приобрел очень приличную звуковую систему, винтажную коллекцию виниловых пластинок, картину Томаса Кинкейда, экземпляр первого издания «Мальтийского сокола» с автографом Дэшилла Хэмметта, да королевского питона с желтой чешуйчатой шкурой.

Так что еще ценного может Спенсер добавить к моей коллекции?

– Как насчет моего «икс-бокса»?

Я качаю головой. Почему-то все предлагают мне эту игровую приставку.

Но Спенсер знает, что мне нужно, и наш с ним танец понемногу приближается к желанному для меня предмету. Потому что в его комнате ценных подарков и призов висит в рамочке майка Майкла Джордана – пастельно-голубая, тех еще лет, когда тот учился в колледже, с автографом баскетбольного гения. Это – очень редкий экземпляр, и стоит он почти две тысячи долларов.

Спенсер не предложит его сам. Заставит меня самого попросить. Что ж, это справедливо.

– Майка Джордана, – говорю я. – Ящик воды – это двенадцать литровых бутылок – за майку Джордана.

– Я не могу! Отец меня убьет!

– Мое дело – предложить! – произношу я, пожимая плечами.

Спенсер скрипит зубами и жмурится, словно у него запор, после чего говорит:

– Два ящика.

Я понимаю, что выиграл, но встаю, притворяясь, что больше не хочу вести переговоры:

– Если не хочешь говорить серьезно, я вынужден попросить тебя уйти.

– Ящик с половиной? – спрашивает Спенсер.

Я вздыхаю:

– Ладно. Но только потому, что мы давно знакомы.

Я мог бы остановиться и на двух ящиках, но, как я уже сказал, я не люблю Спенсера.

Я протягиваю руку под диван и вытаскиваю бутылку воды, которую держу для пробы. В бутылке воды на треть, и я сую ее Спенсеру.

– Первый глоток бесплатно, – говорю я. – Считай это бонусом.

Спенсер тут же жадно присасывается к бутылке.

– «Аква Вита» добывается в артезианской скважине в Португалии, на глубине почти в милю под землей, – говорю я, пока Спенсер пьет. – Она ионизирована; кислотно-щелочной баланс выдержан в пропорциях, способствующих сохранению кислорода в крови и поддержанию энергии во всем теле в течение дня. Перед розливом в бутылки вода насыщается антиоксидантным экстрактом ягод годжи, который не только очищает печень от токсинов, но и оптимизирует функции иммунной системы.

Спенсер приканчивает бутылку и смотрит на меня влюбленными глазами. Может, он реально влюблен? Ходили некие смутные слухи, но сейчас, я думаю, это просто реакция на того, кто стал его личным спасителем.

– Знаешь, что, – говорю я. – Я отдам полтора ящика за майку Джордана, мяч и бутылку «скотча».

Он кивает, он уже готов на все:

– Хорошо, Генри. Спасибо, Генри!

Я радушно улыбаюсь:

– Всегда рад быть полезным, Спенсер.

И я искренен – нет ничего более приятного, чем сделка, от которой выигрывают обе стороны.

19) Алисса

С внешней стороны ворот, закрывающих Голубиный каньон, расположен фонтан. Когда засуха еще не превратилась в бедствие, а потребление воды не было ограничено, фонтан привлекал пум, живущих в горах. Пумы приходили к фонтану, как домашние котята приходят к своей миске. И это должно было стать красным флагом для ответственных людей, чья обязанность – посматривать по сторонам.

Затем люди принялись покидать фермерские хозяйства в Калифорнийской долине – а она с их легкой руки стала именоваться Тихоокеанской пыльной бочкой. Люди стекались в уже переполненные города, словно кошки, уходящие с обезвоженных холмов. Какими бы красноречивыми ни были эти симптомы, мало кто обращал на них внимание, потому что официальные меры были, говоря буквально, капельными. Те, кого заставали во время полива газона перед домом, платили штраф. Запрету подверглись частные бассейны. О необходимости экономить воду людям талдычила социальная реклама. Ничто из этого не работало. Вода все убегала и убегала, и, наконец, фонтан перед воротами вконец опустел. Пумы либо вымерли, либо отправились восвояси, и теперь перед людьми встал тот же выбор.

В Голубиный каньон можно попасть единственным способом – через ворота, которые охраняют нанятые для этого дела полицейские. Некоторые из них весьма дружелюбны, некоторые ведут себя так, словно они – сотрудники секретной службы, сторожащие Белый дом. Но сегодня на въезде никого нет, да и сами ворота сорваны с петель и валяются в стороне.

– Вот вам и забота о безопасности, – говорит Жаки. – Ворота снесли, я думаю, в первый же день.

– Алисса, посмотри! – говорит Гарретт, показывая на странного вида самодельную баррикаду, возведенную сразу за въездом. Должно быть, ее и построили взамен ворот, соорудив из всякого хлама, притащенного из гаражей – из лестниц и старой мебели, книжных шкафов, которые знавали лучшие дни, газонных кресел и ржавых велосипедов. В баррикаду лег мусор, десятки лет копившийся в гаражах.

– Похоже, все делалось в спешке, – качает головой Келтон.

Мы оставляем машину на обочине и дальше идем пешком.

– Дядя Базилик говорил, в Голубином каньоне вода была и после объявления об истощении ресурсов, – говорю я.

– Да, – кивает Гарретт, – местный народ отбивался от захватчиков.

Мысль о том, что местные мамаши и завсегдатаи клубов могли встать плечом к плечу, чтобы оказать сопротивление напавшим на них мародерам, едва не заставила меня рассмеяться… Но потом я вспомнила наших соседей, напавших на дом Макрекенов.

Баррикада блокировала машины, но не пешеходов, и мы обошли ее. За все это время мы не встретили ни единой души, и это заставляло нас нервничать.

– Если уж они построили баррикаду, – предположила Жаки, – здесь должны быть люди, которые ее охраняют.

– Еще бы, – отзывается Келтон.

Но никто из нас не горит желанием довести эту мысль до ее логического завершения.

Неожиданно мой брат начинает капризничать:

– Алисса! Мне здесь не нравится. Давай уйдем!

– Мы не можем, – напоминаю я Гарретту. – Нам нужен грузовик дяди Базилика.

– Не нужен! – продолжает скулить Гарретт. – Мы там, на дороге, видели несколько брошенных полноприводных грузовиков. Можно взять один и завести. Просто соединить проводки. Я знаю, Жаки умеет это делать.

Жаки гневно смотрит на Гарретта.

– Ты полагаешь, я способна на преступление? – заявляет она. – Я оскорблена до глубины души.

– А ты, действительно, умеешь? – спрашиваю я.

– Умею, – отзывается Жаки. – Но я все равно оскорблена.

Мы стоим в начале трехполосной улицы. Зелень здесь вымерла не вся. Дядя Базилик говорил, что для полива жители поселка используют очищенную воду из канализации. Зеленые растения Голубиного каньона – такая же мишень для захватчиков, как и сияющий по ночам электрическим светом дом Макрекенов.

– Наш дядя живет неподалеку от ворот, – говорю я своим спутникам. – Повернем направо у первой остановки, а оттуда – с четверть мили.

Подумав, я добавляю:

– Угнать брошенную машину – это будет наш план «Б».

Жаки приподнимает край блузки, показывая, что пистолет, принадлежащий Келтону, по-прежнему с ней.

– Только если у нас возникнут проблемы, – говорит она.

Ее фраза едва не выводит меня из себя:

– Если у нас возникнут проблемы, мы станем вести себя, как цивилизованные люди.

– Ей же необязательно стрелять, – качает головой Келтон. – Можно просто показать, и люди испугаются.

Я делаю глубокий вдох и решаю не спорить. Почему это Келтон не на моей стороне, а на стороне Жаки, и особенно в вопросе оружия? Но, с другой стороны, именно ему мы обязаны тем, что оружие вообще участвует в наших делах. Может быть, это все-таки не удивление, а озабоченность. После того, как Келтон прицелился в Стью Лисона, я уже и не знаю, кто из них более склонен использовать пистолет – он или Жаки.

Дафна, бывшая подруга нашего дяди Базилика, живет в большом доме, оставленном ей ее матерью. Перед тем, как переехать сюда, она работала агентом по недвижимости в Молесто – городке, близ которого дядя Базилик держал ферму. Но миндальное дерево требует уйму воды, а когда ее подача была ограничена, фермы, подобные той, которой владел дядя, быстро прогорели. Дядя объявил себя банкротом, отдал свое имущество банку, а сам переехал к Дафне. Дафна же в это время видела себя на вершине успеха, потому что на руках у нее было совершенно невероятное количество предложений о продаже недвижимости. Но оказалось, что никто из тех, кто сохранил о ту пору рассудок, не собирался покупать дома, а потому Дафна не смогла продать ровным счетом ни-че-го. Цены на недвижимость обрушились.

Затем Калифорнийскую долину переименовали в Тихоокеанскую пыльную бочку, и, таким образом, в гроб этой местности был вбит последний гвоздь. Теперь Молесто, как и прочие городки этого типа, такие как Бейкерсфилд, Фресно и Мерст, превратился в город-призрак. Так или иначе, у дяди и Дафны хватило ума уехать из Молесто до начала кризиса и перебраться к ее матери, неторопливо умиравшей в своем доме, который после завершения этого процесса перешел к дочери.

Потом Дафна дважды выгоняла дядю Базилика, и он – дважды же – переезжал к нам.

Я Дафну понимаю. То есть я ее не виню. Не то чтобы дядя не мог найти работу – он просто ее не искал. Думаю, он был сломлен потерей фермы. Дафна достаточно сильно любила его, чтобы дать еще один шанс, но, я думаю, ничего у них не вышло, потому что дядя вновь оказался в нашем доме, и когда это произошло во второй раз, мы были уверены, что это навсегда.

– Пока не встану на ноги, – говаривал дядя.

Но как человек может встать на ноги, если они у него обрублены по колени?

Наконец мы выходим на улицу, где стоит дом Дафны. По-прежнему не видно ни одного человека. Хотя деревья, растущие по краям улицы, еще могут похвастать зеленью листвы, газоны перед домами в таком же состоянии, как и в нашем районе. Некоторые уже умерли. Коричневая трава и безжизненные кусты. Прочие засажены пустынной растительностью – кактусами, суккулентами, а также декорированы речными камнями. Около трети домов предпочли нелепые искусственные газоны. Обычное для пригородов притворство – что есть, то и ладно. Дом Дафны – из таких, и его нетрудно найти по искусственному фикусу, от такой штукенции до абсурда – один шаг. Этот фикус – единственное зеленое пятно на улице, и в этом есть нечто зловещее.

Грузовика дяди Базилика перед домом не видно. Наверное, в гараже.

– А что, если они уехали? – спрашивает Гарретт. – Как и тогда, с фермы.

Это то, что я должна была предусмотреть. Значит, не предусмотрела. Я не отвечаю Гарретту. Вместо этого я подхожу к двери и звоню. Звонок, естественно, не работает. Тогда я стучу. Громко и настойчиво. Тишина. Неужели Гарретт прав? Но дверь распахивается, и на пороге появляется дядя Базилик.

– Алисса? Гарретт? – спрашивает он удивленно и одновременно радостно, хотя радость эта несколько приглушена. – Что вы здесь делаете? Где ваши родители?

На этот вопрос у меня нет ответа. Не хочу даже задумываться об ответе. Я заблокировала его в самом отдаленном уголке своего сознания, чтобы оно хоть как-то работало. Если я скажу дяде, что не знаю, где находятся мои мать и отец, то расплачусь, а потому предпочитаю не отвечать.

– Мы можем войти? – спрашиваю я.

– Конечно! – спохватывается дядя, и мы входим.

В доме жарко, что делает его не вполне уютным. Фасадом жилище Дафны выходит на юг; в нем много окон, но штор не хватает. На окнах, где нет штор, висят простыни, которые должны блокировать свет и тепло, но толку от них – чуть. И во всем доме стоит запах – плесени и чего-то неприятно острого, словно в больничной палате, которую долго не проветривали. Явный признак того, что в доме что-то не так, но поскольку в моем списке слишком много вещей, которых в реальности раньше не было, то я уже устала их считать и – более того – обдумывать.

Похоже, наш дядя обезвожен. Даже хуже, чем просто обезвожен – он смертельно бледен, а кожа на его лице обвисла, словно устала удерживаться на костях. Глаза темные и ввалившиеся. Выглядит дядя, как наркоман, хотя я знаю, что наркотики его не интересуют. Так, курнет иногда – вот и все. Нет, здесь что-то другое.

– Вам нужна вода? – спрашивает дядя. – У меня ее много.

– Много? – переспрашивает Гарретт, так же, как и я, изумленный услышанным.

– Ну что ж, я бы чуток хлебнула, – произносит Жаки без колебаний.

Дядя ведет нас на кухню, где стоит ящик с водой. В коробке осталось шесть бутылок. Дядя достает пластиковые стаканчики и наливает в них немного. Делая это, он хватается за крышку кухонного стола и морщится. Похоже, он едва держится на ногах.

– Дядя Герберт! – обращаюсь я к нему по имени, а не по прозвищу. – С тобой все в порядке?

– Сейчас все будет хорошо, – отвечает он, давая понять, что пока ему плохо.

– Ничего хорошего! – вторгается в разговор Жаки, как всегда, ничуть не заботясь о правилах приличия. – Выглядите вы дерьмово.

– Ничего страшного, – продолжает упираться дядя. – Просто было несварение.

Несварение. Наверняка съел что-нибудь из холодильника после того, как отключили электричество. Дядя всегда рыскал по нашему холодильнику в поисках остатков, которые моя мать, найди она их первой, непременно бы выбросила.

– А где Дафна? – спрашиваю я.

– Отдыхает, – отвечает дядя. – Ей тоже нехорошо.

Келтон бросает на меня обеспокоенный взгляд. Я не понимаю, что это все значит, но когда я поднимаю стакан к губам, он меня останавливает. Потом смотрит на собственный стакан, нюхает его и делает маленький глоток.

– Хорошая, – говорит он.

– А с какой стати ей быть плохой? – недоумеваю я и смотрю на бутылку, из которой наливали воду. Это «Аква Вита», страшно дорогая вода, насколько я помню. Вино стоит дешевле.

– Есть хотите? – спрашивает дядя. – Кое-какие консервы остались. Выбор невелик, но что теперь поделаешь?

Я заглядываю в кладовку, чтобы оценить, насколько правильно хранится еда. Там, в основном, бутылки с приправами – с дюжину разных сортов сальсы. Есть еще кондитерские смеси от «Сары Ли» и консервированные продукты, которые можно хранить без холодильника: кусочки ананаса, водяные орехи и резаные оливки. Много всего, но как следует не поешь.

– Нет, спасибо! – говорю я дяде. – Мы в порядке.

И никто не спорит. Конечно, мы все голодны, но накануне мы неплохо поели у Келтона дома. К тому же то, что нам показал дядя – это наверняка единственное, что есть у них с Дафной. Зачем же отнимать и это немногое?

Затем Келтон делает нечто странное. Подходит к раковине и отворачивает кран. Конечно, ничего не вытекает, но Келтон нюхает носик, после чего поворачивается к дяде:

– Похоже, вода здесь была и после общего отключения.

– Некоторое время, – кивает дядя Базилик. – Они подключились к старой цистерне. Вода еще текла пару дней. Едва сочилась, правда. В ванну не нальешь, но попить можно было.

Келтон кивает, после чего поворачивается ко мне:

– Алисса! Можно тебя на минутку?

Он берет меня за руку и ведет в гостиную. Как только мы выходим туда, я сразу же вырываю руку. Мне не нравится, когда меня таскают туда-сюда.

– О чем таком особенно важном ты хочешь поговорить?

– Нам нужно сматываться отсюда, – говорит Келтон громким шепотом.

– Я как раз над этим работаю, – отвечаю я. – Но мы же не можем так сразу – появились, взяли грузовик и уехали!

– Ты не понимаешь! – продолжает он по-прежнему шепотом, как маньяк. – Тебе не кажутся странными эти улицы, на которых никого нет?

Нет, если хорошенько подумать, то это действительно странно. Где бы мы ни были, мы сталкивались с признаками жизни, но в этом поселке нет даже намеков на то, что здесь кто-то живет.

Келтон придвигается ко мне совсем близко. Шепчет тише, но с той же маниакальной страстью:

– Я совершенно уверен в том, что вода из-под крана была очень плохой. Хуже, чем плохой. Думаю, у твоего дяди дизентерия. Не исключено, что дизентерия тут у всех, у всего поселка.

О дизентерии я почти ничего не знаю, кроме того, что это – очень опасная форма диареи, которой страдают многие люди в третьих странах.

– И… что же нам… делать?

Келтон качает головой.

– Сделать мы ничего не можем. Без лекарств – совершенно ничего!

Он несколько мгновений молчит, изучающе глядя на меня – насколько я понимаю то, что он говорит. Я понимаю, но это совсем не значит, что мне должна понравиться его прозорливость.

– Нельзя ничего трогать, – продолжает Келтон. – И, тем более, есть или пить.

– Но там же все в банках! – возражаю я, хотя у меня нет никакого желания что-либо съесть.

– Это так, – не унимается Келтон. – Но все, чего он касался, может быть загрязненным.

Тут уж не поспоришь. Как бы параноидально все это ни звучало, но Келтон, скорее всего, прав.

Возвратившись в кухню, мы видим, как дядя накладывает кусочки ананаса в тарелку, стоящую перед Гарреттом.

– Я ничего не просил! – оправдывается тот. – Это сам дядя Базилик настоял.

Дядя кладет перед Гарреттом ложку.

– Тебе нужна энергия, – говорит дядя. – Знаю, что тут немного, но у меня, дети, вы не останетесь голодными.

Сдавшись, Гарретт тянется к ложке.

– Не бери! – резко говорю я и почти отбрасываю ложку, после чего поворачиваюсь к дяде. Мои действия более чем красноречивы, а потому нет смысла скрывать их причины.

– Дядя Герберт! Ты заболел, попив воды из-под крана, – говорю я, моментально обрубая дяде все возможности для отрицания очевидного. – Это дизентерия, и она может быть заразна. Прости нас, но мы не будем есть то, к чему ты прикасался.

Дядя, понимая, что я права, вздыхает. Уверена, он злится на себя за то, что раньше не сообразил, что к чему.

– Откройте тогда другую банку. И протрите все – у меня есть дезинфицирующее средство для рук.

Но Гарретт уже встает из-за стола; аппетит ему изменил.

– Да нет, я, собственно, и не голодный.

Вряд ли дядя осознает, насколько он и его Дафна больны. И в этот момент в разговор вступает Жаки:

– Я, пожалуй, воспользуюсь.

Я смотрю на Жаки и вижу, что ее снова лихорадит. Она показывает на свою воспаленную рану, которую требуется перебинтовать.

– И марли возьму, – заканчивает она.

– Конечно, – говорит дядя.

Он берет бутылку со средством, но перед тем, как передать ее Жаки, протирает собственные руки и саму бутылку.

– Иди на второй этаж, туалет – налево, – говорит он с улыбкой, в которой сквозит боль. – Там, под раковиной, есть комплект первой помощи.

Я смотрю, как Жаки поднимается по ступеням лестницы, и вдруг до меня доходит: ведь у Жаки есть антибиотики. А где они сейчас? У нее в кармане? Или остались в «БМВ»? Или, в суете и беспорядке, которые воцарились в доме Келтона в момент нападения соседей, она их там забыла? А не взять ли мне эти антибиотики и не отдать ли дяде? Нет, говорю я себе. Жаки не так уж мне и нравится, но я ничего у нее не заберу. Никогда я не стану помогать одному человеку за счет здоровья и благополучия другого – даже если речь идет о дорогом для меня человеке. Если я так поступлю, чем я буду лучше мародеров?

– Вам нужно уезжать, – говорю я дяде. – Тебе и Дафне. Уже организуются центры помощи и поддержки. Там еще нет воды, но есть лекарства. Я в этом уверена.

Но дядя отрицательно качает головой.

– Мне кажется, Дафна не захочет уезжать. Да и к тому же через худшее мы уже прошли.

Я не знаю, какое худшее он имеет в виду – худшее в течении болезни или худшее в том кризисе, который разыгрался в нашем штате. Мой ответ относится и к тому, и к другому:

– Думаю, худшее нас ждет впереди…

Но и это не может убедить дядю Базилика.

– С нами все будет в порядке, – говорит он.

Больше всего на свете мне хочется ему верить. Но дни, когда я просто сидела и надеялась на лучшее, закончились. Теперь надеждой не прожить.

20) Жаки

Я нахожу туалет, закрываю за собой дверь, залезаю в карман и достаю один из двух оранжевых контейнеров с антибиотиками. Не помню, из которого я уже брала пилюли, но какое это имеет значение? Я изучаю двуцветные зеленоватые капсулы.

Удивительно, но эти две маленькие штучки, которые катаются у меня в ладони, по сути, есть граница между жизнью и смертью. Бьюсь об заклад, но их реальная стоимость сейчас равна стоимости золота, которое весом превышает их в сотни раз. Хотя, с другой стороны, кто может оценить человеческую жизнь? И, поставив этот вполне философский вопрос, я отправляю капсулы в путь по своему пищеводу.

Теперь очередь за повязкой. Под раковиной я нахожу пакет первой помощи, о котором говорил этот не то Базилик, не то Бзик, не то еще кто. Повязка прилипла к руке и проросла заживающей плотью. Слава богу, хоть заживает. Я снимаю повязку. Превозмогая боль и стараясь не дотрагиваться до того, что может нести в себе заразу, я обрабатываю рану спиртовыми салфетками и вновь завязываю. Чистенько, аккуратненько.

Поднимаюсь по лестнице еще выше и осматриваю дом. Неплохой. В других обстоятельствах я с удовольствием бы в нем пожила, хотя декор не по мне – чересчур жеманный. Должно быть, подружка Базилика больше всего в жизни обожает кружевные салфеточки. Как там, бишь, ее имя. Не Розмари? Произнеся это имечко, я усмехаюсь.

Возвращаясь к лестнице, я прохожу мимо двустворчатых дверей, ведущих в хозяйскую спальню, и замечаю, что они слегка приоткрыты. Через щель я вижу силуэт женщины, лежащей на белоснежной постели. Из комнаты доносится густой, тяжелый запах. Другой бы в этом случае непременно убежал, но мне трудно преодолеть Зов Пустоты, а потому я, наоборот, отворяю дверь и переступаю порог. Это все равно, как если бы я, желая получить ощущения поострее, на вершине обрыва оперлась бы на восходящие потоки воздуха.

Над постелью парит декоративная москитная сетка, достойная королевской спальни. Похоже, что здесь сетка предназначена для того, чтобы удерживать болезнь внутри, а не снаружи. Дафна – так ее зовут. Имя страждущей королевы – Дафна.

Тишина, царящая в спальне, бьет по ушам. И тогда я понимаю, почему здесь так тихо.

Женщина не дышит.

Теперь меня влечет не просто Пустота. То, что я вижу, притягательно – как сцена автомобильной аварии, как развалины, оставленные смертоносным торнадо. Я должна, я просто обязана подойти поближе. Нет, трогать ее я не стану; я не пересеку барьер, возведенный между нами в виде этой сетки; но я должна все увидеть. Должна посмотреть на грудь лежащей – дышит ли она. Мне это необходимо знать. И этот запах! Он ужасен! Желчь и сера в сочетании с теми адскими органическими ароматами, которые мы всю жизнь только и делаем, что стараемся изгнать из нашего бытия.

Но когда я, наконец, приближаюсь, чтобы хорошенько вглядеться, женщина вдруг начинает двигаться под своим покрывалом. Сердце мое так громко колотится в груди, что мне кажется, что лежащая слышит его биение, потому что голова ее медленно поворачивается в моем направлении, и она смотрит на меня глазами темными и остекленевшими. Она, вероятно, слишком слаба, чтобы говорить и даже удивляться появлению незнакомки в ее доме.

Женщина не мертва, но ее тело об этом не знает, потому что, как мне думается, оно уже начало разлагаться; и хотя лежащая смотрит на меня, наши взгляды не соприкасаются. Именно тогда я понимаю, что она видит не меня.

Она видит Пустоту.

Несколькими мгновениями позже я уже спускаюсь по лестнице и присоединяюсь к своим спутникам. Но я спокойна. Все держу в себе. На сетчатке моих глаз – горящий образ Дафны. Алисса пытается убедить Базилика отправиться вместе со своей подружкой в эвакуационный центр, но он, ясное дело, отказывается. И чем больше старается Алисса, тем настойчивее Базилик противится ее уговорам. Интересно, а понимает ли он, насколько Дафна плоха? На каком-то уровне – обязан понимать. И хотя он неплохо держится перед своими племянником и племянницей, я не думаю, что он далек от мысли забраться к Дафне под одеяло и вместе с ней ждать конца. Затем меня охватывает дрожь при мысли, что, может быть, во многих соседних домах происходит то же самое, что и в доме Дафны. Весь поселок Голубой каньон превратился в один элитный морг.

Но Алисса пока не просила у своего дяди ключи от его грузовика. Ее вежливость и деликатность непременно убьют ее, а заодно и нас с нею. Зато терпение Келтона уже на исходе, и именно он берет быка за рога.

– Если вы не уезжаете, – обращается он к Базилику, – позвольте нам воспользоваться вашим грузовиком. Туда, куда мы собираемся, можно добраться только на полноприводной машине с хорошим клиренсом.

Базилик, видимо, смущен – кожа на его лице окрашивается легким румянцем.

– Я бы вам его отдал, – говорит он, – если бы мог. Но я его продал. Обменял.

– На что? – не сдерживаюсь я.

– На «Аква Виту», которую вы только что пили. Когда эта заварушка закончится, я верну грузовик, – говорит он, потупившись. – То есть сделка, которую я совершил, с точки зрения закона никого ни к чему не обязывает.

– И с кем же ты совершил обмен? – спрашивает Алисса.

Дядя Базилик не поднимает глаз. Ему явно стыдно.

– Да тут с одним, живет выше от нас по холму. Еще подросток.

Дом, где живет этот типчик, вызывающе огромен, как и все дома, стоящие вокруг, и построен настолько близко к границе участка, насколько это позволяет закон. Выкрашен в светло-коричневые тона, словно кто-то попытался придать ему цвет южного загара. Дом претендует на роскошный вид и стиль, но материалы дешевые, а дизайн типовой. Такие дома лепятся на конвейере в присутствии заказчика – как бургеры в «Макдоналдсе».

Гаражные ворота подняты примерно на три дюйма над землей, и оттуда тянет выхлопом. Внутри работает генератор. Похоже, генератор нарочно убрали внутрь, чтобы никто не стащил. Этот парень – совсем не идиот. Поверх гула генератора я слышу электронную танцевальную музыку, доносящуюся из дома. А может быть, все-таки идиот?

Алисса, проигнорировав массивное бронзовое дверное кольцо, которое подошло бы, скорее, дворцу волшебника из страны Оз, дубасит в дверь кулаком. Тишина. Она явно начинает злиться, потому что вновь принимается стучать в дверь и стучит, пока та не открывается и на пороге не показывается симпатичный, опрятный парень в синей именной бейсбольной куртке с эмблемой католической школы Санта-Маргарита и пришитыми на рукав полосками – знаками спортивных отличий; под курткой – водолазка с высоким воротником. Странно – куртка, и в такую жару! И хотя в доме явно работают кондиционеры, питаемые от генератора, все равно этот наряд выглядит как нечто избыточное. Мне, конечно, глубоко наплевать, но я бы предпочла, чтобы парень был без куртки. Базилик сообщил нам, что родителей этого типа в городе нет. Ну что ж, да поможет нам бог!

Парень между тем широко улыбается.

– Чем могу помочь? – спрашивает он таким тоном, словно мы явились в «Макдоналдс» за чизбургерами и жареной картошкой.

– Я пришла сюда, чтобы забрать грузовик своего дяди, – говорит Алисса.

Парень изображает из себя существо, имеющее право отказать кому угодно и в чем угодно.

– Мне очень жаль, но я не могу помочь вам, – говорит он и пытается как можно быстрее закрыть дверь.

Но я вставляю в дверной проем ногу. Этот тип надавливает на дверь, пытаясь преодолеть мое сопротивление, и кричит, стараясь звучать устрашающе:

– Ваши действия – нарушение права собственности!

Да, кольцо на двери полностью соответствует стилю и сущности ситуации.

– Если вы не уберете ногу, наступят серьезные юридические последствия!

Но я уже протискиваю в дверной проем свое плечо.

– Открой дверь, ублюдок! – говорю я.

Алисса и Келтон присоединяются ко мне и усиливают давление.

– Мой отец – юрист, он вкатит вам такой иск, что вы…

Но не успевает парень закончить свою вялую угрозу, как я с силой толкаю дверь, и он, отлетев, падает. Затем встает и, резко повернувшись, неожиданно извлекает пистолет из ящика стоящего в прихожей буфета.

Черт побери!

«Никаких резких движений», – говорю я себе, и рука моя медленно тянется к поясу, за который засунут пистолет Келтона.

– Спокойно! Руки на месте! – командует парень, явно имитируя кого-то, кого видел по ящику.

Все мы замираем – за исключением Келтона. Келтон же направляется к этому типу. Да он полностью потерял страх!

Парень крепче сжимает рукоятку пистолета и кричит:

– У меня есть полное право стрелять! Клянусь, я сделаю это!

Но Келтон не обращает внимания на его маниакальные крики. Он неожиданно бросается вперед, хватает хозяина дома за запястье и одним движением заворачивает ему руку за спину.

Парень орет, но Келтон еще не закончил. Потянув противника на себя, он еще дальше выворачивает ему руку, придавая ей неестественный угол. Еще одно движение, и мы все слышим щелчок.

Парень с воплем падает на пол, а пистолет остается в руке Келтона. Несколько мгновений Келтон смотрит на него с таким же удивлением, с каким мы смотрим на него самого. Он словно говорит себе: «Черт побери, а ведь сработало!»

Пока парень извивается на полу, Келтон рассматривает пистолет.

– Ты что, Келтон, сбрендил? – произносит наконец Алисса. – Он же мог тебя убить.

– Ни в коем случае, – отвечает Келтон. – Это «Пантера», мягкая пневматика. Не пистолет, а игрушка. Видишь, оранжевый кончик ствола закрашен черным? С такими пистолетами дети в войнушку играют.

Я настолько взбешена тем, что меня купили на игрушечную пневматику, что хочу ногой заехать этому типу в живот. Но тут вспоминаю, что у него и без меня вывихнут плечевой сустав. Ну и поделом!

Келтон встает на одно колено, чтобы помочь лежащему, но тот отползает и, показывая на Келтона здоровой рукой, вопит:

– Уберите от меня этого психопата!

Приятно, что хоть раз психопатом называют кого-то другого, а не меня. А вообще, как это ни смешно, но парень должен благодарить Келтона. Ведь если бы Келтон не разоружил его, за дело взялась бы я, а настоящие пистолеты стреляют совсем не пластиковыми пульками.

– Разреши ему тебе помочь, – говорит Алисса лежащему. – Он умеет.

И по какой-то неведомой мне причине лежащий слушает Алиссу. Похоже, люди вообще склонны доверять Алиссе. Я же доверяю ей как сычуаньской курице гунбао из мини-холодильника какого-нибудь из своих одноклассников – жуй, но смотри, чтобы не вырвало от избытка специй.

Келтон укладывает побежденного на спину и крепко держит его за руку.

– Сделай глубокий вдох и задержи дыхание, – говорит он, берясь покрепче. –   Готов? Раз, два…

И на счет «три» Келтон со щелчком устанавливает сустав на место. Парень вопит, но не так громко, как в первый раз, когда рука была вывихнута.

Затем он садится, прислонившись к стене и истекая потом.

– Льда! Дайте мне льда! – требует он, обращаясь сразу ко всем.

С нашей стороны – ноль эмоций. Лед? У этого типа есть лед? Подумать только – у него есть многое из того, о чем другие люди могут только мечтать.

– Он на кухне! – настойчиво командует он, принимая наше недоумение за тупость.

– Сейчас все будет, мистер Ройкрофт! – говорю я с ухмылкой и, кивнув Гарретту, отправляю его за льдом.

Парень глазеет на меня, и неясно, чего в этом взгляде больше – удивления или злости.

– Ничего странного, – говорю я. – У тебя фамилия на куртке.

– Ах да.

– Ну что ж, будем именовать друг друга по фамилии.

– Но я не знаю твоей.

– Не знаешь, точно. И не узнаешь. Здорово, а?

Я осматриваюсь, пытаясь понять, что здесь и как. Но детали не складываются в картинку. Какое-то нелепое нагромождение признаков богатства. Штабель ноутбуков, множество игровых приставок. Зачем ему столько? По стенам разные спортивные реликвии – подписанные шлемы, майки, мячи. А в конце коридора – прозрачный ящик с гигантской, взглядом неохватной ЗМЕЕЙ!

Я беру себя в руки: чтобы успокоиться, глубоко вздыхаю, как это делает Индиана Джонс. В этом я похожа на него, равно как и в умении работать хлыстом. Но это, ребятишки, уже другая история.

Я поворачиваюсь к хозяину дома. Он сидит на кожаном диване, все еще держась за плечо.

– Ну и что это за барахло? – спрашиваю я.

Несмотря на обессиленный вид, парень выдавливает из себя холодную улыбку.

– Это активы, которые я приобрел. Совершенно честным и законным образом.

Алисса подходит к нему.

– А разве ты честно завладел грузовиком моего дяди? – спрашивает она.

– Конечно! – отвечает он, крайне озадаченный тем, что его могли заподозрить в подлоге. – У меня все бумаги на руках.

– Ты воспользовался обстоятельствами, – не унимается Алисса.

– Цена на воду поднялась, – защищается парень.

– Только не говори, что это моя вина.

Пальцы у Алиссы автоматически складываются в кулак, и она явно готова нанести этому типу дополнительные увечья. Я бы раскошелилась, пожалуй, чтобы посмотреть.

– Он сам ко мне пришел, – говорит тип, искренне обиженный обвинениями в свой адрес.

Тем временем Келтон постепенно теряет терпение.

– Вода здесь вся заражена. На кой черт копить этот мусор, если ты все равно заболеешь, как и все. И отбросишь коньки.

– Я не пью зараженную воду, – отвечает хозяин дома. – У меня собственные средства борьбы с обезвоживанием.

– Так ты из дома не выходишь? – спрашивает Келтон, начиная понимать, что к чему. – И не знаешь, что делается в других домах?

Да, это так. Этот маленький принц с самого момента отключения воды жил на своей собственной планете.

– Так почему ты здесь один? – спрашиваю я.

– Родители уехали в круиз, а меня оставили следить за домом. Сейчас они где-то посреди Атлантического океана, а то бы давно были дома.

– Повезло им, – говорю я.

Гарретт тем временем приносит небольшой пакет льда, и хозяин прикладывает его к вывихнутому суставу.

– Ты что, совсем не смотришь новости? – интересуется Алисса.

Хозяин качает головой:

– Телевизору требуется слишком много электричества. Генератору тяжело.

Он ведет нас в гостиную, которая напоминает, скорее, домашний кинотеатр, где висит шестидюймовый экран. Включает, и тотчас же свет ламп становится тусклым – все верно, генератор не справляется. Келтон тем временем берет пульт и находит канал местных новостей. Но там – лишь вертикальные цветные полосы. Другой местный канал – тот же результат.

Мне хочется верить, что все дело в провайдере, а не в передающих станциях.

Келтон перескакивает на федеральное телевидение, и мы, наконец, можем посмотреть новости. Но лучше бы мы не смотрели – то, что мы и без телевизора знаем, в цветном изображении с хорошим разрешением кажется ужасным.

На экране – карта Южной Калифорнии, и вся наша часть штата обведена кружком, словно над ней завис ураган. По низу экрана бегут слова «Зона отключения, вызванного исчерпанием водных ресурсов». Наверное, в других штатах народ развлекается, читая эту надпись. Я сама так раньше воспринимала сообщения о катастрофах в других частях света, но теперь я – в эпицентре.

Я смотрю на своих спутников, и вижу, что они так же потрясены, как и я – включая хозяина.

– Наконец-то это случилось, – говорит Алисса, – и весь остальной мир заметил и принял всерьез то, что у нас происходит.

– Опоздал весь твой остальной мир, – замечает Келтон.

И он прав. Разве можно целую неделю раскачиваться, прежде чем мобилизовать серьезные ресурсы на борьбу с катастрофой такого масштаба? Репортажи сменяют друг друга с молниеносной быстротой, сливаются в единый поток, и мозг мой уже отказывается их воспринимать.

Репортер на вертолете летит над центром Лос-Анджелеса, показывая толпы горожан, устроивших бунт, по сравнению с которым волнения девяностых годов кажутся мирной вечеринкой. Еще один журналист ведет передачу с окраины Риверсайда, с безопасного расстояния, не рискуя приблизиться к хаосу восстания разгневанных, вконец отчаявшихся жителей. А вот группа школьников младших классов из Флориды собирает бутилированную воду и намеревается отправить ее через всю страну – как будто эта вода, когда она, наконец, прибудет в Южную Калифорнию, как-то изменит ситуацию! Небольшой сюжет с официальными лицами из Агентства по чрезвычайным ситуациям – профи, а не волонтерами-резервистами: они раздают воду в эвакуационных центрах. И тут же сюжет попространнее, который показывает толпы жаждущих, которых своим вниманием Агентство обошло. Рок-звезды собираются провести благотворительные концерты. Знаменитости организуют фонды в помощь Южной Калифорнии. И все себя без конца поздравляют. Единственная разница теперь в том, что мы не сидим, как обычно, в своих уютных домах, отправляя по пять долларов в эти фонды и похлопывая друг друга по спине – вот ведь мы какие щедрые! Нет, мы теперь – жертвы.

– Если в настоящее время вы смотрите нашу программу, – говорит Андерсон Купер, – и если вы находитесь в Южной Калифорнии, знайте – сейчас там проводится обязательная эвакуация населения.

Картинку с популярным ведущим сопровождают кадры, на которых военные помогают жителям погрузиться на громадные грузовики и раздают воду людям, стоящим в длинных очередях.

– Эвакуационные центры организованы по всей Южной Калифорнии, – продолжает Купер, – в школьных спортивных залах, церквях и моллах. И все-таки мы видим, что поразительно большое количество людей отказываются сотрудничать с властями в деле обязательной эвакуации.

– Наконец-то моллы хоть на что-то пригодились, – говорю я. – Во всем есть хорошая сторона.

В следующем сюжете мы видим толпы людей, которые, подобно реке, движутся по извилистой горной дороге и исчезают под зеленым покровом леса.

– Эти семьи направляются к озеру Эрроухед и озеру Большой Медведь, – вещает телеведущий. – Но находящиеся на месте корреспонденты уверяют, что люди, которые вошли в эти лесистые зоны, так и не появились с другой стороны, на выходе из них.

Все молча смотрят в телевизор, а потом я поворачиваюсь к Келтону:

– Слушай! Если весь этот народ не смог продраться сквозь лес, почему ты думаешь, что нам это удастся?

– Я же говорил вам: мы едем не туда, куда идут все.

И это хорошо. Потому что, если эти люди так и не попадают на высокие озера, для них остается всего два места. Но из этих мест не возвращаются.

21) Генри

Когда имеешь дело с людьми иррационального склада, требуются сосредоточенность, ум и предельная дисциплинированность. Ты должен выработать в себе способность к поддержанию неизменной эмоциональной стабильности, как это предписано одной из моих любимых книг – «Власть трансформаций» Пирса Тидвелла. Необходимо научиться управлять своим эмоциональным состоянием, чтобы успешно действовать с позиции силы и добиваться нужных результатов.

Ты обязан быть активным, но не реактивным.

Именно поэтому вместо того, чтобы отдаться во власть ужасной пульсирующей боли в правой руке, я канализирую ее и использую в качестве фактора, помогающего мне сосредоточиться (но как же мне больно, черт побери, как мне больно!). Нельзя, чтобы боль управляла мной. Страдание, которое я испытываю сейчас, не определяет моей сущности. Скорее, наоборот: мое теперешнее плачевное состояние станет плацдармом, который вынесет меня к более комфортной действительности.

До настоящего момента я избегал смотреть новости – ведь они призваны манипулировать сознанием. Но теперь я не могу не признать, что постигшее нас исчерпание водных ресурсов стало настоящей трагедией, а попытки преодолеть последствия кризиса жалки и убоги. Сильнее всего катастрофа ударила по городам, этому нелепому скопищу маргинализированных псевдоличностей, совершенно неспособных выстоять в критической ситуации.

Но в несчастье всегда кроются зерна возможностей. Поэтому вопрос стоит так: каким образом я смогу воспользоваться ими? Потому что, в конце концов, ты же не можешь обеспечить вселенское счастье, пока твои собственные дела не улажены!

