Юлия Резник

Грешник

Глава 1

Сначала было… Нет! Даже не слово. Голос…

Глубокий, завораживающий, тягучий, словно мед, который они в далеком, подернутом дымкой времени детстве добывали из гнезд диких пчел, сдирая в кровь коленки и рискуя свалиться с дерева.

В детстве обходилось…

Но не теперь. Глеб как будто в пропасть упал, как только ее услышал. Не разбирая слов, ничего перед собою не видя. Погружаясь в ее интонации. Кажется, он даже зажмурился. В испуге ли? Или чтобы просто ничто другое не отвлекало его от Голоса. И все же… И все же скорее первое. Вряд ли бы что-то могло отвлечь его в тот момент. Будь то пожар, наводнение или ядерный взрыв.

Испугался. Он, прошедший через войну, пуганый, пресытившийся, заматеревший и повидавший на своем пути столько, что уже вряд ли какое событие могло вызвать в нем даже блеклую тень эмоций, в тот момент испытал весь их спектр. От ужаса, что такое возможно, до сладкого мучительного счастья, что она с ним все же случилась.

Его женщина.

И все как будто замерло. Остановилось. Звучал лишь ее голос. И почему-то обычно бесшумный звук хода стрелок его часов. Тик-так. Как будто давая старт его новой реальности. Той реальности, в которой теперь она. А все остальное… о ней, для неё.

— Ты меня слышишь?! Глеб?!

Глеб моргнул. Перевел взгляд на дергающую его за руку женщину. Он ее почти не помнил. Встретил бы в толпе — не узнал. В юности она носила длинную тонкую, как веревка, косу, была пышнотелой и разбитной. Сейчас на него смотрела высокая обабившаяся женщина с модной стрижкой-пикси, которая ей, впрочем, совсем не шла, и паутинками легких морщин в уголках карих заплаканных глаз. Игнорируя её, Глеб оглянулся на голос. Ну же… скажи еще хоть что-нибудь! Но его обладательница молчала, склонившись почти к коленям и пряча в лицо с ладонях. У нее что-то случилось? Он хотел это знать, пожалуй, даже больше, чем просто разглядеть внешность.

— Я говорю: тебе бы с ними потолковать! — повысила тон женщина и снова настойчиво его тряхнула. Глеб дернул рукой, избавляясь от её захвата, и несколько раз моргнул. «Соберись!» — приказал себе. Наваждение отступило. Громов осмотрелся. На то, что он в другой раз сделал бы в первые секунды, сейчас ему потребовалось время. Цепкий взгляд профессионала отметил все, что от него укрылось в колдовском мороке звуков. Расположение в больничном коридоре посторонних, снующий туда-сюда медперсонал, два полицейских, переминающихся с ноги на ногу у палаты, за дверями которой, очевидно, боролись за жизнь его сына. Сына, которого он не знал, и в чьем воспитании не участвовал. Профессионалы его уровня семьей не обзаводились. Это было опасно. Прежде всего — для членов таких семей. В элитные, засекреченные до конца своих дней отряды, военных подобного класса и уровня подготовки набирали среди одиночек. Таких, как он.

Кирилл стал ошибкой. Даже когда Глеб ушел на гражданку — он не мог себе позволить отсвечивать. Слишком опасно это было. Любые контакты. Ни семьи, ни постоянной женщины, ни детей, ни дома. Самое лучшее, что мог сделать Глеб для своего сына — держаться от него подальше, раз уж Лариска уперлась родить. И платить им алименты.

На этом участие Глеба Громова в жизни сына заканчивалось. Впрочем, тот даже не знал, кто его отец. Они не виделись. Не пересекались. Не пытались наладить контакт, даже когда это стало возможно. Несколько последних лет, когда пыль осела, и Глеб понял, что может расслабиться, он думал о том, что, возможно, им стоит встретиться. Но что-то в последний момент останавливало. Возможно, понимание того, что момент упущен. Связь «отец-сын» — штука тонкая. Она формируется не сразу, годами проживания двух самцов на одной территории. Между ними не было этой связи… И какой тогда смысл себя ломать?

Единственно, что он себе позволил недавно — дать Лариске свой телефонный номер. Как будто чувствовал, что он может той понадобиться в самое ближайшее время. У него вообще очень хорошо была развита интуиция. Опасность Глеб чувствовал на подсознательном уровне. Каким-то звериным, воспитанным в себе годами подготовки, чутьем.

Она позвонила часом ранее. Плакала.

— Глеб, с Кириллом случилась беда!

Он, наверное, должен был почувствовать боль, но ее не было. Только годами оттачиваемые инстинкты вскинули головы. Воин в нем насторожился и встал в стойку.

— Что именно произошло?

— На него совершено нападение. Он совсем тяжелый. Но толком мне ничего не объясняют, — давилась слезами Ларка.

— Где вы?

— В окружной…

— Я буду через двадцать минут, — заверил Глеб, сдвигая манжету шикарной, сшитой на заказ рубашки и сверяясь с часами.

Успел бы раньше. Но ему нужно было распорядиться насчет дочки хозяев. Карина Каримова — та еще заноза в заднице. А ведь он за нее отвечал головой. Поднял своих людей. Перепоручил забрать девчонку из школы, куда она вернулась после болезни, и помчал к больнице.

Уже на подъезде пришлось перезвонить Лариске. Он понятия не имел, в каком корпусе их искать, а здесь их не один и не два. Все обойти быстро не получилось бы. Узнал. Старичок-охранник не хотел пропускать на территорию, но корочка помощника депутата решила все. И толку, что она просрочена. Бросил машину у санпропускника, так, чтобы не перекрыть дорогу скорым, и бегом поднялся вверх по крутым ступенькам.

Он был в хорошей форме. В отличной даже… для своих сорока четырех. Это только кажется, что держать себя в руках — дело довольно хлопотное. Херня! Особенно когда от этого напрямую зависит твоя жизнь или жизнь людей, нанявших тебя на работу. Глеб Громов был профессионалом высочайшего уровня. И когда ушел в отставку — ничего не поменялось. Вот уже много лет он возглавлял службу безопасности крупнейшей в стране корпорации. А это тоже та еще морока. Особенно когда твой босс и, пожалуй, единственный близкий человек — Амир Каримов.

Поднявшись на седьмой этаж, Глеб застопорился у входа. Лариску он не видел… Сколько? Пожалуй, лет двадцать пять? Нет… поменьше. Кириллу — двадцать три, а с его матерью они тогда виделись на последних сроках беременности.

Сделал несколько шагов. Стоящая в профиль женщина обернулась:

— Глеб?

— Лара?

— О господи! Глеб… — она преодолела разделяющее их расстояние и, упав ему на грудь, разрыдалась. Громов стоически терпел, хотя предпочел бы скорее узнать о деталях. А потом… Потом, да, он услышал голос… Глубокий, завораживающий, тягучий, словно мед…

Медленно поднял взгляд. Зажмурился, как ребенок, увидевший чудо. Даже толком ее не рассмотрел, а теперь и вовсе лица не было видно. Как будто она специально пряталась от него в маленьких, каких-то детских, что ли, ладонях.

Ну же! Посмотри на меня! Посмотри… Ему хотелось подбежать к ней и спросить, кто посмел… какой смертник ее обидел?! Но…

— Что ты говоришь?

— Я говорю, тебе бы с ними разобраться! — наманикюренный палец Лариски ткнул в полицейских, и до Глеба наконец-то дошло. — Или с врачами поговорить… Они тоже ни черта мне толком не сообщают! — она снова заплакала.

Глеб кивнул. В который раз бросил взгляд на сидящую чуть в стороне девушку. Простые джинсы, тонкая болотного цвета ветровка, длинные русые волосы. В таком положении трудно судить о росте, весе и всем остальном… Но, господи, кого это волнует?

Собраться. Взять себя в руки. Сначала она — потом все остальное.

Глеб достал телефон, под удивленным Ларкиным взглядом сделал несколько фотографий и отослал те своим ребятам. Чтобы, не дай бог, не потерять свою женщину, пока будет занят. И уже с чистой совестью подался к ментам.

Поздоровался, будто бы вскользь поинтересовался, в чьем подчинении работают парни, кивнул головой. Те как-то сразу поняли, что отвертеться не получится. Признали как своего. И опять же, корочка помощника депутата — вещь поистине великолепная. Хоть и просроченная, да.

— Парня вашего просто забили. Жестоко. Возможно, даже пытали. Если бы не вернувшаяся в клуб барменша, вряд ли бы он выжил.

— Подозреваемые?

— Ничего пока неизвестно. Личности устанавливаются. На месте работает следственно-оперативная группа, да и камеры мы подняли, так что…

Громов кивнул, как если бы и правда верил, что те камеры хоть что-то дадут. Можно подумать, кто-то бы стал совершать преступление, зная, что их снимают. Идиоты. Господи, как они просто живут, не то что с преступностью борются?

— Адрес…

— Что, простите?

— Мне нужен адрес клуба.

Он сам все проверит, если после этих имбецилов останутся хоть какие-нибудь следы. А может быть, лучше… Глеб отошел, на ходу открывая телефонную книжку, где совершенно определенно был записан номер того, кто ему нужен.

— Сергей Романович, Громов. Я по делу…

— Не часто ты меня балуешь, Глеб…

— И слава богу. Мне бы группу нормальную на Греческую. Клуб «Вирус». Ну, и оперативный доступ к данным следствия.

— Личный интерес?

— Самый что ни на есть.

— Хм… Хочешь сказать, что поверишь чьим-то там данным? — отчего-то развеселился собеседник.

— Так точно. Как сам проверю, так сразу.

— Где-то так я и думал. Ладно, будут тебе данные. И люди. Ты как сам?

— Ничего. Спасибо, Сергей Романович. С меня причитается.

Лисовский как-то сразу понял, что Глебу не до разговоров, обычнолюбящий потрепаться, он быстро свернул беседу и попрощался. Первому дать отбой Глебу не позволяла субординация, хотя уже вроде и не в армейке.

Следующим Громов набрал заместителя. Башковитого парня, которого он как-то сразу выделил среди всех своих, в общем-то, толковых парней. Но этот обращал на себя внимание. Был быстрее, опаснее и умнее. Интеллект — вот, что делает хорошего воина непобедимым. В разговоре с заместителем тон задавал уже Глеб.

— За девушкой приставили людей?

— Старичок с тростью…

Глеб вскинул взгляд. Удовлетворенно кивнул. Маскировка так себе. Хороший спец вмиг просечет. Но перед ним не стояло каких-то серьезных задач, вот парень и не напрягался. Стой себе и стой. Девочку домой проводи — данные сбрось. И главное — не потеряй. Даже скучно.

Хотя менты, вон, ничего не просекли. Специалисты, мать его…

— Дальше… Пробей, что сможешь, насчет клуба «Вирус». Что вообще за место, каким к нему боком Пахомов Кирилл Владимирович…

Даже отчество у Кирилла было не от него. Ларка выдумала. Будь он Александром или Петром — было бы проще. Глеб — слишком редкое имя, которое, впрочем, вряд ли могло бы вывести на него. Да только он не хотел судьбу испытывать. Громов был известным перестраховщиком. Это его качество спасло не одну жизнь.

— В какую сторону хоть интересоваться?

— Во все стороны, Мат. Мне нужно знать о нем все. С кем были терки, чем живет, кого трахает, куда ходит. Кому перешел дорогу…

— Понял, не дурак.

— Давай тогда, до связи. Жду новостей.

Глеб отвлекся от телефона. Хотел выключить звук, но, подумав, оставил. Только слитным движением пальцев сделал тише. Ларка металась по коридору в полном отчаянии. А его женщина так и сидела неподвижно на стуле, будто бы с ним срослась.

— Ну, что ты выяснил?! — подбежала к нему Лариса и, обхватив чуть ниже локтей, снова дернула за руки.

— Нападение в клубе. Убивали целенаправленно и жестоко. Спугнула вернувшаяся барменша.

Ларкин рот искривился, как будто она ждала, что Глеб скажет что-то другое. Может быть, как-то ее утешит. Но он был определенно не по этой части. Да и какой толк скрывать правду, если она все равно рано или поздно всплывет?

Из-за двери со светящимся указателем «реанимация» вышло сразу три человека. Лариска метнулась к ним, Глеб пошел следом.

— Как он?! Почему нам ничего не говорят?! — злилась бывшая, хаотично прыгая взглядом от одного мужика в белом халате к другому. Самый молодой из них, но, видимо, самый главный, проигнорировал ее вопрос и глянул прямо на Глеба. Правильно угадав в нем вожака.

— Тяжелый. Очень. Шансов… — мужчина развел руками, — мало. Мы делаем все возможное.

— Оборудование, лекарства, все, что угодно… — принялся перечислять Глеб.

— Ничего не требуется. Мы располагаем всем необходимым. Следующие сутки станут решающими. Черепно-мозговая очень тяжелая.

Доктор развернулся и пошел вслед за топчущимися у лифта коллегами. Ларка взвыла, метнулась по коридору, но замерла возле сжавшейся в комок девушки.

— Ну, что ты сидишь?! Что сидишь?! Хоть бы подошла! Хоть бы поинтересовалась, как он! Еще жена, называется! — Глеб застыл, хотя уже было дернулся, чтобы остановить Ларку, которую от бессилия понесло. А та, будто резко вспомнив о нем, обернулась. — А ты что стоишь? Вот… познакомился бы! Невестка наша… Зачарована-заколдована!

— Наташа… — выдохнула его женщина и, наконец, подняла взгляд.

Глава 2

Несколько долгих секунд пока он смотрел, наверное, в самые синие глаза на свете и судорожно пробирался в дебрях околородственной терминологии, растянулись на целую вечность. Невестка? Невестка… Кажется, это жена сына? Или…

— А вы папа Кирилла, да? Он никогда о вас не рассказывал. Хорошо, что вы приехали… — подала Голос Наташа и, опустив взгляд растерянно покрутила на безымянном пальце тоненький золотой ободок.

Ага… Выходит, и правда замужем.

Громов завис, хладнокровно анализируя новые вводные. По всему выходило, что дело — дрянь. Замужем — это дело поправимое. А вот то, что за собственным сыном… Наверное, усложняло.

Не то, чтобы он был готов отступить…

Громов сглотнул. Но во рту было сухо и немного горчило. Может, поэтому Глеб и молчал, продолжая на нее пялиться, как идиот. Пока Ларка опять не дернула его за руку.

— Ты, знаешь ли, дедом скоро станешь… — рассмеялась она и опять разрыдалась. У нее не получалось справиться с подступающей истерикой, и та захлестывала женщину все сильней.

Сердце Громова сжалось. Взгляд, наконец, оторвался от чистых глубоких глаз Наташи и скользнул ниже. Если она и была беременной — пока это не бросалось в глаза.

Не то, чтобы ее беременность хоть что-то меняла.

— Детей они собрались рожать… Представляешь! Сами еще дети… Кирилл не хотел! А эта дурында уперлась. Ну, что ты молчишь, Наташка?! — рыдала Ларка, даже не догадываясь, как она близка к тому, что рядом с ней, от её необдуманных и обидных слов в адрес невестки — закипает вулкан Глеб Громов. — А теперь, может, и лучше, что она на аборт не пошла?! Может, хоть что-то от Кирюшки останется-я-я, — завыла.

Наташа моргнула. Подняла свои детские ладони и с силой провела по лицу. Обычному, ничем не выдающемуся. На нем лишь глаза привлекали внимание. И красивые брови вразлет. Симпатичная, но не более. У него были бабы и покрасивей.

Да только кого это волнует, если теперь не будет вообще ни-ко-го?

Не будет!

— Не надо его хоронить. Пожалуйста… не надо… — наконец послышался Голос, чуть приглушенный от того, что Наташа так и не отвела рук от лица.

— Блаженная! — огрызнулась Ларка. — Ты вообще хоть слышала, что врач сказал, или опять в облаках витала?!

— Прекрати, — пророкотал Громов. Не повышая голоса. Тихо, но так… внушительно, что даже Ларка реветь перестала. А Наташа медленно опустила руки и удивленно на него уставилась. Прямо. Не мигая. Глаза в глаза.

— Да что ты…

— У тебя истерика!

— Истерика?! Истерика?! Да что ты об этом знаешь? Я мать! А ты… Ты… — Ларка в бессилии опустилась на стул и разрыдалась. Горько. По-бабски. Некрасиво.

— Наташа… — Глеб впервые произнес ее имя и ненадолго запнулся, удивляясь, как правильно оно звучит в его устах. Так живо можно было представить, как он его повторяет по множеству раз на день: Наташа, будешь завтракать? Наташ, а ты не видела мои документы? Наташ, а поехали на рыбалку, а? Наташа… Наташа… Наташа… — Наташа дело говорит! Что ты по нему, как по покойнику? Не ясно еще ничего. Врачи стараются. Не в каменном веке живем. Сейчас подгоним специалистов. Надо будет, за границу отправим. Что ты…

— Умный, думаешь?! А ты поставь себя на мое место! Он у меня оди-и-ин!

— Я понимаю.

— Ни черта! Ни черта ты не понимаешь, Громов… Летчик-залетчик, блин.

Наверное, она имела право его обвинять. Хотя, если так разобраться, залетчиком он не был. Ларка по дурости сама намудрила. Он не тр*хался без презерватива. А эта… дурочка поколола его булавками. Думала, залетит, он все бросит и с ней останется. Влюбилась, типа. Глеб тогда в обычном спецназе служил. С детства занимался единоборствами, да и с оружием обращаться умел. Взяли в учебку, а у него талант обнаружился. Вот и стали его дрессировать… Не щадя, на износ. Он в короткий отпуск вырвался. Двадцать один всего… Казалось бы — дите. А он уже столько о жизни знал, столько повидал всего, что смотрел по сторонам и диву давался. Как будто старик смотрел.

Ларка привлекла его своей легкостью и смешливостью. Фигура, опять же — не страшно в руки взять. Да и не первый он у нее был… Чего уж. Курортный город, лето, жара… Она — влюбленная дура. А ведь он ничего ей не обещал. Потрахались с месяцок — и снова его бросили в самую мясорубку.

О том, что она беременна — вообще узнал чудом. Ну, не оставлял Глеб Громов зацепок. Не оставлял… И не было у нее ни его адреса, ни телефона. Как и не было шансов найти. Помог случай. Глеба тогда ранило. Несчастный случай. В бою бы — не так обидно. А так… учения. По легенде, их диверсионная группа должна была взломать защиту и проникнуть на один из военных авианосцев. Задача была простая — найти брешь в защите. Они и нашли. А дальше что-то пошло не так… То ли караул не предупредили, то ли еще что… Да только те огонь открыли на поражение. Идиоты.

Два пулевых. Громова подлатали в госпитале — и домой отпустили долечиваться. Вот в больнице они с Ларкой и встретились. Она — с пузом, он — без права на это.

— Пойдем, отойдем! — распорядился Громов, и было в его голосе что-то такое, что даже истерящая баба не смогла ему отказать. Поднялась, шмыгая носом. Вытерла тыльной стороной ладони сопли. — Вот, возьми! — протянул платок Громов и оглянулся.

Наташа продолжала неподвижно сидеть на чертовом стуле, ни на что не реагируя. Она его беспокоила. С ней явно было что-то не так. Наверное, шок сказался.

— Наташа, мы в кафетерий. Тебе что-нибудь купить? Чай? Кофе? Поесть?

На секунду она оторвалась от разглядывания своих рук. Уставилась на него тем самым немигающим взглядом. И медленно покачала головой из стороны в сторону. Русая прядь упала на лицо, и Наташа заложила ее за ухо.

— Будь здесь. Мы скоро придем, — непонятно зачем скомандовал Глеб. Наташа послушно кивнула.

Громов тоже кивнул. Постоял еще немного, в не свойственной ему нерешительности переминаясь с ноги на ногу, но все же двинулся прочь по коридору. С Ларкой нужно было поговорить. И чем быстрее это случится — тем лучше. Для них всех. Особенно для Лариски, ведь если она не заткнется… Если не перестанет давить на Наташу… Он может и не сдержаться.

— Куда ты?

— Здесь есть какой-нибудь буфет?

— Ты что — проголодался?!

— Кофе хочу. Да и тебе не мешает что-нибудь выпить. Успокоиться.

— Думаешь, это так легко, да? — взвилась женщина.

— Нет. Не думаю. Но твоя истерика — тоже не выход.

Ларка открыла рот, но осеклась, наткнувшись на его предупреждающий взгляд. Отвернулась. Растерла пальцами виски. И снова на него взглянула:

— Он — все, что у меня есть, — прокаркала, с трудом выталкивая из мучительно сжавшегося горла слова.

— Я знаю, Лара. Мне очень жаль. Но тебе нужно быть сильной. Истерикой ты ему не поможешь.

Она всхлипнула. Крупная слеза сорвалась с ресниц и упала на щеку.

— Ты прав… Просто это… слишком.

— Мы найдем этих уродов.

— А что это даст, если мой мальчик…

— Ну, все… Давай. Выдыхай! Лар, это неизвестно сколько продлится. Тут держаться надо, понимаешь. Иначе сгоришь.

— Хорошо…

— Вот и отлично. Пойдем…

Громов поймал пробегающую мимо медсестру и узнал у той насчет кафетерия. Пришлось спуститься на два этажа. За это время Лариска немного пришла в себя. Слезы высохли, хоть глаза и были все еще воспаленными.

— Может быть, нам не стоило уходить? Вдруг что-то случится и…

— Мы тут же поднимемся. Там же… Наташа. Она тебе сообщит.

— Наташа! — фыркнула Ларка и брезгливо поджала тонкие губы. Глеб вздернул бровь, удивленный такой реакцией.

— Ты как будто её не очень жалуешь… — осторожно заметил он, забирая заказ из рук худой, как палка, буфетчицы — два картонных стаканчика и тарелку с бутербродами. Он в таких заведениях не ел уже… лет пятнадцать. Не меньше… Ну, нечего. Поди, не обломится. На службе он в таких передрягах бывал, что чего только ему жрать ни приходилось. От крыс до змей, коими кишели пустыни.

— Не жалую? Да… наверное. Да ты не подумай, она неплохая. Просто… странная какая-то.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, чудная. Не от мира сего. Знаешь, есть люди всякие с отклонениями? Вот Наташка из тех. Есть в ней что-то такое… — Ларка снова растерла лицо ладонями и воткнулась взглядом в свой стаканчик. — Она поздний ребенок. Мать ее далеко за сорок родила. Может, это как-то сказалось. Всякие дауны ведь тоже у позднородящих на свет появляются…

— Постой. Я ничего не понимаю. Что ты хочешь сказать?

Глеб подобрался. Наташа не выглядела умственно отсталой, хотя Лариска, видимо, на это и намекала. Или… она настолько ее не любила, что готова была оклеветать?

— Это не объяснить, — покачала головой Лариса. — Это видеть надо. Она — как бы это сказать? Замкнутая, вся в себе. Но до-о-обренькая! Блаженная, говорю же… У нее мать верующая была.

— Сектантка?

— Да нет! Наша… В церковь ходила. Вот и Наташка в хоре церковном поет. Представляешь?

Глеб кивнул. Ничего удивительного, с таким-то голосом.

— Да ты не подумай, я ж не мегера. Тем более, она за Кирюшей… ты бы видел. В этом плане Наташка и заботливая, и старательная. Любит его, пылинки сдувает. Неплохая девочка, но странная. Опять же, со свадьбой этой… Им же по двадцать три! Ну, какой дурак в таком возрасте женится? А она, типа, до свадьбы ни-ни. Представляешь?! И Кирилла взбаламутила.

Громов сглотнул. Рука на столе сжалась в кулак. И стало мерзко. От Ларки мерзко. От того, что она высмеивает чужую душевную чистоту. Как будто у нее на это имелось право.

— Он — взрослый парень.

— Да… Да. Слушай, думаешь, он поправится?

Ларка всхлипнула, поймала его сжатую в кулак ладонь и пытливо заглянула в глаза. В такие моменты, как этот, правда никому не нужна. Она хочет обмануться. Глеб мог бы сказать, что после тяжелой черепно-мозговой травмы последствия могут быть какими угодно. Что можно выжить, но на всю жизнь остаться растением, и тогда уже, наверное, лучше смерть. Но Громов не стал. В конце концов, он и сам не оракул.