Если все факторы взвесить, то лучшее, что я могу сделать в моем положении – это смотаться из этого гнездышка. К тому же, если все действительно так плохо, моя вода поднимется в цене как никогда. То, что я до этого получил со своих сделок, – пустяки по сравнению с той выгодой, которую я получу в будущем. Меня буквально разрывает изнутри. Но я должен держать себя в руках… Нельзя демонстрировать излишнюю радость по поводу открывшихся перспектив. Я решаю, что лучшее на текущий момент – это произвести инвентаризацию моих водных активов, а потому встаю и иду в кабинет отца, где сосредоточены остатки моей «Аква Виты».

– Куда это ты намылился? – спрашивает девица, которая хочет казаться самой крутой, хотя я и сомневаюсь в ее крутизне – не исключено, что она запросто может дать слабину.

– Возьму еще льда, – отвечаю я.

Они покупаются, потому что никто из них не берется меня сопровождать. Они по-прежнему как приклеенные сидят у телевизора. Думаю, пока у меня болит рука, они не воспринимают меня как угрозу. Что с их стороны – большая ошибка. Недооценивая мои возможности, они тем самым вкладывают в мои руки значительные преимущества.

Чтобы никто мне не помешал, я закрываю дверь отцовского кабинета и вытаскиваю последний ящик с «Аква Витой». Довольно большой ящик; в нем обычно находятся две коробки по двадцать четыре бутылки в каждой. Я раскрываю ящик и обнаруживаю, что моя ситуация обретает совершенно новые качества. Как я уже говорил, жизнь полна несчастий, но каждое несчастье чревато новыми возможностями. Мое же несчастье состоит в том, что, открыв ящик, в котором, по идее, должны находиться сорок восемь бутылок воды, я нахожу толстые пачки красочных рекламных брошюр дистрибьютора.

В таких ситуациях главное – холодная голова.

Очень. Холодная. Голова.

В постигшем меня фиаско, тем не менее, есть и положительная сторона: по крайней мере, мне не нужно биться над вопросом – уезжать или оставаться. Выбор у меня весьма ограниченный. Мой генератор скоро останется без горючего, а свои приобретенные активы я запросто могу спрятать на чердаке, за коробками с елочными украшениями. За исключением, естественно, питона. Но этот зверь может долго обходиться без пищи, да к тому же он хорошо приспособлен к нашему климату. В конце концов, уехать в более безопасное место – не такая уж плохая идея, и если Голубиный каньон действительно превратился в кишащую микробами чашку Петри, как полагают мои незваные гости, то лучше уж держаться от него подальше.

В этом смысле их приезд – действительно большая удача. Если бы, конечно, не вывихнутая рука.

Действуя со всей возможной осторожностью, я запечатываю ящик клейкой лентой. Подумав, наворачиваю ленты еще и еще. И еще. Теперь ящик уж точно не открыть. И тут приходит один из моих гостей. Более разумная и менее резкая из девиц. Та самая, которая потребовала, чтобы я вернул старый грузовик ее дяди.

– Я думала, ты пошел за льдом, – говорит она.

– Весь вышел, – говорю я, стараясь придать голосу убедительности. – И я решил проверить свой запас воды.

Толкнув ящик ногой, я показываю на логотип «Аква Вита».

Повисает неловкое молчание. Но я знаю, что последует затем. Единственное продолжение – это разговор о грузовике. Они не отстанут, пока не получат то, что им нужно. Их четверо, а я – один. Конечно, силой мне их не взять, особенно если принять в расчет этого психованного рыжего питбуля. Придется списать грузовик как лидера краткосрочных убытков, потому что когда придет пора принимать решение, вести переговоры на равных мне не удастся. Но эта девица пока ничего не знает. А здесь мы наедине. Поэтому я решаю нанести удар первым.

– Мы ведь до этого не встречались, – говорю я, включая все свое обаяние. – Меня зовут Генри.

Я протягиваю левую руку, так как правая пока ни на что не годна.

Девица колеблется, в глазах ее скепсис. Все понятно.

– Меня – Алисса.

– Приятно познакомиться, Алисса, – говорю я, откашливаюсь и продолжаю: – Вот что я хочу сказать. На меня произвела впечатление та страсть, с которой ты заботишься о благосостоянии своих друзей и своей семьи, и я понимаю, почему тебе так дорог этот грузовик.

Алисса стоит, скрестив руки, и продолжает слушать.

– Я готов вернуть его, – говорю я и делаю паузу, чтобы насладиться эффектом. – Но только при одном условии.

Алисса приподнимает бровь.

– Вы возьмете меня с собой, – заканчиваю я.

Она обдумывает мое предложение, и я вижу, как мысли ее склоняются в мою пользу. Как-то у Р. Дж. Шермана в его «Процветающем управленце» я прочитал, что лучший в наши дни способ сохранить за собой работу – это сделаться незаменимым. Или заставить людей поверить в твою незаменимость. Алисса продолжает размышлять, и когда я, наконец, понимаю, что она вышла в точку, где ее эмоции и рассудок пришли в состояние неустойчивого равновесия, я даю ей легкий толчок – чтобы она упала туда, куда мне нужно.

– И я возьму с собой этот ящик «Аква Виты», – говорю я с вкрадчивой улыбкой.

– Мы и так могли взять твою «Аква Виту», – усмехается Алисса.

– Верно, – соглашаюсь я. – Другие могли бы, но не ты. Ты не такой человек.

И по ее глазам я понимаю, что она уже склоняется к тому, что мне нужно. Если они возьмут меня с собой, они получат то, что им нужно, попутно обеспечив мое выживание. Вот тебе и двойной выигрыш.

Жаки, та самая девица, что хотела казаться крутой, настояла на том, чтобы вести грузовик. Что ж, справедливо. По крайней мере, пока. Пока мы едем по улице, я начинаю понимать, что серьезно недооценил факт нехватки воды в нашей округе.

Одно дело – видеть бунтующие толпы в густонаселенных городских районах, где чиркни спичкой – и тут же вспыхнут беспорядки; и совсем другое – дома с разбитыми окнами в поселках, подобных Голубиному каньону, где проживают солидные, состоятельные люди. Я не хочу сказать, что богатые лучше бедных. Нет, человеческая природа есть человеческая природа – вне зависимости от имущественного положения человека. И, тем не менее, в местах, где личное пространство ограниченно, напряженность гораздо быстрее прорывается социальными катаклизмами, чем там, где на боевой клич отзовется, может быть, всего с десяток соседей, а не сотня. Иными словами, в пригородах и ближних загородных зонах гораздо сложнее сгенерировать критическую массу недовольных, которая может спровоцировать по-настоящему плохое поведение.

А может быть, и совсем наоборот.

Потому что, чем дальше мы едем, тем больше встречаем свидетельств асоциального поведения. И дело не ограничивается разбитыми окнами. Разломанные почтовые ящики, машины, вылетевшие в придорожные кусты, кучи мусора и всякого хлама, что, как правило, не увидишь в районах, подобных нашему – и не потому, что среди нас нет разгильдяев. Нет, их и здесь проживает немало. Но все мы так озабочены тем, чтобы ничто не снизило стоимости нашей собственности, что скорее умрем, чем дадим отходам цивилизации изуродовать внешний вид наших домов и газонов.

– Все-таки меня тревожит то, что дядя остается, – говорит Алисса, которая сидит рядом со мной на заднем сиденье, представляя собой, таким образом, некий буфер между мной и рыжим психопатом, который расположился с другой от нее стороны. Я бы предпочел сидеть рядом с водителем, но братец Алиссы уже застолбил за собой это место. Он сделал это первым, а если мы примемся пренебрегать правом первого, какие у нас еще останутся права и правила?

– С вашим дядей Петрушкой все будет отлично, – говорит Жаки. – А если нет, вы все равно ничего не сможете поделать. Вы позвали его с собой, он отказался. Все. Конец истории.

Алисса понимает всю мудрость слов Жаки, но успокоиться не может.

– У него много «Аква Виты», – говорю я. – Даже если она и пролетит сквозь него, не задерживаясь, в нем сохранятся растворенные там электролиты. Доказано, что формула этой воды способна улучшить качество жизни.

– Отлично! – восклицает Жаки. – Это как раз то, что нам нужно – живой рекламный ролик с модной прической.

Это то, что я называю двусмысленным комплиментом. Но я во всем предпочитаю видеть позитивную сторону.

– Информация способна спасать человеческие жизни, – говорю я. – Как и хорошая прическа в соответствующей ситуации.

В кабине жарко. Кондиционер вроде бы включился, когда мы тронулись, но прохлады не ощущается. Жаки замечает это и принимается проверять выключатель.

– Что не так с этой штукой? – спрашивает она.

– О, я совсем забыла, – отзывается Алисса. – Кондиционер не работает. Дядя все собирался починить, но так и не собрался.

Жаки сердито смотрит на нее.

– Могла бы и пораньше сказать, – ворчит она.

Мы опускаем окна, но снаружи так же жарко, как и внутри. Цифровой термометр на приборной доске показывает девяносто восемь градусов по Фаренгейту. Температура тела кажется почти невыносимой, когда она снаружи тебя, а не внутри. Когда мы совершали сделку, дядя Алиссы обязан был сказать мне, что в его машине нерабочий кондиционер. С точки зрения закона такая информация должна быть открыта покупателю.

Брат Алиссы поворачивается ко мне и спрашивает:

– По каким видам спорта у тебя нашивки?

Мне жарко в моей бейсбольной куртке, но я не хочу ее снимать.

– Эта по футболу, – показываю я на рукав.

Похоже, Алисса заинтересовалась, хотя, как мне кажется, старается этого не показывать.

– А эта – по лякроссу.

– Лякросс? – переспрашивает Жаки. – Ты, наверное, мастерски управляешься с клюшкой.

Я предпочитаю не комментировать это замечание.

Кончиком пальца Алисса трогает еще одну нашивку.

– Ты участвовал в диспутах? Как капитан команды?

Я пожимаю плечами так, словно это ничего не значит.

– Я просто умею находить хорошие аргументы в споре.

– А что у тебя за татуировки на руке? – спрашивает брат Алиссы.

– Это не татуировки, – отвечаю я. – Обычные чернила.

– И что там написано?

Я тяну за рукав куртки и пытаюсь поднять руку так, чтобы моим спутникам было видно мое запястье, но боль в плече меня останавливает. Вывих – подарочек, который еще долго будет приносить мне свои плоды. Тем не менее я закатываю рукав, из-под которого появляются написанные слова. Брат Алиссы, запинаясь, читает:

– Кон-тро-версия. Ре-лик-ты.

– Слова дня, – поясняю я.

Алисса с усмешкой на губах смотрит на меня.

– Ты пишешь на руке трудные слова?

– Свой внутренний словарь нужно постоянно подкармливать, – отзываюсь я, – иначе он умрет, – говорю я, цитируя Ивлина Во. Хотя я и не знаю, кто такой Ивлин Во, но тут смысл в том, чтобы знать источник цитаты.

– Когда надпись стирается, слово прочно оседает в памяти, – объясняю я.

– У меня есть парочка слов, которые я с радостью написала бы у тебя на руке, – говорит Жаки.

Мы подъезжаем к воротам поселка, и я вижу, что они перекрыты чем-то вроде баррикады – еще один признак того, насколько глубок охвативший нас кризис. Весьма неряшливого вида баррикада. Должно быть, ее возводили из подручного материала сами жители, и она напоминает плотину, которую на реке строят бобры.

– Я же совсем про нее забыла! – говорит, покачав головой, Жаки.

– Может быть, мы просто перевалим через нее? – предлагает рыжий психопат. – У грузовика приличный клиренс.

– Зачем рисковать грузовиком? – возражаю я. – Выйдем из машины и разберем завал.

В общем, это единственно разумное предложение, но то, что я высказал его первым, на несколько дюймов приближает меня к положению лидера.

Мы выбираемся из грузовика и начинаем разбор баррикады. У меня не очень-то получается, и Жаки это замечает.

– Что с тобой, Ройкрофт? – спрашивает она. – Таскать тяжести ниже твоего достоинства?

– Оставь его в покое, – говорит Гарретт. – У него плечо болит.

Я усмехаюсь и пожимаю плечом. Одним.

Расчистив проезд, мы вновь забираемся в кабину. Я мог бы сесть и рядом с водителем, но пока решаю сохранить статус-кво, а потому забираюсь на прежнее место. Сзади тесновато, но, честно говоря, можно и потерпеть.

– Смотрите! – говорю я, когда мы выезжаем за ворота. – Кто-то «БМВ» на дороге оставил.

– Точно! – подхватывает Жаки. – Ну и идиоты!

Мы удаляемся от Голубиного каньона, и у меня есть время более глубоко оценить моих спутников.

Похоже, командует здесь Алисса, хотя Жаки хотела бы быть на ее месте. Младший брат Алиссы заступился за меня у ворот, поэтому я, как мне кажется, могу считать, что заручился его поддержкой. Остается этот рыжий псих, но он – часть уравнения, которую я легко могу вынести за скобки. Мне знаком этот тип. Злой. С садистическими наклонностями. Социопат. Скорее всего, маргинал и находится в самом начале преступной карьеры – будет торговать наркотиками. Такие ради развлечения дубасят скаутов.

Мне не нужно даже заручаться его поддержкой. Пока же я фокусирую свое внимание на Жаки. Пытаюсь разгадать ее. Многие, глядя на цвет ее кожи, наверное, полагают, что в ней течет латиноамериканская кровь. Вовсе нет. Интонации и язык тела указывают на совсем другие части света. Глаза и абрис лба выдают в ней европейский тип.

Жаки в зеркало видит, что я ее рассматриваю, но я не отвожу взгляда.

– Ты итальянка? – спрашиваю я почти наобум.

– Гречанка, – отвечает она. – Но тебе-то что за дело?

– Греко-романский тип, – говорю я. – Не слишком ошибся.

И добавляю:

– Классические контуры. Если бы Венере Милосской не отбили руки, она была бы похожа на тебя.

– Если бы Венере Милосской не отбили руки, – отзывается Жаки, – она съездила бы тебе по физиономии.

– А что ты скажешь про нас? – спрашивает Гарретт.

– Гарретт, – одергивает его Алисса, – это бесполезно. Никому еще не удавалось.

Но Гарретт все равно настаивает. Я вступаю на зыбкую почву: наше общество в этническом отношении столь динамично, что, ошибись я, могу и обидеть.

– Я думаю, нечто европейское с легкой примесью чего-то более экзотического…

Алисса, похоже, пребывает под впечатлением от моих слов.

– Ну что ж, – говорит она, – не совсем неправильно…

И в разговор вступает Гарретт:

– В нас четверть голландской крови, четверть франко-канадской, четверть ямайской, остальное – украинская.

– Неплохой плавильный котел! – говорю я. – То, что мой отец назвал бы ирландским рагу.

Вообще-то отец назвал бы их остолопами, но он и сам бывает изрядным кретином. Я – яблочко, которое далеко падает от яблоньки.

– Так или иначе, – продолжаю я, – но у вас с генеалогией дело обстоит гораздо лучше, чем у вашего друга-викинга.

– Мы не скандинавы! – выпаливает Келтон. – Мои предки – шотландцы и англичане. Один из них приплыл в Америку на барке «Мэйфлауэр», с первыми переселенцами.

– Вот как? – спрашиваю я. – В качестве корабельной крысы? Или таракана?

Я спокоен за свою безопасность – между мной и рыжим психом сидит Алисса. Хотя позже, когда вокруг никого не будет, он сможет мне и отомстить. Но Гарретт смеется, а его смех заставляет и Алиссу улыбнуться, и потому можно рискнуть. За исключением мистера Мэйфлауэра все в этой маленькой компании начинают относиться ко мне как к своему. Говорят, общие заботы рождают крепкую дружбу. Думаю, именно здесь передо мной открываются новые возможности.

– А ты тогда кто? – спрашивает Алисса.

– Без понятия, – отвечаю я. – Меня усыновили.

Мы продолжаем движение. Когда видишь царящее вокруг запустение, трудно поддерживать в себе хорошее настроение. Местность, которую пересекает наш грузовик, столь же уныла, как и поселок, где я жил. По крайней мере, у здешних людей нет дизентерии, думаю я, но если так ставить планку, то радости от этого будет маловато.

В тяжелые времена наличие боевого духа – это все. Боевой дух – единственная вещь, которая поможет победить стресс еще до того, как тот отравит все твое существо. Но боевой дух не является сам собой. Его нужно взращивать, его ростом и развитием нужно управлять. Я понимаю: моя обязанность состоит в том, чтобы не обращать внимания на пустынные улицы, на погасшие светофоры, на живых мертвецов, которые, еле передвигая ноги, слоняются по улицам. Нельзя стать рабом этих впечатлений. Если мои решения будут зависеть от этой адской реальности, каким образом мне удастся сделать свою жизнь лучше и красочней? Я понимаю, что эта группа нуждается в чем-то более значительном, чем в знающем лидере. Им нужен герой. И я решаю при случае стать таковым.

Стоп-кадр (первый из двух): CH-47D «Чинук»

Элис Мараско в небе – не новичок, хотя до этого дня ее никогда не посылали в полет от службы оперативного реагирования. Но с объявлением военного положения национальную гвардию мобилизовали, и вертолет Элис был срочно направлен доставлять питьевую воду в эвакуационные центры.

Как и все, Элис поздно поняла, что водяной кризис, с чисто человеческой точки зрения, столь же разрушителен, как и любая другая природная катастрофа – даже если просто принять во внимание количество пострадавших людей и отчаянное положение, в котором каждый из них оказался. Да, все последние годы население убеждали в необходимости беречь воду, но эти предупреждения сами по себе не шли ни в какое сравнение с полной остановкой водоснабжения. Кстати, в предупреждениях не шла речь о полном истощении ресурсов.

Полном.

Истощении.

Ресурсов.

Элис часто навещает своего дядю, страдающего деменцией – тот лежит в пансионате в Тустине, районе, расположенном в самом центре кризисной зоны. Поскольку Элис не смогла узнать наверняка, был ли дядя эвакуирован, она решает немного отклониться от курса и пролететь над пансионатом. Хотя с такой высоты многого не увидишь, ей достаточно одного беглого взгляда; может быть, то, что она увидит, сможет ее успокоить.

Пролетая над Тустином, Элис сканирует бегущие внизу улицы, не зная точно, что она ищет. Она помнит сообщения о том, что в периоды катастроф пансионатам для душевнобольных достается сильнее всего. У них нет тех ресурсов и возможностей, которыми располагают больницы, им меньше уделяют внимания, а персонала и оборудования едва хватает для работы в обычном режиме, не говоря уж о ситуации кризиса.

В «Фейсбуке» появились странички разных регионов, где отмечаются люди, успешно эвакуировавшиеся в безопасные места и в места с доступом к воде – ведь эти два блага не всегда сопутствуют друг другу. Эти странички стали самым надежным реестром эвакуировавшихся. Элис просмотрела их, ища знакомых людей, но не нашла никого, а тем более своего дядю, для которого средства массовой коммуникации ассоциируются с комнатой, набитой людьми, где можно почитать газету.

Район, где живет ее дядя, выглядит как сотня таких же районов. Полное отсутствие жизни – за исключением переполненных эвакуационных центров, похожих на муравейники, разделенные пустынными зонами шириной в пять миль. Безжизненные улицы с высоты кажутся нереальными, словно это – миниатюра, декорированная пластиковыми деревьями, или войлочная архитектурная модель. Элис не успевает найти здание пансионата; да если бы она и нашла его, что с того? Что она смогла бы сделать? Тем более, что ее второй пилот знаками показывает – они сбились с курса. Элис уточняет направление и возвращается к исполнению своих служебных обязанностей.

Вертолет летит по направлению к гипермаркету, где огромная выгороженная площадка автостоянки буквально кипит жизнью – тысячи людей сгрудились на ней. С высоты это похоже на фестиваль музыки и искусств Коачелла, но кто в эти времена думает о развлечениях?

На земле, в самом центре стоянки расчистили большой круг. Толпы отхлынули к стенам, освободив место для посадки – импровизированный аэродром, куда она могла бы доставить живительную влагу.

Но для этих людей Элис не может сделать ничего.

Это не ее пункт назначения.

Это даже не официальный эвакуационный центр.

И вдруг ее захлестывают и потрясают до глубины души чувства отчаяния и жалости. Она начинает подсчитывать.

К настоящему моменту администрация штата организовала около двухсот эвакуационных центров. Предположим, лишь половина населения отправится туда, это уже составит двенадцать миллионов ждущих воды человек! То есть в каждом центре – до шестисот тысяч, а вертолеты могут в день обеспечить водой не более шестидесяти тысяч. А это означает, что воду получит только один из десяти человек – и это только в официальных центрах!

На глазах Элис выступают слезы, но она стирает их. Может быть, вода, которую она везет в своем вертолете, – это всего лишь капля в море, но все равно, она, пусть и немногим, но поможет. Что до других, то здесь Элис бессильна.

Ее «Чинук» проносится над запруженной толпой стоянкой, но перед тем, как он скрывается из виду, Элис успевает произнести про себя молитву за всех этих растерянных людей.

Стоп-кадр (второй из двух): гипермаркет

Шестой!

Вот сколько вертолетов уже пронеслось над головой Хали с того момента, как она вчера добралась до этой парковки. Все говорят, что военные вертолеты возят воду. Что они приземлятся и всех спасут. Именно поэтому люди, которые «отвечают» за это, расчищают площадки для посадки вертолета. Именно поэтому в каждой семье есть кто-то, кто стоит в длинной извивающейся очереди – на тот случай, если будет, за чем стоять.

С севера доносится звук очередного вертолета. Все начинают вглядываться в линию горизонта. Звук нарастает, тень «Чинука» скользит по площадке, но машина не останавливается и несется дальше, на юг, пока не исчезает за линией горизонта. Это был седьмой.

– Военные ничего нам не привезут, – говорит женщина слева, обращаясь к самой себе. – Но есть еще гражданские вертолеты, и они летают в неофициальные пункты сбора.

Чтобы как-то совладать с нервами, женщина зажигает сигарету.

Хали хочет спросить у этой женщины – куда именно они летают? О каких это вертолетах вы говорите? Об этих, маленьких, что туристов возят? Вряд ли они смогут привезти достаточно воды. Парочку людей поднять – это да, а вода – она тяжелая! Неужели эта женщина думает, что какая-нибудь туристическая компания станет возить им воду?

Хали возвращается к матери, которая находится в очереди где-то тридцатой от начала – со своим складным стулом. У нее такое хорошее место не потому, что они приехали раньше других. Просто мать встретила в очереди приятельницу и предложила подержать место, пока та сходит в туалет. Ну, а потом приятельница, отчаявшись дожидаться воды, отправилась искать счастья в другие места, а мать Хали унаследовала место в очереди. Так с матерью всегда – умеет доставать то, что ей нужно.

– Ублюдки, – вполголоса произносит мать, когда Хали садится подле нее на землю. Кто ублюдки, объяснять не нужно. Это очевидно. Ублюдки в вертолетах, которые пролетают мимо, власти, игнорирующие их лагерь, водяные боги, которые играют в кости и разыгрывают, куда и сколько направить воды.

– Следующий вертолет – наш, – говорит Хали матери.

Мать отвечает легкой улыбкой. Они обе знают, что Хали выдает желаемое за действительное, но на сегодня это – единственное, чем они располагают. Выбора у них нет. Вода ДОЛЖНА добраться до них, потому что они никуда отсюда не уйдут, и мать не откажется от своего места в очереди.

В первые два дня после отключения вода у них была. В «Костко» мать буквально вырвала коробку с водой из рук у девицы, с которой Хали играла в одной команде.

– Не зевай, а то все потеряешь, – прокомментировала мать это событие, когда они уже стояли в очереди к кассе. – Пусть это будет ей уроком.

Но были уроки, которые мать сама забыла выучить. Такие уроки, как: «Не мой голову, если все, что у нас есть, – это вода в бутылках», «Откажись от утренних пробежек, если пот – это твой враг». И, наверное, самый главный: «Пусть домашние растения лучше умрут».

Той коробки им хватило всего на два дня.

На улице, за оградой парковки останавливается маленький красный «Фольксваген». Такие машины, наверное, можно было видеть еще в Вудстоке. Минивэн, сделанный задолго до того, когда вообще появились минивэны. Вчера он тоже был здесь. Дважды. Сегодня из «Фольксвагена» выбираются три девушки, примерно возраста Хали или, может быть, чуть старше. Хали не видит водителя, но знает – за рулем мужчина. Она ощущает это на инстинктивном уровне.

– Хали, детка, – обращается к ней мать, пытаясь прикрыть глаза от солнца, – почему бы тебе не пойти в тень около дома? Там попрохладнее. Послушаешь, что люди говорят. Может быть, узнаешь что-нибудь важное.

– То, что говорят люди, совершенно бесполезно, – отзывается Хали.

– Большей частью это так, – кивает мать. – Но иногда можно услышать и что-то стоящее.

Хали совсем не хочется оставлять мать изнемогать в этом зное, но ей дали задание, и она идет, вспоминая то, что они делали последние два дня до того, как оказались здесь.

Мать флиртовала с мистером Виднером, соседом, который развелся в прошлом году. По правде говоря, мать всегда с ним флиртовала, но когда узнала, что у того есть вода, принялась за дело гораздо активнее. Пассы матери сосед принял вежливо, и хотя ответных шагов с его стороны не последовало, он предложил им бутылку воды.

– Миссия завершена успешно, – сказала мать, избегая смотреть в глаза дочери, когда они вернулись домой.

На следующее утро, следуя примеру матери, поднаторевшей в искусстве выживания, Хали взялась научить нескольким футбольным финтам противного мальчишку, который жил через дорогу – у его семьи, как говаривали, была вода. Мальчишку Хали не переваривала, но после игры его мать вынесла Хали стакан воды. Она потеряла больше пота, пока играла, но все-таки это было лучше, чем ничего. Полстакана она принесла матери, но та отказалась и настояла, чтобы Хали сама выпила воду.

Теперь же, когда они, пребывая на грани отчаяния, ждут помощи, в голове Хали вертится дурацкий лозунг, который она когда-то услышала от своего тренера: «Чтобы получить то, чего у тебя никогда не было, ты должен сделать то, что никогда прежде не делал».

Каким бы нелепым ни был этот лозунг, он прочно засел в голове, и Хали решила, что применим он не только к тому, чего у тебя никогда не было, но и к тому, что ты потерял. Тому, в чем ты отчаянно нуждаешься.

В тени здания гипермаркета Хали сталкивается с подругой, Сидни, знаменитой своей суперспособностью говорить очень много и в то же время не сказать ничего.

– Ну не безумие ли? – говорит Сидни. – Черт побери, верно? И не кончается, да? Но это так, а не иначе. Согласна?

– Я тебя слышу, – кивает Хали головой, и это лучший способ отвечать Сидни.

После этого Сидни склоняется к ней и шепчет:

– Хочешь, кое-что покажу?

Она осторожно раскрывает кармашек на своем рюкзаке, и Хали видит маленькую бутылку с водой. От вида бутылки у Хали захватывает дух, и Сидни тут же становится ее лучшей подругой.

– Идем, – говорит Сидни. – Дам глотнуть.

Они идут по направлению к каким-то кустам, там Сидни осторожно, чтобы никто не видел, достает бутылку и протягивает Хали. Глоток оказывается чересчур длинным, но Сидни, забрав у Хали воду, не злится. Понимает, как трудно остановиться, когда начинаешь пить.

– Откуда?.. – спрашивает Хали. – Вчера у тебя ничего не было.

Сидни кивает в сторону, Хали поворачивается и видит, что та указывает на красный «Фольксваген». Водитель вышел из машины и, прислонившись к ней, курит. Ему где-то около тридцати. Волосы собраны в пучок, по бокам лица кустистые баки. Драные джинсы, давно вышедшие из моды.

– Он дает нам воду, причем бесплатно, – говорит Сидни. – Но он еще выбирает, кому дать. То есть он не всем ее дает, понимаешь?

Сидни коротко и нервно хихикает, и перед Хали раскрывается холодная жесткая правда, которая состоит в том, что бесплатной воды не бывает. И она понимает, почему до сих пор не видела Сидни – та была одной из трех девиц, что вылезли из красного мини-вэна.

– Он совсем не жадный, – говорит Сидни. – Даже дал мне бутылку для моих…

Хали видит, как хорошенькая девушка, которую она не знает, подходит к минивэну. Парень с хвостиком на голове открывает для нее дверь, изображая из себя джентльмена. Следом к минивэну подходит парень, которого Хали знает по школе. Спортсмен, пловец. Водитель оценивающе смотрит на пловца и тоже впускает его в машину. А почему бы и нет?

Хали поворачивается к Сидни.

– Спасибо, но – нет! – говорит она и пытается отойти с достаточной мерой выраженного на лице негодования. Но Сидни хватает ее за руку.

– Не глупи, Хали, – говорит она. – Ты что, не поняла? Никто не придет сюда и не поможет. Все, кто здесь сидит, умрут от жажды. Ты что, хочешь быть одной из них?

Но Хали не может позволить себе поверить в это. Такое здесь невозможно. Но Сидни не отпускает Хали, отчаянно цепляясь за края ее одежды.

– А тебе-то какое дело, что со мной будет? – почти кричит Хали. – У тебя есть вода. Вот и оставь меня в покое!

И тогда Сидни раскрывает свои истинные мотивы.

– Он сказал, что даст мне еще бутылку, – говорит она, – если я приведу ему кого-нибудь, вроде тебя…

Хали вырывает руку и, не оглядываясь, бежит. Но не успевает она добежать до матери, как сверху доносится звук вращающихся лопастей. Вертолет! И шумит много громче, чем остальные вертолеты! Он приближается!

Все собравшиеся на стоянке поднимаются и смотрят в небо горящими глазами, с восторгом ожидая чуда.

Вертолет показывается над верхушками деревьев. Он совсем небольшой – гражданский, из тех, о которых говорила та женщина. Вертолет делает круг над толпой, потом еще один, заходит на третий, и Хали осознает, что это журналистский вертолет, который прилетел, чтобы показать остальному миру зловещее лицо кризиса и рассказать, что значит истинное отчаяние. А интересно, понимают ли журналюги наверху, сколько надежд они разбили одним своим прилетом?

Еще круг, и вертолет улетает. Люди продолжают стоять, отказываясь в это поверить. Может быть, если они так и будут стоять столбами на пекле, вертолет вернется? Ведь это вполне возможно, верно?

– Ублюдки! – говорит мать.

Хали смотрит на нее. Потом на плавящийся под солнцем асфальт, потом снова на мать.

Ты должна сделать то, что никогда не делала, думает Хали, чтобы получить то, чего у тебя никогда не было. Или то, что ты можешь уже никогда не получить.

– Я скоро вернусь, – говорит она матери. – Обещаю.

И идет к красному «Фольксвагену», где человек с конским хвостом на голове по-джентльменски распахивает перед ней дверь.

22) Генри

Основное условие успешного взаимодействия членов группы – это наличие динамичного и чуткого к внешним вызовам лидера. А чтобы стать хорошим лидером, нужно владеть искусством наблюдения и навыками мягкого, ненавязчивого манипулирования – так, чтобы манипулируемый даже не заметил этого. Если хорошенько подумать, это также первое условие успешного управления.

Пока мы едем, я сижу спокойно, что противоречит моей природе, но крайне необходимо сейчас. Я наблюдаю, слушаю, делаю мысленные заметки.

– Итак, – говорит Жаки, повернувшись к рыжему психу, – полноприводный грузовик у нас есть. Куда же мне его вести?

– Я же сказал, – отвечает Келтон. – К Национальному заповеднику Анджелес.

– И. Как. Мы. Туда. Доберемся? – говорит Жаки, раздельно выговаривая слова. Снисходительность, с которой она относится к Келтону, вот-вот испарится.

– Я не знаю, – отвечает Келтон. – Я и был-то там всего пару раз, но точно помню, где это на карте.

Алисса машинально хватается за телефон, но когда она пытается открыть приложение, убеждается, что оно не действует.

– Черт! – говорит она. – Карты не работают.

– Включи «Вейз», – советует Гарретт.

Хотя мне и хочется засмеяться, последовав примеру Жаки, я говорю, стараясь быть максимально корректным:

– Мне кажется, твоя сестра хочет сказать, что Сеть не работает. Но, может быть, в машине есть бумажные карты? Хотите верьте, а хотите нет, но некоторые люди все еще используют их.

– Точно, – соглашается Алисса, – и наш дядя, вполне возможно, как раз из таких.

Я улыбаюсь. Еще одно очко.

В бардачке нет ничего, кроме регистрационной карточки, оберток от жевательной резинки и одежной щетки. В дверных карманах мы находим лишь пустую банку от «Ред Булл», сломанную авторучку и еще больше оберток от жвачки. Келтон забирается в отсек между передними сиденьями. Карты там нет, но он вытаскивает оттуда пакет с застежкой-молнией размером с сэндвич.

– Какого черта?

Келтон сует пакет Алиссе с таким видом, словно это – горячая картофелина из костра.

Алисса рассматривает пакет. Вне всякого сомнения, это пакет с травкой. Алисса поворачивается к брату, и, не сговариваясь, оба произносят одновременно:

– Дядя Каннабис.

– Ну что ж, – говорит Жаки. – Мы можем умереть от жажды, но теперь нам на это наплевать.

Услышав слово «жажда», Гарретт открывает свою фляжку, но она оказывается пустой.

– Этот лес – к северу от Пасадены, так? – говорю я. – Мы можем доехать по двести сорок первому шоссе до девяноста первого, а потом до пятьдесят седьмого и до двести десятого. Так и доберемся.

– Не получится, – отвечает Жаки. – Шоссе умерли. По всем направлениям.

– Есть другие маршруты, – говорит Келтон. – Нетрадиционные. Но для начала нужна карта.

Неожиданно над нами на небольшой высоте пролетает военный вертолет, а навстречу проносится военный грузовик. На дороге совсем немного машин, но, проехав еще чуть вперед, мы натыкаемся на блокпост, также военный.

Солдаты в камуфляже жестами указывают нам на левый поворот и кричат:

– Эта дорога только для официальных машин. Сворачивайте налево. Знаки приведут вас к эвакуационному центру.

– Не слушай их, – говорит Келтон. – В эвакуационный центр – ни в коем случае!

– И что ты предлагаешь? – спрашивает Жаки. – Пробиваться силой? Ты видишь, какие у них пушки?

– Поворачивай налево, – говорю я, опережая Алиссу. – Делай то, что солдаты велят, а там найдем, как объехать блокпост.

И, хотя Жаки совсем не хотела бы принимать команды от меня, она вынуждена следовать моим словам. Выбора-то нет, и это усиливает мои позиции лидера.

– Согласна, – произносит Алисса.

Еще одно очко.

Мы поворачиваем налево и направляемся по дороге, ведущей в Эль-Торо. Машин здесь побольше, но больше и блокпостов. Похоже, на эту дорогу переведен весь гражданский транспорт.

– Вообще-то, нам нужно в противоположную сторону, – говорит Келтон.

– Не переживай, – отзываюсь я тоном старшего брата. – Иногда, чтобы сделать два шага вперед, приходится на шаг отступить назад.

– Это ты вычитал в мотивационном постере у своего консультанта, Ройкрофт? – вмешивается Жаки. – А как насчет такого лозунга: «Жизнь устроена так, что тебя могут трахнуть, и как звать не спросят»?

– Прекратите! – прерывает ее Алисса. – Ссоры нам не помогут.

Отличный плацдарм для того, что я собираюсь произнести в следующую секунду.

– Все нормально, Алисса, – говорю я тоном абсолютного понимания. – Жаки просто слишком напугана и плохо владеет собой. Только и всего.

– Ты еще будешь разбирать меня по косточкам? – возмущенно произносит Жаки, что подтверждает правоту моих слов.

Алисса смотрит на меня, я отвечаю легкой усмешкой и пожатием плеч, на что она сочувствующе приподнимает брови. До дружеской улыбки – один лишь шаг. Отличный поворот событий! Хотя Алисса по-прежнему отвечает здесь за все, мы понемногу становимся командой, и нас в ней уже двое. Важно поддержать эту динамику. Как только она начнет обращаться за советом и помощью ко мне, я пересяду в виртуальное кресло водителя – вне зависимости от того, кто в действительности поведет машину.

Количество машин на шоссе резко увеличивается, и весь их поток отправляют направо. Я начинаю понимать, что мы оказались в воронке – воронке, которая затягивает нас в сторону Эль-Торо, где в местной школе устроен эвакуационный центр. Я не думаю, чтобы когда-нибудь видел столько людей в одном месте. Толпы разместились на парковке, на футбольном поле, на теннисном корте и баскетбольной площадке. Единственное безлюдное место – это корт, отведенный под вертолетную площадку. Тот военный вертолет, что мы видели раньше, стоит на ней с вращающимися лопастями винтов, и из него выгружают воду под присмотром целого строя вооруженных солдат.

Стоящий на дороге солдат жестом отправляет нас на обочину, где уже стоит вереница машин.

– Нельзя, чтобы нами управляли и загоняли в загон, как овец, – говорит Келтон. – Именно так все и начинается. Это – начало конца.

– Да, похоже на то, – произносит Жаки.

Но Келтон не сдается.

– Мы скажем им, что потерялись. А потом повернем назад, пока не поздно.

Солдат стучит в окно со стороны Жаки; у нее нет выбора, и она открывает окно.

– Паркуйтесь здесь, – говорит солдат. – И идите вслед за людьми.

– Мы здесь по ошибке, – отвечает Жаки, следуя словам Келтона.

– Да, – кивает головой тот. – Нам нужно совсем в другое место.

Солдат не покупается на уловку.

– Тогда почему вы здесь? – спрашивает он.

И тогда Гарретт, придав глазам щенячье выражение, начинает скулить:

– Мы едем к бабушке. Пожалуйста! Нам нужно к бабушке! Она ждет нас!

Мальчуган смышлен, этого у него не отнять.

А Гарретт продолжает:

– Она ни за что не оставит своих собак!

И это – отличная изюминка для всей истории. Мальчишка должен баллотироваться в президенты. И, черт побери, я за него проголосую!

Но солдат на это говорит:

– Дайте нам ее адрес, и мы кого-нибудь пошлем за ней.

Слова солдата лишают Гарретта дара речи, и не успеваем мы прийти ему на помощь, как военный наклоняется, внимательно смотрит на Гарретта и спрашивает:

– А не скажете ли мне, что это такое?

Мы все смотрим туда, куда уставился солдат, и видим на коленях Гарретта тот самый пакет с травой.

– О, черт! – восклицает Гарретт, и карьера политика для него закрывается.

Теперь все начинают говорить сразу, но то, что они говорят, только усугубляет наше положение.

– Это совсем не то, что вы думаете! – говорит Алисса.

– Это уже было в машине! – вторит ей Келтон.

– Да это просто орегано, – присоединяется к ним Жаки.

– Так! Все выходим из грузовика! – командует солдат голосом, не допускающим возражений. – Я СКАЗАЛ: ВЫХОДИМ!

Подчиняясь, мы выбираемся из машины. Да, нас действительно поймали, и штат на военном положении, а жизнь, как оказывается, устроена именно так, как сказала Жаки. Нас трахают, и как из этого выбраться, я не знаю.

Солдат забирает у Жаки ключи от машины, оставляя нас без колес.

– Повернуться! – продолжает командовать солдат, помахивая оружием. – Руки на машину!

Я пытаюсь подчиниться, но боль в суставе заставляет меня скривиться.

– Я СКАЗАЛ: РУКИ НА МАШИНУ!

– Я не могу, – обращаюсь я к солдату. – У меня плечо вывихнуто.

– Это правда, – подтверждает Келтон. – Я его ему вывихнул.

– Держи руки так, чтобы я видел, – снисходительно говорит солдат.

Рука спасена, но теперь я по-настоящему испуган, потому что на обочине я вижу сидящих людей. Они в наручниках. Возмутители спокойствия, буяны и прочие неприятные личности, которых необходимо приструнить, и бог знает, куда таких отправляют во времена военного положения. Я стараюсь не выказывать страха, поскольку лидер и под давлением обязан демонстрировать выдержку и спокойствие.

А затем рот открывает Алисса, и то, что она говорит, – это магия и волшебство.

– Так вы собираетесь арестовать несовершеннолетних за пакетик травы? Вы же знаете, это не запрещено законом.

– Не в случае с движущимся транспортом, – отвечает солдат, который принимается нас обыскивать. – И все вы не достигли нужного возраста.

Но Алиссу не собьешь.

– И этим вы занимаетесь в период кризиса, когда есть дела поважнее?

– Тихо! – приказывает солдат. Он усаживает Келтона на обочину и идет к Алиссе.