— Мы все для этого сделаем. Все. Я ведь уже сказал…

— Да-да… Я помню. Спасибо…

Глеб кивнул. Есть не стал, хотя бутерброды на тарелке и выглядели довольно привлекательно. Листья салата были свежими, хлеб — хрустящим, а ветчина — не заветренной. Но все равно кусок в горло не лез. И становилось понятно, что чем больше он узнает, тем сильнее в этом всем вязнет, как будто и без этого у него были шансы.

Хотелось узнать Наташу. Не с Ларкиных слов — злых и зашоренных, которые ему так хотелось затолкать ей обратно в глотку. А самому… Шаг за шагом. Чтобы она по доброй воле ему открылась. И почему-то стало стыдно что-то выпытывать за ее спиной. Как будто он не всю жизнь этим занимался. Собирая информацию о недругах и конкурентах.

Сейчас это показалось ему святотатством.

— Пойдем… — вздохнула Ларка и, тяжело опираясь на стол, встала.

Глеб кивнул. Забрал со стола бутерброды и задержался у буфета, чтобы купить чая. Где-то совсем недавно он слышал, что беременным кофе нельзя. Не иначе, как от Каримова. Да, так и есть. Только его начальник, окончательно свихнувшись на своей жене, мог выдать ему эту ценную информацию.

Что ж… Теперь он понимал, как это — помешаться на женщине. Все его инстинкты и вся его мужская суть вопили — вот она. Она… И что с этим делать — он совершенно не знал! Знал только, что она в его жизни будет.

Когда они вернулись на свой этаж, Наташа все так же сидела на своем стуле. Только теперь чуть вытянула ноги, а спиной облокотилась на стену.

— Наташа, тебе нужно поесть, — тихо сказал Глеб, опускаясь перед ней на корточки. Протянул злосчастную тарелку. Он нескоро еще, наверное, привыкнет к тому, как она смотрит. Прямо в глаза, так что кажется — душу видит. И сама ничего не таит. Может быть, и правда блаженная, да только что это меняет?

Ничего. Для него ничего…

— Спасибо, — поблагодарила тихонько и, послушно взяв бутерброд откусила. Губы испачкались в майонезе. Она подняла тонкие длинные пальцы и, не отводя от него глаз, стерла след. — Кирилл любит есть всухомятку.

Твою же мать… Кирилл…

Не то, чтобы это что-то меняло…

Глава 3

Глеб сидел в машине и всматривался в желтые окна домов. Он не знал, что делал здесь в двенадцатом часу ночи. Что погнало его сюда через весь город и зачем. Громов был уверен только в одном — своим инстинктам следует верить. Казалось бы, что может случиться? За Наташей есть, кому приглянуть. Он позаботился. Да и вообще… кому может понадобиться эта тихая девочка? Но ведь зудело что-то внутри, ворочалось, не давая ни глаз сомкнуть, ни пусть даже просто сосредоточиться на работе.

Громов чуть сместился, крепче сжав ладонями руль. Из-под рукава свободной толстовки показался циферблат часов. Сколько ему так сидеть? Неизвестно. Впрочем… это не так уж и важно. С собой у него имелся огромный термос крепчайшего кофе, и даже какая-то выпечка, заботливо приготовленные домработницей шефа. Он просил только кофе, но в доме Каримовых о полумерах не слышали. Шикарные условия. Сиди себе — не хочу. Не то, что в армейке, где он мог часами лежать в засаде под палящим солнцем, или, наоборот, в диком холоде, от которого поджимались яйца.

Из подъезда Наташи вышла парочка и, смеясь, побрела по тротуару. Глеб опустил стеклоподъемник, впуская в салон своего Мерседеса свежий аромат весны. Одуряюще пахло цветущими абрикосами, влажной после дождя землей и чем-то тонким, едва уловимым. Может быть, каким-то цветами, щедро устилающими палисадники по весне.

В подворотне заорали кошки. И хоть март был уже давно позади, данный факт нисколько не охлаждал котячий пыл. Глеб усмехнулся и, подняв руку, растер пальцем бровь.

Он с большим трудом убедил Наташу поехать домой. Та собралась ночевать в отделении реанимации. А Глеб просто не мог этого допустить. Она же беременная. Ей отдыхать надо, воздухом дышать, а не больничным смрадом. Гулять, опять же, а не весь день на стуле скрюченной сидеть… Громов точно знал обо всех этих рекомендациях, потому как беременная жена его шефа, кажется, нарушала их все. А тот тихонько сатанел, впрочем, ничуть не показывая благоверной своего недовольства. И только когда становилось невмоготу — звонил поныть Громову. Со стороны это выглядело так же удивительно, как и смешно. Глеб никогда не думал, что ему посчастливится такое увидеть. Но, если отбросить шутки, Каримов сам виноват. Угораздило ведь жениться на всемирно известном ученом-физике. Не мог же он и вправду рассчитывать на то, что она бросит дело всей своей жизни, чтобы только ему было спокойнее от того, что она не сидит за компьютером?

Ладно. С этим он разберется. И с прогулками, и со всем остальным. Надо будет — сам с ней гулять станет. Ему не трудно. Беспокоило Глеба другое — квартира, в которой Наташа жила, была вовсе не той, что он дарил своему сыну на свадьбу. И это было довольно странно.

Тренькнул телефон.

— Да!

— Глеб Николаевич. Ну, насчет квартиры мы узнали. Сделка купли-продажи еще в прошлом году через реестр прошла. Парень квартиру продал.

— А эта? На Пушкина?

— Съемная. Однушка.

— А получше он ничего не нашел? Там же одни клоповники…

— Мы еще роем, но у этого Кирилла, похоже, серьезные финансовые проблемы.

— Рассказывай, что есть. Даже если информации мало.

— По моим предположениям, парень продал квартиру, чтобы выкупить долю в клубе.

— В том самом «Вирусе»?

— Ага. Там в основном малолетки из золотой молодежи тусуются. Серьезных людей не встретить. Разве что их детишек. Парень сунулся в бизнес. У них он там кем-то вроде арт-директора работает, ну, и доля уже почти год, как его.

Громов провел ладонью по щетине. Арт-директор. Его сын… Это в кого у него такие способности? Точно не в него самого. У Глеба с художественной самодеятельностью даже в школе не складывалось. Впрочем, это ли главное? Громов прикинул в уме, сколько Кирилл мог получить за квартиру, какие накопления у него могли остаться с тех бабок, что он перевел на его счет за эти годы. Трудно было прийти к какому-то заключению, не зная оборотов клуба, но что-то подсказывало Глебу, что этих денег было не так чтобы достаточно.

— Сколько ему принадлежит?

— Двадцать процентов.

— Думаешь, бабла хватило?

— Не думаю. Оборот там навскидку хороший. А по документам — вы знаете, как это делается. Кто ж в них истинное положение вещей покажет…

— Разве что идиот.

— Дерьмовое это место, Глеб Николаевич.

— Почему?

— Нехороший слушок о нем идет. Я тут еще на форумах поотираюсь, присмотрюсь. Но есть информация, что там наркотой бомбят.

Глеб закусил щеку изнутри. Где-то что-то такое он и предполагал. Ну, не проламывают череп просто так. Значит, что-то не поделили. Или дорогу кому перешел… Придурок малолетний.

— Ты уж разберись, Матвей. Мне информация еще вчера была нужна. Менты что-нибудь говорят?

— He-а. Камеры, естественно, отключили. Но, может быть, что-то удастся нарыть с уличных. Хотя если те ребята вошли, когда клуб работал, и закрытия дожидались внутри — обнаружить их будет еще сложнее.

— Ройте. Мне нужно понимать, что случилось. Все, что найдете на этого парня — шли сразу мне.

— Понял. Работаем.

Глеб отключился. Нет, он не забыл, что поручил разузнать и о Наталье, просто… Ну, не мог он себя заставить вот так о ней… за спиной. Не хотел лишать себя возможности узнавать её шаг за шагом. Сам. Чтобы никто другой о ней этого не знал. Только он.

— Ага… Ты еще завали тех, которые информацию собирают… — хмыкнул сам себе под нос, — совсем сбрендил, Громов…

Сбрендил. Это понятно. Истина, с которой никто не спорил. Ну, из тех, с кем Глеб время от времени разговаривал в своей голове. Мелькнула, правда, малодушная мысль. А что, если показалось?

Ага… как бы не так.

Он, когда ее подвез — еще минут пять, не меньше, потом приходил в себя. Так правильно она смотрелась рядом в его машине. Ладонь чуть смести — ее ладошка. И даже руки зудят — так хочется переплести с ней пальцы. Вляпался…

И ладно бы, баба какая шикарная… Может, его сумасшествие стало бы как-то понятней, а тут… Ну, даже смотреть особо-то не на что, если так… объективно. А у него внутри все в тугие пружины закручивается. И короткими всполохами в голове: моя, моя, моя… По спинному мозгу током проходит и сворачивается тянущей болью в паху.

Полагаете, что он об этом не думал?

Как бы ни так. Думал. Еще как. О жене собственного сына, да.

И это вообще ни черта для него не меняло, хотя Громов пока не придумал, как будет разруливать ситуацию.

Делало ли это его плохим отцом? А он вообще им был? То-то же…

Глеб потянулся за термосом, но замер на полпути. Уставился в зеркало. У подъезда остановилась машина, добротная Тойота Прада. Из нее выскочило двое и, остановившись у подъездной двери, завозились.

— Игорь, у нас могут быть гости, — прозвучало в наушнике, а ведь Громов уже привык к тишине. Молодцы его пацаны, все-таки. Профессионалы. Выходит, не одного его смутили подоспевшие ребятки. Чуйка.

Глеб дождался, пока мужики войдут, и на расстоянии двинулся следом. Если он правильно все прикинул…

— Наташа жила на третьем.

— Кто там? — раздался тихий, приглушенный голос.

— Нам Кирилл нужен.

— Его нет. Уходите.

На площадке послышалась какая-то возня, Громов взбежал по ступенькам, как раз в тот момент, когда началось самое интересное. Один из громил ударил по двери ногой, хлипкая цепочка сорвалась. Его парни, материализовавшиеся будто из ниоткуда, ввалились следом.

И во всем этом шуме и грохоте он слышал только одно — жадный вздох Наташи. Скорее похожий на всхлип. Даже зная, что налетчики ничего не успели ей сделать, Громов осатанел. Его контроль держался на тонкой ниточке, обвитой вокруг ее пальца.

— Какого черта? — орал благим матом один из героев. Второй, видимо, еще не до конца пришел в себя, и лишь тихонько постанывал.

Глеб поймал испуганный взгляд Наташи, которая, наблюдая за происходящим, пятилась вглубь квартиры.

— Юр, уведи их… — кивнул Громов на смертников.

— Ментов вызывать?

— А как же! Задержаны при попытке ограбления. Только сначала сами там…

Он не мог отвести от Наташи взгляда, даже когда говорил с другими. Так и стоял, глядя в упор на нее. Наблюдая, как начинает опухать скула, которую, видимо, задело-таки дверью.

Парни вышли, волоча за собой налетчиков. Глеб сглотнул. В образовавшейся тишине как-то особенно фомко засвистел чайник. На все про все ушло всего несколько минут, меньше, чем потребовалось воде вскипеть. А столько всего случилось…

— Я выключу газ? — спросил Громов у хозяйки, в два шага пересекая тесный коридор. Удивительно даже, как они здесь все поместились.

— Глеб Николаевич? — моргнула она, приложила руку к дрогнувшим мягким губам.

— Ага. Что, не узнала?

Наташа резко качнула головой, и это движение, по-видимому, отозвалось в её голове резкой болью. Она прижалась к стене и зарылась лицом в ладони.

— Нет. Совсем не узнала. Без костюма вы совсем другой.

Ну, это понятно. Он-то и сам от себя отвык без костюма… Как бы двусмысленно это ни звучало.

— Ну-ка, пойдем. Что-нибудь холодное приложить надо… И, наверное, вызвать врача.

Глеб подошел вплотную к девушке, стараясь даже не дышать возле нее. Так безопаснее… Он уже имел возможность убедиться, что ее аромат делает что-то страшное с его пульсом. Лучше не рисковать. Двойного удара из её голоса и запаха он просто не вынесет.

— А что… а что вы здесь делаете? — вдруг нашлась Наташа, вскидывая на Громова взгляд синих глаз. — И… кто все эти люди?