– Это физическое и психологическое насилие над несовершеннолетними, – почти кричит Алисса, – запрещенное даже в период введения военного положения. Я уверена, моему двоюродному брату из «Лос-Анджелес таймс» понравится эта история!

И происходит чудо – солдат отступает, хотя и забирает пакет с травой.

– Я конфискую это! – заявляет он. – Теперь вставайте в очередь и двигайтесь вместе со всеми.

Так или иначе, мы свободны. Не думаю, что, арестовав нас, солдат чего-нибудь добился бы – слишком много возни, а выигрыш – нулевой. Мы спешим прочь, проходя мимо сидящих на обочине людей в наручниках, и вместе с толпой направляемся в сторону школы, совместно переживая чувство облегчения.

– Это было мастерски сделано, – говорю я.

И я не лгу – это именно так.

– Ты нас всех спасла, – продолжаю я. – И тебе даже не пришлось врать.

– Вообще-то, – говорит Алисса, – нет у меня двоюродного брата, который работал бы на «Лос-Анджелес таймс»!

И неожиданно я думаю: а не влюбился ли я?

23) Алисса

«Может быть, – думаю я, – может быть, все и образуется». Теперь, когда кризис воспринимается как серьезная проблема, когда мобилизуются значительные ресурсы, все, наверное, и наладится. И нам не нужно будет прорываться к этому убежищу, которое всегда казалось мне чем-то мифическим.

Но Келтон – он, словно зверь, попавший в капкан и готовый, чтобы убежать, отгрызть собственную ногу. Он тормозит, отказывается идти дальше, стоит на самой середине дороги, по которой движется толпа. И мы, все четверо, вынуждены сопротивляться этому движению, чтобы нас не смело.

– Нам нельзя туда! – настаивает Келтон.

– Считай, что мы уже там! – отвечает Жаки. – Смирись с фактом.

Принимая во внимание то, через что прошел Келтон, он явно нуждается в более бережном обращении – даже со стороны тех, кто не хотел бы с ним нежничать, а потому я пытаюсь быть с ним помягче.

– Предположим, что здесь совсем неплохо, – говорю я. – И мы – не пленники. Они же не заставят нас остаться, если мы не захотим. А кто знает, может, и захотим!

Но хотя мы продолжаем стоять, словно камни на пути неумолимого потока людей, вливающегося в ворота эвакуационного центра, выбора у нас, похоже, нет.

– Может быть, там наши родители! – кричит Гарретт, пытаясь перекрыть шум лопастей вертолета. Хотя, как я думаю, если бы они попали сюда, то ненадолго – отправились бы сразу за нами. Или – как предложил нам сделать солдат по поводу нашей воображаемой бабушки – попросили бы, чтобы за нами съездили. Хотя ведь нас уже не было дома!

– Возможно, что и так, – говорю я Гарретту, чтобы не лишать его надежды.

И тут мы слышим голос Жаки.

– А где, черт побери, этот Ройкрофт? – кричит она.

Я оборачиваюсь, но Генри нигде нет. Исчез, испарился бесследно.

– Забудьте про него, – бурчит Келтон.

Кто-то столкнулся с ним, и он едва устоял на ногах.

– Если он хочет здесь оставаться, пусть. Но мы не можем! – закончил Келтон свою гневную тираду.

– Прекрати! – почти кричит на него Жаки. – И без твоего ворчания проблем хватает.

Келтон скрипит зубами; злость вскипает приливной волной.

– Вы что, ничего не видите?

Он тычет пальцем в футбольное поле, располагающееся под склоном холма.

– Там же настоящая тюрьма. Посмотрите на забор! Идите и спросите тех, кто там сидит, сколько они уже ждут. Ну, давайте!

Только для того, чтобы успокоить Келтона, я соглашаюсь пойти.

– Сейчас вернусь, – говорю я. – Держитесь вместе.

Я продираюсь сквозь толпу и переваливаю через поросшую чахлой травкой насыпь перед забором, окружающим территорию школы. Когда я поднимаюсь на возвышение, меня поражает то, как много людей скопилось по ту сторону забора. Везде – на трибунах, на дорожках, на газоне футбольного поля. Даже не видно травы – только люди. Повсюду тенты и зонтики, чтобы можно было укрыться от солнца, но их явно не хватает.

Забор достаточно высок, как все заборы вокруг школьных футбольных полей. Они нужны, чтобы помешать болельщикам противоборствующих команд начать потасовку и не дать безбилетникам проникнуть на стадион. Сегодня же у каждого из стадионных ворот дежурят вооруженные солдаты. Как ни противно мне это признать, но Келтон прав. Нынче эти заборы нужны для того, чтобы удерживать людей внутри. Это карантин для водяных зомби. Их там тысячи.

– Послушайте! – кричу я сквозь забор в надежде, что кто-нибудь отзовется.

Подходит худая женщина с длинными, давно не чесанными волосами.

– Ты видела? – спрашивает она. – Видела, куда они ее забрали?

Я не понимаю, про что она спрашивает.

Женщина теряет терпение.

– Воду! – кричит она. – Ты видела, куда они ее дели? Мы все видели вертолет, но где вода?

Я действительно видела, как воду начали разгружать, но куда ее отправили потом, мне неизвестно. Вокруг школы много разных площадок с людьми, и вода могла уйти куда угодно.

– Нет, – отвечаю я женщине, – я не видела, простите.

Женщина ударяет ладонью по сетчатой металлической ограде, и сетка начинает звенеть. Женщина кусает губы, потом, скривившись, начинает моргать, и я понимаю, что она делает. Она плачет, но плачет без слез – слез у нее не осталось.

Наконец я задаю вопрос, за ответом на который пришла:

– И как давно вы здесь?

– Мы приехали вчера после обеда, – отвечает она. – С тех пор прилетели всего три вертолета, и очередь совсем не двигается. Воды мы даже не видели. Ты должна узнать, что здесь происходит.

И тогда сзади я слышу голос Жаки.

– Спортивный зал! – кричит она. – Я видела, как они носили воду туда. Там тоже толпы людей.

Женщина отчаянно хватается за сетку забора – так, что кончики ее пальцев белеют.

– Достань нам воды! Ты ведь достанешь, правда? Сходи в зал и принеси нам воды.

Что я могу ей сказать?

– Пожалуйста, обещай мне! Прошу тебя!

– Алисса! Идем!

– Простите, но я… Я…

Жаки встает между мной и этой женщиной и толкает меня назад, с насыпи.

– Не связывайся, – говорит она. – Никому ты не поможешь и меньше всего – самой себе.

Я думаю о коробке с «Аква Витой», которую мы оставили в кузове пикапа под одеялом. Там ли она еще? Или ее похитили? Может быть, открыть ее и перебросить бутылки с водой через забор? Но я вспомнила, что случилось вчера в доме Бернсайдов. А люди, сгрудившиеся за забором, хотят пить гораздо сильнее.

Не связывайся.

Разве можно просто так взять и уйти? И, тем не менее, я должна это сделать.

– И что ты узнала? – спрашивает Келтон, когда мы подходим к нему. Ответ написан на моем лице.

24) Генри

Я не собирался исчезать. Просто, наблюдая за происходящим, я был слишком занят, и когда очередь повернула, пошел не в ту сторону. Но ничего страшного. Я знаю, где остальные, и хотя в других обстоятельствах предпочел бы быть независимым и самостоятельным, мне кажется, что наши странные отношения с этой компанией могли бы продолжиться, особенно – с Алиссой. В общем, нужно посмотреть, что и как.

Необходимо сосредоточиться на текущей ситуации. В любых обстоятельствах открываются возможности и перспективы – даже в столь сложных и неприятных, в которых оказался я. Но, наблюдая и оценивая то, что происходит, я постепенно осознаю, что найти какие-либо возможности здесь крайне затруднительно. Тысячи обезвоженных людей. Бочки с водой переносят в помещение спортивного зала под охраной вооруженных людей, а жаждущие пытаются со всем отчаянием обреченных пробиться туда, к этим живительным бочкам. Ужасное зрелище, самый страшный образчик барочной живописи.

Сердце мое никак не успокоится после столкновения с солдатом, но то, что я вижу теперь, только усугубляет мое состояние. Очередь, в которую я попал, направляется к баскетбольной площадке, но у входа она останавливается. Площадка и без того полна. Какого черта они собираются делать со всем этим народом?

Очередь превращается в беспорядочную толпу, и я из нее выскальзываю. Повсюду солдаты, но многие участки не охраняются, и поскольку выстрелов я не слышу, можно предположить, что солдаты не охотятся на тех, кто выходит из очередей. Я спешу туда, где народу поменьше, одновременно не спуская глаз с входа в спортзал и с бочек. Мой отец говорит: «Если хочешь куда-то пробиться, сделай вид, что это место принадлежит тебе, и в девяти случаях из десяти ты там окажешься». Но, боюсь, сейчас будет именно десятый раз. Даже если я проберусь в зал, что с того? Я буду лишь одним из тысяч жаждущих ощутить на своих губах живительную влагу. Это – не возможность, а тупик.

Повернув за угол, я вижу бассейн. Он пуст. Воду из школьных бассейнов выкачали задолго до того, как решили превратить школы в эвакуационные центры. Близорукость – проклятие этого мира. Но беспокоит меня совсем не отсутствие воды в бассейне.

Я вижу нечто иное – тела, упакованные в мешки.

Не одно и не два, а с дюжину. И что-то мне говорит, что вскоре их число возрастет.

Спокойно, спокойно! Это не смешно. Спокойно. Это не было смешно и раньше. Спокойствие, только спокойствие. Мертвые. А вертолет улетает, и неизвестно, когда он прилетит вновь с водой, которая убережет от таких же мешков собравшихся здесь людей. Чтобы намочить штаны – такого со мной никогда не происходило. И не произойдет. Но клянусь вам – сейчас я как никогда близок к этому.

– Эй, слушай! Тебе сюда нельзя!

Второй раз повторять мне не нужно. Я отступаю, направляя свои стопы туда, где люди еще ходят и дышат. Келтон был прав. Оставаться здесь нельзя. И теперь я точно знаю, что мне делать. Это будет непросто, но если здесь есть человек, который может покончить одним махом со всеми проблемами, то это – я.

25) Алисса

Очередь неожиданно замирает. Сзади здорово напирают, и мы утыкаемся в спины стоящих впереди. Похоже на стадо овец, которых загоняют в загон. Я придерживаю Гарретта за руку, чтобы быть уверенной, что нас не разлучат. Оказывается, давку устроили солдаты – они прессуют толпу, чтобы дать дорогу нескольким пустым школьным автобусам, которые въезжают на территорию школы так, словно это обычный школьный день.

– Внимание! – кричит голос, усиленный мегафоном. – Данный эвакуационный центр уже заполнен.

А интересно, кто-то обеспечивал его соответствующим оборудованием и ресурсами? Я не думаю, что он нормально оборудован даже для малой доли тех тысяч людей, что скопились в нем. Между тем голос в мегафоне продолжает:

– Всех вновь прибывших эти автобусы отвезут в резервный центр.

– Куда? – кричит кто-то. – Куда они нас повезут, черт побери?

Но никто не дает ответа.

Вереница автобусов продолжает вливаться на территорию школы, где для них выгорожена стоянка. Так тесно, что я ощущаю дыхание многих стоящих рядом людей, что не очень приятно. Келтону, чтобы что-то прошептать мне на ухо, даже не нужно наклоняться.

– Они не отвечают, потому что сами ничего не знают, – шепчет он. – Пытаются сообразить на ходу, куда направить автобусы. Но никакой это не резервный центр. У них нет ни времени, ни сил, чтобы его организовать. Все, что они смогут, – выбросят людей в какую-нибудь необорудованную зону и назовут ее «резервным центром».

Жаки, выставив локти, воюет за личное пространство.

– Откуда же ты их вытаскиваешь, ответы на любой вопрос? – спрашивает она.

Келтон не удосуживается отвечать. Вместо этого он говорит:

– Знакома с идеей социальной сортировки? Нет? А я – да. В случае возникновения кризисной ситуации ты помогаешь тем, кому можешь помочь, а тех, кому ты помочь не в состоянии, удаляешь со своего пути.

Он смотрит на первый автобус, в который люди уже принимаются послушно забираться, и продолжает:

– Гарантирую, что половина из тех, кто садится в эти автобусы, умрет, потому что, куда бы их ни повезли, их везут подальше от воды.

Я встаю на цыпочки и поверх людских голов смотрю на солдат, которые направляют гигантское людское стадо. Один из них любезно помогает подняться в автобус пожилой женщине. Конечно, солдаты намеренно никого не собираются убивать, но после того как человек несколько дней проведет без воды, смерть к нему зазывать не нужно.

– Вокруг этой стоянки нет забора, – говорю я. – То есть мы не в ловушке.

Но не успеваю я сформулировать план, как откуда ни возьмись появляется Генри. Глаза дикие, дышит тяжело.

– Гляньте, что у меня есть! – говорит он и показывает цепочку, на которой болтаются ключи от машины дяди Базилика вместе с дурацкой лапкой кролика. Это меняет все.

– Как это тебе удалось? – спрашиваю я, с трудом веря своим глазам.

– Удачная сделка, – говорит Генри. – Но нам нужно торопиться. Пошли.

Мы бежим за ним, преодолевая поток людей, покорно семенящих в сторону автобусов. Гарретт, на которого явление Генри произвело сильное впечатление, тянет его за рукав:

– Слушай! Ты взял ключи у того солдата? Который хотел нас арестовать? Как так-то?

– Да вот так, – отвечает Генри. – Быстрее! Времени нет!

Мы добираемся до грузовика, и тут я вижу, что одеяло, которым был прикрыт ящик с водой, отброшено в сторону, а сам ящик исчез.

– Вода!

При этом волшебном слове десятки глаз повернулись в нашу сторону.

– Забудьте про нее, – нетерпеливо говорит Генри. – Я обменял ее на ключи.

Жаки недоуменно смотрит на Генри.

– Последнюю воду на ключи? А тебе не приходило в голову, что машину можно завести без ключа? Или найти другой грузовик? К тому же с кондиционером?

Но не успевает Генри ответить, как в наш разговор вторгается новый голос:

– Эй! Ройкрофт! Подожди-ка!

Этот голос заставляет Генри ускорить шаг.

Через толпу пробивается какой-то спортивного вида остолоп. Потрескавшиеся губы, припухшие глаза, но еще не вполне водяной зомби. Этот тип хватает Генри за плечо, разворачивает и, глянув тому в лицо, застывает. Вид, несмотря на обстоятельства, забавный.

– Эй, да ты не Трент Ройкрофт?

Генри, не обращая внимания, поворачивается к нам:

– Быстро в грузовик!

Но спортивный тип не унимается:

– Да кто ты такой? На тебе куртка Ройкрофта. А где он сам?

Генри возится с ключами и роняет их. Ключи падают под грузовик.

– Эй, послушай! Я с тобой говорю или нет?

Но Генри ныряет под грузовик – не столько для того, чтобы достать ключи, но чтобы скрыться от навязчивого остолопа. И тут я обнаруживаю, что исчезла Жаки.

– Алисса! – напоминает мне Гарретт. – Он сказал, чтобы мы сели в грузовик.

Дверь не закрыта, и Гарретт с Келтоном садятся на заднее сиденье. Я озираюсь в поисках Жаки, но нигде ее не вижу. Черт побери! Генри появляется с другой стороны грузовика, напротив двери водителя. С ключами в руке.

– Эй, я задал вопрос! – продолжает настаивать спортсмен.

Теперь когда между ними машина, Генри отвечает:

– Пошел в задницу!

И, забравшись на сиденье водителя, захлопывает дверь.

Остолоп не столько разозлен, сколько ошарашен.

– Слушай, ты даже не из школы Святой Маргариты! Я тебя там не видел!

Но Генри заводит машину, а я прыгаю на соседнее с ним сиденье.

– Нужно подождать Жаки! – настаиваю я.

– Времени нет!

Ощущение такое, что в Генри щелкнуло и включилось что-то новое. Я даже не уверена, что он – Генри. Я теперь вообще ни в чем не уверена. Он бросает грузовик назад, и мы влетаем в блокирующую нас сзади «Тойоту». Бросок вперед – и бампером мы тараним стоящую впереди «Ауди». Рывок назад – и «Тойота» отскакивает, освобождая нам место для маневра.

И тут я вижу Жаки. Она бежит к нам, и в руках у нее – ящик с «Аква Витой».

– Нееееет! – кричит Генри, увидев Жаки.

Он расчистил достаточно места для того, чтобы мы вывернули на дорогу. Крутнув руль, он давит на газ и выезжает, разгоняя людей, идущих к автобусам. Но теперь нас видят солдаты. Один из них, с которым Генри совершил сделку, бежит за Жаки, но она улепетывает слишком быстро, чтобы ее можно было догнать.

Генри делает резкий разворот, сминая маленькое миртовое дерево, растущее на островке, разделяющем полосы, и мы застреваем, выбрасывая бешено вращающимися колесами листья, траву и цветы с газона разделительной полосы.

Задержка позволяет Жаки догнать нас. Она бросает ящик в кузов и, поняв, что Генри не собирается дать ей шанс забраться в кабину, бросается на задний бампер и, перевалив через бортик, падает в кузов, где уже лежит ящик с водой и всевозможный хлам, собранный за долгие годы дядей Базиликом.

Извергая проклятья, Генри жмет на газ, и я, чтобы не терять времени на разговоры, наклоняюсь и сама включаю полный привод. Генри врубает полный газ, мы бросаемся вперед, превращая дерево в опилки, и уносимся прочь от школы, от ошарашенно глазеющей на нас толпы и от солдат, которые, похоже, не собираются нас преследовать. Наверное, они рады, что мы больше не являемся для них проблемой.

– Ты сошел с ума? – кричу я на Генри. – Ты нас едва не убил.

Он смотрит на меня безумными глазами.

– Убил? Да я только что спас ваши жизни. Где ваша благодарность?

– Притормози! – требую я.

Генри настолько не в себе, что плохо видит дорогу, и если бы навстречу нам ехала хотя бы одна машина, дядюшкиному грузовику пришел бы конец.

Генри, яростно сжимая руль, пристально вглядывается в дорогу перед собой.

– Спокойно, спокойно, – говорит он, делая глубокий вдох.

Отпускает педаль газа, и машина начинает идти более ровно.

– Спокойно, – вновь говорит он. – Не волнуйся, все под контролем. Все хорошо.

Потом Генри поворачивается ко мне.

– Я видел там мешки с телами, – произносит он. – В некоторых уже были трупы, но неподалеку лежали пачки неиспользованных.

– Не может быть! – перебивает его Гарретт. В глазах моего брата ужас, словно кто-то только что доказал ему, что призраки действительно существуют.

– Тебе понятно, почему я хотел удрать отсюда, Алисса? Понятно? Я хотел спасти всех нас, потому что если бы я этого не сделал, этого не сделал бы никто. Тебе понятно?

Я согласно киваю головой.

– Смотри за дорогой, – напоминаю я.

Генри смотрит вперед.

– Спокойно, спокойно, – вновь повторяет он, пытаясь подавить в себе паническое чувство или, по крайней мере, сделать вид, что никакой паники и не было. Ведет он не очень уверенно, но кто бы смог хорошо вести машину в таких обстоятельствах?

Наконец в разговор вступает Келтон.

– Ничего страшного в этих мешках нет, – говорит он. – Их можно использовать при перевозке вещей. Я сам в таком держу грязную одежду для прачечной. В моей комнате лежит.

Сзади раздается негромкий стук. Это Жаки. Волосы ее треплет ветер, и чувствуется, что в кузове ей не вполне комфортно.

– Останови машину, – говорю я Генри. – Нужно, чтобы Жаки села.

– Я с удовольствием остановлюсь, когда мы подальше уберемся из этого места.

Очевидно, двадцати ярдов для получения удовольствия оказывается достаточно, потому что Генри почти сразу же выруливает к обочине и жмет на тормоз. Жаки выскакивает из кузова и бросается к двери водителя.

– Сваливай отсюда к чертовой матери! – кричит она. – Я за рулем!

– Поедешь на заднем сиденье или останешься здесь! – говорит ей Генри.

– Черта с два! – парирует Жаки.

– Хорошо, тогда прощай! – отвечает Генри и, включив переднюю передачу, жмет на газ, выруливая на асфальт и оставляя Жаки в клубах пыли.

– Какого дьявола! – орет Жаки, бросаясь вдогонку.

– Нельзя ее оставлять! – кричу я.

– Я и не собираюсь, – отвечает Генри, причем совершенно спокойно. – Это просто переговоры, и я действую с позиции силы.

Он останавливает машину и дает Жаки догнать нас.

– Если ты хочешь хорошенько привязать болтающуюся на палубе пушку, вяжи ее покрепче. Понятно?

Жаки, догнав машину, исторгает из себя мыслимые и немыслимые проклятья. На Генри они, похоже, совсем не производят впечатления.

– На заднее сиденье! – говорит он. – Или мы расстаемся навсегда.

Жаки раздраженно залезает на заднее сиденье, подвигая Гарретта, и захлопывает дверь.

– Напомни мне, чтобы я придушила тебя во сне, Ройкрофт, – рычит она.

И тут я вспоминаю, что тот спортивного вида тип в очереди разоблачил Генри, и он – совсем не тот, за которого себя выдает.

– Слушай! А кто такой этот Ройкрофт? – спрашиваю я.

Генри даже не колеблется.

– Один идиот, который продал мне свою куртку за две бутылки воды.

– Подожди! – говорит Жаки. – Так ты что, все это время нам врал?

– Я не говорил, что моя фамилия Ройкрофт, – отвечает Генри. – Ты сама решила, что это так.

– Так как же тебя зовут? – спрашиваю я.

– Ты знаешь как.

– Я фамилию не знаю.

– Так мы что, по фамилиям будем друг друга величать? А если нет, то какое это имеет значение?

Наконец он поворачивается к Келтону:

– Ну, и как мы будем добираться до твоего убежища?

Стоп-кадр: улица Риджкрест, 13; Голубиный каньон

Герберт испытал немалое облегчение, когда утром увидел своих племянника и племянницу. Хорошо, что с ними все в порядке. Но где же его сестра и шурин? Сами они никогда не отпустили бы Алиссу и Гарретта одних. Племянница явно что-то недоговаривала. А что это за девица с ними? Среди подруг Алиссы Герберт ее прежде не видел. Келтона он еще мог бы переварить. У каждого из нас среди соседей есть такой ненормальный. Но от Жаки исходит такая непонятная энергия, что индекс опасности просто зашкаливает.

Герберт закрывает глаза и, облокотившись на перила лестницы, застывает. Его лихорадит, а собственное тело кажется таким тяжелым, что подъем на второй этаж представляется восхождением на Эверест. Герберт, превозмогая слабость, делает глубокий прерывистый вдох. Нет, проблемы нужно осмысливать по одной. Сейчас он не может обнять свою сестру, поэтому думает об Алиссе и о том, что за компанию она себе нашла. То, что они к нему не вернулись, – хороший знак. Кроме того, он слышал гул мотора своего грузовика, а ошибиться здесь он не может. Значит, грузовик в распоряжении Алиссы и ее друзей.

Герберт, делая паузу после каждого шага и переводя дыхание, поднимается по лестнице, одновременно проклиная себя за то, что поверил текшей из крана воде после того, как в поселке переключились на старый резервуар. Все ведь так гордились собой, что нашли решение проблемы водоснабжения после общего отключения! И все пили. Пил и Герберт, пила Дафна. Утоляли жажду застойной водой, которая гнила в темном резервуаре бог знает сколько лет.

И по вкусу она ничем не отличалась от нормальной. Не тянуло скорчить брезгливо рожу и выплюнуть то, что набрал в рот. Немножко отдавало землей, но и все. Интересно, а у кого-нибудь хватило ума вскипятить воду перед тем, как пить? Вряд ли. Тобой владеет ложное чувство безопасности, когда на кухне ты открываешь сияющий хромом кран. Конечно, вкус у нее не тот, что у фильтрованной воды. Со всеми ее флюоридами, хлорированием – чем они там еще обрабатывают воду? Но не может же вода стать убийцей! И кто бы догадался, что так оно и будет?

Теперь в поселке – необычные тишина и покой. Далеко не сразу Герберт сообразил, что это подобие мира есть самый верный признак того, что все обстоит хуже некуда. Никто не появляется на улице потому, что все жители, как и они с Дафной, слишком больны и слабы.

Герберт доходит до середины лестницы.

Одной рукой он сжимает бутылку «Аква Виты», другой держится за перила. Единственное, почему он еще держится, – это «Аква Вита». Да, она пролетает сквозь него, почти не задерживаясь в организме, но, проходя через его израненные болезнью внутренности, какая-то часть воды все же задерживается. Это дало ему силы продержаться, когда приехали Алисса и Гарретт. Они и не заметили, как ему трудно просто держаться на ногах. Да и сам их вид выбросил ему в кровь изрядную порцию живительного адреналина.

Теперь приходится за это расплачиваться – слабость волна за волной накатывает на Герберта.

Верхняя ступенька. Герберт стоит, переводя дыхание и стараясь не замечать, как дрожат его ноги. Не исключено, что это – последний раз, когда ему удалось преодолеть подъем.

На некоторое время. Только на некоторое время.

Он входит в спальню. Запах стал еще сильнее. Он меняет простыни дважды в день. Он не знает, сможет ли сделать это еще раз, но знает, что должен.

Герберт не извещает Дафну о своем приходе. Он перестал говорить с ней еще вчера, поняв, насколько это больно – говорить и ничего не слышать в ответ. Теперь он ухаживает за ней молча, пытаясь накормить мягкой пищей и надеясь, что пища удержится. Он вливает ей в рот по капле воду «Аква Вита», отчего она кашляет и давится, а вода изливается на белую наволочку подушки.

Герберт сидит на краешке кровати, касаясь кончиками пальцев тонкой кожи Дафны – такой тонкой, что под ней видны вены. Глаза ее, похожие на бледные мраморные шарики, смотрят сквозь него. Она даже не моргает.

Он прислушивается к дыханию Дафны и ничего не слышит. Приникает ухом к ее груди, ищет биение сердца. Есть – слабое, натужное. Она тоже взбирается на Эверест, оставаясь в неподвижности. Интересно, а что он будет делать, когда, приложив ухо к ее груди в очередной раз, ничего не услышит?

И, уже вставая, чтобы отправиться за свежими простынями, он с удивлением замечает возле кровати нечто, чего здесь не было.

Это – оранжевая аптечная бутылочка. Кто ее здесь оставил? И зачем? Герберт никогда не верил в чудеса. Ведь чуда не произошло, когда он потерял свою ферму, когда расставался с другими дорогими ему вещами! Но вот он читает надпись на бутылочке: «Кефлекс», и его представление о действительности меняется на диаметрально противоположное.

26) Келтон

Незнакомцы. Я сижу в машине с незнакомыми мне людьми. Жаки, таинственная и неуправляемая. Генри, который совсем не тот, за кого он себя выдает. Даже Алисса и Гарретт – большие вопросительные знаки. Похоже, я вообще никого из них толком не знаю. Но самый главный для меня незнакомец – это я сам. Конечно, я знаю собственное имя. Знаю, где я живу, то есть – жил, потому что неизвестно, живу ли я там теперь. У меня сохранились все мои воспоминания, но новые воспоминания, точнее – ОДНО новое воспоминание, озвученное выстрелом из дробовика, сделало все прежние пустыми и ничего не значащими.

Сегодня утром, перед самым рассветом, когда пришел момент выбора – драться или бежать, мое тело предпочло последнее. Когда ты выбираешь бегство, тебя подхватывает и несет некая сила; в случае драки сдаешься на милость более сильного, чем ты. Если бы Алисса меня не вырубила, я совершил бы убийство. Но теперь я, по крайней мере, уверен, что способен драться. И, зная это, я могу научиться держать под контролем эту свою способность.

Но теперь мною овладевают темные, разрушительные мысли. Как тогда, когда солдат направил на меня свою пушку, и часть меня вдруг захотела, чтобы он нажал на спуск и вынес мне мозги. Или когда я пожелал, чтобы Генри, не останавливаясь и не сворачивая с дороги, проехался бы по толпе людей. Хорошо бы, если бы что-нибудь взорвалось и все почувствовали, насколько глубоко шрапнель проникает под кожу. Я знаю – эти мысли ужасны. Но они циркулируют в моем мозгу, и кто я такой, чтобы их останавливать?

Но потом я начинаю слышать голос своей матери. Матери, которой, как я понимаю, уже нет в живых. И она говорит: «Все проходит. Даже самые тяжелые беды. И, когда это случается, они уже не выглядят такими тяжелыми».

А затем во мне начинает звучать голос отца. Более строгий и внушительный, взращенный опытом: «Все, что происходит, это урок жизни, Келтон. Учись у жизни. Совершенствуй себя. Становись сильнее».

Лучшее, что можно сделать, чтобы воздать им должное, – это слушать их голоса. Но это так непросто! Так непросто!

– Ну, и как мы будем добираться до твоего убежища? – слышу я голос Генри. И понимаю, что передо мной стоит задача. Задача мужественно принять на себя последствия взрыва, защитить всех от летящей шрапнели. Конечно, какая-то часть меня хотела бы, чтобы все почувствовали боль, которую чувствую я. Но лучшая часть во мне побеждает. Она сильнее, чем удар шрапнели, вырвавшейся из дробовика. Мой брат убит. Но я жив. И сегодня я сделаю то, что должен сделать.

– Нужно найти ручей Сантьяго-Крик, – говорю я. – Убежище недалеко оттуда.

– Ручей? – заинтересованно спрашивает Жаки. – Ручей – значит, вода?

– Он пересох, – сообщаю я. – К тому же он в черте города, и там много бетона и граффити.

– Я думал, тебе нужна карта.

– Карта могла бы быть полезной, но я отлично помню все водные пути. У нас в гараже висит карта с акведуками и дренажными каналами.

Генри смотрит на меня, как на пришельца из другой галактики, и я встаю в защитную позицию.

– Мы готовились, – объясняю я.

– Если вы все еще не заметили, – произносит Жаки, – то для Келтона отключение воды – это как Рождество.

Замечание Жаки едва не выводит меня из себя, потому что частично она права, хотя, с другой стороны, все это обернулось настоящим кошмаром. И она это понимает. Я бросил на нее убийственный взгляд, в результате которого, если бы в мире была справедливость, ее голова должна была взорваться. И в первый раз за все это время, как мне кажется, она понимает, потому что замолкает.

По мере того, как мы продвигаемся на север, всем становится понятно то, что я уже знаю наверняка – избежать перехвата армейскими силами нам не удастся. Мы минуем открытый военный грузовик, окутанный камуфляжной сеткой и набитый солдатами. То тут, то там припаркованы армейские «Хаммеры». Небо над нами распиливают своими винтами вертолеты. Наконец мы останавливаемся перед дорогой с немыслимой по своим размерам пробкой. Впереди – блокпост, и солдаты направляют поток машин по ответвлению, которое, как мы теперь знаем, приведет нас либо в эвакуационный центр – из тех, откуда мы смотались, – либо в центр резервный. Ни там, ни там воды мы не увидим. Все. В Южной Калифорнии не осталось дорог, которые могли бы привести нас туда, куда нам нужно.

Обеспокоенная, Алисса поворачивается к Генри:

– Нельзя, чтобы нас снова поймали.

– Я думал, что твой Пророк Судного дня знает, куда нам ехать.

Не знаю, злиться мне на этого Генри не-Ройкрофта или же чувствовать себя польщенным оттого, что всю свою умственную активность он употребляет на то, чтобы подыскивать мне клички.

– Разве ты не сказал, что помнишь карту наизусть? – спрашивает Жаки.

– Я говорил, что помню карту акведуков, а не дорог, – отвечаю я ей. – К тому же, если судить по школьным тестам, ты гораздо умнее меня. Почему бы тебе не сказать, как нам отсюда выбраться?

– Не мой район, – ухмыляется Жаки. – Но я рада тому, что ты сказал. Теперь официально установлено, что я умнее.

– Вы собираетесь искать акведуки, – вмешивается Алисса, – или будете браниться до тех пор, пока нас не засунут в эти автобусы смерти?

– Подождите, – говорит вдруг Гарретт. – Это такие бетонные каналы, где катаются на скейтах?

Мы все одновременно поворачиваемся к нему.

– Да!

– Я знаю, где это, – произносит Гарретт. – Здесь нужно повернуть направо, а затем – возле уродливой коровы – налево. Потом нужно поискать кафе «Попрыгунчик». Там парковка, а за ней – этот канал.

Следуя указаниям Гарретта, мы выруливаем к повороту, где стоит кафе с мороженым. На крыше кафе – пластиковая корова, самая грустная из всех, что я когда-либо видел.

– Здесь налево? – спрашивает Генри. – Или там, впереди, есть коровы и поуродливее?

Не дождавшись ответа, Генри поворачивает, и в дюжине ярдов впереди мы видим вывеску «Попрыгунчик».

За кафе – парковка. Мы доезжаем до ее задней стены, и оттуда нам открывается вид на бетонный акведук, простирающийся в обе стороны. Удивительно, как такие места, находящиеся неподалеку от наших жилищ, в обычное время не попадают в поле нашего зрения. Если, конечно, ты не школьник-приготовишка или любитель скейтборда. Бетон здесь цвета перца с солью и покрыт отложениями от старых наводнений, но в самом ручье Сантьяго-Крик воды не было уже несколько лет.

Мы останавливаемся, но с того места, где мы находимся, съезда в акведук не видно. Сам же он загорожен высоким забором из проволочной сетки, поверх которого пущена колючая проволока. Мой отец, конечно же, знает, где тут съехать, но, увы, отца с нами нет.

– Обычно я пролезал через эту дырку, – говорит Гарретт.

– Для грузовика она маловата, – вздыхает Алисса, обращая наше внимание на то, что нам и без того ясно. Достаточно взглянуть на это монументальное сооружение, чтобы понять – даже если бы у нас было вдоволь времени, вряд ли бы мы нашли отверстие, достаточное для нашей машины. И я сомневаюсь, что у дяди Базилика в кузове, среди прочего барахла, завалялись достаточно мощные кусачки или болторез.

– Там еще катались парни на мотоциклах, – говорит Гарретт. – Должны же они были как-то туда попасть.

Над нами, неумолимо свистя лопастями, пролетает очередной вертолет, ввергая меня в беспокойство. Мы не один час потратим на поиски нужного нам отверстия в стене.

– Нужно просто проломиться через забор – и все, – говорит Жаки, даже не скрывая волнения. Как всегда, я пытаюсь понять ее намерения, но, как видно, иного пути вниз у нас нет.

Теперь все взгляды сосредоточены на Генри. Он смотрит на нас, и я вижу, что Генри почти физически ощущает груз висящей на нем ответственности.

– Даже если мы пробьем забор, – говорит он, – спуск слишком крутой.

Генри явно говорит не все, что хотел бы. Я смотрю вниз, на дно канала, и чувствую, как начинает сосать под ложечкой. Я же падал в хафпайп, когда катался на сноуборде, и знаю об этом не понаслышке.

Акведук в разрезе представляет собой опрокинутую вершиной вниз трапецию с крутыми склонами, которые резко обрываются к основанию шириной около двадцати ярдов. Я смотрю на его нижнюю часть и вспоминаю сцены гонок в фильме «Бриолин», хотя мне кажется, что Джон Траволта водит машину лучше, чем Генри. К тому же в конце фильма его автомобиль буквально летит по воздуху.

Генри включает заднюю передачу и начинает сдавать назад, как это делает бык, увидевший матадора.

– Уверены, что Генри это сделает? – спрашивает Алисса, обращаясь сразу ко всем, в том числе и к Генри.

– Как у него с рукой? – спрашиваю я.

– Все в порядке у меня с рукой, – отзывается Генри.

И это ложь. Я уверен, рука у него все еще болит, но, вероятно, водить машину это не мешает. И все-таки я беспокоюсь не меньше Алиссы.

– Мне кажется, у Жаки больше опыта, – говорю я.

– Ничего подобного, – мотает головой Генри.

– Сколько тебе? – спрашивает Жаки, обращаясь к нему. – Лет семнадцать? И как давно ты водишь?

– С тринадцати лет, – отвечает Генри. – И не отвлекайте меня.

И мы его не отвлекаем. В конце концов, именно Генри вывез нас со стоянки возле школы. Конечно, он протаранил парочку машин и уничтожил дерево, что в нормальных обстоятельствах вряд ли квалифицировалось бы как умелое вождение. Но обстоятельства ведь были ненормальными, критическими.

Я рассчитываю примерные параметры нашего маневра.

– Нужно разогнаться так, чтобы пробить забор, но не свалиться по инерции в канал, – говорю я.

– Какую скорость выбрать? – спрашивает Генри, пытаясь подавить легкую дрожь в голосе.

Я взвешиваю все обстоятельства и делаю предположение, которое кажется более основательным, чем оно есть на самом деле.

– Тридцать миль в час. И поскольку разгон невелик, резко дави на газ. Пробьешь забор, делай резкий поворот влево.

Генри делает глубокий вдох и усаживается максимально удобно.

– Хорошо. Готовы? – наконец спрашивает он.

– Да ДЕЛАЙ уже что-нибудь, в конце концов! – кричит с заднего сиденья Жаки.

– Все. Едем!

И мы стартуем.

Генри давит на педаль газа. Я слышу свист колес, взрывающих землю под машиной. Грузовик рывком бросается вперед. Ускорение вжимает мое тело в заднее сиденье. В одно мгновение мы покрываем расстояние до сетки забора, но перед самым касанием Генри вдруг жмет на тормоза, словно пытается уйти от столкновения – точно так же, как я торможу перед хафпайпом, когда катаюсь на сноуборде.

Но уже слишком поздно. Скорость слишком велика.

Мы набрасываемся на сетку забора, но не пробиваем ее. Сетка держит нас, но под тяжестью грузовика начинает медленно наклоняться. Я слышу, как лопаются металлические скобы, крепящие сетку к несущим столбам. Сетка скрипит и лязгает, словно некий дикий музыкальный инструмент, нос машины наклоняется вниз, и перед нами разверзается провал, похожий на провал между двумя гигантскими волнами в штормовом море.

Наклон стенки акведука оказывается более крутым, чем представлялось. «Мы сейчас умрем», – это все, о чем я успеваю подумать. Застыв над обрывом, машина висит в сетке, словно в гамаке, и наконец проваливается вниз. Мы летим по склону акведука, желудок мой взлетает к горлу, и кажется мне, что сейчас меня вырвет.

Но я беру себя в руки. Машина достигает бетонного днища и, ударившись об него бампером, отскакивает, но выравнивается. Ее продолжает трясти, а нас бросает на спинки наших сидений.

Как и было решено, Генри выворачивает руль влево; несколько секунд нас швыряет из стороны в сторону, но, наконец, машина стабилизируется, Генри жмет на газ, и мы скользим по днищу акведука.

Я смотрю в окно. Наш спуск – точь-в-точь спуск серфера по скату волны. После пережитого нами резкого падения мы движемся так мягко и так гладко! Я ловлю себя на том, что готов рассмеяться, а Жаки рядом со мной радостно-возбужденно вопит. И все мы чувствуем облегчение, которое трудно описать словами.

– Это фантастика! – восклицает Гарретт, глядя на Генри восторженными глазами. Но, как бы круто это ни было, мы подвергались серьезной опасности. Если бы мы рухнули в акведук на большей скорости или если бы уклон был круче, мы бы разбились вдребезги.

Генри улыбается; он собой доволен.

– Я знал, что тридцать миль – слишком быстро, – говорит он, словно ударил по тормозам не из страха, а на основе точного расчета. Но я так благодарен судьбе, что жив, что он мог бы рассчитывать на похвалу и за более безумное приземление. Жив – и это главное!

Но затем я спохватываюсь: «Аква Вита»!

На своем сиденье я изгибаюсь так, чтобы в заднее окошко грузовика увидеть ящик с бутылками.

– Он там, – успокаивает нас всех Жаки.

– Какие-то бутылки могли получить повреждения, – робко предполагает Гарретт. – Может быть, посмотрим?

Но я прекрасно знаю, к чему это нас приведет. И, думаю, это знают все. Генри ставит точку в дискуссии.

– Бутылки «Аква Виты» сделаны из плотного полиэтилена, но без бисфенола, – говорит он. – Уверяю вас, протечки в ящике не будет.

И хотя меня корчит от необходимости соглашаться с Генри хоть в чем-либо, сейчас я его поддерживаю.

– Кроме того, – говорю я, – мы откроем ящик только в крайнем случае.

Искушение – наш злейший враг. В убежище воды должно быть больше, чем достаточно, а пока все резервы мы будем хранить до последнего момента. Хотя я страшно удивлен тем, что мы вернули этот ящик «Аква Виты». Улыбаясь, я смотрю на Жаки и качаю головой.

– С твоей стороны было чистым безумием забрать этот ящик у солдат.

Жаки усмехается, понимая, что это комплимент – нечто, к чему, как я понимаю, она не привыкла.

– Ты тоже не образец благоразумия, – отвечает она, и я тоже воспринимаю это как похвалу. Интересно, а что произошло бы, если бы наши дорожки пересеклись в иных обстоятельствах? Хотя вряд ли у нас что-нибудь бы вышло. Эта девушка живет в совершенно иных пространственных координатах, чем все мы. Если бы не водяной кризис, для меня Жаки так бы и осталась лишь именем на доске с именами лучших студентов школы, которых мне не удалось побить в тестах.

Понимая, что беспокоиться о безопасности мне уже не нужно, я наконец перевожу дыхание. И все следуют моему примеру.

Жаки протягивает руку и включает радио. На всех каналах только экстренные сообщения да нескончаемый поток советов – куда людям ехать, куда не ехать, сохранять спокойствие… Советы для всех скопом, а значит, ни для кого.

– У дяди же есть спутниковое радио, – говорит Алисса и переключает каналы. Неожиданно в наши уши врывается Майкл Джексон со своим «Ловким преступником» – лучшей песней в мире, если оценивать ее, исходя из текущего момента. Как всегда, порывистая и импульсивная, Жаки вскакивает, распахивает окно на крыше и, опасно вытянувшись, принимается пританцовывать, наслаждаясь приливом адреналина, хлынувшего в ее кровь.

Через несколько мгновений Алисса тянет Жаки за край блузки:

– Довольно, хватит!

И тут же, как только Жаки оказывается на своем сиденье, Алисса вскакивает и, высунувшись из люка, тоже принимается танцевать. Жаки, заливаясь смехом, тузит ее, словно расхулиганившуюся сестру. И Гарретт, в свою очередь, требует дать ему шанс поучаствовать в общем веселье. И все мы – как одно целое. Кем мы были? Странной, разрозненной компанией случайно встретившихся людей. Теперь же мы – как семья. Чудеса, да и только!

Я открываю окно и выставляю наружу руку. Закрываю глаза и, расставив пальцы, распахиваю ладонь текущему навстречу потоку свежего воздуха. Смотрю в окно и удивляюсь миру, раскинувшемуся вокруг нас, радуюсь смягченному легкой дымкой полуденному солнцу, которое одаряет нас светом; свет течет с неба и мерцает золотыми лентами на поверхности бетонного днища акведука… И тут я понимаю, что эти мгновения – единственные за последнее время, когда мы по-настоящему были свободны. Словно мы и не убегаем из мест, которые когда-то называли своим домом. Словно и не стали жертвами и свидетелями водяного апокалипсиса. Конечно, мне не забыть того, что произошло с нами за эти двадцать четыре часа, но сейчас, когда мы мчимся вдоль бетонной полосы акведука, я могу оставить эти воспоминания у себя за спиной и на мгновение освободиться от их груза. И это – верный признак: вне зависимости от того, что случилось или случится с нами, жизнь продолжается и будет продолжаться дальше.

К действительности нас возвращает Генри.

– Там развилка! – кричит он, перекрывая свист ветра.

– Левый поворот! – говорю я.

Алисса же вмешивается и говорит, что так мы поедем в юго-восточном направлении, к побережью, а не в горы.

– Все нормально, – объясняю я. – Мы движемся по речной системе. По этому притоку мы как раз и выйдем к главному руслу.

Генри поворачивает налево.

– Когда мы достигнем главного русла, – продолжаю я, – сделаем резкий поворот направо и по этому руслу доедем до самых гор.

Раньше я не упускал случая похвастаться своей фотографической памятью, и теперь выпал случай ее испытать. Акведук, по которому мы мчимся, превращается в нормальное русло высохшей реки, потом вновь в бетонный канал. Постепенно пейзаж вокруг нас становится все более индустриальным.

Очередная развилка. Генри резко сворачивает вправо, и по компасу, установленному на приборной доске, мы понимаем: теперь мы двигаемся к северу. Этот канал гораздо шире предыдущего. Когда-то это была река Санта-Ана; теперь же от нее остались лишь воспоминания. Все реки Южной Калифорнии напоминают теперь конечности призрака. Нет, мы по-прежнему ощущаем их присутствие, но в действительности они – иллюзия, закованная в бетон. По пути нам попадаются, в качестве вех, позволяющих определить маршрут, знакомые здания и сооружения. Вот пролетел мимо стадион лос-анджелесских «Ангелов», королей бейсбола, скрылся за нашими спинами «Хонда-центр». Значит, мы где-то недалеко от Диснейленда. Я даже представить не могу, каким нужно быть безумцем, чтобы сейчас туда пойти. В прошлом году, реализуя проницательную, как им казалось, маркетинговую стратегию, менеджеры Диснейленда осушили свои искусственные водоемы. Тематический «Круиз по джунглям» был вытеснен маршрутом странствий по виртуальной реальности. «Пираты Карибского моря» уступили место площадке, где посетители могли насладиться эффектами магнитной левитации. В осушенном рву вокруг острова Тома Сойера менеджеры устроили Гранд-Каньон. Так что теперь любой, кто думает, что сможет, перескочив забор, вдоволь напиться настоянной на гуано голубой воды, обломается по полной.

Мы едем по широкому бетонному каналу, и мне начинает казаться, что мир раскололся надвое, а мы путешествуем по шраму разлома, по пропасти, которая разделяет то, что когда-то было, и то, что нам всем предстоит. Сами мы более этому миру не принадлежим, по крайней мере, я. Все, что когда-либо имело для меня значение, осталось в недостижимой дали. Я думаю о своем брате. О родителях. Но при этом я странным образом бесчувствен. Такое случается после ожога: как только боль проходит, обожженное место теряет всякую чувствительность – нервные окончания умирают. И все-таки, я думаю, лучшее место для меня сейчас – это то место, где проходит граница между разорванными в клочья краями миров – мира до и мира после водяного кризиса.

Эта граница принимает различные формы. В некоторых местах нам приходится снижать скорость из-за камней, сломанных ветвей и иных препятствий, которые, как мне кажется, были принесены сюда последними потоками воды, посещавшими акведук. В иных случаях наш грузовик вообще тащится, как черепаха, между пятифутовыми насыпями из булыжников, которые были насыпаны бульдозерами с целью направлять потоки воды. Похоже, сам канал устроен таким образом, чтобы выстроить на нашем пути непреодолимые препятствия. Но мы их преодолеем. Мы – выстоим!

Пролетает еще один час, и мы натыкаемся на дамбу.

– Эта дамба отражена на твоей ментальной карте? – спрашивает Жаки.

Я не отвечаю на вопрос. Вместо этого я говорю:

– В месте, где стоят дамбы, всегда есть обходной маршрут, чтобы тяжелая техника могла спуститься на дно русла.

Мы едем вдоль дамбы, потом поворачиваем назад и через сотню ярдов находим объезд. Правда, он закрыт воротами, но ворота изрядно проржавели.

На скорости пятьдесят миль в час, что, конечно, чересчур, мы врубаемся в ворота, и они с грохотом слетают с петель.

Жаки восторженно орет, Алисса проглатывает это, Гарретт просто смеется, Генри же не отвлекается от дела, которым занят – крепко держится за рулевое колесо. Я же по-прежнему бесчувствен. Единственная моя реакция на штурм ворот – усилившееся сердцебиение.

Ворота на противоположной стороне объездного пути открыты, а потому Генри нет нужды повторять представление, чтобы вновь спуститься в канал. Мы оказываемся в широком паводковом резервуаре, а это означает, что из округа Ориндж мы перебрались в Риверсайд.

Веки мои понемногу тяжелеют. Это тело мое требует, чтобы ему отдали долг – долг, накопившийся в течение проведенных почти без сна последних четырех дней. Затем я вспоминаю о водяном долге, накопившемся за это же время. Вчера нас напоили, но в этой жаре мы все изрядно пропотели. Последней водой была та, что дал нам сегодня утром дядя Алиссы. Сейчас же почти вечер. Процесс обезвоживания тела при температуре в сто градусов по Фаренгейту ускоряется вдвое, а то и втрое. Я буду рад ночи и темноте. Надеюсь, к этому времени мы уже доберемся до нашего убежища.

В резервуаре стоит запах дыма. Не сильный, но постоянный. Наверное, это дым от горящих повсюду, как мы слышали из новостей, зарослей кустов. В резервуарах всегда скапливается плохой воздух.

– Это где-то здесь? – спрашивает Генри. – Убежище недалеко?

– Пока нет, – отвечаю я. – Мы в паводковом резервуаре Прадо. В него втекают три реки, точнее – втекали. Берем в сторону крайней левой.

– Отлично! – вмешивается в разговор Жаки. – Посмотрим, что там за дверью номер один.

Еще некоторое время мы скачем по пыльной долине, разбрасывая бампером попадающиеся по дороге перекати-поле, пока не видим впереди еще один бетонный канал, не такой широкий, как река Санта-Ана. У этого канала стенки вертикально уходят вверх, без всякого наклона. На дне – обычное барахло, которое невесть каким образом попадает в такие места: старые покрышки, проржавевшие тележки из супермаркета, сломанные диваны, которые, кажется, рухнули откуда-то с неба – новая полоса препятствий для нашего грузовика. Но и она нас не остановит: преодолевая залежи мусора, мы прокладываем свой курс по каналу, следуя геометрии серпантина.

– Все это похоже на мусор, скапливающийся за диванными подушками, – говорит Жаки, – но только в космических масштабах.

И граффити здесь побольше. Расцвеченные теги типа «Ронг», «ОрДжи», «Горбуны», другие граффити – настолько стилизованные, что, кажется, написаны они на чужом языке. Все это изрядно усиливает ощущение инородности, какой-то инопланетности.

Где-то через час после того, как наш грузовик въехал в этот канал, мы встречаем людей, вставших лагерем по обе его стороны. И это – не свежие лагеря. Палатки, сшитые из брезента и одеял, с самодельными опорами – трущобы, да и только. Я думаю о том, что сказала Жаки, и понимаю – не только всякое барахло в качестве мусора скапливается за подушками этого мира, но и люди.

Садящееся солнце и удлиняющиеся тени превращают канал, по которому мы едем, в странное, почти мистическое место. Днем здесь таких картин не увидишь. Чем дальше, тем в большей степени становится ясно, что эти ряды палаток и шалашей – место постоянного обитания тысяч бездомных. Если это так, то эти люди, что совершенно ясно, не читали древнекитайский трактат «Искусство войны», в котором сказано, что только самоубийца ставит лагерь в балке или овраге. Возвышенность, избранная в качестве места для лагеря, обеспечивает отличную видимость во все стороны горизонта, в то время как воин, остановившийся лагерем в низине или овраге, может легко стать жертвой засады или внезапного нападения. Хотя, я думаю, засады и нападения не являются главной заботой тех, кто живет в этом канале.

Алисса, не отрываясь, смотрит прямо перед собой.

– Не снижай скорости, – говорит она.

– Я и не собираюсь, – отвечает Генри.

Алисса, кажется, делает все, чтобы не видеть людей, которые то тут, то там сидят, стоят или медленно ходят возле своих импровизированных палаток. Трудно было ожидать от нее такой реакции на бездомных, и я вспоминаю то, как вчера она совершенно неожиданно нашла общий язык с моим отцом. Либо ты отдаешь все, что у тебя есть, либо не даешь ничего. И я понимаю, почему она не смотрит на живущих в канале. Для человека, по природе своей стремящегося к тому, чтобы помогать и спасать, «ничего» – это тяжкий выбор. Но после того, что со всеми нами случилось, она поняла, что обязана выработать в себе – и по отношению к обычным людям – ту агрессивную жесткость, которая обусловливала ее действия на футбольном поле. Иначе им с Гарреттом не выжить. Сегодня склоняться в участии над упавшим игроком просто нельзя.

Мы продолжаем движение сквозь трущобы, и некоторые из их обитателей выходят из своих палаток и провожают нас взглядом. Они не останавливают нас, не пристают. Я думаю, они просто проявляют бдительность, опасаясь, что случайные проезжие могут внезапно остановиться и напасть. Я рассматриваю их истощенные лица, их драную одежду, и меня начинает занимать вопрос – а что их всех привело сюда, какое прошлое стоит за их сегодняшним настоящим? Есть ли в этом мире люди, которые думают о них, желают им добра? И по тем взглядам, которыми они нас провожают, я понимаю, что их мысли о нас – такие же.

Наконец, лагерь бездомных остается позади, и Алисса облегченно вздыхает.

– Далеко еще? – спрашивает Генри минут через сорок пять после того, как мы проехали мимо палаток.

Еще не вполне сумерки, но канал уже погружается в тень. Я прищуриваюсь. На стенах акведуков по определению не бывает знаков, да и увидеть что-либо в наваливающейся темноте было бы сложновато – солнце уже почти село.

– Просто продолжай движение, – говорю я. – В конце системы акведуков мы доберемся до шоссе. Национальный заповедник Анджелес сразу за ним.

Компас показывает, что мы движемся в северо-западном направлении, и это кажется мне правильным, пока мы не попадаем в туннель, который я поначалу принимаю за очередной подземный отрезок, у которого должен быть выход наружу. Но, увы, выхода не видно! Неожиданно мы оказываемся в полной темноте. Генри давит на тормоза, и мы останавливаемся.

– Фары включи! – говорит Алисса.

– Не могу найти.

Генри отчаянно рыщет по приборной доске и наконец находит выключатель. Врубает внешний свет, и мне вдруг кажется – сейчас из темноты глянет на нас страшное чудовище, что-то вроде тираннозавра. Почему мой мозг подсказал именно этот образ, я не знаю, но когда свет загорается, я подскакиваю на месте. Конечно, никакого тираннозавра мы не видим. А видим мы лишь дренажную трубу с рифлеными стенами, покрытыми высохшим мхом, освещенную нашими фарами. Уточнение – одной фарой. Работает лишь одна из двух. Оптимальный режим ночного освещения.

– И что мы имеем? – обращается ко мне Жаки. – Это запланированная часть нашего приключения или же мы потерялись?

– Сиди тихо. Я думаю.

Как я и говорил, в убежище я был всего пару раз, но тогда мы добирались туда по нормальным дорогам. Однажды отец на компьютере провел нас и по акведукам, используя свой жутко подробный «пауэр-пойнт», но если бы в его презентации был этот подземный туннель, ведущий в темноту, я бы его запомнил.

– Боюсь, мы прозевали нужный поворот, – вынужден я признать.

Однако, увы, у меня нет ни малейшего представления о том, где этот поворот может быть. Из паводкового резервуара мы выехали правильно. Но это было несколько часов назад. Если где-то и есть замаскированная развилка, то искать ее нужно на пути между резервуаром и тем местом, где мы оказались сейчас.

Неожиданно мои мысли устремляются по иному маршруту. Интересно, а на стенах туннеля оседает ночная влага? Что, если внизу, на дне, есть вода? А что, если в поисках воды сюда забираются разные животные и пьют эту воду, не обращая внимания на то, что она, может быть, загрязнена? Но ведь сходные намерения могут быть и у людей! И тут я понимаю, что нейронные сети моего мозга стали жертвой короткого замыкания и породили не тот образ. Не динозавров я боялся. Я боялся людей.

– Поворачиваем, – говорю я Генри. – Убираемся отсюда.

Но полный разворот в узком туннеле невозможен. Генри включает задний ход, и мы, пятясь, выбираемся наружу.

Уже наступили сумерки. Почти ничего не видно. Канал слишком узок, чтобы можно было развернуться, а потому мы осторожно едем задом, полагаясь лишь на наши тускло светящиеся красные габаритные огни. Проходит полтора часа, а развилки мы так и не нашли.

– Ты точно уверен, что прямо ехать нельзя? – спрашивает Алисса. – Прямо сквозь туннель?

– Нельзя, – отвечаю я. – А может, и можно.

Наконец, я признаюсь:

– Я не знаю.

– Может быть, доедем до лагеря бродяг? – предлагает Жаки, с трудом скрывая сарказм. – Они будут страшно рады нам помочь.

Двигаемся назад еще несколько минут, и тут Алисса кричит:

– Вот он! Видите?

Да, это точно он – справа вход в канал, ведущий строго на север. Устье канала заросло травой, а слева на стене – яркое граффити, которое и отвлекло наше внимание, когда мы здесь проезжали. Я чувствую облегчение. Если бы мы не нашли этот путь, я даже и не знаю, что бы мы делали.

Генри меняет передачу, и мы устремляемся по верной дороге, но не проходит и нескольких минут, как канал вновь раздваивается. И вновь меня начинают мучить сомнения – а тот ли это акведук вообще? Говорят ведь: стоит дождю начаться, тут же вымокнешь до нитки. Хотя нынче, когда у небес совсем не осталось воды, Всесильнейшая из Сил просто ищет самые надежные способы, чтобы тебя выпотрошить.

Потому что на приборной доске нашего грузовика начинает гореть индикатор: горючее на исходе.

Еще бы он не загорелся! За все время нашего путешествия никто из нас и не подумал о бензине. Меня можно ругать за ошибки в выборе маршрута, но за горючее отвечает водитель, то есть Генри.

– Как же ты не уследил за уровнем бензина? – укоряю я Генри.

– Простите, – парирует тот, – но я был немного занят.

– Делов-то! – восклицает Жаки. – Насколько я помню, там, сзади, был выход наверх, на улицы.

– Ну, и какая нам от этого польза? – спрашивает Алисса. – Заправки не работают, а к тому же мы запросто нарвемся на военных.

– В тебе говорит заложница закона и пай-девочка, – отвечает Жаки.

Я понимаю Жаки, а Алисса – нет.

– Выкачаем, сколько нам нужно, из брошенных машин, – говорю я.

Жаки кивает:

– Только что мы проехали под шоссе. Там их до черта.

27) Алисса

Наши поступки и действия стали более динамичными с тех пор, как мы взяли в компанию Генри. Не знаю уж, к добру или к худу. Генри не лучший в мире водитель, но он знает свое дело, и взгляд его буквально приклеен к дороге. Ему удалось вернуть ключи от машины, и, таким образом, мы смогли удрать из эвакуационного центра. И, как мне кажется, Генри искренне хочет нам помочь. С другой стороны, он не преминул воспользоваться бедственным положением своих соседей, включая моего дядю, а также некоторое время притворялся, что он не тот, кем является на самом деле. Я до сих пор не знаю, что и думать о Генри, и еще мне тревожно от того, что Генри – внешне – хорош собой, а это может помешать мне трезво судить о нем.

Мы едем задом немного дольше, чем хотелось бы, и, наконец, обнаруживаем выезд из канала. Хорошо, что у нас еще осталось немного бензина. Грузовик тащится по наклонной плоскости, которая так узка, что, глядя вниз из окна, я скоро перестаю видеть дно канала. Если, не дай бог, наше правое колесо соскользнет с края, мы, падая, перевернемся несколько раз, прежде чем достигнем дна.

Наконец грузовик выезжает наверх. Я понятия не имею, где мы очутились: все городки и поселки Южной Калифорнии так похожи друг на друга, что найти различия почти невозможно. Я знаю, это не наша местность, но она точь-в-точь как наша, даже в странных деталях. Этот район явно старше нашего: здесь преобладают стареющие домики в стиле ранчо. Но одноэтажный супермаркет в углу – точная копия того, что стоит на нашей улице. Воздух пропитан едким запахом дыма настолько, что нам трудно дышать. Это – дым от пожаров. Этот район Южной Калифорнии называют Внутренней Империей, и он постоянно напитан смогом, а все неприятные запахи и испарения скапливаются здесь, у основания гор. Похоже, в этом городке я играла в футбол. А может, это происходило совсем в другом, точь-в-точь таком же городке, в сотне миль отсюда.

Мы подъезжаем к выезду на шоссе, и Жаки предлагает сдать назад и подобраться максимально близко к какой-нибудь брошенной машине, баком к баку. Забавно, что Келтон так хорошо осведомлен об устройстве того мира, в котором Жаки чувствует себя, как рыба в воде, – мира анархии и конфликтов с законом.

Но, как оказывается, в предложенном Жаки маневре совсем нет необходимости, потому что въезд на шоссе пуст. И это неудивительно – человек, осознавший, что на шоссе пробка, пользуется именно этим выездом. Нужно попасть в достаточно плотную пробку, чтобы пожертвовать автомобилем ради свободы. Первые пятьдесят ярдов шоссе также свободны, и только проехав это расстояние, мы сталкиваемся с первыми брошенными машинами, после чего их количество возрастает, и, наконец, мы подъезжаем к скоплению брошенных автомобилей, из которого спасения уже нет.

Некоторые машины развернуты к дороге под совершенно диким углом. Другие вообще смотрят в сторону, противоположную направлению движения. Разбитые окна, открытые двери. Одна машина перевернута. Впереди я вижу брошенный школьный автобус. Сцена, развернувшаяся перед нами, не совсем похожа на то, что мы видели на побережье, где весь ужас состоял в следах паники и неистовой жестокости, оставленных участниками драмы; и, тем не менее, то, что мы видим сейчас, не менее страшно. Люди убегали отсюда, забрав с собой только то, что было на них надето, да прихватив детей, плачущих у них на руках. Акты вандализма последовали позже, а это означает, что нам повсюду могут встретиться мародеры. Нельзя забывать и о водяных зомби, которые наверняка рыскают по лабиринту акведуков.

– Первым делом нужно найти шланг, – говорит Жаки, когда мы наконец останавливаемся.

Мы выбираемся из машины и принимаемся искать. Лучше бы, конечно, найти какой-нибудь грузовик садовника. Но не следует обходить вниманием и другие машины – там тоже может заваляться что-нибудь подходящее. Увы, в брошенных автомобилях ничего нет. Наконец я проверяю кузов нашего грузовика. Там – куча всякого барахла. Сил, когда дядя совершал свою сделку с Генри, у него совсем не оставалось, а потому он не смог выгрести этот хлам, и тот ушел к Генри вместе с машиной. И там, среди разной мелочовки, сбитой в кучу во время нашего безумного путешествия, я неожиданно нахожу дядин кальян.

Моя мать заставляла дядю хранить его на заднем дворе, потому что не хотела, чтобы эта гадость оказалась в доме, и я помню, как дядя жаловался, что и Дафна тоже не желает видеть эту штуку. Так кальян и остался в кузове грузовика, а вместе с ним сохранился и четырехфутовый шланг. Надеюсь, длины его хватит.

Генри задом подводит грузовик к одной из машин на самом краю пробки, но только после того, как мы осматриваем машину в поисках заправочного отверстия, мы понимаем, что его мы не найдем. Это – «Тесла», электромобиль. Жаки первая замечает это. Она хлопает меня по плечу и показывает на машину. Но Генри она ничего не говорит, а тот пытается найти место, куда вставить шланг. Теперь уже все, кроме него, в курсе происходящего, но мы ждем и наблюдаем, сколько времени Генри потребуется, чтобы понять, что к чему.

Да, ситуация забавная. И дело не в «Тесле», а в самом Генри. Мир гибнет, лишенный воды, а Генри этого словно бы не замечает, словно живет в своем собственном оазисе. Не имея никаких на то причин, он некоторое время выдавал себя за бог знает кого. Он, несомненно, умен, но ему самым странным образом не хватает здравого смысла.

Особого доверия Генри не заслуживает, но если взглянуть ему в глаза, верить ему хочется; и он как будто страстно желает, чтобы ему доверяли, словно надеется, что наша в него вера сделает его этой веры достойным. И я тоже этого хочу. Но не означает ли это, что сперва мы должны ему поверить, а потом уже он окажется достойным нашей веры? Занятная формула! Никогда о таком не думала.

– Так мне кто-нибудь поможет? – раздраженно вопрошает Генри.

– Нет, – отвечает Жаки. – Продолжай искать.

Жаки не может сдержать улыбки, и, наверное, именно поэтому Генри смотрит на логотип машины и начинает более адекватно оценивать происходящее.

– Понятно, черт бы вас побрал, – говорит он.

Гарретт заливается смехом. Я тоже не могу сдержать улыбки.

– Рад, что дал вам повод развлечься, – говорит Генри. – Это одна из предоставляемых мною услуг.

Я заметила: хотя, доверяя нам, Генри оставил ключи в машине, теперь они находятся в руках Келтона. Келтон протягивает ключи Генри, чтобы тот смог завести грузовик и подъехать к машине с бензином, и в этом мне видится некое не выраженное словами сообщение. Не знаю – то ли Келтон не доверяет Генри, то ли хочет показать, что сила на его стороне. А может быть, и то, и другое.

Мы объезжаем скопление машин и наконец находим минивэн, работающий на бензине. Жаки первой выбирается из машины, чтобы начать операцию по переливке горючего. На сей раз Генри, выключив газ, собирается вынуть ключи, но Келтон выскакивает наружу и встает перед дверью водителя, мешая Генри выйти.

– Ключи отдай! – говорит Келтон.

Генри пытается силой открыть дверь, но Келтон, встав на его пути, не пускает. Меня начинает раздражать то, что Келтон затевает ссору именно теперь, когда все, что нам нужно, – это набрать бензина.

– Послушай! – говорит Генри возмущенно. – Что, как ты думаешь, я собираюсь делать? Удрать в горы? У нас же нет бензина. К тому же ты единственный, кто знает, куда ехать.

Но Келтон не склонен к переговорам.

Генри бросает быстрый взгляд в моем направлении и говорит:

– Отлично.

И отдает ключи – но не Келтону, а мне.

Келтону явно не по душе то, что им пренебрегли. Он смотрит на меня, ожидая, что я отдам ему ключи, но я не делаю этого. Потому что идиотом сейчас выглядит именно он. И я опускаю ключи себе в карман. Если Генри во мне видит голос здравого смысла, пусть так и будет. Если он доверяет мне, я буду достойна его доверия.

К счастью, дверца на баке у минивэна открывается легко, и лезть внутрь машины нет необходимости.

– Отлично. Что теперь? – спрашиваю я Жаки.

Но та обращается к Келтону:

– Я не знаю. Ты у нас секретный агент Макгайвер, а не я.

Келтон пожимает плечами:

– Нет. Криминал – это по твоей части.

– Кто такой Макгайвер? – спрашивает Гарретт.

Жаки вздыхает:

– Эх, молодежь! Это волосатый тип из ящика, который любое дерьмо в конфетку превратит.

Но, увы, ни у кого из нас нет ни макгайверовской прически, ни навыков в деле воровства бензина. Все, что мы имеем, – это шланг от кальяна. И я понимаю, что все мы – не в теме, включая Жаки. Да, жить на улице она умеет, но сливать бензин из чужих баков ей не приходилось. То же самое с Келтоном. Среди навыков выживания, необходимых скауту, явно отсутствует так нужный нам навык воровства горючего.

– Все, что я знаю, – говорю я, – так это то, что нужно вставить шланг в бак и начать сосать.

Да уж! Вот что значит – слепой ведет слепых!

После четырех неудачных попыток, со ртом, полным бензина, Жаки швыряет шланг на землю, лишая себя короны королевы воровства. Интересно, а не хотелось ли ей сделать глоток? Я вспоминаю, что и меня мучает жажда, но выталкиваю эти воспоминания подальше, в самые дальние уголки памяти.

Конечно, у каждого из нас свое мнение по поводу того, почему наша тактика не работает, но наши знания этого утраченного искусства сводятся к сведениям, полученным в школьных лабораториях и в кино. Все высказываются, и вдруг я понимаю, что Гарретт не вносит свою лепту в обсуждение.

– Гарретт! – кричу я.

Поют сверчки. Дует ветер. В остальном – тишина.

Я заглядываю в грузовик. Ищу вокруг грузовика. Бегу к «Тесле». Никого.

Келтон шикает на меня, и я понимаю почему: встревоженный девичий голос – это все равно что капля крови в море, наполненном акулами, но я не знаю, что еще я могу предпринять. Я должна найти брата.

Ноги сами несут меня, и я бросаюсь в море брошенных машин – туда, сюда; я зову Гарретта, зову шепотом, что совершенно бессмысленно. Голова моя идет кругом. Шоссе нынче – это смертельная ловушка, и Келтон глубоко вбил это в наши головы. И даже если вокруг опасность и Гарретт попался, его жизнь и здоровье для меня главнее всего, а потому я обязана быть бесстрашной.

Над дорогой – чуть впереди – я вижу дым. Значит, там огонь. Я знаю, повсюду горят кусты, но этот дым поднимается прямо с шоссе. Почему? Я пробираюсь вперед, взбираясь на капоты машин, соскальзывая с них – спотыкаюсь и падаю. Но я не отступлю! Приближаюсь к костру. Теперь мне все видно.

Костер горит в мусорном ящике. А вокруг – двенадцать человек. Гарретт среди них.

Когда Гарретту было лет пять, он, выскочив из джипа во время тура по зоопарку, едва не получил по макушке от жирафа, и мне пришлось его спасать. Когда ему было шесть, он чуть было не ушел из молла с совершенно чужой семьей, потому что у их ребенка были крутые игрушки. В девять лет он сбежал от нас в демонстрационном зале магазина «Икея» и решил вздремнуть в детской кроватке, надеясь стать у них постоянным жильцом. К счастью, я успела найти его до того, как родители вызвали национальную гвардию. Гарретт – мастер исчезновений; делает он это в самый неподходящий момент, и я, как правило, несу за это ответственность.

Но сейчас я скорее напугана, чем разозлена, потому что я уже сталкивалась с чудовищами, и боюсь, мне придется столкнуться с теми, что еще хуже прежних.

Гарретт стоит в центре группы незнакомцев. Эти люди могут быть не менее враждебны, чем мародеры, что напали на дом Келтона. Я смотрю на их лица, пытаясь понять, что происходит. Люди – всех возрастов.

Гарретт видит меня и улыбается.

– Вот она! – говорит он. – Это моя сестра.

Мое сердце все еще гулко бьется в груди, реагируя на опасность. Голова кружится, а перед глазами все плывет после бега с препятствиями. Это – от недостатка жидкости. Я осторожно приближаюсь, и тут из группы вперед выходит женщина. Волнистые седые волосы, мягкие черты лица. Глаза ее словно сияют. Но я понимаю, что это всего лишь отражение костра.

– Добро пожаловать к нашему огоньку, – говорит она.

– Гарретт, пойдем! – приказываю я.

– Да все нормально! – отзывается он, подойдя ближе. – Я искал ведро, чтобы налить бензин, и потерялся. А эти люди нашли меня.

Я немного успокаиваюсь.

– Ты, вероятно, Алисса? – с теплой ноткой в голосе спрашивает женщина.

– А кто вы? – спрашиваю я.

Вперед выходит маленькая девочка со сложенным одеялом в руках.

– Мы зовем ее Водяной ангел, – говорит девочка.

Женщина обращается к девочке с доброй улыбкой:

– Не нужно, прекрати! Меня зовут Агата. Имя гораздо лучше, чем я того заслуживаю. Но так уж получилось.

Теперь, немного успокоившись, я внимательно ее рассматриваю. Она – в возрасте моей бабушки, где-то около семидесяти, хотя и есть в ее облике нечто молодое. То, как она держит себя. Острый, ясный взгляд.

Подходят Жаки, Келтон и Генри. Они держатся чуть поодаль, взвешивая ситуацию.

– Можно сказать, что мы здесь живем, – говорит Агата, обращаясь к нам. – По крайней мере, пока.

Я осматриваюсь и вижу, что здесь не один костер, а целое их созвездие, разбросанное по забитому брошенными машинами шоссе. У этого спонтанного поселения нет ничего общего с лагерем бездомных, который встретился нам в акведуке; здесь собрались люди из самых разных слоев общества, решившие, что в дни кризиса оставаться здесь гораздо лучше, чем быть где-нибудь еще.

Келтон качает головой:

– Но здесь вы открыто подвергаетесь опасности. Разве вы этого не понимаете?

– Временами здесь действительно непросто. Но мы нашли способы обеспечить свою безопасность. К тому же у нас есть вода.

Последние слова Агаты как магнитом притягивают нас к ней.

– У вас есть вода? – спрашивает Жаки.

– Вода есть повсюду, – отвечает Агата с легкой улыбкой. – Нужно только знать нужные места.

Она осматривает нашу испачканную одежду и, вероятно, понимает, насколько мы вымотаны путешествием – и эмоционально, и физически.

– Почему бы вам не остаться с нами? – предлагает Агата и, видя наши сомнения, добавляет, глядя на меня:

– Твоему брату у нас нравится.

– Да, это местечко – что надо, – кивает Гарретт. – Тут безопасненько.

И хотя безопасность – это главное, в чем мы нуждаемся, Келтон к приглашению относится недоверчиво.

– У нас есть цель, и мы должны ехать, – говорит он.

– Ну что ж, вы можете остаться хотя бы на ночь. Уже поздно. А утром поедете.

И Агата возвращается к костру, оставив нас одних.

Дискуссию открывает Генри.

– Я считаю, нам нужно остаться, – говорит он. – Отдохнуть, попить воды.

– У нас целый ящик «Аква Виты» в машине, – говорю я и вдруг соображаю, что мы оставили его без присмотра. –   Нужно запереть воду в кабине, – говорю я, – и воспользоваться гостеприимством этих людей. Может быть, они помогут нам заправить наш грузовик. И тогда мы спокойно уедем.

– И куда же мы направимся? – спрашивает Генри. – В эти жуткие акведуки? Чтобы снова потеряться?

– Мы совсем не потерялись, – парирует Келтон. – К тому же нам осталось совсем немного.

Спор разрешает Жаки.

– По акведукам днем будет легче ехать, – говорит она. – Поэтому лучше остаться в гостях у Водяного ангела и провести ночь здесь. Нам ведь совсем необязательно становиться адептами их маленького культа.

И все соглашаются – даже Келтон, который вообще не склонен кому-либо верить.

Я оставляю своих спутников и отправляюсь к Агате. Она стоит, склонившись над котелком с кипящей водой.

– Хорошо, – говорю я. – Мы останемся на ночь. Но есть ли тут кто-нибудь, кто мог бы слить для нас бензин? Нам нужно заправить грузовик.

– Конечно, – отвечает Агата, подмигнув. – Иначе как бы мы зажгли все эти костры?

– И, может быть, вы дадите нам немного этой воды, когда она остынет? – просит Жаки, вставая рядом со мной.

Но вместо того, чтобы ответить, Агата подходит и вглядывается в лицо Жаки. Затем берет в руки ее ладонь и щиплет кожу на тыльной стороне.

– Черт! Зачем вы это делаете? – недоумевает Жаки.

– Прости, но я не могу дать тебе воды, – говорит Агата. – Кожа у тебя еще достаточно эластична, а значит, обезвоживание не достигло пока критической точки.

– Она права, – произносит Келтон, и Жаки смотрит на него, как на предателя.

Агата смотрит на Гарретта, который уже познакомился с каким-то ребенком из этой компании и играет с ним, потом – вновь на нас.

– Я знаю, что такое жажда, как это тяжко – когда хочется пить, а воды нет. Но я не могу дать вам напиться, когда другим вода нужнее. Хотя мы можем вас покормить.

Еда! Я же совсем забыла про еду! То-то мой желудок корчится, пытаясь переварить самого себя! Да, я хочу есть. Хотя, если мне что-нибудь положить в рот, я вряд ли это прожую – настолько там сухо и горько. Даже вода будет колоть как иголками. И на голову что-то давит, словно обруч. Уж если и в этом состоянии я недостойна воды, то трудно представить, что может быть еще хуже.

– Мы поможем вам с машиной, устроим на ночь и дадим поесть, – говорит Агата. – И на этом – все.

Она оборачивается к сурового вида мужчинам, играющим возле костра в карты.

– Макс! Ты не поможешь? Тут людям нужен бензин.

– Момент! – отзывается один из сидящих. Он – грузный здоровяк, весь в коже, словно главарь байкеров. Поначалу я пугаюсь, но, как я уже поняла, внешний вид обманчив, потому что к концу дня – вне зависимости от какого-то там вида – только один фактор определяет поведение человека. Это – вода. В своей прошлой жизни я бы этому типу не доверяла. Но здесь и сейчас – доверяю. Потому что он – не водяной зомби. Пока еще им не стал.

И неожиданно меня пронзает чувство стыда за то, что я сомневалась в этом человеке.

– Со своей стороны мы просим вас помочь нам в наших делах, – говорит Агата. – Мы скоро отправимся собирать запасы с соседних полос. Пока Макс будет заниматься вашей машиной, кто-то из вас может присоединиться к нам.

– Я пойду, – говорит Генри, делая шаг вперед.

Гарретт смотрит на него и тоже выходит:

– Я с вами.

Первым моим импульсом было отправиться с ними, чтобы присмотреть за братом. Чтобы он опять куда-нибудь не запропастился или не влетел в неприятности. Но я останавливаю себя. До сих пор Гарретт не доставлял нам хлопот. Может быть, я должна предоставить ему побольше личного пространства? Побольше ему доверять? И если он хочет потрудиться не только ради себя, почему бы не дать ему шанс почувствовать, что он может что-то сделать и для других? Поэтому я наступаю на свои сестринские чувства, прошу Гарретта не отходить далеко от Агаты и присоединяюсь к Жаки и Келтону, которые под предводительством затянутого в кожу местного Гаргантюа отправляются за бензином для нашей машины.

Он ведет нас к маленькому белому грузовику, на каких обычно ездят ландшафтные рабочие, и достает пустую красную канистру и садовый шланг – то, что мы никак не смогли найти.

– Из одного бака в другой слить непросто, – говорит он. – Нужна канистра или ведро. Поставишь их на землю, и бензин течет. Гравитация.

– Гравитация, – бормочет про себя Келтон, явно расстроенный тем, что не сообразил сам. Гарретт вычислил это на уровне инстинкта – ведь именно за ведром он отправился к брошенным машинам. Да, мы все сегодня можем сказать о себе, что мы – дураки.

Зигзагами мы возвращаемся к грузовику. Тело мое будто налито свинцом, отчего каждый новый шаг дается труднее, чем предыдущий. Похоже, окружающие видят, как нам всем трудно держаться на ногах, потому что Макс лезет к себе в карман и, достав оттуда упакованное в пластик пирожное, протягивает Жаки:

– Возьмите. Это наша основная еда.

– Спасибо! – говорит Жаки, разрывая обертку и вонзая зубы в пористую шоколадную плоть.

Она с трудом жует пирожное и, поняв, что оно у нас только одно, нехотя разламывает то, что осталось, на две части, протягивая их мне и Келтону.

– Приятного аппетита, – говорит Макс. – Не так давно мы нашли их целый грузовик.

И добавляет:

– Несколько лет назад я слышал о круизном лайнере, который застрял на отмели. Им с воздуха сбросили несколько ящиков леденцов. Не знаю, как вам, но по мне уж лучше пирожные.

– Вы здесь уже так давно? – спрашиваю я. – Два дня?

– Три, – отвечает Макс. – Я выехал на шоссе через два дня после отключения воды. Обезвоживание я переношу хуже, чем большинство. Дело в высоком давлении – от него я потею, как скаковая лошадь. Поэтому и вода из меня уходит быстрее. Вода дома кончилась, и я приехал сюда; думал – либо найду воду, либо упаду. Я упал. Но меня нашла Водяной ангел. Агата дала мне воды, и когда я окреп, задала работы. Скоро нас тут скопилось десятки, и мы все работаем и заботимся друг о друге.

– Что-то вроде коммуны, – кивает головой Келтон.

– Да, к тому все и пришло. Тут каждый что-нибудь умеет. Оказалось, что я – рукастый.

В голосе Макса – нотки гордости.

– Да, вы спасаете жизни, – говорю я.

– Для этого у нас есть врач, – усмехается Макс. – Другие ищут припасы. Вчера, например, мы нашли полуприцеп, полный одеял и подушек.

Мысль о подушке едва не заставляет меня впасть в тоску по своей кровати.

– Некоторые патрулируют периметр. День и ночь. Именно они нашли твоего брата.

Мы добираемся до нашего грузовика и, к счастью, обнаруживаем, что ящик с водой находится там, где мы его оставили. Макс склоняется над стоящей рядом «Хондой», чтобы слить бензин, и, пока он занят, Келтон и Жаки переносят «Аква Виту» на заднее сиденье грузовика и запирают кабину. Так как это не моя вода, я гашу в себе желание поделиться ею с Водяным ангелом. Хотя меня и мучает чувство вины. Ну что ж, будем жить с этим чувством. Если я стала плохим человеком, разберусь с этим потом.

Вероятно, Жаки и Келтон с трудом подавляют в себе желание вскрыть ящик, как и я. Но ведь сказала же Агата, что мы пока не безнадежны. А Келтон сам вбил нам в головы мысль, что неприкосновенный запас – это неприкосновенный запас. Хотя я и чувствую, что скоро положение наше станет по-настоящему отчаянным и нам придется что-то предпринять.