— Вот те, которые вторые — мои. Они за тобой приглядывают. А что за клоуны к тебе вломились — понятия не имею. Но надеюсь скоро узнать. У тебя есть какие-нибудь соображения? — блистал красноречием Глеб, открывая морозилку.

— Соображения…

— Да. Кто бы это мог быть?

— Я не знаю.

— Кирилл куда-то влетел? — прямо спросил Громов, заворачивая кусок куриного филе в полотенце. — Вот, приложи…

— Я не знаю… Может быть, и влетел, но мне об этом не говорил. О господи… — вдруг осеклась Наташа и, приоткрыв рот, потрясенно уставилась на Глеба.

— Что? Что такое? Больно?!

— Не знаю… — в третий раз повторила она тихонько, — просто… а что было бы, если бы вы не пришли? И почему… пришли?

— Да как чувствовал, что какое-то дерь… эээ… беда случится.

— А я подумала, может быть, Кириллу хуже… Испугалась.

— Нет. Кирилл… Он стабилен.

— Хорошо…

Глеб кивнул головой и сделал шаг к плите, но замер, когда Наташа, вскочив, прокричала:

— Не уходите!

— Что?

— Не уходите… — прохрипела она, мертвой хваткой вцепившись в его рукав. Не так, как Ларка цеплялась утром. Наташа не трясла его и не дергала. Просто сжала пальцы на плотной ткани так, что они побелели.

— Мне страшно… — добавила едва слышно.

Глеб сглотнул. Неловко похлопал девушку по плечу. В таких случаях, наверное, лучше обнять, но… он боялся. Боялся, что, прикоснувшись к ней — вконец потеряет голову.

— Я просто чаю хотел сделать. Будешь?

— Нет. Ничего не хочу… — она задрожала и всхлипнула.

Ему бы разобраться, какого хрена вообще происходит. Потолковать бы с теми уродами, вместо своих ребят, а он черте что вытворяет.

— Собирайся! — скомандовал Глеб после коротких раздумий.

— Что?

— Вещи собери. Самое необходимое. Документы… Здесь тебе и правда небезопасно. Поедем ко мне.

Громов боялся, что она станет возражать, и тогда ему придется изворачиваться, заманивая Наташу на свою территорию. Заманивать не для того, чтобы соблазнить, а чтобы дать ей свою защиту. И хоть на время наполнить ее голосом свой тихий дом.

Но она не возражала. Развернулась плавно и вышла из кухни. Глеб пошел следом, наконец, получив возможность осмотреться. Квартира, которую снял его сын — была в довольно плачевном состоянии. А ведь Громов позаботился о том, чтобы обеспечить сына достойным жильем, хотя и не считал, что должен помогать в этом взрослому, в общем-то, парню. Но Ларка намекнула, а он задолжал ей слишком много, чтобы отказать. Купил хорошую двушку в новом доме. А Кирилл в итоге просрал все на свете.

Не то, что ему было жалко. Громов свое дело сделал. Его совесть была чиста. А уж как малец распорядился его подарком — дело такое. Что его удивляло — так это то, куда Кирилл привел свою женщину. Не квартира, а халупа какая-то.

— О-ох, — прерывая раздумья Громова, протянула Наташа.

— Что такое? Стало хуже? Слушай, давай, наверное, все же в больницу…

И снова он думал, что она будет отпираться. Но и в этот раз она его удивила. Облизала сухие губы и прошептала:

— В гинекологию… Кажется… с малышом что-то не так.

Глава 4

Глаза Глеба Николаевича чуть сузились. Красивые глаза, она бы непременно это заметила, если бы ей было дело до чьих-то там глаз.

— Что не так? — тихо спросил он.

Наташа сглотнула. Ей нелегко давалось общение с новыми людьми, но она старалась и со временем приобрела, говоря сухим языком медицинских терминов, «нормальные социальные навыки». Однако это, впрочем, никак не отменяло того факта, что нормальной в общепринятом понимании этого слова Наташа вряд ли была. Особенно если мерить эту нормальность шкалой оценки степени аутизма.

— Наташа… Что не так?

Ну, вот. Опять… Какая там нормальная? Взяла и выпала прямо посреди разговора. Хорошо хоть вообще не ушла… Нормальные ведь так не делают. Наташа совершенно точно об этом знала. Но не всегда могла соответствовать.

— Я не знаю. Я… я сейчас.

Наташа сменила направление и скрылась за хлипкой дверью в ванную. Стащила домашние штаны, трусики и… резко зажмурилась. До того, как она приобрела «нормальные социальные навыки», жить ей было непросто. Наташа прошла долгий путь… Года в три-четыре одного только вида крови было достаточно, чтобы она скатилась в истерику. Упала на пол, и громко орала, дергая ногами, как перевернутая черепаха. Теперь же… ей просто стало плохо. Не по себе. Она растерла лицо, в тщетной попытке увидеть ситуацию целиком, а не только ее составляющие… Обхватила себя ладонями, качнулась. Вперед-назад. Что делать?

Социализироваться Наташа смогла, это бесспорно. Но у нее до сих пор были огромные проблемы с организацией своих действий и переключением на новую задачу. Картинка ее жизни никогда не была цельной. Она распадалась на сотни неровных частей. И порой Наташа зависала, пытаясь выделить самую важную на данный момент или, хотя бы, чтобы просто понять, куда ей двигаться дальше?

В дверь постучали. Наташа вздрогнула, вспомнив, как точно так же несколькими минутами ранее к ней в дом вломились какие-то люди.

— Наташа, открой, пожалуйста. Я… эээ… волнуюсь.

Тряхнув головой, Наташа вернула одежду на место и дернула шпингалет. Дверь тут же открылась.

— Все хорошо?

Она покачала головой, впиваясь взглядом в лицо своего свекра. Если кому-то появление Громова в жизни сына и могло показаться странным, то только не Наташе. Она видела жизнь обрывочно, ей не приходило в голову задумываться о том, где Громов был раньше и почему он не принимал участия в жизни Кирилла. Ей даже не показалось странным, что его отчество не совпадало с именем «Глеб».

— У меня кровь, — сказала она, ничуть не смутившись и даже не отведя взгляда. Иногда несоответствующие случаю эмоциональные реакции играли ей только на руку. Впрочем, Наталья даже не понимала, что ведет себя как-то не так. Не так себя повела бы другая девушка, которая почему-то была бы вынуждена объяснять свекру, что у нее эээ… Ну, вы поняли.

— Кровотечение?

Пожала плечами.

— Немедленно собирайся в больницу!

Точно! Вот, что ей давно следовало сделать! Наконец осознав, что ей нужно предпринять, Наташа выскочила из ванной. И толку, что Глеб Николаевич не успел уступить ей дорогу, и она едва не влетела в него?

— Осторожней! Не делай резких движений…

Вот-вот! Ей стоило себя поберечь. Как же хорошо, когда кто-то тебе помогает собирать пазлы! Наташа улыбнулась совершенно не к месту, кто-то бы этого совсем не понял и, может быть, даже ее осудил. Тот, кто не понимал, как трудно ей на самом деле справляться даже с такими простыми задачами.

— Вот! — сказала она, доставая из-под допотопной кровати обычную спортивную сумку.

— Что это?

— Так ведь вещи…

— Они у тебя в сумке хранятся?

— Мы ведь недавно только переехали. Не успела еще разложить.

Последние слова вновь вернули Наташу к мыслям о муже. Она осторожно шагала по полутемной лестнице вслед за Глебом Николаевичем, ежась от того, что тело вновь захватывала зябкая, противная дрожь. Мысли в голове метались. Она никак не могла ухватить одну — самую важную.

— С Кириллом точно все хорошо?

Глеб Николаевич как будто замешкался. Пикнул брелоком, разблокируя замки на дверях его шикарной машины.

— Ему не хуже, — осторожно заметил он. Наташа смутилась.

— Да… Я это и имела в виду, — прошептала она.

— Ты, главное, не волнуйся, — заметил Громов, помогая ей устроиться на сиденье. — Думай о малыше. Сейчас тебе нельзя волноваться.

А она не могла… Не могла не думать о муже. Весь день и весь вечер молилась, чтобы тот выжил. Сердце тревожно стучало. Сжималось, давило внутри. И хоть Наташа привыкла к собственному одиночеству — Кирилл очень много работал, в тот раз оно стало невыносимым. Ей было страшно. Как будто предчувствие какое-то — быть беде. И ведь могло все что угодно случиться, если бы не Глеб Николаевич. Но это она сейчас так думала. А когда они все вместе ввалились в их, с Кириллом, квартиру… Наташа его даже не узнала. В костюме её свёкор выглядел совсем по-другому. Более… взрослым. И замкнутым. Ей было сложно представить, что такой человек может пнуть лежащего на полу человека ногой, каким бы уродом тот не был. Его вообще невозможно было представить в такой дикой обстановке. Настолько важным, степенным, деловым он казался… С его приездом атмосфера под реанимацией стала совершенно другой. Как будто кто-то выкачал прежний воздух, пропитанный паникой и отчаянием, и впустил свежий — полный спокойствия и надежды. И Наташа как будто захлебнулась им. Этим воздухом. Как если бы ее кто-то одним сильным движением вытащил из топкого болота ужаса, в котором она тонула. Наташа на своем стуле замерла, цепляясь за ощущение этого незыблемого покоя, и сидела, не замечая, как время бежит… А потом к ней подбежала Лариса Викторовна и все испортила.

Так вот, в костюме он был совсем другим. А сейчас… Наташа прижала руки к животу и чуть повернулась, чтобы лучше разглядеть Громова, он выглядел совсем иначе. Толстовка, потертые джинсы делали его образ более земным. Или могли бы сделать, если бы не та аура силы и опасности, исходящая от него точно так же, как совсем недавно — покой.

Живот сжало новыми спазмами. Наташа закусила губу. Отвлекаясь на всякие глупости, можно было не думать о том, что в любой момент она может потерять ребенка. Озноб прошел по позвоночнику. Спина взмокла, а дыхание стало слишком частым, для того чтобы быть нормальным. Паническая атака. Это просто паническая атака… Наташа откинулась на подголовник и закрыла ладонями уши. Тихая музыка, играющая в салоне, едва не заставила её закричать. Некрасиво, как в раннем детстве. Том детстве, в котором она еще не приобрела «нормальные социальные навыки».

Впрочем, что есть нормально? В ситуации, когда весь твой мир раскачивается из стороны в сторону, под угрозой вот-вот обрушиться… будет ли слишком странно, если она закричит?

Кажется, Глеб Николаевич выругался. Почему-то именно это ее отрезвило.

— Наташа! Наташ, ты меня слышишь? Скажи, что мне сделать? Наташ?

Он съехал на обочину, резко затормозил и всем корпусом к ней обернулся. Огромная ладонь коснулась ее лица и чуть приподняла голову.

Наташа не переносила чужих касаний. Для того чтобы чувствовать себя комфортно рядом с человеком, ей нужно было полностью ему довериться. Как матери… И как потом мужу. Но прикосновения свёкра не вызывали в ней отвращения. Даже когда он погладил ее по волосам, там, в тесном коридоре… А ведь с волосами вообще отдельная история. Их лучше не касаться. Совсем… никому.

— Наташа! — впервые повысил тон Громов.

— Да… — моргнула она.

— Что происходит?

— Ничего. Извините… Я немного странная, правда?

— Нет, — дернул он головой, — ничего подобного. Так что все же случилось?

— Думаю, все дело в панике… Да, — прохрипела Наташа.

— Бывает. Ты как, дышать можешь?

— Могу. Я… иногда до меня поздно доходит…

Наташа отвела взгляд, сама не зная, почему разоткровенничалась. Она читала, что в действе над такими детьми, как она, другие дети обычно смеются. А потому Наташа очень стеснялась своих нетипичных реакций. Боялась настолько, что в какой-то момент вообще запретила себе проявление любых эмоций. Ну… вдруг она сделает что-нибудь странное и снова попадет впросак? Или, что еще хуже, поставит в неловкое положение любимых? Из-за этого многие думали, что она вообще не способна на чувства. Это было совсем не так… Она чувствовала, только выражала их совсем иначе. Точнее, выражала бы… если бы только позволила себе это делать. Копировать проявление эмоций других людей Наташа попросту не могла. И выходил замкнутый круг.

— Ты действительно в шоке.

Теплые чуть шершавые пальцы скользнули по ее щеке и на секунду замерли. Наташа прикрыла глаза. Как же рядом с ним спокойно… Сглотнула.

— Я боюсь.

— Я знаю. Но все будет хорошо.

Наташа кивнула и совершенно невольно потерлась лицом о его руку. Как будто это было нормально. А ведь для нее так оно и обстояло. Громов откашлялся. Поерзал на сиденье.

— Ну, что? Можем ехать дальше?

В ответ Наташа медленно кивнула.

Глеб Николаевич привез ее совсем не в ту больницу, в которой она состояла на учете. Впрочем, он даже адрес не спрашивал. Это была какая-то частная клиника. Наташа это сразу поняла. Но удивилась не этому. А тому, что свёкор сам все объяснил в приемнике. Ей не пришлось преодолевать себя, как это обычно бывало, чтобы объяснить, что стряслось. Ее осмотрели и проводили в уютную палату.

— Ты как, одна справишься?

— Наверное… А меня здесь надолго оставят? — наверное странно было, что она поинтересовалась об этом не у врача — холеной блондинки неопределённого возраста, а у Громова, но Наташа блондинку видела в первый раз, а вот к свёкру уже привыкла.

— На первые сутки точно, а там — как дело пойдет. А что тебя так волнует?

Наташа задумалась. Напрягла память в попытке вспомнить что-то важное… Ах, да!

— Ну… мне хотелось бы быть поближе к Кириллу, чтобы… Ну, чтобы он чувствовал, что я рядом. А еще у меня запись на завтра назначена…

— Куда запись? — нахмурил брови Громов.

— Куда? — удивленно переспросила Наташа. — А, нет… Никуда… Просто запись. Я озвучкой занимаюсь. Ну… иногда меня приглашают озвучивать рекламу на телевидении, или какое-нибудь кино… Это моя работа, понимаете?

— Понимаю, — заверил Громов, отчего-то замешкавшись, — да только какая работа, Наташ? Тебе отдыхать надо.

Наташа кивнула. Задумалась ненадолго, потому что от нее опять ускользало что-то важное…

— Ой! — вспомнила вдруг. — А как же мне отдыхать? А если Кириллу лекарства дорогие понадобятся или операция? Ведь деньги нужны…

— Об это не беспокойся, — отрезал Глеб Николаевич, сжав губы в тонкую линию, как если бы она сказала что-то неприятное или чем-то его обидела. Наташа растерялась. Смущенно отвела взгляд. Может быть, он подумал, что она у него что-то просит? Так ведь это совсем не так!

Животом прошла серия спазмов, что заставило Наташу отвлечься от разговора. Она подняла трясущуюся ладонь и, накрыв низ живота, свернулась в комочек. Кирилл не хотел ребенка… Наташа знала об этом. Может быть, она оставалась немного замкнутой, но дурой уж точно не была. Может быть, это знак?

— Тебе стало хуже? Боль усилилась? — сквозь вязкое варево страхов донесся охрипший голос.

— Нет… Нет. Я просто подумала, что… может быть, мне не суждено иметь и мужа, и ребенка? Что, если… выкидыш — моя плата за жизнь Кирилла?

— Большего бреда я в жизни не слышал! — взорвался Громов. И, возможно, если бы это был кто-то другой, Наташа испугалась бы подобной вспышки. Но это был он. Тот, рядом с кем ей было спокойно. — Ты мне это брось, Наталья! Чтобы я такого больше не слышал. При чем здесь одно к другому?

— Я просто боюсь… Так боюсь, вы бы знали… Я ведь… я ведь все могу потерять. Уже почти потеряла. Лариса Викторовна ведь не врала. Кирилл не хотел ребенка.

— Захочет! — отрезал Громов. — Прекращай терзаться. И… спать уже ложись, а? Поздно ведь.

— А вы уйдете? — отчего-то забеспокоилась девушка. Глеб Николаевич замер. Посмотрел как-то так… странно. Наташа никогда не видела, чтобы так обычные люди смотрели. Наверное, она опять что-то не то сказала.

— Да нет. Побуду с тобой. Пока ты не уснешь. Да?

— Ага, — согласилась Наташа, как будто это было нормально. Впрочем, откуда ей было знать, что нормально, а что нет… Она и не задумывалась об этом. Просто улеглась на подушку и закрыла глаза, наслаждаясь покоем, который от него исходил.

Глава 5

В палате было темно. Только желтый свет уличного фонаря проникал сквозь прорези жалюзи и ложился на пол тонкими чуть колеблющимися пластинами. Можно было, наверное, уходить. Даже нужно… Наташа спала, подложив руку под голову и чуть приоткрыв губы. А у него было много дел, которые нужно было решать прямо сейчас, что называется — по горячим следам. Но Глеб почему-то не торопился. Смотрел на нее, игнорируя все запреты, воспаленными, но уже привыкшими к темноте глазами.

Что он будет делать? Ну, вот разберется со всем. Вытащит Кирилла. Из больницы и из проблем, в какие бы только этот придурок не вляпался… А дальше? Дальше-то что? Отдать Наташу сыну? Никогда. Не оценит тот ее по достоинству. И пусть Громов не знал наверняка, что его отпрыск за человек — о самом главном он мог судить с полной уверенностью. Тот не достоин такой женщины. Хотя бы потому, что из- за собственной дурости подвергнул ее опасности. Её и своего еще не родившегося ребенка. Разве это мужик?

Коротко тренькнул телефон. Наташа зашевелилась. Перевернулась на спину, но не проснулась. Спала она в трикотажной пижаме. Сбившаяся тряпка обтянула красивую девичью грудь. Глеб зажмурился, не в силах справиться с волной острой, болезненной в ней нужды.

Хотелось коснуться. До зуда в руках хотелось. И то, что пока Наташа была для него под запретом, ровным счетом ничего не меняло. Его тело, его душа, вся его мужская сущность тянулись к ней. Единственной. Никогда такого на его памяти не было. Ни с одной. Хотя женщины на пути Глеба Громова не переводились. Ему и делать ничего для этого не надо было. Они к нему сами липли, на уровне инстинктов готовые склонить голову перед самым сильным, самым выносливым самцом в стае.

Соберись, Громов. Телефон… Тебе нужно взять трубку. Но сначала оторвать себя от девчонки и убраться к чертям собачьим, чтобы ей не мешать.

Громов провел руками по лицу, стряхивая наваждение, и, напоследок обернувшись, вышел прочь из палаты.

— Да, Мат… Что там у вас?

— Не телефонный разговор, Глеб Николаевич. Вам бы подъехать.

Громов выругался под нос. Если уж его зам не хочет ничего говорить по защищенной, в общем-то, связи, то дело — действительно дрянь.

— Сейчас буду.

В офисе, естественно, не было никого. Только его ребята. Матвей и еще один парень. Глеб кивнул заму, приглашая вслед за собой в кабинет. Поставил захваченный с собой термос на стол, уселся в кресло.

— Ну? Говори. Не тяни.

— Вляпался этот парень по самое не горюй.

— Да это я уже и сам понял. Давай к деталям.

— Ну, что… Как я и думал. Приторговывают в этом клубе наркотой. Но и это только вершина айсберга.

Громов прикусил щеку. Открыл крышку и налил в две больших кружки ароматный, уже порядком остывший кофе.

— Этот Кирилл… он с серьезными людьми связался. Взял товар на распространение… Довольно крупную партию, ну и ни денег, ни товара.

— Постой. Что значит — взял? Он сам им барыжил?

— Смотря что вы подразумеваете под словом «сам». Сейчас они ведь продвинутые. Сайты у них свои. Через них и толкают. Договариваются в сети, заказчик скидывает бабло. Курьеры — они их курицами называют, делают закладку. Прячут наркоту в заранее оговоренных местах, откуда заказчик её со спокойной душой забирает.

— Умно.

— Не без этого.

— Выходит, они эти закладки где-то в клубе делали?

— Да. В том числе. Очень удобно, пришел — разминировал, и дальше гуляй. Жизнь — малина.

Глеб отпил кофе. Растер виски. Он все эти дела с наркотой обходил десятой дорогой. Никогда, даже в начале своего пути, Громов с этой херней не связывался. Хотя возможности были. И Каримову не один раз предлагали наладить канал из родных краев.

— Так что, выходит, ему за пропажу товара череп проломили?

— Не похоже, — покачал головой Матвей.

— А ребята, которые к нему домой ломились, что говорят?

— Да то же… Не их это рук. Да, и правда, смысла в том визите не было, если бы они своими руками Пахомова на тот свет пытались отправить.

Черте что… Да и не стали бы его убивать за такое. Сначала бы деньги вытрясли. Припугнули. Громов не знал, что и думать.

— Есть предположения, что с товаром случилось?

— Пока нет. Дело темное.

— Может, он уже толкнул его и хотел с деньгами на лыжи встать?

Почему-то Громову вспомнилась сумка с вещами, которые Наташа даже не распаковывала.

— Да черт его знает. Так рисковать? Какой смысл? Он больше на торговле заработал. Темное дело, Глеб Николаевич. Я тут последние трип-репорты почитал…

— Это еще что за черт?

— Что-то вроде отзыва. Описание полученного эффекта после употребления наркотика. Обычно такие комментарии оставляют в качестве благодарности за бесплатную пробную дозу. Но в этот раз ругали. И вот, что не стыкуется — пойманные нами ребята утверждают, что мальцу дали чистейший продукт. А по отзывам — так дерьмо собачье.

— Озвереть. Они еще и отзывы пишут…

— Современный мир. Что вы хотите, — пожал плечами заместитель. — Так что нам делать? С залетчиками нашими?

Вообще-то больше всего Глебу хотелось пустить тех на фарш. Но он понимал, что этим лишь все усугубит.

— Отпустить. Мне их главный нужен.

— Он может и не согласиться на встречу.

— А ты скажи, что я хочу расплатиться.

— За Пахомова, что ли? — на обычно бесстрастном лице Николая мелькнула легкая тень эмоций. Щенок все же… Еще не волчара.

— Ну, а за кого же? Да что ты смотришь? Делай, что говорю.

По прикидкам Глеба, на него очень скоро выйдут. А хоть бы и потому, что имя его очень известное в узких кругах. Авторитетом задавит. А там еще немного, и выяснит, наконец, что все же происходило. И в кого вляпался его малец.

Вообще Громов считал, что каждый должен сам отвечать за свои поступки. И неизвестно, как бы он поступил в этой ситуации, если бы не Наташа. Стал бы выручать сына или позволил бы ему самому разгребать за собой дерьмо. Правильным было последнее. Иначе не научится ничему. Не вынесет уроков.

Но Кирилл впутал Наташу. И это перевешивало все.

Вот, чья безопасность была в приоритете. Вот, ради кого он, Глеб, старался.

Едва за Николаем закрылась дверь, как Глеб поднялся. Проверил через специальное приложение обстановку в доме хозяев. Все было спокойно, а значит, он сам был свободен. А дальше что? Куда?

Позвонил в больницу. Состояние Кирилла не изменилось. Можно ехать домой, да только что он там не видел? У него и времени толком не было привести свою холостяцкую берлогу в порядок. Так, купил хоромы более-менее по статусу и нанял дизайнера, чтобы тот сделал что-то с голыми бетонными стенами. Тот и сделал. Обошлось это Громову в приличные деньги, да только… недаром ли? У себя он оставался редко. Пару раз в месяц. А по большей части обитал в доме своих хозяев. Но туда дорога неблизкая. Значит, все же к себе? Или…

Громов быстро набрал Каримова.

— Доброй ночи, Глеб Николаевич. Чего это ты не спишь? У вас сколько?

— Четвертый час… Я по делу звоню.

— Что-то с Кариной? — насторожился шеф.

— Нет. Я по другому вопросу, — поспешил его успокоить Громов.

— Говори.

— Мне бы отпуск.

— Серьезно? Как насчет июня? Привезешь Карину к нам, и рванем куда-нибудь на Карибы…

— Нет, Амир Шамильевич. Я не о том. Мне бы сейчас отпуск. Очень надо.

По ту сторону земного шара повисло молчание.

— Хм… Что-то серьезное?

— Я справлюсь. Но мне нужно сосредоточиться на другом. И я… эээ… несколько не по назначению использовал наших ребят.

— Злоупотребляете положением, значит?