28) Генри

Я пришел к выводу, что пожилые люди либо безумны, либо прозорливы. Это – сложное уравнение, состоящее из их жизненного опыта, груза прожитых лет, изношенной генетики и того, насколько измордовала их жизнь. Водяной ангел – вариант, где доминируют прозорливость и мудрость. Она умна не по годам – нашла простой и, одновременно, гениальный способ собирать воду. Вода же была у всех под носом, но все эти люди были настолько тупы, что скорее умерли бы от жажды, но так и не нашли то, от чего зависит их жизнь.

Жидкость для очистки стекол!

Точнее, не сама эта жидкость, а бачок, откуда она поступает на лобовое стекло. Этот бачок есть в каждой машине. Многие люди заливают в него специальную смесь с метанолом, который страшно ядовит. Но другие, чтобы не связываться с ядом, используют вместо него простую воду. Кто бы подумал, что именно лентяи да трусы способны нас спасти? Хотя Водяной ангел и не дала нам воды, она подарила нам нечто большее – способ выжить. Как говорится, лучше дать голодному удочку, чем рыбу.

Группами по два человека нас послали по шоссе в северном направлении, на расстояние с милю – ближе того все машины уже были исследованы. Сопровождает нас пара грузных и совершенно одинаковых близнецов лет под двадцать. Этакие Траляля и Труляля из «Алисы в Зазеркалье». Туда же направляются вечно нудящая мамаша и ее ребенок, по-видимому, немой. А следом – пожилая супружеская пара, муж и жена, которые живут вместе так долго, что превратились в полностью идентичные андрогинные версии друг друга. Каждой группе вручили рюкзак, фонарь, вешалку для пальто и ломик. Многие машины заперты, отчего у них нельзя поднять капот, поэтому с помощью проволочной вешалки мы должны попытаться вскрыть замки. Если это не работает, то ломиком мы разбиваем стекло.

– Хотя мы и уничтожаем чью-то собственность, это ничего не значит, – сказала нам Агата перед тем, как мы двинулись в путь. – Наверняка, когда все закончится, эти машины бульдозерами просто сгребут с шоссе, чтобы его очистить.

Хотя нам велено было собирать только то, что помогло бы выживанию всех оказавшихся на шоссе, мне были интересны и иные вещи. В суете и спешке, в которых люди покидали шоссе, происходило нечто действительно занимательное – некий фундаментальный сдвиг в системе ценностей. Нечто подобное тому, что случается во время экономических кризисов. Внешние события, воспринятые через призму психологии толпы, породили позитивный контур обратной связи. Нет, для тех, кто бросил свои машины на дороге, он не был позитивен. Их единственной целью было выживание, а это означало, что люди быстро забывали ценные вещи, которые не служили этой цели – здесь и сейчас. Часы, драгоценности, наличность – вас наверняка удивит разнообразие ценностей, которые можно обнаружить в круглых подстаканниках и в отсеках для хранения перчаток. Не то чтобы их оставляли намеренно. Нет. Но поскольку эти вещи ушли с экрана радара постоянного внимания и были заменены там иными вещами, они были просто-напросто забыты. Конечно, в большинство открытых автомобилей я нахожу лишь не стоящий внимания хлам. Но мне удается обрести также некие активы, которые в противном случае были бы навек утрачены.

– Смотри, что я нашел, – говорит Гарретт, глядя сквозь заднее стекло в кабину хетчбэка. Там, на заднем сиденье, лежит пачка памперсов.

– Там, у костра, есть женщина с младенцем, – продолжает он.

– Отличная идея! – отвечаю я. – Она это оценит.

Да уж. Ценности являются нам в разнообразных формах.

Дверь в машину, естественно, закрыта, а многочисленные попытки открыть ее с помощью вешалки ни к чему не приводят.

– Думаю, нам придется разбить окно, – говорю я, автоматически вызывая на физиономии Гарретта озорную ухмылку. Эта ухмылка говорит о многом: о том, например, что ему страшно хотелось и хочется все ломать и крушить. А ему не разрешают. Ему хочется совершать дикие поступки, но его никогда не спускают с поводка. Мне знакомы эти чувства, и я решаю избавить Гарретта от долгих лет, проведенных в компании психоаналитика, позволив ему сделать то, что он хочет. Сделать одно простое действие.

Я протягиваю Гарретту ломик:

– Действуй!

Он выглядит немного напуганным.

– Ты уверен? – спрашивает он.

Я пожимаю плечами:

– Агата говорит, можно, если по-другому не выходит. Давай, вломи-ка ему!

Гарретт, с той же самой ухмылкой на лице, делает замах и бьет ломиком по окну. Оно подается с первого удара, но не взрывается, а трескается и, вогнувшись внутрь, стекает с рамы. Удивительно, как это Гарретту удалось вложить в удар столько силы. Я думал, удар будет поскромнее.

– Отлично! – говорю я. – Попробуй еще одно.

Ни минуты не раздумывая, Гарретт поворачивается к машине, которая стоит за его спиной и, замахнувшись, наносит еще удар. Окно разлетается вдребезги.

– Моя очередь, – говорю я.

Я вижу «Мерседес» с хромовой фигуркой на капоте. Точь-в-точь, как машина нашего соседа-идиота, который подал на нас в суд за то, что мы на два дюйма выдвинули в его сторону забор, разделяющий наши территории. Я бью по фигурке, готовый увидеть, как она отлетает, словно мяч для гольфа; но вместо этого фигурка, удерживаемая пружинистым тросиком, вылетает из паза, а потом вновь встает на место. Черт! Я ведь совсем забыл, что на «Мерседесах» эти фигурки устанавливают именно таким образом, чтобы их не сорвало на автомойке. Я наношу второй удар, и фигурка повторно совершает свой маневр. Гарретт смеется.

– Она тебя наколола! – говорит Гарретт.

– Ах, ты так? – произношу я. – Тогда получай!

И я наношу удар по боковому зеркалу.

Неожиданно появляется один из двоих героев «Алисы», не то Траляля, не то Труляля.

– Эй! – кричит он. – Вам нужно искать воду.

– Мы не могли попасть внутрь, – объясняю я. – Пришлось разбить окно.

Труляля смотрит на болтающееся зеркало.

– Это не окно, – говорит он.

– Я промазал.

Гарретт прыскает, а Труляля сердито смотрит на меня.

– Выполняйте задание! – говорит он и отправляется на помощь своему брату, который вот уже пять минут робко пытается проникнуть в «Бьюик».

Я поворачиваюсь и вижу Гарретта, который мне улыбается – так, как он никогда не улыбается своей сестре. Да, ему в жизни явно не хватало старшего брата. И это ставит меня в совершенно уникальное положение.

Я прислоняюсь к капоту машины и говорю, как ни в чем не бывало:

– Твоя сестрица убила бы меня за то, что мы сейчас тут с тобой творим.

– Да плевать на эти машины! – отвечает Гарретт и тянется к ломику, но я, как заместитель его старшего брата, отвожу ломик за спину, показывая этим – достаточно!

По крайней мере, пока.

– Забавно, что она относится к тебе, как к ребенку, – говорю я, – несмотря на то, что именно у тебя появляются самые здравые мысли.

Гарретт смотрит на меня слегка расширившимися глазами.

– Ты действительно так думаешь? – спрашивает он.

– А что, нет? Разве не ты нашел акведук? А кто отыскал этих людей? И теперь у нас есть ночлег в безопасном месте.

– Да, это так, – соглашается Гарретт.

– У каждого из нас есть определенные навыки и умения, – продолжаю я. – Твои состоят в том, что ты видишь вещи, невидимые для нас.

Это правда, и Гарретт по достоинству оценивает мои слова. Я – единственный из всей нашей компании, кто заметил в Гарретте эти качества – так же, как он замечает то, что скрыто от других. Исключительный момент, когда мы оба чувствуем, как между нами устанавливается некая неявная, но прочная связь.

И я знаю, как ею воспользоваться…

– Тогда скажи мне, – говорю я, – что еще ты видишь из того, что не видим мы все?

Гарретт задумывается, после чего говорит:

– Я не думаю, что Жаки в действительности так ужасна, как считает Алисса.

– Вот как? А почему ты так думаешь?

– Это у нее как с девчонками, с которыми она играет в футбол. Она всегда говорит гадости о тех, кого считает угрозой для себя. Зуб даю, что Алисса и Жаки стали бы подружками, если бы с самого начала не принялись друг друга ненавидеть.

Интересное наблюдение. И весьма полезное. Если я буду поддерживать их конфронтацию, они не поднимутся против меня. По крайней мере, Алисса. После того, как Жаки из-за меня чуть не осталась в эвакуационном центре, я не могу рассчитывать на ее расположение.

– А как насчет Келтона? – спрашиваю я.

Он смеется.

– Келтон счастлив уже оттого, что сидит с моей сестрой в одной машине. Он – без дураков – серьезно втрескался в нее. Прямо с детства.

Я притворяюсь удивленным:

– Да иди ты!

– Нет, серьезно. Когда они еще учились в начальной школе, он нарочно закидывал в наш двор свои мячи, а в восьмом классе шпионил за ней с помощью камеры на своем дроне. И дал мне десять долларов, чтобы я его не выдал.

Немного не та информация, на которую я рассчитывал, но когда вытягиваешь сеть, там может оказаться не только та рыба, которую собирался поймать.

– А сейчас шпионит?

И Гарретт усаживается на пачку памперсов, чтобы рассказать мне небольшую историю.

Примерно через час мы возвращаемся в лагерь. Мы с Гарреттом не нашли воды, зато другие явились с бачками для ополаскивания стекол, где булькала живительная жидкость. Но мы тоже пришли не с пустыми руками. Среди нашей добычи оказались обезболивающие таблетки, полностью заряженная портативная акустическая система, бинокль и, конечно же, памперсы.

Агата ходит по лагерю, выбирая тех, кто больше других нуждается в воде. Нас же отводят к самому периметру лагеря, где стоят пять машин, чьи сиденья устланы постельным бельем, и где кто-то на каждой подушке оставил нам по пирожному. Пять звезд, да и только!

– Вот твоя мечта и сбылась, Гарретт, – говорит Алисса. – Ты ведь всегда хотел иметь кровать в форме машины, помнишь?

Но Гарретт совсем не рад.

Жаки смотрит на свое пирожное. Пирожное – с ароматом банана.

– Как мы все это переварим без воды? – спрашивает она. – А вдруг я во сне умру от жажды?

– Не умрешь, – успокаивает ее Келтон. – Для этого нужно пребывать совсем в другом состоянии. С каждым часом будет нарастать усталость, после чего ты почувствуешь внезапный прилив энергии. Это – последний всплеск жизненной активности. А после него – уже конец.

– Слишком много информации, – говорит Жаки, которая не хочет об этом думать.

– Уж какая есть! – отзывается Келтон.

Нам бы поспать, но мы слишком измождены, чтобы заснуть, и никому не хочется ложиться – сейчас всего на несколько градусов прохладнее, чем днем. Я снимаю куртку и кладу на колени. Производитель мог бы, конечно, позаботиться о том, чтобы материал дышал.

Мы сидим между машинами, чтобы хоть немного отойти от забот дня. Костры погашены, и луна окрашивает все голубыми тенями.

– Я, признаться, ничего не понимаю, – говорит Жаки. – Почему эти люди не рвут друг друга на куски, как это происходит везде, где мы были?

– Они создали систему, – отзывается Алисса. – Не всем это удается.

Я чувствую, что просто обязан просветить их.

– Коммунизм хорош лишь в теории, – говорю я. – На практике же он противоречит человеческой природе. Они так долго не протянут.

– А им долго и не нужно, – качает головой Алисса. – Пока кризис не кончится.

– В конце концов, они передерутся, – заключает Жаки. – Обычно все этим и кончается.

Алисса бросает на нее сердитый взгляд.

– У таких, как ты, – говорит она.

– Ты хочешь сказать, твои соседи совсем другие? Может быть. Только когда дело доходит до крайности, эти приличные граждане тоже начинают пожирать друг друга, да еще и детей своих в придачу.

Я смотрю на Гарретта, который понимающе кивает мне. Да, Алисса и Жаки никогда не найдут общего языка.

– Люди – гнусная порода, – вставляет свои две копейки Келтон.

– Так было, так всегда и будет.

– Ну уж нет, – возражает Алисса. – Люди, чтобы выжить, могут пойти на все. Но когда им не нужно об этом заботиться, они совсем другие.

– Иногда – да, – говорит Келтон. – А иногда – и нет. Некоторые из нас только притворяются цивилизованными существами.

Говоря это, он смотрит на меня. Не знаю, намеренно ли он это делает, но это едва не выводит меня из себя.

Жаки явно получает удовольствие от нашего спора.

– Мы с вами тут как Руссо и Гоббс, – говорит она. – Спорим о доброкачественности человеческой природы. Забавно.

Замечание Жаки сбивает меня с ног. Особенно потому, что я не вполне представляю себе, кто они такие, эти Руссо и Гоббс. Но не знать и признаться в том, что ты не знаешь, – это две совершенно разные вещи.

– Да, можно и так сказать, – произношу я. – Но, как я думаю, вы оба неправы. Люди – это существительные, а их действия – глаголы. Яблоки и апельсины.

– А вот вам и Макиавелли! – восклицает Жаки так, словно ведет ток-шоу. – Ура!

И вдруг, так же проворно, как она выхватила из своей памяти имена философов, неизвестно откуда она выхватывает пистолет. Настоящий! Сдохнуть мне на месте! Пистолет!

Момент всеобщего ступора, и я поражен больше других. Неужели этот пистолет был у нее все это время? И я вспоминаю все эпизоды сегодняшнего дня, когда она запросто могла меня подстрелить. Например, когда я направил на них ту пневматическую игрушку. Да, это был не самый умный ход!

– Черт побери! Убери мою пушку с глаз долой! – восклицает Келтон, чем добавляет еще один штришок к дикой картине, которая разворачивается передо мной. Это что, его пистолет?

Жаки, не обращая внимания на Келтона, любуется оружием. Она возбуждена, энергична.

– Скажи-ка мне, Генри, – говорит она, сверкая глазами. – Если я пущу тебе пулю в лоб и забрызгаю твоими мозгами Келтона и это вот пирожное, это будет существительное или глагол?

– Жаки! Убери эту штуку, пока никто не увидел! – рычит Алисса.

Но слова Алиссы лишь подхлестывают Жаки. Она сорвалась с катушек, и теперь я понимаю, почему Алисса видит в ней угрозу. Потому что Жаки действительно опасна.

– Ну, Генри, давай! – настаивает Жаки. – Я вижу, в этой философской дискуссии ты – главный эксперт. Или притворяешься таковым.

И направляет пушку мне в лоб.

– Убеди меня в том, что я и то, что я делаю, – это не одно и то же. И что, если я сделаю что-нибудь плохое, это меня не замарает.

Я говорю быстро, пытаясь сделать вид, что ничуть не боюсь ни пистолета, ни того, что Жаки может случайно нажать на курок и отправить меня в страну забвения. Я не знаю, стоит ли пистолет на предохранителе. Я даже не знаю, что такое предохранитель.

– Нельзя быть на стороне добра или зла, нельзя быть правым или неправым, – говорю я, – потому что эти концепты взаимопереходимы, они подвижны и субъективны. И они могут повернуться к тебе любой стороной в зависимости от того, что ты считаешь добром. Если ты решишь, что убить меня – это правильно… Нет, это, конечно же, неправильно!

Жаки по-прежнему держит меня на прицеле. Все остальные застыли в неподвижности. Никто не хочет вмешиваться, потому что пушка может выстрелить чисто случайно. Наконец Жаки отводит пистолет и убирает его, неожиданно потеряв ко всему интерес.

– Скучный ты человек! – заключает она.

Она возвращается к своему пирожному и, набив полный рот, говорит:

– Все вы – трусы, каких свет не видывал. Там же не было патрона.

И вдруг, словно спохватившись, переспрашивает:

– Или все-таки был?..

Заметка на память: в нашей компании теперь два официально зарегистрированных психопата. От Келтона и Жаки следует держаться подальше, если я собираюсь занять полагающееся мне место и надежно защитить Алиссу и ее брата.

29) Алисса

Я лежу в своей импровизированной постели. Глаза мои широко открыты. Или, по крайней мере, я думаю, что они открыты. Сил у меня нет ни спать, ни бодрствовать. Я кручусь и верчусь, то впадая в полубессознательное состояние, то выходя из него – и тут, и там меня не отпускают беспокойные мысли. О Жаки. О пистолете. О родителях. О мародерах, которые могут внезапно явиться к нам на шоссе – так же, как они заявились в дом Келтона. И почему-то во главе мародеров – Хали из моей футбольной команды и ее мать, которая вырастает в высоту до пятнадцати футов и отбирает у всех воду. Потом начинает идти кровавый дождь, и Кингстон лакает кровь, стоящую повсюду лужицами. Дождь стучит по капоту моей машины. Стучит и стучит… Я открываю глаза. Это Генри. Он стоит снаружи и постукивает в мое полуоткрытое окно. На улице темно. Я не могу понять – полночь ли еще или уже близится рассвет.

– Ты разговариваешь во сне, – говорит Генри. – Я тебя из своей машины слышу.

– Ой, прости, – отзываюсь я.

Но, если быть честной, я рада, что он меня разбудил, несмотря на то, что я все еще чувствую смертельную усталость. По крайней мере, Генри избавил меня от галлюцинаций.

– Ты заметила, что идет снег? – говорит Генри.

– Что?

И правда, вокруг кружатся и падают белые хлопья. Но ведь сейчас градусов девяносто! Да, мир сошел с ума.

– Не пытайся поймать их языком, – предупреждает Генри. – Не думаю, что они такие уж вкусные.

Я ловлю одну снежинку и растираю ее пальцами. Это не снег. Это пепел.

– Пожар перекинулся с кустарников на деревья. От нас это довольно далеко, но ветер с Санта-Аны несет пепел в нашу сторону.

Я осматриваюсь и вижу, как стоящие вокруг машины медленно покрываются серым налетом.

Облокотившись о борт моего «Кадиллака», мы смотрим, как «снежинки» ложатся вокруг.

– Так тихо! – говорю я. – Забываешь, что вообще происходит и где мы находимся.

– Вокруг люди, и больше ничего, – отзывается Генри.

– Люди бывают чудовищами. Сами они таковы или же таковы их дела – не имеет значения. Результат один и тот же.

Генри пожимает плечами, словно это его нисколько не беспокоит. Он действительно такой беззаботный или же имитирует беззаботность ради моего спокойствия, я не знаю.

– Иногда, чтобы выжить, приходится стать чудовищем, – говорит он.

Я отрицательно качаю головой, чувствуя, как она болит при малейшем движении.

– Я не могла бы им стать, – говорю я. – Ни при каких обстоятельствах.

Ничего не говоря на это, Генри протягивает ладонь и, поймав очередную «снежинку», некоторое время изучает ее.

– Я хочу извиниться, – говорит он наконец, – что не сказал тебе правду по поводу того, что это – не моя куртка и что я не тот, чье имя на ней написано. Просто все происходило так быстро, и время было неподходящее.

Редко кто извиняется без этого «просто». Хотя, по крайней мере, он пытается. Поэтому я решаю снять Генри с крючка. Конечно, с моей стороны глупость – доверять ему, но все-таки я решаюсь на это.

– Я понимаю. Обычные формальности утекли вместе с последней водой, – говорю я. – Редко кто ведет себя, как обычно.

Генри улыбается.

– Ты легко прощаешь, – говорит он, и его улыбка кажется вполне искренней, а потому я отвожу взгляд. Интересно, можно ли увидеть краску на лице в лунном свете, затененном хлопьями падающего пепла?

– Да не совсем так, – отвечаю я. – Просто не люблю долго ворчать.

Что, в общем-то, неправда. Как раз наоборот – поворчать я люблю. Но сейчас это будет лишь неоправданной тратой сил.

– Нет, ты именно способна прощать, – настаивает Генри. – Ты разрешила мне поехать с вами, несмотря на то, что я забрал у твоего дяди его грузовик. И, похоже, ты прощаешь Жаки за то… просто за то, что она – Жаки. И Келтона ты простила за то, что он шпионил за тобой.

Здесь я и попадаюсь.

– Что? – спрашиваю я.

– Как что? Ты же знаешь, что он следил за тобой с помощью своего дрона.

Но я ничего об этом не знаю. Ни малейшего представления о том, о чем говорит Генри.

У меня начинает сосать под ложечкой.

– Кто тебе об этом сказал? – спрашиваю я.

– Гарретт мог обронить мимоходом. Но только прошу: не наказывай его. Я использовал это только в качестве доказательства твоей склонности прощать людей.

Он улыбается.

– Я ведь действительно был на диспутах капитаном команды, ты же знаешь.

Но сейчас я не намерена никого прощать. Я чувствую себя последней идиоткой. Оскорбленной идиоткой. Лицо мое, вероятно, горит так, что это видно и в темноте, потому что Генри произносит:

– Подожди. Так ты что, не знала?

Но почему это я должна чувствовать себя неловко? Это же Келтон виноват, урод! И, не успев отдать себе отчет в том, что делаю, оттолкнув Генри, я бросаюсь к хетчбэку, где спит Келтон. Грохочу в дверь кулаком, потом ногой, пока он не поднимает свою гнусную рыжую башку и не открывает дверь.

– Что? В чем дело? Что происходит?

– Надеюсь, ты получил удовольствие, Келтон? – рычу я. – Это было забавно, так? Ты увидел все, что хотел, верно?

Я понимаю – сегодня, когда все летит кувырком, это – вопрос отнюдь не первой важности. Но я ничего не могу с собой поделать. Ярость поглотила меня.

– Что? О чем ты говоришь? – бормочет Келтон.

– Ты шпионил за мной со своим вонючим дроном или нет? – спрашиваю я.

Келтон медлит с ответом. А мне больше ничего и не надо. Я толкаю его спиной на машину.

– Ты вонючий урод. Вшивая поганка! – ору я.

– Алисса! Это было в восьмом классе!

– Нет срока давности для вонючего отстоя!

– Это было всего один раз!

– Неважно, сколько это было раз. Важно то, что ты сделал это!

– Алисса!

– Забудь мое имя! – не унимаюсь я. – Даже не думай о нем!

Я убегаю, потому что если бы я осталась, меня было бы не унять, и мы разбудили бы всех людей, спящих поблизости, и они прибежали бы, и эта история приобрела бы статус события федерального значения, какового она не заслуживает. В моем сознании идет битва.

Одна часть меня хотела бы отключиться от этой истории и, может быть, вернуться к ней, когда закончится кризис. Брат Келтона мертв. Будет еще немало опасностей, с которыми нам придется столкнуться лицом к лицу.

Но во мне есть и другая часть, которую нельзя ни заставить замолчать, ни проигнорировать. Моя нормальная часть, которая не позволит закрыть глаза на то, что сделал Келтон, только на том основании, что нынче есть дела и поважнее. Неважно, что происходит вокруг нас, я имею право на то, что я чувствую!

Я возвращаюсь к своей машине. Я хочу пить, и я просто вне себя от ярости. А может быть, стоило все-таки остаться наедине со своими кошмарами? Это лучше, чем то, о чем сказал Генри.

И он, легок на помине, – появился в моем окне.

– Алисса! Прости, я не хотел тебя расстраивать…

– Как раз и расстроил! – отзываюсь я резко.

И сразу же чувствую, как мне стыдно. И говорю более мягко:

– Я знаю, нечестно ругать того, кто приносит плохие вести, и все-таки этого непросто избежать.

– Я понимаю, – говорит Генри и кладет руку на дверную ручку. – Можно мне войти?

Несколько мгновений я размышляю. Нет, теперь лучше отставить все, что касается человеческих отношений, и на время забыть про них.

– Увидимся утром, – говорю я.

– Хорошо, – кивает он головой. – Спокойной ночи.

Но мы оба знаем, что покоя не будет.

Часть 4

Убежище

День шестой

Четверг, 9 июня

30) Келтон

Алисса со мной не разговаривает, Гарретт даже не смотрит в мою сторону, а Жаки, похоже, все это находит забавным.

– Мы – единая семья, – говорит она. – И весьма неблагополучная.

Генри ничего не говорит и только молча крутит баранку.

Гарретт признался, что рассказал Генри про то, как я подглядывал за Алиссой, и Генри сразу же использовал это как оружие против меня. Теперь мои мозги заняты тем, что я пытаюсь придумать, как побольнее его задеть, когда мы приедем в убежище. Вывихнуть ему другое плечо, сломать руку или выбить коленную чашечку? Дай же мне повод, гад! То, что он рассказал о моих грехах Алиссе, – повод достаточно веский, но, наверное, это все-таки моя карма, и я должен перетерпеть ее уколы. Как бы мне этого ни хотелось, но я не стану нападать на Генри, пока он не докажет, что опасен, как я и подозреваю. Но я не имею права полагаться на ощущения. Особенно сейчас, когда Алисса доверяет ему гораздо больше, чем мне.

Полчаса назад мы оставили маленькую дорожную коммуну Агаты. На рассвете свернули наш лагерь, сложили простыни и вернули их хозяевам. Это приятно – складывать простыни. Чувствуешь себя приличным человеком. Странно, но в недавнем прошлом это было самой ненавистной из моих домашних обязанностей. Попрощались с теми, с кем успели подружиться во время нашей короткой остановки – с рукастым байкером Максом, например. А в конце Водяной ангел проводила нас, одарив горстью зефирных пирожных и обняв на прощание. Это было так необычно – чувствовать себя в объятиях этой женщины. Я вновь почувствовал себя ребенком, и мне не хотелось уезжать.

Я знаю, что и Алиссе не хотелось уезжать. Меня удивило то, что она не осталась просто для того, чтобы от меня отделаться. Здесь бы она получила воду, или, по крайней мере, не страдала бы так от жажды. Но, может быть, ей не хотелось, чтобы я, доехав до убежища, добрался до воды раньше, чем это сделает она? А может быть, она просто не хочет расставаться с Генри? Может, не стоит ломать ему конечности? Просто взять, да и врезать по носу, чтобы тот впечатался в мозг!

Нам пришлось перенести наш ящик «Аква Виты» назад в кузов, чтобы все могли поместиться в кабине грузовика. И это было непросто сделать – мы же могли вызвать подозрения. Перед этой операцией между нами разгорелась негромкая дискуссия – а не достать ли пару бутылок и не выпить ли их. Даже я был не против. Но открыть ящик – это значило показать Агате и ее подопечным, что у нас есть вода.

– Стоит им увидеть, – сказала Жаки, – вы знаете, что произойдет. Она объявит это собственностью коммуны, поделит между своими фаворитами, и наш неприкосновенный запас улетучится.

Я ждал, что Алисса примется спорить с Жаки – альтруизма в ней достаточно, чтобы смириться и с таким вариантом. Но она промолчала. Может быть, злясь на меня, она распространила свою злость и на весь остальной мир?

Мы согласились, что можно будет остановиться и открыть ящик, когда мы отъедем достаточно далеко. Но теперь, когда колеса шуршат по асфальту, Генри наотрез отказывается делать привал.

– Мы же почти доехали. Что толку тормозить? Еще часик продержимся, а?

– Конечно, можно и подождать, – неожиданно говорит Гарретт, который как-то незаметно переметнулся на сторону Генри.

А поскольку никто не хочет показать, что он слабее десятилетнего ребенка, все принимают предложение Генри.

– Но если ожидание растянется больше, чем на час, я буду долбить тебя по башке, пока ты не остановишься и не дашь нам выпить воды, – заявляет Жаки.

Я был бы счастлив, начни она делать это прямо сейчас, но предпочитаю не высказываться на этот счет.

Я смотрю в окно машины. В воздухе висит густая едкая дымка. Вся Южная Калифорния укрыта одеялом дыма от пожаров. Рассвет агрессивно-малиновый, а солнце, поднявшееся над кромкой гор, бордового цвета – скорее кровавая луна, а не солнце.

Музыку мы не включаем. Вместо этого переключаемся со спутниковых на местные станции. Большинство из них либо не выходят в эфир, либо передают только экстренные сообщения, по сути, одно и то же. Все это мы уже знаем. Эвакуационные центры загружены на полную мощность, и люди вынуждены направляться в резервные. Одним словом, обычный треп. Но мы продолжаем слушать радио, потому что мне интересна локализация пожаров. Три пожара бушуют далеко на востоке, причем один полностью заблокировал дорогу на Большое Медвежье озеро. Два пожара в Кастайке угрожают перекрыть пути к тамошнему озеру, куда устремились миллионы людей из Лос-Анджелеса.

Одно сообщение касается помощи, которую власти собираются сегодня оказать прибрежному населению. Но трудно предсказать, насколько успешной будет эта новая попытка. Я представляю себе, что это Вторая мировая война и берега Нормандии штурмуют американские морские пехотинцы, но с водой вместо оружия. Чтобы организовать такую операцию, нужны месяцы. Планы – это одно, возможности – совсем другое.

– Если на берегу есть свежая вода, может, стоит поехать туда? – предлагает Генри, не знающий, через что каждому из нас уже пришлось пройти.

– Рули и не оглядывайся, – говорит Алисса, которой не хочется ничего объяснять.

В акведуке мы провели не больше получаса, после чего выбрались на бегущую у подножия гор дорогу, достаточно далеко от цивилизации и блокпостов. Наконец мы подъезжаем к знаку, который гласит: «НАЦИОНАЛЬНЫЙ ЗАПОВЕДНИК АНДЖЕЛЕС». Ниже – красный плакат: «Высокая опасность возгорания». Они еще нам объясняют!

Похоже, совсем недавно здесь был блокпост – стоят пластиковые барьеры и конусы, но все сдвинуто в сторону, и не видно ни одного солдата. Вероятно, их перебросили туда, где в них больше нужды. Мы продолжаем ехать, а дорога начинает петлять.

– Теперь недалеко, – говорю я. – Миль десять. Смотри, слева будет грунтовка. Езжай помедленнее, ее легко прозевать.

– У меня голова болит, – жалуется Гарретт, словно голова болит у него одного.

– Это от дыма, – говорит ему Алисса, хотя головы у нас болят, скорее всего, от обезвоживания. – Приедем, дам тебе таблетку от головной боли.

– В убежище такие есть, – говорю я, обращаясь в ее сторону, но она даже не реагирует. Ей противно находиться со мной в одной машине.

Конечно, если бы все было наоборот и она подглядывала за мной с помощью дрона, мне было бы приятно. Если бы она, конечно, надо мной потом не смеялась. Хотя, наверное, мне бы тоже было не по себе.

Дай она мне по башке за эти старые дела – и на этом бы все закончилось. Но, как мне кажется, сейчас ей не до этого. Как, собственно, и мне – у нас дела поважнее, и глупо волноваться из-за того, что было сто лет назад. Но уж такой я есть – глупец, да и только. Идиот.

– Мы эту дорогу ищем? – спрашивает Жаки через пятнадцать минут.

– Да, – отзываюсь я, хотя на сто процентов и не уверен. Но скоро мы все узнаем. –   Поворачивай, – говорю я Генри.

Тот сворачивает с асфальта на узкую грунтовку. Грузовик едва проходит между стволами деревьев, а сама дорога – сплошные кочки и выбоины. Рессоры поглощают худшие из толчков, но, все равно, мозг, кажется, колотится о внутренние стенки черепа. Гарретт стонет, умоляя Генри ехать помедленнее, но Генри и так не гонит.

– Что ищем? – спрашивает Генри.

– Переедем через гребень холма, потом спустимся в долину, – говорю я. – Будет каменистая гряда – речные отложения. Около нее поворачиваем направо и едем около трех километров.

– И там мы все увидим?

– Мы ничего не увидим, – отвечаю я. – В этом вся фишка. На то оно и убежище, чтобы его не было видно.

Через десять минут мы добираемся до речных отложений, и я облегченно вздыхаю – грунтовую дорогу я выбрал правильно. Генри поворачивает, и мы едем по каменистой тропе, огибая валуны и рытвины. Наконец подъезжаем к вывороченному стволу дерева – в его мертвых переплетенных корнях я вижу красную ленту. Лента не просто застряла, она привязана. Это – знак.

– Стоп! – говорю я Генри. – Приехали.

Мы выбираемся из машины, и я веду всех вверх, на берег высохшей реки. Мы углубляемся в лес, и через сотню ярдов я останавливаюсь.

– Пришли, – говорю я.

– Куда? – спрашивает Жаки. – Я не вижу ничего, кроме деревьев.

– Оно что, под землей? – спрашивает Гарретт.

– Нет, – отвечаю я.

Я стою и жду – кто же все-таки заметит первым.

Первой заметила убежище Алисса. Она негромко вскрикивает и показывает рукой:

– Вон там! Оно отражается.

И бежит вперед, ярдов десять. Мы следуем за ней.

По мере того, как мы подходим, иллюзия рассеивается, но только потому, что зеркало загрязнилось.

Вход в наше убежище представляет собой небольшую конусообразную конструкцию; ее зеркальные стены наклонены так, что отражают не приближающегося человека, а стволы деревьев. В высшей степени удачный способ маскировки.

– Слушай, – говорит Жаки. – А оказывается, твоя психованная семейка достойна любви и обожания!

Как и дома, здесь есть надежно запрятанный ключ. Он в дупле, образовавшемся на месте выпавшего сучка, но мне приходится потратить несколько минут, чтобы найти нужное дерево, забраться в дупло и, повоевав с засевшим там паучком, вытащить ключ.

Наконец с видом триумфатора я подхожу к двери, которая также выстлана зеркалом, и вставляю ключ в замочную скважину.

– Добро пожаловать в замок Макрекенов, – говорю я.

31) Жаки

Сколько жизней успела я прожить с того момента, когда на морском берегу люди превратились в стадо зверей и принялись убивать друг друга? Я привыкла к тому, что вокруг меня все может измениться в одно мгновение, но с того дня, когда иссякли источники воды, каждое из этих мгновений несет в себе угрозу. Я теперь живу совсем не так, как жила вчера, и пустота, которая привыкла издеваться надо мной, превратилась в движущуюся цель, отчего я окончательно утратила ощущение пространства и цели.

Но теперь мне не до этого. Все, что я хочу, – это долгий и прочувствованный глоток воды. Пусть вода будет тепловатой. Главное, чтобы она была водой.

Наша компания случайно сошедшихся вместе бойцов за выживание стоит снаружи убежища семьи Макрекен, а Келтон делает из простой процедуры открытия двери настоящее представление.

– Добро пожаловать в замок Макрекенов!

– Ну, пускай нас, в конце-то концов! – просит Гарретт.

Наконец Келтон поворачивает ключ и широко открывает дверь.

Ничего себе замок! Не убежище, а убожество! Внутри царит хаос. На полу – банки, повсюду разбросана одежда. Пустые коробки из-под крупы валяются на боку. Само помещение крохотное, но кажется еще более крохотным из-за мусора, которым оно завалено. Ощущение такое, что все это натворил медведь, пробравшийся внутрь через замочную скважину.

– Что за черт? – недоумевает Келтон. – Мы же оставили все в полном порядке.

– И когда вы были здесь в последний раз? – спрашивает Генри, изучающий ложку с прилипшими к ней потеками арахисового масла.

– Может быть, год назад? – отвечает Келтон, но звучит это скорее как вопрос, а не ответ.

Похоже, я – единственная, у кого достает смелости озвучить очевидное:

– Похоже, сюда кто-то вломился.

Но Келтон качает головой:

– Никаких следов взлома. Замок не вскрывали. Он в порядке.

– А мне кажется, вскрывали, – не соглашается Гарретт.

– Согласен, – кивает Келтон. – Но не так, как это делают грабители.

Он принимается исследовать убежище и открывает дверь в спальню. Там – две кровати. Одна из них в беспорядке, другая – прибрана. На полу – комиксы.

Похоже, Келтон сейчас выскочит из кожи.

– Нет! – почти кричит он. – Нет! Не может быть!

Он бросается назад, едва не отбрасывая нас к стенам, и распахивает двери шкафов. Шкафы почти пусты.

– Не может быть! Нет! – стонет Келтон.

Он падает на колени, открывает люк погреба и прыгает вниз. Келтон в панике, и я делаю все, чтобы эта паника не захватила и меня. Он мечется по погребу. Я слышу, как грохочет какая-то пластиковая посуда. Наконец Келтон выбрасывает наверх две пластиковые канистры. Я заглядываю вниз – их там горы. Но они все пусты. Все!

– Если это не взлом, то что здесь случилось? – спрашиваю я.

– Случился здесь мой брат, – отвечает Келтон с таким отчаянием в голосе, что я отворачиваюсь. – Так вот где Брэди жил все это время! Мы знали, что он потерял работу и исчез. Никто из его приятелей не знал, где он. Мы думали, что он живет у своей девушки. Нам и в голову не приходило, что он может заявиться сюда. Он знал, что здесь есть и еда, и вода – на несколько месяцев.

Не «есть», а «была». И разница между двумя этими словоформами – как разница между жизнью и смертью.

32) Алисса

«Это не конец света, – говорю я себе. – Это просто непредвиденное затруднение». И теперь я благодарна Генри за то, что он был так непреклонен в отношении того ящика с «Аква Витой», что остался у нас в машине. Чтобы спасти обезвоженный штат, мобилизованы огромные силы, и скоро потребности в воде будут наконец удовлетворены. Наша «Аква Вита» поможет нам продержаться это недолгое время. Многие люди – их, действительно, будет много – столько не продержатся, но нас среди этих людей не будет. И все – благодаря Генри. Он страшно хотел стать героем. И вот он стал им!

Келтон продолжает рыскать по всем углам и полкам. В поисках хотя бы капли воды он осматривает каждую канистру, но все они открыты, и даже если там и была какая-то влага, она давно испарилась.

– Неужели это Брэди? – продолжает стенать Келтон. – Он же знает, что это за запасы.

– Знал, – поправляет его Жаки, и я бью ее в плечо. Жаки свирепо смотрит на меня, и я возвращаю ей взгляд.

Неужто она забыла, сколь ужасной была смерть Брэди? Или она настолько очерствела душой, что ей все равно?

Жаки поворачивается к кухонному шкафу и принимается выбрасывать оттуда пластиковые стаканы с сухой лапшой «Топ Рамен».

– Неплохо! – говорит она. – По крайней мере, у нас вдоволь лапши с ароматом курицы. Нужно только плеснуть кипятку – и все о’кей!

Келтон стонет.

Я поворачиваюсь к Генри, который все это время держится необычайно спокойно. Он улыбается мне слабой улыбкой, выдающей боль и нерешительность, и я решаю избавить его от необходимости принимать решение.

– Немного алкалиновой, настоянной на ягодах годжи минеральной воды нам сейчас не повредит, верно? – говорю я.

– Что верно, то верно, – отзывается Генри с непонятным мне смешком.

– Келтон, прекращай! – кричит в глубины погреба Жаки. – Ты же видишь, в убежище пусто. Возвращаемся к грузовику.

Но тот медлит. Вновь и вновь перебирает уже исследованные канистры, словно пытается найти в них что-то еще. Наконец он сдается. Выбирается из темноты и в отчаянии пинает валяющиеся на полу бесполезные сосуды. Некогда содержавшие воду. Они издают печальный стук, словно церковные колокола, обмотанные одеялом. Оставив дверь распахнутой, мы уходим из убежища. Какой теперь смысл ее закрывать?

Мы возвращаемся к грузовику, который по-прежнему ждет нас возле вывороченного ствола. Жаки прыгает в кузов и, разбрасывая все на своем пути, добирается до ящика. Подхватывает его и спускает вниз, на землю. Уголки ящика немного помяты, но сам он – в целости и сохранности. Жаки пытается сорвать ленту ногтями, но лента слишком прочная, да к тому же намотана в несколько рядов.

– У кого-нибудь, случайно, не завалялся в кармане швейцарский армейский нож? – спрашивает она, обернувшись к Келтону. – Может быть, разберешься с этим, коммандос?

– В убежище есть ножи, – отвечает Келтон, но ни один из нас, и менее всего Жаки, не желает ждать так долго.

– Я схожу, принесу, – вызывается Генри, но Жаки его останавливает.

– Оставь, – говорит она.

И, протянув руку, требует:

– Ключи!

Генри делает шаг назад, словно в ее раскрытой ладони прячется невидимое оружие, но Жаки, выразительно пошевеливая пальцами, настаивает. Я понимаю, почему Генри не хочет возвращать ключи Жаки – как только она ими завладеет, назад он их уже не получит. В конце концов, он сдается и передает ключи Жаки.

Интересно, а почему он сам не взялся открывать ящик? В конце-то концов, это же его вода! Но мысль выскальзывает из моего сознания еще до того, как я успеваю ее обдумать.

Жаки берет ключ с самой острой кромкой и принимается рвать, пилить и протыкать ленту.

– Ну, давай же! – бормочет стоящий рядом с ней Гарретт.

Жаки едва не рычит в бешенстве:

– Какой идиот ее так замотал?