— Не без этого.

— Ну, вот и злоупотребляй себе на здоровье. А отпуск… сам понимаешь. Я дочку только тебе мог доверить.

— Так за ней есть, кому приглянуть.

— Но слушается она только тебя. Слушай, Глеб… Я не прошу тебя день и ночь при ней околачиваться. Так, заглядывай иногда. Проверяй, все ли в порядке. Ну, типа, поболтать. И у меня душа на месте, и тебе не особо напряжно. Что скажешь?

— Ну, если только время от времени.

— Так большего я и не прошу. А в остальном, ты, главное, появляйся в офисе хоть иногда, чтобы они там окончательно не распустились. Держи руку на пульсе.

— Заметано.

— Вот и ладно. Вот и хорошо, — похвалил Громова шеф. Помолчал немного, но все же не сдержал любопытства: — Расскажешь?

— Нечего пока рассказывать. А как будет — так обязательно.

Глеб спустился в паркинг. Сел за руль и устало повесил голову. Домой не хотелось. Хотелось к ней. И не отпускало, что бы он ни делал.

Глеб тихо выругался и поехал-таки к Каримовым. Амир дал понять, что отпуск — отпуском, но за его дочь Громов отвечает головой. Нет, он мог понять волнение шефа. Совсем недавно девочка перенесла операцию по трансплантации костного мозга, и хоть сейчас все говорило о том, что она победила болезнь — напряжение не отпускало. Тем более, Каримову пришлось оставить ее одну больше, чем на целый месяц. После планировалось, что девочка переедет к родителям в Америку. А пока — та усиленными темпами догоняла пропущенную из-за болезни школьную программу.

— Явилась нянька! И где же ты был?

— Привет, Карин. А ты чего не спишь? — удивился Громов, разглядывая вышедшую навстречу девушку. Она уже оправилась после болезни, у нее отросли ресницы и брови, а на голове красовалась модная ультракороткая стрижка.

— Тебя жду! — зло ответила наследная принцесса. Глеб удивленно на нее уставился.

— А спать ты будешь в школе на уроках?

— Где ты был? — проигнорировав его вопрос, осведомилась девица.

— Я не обязан перед тобой отчитываться. Как в школе?

— Я не обязана перед тобой отчитываться, — перекривляла его девчонка.

Глеб пожал плечами — мол, не хочешь, не отвечай. И пошел прочь из комнаты. В конце концов, он отвечает за безопасность девочки. Терпеть её хамство он не обязан. Да и на место ставить Карину — есть кому и без него. А ему бы… ему бы со своим дерьмом разобраться.

Наркота. Ну, надо же… И почему он не удивился? А ведь Ларка всегда так гордилась сыном. Глеб ей редко звонил, но всегда в таком случае она расхваливала Кирилла. И вот, пожалуйста. Знала ли она, куда этот дурачок влез? Вряд ли… Хотя, интересно было бы послушать ее версию. Что тот наплел матери по поводу квартиры?

Глеб зашел поздороваться с охраной, проверил работу камер и с чистой совестью пошел к себе. Открыл дверь — его спальня располагалась в отдельном крыле, втянул воздух и, как зверь, ощетинился. Рука сама потянулась к пистолету. Крадучись, он преодолел комнату, сдернул одеяло и:

— Какого черта?!

— А ты не догадываешься? — в темноте мелькнули белые зубы его подопечной.

— А ну, выметайся отсюда… И оденься… Господи Боже!

Громов отвернулся, резким движением руки включил в комнате свет. Простыни зашуршали, Карина встала и подошла вплотную, обдавая приторным ароматом духов, запах которых и заставил Глеба насторожиться.

— Ну, Глеб… Я же… я люблю тебя. Ты разве еще не понял?

— Чушь не мели! — Глеб чуть оглянулся, но так же быстро отвернулся вновь. Вид полуголой девчонки не будил в нем ничего. Лишь дикое желание поскорее избавиться от ее общества. И слава Богу, конечно.

— Это не чушь! — в голосе Карины зазвенели слезы.

К черту. С ним этот номер не пройдет.

— Карина… я что, неясно сказал? Выметайся! Или мне, что? Отцу обо всем рассказать? Ты этого хочешь?

— Ну и рассказывай! — заорала девочка. — Мне надоело прятаться! Как будто это плохо — любить!

— Матерь божья, тебе шестнадцать!

— Я не ребенок!

Глеб поднял глаза к потолку. Как же он сегодня устал! Невероятно…

— Я иду в душ. Чтобы, когда вернусь — даже духу твоего тут не было. Иначе, клянусь, отправлю тебя к отцу первым же самолетом! Ты меня поняла?!

Громов не стал дожидаться ответа. Открыл дверь в примыкающую к спальне ванную и, не сдержавшись, с грохотом ту захлопнул.

Когда же закончится этот кошмарный день?

Глава 6

— Ну, слава Богу! Где ты был?!

Глеб опустил взгляд, сосредоточив внимание на руке матери своего сына. Что это за привычка у неё такая — его трясти? И с чего, спрашивается? Ладно бы привыкла, что он каждый раз разруливает ее проблемы, а так… Видит второй раз за двадцать четыре года, а все туда же.

Наверное, стресс сказался.

— У Наташи угроза выкидыша. Я был у нее в больнице.

Вообще Громов предпочел бы не обсуждать этот вопрос. Но Ларка — все-таки бабушка. Ага, как и он… дед.

Не то, чтобы это что-то меняло.

— Угроза? — открыла Лариска рот, — а ты… ты это откуда знаешь?

— А вот об этом мы и поговорим. Сядь… — повелительно сказал Громов, кивком головы указывая на стоящую чуть в стороне кушетку. Достаточно новую, обитую еще не потрескавшимся и не потертым синим дерматином.

— Что такое? Ты мне объяснишь?!

— Это ты мне объясни, в какое дерьмо наш сынок вляпался.

Глаза Ларки расширились. Покрасневшие белки, припухшие веки. Как и для любой матери — случившееся для этой женщины не прошло бесследно.

— О чем ты? — спросила она.

— Ты знаешь, что он связался с наркотой?

— Что?! Да как ты… Да он…

— Барыга.

Ларка резко захлопнула рот, так что клацнули зубы, и зло на него уставилась. Крылья тонкого носа затрепетали, как будто она еле сдерживалась, чтобы на него не накинуться.

— Как… ты… смеешь?!

Глеб отвернулся. Растер пальцами переносицу и уставился на огромный стенд посвященный вопросам профилактики гриппа. Ну, разве не глупо видеть его у стен реанимации? Кому вообще пришло в голову его здесь повесить? Грипп… Как будто страшней ничего не было.

— Смею что? Говорить правду? — спросил он.

— Ты ни черта о нем не знаешь!

— Видимо, как и ты.

Возможно, в тот момент он был жестоким. Но Громов не видел абсолютно никаких причин скрывать правду. Ему нужно было разобраться со всем, пока не стало поздно. Может быть, Ларка могла ему в чем-то помочь. Не то, чтобы к этому шло, конечно. Скорее даже напротив. Она вскочила со своего места, стиснув в кулаки руки:

— Хорош же ты! Ничего не скажешь. Ну, давай! Что сидишь?! Обвиняй меня, как неправильно я его воспитала! А сам-то… Сам-то где был?!

— Лара, я тебя ни в чем не обвиняю.

— Да неужели?! Но ведь хочется?! Так ты давай… Давай! Добивай, что ж ты…

Глеб тоже встал. В этом мире вряд ли что могло вывести Глеба Громова из себя. Да он и не вышел. Просто изменил тактику. Как Ларка совсем недавно, обхватил ее за предплечье и легонько встряхнул:

— Чушь не мели! И возьми себя в руки! Кирилл серьезно влетел, и это в наших общих интересах — понять, что случилось на самом деле. В это дерьмо втянуты серьезные люди. Вчера они угрожали Наташе. А завтра могут и до тебя добраться. Ну, как? Я ясно обрисовал перспективы?

Несколько секунд Ларка просто открывала и закрывала рот. Потом уголки ее губ опустились, лицо скривилось, как будто она собиралась снова расплакаться:

— Он — хороший мальчик… — всхлипнула женщина.

— Зачем он продал квартиру, которую я подарил на свадьбу? — спросил Глеб вместо того, чтобы как-то прокомментировать ее слова.

Лариса как будто сдулась. Рухнула на кушетку, провела по растрепанным волосам ладонью:

— Я слишком поздно об этом узнала. Иначе не позволила бы… дурость какая… Нужно было на меня оформлять, такого бы не случилось. Впрочем, он ведь не на ветер эти деньги спустил! — сама себе противоречила женщина, мечась между желанием оправдать любое действие единственного сына и собственным пониманием правильного.

— А на что?

— Ну, как… Долю в клубе выкупил. Вложился… Да, что смотришь? Я сначала тоже ему разгон устроила. А потом подумала, но без вложений не будет прибыли, так что, может и хорошо, что он рискнул.

Глеб кивнул. Он уже успел прочитать отчеты и знал, что «Вирус» действительно преуспевает. Впрочем, не настолько, чтобы Кирилл быстро отбил свои вложения. К тому же непонятно, куда малец девал ту самую прибыль. Жил он в клоповнике. Особенно не шиковал. По всему выходило, что деньги просто не задерживались в его руках. И непонятно было, зачем он связался с наркотой. Если не из-за тех самых денег.

— У него нет никаких накоплений, Лара. Его счета — пусты. И на счете Наташи какие-то копейки.

— Откуда ты знаешь? — насторожилась Лариса.

— Да какая разница? Дело вообще не в этом.

— Но ты сам заговорил о деньгах!

— Только для того, чтобы ты поняла, в каком он был положении. Послушай, Кирилл связался с опасными людьми. Взял большую партию наркотиков на распространение и просто кинул партнеров. Он ничего тебе не оставлял? Это очень важно, Лара… Может быть, он спрятал что-то без твоего ведома. У него имеется доступ к твоей квартире?

— Ты несешь бред! Я тебе не верю!

— Зачем мне врать?

— Я не знаю!

Глеб резко выдохнул.

— Так… Ладно. Давай… Озвучь свои версии… Кому могло понадобиться проломить ему череп? За что? Думаешь, это хобби у людей такое?

Ларка обхватила себя за плечи и качнулась из стороны в сторону. Всхлипнула.

— Он — хороший парень! В секции ходил, на танцы! Ты ведь ни черта о нем не знаешь, а он призер чемпионата страны по брейк-дансу. Английский, музыкальная школа… И школу он окончил твердым хорошистом! А в институт не поступил не потому, что не мог. А потому, что не видел смысла!

Она всхлипывала и перечисляла заслуги сына, как если бы они сводили на нет все остальное. Черт! Так они никуда не продвинутся!

— Лара, я знаю, что ты для него сделала все, что могла. Знаю, как ты его любишь. Но сейчас эта любовь слепая. Более того, от нее только хуже! Я хочу вас защитить, хочу вытащить его из проблем, но я не могу этого сделать, пока не знаю, во что он вляпался!

— Я ничего об этом не знаю! Ничего…

Женщина отвернулась к окну и тихо заплакала. Громов выругался под нос. Ладно. Придется самим разбираться. Может быть, обыскать Ларкину квартиру? Хорошая мысль. В доме самого Кирилла его люди прочесали каждый миллиметр — ничего.

— Мне что теперь? Нужно оглядываться по сторонам? — вдруг прохрипела Лара.

— Нет. Живи, как жила. О твоей безопасности позаботятся.

— А может быть, это — выход? — прошептала она отстраненно.

— Что именно?

— Если Кирилла не станет… зачем мне жить? Пусть и меня убьют…

— Ну, что ты опять за свое! Выживет он! Ты с врачами-то говорила?

— Говорила. Да толку? Ничего… ничего не поменялось.

Глеб кивнул. Потоптался еще у палаты, да пошел искать главного. Ему тоже стоило, наверное, с ним поговорить. Иначе, чем еще он мог помочь? Ну, не сидеть же ему целый день под палатой?

— Глеб… Погоди!

— Что?

— Может быть, у тебя получится сделать так, чтобы меня впустили? Я знаю, что по закону положено!

Глеб кивнул.

Заведующий отделением не сказал Громову ничего нового. Тяжелый. Шансы выжить есть, если не случится каких-нибудь осложнений. Проведать можно, но задерживаться нежелательно. Понял. Не дурак…

Иногда Глеб представлял свою встречу с сыном. Но он и подумать не мог о том, как это случится на самом деле. Его палата была узкой и вытянутой. Не развернуться. Ларка, увидев сына, со всей мочи впилась ему в руку ногтями. И не спасали от этого захвата ни рубашка, ни пиджак. Кирилл лежал на высокой больничной кровати, подсоединенный к множеству аппаратов. В вену воткнута игла капельницы, голова забинтована, а лицо практически полностью закрыто маской, через которую в его легкие поступает кислород.

— Сыно-о-очек, — протянула Ларка. Отцепилась от руки Громова и, упав на колени, прижалась губами к не по-мужски изящной руке.

Громов сглотнул. Он видел много чужого горя. Уже очерствел. Нарастил броню и научился мастерски абстрагироваться. Но в этот раз что-то дрогнуло. Нет, Глеб не испытал той режущей, вспарывающей кишки боли, которую обычно в таких случаях испытывали отцы… На это он тоже насмотрелся — поэтому имел возможность сравнить. Но все же… все же что-то царапало.

Приборы монотонно попискивали. Ларка рыдала, вгрызаясь зубами в край легкой простыни, которой был накрыт их сын, и что-то бормотала. А Глеб не знал, что ему делать. Он чувствовал себя не в своей тарелке. Он чуть сместился. Если парень, лежащий на кровати, и взял что-то от отца, то это точно была не комплекция. Единственное, что Громов мог разглядеть — это то, что Кирилл был не слишком высок и довольно худ. Он неловко коснулся его плеча, как будто желая наполнить того собственной жизненной силой. Чуть наклонился.

— Держись. Ты только держись, ладно? А там мы со всем разберемся. Обещаю…

Это было странно. Чувства сбивали с толку. Глеб копался в них, препарировал. Раскладывал по полочкам. Да, в какой-то мере он даже переживал. Но это было скорее рассудочно. Не безусловно.

Наверное, чтобы возникла любовь к ребенку, мужчине все же необходимо время. Она возникает на фоне общения, проведенного вместе времени, общей истории и совместных переживаний. А может, ему просто нужно видеть в своем детёныше продолжение себя… В его повадках, манере, внешности. Да в чем угодно. Себя в будущих поколениях. У них с Кириллом этого не было. И в той палате… хреновой палате реанимации ни черта не поменялось. Громова не прострелила молния. Ничего подобного… Нет. Но, тем не менее, он всей душой хотел, чтобы парень поправился. И готов был для этого сделать все!

— Лара, пойдем. Слышишь? Нас просили здесь не задерживаться. Пусть он отдыхает.

Ларка вскинула ничего не соображающий взгляд. Она выглядела полностью сломленной. Марионеткой… Громов пытался убедить её поехать домой, но женщина отказалась. Глеб же не видел абсолютно никакой необходимости сидеть в коридоре. Если он и мог помочь сыну, то точно не своим бездействием. Да и Наташа… Он не мог её оставить одну.

Дорога его жизни протянулась между двумя больницами.

Наташа сидела на постели и, завороженно глядя в окно, медленно скользила расческой по длинным и без того уже гладким волосам. У ее ног лежала сумка. Та, с которой они вчера и приехали. Громов замер в дверях, наблюдая за ней с жадностью, совершенно голодной какой-то нуждой. Вот ее ресницы затрепетали, а красивой формы губы горестно скривились. Так не должно было быть. Он сделает все, чтобы так не было!

— Наташа…

— Глеб Николаевич? Здравствуйте. А меня уже выписали, представляете? Говорят, что я и дома лежать могу. А крови нет. Больше нет крови. Вот поэтому меня отпустили домой.

Глеб кивнул, несколько удивленный тем, что одну и ту же информацию Наташа почему-то повторила несколько раз. И она как будто тоже это поняла. Запнулась и отвела взгляд. Громов подошел ближе.

— А мне почему не позвонила? Я бы раньше приехал.

— Зачем?

— Домой тебя отвезти.

Наташа сжала кулаки и отчаянно затрясла головой.

— Нет… Я домой не поеду! Я боюсь!

— Боишься? — моргнул Громов, как будто никогда не слышал такого слова. — А… Из-за этого случая?

— Да!

— Так я же тебя не туда повезу. А к себе. Там тебя никто не обидит. — Громов подхватил сумку с пола и подал Наташе ладонь, за которую та, ни секунды не медля, ухватилась. А у него ток вверх по руке пошел от этого прикосновения. И снова в мозгу морзянкой «Моя Наташа… моя… моя».

— Только я сначала к Кириллу хотела…

— Тебе нужен покой и отдых. Я только от него. С ним все в порядке.

— Но я все равно хочу поехать. Я ведь его жена.

Жена! Жена, мать его… Но что это, ей богу, меняет?

— Пойдем. Я тебя отвезу, — вздохнул Громов, затыкая рот всем своим страхам, которые настороженно вскинули головы. Он не знал, что будет делать. Как её завоевывать. И плевать ему было на то, как это выглядело со стороны. Он что-нибудь придумает. Справится. Сделает так, что Наташа сама его выберет. Признает своим. Иначе быть просто не может. Она его. Его… Он это кожей чувствовал. Всем тем странным, не поддающимся описанию, не иначе как звериным чутьем.

— Спасибо! — обрадовалась его девочка и неловко сжала Громова в объятиях, чтобы тут же прервать этот сбивающий с ног контакт. Ему хотелось крикнуть: вернись! Но он лишь зажмурился и, что есть силы сжав пальцы на ручках сумки, двинулся прочь из палаты.

Глава 7

Это было правильно. Немного непривычно, потому что в его берлоге отродясь не водилось женщин, но правильно… Так правильно, господи. Впитывая в себя это ощущение, Громов как-то не сразу понял, что он-то совсем не подготовился к ее приезду. Пожрать и то было нечего. Глеб бестолково шарил на полках в кухне, сам не зная, что он там хочет найти. Он ведь даже уже забыл, когда последний раз ходил в продуктовый.

Хмыкнул. Остановился возле кухонного островка посреди комнаты.

— Ты, наверное у меня голодная?

Так приятно звучало это его «у меня». И правильно… опять же. Но Наталья то ли не разделяла его взглядов, то ли просто не слышала — никак не реагируя, она молча сидела на стуле и смотрела перед собой. Громов пожал плечами:

— Так, ладно. Я тогда доставку закажу, да?

Она опять не ответила. Глеб кивнул сам себе. И достал телефон, чтобы позвонить в ресторан. Его не напрягало Наташино молчание. Он привык к тишине. Более того, он любил ее, как любят хорошего друга. Громову было вполне достаточно просто смотреть на нее. Дышать с ней одним воздухом. Знать, что она рядом. И на его территории.

Не то, чтобы ему не хотелось к ней прикоснуться.

Хотелось. Очень. Он не был чертовым праведником. И наравне с взявшейся будто из ниоткуда необходимостью любить ее и заботиться, его снедала и другая жажда. Воли которой Глеб не давал, но которая от этого вряд ли становилась меньше.

— Наташ, есть какие-то предпочтения по еде?

Молчит. Ну, и ладно. В шоке она, что ли? Или это защитная реакция? Как бы ее растормошить? И надо ли? Что, если ей так комфортней?

Громов выбрал несколько вариантов горячего и гарнира, мяса, рыбы и даже просто запеченные овощи на случай, если Наташа вегетарианка. А что? Может и такое быть. Нынче это модно. Опомнившись, хлопнул себя по лбу. Ей бы отдохнуть! А он даже ее комнату не показал. Подошел к проклятому стулу. Коснулся щеки, вынужденный все же заставить девушку обратить на себя внимание. Какой же у нее все- таки взгляд…

— Наташа, пойдем, я покажу тебе твою комнату. Отдохнешь. Тебе нужно отдыхать.

Несколько секунд она смотрела на него, не мигая, и непонятно было — то ли слышит его, то ли нет. Но потом все же кивнула. И Глеб кивнул. Отчего-то довольный.

Несмотря на то, что над интерьером его квартиры поработал дизайнер, та все равно выглядела неуютно. В ней не было тепла, свойственного любому дому. Впрочем, не то чтобы Наташу волновал данный факт. Она и по сторонам не смотрела, как сделал бы на ее месте любой другой человек, впервые оказавшийся в новом месте.

— Я сейчас только кровать перестелю.

Все молча…

— Наташ, что-то не так? Ты скажи, потому что я не понимаю…

Она пошевелила губами, нервно провела по ним языком, как будто силилась что-то сказать.

— Я… я теряюсь на новом месте. Мне… сложно в непривычной обстановке. Обычно мне удается с этим справляться. Я научилась, не подумайте! Но в последнее время мы с Кириллом так часто переезжали. Я, наверное, странная. Извините…

За что она извинялась? За то, что его сын таскал за собой жену, зная, как той тяжело это все дается?! Громов стиснул кулаки. Черт. Почему он об этом не подумал? Два переезда за последние сутки. Два…

— Тебе не за что извиняться. Просто… я хотел бы тебе помочь, но не знаю, как.

И снова она него уставилась, не мигая. Смочила языком губы.

— Все нормально. Я… скоро привыкну. Наверное…

Да твою же мать! А если нет?!

— Как мне тебе помочь? Хочешь, я тебе здесь все покажу?

— Может быть, позже, ладно? Я сейчас просто хочу отдохнуть.

— Да, конечно…

Больше ни слова не говоря, Громов лично перестелил кровать. У него отлично получалось — ни единой складочки, все ровно, как под линейку.

— Ложись… Я зайду чуть позже. Поужинаем, да?

— Хорошо, — едва слышно шепнула Наташа.

Громов вышел. Прикрыл осторожно дверь. Сунул руки в карманы брюк и поплелся в кухню. Пиджак он снял сразу по приезду, и теперь тот небрежно валялся на высоком барном стуле. Это был единственный предмет, лежавший не на своем месте. Глеб подхватил его и пошел к себе. Переодеться.

Часом позже привезли ужин. Звонок домофона прозвучал незнакомо и чужеродно. Громов даже не сразу разобрался, что это пищит. Он расплатился с посыльным, разложил на обеденном столе контейнеры и растерянно замер. Что дальше? Нерешительно помедлив, Глеб все же прошел в комнату, которая должна была служить ему кабинетом. Ввел пароль на компьютере и жадно уставился на экран. Чуть приблизил изображение. Наташа лежала на боку, как и тогда — в больнице, подложив под голову руку, и тихо плакала. Глеб дернулся. Свернул изображение. Растер лицо. Помедлил немного, но все же решительно встал и пошел к ней. Постучал коротко, вошел, не дожидаясь ответа.

— Наташ, там ужин привезли. Ты выйдешь к столу, или тебе сюда принести?

— Сюда? Нет! He надо. Я ведь не инвалид… — она стряхнула со щек прозрачные слезы и шустро спустила ноги с кровати.

— Да ты не торопись. Мы никуда не спешим.

— Ладно.

— А ревешь чего? — между делом спросил Громов, набрасывая покрывало на ее постель, как будто в этом была хоть какая-то необходимость. — Из-за Кирилла?

Наташа пожала плечами.

— Ты себя не накручивай, ладно? Тебе о малыше сейчас нужно думать.

— Я думаю… — прошептала она.

— Вот и отлично. Пойдем.

Наташа послушно двинулась за ним следом. Громов усадил ее за стол и принялся открывать контейнеры с едой, как ребенку выкладывая ей в тарелку самые вкусные на его взгляд кусочки. Девушка внимательно наблюдала за его действиями, а Глеб думал о том, как с ней начать разговор. Может ли так случиться, что ей хоть что-нибудь известно о делишках мужа?

— Наташ… Скажи, у тебя нет предположений о том, кто мог хотеть зла Кириллу?

Она замерла, сжав пальцы на приборах, и, не поднимая глаз, медленно покачала головой.

— А кто может знать? Не в курсе? Возможно, друзья или…

— Я не знаю! — чуть повысила голос девушка. — Не знаю…

— Хорошо-хорошо. Извини.

— Вам не за что извиняться. Он просто… никогда не считал нужным мне что-либо объяснять.

Если не вникать в смысл слов, Громов мог бы слушать свою женщину бесконечно. Просто закрыть глаза и, щурясь, как кот, впитывать в себя ее тягучие интонации. Но ему следовало сосредоточиться.