Наконец она делает в ленте отверстие, потом расширяет его настолько, что можно просунуть руку. С усилием тянет и срывает с ящика верхнюю картонку. И застывает, глядя внутрь ящика – вместо того, чтобы сунуть в него руку и достать воду.

– Это что, шутка? – недоуменно тянет она. – Ка- кого черта?

– Что? – спрашиваю я. – Что там?

Вместо ответа Жаки опрокидывает ящик, и из него выскальзывают брошюры, сотни брошюр.

«Аква Вита»! Элегантно и в высшей степени полезно!

На обложках – стройные счастливые люди на фоне сияющего брызгами горного родника. Как бы мне хотелось быть одной из них!

Правда – как ядерный взрыв. Волна радиации прошивает меня насквозь, но я понимаю, что самые тяжелые последствия еще впереди. Но не слишком далеко. Я думаю о пустых канистрах, оставшихся в убежище. Потом вспоминаю людей на футбольном поле, за оградой. Они так отчаянно хотели воды, что готовы были душу заложить за единственный глоток. Потом мысли мои возвращаются к тому, как странно спешил Генри, когда выручал ключи от грузовика. Как торопился отчалить, пока солдат не открыл ящик. И я понимаю, что это – не трагическая ошибка. Генри знал, что в ящике ничего нет. Знал все это время.

И поэтому я не удивлена, когда Гарретт говорит:

– А Генри-то исчез!

33) Генри

Человек обязан иметь стратегию выхода из любой, даже провальной, ситуации. Я всегда знал это, я даже жил этим. Но данные обстоятельства, увы, застали меня врасплох. Мне и в голову не приходило, что убежище Макрекенов может оказаться пустышкой. Как бы меня ни тошнило от этого рыжего психопата, но я верил, что он нас спасет. Поделом мне! Нечего было расслабляться!

В более совершенном мире никому бы не понадобилось открывать этот ящик. Он остался бы чем-то наподобие кота Шредингера в известном парадоксе из квантовой механики. Пока ящик закрыт, вода в нем есть. По крайней мере, в сознании тех, кто так считает. А кто возьмется утверждать, что их картина реальности отличается от моей?

Но когда ящик открыли, всякая определенность исчезла. Будь у меня голова на плечах, я должен был бы, как только обнаружилось, что никакой воды в убежище нет, выскользнуть наружу, сесть в грузовик и улизнуть. Следовало плюнуть на все надежды относительно того, что мне выпадет честь стать славным спасителем этой несчастной компании неудачников, подбить баланс и смотать удочки. Но я колебался. И, колеблясь, потерял все. Теперь я вынужден продираться сквозь лес пешком, мучимый жаждой. Я помню, как мы попали сюда и как далеко от цивилизации забрались – если, конечно, можно назвать цивилизацией то, что мы оставили. План мой прост – вернуться к Агате и ее коммуне, стать незаменимым членом этого дорожного сообщества и получить достаточно воды, чтобы выжить. Это будет долгий путь, и хотя остаются определенные сомнения касательно того, что мне удастся его проделать, я просто обязан попытаться. Рисковать так рисковать, в этом изменчивом мире выбор у меня небольшой.

Но не успеваю я даже выбраться на дорогу, как кто-то с силой опрокидывает меня и впечатывает спиной в каменистую лесную подстилку. Первая моя мысль – это медведь. Но на поверку все оказывается гораздо хуже.

34) Келтон

Люди, пытающиеся сбежать, действуют не самым умным образом. Пример тому – Генри не-Ройкрофт. Он отправился прочь от грузовика кратчайшей, прямой дорогой – вверх по склону в лес. Но чтобы выйти на дорогу, Генри, добравшись до вершины, должен будет повернуть направо, а потому я, как настоящий охотник за тупоголовыми четвероногими, мысленно прочерчиваю треугольник его маршрута и отправляюсь на перехват по гипотенузе.

Бросая Генри на землю, я больно ударяюсь костяшками пальцев, но это приятная боль. Она позволяет мне сфокусироваться на объекте моего гнева.

Я фиксирую колено на мечевидном отростке его грудины, не давая ему ни вздохнуть, ни двинуться. Быстро захватываю горло большим и указательным пальцами правой руки. В демонстрационных роликах я видел этот прием и теорией владею, но на практике все оказывается немного не так. Дыхательная трубка колеблется, ускользая из-под пальцев, и мне требуется несколько мгновений, чтобы удостовериться, что я ее поймал. Я знаю, что у меня все получается, потому что не слышу его дыхания. Я выдавил коленом весь воздух из его легких, и буквально через десять секунд Генри потеряет сознание. Через двадцать его мозгу будет нанесен непоправимый урон. Через тридцать он умрет.

Активизированы все мои бойцовские навыки, стократ усиленные овладевшей мной яростью и терзающей меня жаждой. Мне остается решить – какой из трех сценариев выбрать.

– Келтон! Прекрати!

Голос Алиссы заставляет меня очнуться и отпустить горло Генри. Я благодарен ей за то, что она оказалась рядом и приняла верное решение. Приняла за меня – сам бы я не смог этого сделать. Генри со свистом хватает ртом воздух, его душит кашель. Ни бойца, ни беглеца теперь в нем и близко нет. Лишь бесполезная тряпичная кукла – как тогда, когда с вывихнутым плечом он валялся на полу дома своих родителей.

– Оттащи своего чертова питбуля, – хрипит он, обращаясь к Алиссе.

– Все, Келтон, хватит! – говорит Алисса. – Он не убежит.

Я отпускаю Генри. Не потому, что хочу этого, а потому, что приказы, которые мне отдает Алисса, – это первые ее слова, обращенные ко мне за весь сегодняшний день.

К нам присоединяются Гарретт и Жаки. Похоже, не я один готов убить Генри, потому что Жаки выхватывает мой пистолет и направляет его на Генри.

– Вот спущу курок, – рычит она, – и решится куча проблем!

– Прекрати! – требует Алисса. – Если ты его убьешь, ничего этим не решишь.

– Может быть, и так! Зато кайфану!

– Убери пистолет! – кричит Алисса, но Жаки не привыкла подчиняться никому, тем более Алиссе.

И тогда сам Генри принимается молить о пощаде.

– Пожалуйста, – тянет он, – простите меня… я так виноват… мне так жаль…

– Тебе жаль, что тебя поймали, – говорит Жаки, и она, наверное, права.

И тогда Гарретт, которого предательство Генри ужалило, наверное, сильнее всего, просит:

– Сделай это, Жаки! Давай!

– Гарретт! – в ужасе кричит Алисса.

– Прошу тебя! – не унимается Гарретт. – Он заслужил. Он обманул нас, предал! Он только притворялся нашим другом.

Я вспоминаю, как Гарретт просил меня разрядить пистолет в белокурого водяного зомби – тогда, на побережье.

Брюки у Генри в паху потемнели. Пятно. Небольшое – в нем не так уж и много воды. Но сочувствия он не дождется. Может быть, оно бы и появилось, застрели его Жаки. Но сейчас – ноль эмоций.

Жаки смотрит на Гарретта, не менее, чем Алисса, удивленная его словами. Затем она вынимает обойму и стреляет вверх. Грохот выстрела отражается от деревьев и мечется по лесу.

– Что с тобой? – спрашивает Алисса.

– Если бы я не выстрелила в небо, пуля сейчас сидела бы в его долбаной черепушке, – отвечает Жаки.

– Скорее – в земле, что позади черепа, – уточняю я, исходя из расстояния от Жаки до ее несостоявшейся цели.

Жаки уносится прочь, и Алисса, пронзив Гарретта взглядом, приказывает:

– Иди с ней. И присмотри, чтобы не натворила глупостей.

– Как будто я смогу ее остановить!

Алисса пристально смотрит в глаза Гарретта, и я понимаю, о чем она думает. «Что, Гарретт? Ты сломлен? Ты сломлен в большей степени, чем мы все? И если бы пистолет был в твоей руке, Генри уже был бы мертв?»

– Иди и все!

Теперь нас трое – я, Алисса и Генри. Он уже достаточно оправился для того, чтобы попытаться убежать, но не делает этого, потому что знает – я его достану. А меня он боится смертельно. Странно, раньше никто не видел во мне очевидную угрозу. Никто не называл питбулем. Парни типа Генри либо не обращали на меня внимания, либо смеялись. Теперь же я – Келтон-терминатор. Если выживу, сделаю себе майку с такой надписью.

– Я просто хочу знать, – говорит Алисса, – почему ты это сделал.

Генри не смеет поднять на нее взгляда. Это хорошо. Он не заслуживает того, чтобы смотреть ей в глаза.

– Если бы я не смог вам ничего предложить, – мямлит он, – вы бы оставили меня умирать со всеми прочими в Голубином каньоне.

– Так ты нам солгал!

– Я ведь не говорил, что там была вода. Вы сами так решили.

Алисса смотрит на него так, будто собирается ударить. Вот и славно! Это – настоящая месть. Не хуже, чем если бы она действительно его ударила. Но поскольку она отказалась от этого, я решаю внести собственную лепту.

– Если мы все-таки передумаем, в убежище есть лопата. А земля здесь, на склоне, достаточно мягкая, чтобы выкопать яму.

– Я все сделаю для вас, – молит Генри. – Все на свете! Обещаю!

– Заткнись, Генри, – обрывает его Алисса. – Или я сама схожу за лопатой.

35) Алисса

Не исключено, что Генри нас всех убил.

Я не хочу, чтобы эта мысль поселилась в моей голове и вытеснила все остальные. Следует сосредоточиться на решении, а не на проблеме. Но мысль вползает в мой мозг, лишая меня способности изгнать ее. Знай мы наверняка, что в ящике нет воды, делали бы все по-другому. Может быть, мы бы оставили Генри умирать в его сказочном доме с кондиционерами. Хотя кого я хочу обмануть? Если бы мы знали, что воды у него нет, но он хочет поехать с нами, я первой голосовала бы за то, чтобы взять его с собой.

Но знай мы об отсутствии воды, наверняка придумали бы запасной план. Теперь же у нас нет ничего, кроме отчаяния и мысли, которая вытягивает душу: Генри нас всех убил.

Мы ведем Генри к убежищу, потому что, если мы отпустим его, он умрет, не успев даже выбраться из леса, а я не хочу, чтобы его смерть была на моей совести. Жаки настаивает, чтобы мы связали ему руки, чтобы подонок не смог ничего делать и понимал, что он под домашним арестом. Я не спорю с Жаки. Наверное, это правильное решение. Я доверяла Генри – и куда это нас привело? Даже Келтон соглашается, что с Генри нельзя спускать глаз. С этого момента лучший способ поведения – подозревать всех и вся.

В убежище мы решаем, что нам делать дальше. Гарретт, удрученный сверх меры, забивается в угол.

– Экономлю энергию, – говорит он. – Разве мы не обязаны это делать? Экономить энергию?

– У нас достаточно бензина, чтобы добраться до шоссе, – говорю я. – Найдем Агату и расскажем, что с нами случилось. Она поможет.

– Если с ней еще не расправились мародеры, – говорит Жаки.

Вот же, умеет подбодрить!

– У меня идея получше, – говорит Келтон.

Поискав в ящиках шкафа, он достает карту и разворачивает ее на маленьком кухонном столе.

– Мы находимся здесь, – показывает он. – Агата здесь, в тридцати милях. Но взгляните сюда.

Палец ползет к изображению вытянутого, игрек-образного озера, находящегося к западу от того места, где мы остановились.

– Это водохранилище Сан-Габриэль, – говорит Келтон.

Жаки иронически усмехается.

– Ты что, не слышал? Все водохранилища давно высохли. Вот что значит пользоваться старыми бумажными картами.

– Согласен, – не сдается Келтон. – Водохранилища Когсвелл и Моррис исчезли, но озеро по ту сторону дамбы до сих пор поддерживают для борьбы с пожарами. Я уверен в этом.

– Как вообще можно в чем-то быть уверенным? – фыркает Жаки.

– Можно. Мой отец не случайно именно здесь выбрал место для убежища. Конечно, воды там гораздо меньше, чем раньше. Но она должна там быть.

Проверив расстояние по карте, я понимаю, что водохранилище от нас отделяют десять миль – в три раза ближе, чем до Агаты.

– Придется некоторое время ехать по бездорожью, – говорит Келтон, ведя пальцем по карте. – Здесь мы перевалим на ту сторону холма и попадем на шоссе Ист-Рок. А оно уж нас приведет к озеру.

– Похоже на настоящий план, – вдруг говорит из своего угла Генри.

Жаки пинает его – не для того, чтобы сделать больно, а чтобы дать понять, что его мнение никого не интересует.

– Все согласны? – спрашивает Келтон.

На самом деле нет, но никто не признается. Потому что, если мы хотим жить, план Келтона – лучший выбор.

В убежище мы находим несколько рюкзаков и мешков. Я раздаю их своим спутникам.

– Нужно осмотреть все здесь и забрать с собой то, что нам может понадобиться, – говорю я. – Но не слишком нагружайтесь.

Я собираюсь передать один мешок Генри, но тот показывает мне свои связанные руки и пожимает плечами. Если я хочу, чтобы он участвовал в сборах, мне нужно разрезать его путы. Поэтому я оставляю его без мешка.

И тут Жаки делает то, чего я от нее никак не ожидала – она отдает Келтону его пистолет.

– На, забери, – говорит она ему. – Не хочу таскать его за поясом. У меня уже сыпь на животе.

Потом она смотрит на Генри и добавляет:

– Кроме того, я себе не доверяю, особенно глядя на вас.

Келтон, удивленный, берет оружие.

– Значит, мне ты доверяешь? – спрашивает он.

– Нисколечко, – отвечает Жаки. – Но если ты сделаешь какую-то глупость, это будет твоей проблемой, а не моей.

Жаки сама – как заряженный пистолет с невероятно податливым спуском, и то, что она способна признать это, заставляет меня понять – не такая уж она и психопатка. И, может быть, ей стоит верить.

Я открываю кладовку в надежде найти там что-нибудь, кроме сухой лапши. Там пусто, но это не означает, что в доме вообще ничего нет.

– Нужно съесть все, что съедобно, – заявляю я. – Нам понадобится энергия.

Я поднимаю ложку с засохшим арахисовым маслом, протягиваю Гарретту, но он смотрит на меня и на ложку с непередаваемым отвращением.

– Нищие не выбирают, – говорю я.

– Похоже, ты никогда не встречала нищих в Лагуна-Бич, – говорит Жаки. – А я вот знаю парочку.

И она принимается изображать их, мастерски копируя голоса:

– Эй, дамочка! Этот сэндвич уже кто-то укусил…

– Простите, а в этом хлебе не слишком ли много клейковины?…

– Как насчет доллара, приятель? Может, пришлешь десяточку на мой электронный кошелек?

Я начинаю хихикать, а за мной начинают смеяться остальные. И я понимаю – даже в такие моменты, на краю смерти, у нас есть силы и время смеяться. А значит, мы еще не проиграли эту битву.

36) Келтон

Нет никакого смысла забирать комиксы. Места они займут много, а читать я их вряд ли буду. Но комиксы валялись на полу во второй спальне, где предстояло жить мне и Брэди – если бы наша семья действительно переехала в убежище. Я наклоняюсь, чтобы подобрать комиксы с пола, и ощущаю кисловатый запах простынь. Кондиционера в убежище нет – только вентилятор, запитанный от небольшой солнечной батареи, работающей на освещение убежища. Если включить вентилятор, за ночь он истратит половину аккумулятора.

В комнате висит легкий запах уксуса – тот самый, что стоял в комнате Брэди, когда он жил с нами. Мать из-за него, помню, регулярно прыскала в комнате Брэди дезодорантом. Все, этот запах я ощущаю в последний раз.

Я заберу комиксы. Мне они не нужны, но мне плевать. Просто пусть будут со мной.

Подняв глаза, я вижу Алиссу. Она стоит в дверях. Я даже не знаю, как долго она за мной наблюдает. Беру пачку комиксов и кладу на кровать. Не хочу, чтобы Алисса видела, как я убираю их в свой мешок. Пусть это останется между мной и моим братом.

– Мой брат был тот еще долбоклюй, – говорю я. – Все в убежище разорил, на звонки не отвечал, а потом возвратился домой – только для того, чтобы его убили. Если это не долбоклюй, то я не знаю, что и сказать.

– Мне очень жаль, Келтон.

И тут из меня полилось – я не хотел об этом говорить вслух, но остановиться не могу:

– У меня больше нет брата. Наверное, нет и родителей. Я даже не знаю, что со мной будет, если нам удастся пережить все это. То есть, если родители погибли – что тогда будет со мной? Что, придется ехать жить в Бойз, с теткой Юнис и ее паршивыми кошками? Лучше уж умереть от жажды.

– Завтрашний день предоставим завтрашнему дню, – говорит Алисса.

И добавляет:

– А вчерашний – вчерашнему.

Я знаю, о каком вчерашнем дне она говорит. Алисса смотрит мне в глаза, и я заставляю себя не отвести взгляд – каким бы израненным и нагим душой я себя ни ощущал. Кстати, это самое точное определение наготы. Душевная нагота. Не будь на мне одежды, физическая нагота ни в какое сравнение не шла бы с наготой душевной.

– Просить прощения за то, что я сделал в восьмом классе, – глупо, потому что прощением здесь не отделаться. Будет только хуже.

– Ты прав, – говорит Алисса. – За такие вещи люди идут в тюрьму.

– Согласен. Но я – малолетний преступник, – уточняю я. – Таким обычно назначают наставника, который следит за их перевоспитанием. Хотя я тебя понял.

Я смотрю на комиксы, которые по-прежнему кручу в руках и уже скрутил в трубочку, даже не осознавая этого. Кладу на стол и пытаюсь разгладить.

– Я не могу даже сказать, что считал это тогда хорошей идеей. Нет, это и тогда было плохой идеей.

– Но ты же все равно запустил свой дрон!

– А ты что, никогда не делала какой-нибудь страшной глупости? Причем, зная, что это глупость, и все равно?..

Алисса, кажется, сейчас зарычит. Может быть, потому, что никогда в жизни не совершала никаких дурацких поступков. Но ведь она ни разу не спрашивала меня, почему я запустил свой дрон к ее дому. Не исключено, что она знает причину. Одиночество и игра гормонов подчас заставляют человека делать черт-те что, особенно если родители держат тебя, как рыбу в аквариуме. А смотреть на мир через стенки аквариума и через линзы камеры, установленной на дроне, – это почти одно и то же.

– Это самая отвратительная вещь из всех, что я когда-либо делал, и я был себе так противен, что об этом больше даже никогда не думал.

И тут Алисса задает вопрос, который я никак не ожидал от нее услышать:

– Ну и что же ты увидел?

– Что? – переспрашиваю я, но не потому, что не расслышал, а потому, что не готов следовать туда, куда ведет меня ее вопрос.

– Ты смотрел и что-то видел. Я хочу знать, что тебе удалось подсмотреть.

Я пытаюсь понять, что Алисса хочет от меня услышать. Каких слов ждет от меня. Но, в конце концов, какое это имеет значение? А потому говорю правду:

– Помнишь, у вас в школе был конкурс, где вы под фонограмму изображали участников разных поп-групп – кто сделает это лучше?

Алисса едва не стонет:

– Пытаюсь забыть!

– Вы с подругами из класса репетировали выступление, но, как я понял, у тебя не получались какие-то движения, а потому вечером, в своей комнате ты включила песню и репетировала одна.

– И на это ты тратил электричество в батарейках своего дрона?

– Вместо микрофона у тебя была щетка Кингстона, но из нее, наверное, торчала шерсть, и она тебе мешала. И я подумал тогда: «Вот ведь, стоит перед зеркалом, занимается совершенно дурацкими вещами и не чувствует, что делает глупости. А я? Когда я просто смотрю в зеркало, уже думаю, что я полный идиот».

– Вот здесь ты совершенно неправ, Келтон, – говорит Алисса. – Я понимала, что занимаюсь глупостями, и все равно делала это.

Затем Алисса просит меня встать перед ней и выпрямиться. Я подчиняюсь, не вполне понимая, чего она хочет, но она неожиданно размахивается и отпускает мне затрещину – не обычную, а с хорошим замахом и оттяжкой, словно это удар в Высшей бейсбольной лиге в битве за Кубок чемпионов. От удара голова моя едва не разворачивается на 180 градусов, а в черепе гудит, как под большим колоколом. Сказать что-либо я не в силах, и чувствую, что на щеке еще долго будет гореть отпечаток пятерни.

Наконец где-то в дальнем углу моего потрясенного мозга я нахожу слова:

– Мне кажется, я это заслужил.

– Ты прав, – отвечает Алисса.

– И мы в расчете?

– Нет.

– А я-то надеялся на прощение, – говорю я.

– Частью твоего наказания будет то, что мы никогда не будем в расчете.

И я понимаю. Если совершаешь нечто непростительное, то хуже всего то, что назад уже ничего не вернуть. Это все равно что разбить стекло. Разбитое не восстановишь, не склеишь. Лучшее, что в этом случае можно сделать, – замести осколки и надеяться, что никто не наступит на их острые края.

Но тут Алисса наклоняется ко мне и легким поцелуем прикасается к моей покрасневшей щеке – как мать целует ребенка там, где у него бо-бо. И уходит, не сказав ни слова. И я вдруг осознаю великую вещь: даже если проживу тысячу жизней, девчонок мне все равно не понять. И это здорово, как мне кажется.

Часть 5

Ад и высокая вода

37) Жаки

Во рту моем сухо, и такое ощущение, будто я жевала подошву от старых найковских кроссовок. Или лизала грязь. Влажную, поблескивающую влагой грязь. Как это соблазнительно! Раньше я сходила с ума от льдисто-холодного «Доктора Пеппера», на банке которого сверкали капли конденсата; сейчас я обошлась бы и влажной грязью. Забавно, как нужды твоего тела видоизменяют параметры твоих желаний!

Я опять сажусь за руль. Нравится это Алиссе или нет, но вести машину придется мне. Не Генри же! А поскольку ни Келтон, ни Алисса и близко не сидели за рулем, выбора у них нет. Разве что идти пешком.

– Мой отец чувствовал, что мне нужно было научиться водить, – говорит Келтон, когда мы садимся в машину. – Но, думаю, он боялся дать мне слишком много свободы.

У Алиссы более личные причины.

– Я не стала учиться вождению из-за футбола и массы домашней работы. К тому же родители не могли вот так вот взять, да и купить мне машину. Что толку было заводиться?

– Весьма убогий жизненный выбор для людей, желающих выжить, – говорю я им обоим.

– Вот как? – возмущенно восклицает Алисса. – А твой выбор, конечно, безупречен, так?

– Да заткнитесь вы все! – кричит на нас Гарретт. – Осточертели!

И мы затыкаемся. Нет смысла ругаться и ворчать друг на друга. К тому же голоса наши начинают звучать иначе, чем раньше. Воздух, прорывающийся через голосовые связки, режет горло все сильнее, и я знаю, что эту боль чувствую не только я.

– Когда все это кончится, – говорит Генри, как только я поворачиваю ключ в замке, – мы все всё забудем и простим.

– Когда все это кончится, – отвечаю я, обращаясь к нему, – я с огромной радостью скажу вам «досвидос». Особенно буду радоваться, что не увижу больше твою рожу.

Включаю переднюю передачу и бесполезный кондиционер. Я не уверена, что знаю, который час, но сейчас жарче, чем утром, когда мы приехали. Часов десять, наверное? Или одиннадцать? Келтон говорит: даже если кондиционер не работает, но включен, он все равно поглощает горючее, и я сообщаю ему, куда он может засунуть эту информацию. Бензин теперь не проблема – у нас его больше, чем достаточно, для того, чтобы добраться до нашей цели. Проблема у нас другая, классическая: отсюда дотуда не добраться, прямой дороги нет.

Карта показывает, что дорога, по которой мы въехали в лес, поворачивает на восток, прочь от места, куда нам нужно, и доехать до шоссе Ист-Рок можно, лишь повернув назад и проехав миль двадцать. Либо, если верить Келтону, можно попытаться пробиться сквозь лес, что составит всего мили четыре.

На одной из карт, найденных в убежище, отмечены углы подъема, а потому мы знаем, где можно проехать, не опасаясь рухнуть с высоты. К сожалению, на этой карте нет ни булыжников, ни деревьев. Поэтому мы вынуждены рыскать туда-сюда, как это делает марсоход, медленно двигаясь по непредсказуемой дороге.

– Даже не знаю, верной ли мы дорогой едем, – говорю я, только потом соображая, что сказала это вслух.

– Верной, – отзывается Келтон, хотя голос его звучит не слишком уверенно.

Мы преодолеваем очередной спуск, и тут над нашими головами пролетает желтый самолет. Мое первое желание – выскочить из машины и, как это делают заброшенные на необитаемый остров люди, кричать и размахивать руками. Но не успеваю я даже осознать, что происходит, как самолет исчезает.

– Это пожарный самолет, – взволнованно говорит Келтон. – Я же говорил! Направляется туда же, куда и мы. Значит, мы выбрали правильное направление!

Первое ободряющее сообщение за долгое время.

Мы продолжаем зигзагами двигаться по лесу. Каждый толчок приносит боль – лупит не только по голове, но и по костям. Наверняка лубриканты, отвечающие за смазку суставов, приказали долго жить, потому что даже самое малое движение дается с трудом. Меня уже не лихорадит, а потому я знаю наверняка, в чем причина боли – жажда.

– Осторожно! – кричит Алисса.

Я давлю на тормоза и отворачиваю от дерева, которое, как законченный самоубийца, выскакивает на тропу прямо перед капотом машины. Нет, если серьезно, оно там стояло; я просто вижу происходящее не так, как раньше. Не то чтобы в глазах мутно. Просто мозг уже работает не так хорошо, чтобы давать полную и четкую картинку.

Я вынуждена ехать еще медленнее, чем ехала. Неожиданно для себя я думаю: «А все-таки, если бы мы вернулись к Агате, было бы лучше. Но теперь уже поздно. На той скорости, с которой мы передвигаемся, до шоссе мы доберемся только к ночи». И эта мысль наполняет меня отчаянием, с которым я вынуждена бороться с помощью ярости. Кто позволил этому лесу стать для нас препятствием? Я вспоминаю о тех участках леса, что стали жертвой пожаров, и, хотя страсть к поджигательству не является моим хобби, к сгоревшим лесам я не питаю сочувствия. Все эти деревья, да и сама природа представляются мне врагами.

38) Генри

Запястья у меня жутко болят от пластикового шнура, врезающегося в кожу. Что, с их точки зрения, я стал бы делать, если бы руки у меня были свободны? Задушил бы кого-нибудь? Наверное, да. Особенно сейчас.

Я сижу с краю у правой задней двери. Я мог бы попробовать поднять ручку, пока никто не смотрит, и, открыв дверь, выпрыгнуть из кабины грузовика. Но что мне это даст? К тому же они наверняка включили блокиратор – словно защиту от детской глупости. Нет, судьба моя неразрывно связана со всеми этими людьми. До определенного момента, естественно. И я должен быть начеку, потому что благоприятная возможность может открыться в любое время. Складывается такое впечатление, что вариантов нет и быть не может, и вдруг – раз, и все изменилось. И я должен быть готов к своему шансу.

39) Келтон

Головная боль, учащенное сердцебиение, сильное утомление, жжение в глазах, головокружение. Мне известны симптомы крайней степени обезвоживания. Без воды мы продержимся часов шесть или семь, затем впадем в кому. А потом умрем. Все очень просто. Сколько нам нужно воды, чтобы спастись? Чуть больше глотка, чуть меньше стакана. От обезвоживания мы не избавимся, но от смерти увильнем. Выиграем время. Но я не уверен, что между местом, где мы сейчас находимся, и нашей целью нас ждет хоть один стакан воды. Мы должны добраться туда. Выхода нет.

Сейчас наши жизни зависят от моих способностей штурмана и водительского мастерства Жаки. А вдруг я ошибаюсь, и водохранилище Сан-Габриэль тоже высохло, как и все прочие? Не придется ли нам упасть на потрескавшуюся сухую грязь его дна и попрощаться с жизнью?

Почему-то я начинаю думать о тех наградах и лентах, что украшают дома стены моей комнаты. Я участвовал в соревнованиях по компьютерным играм, по стрельбе, но шахбоксу и нигде не выигрывал главный приз – мне удавалось занять либо второе, либо третье место – и никогда первое. Отец не советовал мне вывешивать на стенах все мои трофеи. Говорил, пусть висят только некоторые. В противном случае моя комната станет «храмом посредственности», и это будет унизительно. Но мать переубедила меня, и я вывесил на стенах все. В хорошие дни я могу любоваться своими достижениями. В плохие – мои трофеи напоминают мне о том, где я должен подтянуться. Думаю, они оба были правы.

Но теперь, когда речь идет о выживании, я не имею права ни на второе, ни на третье место. Либо золото, либо могила. И я не думаю, что остальные члены нашей компании понимают, как близко мы подошли к последней черте.

40) Гарретт

Где вы, мама и папа? Вам тоже хочется пить, как и нам? Мне кажется, я умру. Но если вы уже умерли, мне не так страшно. Конечно, мне страшно. Но не слишком – если вы уже там и ждете меня. И если там есть вода.

Или вам и там хочется пить? А что, если это глупое желание чего-то холодного и мокрого не оставляет человека и после смерти? Мне кажется, я мог бы выпить целую реку. Даже Ниагарский водопад.

Мои глаза открыты, но если я пытаюсь их закрыть, мне становится больно. Больно и тогда, когда я их открываю – настолько они сухие! В уголках глаз, откуда обычно текут слезы, словно воткнуты острые булавки. Поэтому я еду прищурившись, стараясь не открывать глаза слишком широко. Я смотрю на ветровое стекло, и на мгновение мне кажется, что это экран телевизора и я смотрю телепрограмму. И все, что я вижу, – это чья-то вымышленная жизнь. Словно я заснул перед ящиком с открытыми глазами. Вот здорово. И я хочу, чтобы это ощущение продлилось, и оно все длится и становится правдой. И мне уже немного лучше, чем раньше.

Вокруг разговаривают люди, но я не думаю, что это все происходит в действительности. Это я вижу сон, хотя и сплю с открытыми глазами. Я не понимаю, что все это значит, но, может быть, именно так человек и превращается в водяного зомби?

41) Алисса

Не думай об этом! Сделай все, чтобы не думать об этом! Где-то я слышала, что человеческий мозг способен одновременно сознательно фокусироваться лишь на трех вещах. И если я заполню ими свое сознание, то не буду думать о том, как же мне хочется пить. Нужно думать о водохранилище. Нет, нельзя – мысли о нем заставят меня вспомнить о воде, которой у меня нет. А если о школе и той домашней работе, которую я так и не выполнила? О биологии? Там всякие вещи типа митозиса или меозиса. Или о синтезе протеинов? Нет, не поможет. Там везде участвует вода. Остается футбол, и это хорошо. Вот я бегу к воротам, пасую назад и вперед. И – чудо из чудес – Хали не зажала мяч как обычно, а передает его мне. Отлично! Супер!

Вторая тема – география. Я думаю о государствах, о странах. Мой отец как-то купил мне книжку с раскрасками по географии, когда узнал, что ослы из калифорнийской администрации решили, что детям география ни к чему. Раскраски, спросите вы? Неужели? И, тем не менее, это было здорово. Наверное, я немного тормозила, когда учила страны мира, но тому были причины. Франция у меня была вся зеленая и выглядела, как мужчина с эспаньолкой и торчащим кверху носом. А Египет – желтая трапеция с одним прямым углом, и похож он был на камень из пирамиды. Гренландия же стала голубой в полосочку. Итак, футбол и география.

Теперь третий предмет. Что мне выбрать третьим предметом? Испанский. Si, Espanõl. Pedro tiene la bolsa de Maria. Donde esta el bano? Quiero agua! Por favor, aqua aqua aqua! Нет, не получается!

Я поворачиваюсь и вижу, что Генри пристально смотрит на меня. Интересно, о чем он думает? И вдруг понимаю, что мне это совсем не интересно. Футбол. География. Испанский. Вот что меня действительно занимает.

– Я вовсе не тот ужасный тип, за которого ты меня принимаешь, – говорит мне Генри. – Если бы мы встретились в нормальной обстановке, я знаю, что я бы тебе понравился.

– Но мы бы никогда не встретились, – отвечаю я. – Поэтому – что время даром терять на разговоры. Ты живешь в особняке, в поселке, окруженном стеной, и ходишь в дорогую частную школу. Нам встретиться – никаких шансов.

– Это не особняк, – возражает Генри. – Просто дом. И мы могли бы встретиться, если бы ты приехала в гости к своему дяде.

Взгляд Генри устремлен в пространство, словно он видит сцену из какой-то иной реальности.

– Если бы мы встретились, – продолжает он, – я пригласил бы тебя на праздничный ужин, я был бы вежлив и предупредителен и внимательно слушал бы все, что ты говоришь. А потом принялся бы очаровывать тебя своим искрящимся остроумием.

– Искрящимся, – задумчиво повторяет Гарретт, и я понимаю, что он думает о чем-то холодном, искрящемся пузырьками газа.

– Я бы тебе понравился, – продолжает Генри.

– Ты мне нравился, – напоминаю я.

Генри вздыхает:

– Прошедшее время. Может быть, мне удастся вернуть настоящее?

Я не отвечаю. Сейчас у меня начисто отсутствует интерес к тому, чтобы завязывать отношения с кем бы то ни было. Единственное, с чем бы я завязала отношения, – это с водой. Я с первого взгляда влюбилась бы в стакан воды, и любовь моя к воде была бы сильнее, чем ко всем красавцам на свете.

Неожиданно Жаки останавливает машину.

– Мы уже приехали? – слабым голосом спрашивает Гарретт. – Пожалуйста, скажите, что мы уже приехали!

– Тихо, – говорит Жаки. – Слышите?

Она до упора опускает свое окно. Запах дыма здесь гораздо сильнее. Наверное, ветер гонит его в нашем направлении. Но кроме дыма есть еще кое-что. Мы слышим то, что слышит Жаки. Музыка. Где-то играет музыка.

42) Келтон

Звуки музыки могут означать все, что угодно – и хорошее, и плохое. Но внутри меня живет голос; это, скорее всего, параноидальный голос моего отца, который предупреждает: «Будь осторожен!» Вещи, которые слишком хороши, чтобы быть правдой, на поверку действительно оказываются слишком хорошими, чтобы быть правдой.

– Нужно проверить, – говорит Алисса.

– Я иду, – тут же вызываюсь я.

– Бойскауты всегда впереди, – усмехается Жаки.

Я жду, что она примется спорить, но она лишь говорит:

– Хорошо. Остальные остаются и наслаждаются отсутствующим кондиционером.

То, что Жаки позволила мне взять ситуацию в свои руки, говорит о том, насколько измучила ее жажда. Но я вызвался пойти на разведку не потому, что я бойскаут – просто во мне больше, чем в других, развито чувство осторожности. Во мне не угасает надежда стать спасителем моих друзей.

Невыносимо трудно подняться на вершину холма, хотя склон не такой крутой, а пройти мне приходится всего несколько десятков метров. Ноги мои дрожат, голова кружится, но я преодолеваю слабость. Пока преодолеваю.

Добравшись до вершины, я прячусь за деревом и выглядываю. Отсюда музыка слышна громче, и я распознаю мелодию. Это «Кашмир» «Лед Зеппелин». Мускулистый ритм и экзотический, зловещий риф наполняют воздух. Голос Роберта Планта взлетает над деревьями, словно голос проповедника, исполняющего некий дикий псалом.

Немного внизу – небольшой автофургон. Старый и ржавый. Должно быть, стоит здесь уже долгое время. Это убежище – я понимаю это с первого взгляда. Не такое надежное, как наше, но все-таки. Перед фургоном – двое мужчин на складных стульях, у одного оружие, что неудивительно. На открытом огне они жарят кроликов. Как глупо разводить огонь, когда вокруг такая сушь! Но, как я понимаю, мужчин подобного типа не заботят последствия.

И тут один из них поднимает к губам бутылку с водой. Меня словно током бьет – насколько переполняет меня желание пить. Этому желанию почти невозможно противиться. Так хочется броситься вниз и схватить воду – даже понимая, что тебя подстрелят еще до того, как добежишь. Но это уже кажется не таким страшным – только бы завладеть водой, как требует от меня мой мозг, перерождающийся в мозг водяного зомби. И все-таки я напрягаю последние силы и не позволяю своей биологии подавить мой разум.

«Там что-то не то», – говорит голос, поселившийся в моей голове. Я ищу причины, по которым во мне возникло это ощущение, и быстро нахожу. На земле лежит бумажник, а вокруг разбросано его содержимое. Владельца же нигде не видно. Волоски на коже моей шеи приподнимаются. Это не убежище, это логово хищников, и нам лучше держаться от него подальше.

Я много раз общался с теми, кто готовится к чрезвычайным ситуациям, учится выживать в любых условиях. В Америке это нечто вроде национального вида спорта. Так вот, среди них встречаются две категории людей. Первая – это мы с моими родителями. Мы вооружаемся, запасаемся едой и водой, но только для того, чтобы защитить себя от хаоса. А есть такие, кто вызывает хаос. Эти люди ждут, когда начнут рваться привычные жизненные связи. Они просто жаждут наступления времен, когда закон умирает или оказывается бессилен. Они живут этим. Потому что для них нет ничего более увлекательного, чем представить наш мир в виде собственной видеоигры.

Эти люди включают в лесу музыку на полную громкость, чтобы ее можно было слышать на мили вокруг, и ждут – кого эта музыка привлечет. Они – волки, ожидающие добычу. Но они неспособны оценить последствия своей тактики – так же, как неспособны просчитать последствия от открытого огня. Потому что если вместо добычи появится более сильный хищник, он легко снимет их двумя аккуратными выстрелами.

Хрустнул сучок, и, резко обернувшись, сзади я вижу Алиссу.

– У них есть вода, – шепчет она.

Она тоже увидела.

– Тише! – шепчу я ей в ответ, потому что песня затихает.

Мы, задержав дыхание, молчим, пока не начинается следующая. Сидящие у костра не слышат нас. О господи! Лишь бы они нас не почуяли и не увидели! Когда следующая мелодия от «Лед Зеппелин» набирает мощь, я увожу Алиссу прочь как можно дальше.

– Это вода не про нас, – говорю я.

– Но…

Времени объяснять нет. Я беру Алиссу за плечи и смотрю в ее глаза с проявившимися кровеносными сосудами.

– Ты должна мне верить, – говорю я.

И она мне верит. Неохотно, но верит. Вместе мы возвращаемся к грузовику.

Жаки не выключает мотор, чтобы работал кондиционер, хотя он и не работает.

– Нужно убираться отсюда, – говорю я ей, когда мы с Алиссой садимся в кабину. – И не врубай газ на полную. Отъезжаем как можно тише.

– Почему?

– Позже скажу, – отвечаю я. – Сматываемся и как можно быстрее.

Мне кажется, Жаки могла бы удовлетвориться моей оценкой ситуации, но Алисса решает объяснить. А это совсем не то, что нам нужно. Нам сейчас нужны скорость и скрытность.

– Там двое каких-то парней, – говорит Алисса. – И Келтон считает, что они опасны.

– А вода у них есть?

Алисса колеблется с ответом и, таким образом, открывает всем то, что они хотят знать. Жаки распахивает дверь и выходит из машины. Мне удалось подавить в себе водяного зомби, но Жаки привыкла подчиняться своим внутренним импульсам. Я выскакиваю из кабины и встаю перед ней – она может совершить фатальную ошибку. Ее убьют – и все!

– До водохранилища всего лишь час пути, – напоминаю я ей. – А там – сколько угодно воды.

– Лучше уж синица в руках, – отвечает Жаки. – Пусть поделятся.

– Ты что, не понимаешь? – настаиваю я. – Такие ничем не делятся. И у них пушки пострашнее моего «Руджера».

Неожиданно в разговор вступает еще один голос – тот, который мы уже давно не слышали.

– Алисса! Мне нехорошо, – говорит Гарретт, появившийся рядом с нами. Его покачивает, словно он стоит на палубе корабля, захваченного штормом; потом глаза его закатываются, колени подгибаются и он падает.

Алисса бросается к нему. Я помогаю ей поднять брата и положить его на заднее сиденье машины. Чтобы освободить место, Генри выходит.

– Думаю, с ним все в порядке, – говорю я Алиссе, которая теперь не видит ничего, кроме своего брата. – Наверное, у него просто упало давление, и он слишком быстро встал. Чуть-чуть полежит, и все пройдет.

Надеюсь, что я прав.

И тут я осознаю, что нечто изменилось. Не сразу понимаю, что именно. Оказывается, двигатель грузовика заглох. Но не только это. Исчезли ключи. Но при этом исчез и Генри.

43) Генри

Назад возврата нет, и нет права на ошибку. Возможность открылась, и я ею воспользовался – вот и все. Теория игр утверждает: успех сопутствует решительным. Действовать – гораздо лучше, чем пребывать в бездействии. Поэтому, пока остальные спорили и занимались Гарреттом, я сделал то, что должен был сделать. Я знаю, что Алисса не простит меня, но, как оказалось, это волнует меня гораздо меньше, чем я предполагал.

Я иду на звуки музыки, поднимаюсь на склон и с вершины холма вижу автофургон, перед которым сидят двое. Я бросаюсь к ним, но падаю и расцарапываю ладони. Теперь я, задыхаясь, стою на четвереньках. Сидящие у костра удивленно смотрят на меня и встают. Свалился им на голову незнакомец – во дела!

– Похоже, к нам на ланч пожаловал гость, – говорит один.

Но еда меня не интересует, и они это понимают. Потому что глаза мои так и впиваются в бутылку воды, которую один из мужчин держит в своей большой волосатой руке.

Когда речь идет о выживании, в действие вступают жесткие правила, заставляющие забыть о приличиях и достойном поведении. Это как в самолете – когда сверху падает кислородная маска, ты обязан прежде всего позаботиться о себе, и только потом можешь помочь другим. Но что, если в твоем распоряжении лишь одна маска, причем она досталась именно тебе? Даже если ты сочувствуешь тем, кому не повезло, ты оставляешь маску себе и дышишь. Дышишь, по возможности, глубоко.

– Чем обязаны? – спрашивает тот, что держит воду.

– Сегодня… – начинаю я, но головокружение прерывает мой спич, и приходится начать заново: – Сегодня вам повезло!

После чего я встаю и начинаю переговоры.

44) Алисса

Я остаюсь с Гарреттом. Не могу оставить его ни на секунду. Келтон бросается вслед за Генри, а Жаки отчаянно пытается завести грузовик без ключей, что у нее не получается.

– Со старыми машинами это легко, – жалуется она. – Но те, что поновее… У них стоит этот чертов чип цифровой верификации. И как его обдурить, я не знаю.

Да, это ужасно – говорить и даже думать такие вещи; но мне искренне жаль, что Жаки не пристрелила Генри, когда была возможность. Но почему он взял ключи? О чем он только думал?

И тут из леса появляются те двое, из автофургона. И я понимаю, куда убежал Генри и о чем он думал, когда делал это.

– Привет! – говорит тот, что повыше. – Проблемы с тачкой?

Несмотря на дружеский тон приветствия, ничего дружественного в этих типах нет. Вид пугающий, и, похоже, они намеренно явились попугать нас. Громоздки и мускулисты. Возраст – около тридцати, но постоянное пребывание на воздухе и суровая жизнь сделала их возраст почти нераспознаваемым. У того, что покороче, на руках татуировки – не декоративные, а довольно-таки грубые. Небрежно выведенные темно-голубыми чернилами слова и какие-то символы. У того, что повыше, бритая голова, которую украшает шрам, диагональю пересекающий поверхность черепа. Нас учат не судить по внешности, но в облике этих двоих нет ничего двусмысленного. У некоторых людей столь убогое воображение, что они выбирают себе некий стереотип и живут в соответствии с ним. Эти же явно живут своей жизнью, полной жестокости и пренебрежения к другим, и не скрывают этого.

– Нетрудно заблудиться, съехав с дороги, верно? – говорит бритоголовый. – Именно это и случилось? Потерялись?

Я быстро осматриваюсь. Келтон пока не вернулся. У машины только я и Жаки, а в машине – лежащий без сознания Гарретт.

– Нам не нужны проблемы, – говорю я, хотя краем глаза вижу, что Жаки со мной абсолютно не согласна.

– Отлично, – кивает головой татуированный. – Нам проблемы тоже ни к чему. Но, боюсь, вам придется отойти от нашей собственности.

– Простите, не поняла! – встревает Жаки.

Бритоголовый поднимает руку. В ней – ключи от машины моего дяди.

– Мы только что приобрели ваш грузовик, – говорит бритоголовый. – Ваш друг продал его нам за хороший глоток воды.

Увидев выражение наших с Жаки лиц, бритоголовый смеется.

– Да, мы налили воды ему прямо в ладони, и он всю ее высосал. Пара капель упала на башмак, так он снял его и лизал, пока не вылизал досуха. И свалил, смылся в холмы, один башмак на ноге, другой в руках. Забавный паренек.

Как это все-таки несправедливо, что из нас пятерых только Генри достал воды. Наверное, ее ему хватит, чтобы живым выбраться из леса.

– Последний раз говорю, – произносит татуированный, – отойдите от нашей собственности.

И откуда-то достает здоровенную пушку.

«Он не станет стрелять, – говорю я себе. – Просто пугает». Как и все в облике этой парочки, пистолет – средство запугивания. Но меня не так просто запугать.

– Мы едем к водохранилищу Сан-Габриэль, – говорю я, не отходя от машины. – Позвольте нам добраться туда, и потом можете забрать грузовик.

Татуированный качает головой:

– Дело сделано. Нечего зря языки чесать.

– Не спеши, – останавливает его круглоголовый и принимается осматривать меня с головы до ног, словно я товар, выставленный в аукционном зале.

И тогда Жаки бросается вперед. Она пытается схватить татуированного за руку, в которой тот держит пистолет, но тот оказывается быстрее. Он проводит прием, который Келтон использовал против Генри, но татуированный гораздо сильнее и быстрее Келтона. Он движется так же естественно, как дышит, и шансов у Жаки никаких. Используя порыв Жаки, татуированный подхватывает ее, словно ведет в свинге, и бросает на землю, заломив руку под неестественным углом – так, что, упав на колени, Жаки с искаженным лицом стонет от боли.

– Веди себя прилично, детка, – говорит татуированный, но свою жертву, тем не менее, не отпускает, лишив ее возможности двигаться.

Тем временем бритоголовый продолжает рассматривать меня. Подходит ближе.

– Тебе не повезло, что твой приятель продал тебя, рассчитывая спастись.

– Он мне не приятель, – говорю я задумчиво и тут же жалею о своих словах.

Потому что бритый произносит:

– Ну что ж, тем лучше.

И придвигается ближе.

Я пытаюсь ударить его коленом в пах, но он успевает среагировать и, бросившись вперед, прижимает меня к машине, блокируя мои движения.

– Будешь вести себя более воспитанно, дам тебе воды.

Но по тому, как он давит на меня, я понимаю, что его представления о воспитанности кардинально расходятся с моими. Я ощущаю на своем лице его дыхание. Запах табака и маисовых чипсов. В жизни больше не стану есть маисовые чипсы. Я пытаюсь сопротивляться, но от обезвоживания я слишком ослабла, а потому мое сопротивление ни к чему не приводит. Никогда в жизни я не ощущала себя такой беспомощной. Ужасное чувство. Этот тип может сделать со мной все, что угодно, а я не смогу помешать ему.

– Выбрось мусор из своей хорошенькой головки, – тихо говорит он. – Мы вернемся в наш лагерь, и все будет очень хорошо.

И вдруг из машины выскакивает Гарретт. Он бросается на бритоголового и кричит:

– Пошел прочь от моей сестры!

И кусает руку, удерживающую меня. Взрыв энергии, проснувшийся в моем брате, придал ему почти сверхъестественные силы, потому что укус его оказался подобен укусу акулы и оставил на руке бритого рваную кровавую рану.

Бритоголовый исторгает крик боли и швыряет Гарретта на землю. Я пытаюсь воспользоваться моментом, чтобы освободиться, но этот тип продолжает прижимать меня к машине, и мне никак не двинуться.

– Ты, маленький звереныш! Ты что наделал?

Татуированный оборачивается, смотрит на кровь, хлещущую из раны на руке своего приятеля, и направляет свой пистолет на Гарретта.

– Нет! – кричу я.

И в этот момент мир разрывает грохот выстрела.

45) Жаки

Все происходит на моих глазах, и я ничего не могу сделать. Даже не могу встать, потому что этот долбаный тип с татуировками выкрутил мою руку так, что мне не двинуться. Все, что мне остается, так это ругаться и обещать, что я убью его, как только освобожусь.

Я вижу, как второй наступает на Алиссу. Та пытается его остановить. Бритоголовый что-то шепчет ей. Я не знаю, о чем он говорит, но вряд ли о чем-то хорошем. Потом я вижу, как Гарретт, пришедший в сознание, садится, совершенно не соображая, что происходит. Когда же он обнаруживает, что его сестру прижал этот бритоголовый, то выскакивает из кабины и бросается вперед, делая все только хуже.

Бритый орет от боли, а татуированный, повинуясь скорее рефлексу, чем осознанно, выбрасывает пистолет вперед и целится в Гарретта – так, словно собирается подстрелить крысу, забредшую в их лагерь. Несмотря на дикую боль, я выворачиваюсь всем телом – если мне удастся лишить этого типа равновесия, ему не прицелиться, и выстрел уйдет в воздух. Грохнувший выстрел заглушает мой крик, и вдруг у татуированного подламываются колени и он, как подкошенный, падает на землю. На его лице кровь. Кровь и на лице Гарретта, но Гарретт жив. И я понимаю, что кровь, окрасившая рот Гарретта, – это кровь бритоголового, кровь с его укушенной руки. Зато кровь на татуированном принадлежит ему самому, и лежит он на земле с дыркой во лбу – прямо над левым глазом. Дергается раз-другой и затихает. А в десяти ярдах от него стоит Келтон с поднятой рукой, и в руке его пистолет.

Бритоголовый застывает в ужасе.

– Господи бо… – произносит он.

Но завершить молитву ему не удается, и господь-бог никогда не услышит ее до конца, потому что Келтон вновь стреляет, и пуля аккуратно входит бритоголовому в голову, прямо под носом. Кровь хлещет из выходного отверстия Алиссе на лицо, она кричит, но вряд ли понимает, что случилось. Наверное, считает, что ее брат мертв – ведь то, что происходило несколькими мгновениями раньше, так запало в ее сознание, что изменившаяся реальность в него поместиться пока не может. Если она, в конечном итоге, выживет, то эта сцена будет являться ей в ночных кошмарах до конца ее дней.

Бритоголовый падает. Я встаю на ноги, а Алисса постепенно возвращается к действительности. Перешагнув через труп бритоголового, она бросается к Гарретту.

– Ты жив? Жив? – спрашивает она, утирая кровь с лица брата и, наконец, осознавая, что кровь не его.

Гарретт кивает, и Алисса обнимает его – так, как сестры никогда не обнимают братьев, если только они только что не избежали выстрела в голову.

Я подхожу к Келтону, который, не опуская оружия, пристально смотрит на поверженных бандитов. Может, боится, что они еще оживут? Не исключено – ведь мозги у них не в головах, а в задницах! Наконец он опускает пистолет. Не исключено, что сейчас его начнет трясти или еще что-нибудь, но он спокоен. Противно, что именно ему довелось спасти нас всех, но ведь все могло повернуться и иначе, и найти выход из положения могла и я! Приходится признать к тому же, что Келтон стреляет лучше меня. Что ж, он ведь специально тренировался!

Келтон делает глубокий вдох, потом другой.

– Возьми их оружие и ключи от машины, – говорит он спокойно. – Потом пойдем в их лагерь и заберем воду.

– Правильное решение, – говорю я, отмечая про себя, насколько изменился этот подросток с тех пор, как я встретила его на побережье. И я не знаю, который из них мне нравится меньше – тот лузер, что даже не пытался выстрелить, или этот, пришивший двух бандитов с каменным выражением лица.

Что ж, маски прочь. Никто из нас насчет друг друга не ошибается. У нас одна цель и одна на всех жизнь. И нужно делать то, что мы должны делать, чем бы все ни закончилось.

Оказалось, что вооружен был только татуированный. Келтон берет его пистолет и рассматривает.

– «Пустынный орел», – говорит он. – С компенсатором. Гораздо лучше моего.

Он забирает пистолет себе, а мне протягивает свою пушку. Я колеблюсь, потому что не желаю больше иметь дело с оружием.

– Я возьму, – говорит Алисса. На лице ее по-прежнему кровь. Я решаю не говорить ей об этом.

– Уверена? – спрашивает Келтон.

Алисса кивает:

– Никому больше не позволю напасть на меня.

– А как насчет Генри? – спрашиваю я.

Келтон смотрит на свой огромный сияющий пистолет и пожимает плечами:

– Пожалуй, приберегу для него одну пулю.

И, бьюсь об заклад своей жизнью, я не понимаю, действительно ли он имеет это в виду или нет.

46) Алисса

Если я буду слишком много думать, то сойду с ума. Передо мной лежат два мертвых тела. Нужно постараться не обращать на них внимания. Мой брат только что едва избежал смерти. Не буду думать. Не исключено, что мои родители плавают теперь лицом вниз в океанской воде. Не стану о них думать.

О чем я могу думать, так это о воде, которая, как мне известно, есть прямо за вершиной этого холма, возле старого автофургона.

– Алисса! – говорит Гарретт тем же голосом, каким говорил незадолго до того, как потерять сознание. – Мне что-то не по себе.

– Сейчас принесу воду, – говорю я ему. – Все будет хорошо.

– Но я… я не могу встать. Не могу двинуться.

Голос Гарретта звучит слабее, чем раньше, и я вспоминаю, что нам говорил накануне Келтон. Что непосредственно перед смертью тело встает на свой последний бой, и человек испытывает прилив энергии – тело в последний раз пытается себя спасти.

И я понимаю, что этот взрыв энергии только что сотрясал тело Гарретта. А значит, он находится всего в нескольких минутах от того, чтобы навеки закрыть глаза.

– Нужно спешить! – говорю я, не желая ни минуты тратить на мертвых. Хватаю Гарретта на руки, и хотя у меня почти не осталось сил даже для передвижения собственного тела, тащу его. Мы направляемся к лагерю бандитов.

47) Келтон

На поверку все оказалось не так, как я себе это представлял. Я думал, это будет нечто монументальное. Словно я проделываю дырку во вселенной. А оказалось все не так.

Бах! Бах!

Только и всего. Теперь те двое мертвы, а мы живы. И я не чувствовал ярости, как тогда, в нашем доме, когда целился в мародеров. Не был испуган, как тогда, на побережье, когда тот блондин пытался высосать воду прямо из губ Алиссы. Бах! Бах! И все. Идем дальше.

Как я и говорил, эти парни жили по законам видеоигр. А в игре, когда ты побеждаешь врага, что ты делаешь? Забираешь его оружие, верно? Что я и сделал. Не потому ли я ничего не чувствую? Наверное, теперь я тоже живу по этим правилам?

Мы добираемся до вершины холма и, взглянув вниз, видим, что костер, оставленный без присмотра, вышел из-под контроля. Горят кусты. Горят оба складных стула. И огонь уже добрался до переносного холодильника с водой, стоящего рядом с ними.

Тот горит, распространяя резкий химический запах. Его крышка открыта, и я вижу, как внутри начинают лопаться бутылки с водой.

– Нет! – кричит Алисса.

Она кладет Гарретта на землю.

– Не двигайся, – приказывает она.

Алисса, Жаки и я – мы бросаемся вниз, к воде, но огонь слишком горяч.

– Черт! – кричит Жаки, пытаясь пробиться сквозь пламя, но отскакивает, опалив руки. Вновь бросается вперед, но теперь пламя настолько неистовствует, что она буквально воет от боли.

– Нет! – кричит она. – Это нечестно!

– Поищи, чем можно вытащить холодильник из огня! – кричу я.

Но Алисса смотрит на автофургон.

– Я гляну внутри, – говорит она. – Вода может быть не только здесь.

Обогнув пылающую поляну, она бежит к автофургону. Ветер дует в его сторону. Пройдет немного времени, и фургон тоже загорится.

– Хорошо, только поторопись, – кричу я и начинаю искать ветку побольше, чтобы выхватить из огня горящий холодильник.

48) Алисса

Я резко распахиваю дверь фургона. Запашок здесь тот еще! Да я и не ожидала нежных ароматов. Внутри все похоже на убежище, в которое привел нас Келтон. Контейнеры с едой и грязная одежда. И кое-что еще, что я никак не ожидала увидеть.

– Бенджи, это ты?

Я иду на голос – в маленькую спальню. Там, на койке, женщина. Старая и больная. Цветастый халат из набивной ткани. Пушистые розовые шлепанцы. Смотрит на меня с подозрением, натягивая на себя постельное покрывало.

– Ты кто? – спрашивает она. – А где Бенджи. И где Кайл?

– Они… они послали меня, – отвечаю я. – За водой.

Женщина смотрит на меня со все возрастающей подозрительностью.

– Они поставили всю воду в холодильник, – говорит она. – А ты кто?

Я осматриваю комнату, отказываясь поверить, что воды здесь нет. Женщина наблюдает за мной и понемногу начинает понимать, что ее подозрения отнюдь не беспочвенны. Страх отражается в ее лице.

– Никто тебя не посылал! – кричит она. – Убирайся! Ты вторглась в чужое жилище! Вон отсюда!

Я знаю, что при ней нет оружия. Если бы она была вооружена, то уже достала бы его. У меня же есть пистолет, но я не стану угрожать старой женщине. Не в моих это правилах.

Мои глаза шарят по спальне, и я вижу то, чего не хотела бы видеть. Потому что на тумбочке возле койки женщина соорудила нечто вроде каминной доски – совсем, как дома, где бы он ни был. И там стоят фотографии. Фотографии двух мальчишек разного возраста. Одно фото привлекает мое внимание. Выцветшая картинка: мальчишки в шляпах Микки-Мауса стоят и гримасничают в фотокамеру. И я понимаю – это Бенджи и Кайл. Они были братьями. Но я не хочу этого знать. Я не хочу знать, что они когда-то носили шляпы Микки-Мауса, что кто-то держит их фотографии подле своей постели. Один из этих мальчишек хотел застрелить Гарретта, другой собирался изнасиловать меня. И это были именно они.

– Что там за дым? – спрашивает женщина. – Что там происходит?

– Вам нельзя здесь оставаться, – говорю я. – Идемте с нами.

И тут же понимаю – если она отправится за мной, то обязательно увидит тела своих убитых сыновей, лежащих возле грузовика.

– Никуда я не пойду! – протестует женщина, неспособная взять в толк, что происходит. Поджимает губы и качает головой.

– Лучше бы тебе убраться, пока они не пришли, – говорит она. – Больше всего они не любят непрошеных гостей.

И наконец я вижу это! Пластиковый стакан с водой – стоит на подоконнике, чуть поодаль от этой женщины, за пределами ее досягаемости. Но она видит, что я заметила стакан, оценивает расстояние и бросается к нему. Бросаюсь и я, но она добирается первой. Хватает и прижимает к груди. Но и я хватаю стакан.

– Это мое! – кричит женщина. – Моя вода, а не твоя!

Вода плещется в стакане, брызги летят через край. Я не могу бороться с женщиной, потому что так мы разольем всю воду.

– Бенджи! Кайл! На помощь! – кричит женщина.

Я хватаю ее руку, пытаясь не дать воде расплескаться. Свободной рукой она старается оттолкнуть меня. Затем подносит стакан ко рту. Я знаю – это вся вода, что у нее есть. Вся вода, что здесь осталась. Если я отниму у нее этот стакан, женщина умрет. Если не отниму, умрет мой брат.

И я делаю нечто ужасное. Я с силой бью ее в лицо. На мгновение она отшатывается, и я выхватываю стакан из ее руки, теряя еще несколько капель. Осталось совсем немного – граммов сто. Утолить жажду не хватит, но, может быть, этого достаточно, чтобы поддержать жизнь в моем умирающем брате.

Я убегаю, бросив через плечо:

– Огонь у самых дверей. Спасайтесь!

Но даже если она и спасется, что толку? Она одна в целом свете. Если огонь ее не достанет, она умрет от жажды. И все равно я ее бросаю. Потому что я сделала свой выбор. Если для того, чтобы жил мой брат, нужно, чтобы она умерла, она умрет. Генри был прав. Иногда, чтобы выжить, нужно стать чудовищем. И сегодня чудовище – это я.

49) Жаки

О мои руки! Руки! Какая же я идиотка! Руки мои! Мои пальцы и ладони покрылись пузырями, боль тупо пульсирует по всей поверхности рук, но они, невзирая на боль, тянутся и тянутся к горящему в самом центре холодильнику с водой.

Бегом возвращается Келтон. В руках его большая ветка. Он сует ее в огонь, пытаясь подцепить петлю замка. О мои руки! Келтон тянет, и холодильник подвигается на дюйм. Снова тянет, выигрывая у огня еще один дюйм. Тянет сильнее, но боковая стенка холодильника, насквозь прогоревшая, отваливается, и пластиковые бутылки выпадают прямо в огонь.

– Нет! – кричу я.

Вода обращается в пар, и когда он рассеивается, я вижу, как коробятся и тают на дне разваленного холодильника оставшиеся там бутылки, бессмысленно изливая свое содержимое прямо в огонь. Все, все идет прахом! Вода притушила пламя, пожиравшее холодильник, и стенки его обрушиваются вовнутрь. Все. Это конец.

Я поднимаю глаза и вижу, как далеко распространился огонь. Ветер раздувает его желтые языки. Вот еще один пожар в дополнение к тем, что бушуют в горах вокруг нас.

Алисса выбегает из фургона, перепрыгивая через языки пламени, готовые поглотить ее. Она держит что-то в руке. Что это? Неужели стакан? Она держит это как нечто драгоценное. И это действительно драгоценность.

Я могла бы отнять у Алиссы этот стакан. Догнать ее и отнять. И выпить воду. Залить жажду, терзающую меня больнее, чем ожоги на руках.

Но я не сделаю этого.

Потому что знаю – эту воду она несет не для себя.

Я не заберу у Алиссы ее стакан. И тому есть веская причина. Сегодня так много людей вокруг меня потеряли то единственное, что у них еще оставалось от чувства гуманности. Я же – наконец – это чувство обрела.

50) Алисса

Гарретт там, где я оставила его – на вершине холма, возвышающегося над горящим лагерем. Он привалился к дереву; голова свесилась набок, глаза превратились в щелочки. Неужели он умер? Я не чувствую его дыхания! Неужели это все?

– Гарретт! Гарретт! Я здесь!

Становлюсь на колени рядом с его неподвижным телом. Поднимаю стакан к его губам. Лью по капле. А что, если он не станет глотать? Как он проглотит воду, если он уже умер?

Несколько капель вытекают из уголка его рта. Как же медленно я все делала! Как только я увидела стакан с водой, я должна была выхватить пистолет и застрелить эту женщину. Вот что нужно было сделать. Это дало бы мне выигрыш в десять секунд. Десять секунд, которые спасли бы жизнь моего брата. Глотай же, Гарретт! Глотай, черт бы тебя побрал!

Гарретт начинает кашлять. Глаза его слегка приоткрываются.

– Это вода, Гарретт! – говорю я. – Глотай!

– Я пытаюсь, – хрипит он. – Но это так трудно!

Гарретт закрывает глаза, с усилием глотает. Я наливаю ему в рот еще немного воды. Он глотает снова. Я выливаю остатки. Теперь глотать ему несколько легче. Выглядит он не лучше, чем до этого. И сил у него не прибавилось. Но я знаю – вода в нем есть. Вода впитывается в тело быстрее, чем что-либо другое. Она за считаные минуты разойдется по его телу – особенно сейчас, когда он так обезвожен. Тело Гарретта впитает воду, как губка.

– И это все, что у тебя есть? – спрашивает он, и я не могу удержаться от смеха.

– Скоро будет еще, – говорю я.

И только сейчас я смотрю туда, где до этого был лагерь. Жаки и Келтон поднимаются по склону и идут ко мне. Огонь ползет в сторону деревьев с ужасающей скоростью.

– Та старая женщина выбралась из фургона? – спрашиваю я. Теперь, когда я дала Гарретту воды, сфера моей обеспокоенности простирается чуть дальше, чем его жизнь.

Келтон смотрит на меня, потом на Жаки.

– Там что, была старая женщина? – спрашивает он.

Я смотрю на лагерь. Фургон и кусты вокруг него охвачены пламенем. Дверь фургона по-прежнему открыта – так, как я ее оставила. Криков я не слышу. Ну, а если бы и слышала – что бы я смогла сделать? Тропинка к лагерю полностью перекрыта огнем.

– Нужно уходить, – говорит Келтон.

Я наклоняюсь, беру Гарретта на руки и иду к грузовику, пытаясь забыть, что когда-то видела это место. Хотя забыть его будет непросто.

51) Келтон

Жаки не может вести машину. Ладони ее распухли, как воздушные шары. Она попыталась прикоснуться к рулевому колесу, но тотчас же отчаянно закричала. Если выбирать между Алиссой и мной, то я – меньшее зло. У нее нет даже ученических прав, а у меня есть. Несмотря на то, что отец говорил, что право водить машину я еще должен заслужить, время от времени он привозил меня на пустые стоянки и понемногу учил вождению. По его словам, за эти недолгие уроки, пока мы с ним гоняли по парковкам, я угробил около двадцати воображаемых машин. Хорошо, что здесь, в лесу я должен опасаться только деревьев.

Я включаю переднюю передачу. Алисса сидит рядом со мной – она будет управлять коробкой передач; я же все внимание направлю на дорогу.

Нас бросает из стороны в сторону. Шестерни трещат. Боками мы задеваем деревья, прыгаем на камнях. Жаки ругается, когда бывает вынуждена рефлексивно хвататься за сиденье, чтобы не слететь на пол кабины. В зеркало я вижу Гарретта. Выглядит он не так ужасно, как до этого – просто скверно выглядит, как и все мы.

Как же я устал! Легкие мои горят от дыма, который я вдохнул во время пожара. Угарный газ. Он цепляется к эритроцитам, как и кислород, но, в отличие от него, не позволяет красным кровяным клеткам двигаться. Клетки становятся бесполезными. Вот почему люди, надышавшись дыма, умирают. В их крови не хватает эритроцитов, способных нести кислород в мозг. Я не теряю сознания, а потому знаю – сколько бы угарного газа я ни вдохнул, он не должен меня убить. Но есть масса прочих вещей, способных меня прикончить. И, прежде всего, это я сам, сидящий за рулем.

Как трудно держать глаза открытыми. Но я должен!

Мы выезжаем на вершину очередного холма и начинаем спускаться вниз по его склону. Но этот склон значительно круче, чем предыдущие. Нужно было посмотреть карту. Как я мог забыть?

– Осторожно, Келтон! – говорит Алисса.

Я давлю на тормоза, и мы начинаем скользить юзом. Уклон градусов в тридцать. Колеса едва цепляются за грунт. Тормоза не помогают, и ничто не позволяет нам замедлить спуск. Остается только как-то пытаться увернуться от деревьев и валунов, встающих на пути.

– Келтон! – кричит Жаки. – Ты теряешь управление!

Как будто я и без нее не знаю! Я резко поворачиваю вправо, и боком мы скребем по дереву. Резкий поворот влево, и машина переваливает через булыжник, такой большой, что он скрежещет по днищу машины. А склон становится еще круче, и с этим я ничего не могу поделать. Увы, гравитация диктует нам свои законы! Я крепко хватаюсь за руль и группируюсь.

Громкий удар! Белая вспышка!

Я ощущаю боль в груди и животе – словно меня как следует саданули ногой. Хватаю ртом воздух и никак не могу поймать. Наверное, угарный газ меня, в конечном итоге, достал.

Нет, это мешки безопасности – давят и мешают вдохнуть.

Машина стоит, не двигаясь.

– У всех все в порядке? – слышу я голос Алиссы.

– Нет!

Это Жаки в своей обычной манере говорит «да!». Гарретт просто стонет и называет меня дерьмовым водителем.

Я толчком открываю дверь и чувствую запах бензина.

– Осторожно, – говорю я. – Похоже, пробит бензобак.

Мы стоим на дороге. Плохой, неухоженной, но дороге.

– Наверное, это шоссе Ист-Форк, – говорю я.

По крайней мере, это уже кое-что. Я обхожу грузовик, если это можно назвать ходьбой: я едва тащусь, все у меня болит, а голова готова расколоться на две половинки, как орех. Как хочется прилечь! Просто полежать, хотя бы минутку. Но я не ложусь. Потому что мне известно, что это такое. Знаю, что это значит.

С грузовиком покончено. Он выглядит так, словно только что вернулся с гонок на выживание. Одно колесо спущено, другое вывернуто под неестественным углом.

– Водохранилище в миле отсюда, – говорю я. – Остаток пути придется пройти пешком.

– Мне кажется, я смогу, – говорит Гарретт, единственный, кто за эти два дня пил воду. Алисса и Жаки смотрят на меня так, словно я зачитал им смертный приговор.

Жаки качает головой:

– Не уверена, что меня хватит на милю, Келтон.

– Не думай об этом, – говорит Алисса. – Иди и иди. И когда решишь, что уже не можешь, просто иди и не останавливайся.

Мы прекращаем разговоры и отправляемся в путь. На запад. И я вдруг вижу себя во главе нашей маленькой компании.

Потому что неожиданно я ощущаю резкий прилив энергии.

52) Алисса

Идем. Одна нога. Другая. Я не жива. Я не мертва. Я болтаюсь где-то посредине, зависнув между жизнью и смертью.

Шаг, еще один. Шаг, еще шаг. Сколько это – миля? Сколько в миле шагов? Не имеет значения. Считать я не в состоянии. Высшие отделы моего мозга отключены. Я думаю только о воде, которая ждет нас впереди. Мысль о ней толкает меня вперед. Шаг, еще один. Шаг, еще шаг.

Келтон идет в нескольких футах впереди нас. Странная походка. Раньше он так не ходил. Идет, как и все мы, шаркая подошвами. Несколько минут назад мне казалось, что у него открылось второе дыхание, но теперь он явно тормозит. Мне кажется, мы уже превратились в водяных зомби.

– Сколько еще? – спрашиваю я. Звук, который я исторгаю из своей сухой глотки, ничуть не похож на мой голос.

Никто мне не отвечает. По моим прикидкам, идти нам еще с четверть мили…

Но дым становится все гуще и гуще. И через минуту я вижу впереди языки пламени.

Это тот самый пожар, который начался в лагере братьев? Или другой? Я не знаю, почему это должно иметь значение, но, похоже, имеет. Словно это не просто огонь, а разъяренные души Бенджи, Кайла и их больной матери.

Огонь уже перепрыгнул на другую сторону дороги, и теперь она выглядит, как черный язык огненного зверя, готового в любую минуту проглотить нас. «Что хуже, – думаю я, – смерть от жажды или смерть от огня?» Можно ли выбрать меньшее из двух зол, если оба вида зла слишком громадны, чтобы человек был способен их измерить.

– Нам здесь не пройти, – говорит Келтон. – Двинемся в лес, направо.

– Но это же значит, что мы будем удаляться от воды, – возражает Жаки.

– И от огня, – поясняет Келтон. – Мы обойдем пожар и выйдем к водохранилищу с севера.

А это будет означать еще лишние полмили, если не меньше.

– Мы же почти дошли, – не сдается Жаки. – Я вижу воду.

Наверное, это галлюцинация, потому что, когда я смотрю на дорогу, которая жерлом топки открывается перед нами, я вижу только дым и жадные языки пламени.

– Я думаю, что смогу пройти, – говорит Жаки.

– Не получится, – присоединяюсь я к Келтону. Я знаю, это совсем не то, что хочет услышать Жаки, но никому еще не удалось победить огонь силой воли. Его нельзя напугать.

Позади нас раздается взрыв, и в небо поднимается грибообразное облако дыма.

– Грузовик, – качает головой Келтон. Вспыхнул и взорвался бензин, вылившийся из его пробитого бака. Если огонь подобрался к нам сзади и поджег грузовик, мы окружены, а потому единственный путь, открытый для нас – это северный склон холмов, окружающих дорогу.

– Вода впереди, – не унимается Жаки. – Я чувствую ее. Вижу.

Она смотрит на огонь, прыгающий с дерева на дерево.

– Нам от него не убежать, – продолжает она. – Единственный путь к воде – вперед.

Она смотрит на свои обожженные, распухшие руки и добавляет:

– А чуток огня – что в этом такого?

Одно мгновение Жаки смотрит мне в глаза… и я понимаю – сейчас она бросится вперед и либо доберется до воды, либо огонь поглотит ее. В любом случае это могла быть последняя минута, когда мы смотрим друг на друга. Я хочу что-то сказать, но не знаю что. Пожелать удачи? Это банальность, совершенно бессмысленная перед лицом того, что нас ожидает. Мне кажется, что Жаки чувствует то же самое, потому что она просто кивает, принимая как данность, как должное то, о чем мы не говорим. После этого она поворачивается и, едва волоча ноги, идет по направлению к дыре в пламени, которую представляет собой уходящая к водохранилищу дорога. Еще несколько шагов, и походка ее изменяется – она высоко ставит ноги и, наконец, бежит. Она бежит! И я вижу, как ее спина исчезает в дыму.

– Алисса! – говорит Гарретт. – Мы должны были остановить ее.

– У нас ничего бы не получилось, – говорит Келтон. И я знаю, что он прав. Выбор у нас всех невелик. Жаки сделала свой. Наш – ничем не лучше. Я смотрю на север. Подъем достаточно крут. У меня нет сил, чтобы карабкаться на него. Но я смогу. Не знаю как, но смогу.

53) Жаки

Жар кусает меня за щеки. Огонь способен жечь, прожигать, обугливать. Но меня он просто кусает. Покалывает кожу. Играет со мной.

Уклон дороги меняется. Теперь дорога бежит вниз, и ноги сами несут меня, потому что я знаю – вода плещется где-то у подножия холма, с которого сбегает дорога. Мои спутники были слишком близоруки, чтобы увидеть воду. Они смотрели на огонь, а не сквозь него. И огонь их ослепил. А теперь я буду первой, кто прильнет к воде и сделает глоток. Да, им повезет, если я не проглочу все водохранилище к тому моменту, когда они доберутся до воды. Если они доберутся до воды. Я могу оказаться там совершенно одна, потому что только я решилась бросить вызов огню.

Назад смотреть нельзя. Позади – лишь дым и мертвый лес. Теперь жар пульсирует вокруг меня. Или это бьется мое сердце? Но ощущение такое, что я нахожусь в самом центре живой топки. Божества, которое требует пищи.

Спотыкаюсь о ветку и падаю. Удар сильный, но боли не чувствую. Ветка охвачена пламенем – рухнула с горящего над дорогой дерева. Все верхушки над дорогой горят, и я вижу по левую и по правую от себя руку, как огонь лижет древесные стволы. Внизу, у земли, воздух посвежее, и дым не так жжет мои легкие. Я вскакиваю и вновь бросаюсь бежать, но теперь бегу согнувшись, чтобы дышать воздухом почище.

Теперь пульсирует все мое тело. Жар усиливается, и хотя пламя еще не касается моей кожи, легче мне не становится – если меня не поджарит, то запечет, только и разницы! А потому, чтобы побороть боль, я прибавляю скорости. Горячий ветер хлещет во всех направлениях, искры мечутся вокруг меня, и тут я слышу, как меня зовут:

Жаки… Жаки…

Это порыв ветра шепчет мое имя, ожогом лаская мне лицо. Голос этого ветра я слышала всю свою жизнь, это – Зов Пустоты; но теперь он звучит не спереди, как раньше, а отовсюду, и слышна в этом зове мощь и некая высшая удовлетворенность.

И впервые в жизни голос этот пугает меня.

Я позволяла пустоте дразнить и искушать меня. Но я не позволю ей меня забрать. Всеми силами, которые во мне еще остались, я буду ей противостоять.

Языки пламени танцуют уже на дороге, перекрывая мне путь. Деревья превратились в один воющий костер, но по ту сторону пелены огня я вижу нечто, поблескивающее в свете пожара.

Это водохранилище.

Спасение по ту сторону ада.

Они называют это преисподней. Я готова принять преисподнюю, если за ней открываются небеса.

Жаки…

Боль, терзающая меня, почти невыносима, но я продолжаю бег. Жар режет и сушит глаза, а потому я закрываю их и лицом к лицу сталкиваюсь с пустотой. Я несусь через белое пламя и абсолютную черноту по кромке, разделяющей жизнь и смерть. Пустота начинает проникать в мое тело, и я понимаю, что последует дальше. Она захочет завладеть моей душой. Но я не отдам ее без борьбы.

Я мчусь, не останавливаясь. Я не принимаю боли. Через пылающую пустоту я прорываюсь к водам рая.

54) Алисса

Огонь следует за нами по пятам, на вершину холма. Каждый раз, оглядываясь, я вижу – как бы высоко мы ни забрались, пожар не отстает. Но и не приближается, словно примеривая свои шаги к нашим. А это значит, что нам нельзя медлить – если притормозим, огонь нас настигнет.

Дует ветер, но теперь он дует нам в лицо, с вершины.

«Это огонь притягивает воздух, – думаю я. – Всасывает его, питается им».

Это как морской прибой. Бьющиеся о берег волны формируют обратное течение, унося воду от берега. Мы попали в это обратное течение, а сзади на нас наваливается могучая волна прибоя. И видение это оказывается столь мощным, а мозг мой так ослаб, что я попадаю в ловушку. Булькающий звук кипящего древесного сока и гортанное дыхание пламени слились в моем сознании в подобие рева, который издает штормовое море, и на мгновение я воочию вижу себя на берегу – вижу, как бегу, спасаясь от смертоносного цунами. И только когда я замечаю своего брата, который на два шага впереди меня карабкается по склону холма, я понимаю, где мы и что с нами происходит. И все-таки я предпочла бы, чтобы нас преследовала вода. Пусть даже соленая. Если бы мы действительно оказались на берегу, я бы напилась морской воды – пила и пила, пока она меня бы не убила. Так, наверное, и ведут себя водяные зомби.

Когда мы начали подъем, то шли бок о бок, но теперь Гарретт, который пил совсем недавно, вырывается на несколько ярдов вперед, а Келтон отстает.

– Когда мы… когда мы… – сипит Келтон, борясь с хрипотой и кашлем, – мы будем наверху… повернем налево и… налево… к…

Он не может вспомнить слова.

– Водохранилищу, – заканчиваю я за него.

– Быстрее! – кричит Гарретт. Он успевает убежать еще дальше и теперь нервничает оттого, что мы не поспеваем за ним. – Мы почти пришли.

Но мне кажется, что до вершины холма еще несколько миль. Оглянувшись, я вижу, что Келтон отстает еще больше. Остановившись, он прислоняется к высокому пню и пытается восстановить дыхание, а горящие угольки пожара падают вокруг него как пламенеющие конфетти.

– Келтон! – кричу я.

– Я… сейчас…

Я возвращаюсь к нему, вдвое сокращая расстояние между собой и огнем.

– Секунду, только…

Невыносимо жарко. Кажется, еще мгновение, и моя одежда вспыхнет, а кожа лопнет.

– Немного отдохнуть… – шепчет Келтон. – Немно…

– Нет! – ору я. Само слово «отдохнуть» едва не заставляет мои колени согнуться. Какое замечательное слово! Шум волн. Отдых. Пятки упираются в холодный влажный песок…

– Нет!

Я хватаю Келтона и отдираю его от пня.

– Я должен… должен… – бормочет он.

– Ты должен БЕЖАТЬ!

Отрываю Келтона от земли. Он не имеет права умереть после того, что прошел и что пережил. После того, что случилось с его семьей.

Странно, но, сконцентрировав свои усилия на Келтоне, я сама смогла преодолеть желание остановиться и упасть. Мы продолжаем движение наверх, и я осознаю, что ведет меня к цели мой предсмертный прилив энергии. Последний, после которого мне будет уже нечего отдавать.

Надеюсь, Келтон оценит, что я трачу эту энергию именно на него.

Я не вижу Гарретта. Он гораздо выше, чем мы с Келтоном, и он зовет меня. Я пытаюсь сосредоточиться на голосе брата, и в этот момент ноги вновь подводят Келтона. Он ничком падает на землю, уже неспособный подняться.

– Убежище, – бормочет он. – Всем в убежище…

У него помутнение рассудка, и здесь мне уже ничем не помочь. Жажда начинает отключать его мозг. Остается последнее, что я могу сделать, чтобы его безжизненные ноги заработали вновь.

– Я не позволю тебе остаться здесь! – хрипло кричу я. – И если ты не затащишь свою задницу на вершину холма, я умру вместе с тобой. Ты этого хочешь? Ты хочешь, чтобы я откинула коньки по твоей милости?

Его слезящийся взгляд встречается с моим. Уголек падает рядом с его головой, поджигая сухую траву. Келтон поднимается на четвереньки. Ползет вперед. Сработало! Вбив в его башку мысль о себе, я активизировала в Келтоне всю остающуюся в нем силу – так же, как, сконцентрировавшись на нем, несколькими минутами назад я вызвала и в самой себе прилив энергии. И я понимаю – это суть человеческой природы: когда мы уже неспособны спасти самих себя, мы – каким-то невероятном способом – находим силы спасти друг друга.

Наконец мы поднимаемся на вершину. С трудом верится, что я еще не умерла. Живой я себя не чувствую. Мне кажется, смерть настигла меня в сотне ярдов ниже по склону холма, и теперь душа моя навечно осталась там, в ловушке жажды и огня.

Гарретт стоит на плоском валуне, с трудом переводя дыхание, и смотрит на запад. Я присоединяюсь к нему. Отсюда, с высоты мы видим водохранилище. До него с четверть мили. Келтон был прав! Прав!

Но огонь коварно разрушает наши планы, врываясь на узкую полоску леса, отделяющую нас от воды. Водохранилище так близко – а мы не можем к нему пробиться!

– На север! – хриплю я. – В обход!

Слова с трудом выбираются из моего пересохшего рта. Язык мой – словно кусок кожи, голосовые связки – хрупкая бумага. Но мы успеем обогнуть огонь с севера! Карабкаться вверх было невыносимо трудно, но теперь предстоит спуск, что гораздо проще, правда? Сделаем петлю вокруг огня и вернемся к водохранилищу.

Но потом я смотрю на Келтона, – он лежит, уткнувшись лицом в землю.

– Нет!

Я бросаюсь к нему, переворачиваю на спину. Рев приближающегося пламени мешает мне вслушаться в его дыхание. Тогда пальцами я открываю его глаза – как будто, если открыть глаза, он обязательно меня увидит.

– Келтон! Проснись! – прошу я.

Наконец он начинает издавать звуки, это не слова – какие-то гортанные всхлипы и хрипы. Глаза его закатываются, и я понимаю, что жить ему остается всего несколько минут. И спасти его я не могу, и унести подальше от приближающегося огня – тоже. Даже вместе с Гарреттом. Как бы мы ни старались.

– Алисса!

Я поворачиваюсь к брату, который уже успел на несколько шагов спуститься по противоположному откосу холма. Там, чуть дальше на север, нас ждет спасение. Ждет жизнь. Но я вглядываюсь в то, что видит Гарретт, и мне все становится ясно – до воды нам не добраться.

С этой стороны холма – не склон, а обрыв. Вертикальный, высотой футов в пятьдесят.

И спуститься по нему немыслимо. А значит, мы в ловушке.

С отчаянием в глазах Гарретт смотрит на меня. Его покачивает, плечи бессильно опустились. Вся энергия, которая еще сохранялась в нем, похищена страшным открытием, которое мы сделали. Я хватаю брата за руку и оттаскиваю от края пропасти.

– Все будет хорошо, – шепчу я, крепко прижимая его к себе.

– Нет, – отвечает он слабым голосом. – Не будет. И ты это знаешь.

Да, знаю. Но нипочем не признаюсь. Вместо этого я веду Гарретта назад – к тому самому плоскому валуну. Валун выглядит, как алтарь, на котором в жертву были принесены наши надежды. Гарретт садится на камень, подтянув коленки к подбородку, и, отвернувшись от меня, смотрит в сторону водохранилища, до которого мы почти дошли, но до которого нам так и не суждено добраться. Вот образ, который он хочет сохранить в себе навсегда. Не жизни, не семьи. Образ воды. Навсегда.

Рев приближающейся стены огня давит на уши. Небо над нами темнеет от дыма. Похоже на неожиданно упавшую на землю ночь.

Неожиданно я понимаю, что должна сделать напоследок.

Я слышала, что смерть от огня – самая ужасная форма смерти. Не желаю умереть в пламени пожара и не хочу такой смерти для своего брата.

Поэтому я достаю пистолет, который торчит у меня за поясом с того самого момента, как мне отдал его Келтон. А ведь я хотела оставить его в грузовике. Выбросить в лесу, когда мы начали карабкаться вверх по холму – он такой громоздкий! Но что-то сказало мне – оставь оружие при себе. Никогда в жизни мне не было так страшно и, одновременно, так радостно оттого, что в руке у меня заряженный пистолет. Я прячу его от Гарретта, свободной рукой обнимая его за плечи. Он приникает ко мне. Всхлипывает, хотя слез на глазах нет.

– Я хочу домой, – шепчет он. – Хочу, чтобы была прошлая неделя…

– Я тоже, – говорю я.

Неужели всего лишь неделя прошла с того времени, когда мы были счастливы и вполне уверены в своем будущем?

Внизу горящее дерево падает, и поверх наших голов в небо устремляется фейерверк искр. Семена, способные породить новые очаги пожара.

Я подношу пистолет к голове Гарретта, но не вплотную, чтобы он ни о чем не подозревал.

– Я люблю тебя, Гарретт, – говорю я, и он отзывается эхом:

– Я люблю тебя, Алисса.

Такие вещи братья и сестры никогда не говорят друг другу – пока не приходит момент, когда больше друг другу сказать уже нечего. Ощущая тяжесть металла, я кладу палец на спусковой крючок. Но я колеблюсь… колеблюсь…

И тогда Гарретт говорит шепотом:

– Ну же, Алисса! Сделай это!

Он не смотрит ни на меня, ни на пистолет. Не хочет. Поэтому я прикладываю ствол к его голове – между ухом и глазом, там, где у него самые мягкие и нежные волосенки.

– Давай, Алисса! Прошу тебя…

Я буду сильной. Если не ради себя, то ради Гарретта. И я спасу его от огня. Потом я спасу Келтона. И, наконец, себя.

Стоп-кадр: Пожарная авиация Лос-Анджелеса: «Бомбардир-415»

Самолет пожарной авиации «Бомбардир-415» скользит по воздуху всего в нескольких метрах от поверхности воды. Затем, словно пеликан, он мягко ныряет, кромкой водозаборного клапана срезает верхушки волн и, наконец, погрузившись на положенные для данной модификации полметра, за несколько секунд набирает полные баки – почти тысячу галлонов воды. За эти последние два дня пилот вместе со своей морской птичкой уже сделали бессчетное количество вылетов. Приказ начальства сформулирован предельно точно: набрав воды в водохранилище Сан-Габриэль, пилот обязан сбросить ее на очаги пожара в двадцати милях к востоку – между Сан-Габриэль и озером Эрроухед. Пламя, что заблокировало дороги к озеру Большого Медведя, уже погубило множество жизней. Что может сделать пилот? Практически ничего, кроме как потушить огонь на подступах к Эрроухеду. А это уже кое-что.

Пилот задирает нос своей птички, и вдвоем они взлетают над поверхностью водохранилища. Пилот смотрит на пожар, охвативший подступы к воде. Как огонь сумел захватить такие огромные пространства? Иногда, разгулявшись, пожар принимает угрожающие размеры, и тогда пожарные встречают его встречной стеной огня. Эту стену они сами создают и контролируют, лишая огонь пищи, таким образом минимизируя последствия разгула стихии. Но здесь, похоже, пожарные и не появлялись. На подлете это особенно хорошо видно. Пожар более чем серьезный!

Но он-то прилетел сюда за водой! Больше его ничто здесь не интересует! Сюда, на борьбу с огнем должны прислать людей из другого батальона. Так что пожар вокруг водохранилища – это не его забота. Свою воду он должен сбросить дальше, к востоку от Сан Габриэль.

Вообще, тушить пожары – это как играть в кошки-мышки. По крайней мере, он это так понимает, чтобы особенно не забивать себе голову и не нервничать.

Каждый раз, когда пилот летит, чтобы вновь наполнить водой баки своего «Бомбардира», он пролетает над переполненным эвакуационным центром. Каждый раз, когда он видит запертые там толпы страдающих беспомощных людей, ему приходит в голову мысль – а не сбросить ли на них весь полезный груз самолета? Хотя это будет неэффективное распыление ресурсов. Он спасет больше жизней, воюя с огнем. Поэтому над эвакуационным центром он теперь набирает дополнительную высоту, чтобы люди из окна его кабины выглядели чем-то вроде муравьев. Это – попытка послать встречный огонь, чтобы пылающая совесть не сожгла его заживо.

Но сейчас, взлетая над водохранилищем, он становится свидетелем чего-то необычного – как будто кто-то, спасаясь от огня, бежит по окутанной дымом дороге сквозь горящий лес. Пилот только начал набирать высоту, и, может быть, это лишь игра воображения или результат легкого головокружения, вызванного резким подъемом. Но чтобы проверить себя, пилот бросает машину влево и разворачивается, чтобы получше разглядеть то, что происходит на берегу.

Точно! Человек! Бежит по охваченной огнем и дымом дороге, спасаясь от огня. Девушка!

Что она там делает? Что заставило ее оказаться в охваченном пламенем лесу?

Но затем перед пилотом открывается почти полностью охваченная огнем кромка обрыва, висящего над водохранилищем. И там тоже – люди! Они в ловушке: с одной стороны – бездна, с другой – неумолимо приближающаяся стена огня!

Пилот взвешивает ситуацию. Берег водохранилища Сан-Габриэль – это не то место, где он обязан сбросить воду. Приказ строг и точен, и приказ должен быть выполнен. Пилот тянет на себя штурвальную колонку, управляющую рулями высоты, но тут же понимает, что не исполнит приказ. Он взял слишком низко, чтобы забыть, что он – все еще человек.

55) Алисса

Мой палец ложится на спусковой крючок пистолета, когда оглушающий рев пламени перекрывается громким воем. Нет, это не вой, а что-то иное.

Я узнаю этот звук.

Этот звук неумолимо приближается, меняет тембр, и вслед за ним над нами – совсем близко – проносится крестообразная тень.

И сейчас же на ревущую стену огня и дыма мощно низвергается сверху что-то холодное и влажное. Это длится всего пару секунд, но выпавшая с неба масса воды смывает огонь с деревьев, с кустов и травы. Вода везде – на промокшей до нитки одежде, на земле, на камнях.

Я швыряю пистолет в сторону. Неожиданно он становится моим заклятым врагом. Я облизываю руки, скручиваю волосы в пучок и высасываю из него воду.

Вода!

Вода пахнет пеплом, но мне все равно. Я глотаю ее. Горло мое режет острая боль, но я глотаю вновь и вновь.

Гарретт стоит на коленях и облизывает валун, ухватывая языком и губами тонкие ручейки, стекающие с его поверхности. Я замечаю: на валуне есть углубления и трещины, в которых скопилась вода. Я с такой силой погружаю лицо в одно из углублений в камне, что едва не ломаю себе нос. Втягиваю в себя воду.

И тут я вспоминаю, что кое-что забыла. Точнее – кое-кого. Отрываюсь от валуна и ищу глазами Келтона. Тот не двигается. Его кроссовки дымятся – так близко подобралось к нему пламя. Но теперь пламя отступило, пожар отплевывается белым паром и только кое-где зализывает свои раны редкими язычками пламени.

Я погружаю руки в углубление на камне, пытаясь набрать воды, но ничего не получается – слишком мелко. Тем не менее я несу то, что добыла, к Келтону, но вода просачивается сквозь пальцы и все мои усилия идут прахом. Нужно придумать что-то другое.

И когда приходит ответ, я начинаю смеяться над собой – способ такой простой, хотя еще неделю назад я и подумать о нем не могла бы. Та коробочка, в которой я жила прежде, была слишком мала, чтобы в нее могло поместиться мое решение.

Я бегу назад, к валуну и вновь склоняюсь над ним. Выбираю углубление побольше и, опустив в него лицо, втягиваю губами столько воды, сколько могу удержать. Мое тело требует: проглоти! Проглоти! Но я не исполняю его приказ. Я спешу к Келтону.

Падаю перед ним на колени, одной рукой приоткрываю его рот и прижимаюсь к нему губами. Затем выпускаю воду в рот Келтона – похоже на искусственное дыхание, но чуть-чуть с иным содержанием. Отвожу свои губы и, прикрыв его рот рукой, жду.

Ничего.

Ничего.

Ничего!

И вдруг – гортанный хрип и кашель. Вода фонтанирует изо рта Келтона, но я зажимаю ему рот и не даю ей излиться. Пусть чуток захлебнется. Пусть хорошенько поперхнется! Но проглотит – хоть немного!

Келтон корчится, хрипит, пытаясь откашляться и исторгнуть воду из бронхов, но идти ей некуда, кроме как обратно в рот, и я вижу, как кадык у Келтона начинает ходить вверх и вниз – он глотает!

Вновь бегу к валуну, набираю остатки воды и возвращаюсь к Келтону. Глаза его приоткрыты – он что-то соображает, но не слишком. Я вновь прижимаюсь губами к его рту и отдаю ему воду. На этот раз он приподнимает руку и придерживает меня за плечо. Я чувствую, как он пьет, как глотает, и когда вода из меня полностью переходит в него, я отстраняюсь, чтобы перевести дыхание.

Келтон смотрит на меня, еще не вполне придя в сознание. Самое время для озорных шуточек, но мы слишком далеко ушли от себя прежних, чтобы дурачиться.

– Дождь? – спрашивает Келтон.

– Самолет, – отвечаю я.

– Вот как? Это даже лучше.

Он ложится на бок и продолжает кашлять. Это ничего! Пусть кашляет, сколько ему заблагорассудится!

Я смотрю на огонь. Пожар еще бушует, хотя и не так сильно. Гарретт лежит, распростершись, на валуне и смотрит в подернутое дымкой голубое небо. Сейчас, когда наша жажда утолена, мы могли бы умереть вполне счастливыми. Но, может быть, нам не суждено умереть сегодня?

Келтон садится. Склоняется губами к рукаву своей куртки и принимается высасывать из нее воду. Я следую его примеру и вижу – самолет возвращается к водохранилищу, снижается и набирает воду для второго захода.

Часть 6

Новое «нормальное»

Стоп-кадр: Диснейленд. 8.57 утра, суббота, 25 июня

Мейн-стрит отмыта от пепла, Особняк-с-привидениями очищен от бродяг, а с фресок, на которых изображены любимые детские персонажи, стерты выведенные зеленым спреем непристойные картинки.

Прошло почти две недели с момента, когда восстановили водоснабжение, и именно столько потребовалось, чтобы наладить нормальную работу всего, что было выведено из строя. Увы, не все прежние работники вернулись на свои места, а потому пришлось нанимать новых, и среди них – вот этого восемнадцатилетнего билетера, которого мать заставила пойти и поработать летом. Из-за недавней катастрофы его семья потеряла целое состояние на страховых вычетах. Теперь все должны как следует засучить рукава.

– Тебе понравится, – сказала она.

Но ему не нравится. В парке все изменилось, и это стало для него грустным открытием. Что вы почувствуете, обнаружив, что Зубной феи не существует, а Санта запросто может отойти в укромный уголок и покурить травки? Да и весь парк выглядит пост-апокалиптически. Никаких костюмов, никаких процессий, никакого джаза на площади Нового Орлеана. И никаких гостей. Это – самый долгий перерыв в работе парка с тех пор, когда он впервые открыл свои ворота для посетителей. Пришлось слишком многое восстанавливать, перестраивать. И не только здесь, но и повсюду в Южной Калифорнии.

Тут побывали и мародеры, и грабители. Хотя разрушено и уничтожено было не так много. Ворвавшиеся в парк не интересовались ни одеждой, ни техникой. Они искали только одно. Торговые автоматы были вскрыты, киоски взломаны. Единственный аттракцион в парке, где еще использовалась вода, Фонтан завтрашнего дня, стал Меккой для потерянных душ, которые пили его хлорированную воду, пока она не закончилась. Начальство решило переименовать этот фонтан в Фонтан жизни. Официально заявлено, что в парке никто не умер. И это – большое дело. Ни один район в Южной Калифорнии не может таким похвастаться.

Тысячи людей по всей Южной Калифорнии объявлены героями. Как, например, менеджер электростанции, которому удалось усмирить бунтовщиков в Хантингтон-Бич, или добрый самаритянин из Тустина, спасший в тамошнем доме престарелых не один десяток людей. Спас, а сам скромно исчез, не дожидаясь почестей. Новый билетер тоже любит называть себя героем, хотя ничего особенного он не совершил – просто выжил. Но ведь и это было непросто.

Восемь часов пятьдесят восемь минут.

Билетер стоит у турникета, считая последние минуты, оставшиеся до открытия. Это – первый официальный день работы. А значит, жизнь наконец возвратилась в нормальное русло. По ту сторону Изумрудных ворот стоит очередь, и конец ее скрывается из виду. И билетер понимает, почему на открытие парка явилось так много людей, что им нужно и что они могут получить только здесь.

Во время кризиса погибло и пропало без вести более двухсот тысяч человек – больше погибало только во время войны. Но даже и эта цифра кажется не слишком высокой, а в том, что она не стала больше, люди видят настоящее чудо. И именно поэтому они в таком количестве явились сюда в утро первого рабочего дня. Ведь именно здесь, в Волшебном Парке, все еще живет волшебство. Здесь не умирает надежда, а мечты становятся реальностью.

Часы бьют девять.

Музыка стихает, словно по сигналу, сверкающие Изумрудные ворота открываются и приглашают человечество в Самую Счастливую Страну на свете.

56) Алисса

Обильно намыленная губка, мокрая мочалка, сухое полотенце. И – еще разок то же самое!

Стук в дверь ванной.

– Алисса! Выходи! – просит Гарретт. – Мне в туалет нужно.

Обильно намыленная губка, мокрая мочалка, сухое полотенце. И – еще разок то же самое!

– Иди в ванную на первом этаже.

– Я не могу. Там отец.

Обильно намыленная губка, мокрая мочалка, сухое полотенце. Одна рука, другая. Нога – и вторая. Наконец-то я буду чистой-пречистой. Еще немного – и все.

Гарретт опять стучит в дверь.

– Что ты там делаешь?

– Душ принимаю.

– Но я не слышу воды.

– Ты просто глухой.

Но Гарретт – не глухой. Душ действительно выключен. Правда, губка у меня вся в мыле, мочалка мокрая, а полотенце сухое, но вода из душа не течет. Вместо этого я черпаю теплую воду из наполовину наполненной раковины – так, как это люди делали во времена, когда не было водопровода. Теперь, когда починили бойлер, нам не нужно самим ничего кипятить. А поскольку в нашем районе дважды в неделю работает водопровод, мы можем теперь и душ принимать. Я знаю это. Знаю, но не могу. Не могу заставить себя просто поливать свое тело водой и смотреть, как она утекает в никуда.

Может быть, я привыкну. Когда-нибудь, но не сегодня. А сегодня у меня губка, мочалка и полотенце. И я счастлива. Более, чем счастлива. Я живу полной жизнью.

– Мы скоро уходим! – кричу я Гарретту. – Ты готов?

– Пока что я готов пойти в туалет, – отвечает он.

Кризис был объявлен преодоленным две недели назад – ровно через день после того, как меня, Гарретта и Келтона по воздуху эвакуировали к озеру Эрроухед, где был организован самый большой в нашей округе эвакуационный центр. Лагерь работал для тех, кто сам смог туда добраться, что было непросто. Оказалось, что мы надышались дымом, и нас начали лечить. Мои легкие болели не меньше недели. Сейчас мне гораздо лучше.

Я вытираю волосы, надеваю халат и впускаю Гарретта, который принимается за свои дела, даже не дождавшись, когда я выйду. Типичная ситуация. И все-таки сегодня нет ничего типичного. Есть новое «нормальное», и в этом новом «нормальном» наши жизни оказались испещрены кавернами сюрреального.

Я увидела это в первый раз, когда мы отправились в «Костко».

Полки гипермаркета вновь заставлены разнообразными товарами – словно ничего и не случилось. И только в том отделе, где продают воду, висит дурацкое объявление: «Вода есть!»

Но если гипермаркет не изменился, то люди – да. Я обнаружила, что теперь можно выделить четыре типа людей, и особенно это очевидно в «Костко», в проходах между рядами товаров.

Есть люди, пребывающие как бы в забытьи, словно для них кризис оказался сном, который был смыт при пробуждении первыми лучами солнца. Может быть, этим людям удалось уехать еще до того, как все стало плохо, а может быть, они вообще не от мира сего. Я никак не могу понять их: говорить с ними – это словно общаться с инопланетянами, которые только притворяются людьми.

Вторая категория – это люди, подобные нам, те, кто прожил и пережил кризис и кто все еще страдает от посттравматического синдрома. Мы тормозим в проходах гипермаркета, восхищаясь обилием товаров и четкостью работы персонала, но мы ничего не принимаем на веру и крепко держимся за наши тележки, словно от них зависит сама наша жизнь.

Третий тип – это, я бы сказала, самоосуществившиеся люди – те, кто во время кризиса нашли в себе нечто, о существовании чего они и не подозревали. Это – грубо говоря – герои. Эти заговаривают с незнакомцами, ищут возможности кому-нибудь помочь. Они обнаружили в себе способность быть полезными и не хотят, чтобы эта способность исчезла вместе с кризисом. Я восхищаюсь этими людьми. Они обрели то, чего не имели раньше – цель существования.

И, наконец, последняя категория людей – это тени. Они молча перемещаются по проходам гипермаркета, избегая людских взглядов, трепеща от страха, что встретят кого-нибудь, кто обвинит их в совершении чего-то ужасного и непростительного – того, что они сделали, чтобы выжить. Эти люди не смотрят другим в глаза, опасаясь увидеть самих себя в истинном, неприглядном свете.

То же самое и в школе. В школу мы вернулись пару дней назад. Хотя учебный год – если судить по календарю – закончился, занятия возобновились. «Пусть все завершится логично», – заявило школьное начальство. И правильно – водяной апокалипсис нельзя счесть закончившимся, пока дети не вернулись в школы.

Трое из наших учителей погибли. Двоих мы любили, третьего не очень. Но всех троих оплакивали в равной мере. Не вернулись в классы и тридцать восемь учеников, и среди них – школьная футбольная звезда и еще одна девушка, которую всеобщим голосованием признали второй из наиболее выдающихся учащихся нашей школы. Да, многие не вернулись и не вернутся. Например, моя подружка София. Кто знает, увижу ли я ее когда-нибудь?

Есть у нас и тени. Каждая из них напоминает призрак того, кем он был когда-то. Среди них Хали Хартлинг, например. Когда-то она жила полной жизнью, была на самом верху социальной пирамиды. Сейчас она тихо, едва заметно передвигается по школьным коридорам, и, как я подозреваю, мы уже не увидим, как она блистает на футбольной площадке. Мне кажется, я тоже могла бы стать тенью, потому что совершила множество поступков, которыми не могу гордиться. Но я решила носить воспоминание об этом как знак отличия, а не позора. Если на мне и остались шрамы, то они получены в бою, и не мне их стыдиться.

Если подумать, то ничего нормального нет в нашем новом «нормальном». Интересно, а как мы станем жить дальше? Сможем ли оставить наше прошлое позади? Смогут ли тени научиться жить так, словно ничего и не произошло? Вернутся ли герои к своим прежним мелочным эгоистическим заботам? Будут ли залечены эмоциональные раны? И отпустят ли меня ночные кошмары, главными участниками которых стали мои родители?

Меня нисколько не утешает тот факт, что реальность оказалась не менее страшной, чем то, что является мне во сне.

Маму сшибли с ног во время бунта на побережье, когда они стояли в очереди к опреснителям. Она упала на песок. Разъяренная толпа не обратила внимания на тело, лежащее под ногами. Ее топтали, сломали три ребра, ее левое легкое было проткнуто, а сама она получила сотрясение мозга третьей степени. Маме повезло, что вскоре прибыли парамедики и перевезли ее в больницу, а то бы она умерла.

Отца арестовали – не за что-то конкретное, а, скорее, за то, что он оказался не в то время не в том месте. А может быть, он пробивался через толпу, чтобы помочь маме, и его арестовали как прочих бузотеров?

Слава богу, оба очутились в очень приличных местах. Больницы снабжали водой в первую очередь, а тюрьма округа, относящаяся к правительственным учреждениям, от источников воды даже не отключалась – как и прочие муниципальные учреждения. Забавно, что тюремная камера стала максимально безопасным местом. Хотя отцу пришлось нелегко – не знать, что с матерью, со всеми нами. В тюрьме происходили, наверное, еще какие-то неприятные вещи, но отец об этом не говорит. И я его за это не виню.

Отец с матерью вернулись домой раньше нас с Гарреттом, и я представляю, какой ад они пережили, не зная, где мы и что с нами. Но нам, наконец, удалось с ними связаться, и они встретили нас, когда автобусы принялись развозить людей из эвакуационного центра.

Этот момент я вновь и вновь проигрываю в своей памяти, хотя память редко сохраняет чисто визуальные образы. А тут еще и слезы, мешавшие мне толком что-нибудь разглядеть. Но я чувствую в себе эти образы. Запах дома – запах маминой блузки, когда, обняв ее, я плакала в родное плечо. Чувство безопасности, когда отец, чтобы успокоить меня, принялся поглаживать мою спину – точно так, как он делал, когда я была маленькая. Мягкое, словно бы пушистое одеяло, ощущение уюта, явившееся при звуках их голосов – голосов, которые, как я боялась, никогда больше не услышу. Мы стояли на какой-то парковке и не отпускали друг друга, хотя все уже давно разошлись. И я не чувствовала никакой неловкости и готова была стоять так, обнявшись с родителями, до конца времен.

Вернулся к нам и дядя Базилик. Живой и здоровый, как мы и надеялись. Мы собирались отныне вновь звать его дядей Гербарием, но он сообщил, что у него на этот счет есть свои соображения.

– Зовите меня дядя Тростник, потому что в последнее время я много думаю и стал гораздо мудрее.

Наш дядя – мыслящий тростник. Забавно.

Мне очень жаль, но Дафна не смогла победить болезнь. Когда дядя говорит о ней, то не может сдержать слез. Я думаю, они действительно любили друг друга.

Но наш дядя, который, потеряв ферму, пустил свою жизнь по течению, теперь серьезно занялся бизнесом. Второе дыхание в жизни он обрел, продавая «Аква Виту». Даже заказал для нее рекламный ролик: “Аква Вита” спасла мне жизнь». Вот так он превращает лимоны в лимонад.

Мать смотрит в гостиной телевизор, я присоединяюсь к ней. Очередная пресс-конференция. Теперь пресс-конференции идут каждые пять минут.

– Губернатор Аризоны только что подал в отставку, – говорит мама.

Ничего удивительного. Всех, кто приложил руку к перекрытию реки Колорадо, ждет суд. Чиновникам предъявляют обвинения по целому набору статей – от преступной халатности до заговора с целью совершить убийство.

– И еще они нашли доброго самаритянина, который спас стариков в доме престарелых, – говорит мама.

– В мире немало добрых самаритян, – отзываюсь я, вспоминая и Водяного ангела, и пилота, который сбросил воду на огонь, готовившийся поглотить нас, а также раввина и христианского священника, которые вели тысячи людей в поход к озеру Большого Медведя и успели вывести их к воде до того, как пламя преградило путь другим, желающим спастись.

– Да, добрых людей не бывает слишком много, – кивает мать головой.

Я смотрю на нее. Она только что сняла с головы повязку. Семь швов. В общем, выглядит гораздо лучше, чем я предполагала.

Услышав звук бегущей воды, я заглядываю на кухню. Это Гарретт. Он пришел вниз, чтобы наполнить водой миску Кингстона. Теперь, когда Кингстона с нами нет, Гарретт делает это каждый день, после чего ставит миску на порог дома вместе с едой. Иногда он садится на велосипед и отправляется в близлежащие холмы на поиски нашей собаки.

– Он вернется, – говорит Гарретт. – Когда поймет, что опасность миновала, он обязательно придет.

Мне хочется в это верить. Мне хочется верить, что кто-то его подобрал и дал ему новый дом. Отец предложил нам завести другую собаку

– Какого-нибудь спасенного пса, – сказал он. – У которого хозяин погиб и которому нужна семья, как у нас.

Но Гарретт не хочет. Взять в дом чужую собаку будет означать, что Кингстон пропал для нас безвозвратно.

Наполнив миску, Гарретт выключает воду. А потом включает вновь и смотрит, как вода утекает в отверстие слива. Снова выключает. И опять включает. И продолжает это делать – много раз подряд. Мне бы отчехвостить его как следует – в конце концов, действуют строгие ограничения на потребление воды: нельзя поливать газоны, нельзя наполнять домашние бассейны. Но я сдерживаюсь и не останавливаю брата. В том, что он тратит воду попусту, нет злого умысла или непослушания. Вода гипнотизирует Гарретта. Точнее, не сама вода, а возможность простым движением кисти управлять ее потоком. Власть над водой – вот что его притягивает и очаровывает. Заметив, что я наблюдаю за ним, Гарретт краснеет и отводит взгляд – я поймала его на горячем.

– Ты готов? – спрашиваю я.

– Я думал об этом, – отвечает он, – и решил, что не поеду.

– Ты уверен? Не пожалеешь потом?

– Может, и пожалею, – говорит Гарретт. – Но все равно не поеду.

И уходит, чтобы уже не возвращаться к этому предмету.

Ну что ж, я не собираюсь настаивать. Не хочет – как хочет. Поедем вдвоем, с Келтоном.

Через несколько минут в наш дом врывается и Келтон – его неожиданные появления стали вполне обычным делом. Собственно, на одной из наших кушеток он провел несколько ночей, и я привыкла к тому, что он постоянно находится неподалеку. У него есть причины не отдаляться от меня, и я его понимаю.

– Ящик включи! – требует он.

– Уже, – показываю я на горящий экран.

– Тебе нужно это видеть!

Келтон хватает пульт и, пощелкав кнопками, находит нужный канал. На экране мы видим лицо… которое я уже никогда не думала увидеть. Это не кто иной, как Генри не-Ройкрофт, которого интервьюирует репортер новостной программы. Да, это Генри размером почти во весь экран. Я всегда думала, что выражение «челюсть отвисла» – это метафора. Но нет! С моей челюстью произошло именно это.

– Посмотрите! – говорит моя мать. – Вот он! Тот самый добрый самаритянин.

По низу экрана бежит строка с именем интервьюируемого: Генри Гройн.

– Гройн? Его фамилия Гройн?

Тем временем Генри, гордо глядя в экран, говорит:

– Я сделал то, что на моем месте сделал бы каждый.

– Не каждый вбежит в горящее здание, – отзывается репортер.

– Но это же происходило в Тустине! – кричу я. – А он и близко не был от Тустина!

– Тише, – просит мать. – Я хочу это услышать.

На экране же Генри пожимает плечами, как будто не принимает похвалы, звучащей в речах репортера, и продолжает:

– Каждый из нас должен поставить перед собой цель, взвесить свои способности, а затем использовать те возможности, что перед ним открываются.

– Но почему вы так долго не объявлялись публике?

– Дело ведь не во мне, а в людях, которых я спас.

– Полагаю, вы шутите?

– Дальше все еще хуже, – говорит Келтон, который уже видел это интервью на другом канале.

Теперь на экране картинка студии, и ведущий, улыбаясь в камеру, объясняет:

– Генри – ученик восьмого класса средней школы, и это лишний раз доказывает тот факт, что юный возраст героизму не помеха.

– Что? В каком он классе? В восьмом?

– Мне кажется, для восьмого класса он слишком взрослый, – говорит мать весело – она же ничего не знает!

Я неспособна произнести ни слова – такой ошарашенной я себя чувствую.

– Но он же говорил, что водит машину с тринадцати лет! – наконец произношу я, выходя из ступора.

– Ну да, – кивает головой Келтон. – Целых три месяца.

Моя мать смотрит на нас так, словно мы только что вернулись с Марса.

– О чем это вы тут говорите? – спрашивает она.

А поскольку ни мне, ни Келтону не хочется окончательно сойти с ума, мы извиняемся, говорим, что очень спешим, и выходим из дома. Некоторое время мы пытаемся пропустить свой недавний опыт сквозь фильтр той новости, которую только что узнали, но потом, рассмеявшись, решаем, то оно того не стоит. К тому же нам пора отчаливать.

А вскоре время отчаливать – так или иначе – приходит и Келтону. Над газоном перед домом Келтона висит большое объявление о продаже. Газон виден полностью, потому что и ворота, и забор снесены той памятной нам всем недружественной атакой со стороны наших добрых соседей.

– Как дела? – спрашиваю я. Я знаю, это вопрос с двойным дном. Даже несколькими.

– Все отлично, – отвечает Келтон. – Дышать можно, и это здорово!

С минуту тянется молчание, но это – значимое молчание. Правда, я не вполне уверена, что понимаю его смысл.

Родители Келтона расходятся. Он говорит, это было неизбежно, и от всего происходящего он чувствует большое облегчение. Мать его уже выехала и сняла квартиру в нескольких милях от нашего дома.

– Мать хочет, чтобы я остался с ней, – говорит Келтон.

– А ты хочешь?

– Выбор невелик – либо с ней, либо с отцом у его сестры в Айдахо.

– У той самой, которая живет с кошками? – спрашиваю я.

– Угу.

Келтон смотрит в сторону, где стоит его дом. Я даже не представляю – как можно жить в этом доме после того, что там произошло. Готовить на кухне, сидеть за столом… Правильно, что они продают свой дом, хотя я и не уверена, что им повезет с продажей – слишком много домов опустело за последние дни.

– Отец избавился от всего оружия, – говорит Келтон. – Не продал, а сломал. Все пушки, все ножи. Я думаю, это было что-то вроде панихиды по Брэди. Уверен, что он до конца жизни не прикоснется к оружию.

Я думаю о своей собственной истории отношений с оружием – после того, как на нас напали в лесу те двое. Вспоминаю, как взяла пистолет Келтона, как была вполне готова использовать его. И едва не использовала, чтобы прервать жизни Гарретта, Келтона и, наконец, свою. Я даже не знаю, что в итоге случилось с тем пистолетом. Надеюсь, он сгинул навсегда.

– Так или иначе, на некоторое время я останусь с отцом, – продолжает Келтон. – Пока он не переедет в Айдахо. Он нуждается во мне сейчас больше, чем мать. Может быть, это не так заметно, но моя мать – сильная женщина.

Я киваю:

– Понятно.

Мы сидим на газоне перед моим домом, глядя через дорогу на жилище Киблеров, чьи дети под присмотром родителей играют на улице. Нам с Келтоном уезжать через двадцать минут – нас отвезет мой отец. Но, зная отца, я думаю, что он опоздает, и все – из-за его бизнеса, который поднялся на новую высоту. До кризиса отец едва сводил концы с концами, но сейчас в страховом бизнесе – настоящий бум. Все вдруг захотели застраховаться на случай катастрофы. Отсюда и рост!

– Мы не наживаемся на людских несчастьях, – постоянно говорит отец самому себе, – а защищаем людей от несчастий будущих.

Мы сидим на нашем буром газоне, который никогда не будет выкрашен свежей зеленой краской, и Келтон, повернувшись ко мне, спрашивает:

– Ну и кто мы теперь с тобой?

Я пожимаю плечами:

– Как кто? Выжившие.

– Нет. Я имею в виду, кто мы друг другу?

– А, ты об этом?

Обычно после таких вопросов разговор сминается и затухает сам собой, но сейчас – не тот случай. Вопрос Келтона заставляет меня решить – а кто же мы действительно друг другу.

– Мы с тобой старые друзья, которые знакомы, скажем, сто лет, – говорю я. – Хотя девяносто девять из этих ста лет пришлись на одну неделю.

Келтон улыбается:

– Мне нравится.

Но через мгновение его улыбка гаснет. Глаза его устремлены куда-то далеко, по ту сторону дома Килберов и их вопящих детей. За пределы всей нашей округи. И в глазах его блестит слеза.

– Я убил двух человек, Алисса…

Я ждала, что он заговорит об этом. Ждала две недели. И я рада, что он сделал это, потому что теперь могу сказать то, что хотела сказать все это время.

– Ты сделал то, что должен был сделать, – говорю я. – Мы все делали то, что должны, что обязаны были делать, вот и все. К тому же лес сгорел, и ничего там не осталось. А потому никто ничего не узнает.

– Но я знаю.

– Я тоже, – качаю я головой и добавляю: – И знаешь что? Я тебя прощаю. Я прощаю тебя и за то, что ты сделал в лесу, и за то, что ты делал с дроном.

Келтон вновь улыбается:

– На этот раз обойдемся без оплеух, мисс Морроу?

Я легко бью его плечом в плечо. Он возвращает удар. Затем смотрит на меня, размышляя. Смотрит оценивающе и говорит:

– Через три года, когда порвешь со своим первым бойфрендом в колледже, ты позвонишь мне, и я буду всю ночь разговаривать с тобой, чтобы отвлечь от горестных мыслей.

– Возможно, – говорю я и, подумав, произношу: – А через семь лет, когда твоя первая компьютерная компания отдаст концы, я пойду с тобой в ресторан. Я тебя развеселю, не дам напиться в зюзю и сумею убедить начать новое дело.

– Возможно, – кивает Келтон. – А потом, через двенадцать лет, ты позвонишь мне и попросишь стать крестным отцом твоему первому ребенку.

– Возможно, – соглашаюсь я. – А ровно через двадцать лет мы вместе поедем в отпуск, и наши супруги, или кто там у нас будет, станут ревновать нас оттого, что мы так много времени проводим вместе, и удерут от нас.

– Возможно, – подводит Келтон итог. – А уже через тридцать лет, когда ты будешь второй раз избираться президентом, а я сделаю свой третий миллиард, я приглашу тебя на танцы, и наша совместная фотография появится во всех таблоидах.

После чего уточняет:

– Конечно, к тому времени они станут голографическими.

Я ухмыляюсь:

– Именно что голографическими.

Келтон улыбается мне:

– И, может быть, тогда кто-то из нас снова задаст тот же вопрос: а кто мы друг другу?

Я протягиваю ему руку для пожатия:

– Ну что ж, считай, что я назначила тебе свидание. Через тридцать лет.

Но, вместо того, чтобы пожать мне руку, Келтон целует ее. Словно мы решили не ждать эти тридцать лет. И я думаю: «Ну что ж, а почему бы и нет?»

– Класс! – говорит Келтон. – Наконец-то у меня свидание с Алиссой Морроу. Могу умирать счастливым.

Мы оба смеемся, и от этого нам становится вдвойне уютно. Только мне немного грустно оттого, что все-таки мы вряд ли отправимся на танцы через тридцать лет.

Подъезжает отец и, как ни странно, вовремя.

– Вы готовы?

– Еще как! – отвечаю я.

Вчера, когда я пришла из школы, мать окинула меня странно оценивающим взглядом, что она частенько делает в последнее время. Правда, на сей раз у нее были веские причины.

– Странный телефонный звонок… – сказала она. – В ожоговом центре больницы Футхилл лежит девушка, и, что удивительно, она назвала тебя как контактное лицо для экстренной связи. Наверное, в больнице перепутали, и ты – другая Алисса Морроу?

Я точно знаю, что в Калифорнии живет пять девушек по имени Алисса Морроу.

Но я точно так же знаю, что больница обратилась именно к той Алиссе Морроу, к которой их просили обратиться. И меня нисколько не удивляет, что Жаки указала огню на его место.

Келтон открывает передо мной дверь машины, сам при этом стоя на бордюре тротуара, и это совершенно правильно. Ничего иного я и не ждала. Мы усаживаемся и отправляемся вперед по нашей такой знакомой и такой одновременно незнакомой улице, ведущей в мир, где свежие корни будущего уже прорастают на руинах прошлого.

Помнится, именно Жаки поведала нам, что человеческое тело на шестьдесят процентов состоит из воды. И я знаю, что в нашем теле есть, кроме воды. Это прах, это грусть и печаль… Но, кроме этого и, главное, вопреки этому, в нас есть то, что связывает нас воедино и делает человечеством. Это – надежда. Это – радость. И, наконец, это неиссякаемый родник возможностей.

Content

Нил Шустерман, Джеррод Шустерман
Жажда

Часть 1 Исчерпание ресурсов

День первый Суббота, 4 июня

Стоп-кадр: Джон Уэйн

День второй Воскресенье, 5 июня

Стоп-кадр: новости интернет- телевидения

День третий Понедельник, 6 июня

Часть 2 Три дня – и ты животное

Стоп-кадр (первый из трех): активистка

Стоп-кадр (второй из трех): транспорт водоснабжающей компании округа Ориндж

Стоп-кадр (третий из трех): менеджер электростанции

День четвертый Вторник, 7 июня

Стоп-кадр: федеральная автострада, северное направление, 6.30 утра

Часть 3 Пропасть

День пятый Среда, 8 июня

Стоп-кадр (первый из двух): CH-47D «Чинук»

Стоп-кадр (второй из двух): гипермаркет

Стоп-кадр: улица Риджкрест, 13; Голубиный каньон

Часть 4 Убежище

День шестой Четверг, 9 июня

Часть 5 Ад и высокая вода

Стоп-кадр: Пожарная авиация Лос-Анджелеса: «Бомбардир-415»

Часть 6 Новое «нормальное»

Стоп-кадр: Диснейленд. 8.57 утра, суббота, 25 июня