— Ты была несчастлива с ним? — спросил, резко меняя тему, и тут же об этом пожалел. Она вскочила, едва ли не опрокидывая тарелки. Так и продолжая сжимать в руках проклятый нож для рыбы. Попятилась.

— Нет. Что вы такое говорите? Я его люблю. И он меня любит. Я… я уже, наверное, пойду. Извините.

Приехали. Поговорили. Какой же ты придурок, Громов! Но ведь она сама сказала… Да заткнись ты уже!

Глеб отбросил вилку и с силой провел руками по лицу. Резко встал, взялся за уборку, чтобы хоть чем-то занять голову. «Я его люблю…» Вот как.

Не то, чтобы это что-то меняло.

Громов методично убрал в холодильник еду, сложил в посудомойку посуду. Две тарелки, две вилки, два ножа, а раньше всегда — один. Вернулся в кабинет, пошевелил мышкой. Наташа стояла у окна, обхватив ладонями плечи. А у него в голове снова и снова звучал её грудной голос. «Я его люблю…» И что делать с этим? Справляться как? Как этого дурочка из беды вытаскивать? Она ведь его любит…

Будто бы в ответ на его мысли, у Громова зазвонил телефон.

— Да, Мат. Что у вас?

— Нарисовался тут один… Утверждает, что друг Пахомова. Хотел в квартиру залезть. Ну, наши его и взяли.

— Что говорит?

— Молчит пока. Крутой, типа.

Глеб хмыкнул. Растер широкой ладонью шею. Знает он этих крутых. Его ребятам таких разговорить — раз плюнуть. Проблема в том, что он сам хотел присутствовать при разговоре. А уехать, оставив Наташу одну, в доме, где ей некомфортно — не мог.

— Привезите его ко мне на Виноградную через пару часиков. Поговорим.

Пара часов прошла быстро. Глеб пытался заставить себя отвлечься, но так и просидел — подглядывая за Наташей, как какой-нибудь свихнувшийся извращенец. Он хотел бы верить, что непременно бы все выключил, если бы она, к примеру, стала переодеваться. Но все же Громов бы не стал гарантировать, что смог бы. К счастью, ему не выпало возможности убедиться в собственном сумасшествии. Девушка ничего такого не делала. Она долго стояла у окна. Потом ходила по комнате. Туда-сюда, словно места себе не находила. А еще через некоторое время легла и, укрывшись с головой одеялом, провалилась в спасительный сон. Только убедившись, что она крепко спит — Глеб впустил в квартиру гостей.

На голову парню — был накинут мешок. Прямо как в голливудских блокбастерах. Глеб хмыкнул и, стащив тряпку, поймал пристальный взгляд пацана:

— Сейчас твой рот освободят от скотча, но ты будешь молчать. Понятно?

Парень злобно кивнул.

— Вот и отлично, — похвалил Глеб и резким движением снял липкую ленту. Молодой человек зашипел и выругался под нос.

— Какого черта вам надо?

Глеб усмехнулся, едва удерживая себя от желания бросить бедолаге затасканное сценаристами «вопросы здесь задаю я». Что и без слов как бы было понятно.

— Что ты делал в квартире Кирилла?

— А вам какое дело?

— Большое. От понимания данного факта зависит его жизнь, а может быть, и твоя, если вы с ним в доле.

— Вы че? Менты, что ли?

— А что, похоже? Нет, скорее я — добрая фея-крестная. У которой очень и очень мало свободного времени. Так ты разродишься? Или тебе помочь?

— Да пошел ты!

Одно резкое движение, и смельчак кулем свалился на пол, корчась, как будто в агонии. Глеб Громов мог надеть на себя брендовый костюм, но под ним все так же скрывались отточенные до автоматизма навыки. Он мог добыть любую информацию. При этом не оглядываясь на способ.

Еще одно движение — и все прекратилось. Покачиваясь и хрипло дыша, мальчишка встал. В страхе уставился на Глеба больными, прозрачными от боли глазами.

— Еще? Или все же расскажешь? Какого черта ты делал в квартире Пахомова?

— Спасал его задницу!

Глеб вскинул бровь:

— Каким образом?

— Этот придурок решил подзаработать…

— И?

— И разбодяжил чистейший герыч каким-то дерьмом… Стал бугор (фальсификат наркотика, нечистый наркотик) толкать! Ну, чтоб бабла поднять. Навариться, сечете? Я говорил ему, что это херовая затея. Но Кира понесло. Легкие бабки, а он в дерьме. Ну, а потом этот случай с Джамиревым…

Глеб напрягся. Похоже, его мелкий вляпался еще сильнее, чем он изначально подумал. Вообще информация о смерти наследного принца Джамиревых — одной из самых богатых семей в стране — особенно не разглашалась. Глеб просто знал, что это случилось, потому что одно время тот довольно плотно общался с Кариной. Его, Громова, головной болью.

— Поподробнее насчет дерьма.

— Да проигрался он! Проигрался… Стали его трясти! Долю в клубе Кир не хотел отдавать. Начал искать другие пути — ему и предложили отработать.

— Толкая наркоту через клуб?

— Ну, а че? План был хороший. Там же потенциальных клиентов — тьма! А главное — все на бабках. Свой сайт замутить — так это вообще как два пальца…

— А к Джамиреву он каким боком?

— Так никаким! Он вообще не у нас отоваривался. Нарк конченый, брал всегда весом (покупать несколько доз сразу), но постоянных поставщиков не имел. Конченый, говорю же. Хату свою кому попало вписывал (предоставлять жилье малознакомым людям). А когда откинулся — никого рядом не оказалось, а последнее место, где его видели — «Вирус».

Твою мать! Громов надавил двумя пальцами на переносицу. Ситуация прояснилась, но от того не стала менее дерьмовой.

— Что ты искал в его квартире?

— Остатки бугра. Их нужно скинуть. Да хоть в параше утопить, чтобы следов этого дерьма не осталось. Иначе он — не жилец. Его же собственные поставщики закопают. И не докажешь, что Джамиреву не он фуфло толкнул.

Вот оно что. Поставщики сына переживают за свою деловую репутацию. Никому не хочется ссориться с самой влиятельной в стране семьей. Значит, ребята, которых они отпустили, совсем не за деньгами приходили. Да чтоб его! Если бы дело было в деньгах — было бы куда проще.

— В квартире Кира нет наркоты. Никакой. Ни плохой, ни хорошей, — зачем-то сказал Громов. Может быть, даже скорее себе, чем кому-то, но друг Кирилла услышал. Подумал недолго, кивнул. Чему, спрашивается?

— Значит, у Блонди надо искать, — пробормотал под нос. Но увидев непонимающий Глебов взгляд, объяснил торопливо: — Девка его. Из клубных танцовщиц. Трахает он ее время от времени, ну, и… вообще частенько с ней зависает.

Громов выругался под нос и… скорее кожей почувствовал, чем услышал — тяжелый надсадный всхлип. Обернулся резко. Чтобы встретиться взглядом с отчаянной бездной Наташиных синих глаз.

Глава 8

Она слышала. Прекрасно все слышала. И понимала. Дурой Наташа не была. Ее и без того неустойчивый мир пошатнулся. Земля поплыла под ногами. Будто кто-то безжалостной твердой рукою встряхнул ее душу, как сувенирный шар. Но вместо искусственного снега и блесток перед глазами закружились воспоминания.

— Ты где так долго был?

— Работы много. А ты чего не спишь?

Сколько таких ночей было? Ночей, когда он ее предавал?

Наташа заскулила. Тихо, не отдавая отчета, как это выглядело со стороны, и впервые за много лет вообще об этом не думая. Как ее воспримут, что скажут? Неважно.

— Наташа… — позвал ее свёкор.

Она еще слышала, но уже не реагировала. Наташа уплывала, уносилась куда-то далеко-далеко. Туда, где не было боли и ужасного дискомфорта от необходимости соответствовать общепринятым нормам. Может быть, даже она улыбалась. Как безумная, коей Наташа никогда не была. Её мимика не всегда соответствовала ситуации. Обычно девушка могла это контролировать. Но на это уходило слишком много сил. Сил, которых у нее не осталось.

Все вокруг закружилось, будто подхваченное ураганом. Наташа зажмурилась, стоя в самом его эпицентре. Обхватила себя ладонями. Стихия подхватила битые осколки ее надежд, и они кружили вокруг нее, вскрывая вены острыми, неровными краями.

— Оставьте нас, — доносилось откуда-то издалека. Но заглушая все звуки, в ушах шумела отравленная знанием кровь.

Он предавал ее, предавал… Наташа закрыла уши ладонями и покачнулась. Туда-сюда. А потом все исчезло. Осталась лишь пустота. Холодная и сырая, как склеп. Она сделала шаг назад. И еще один. В этот всеобъемлющий вакуум.

Наташа не знала, сколько времени она в нем провела. И что ее вытащило из темницы. Возможно, уютные звуки, наполнившие дом. Чужой дом. Дом, в котором ей было странно спокойно.

Отгородившись от правды высокой, непреодолимой стеной, она чувствовала себя… нормально. Ни хорошо, ни плохо… Скорее терпимо.

Наташа спустила ноги с кровати, в которой неизвестно как очутилась, и сходила в душ. А после пошла на звук. Глеб Николаевич стоял у плиты и что-то помешивал на сковородке. Пахло, как в детстве — жареной картошкой и чесноком. Наташа зажмурилась, невольно уплывая в те далекие дни, в их старый, покосившийся дом, где им с мамой так хорошо жилось. Ей было так уютно, так тепло в своих воспоминаниях, что девушка не сразу сообразила — параллельно готовке её свекор говорил по телефону.

— Я заеду вечером, Карина. Не пойму, что тебе не нравится… Нет. Нет! Прямо сейчас я не могу. Я занят. Так! Прекрати истерику! Я все сказал!

Глеб Николаевич нажал на отбой и отбросил телефон на столешницу. А Наташа почему-то зависла взглядом на его руках. Таких огромных. В темной вязи непонятных татуировок. Тех было немного, и каждая, наверняка, что-то да означала. Вот только её мысли занял отнюдь не этот вопрос. Наташе было интересно, почему прикосновения этих рук не вызывали в ней привычного отвращения. Что с ними не так?

Не видя в этом абсолютно ничего такого — она преодолела просторную кухню и стала рядом.

— Привет. Выспалась?

Как будто отмахнувшись от вопроса — небрежно кивнула. Она даже не смотрела на Громова. Все внимание девушки было приковано к его рукам. Чуть склонив голову набок, Наташа подняла ладонь и коснулась его руки. Глеб Николаевич отчего-то напрягся. Мускулы дернулись и как будто окоченели. Едва касаясь, она очерчивала их подушечками пальцев. Вела по тугим переплетениям. Касалась выпуклостей и впадин, разделяющих одну мышцу от другой — не менее выдающейся. Кожа под ее ладонями горела. Так странно. Словно температура поднималась вслед за ее касаниями. Возможно ли, что ее пальцы поджигали его изнутри? Так завораживающе. И все равно непонятно. Почему ей рядом с ним так спокойно?

Скользнула ниже. По широким запястьям, царапнула по массивному браслету часов. По тыльной стороне ладони и длинным довольно крупным пальцам, которые как будто дрожали. Наташа подняла ресницы и… отшатнулась. Что-то такое было в лице свекра, что она сразу поняла — ему было совершенно не по душе то, что она творила. Его зубы были стиснуты так, что под кожей перекатывались желваки. Глаза потемнели. В них появилось что-то демоническое, потустороннее и пугающее. Застывшую на лице маску ни капельки не смягчала даже детская ямочка на покрытом густой щетиной подбородке, которая смотрелась там трогательно и совсем неуместно.

Позвоночником пронеслась дрожь. Наташа спрятала руку за спину и медленно сглотнула огромный ком, застрявший в горле. То ли от непонятного волнения, то ли еще от чего-то, неизведанного и пугающего — её дыхание стало поверхностным и неглубоким.

— Извините… Я, кажется, опять что-то не то сделала, — прошептала она, облизав вмиг пересохшие губы. Во рту вообще было сухо, как на Марсе. Или… на Марсе уже нашли воду?

Господи, о чем она думает?

В воздухе запахло горелым. Видимо, её свекор тоже это учуял. Он медленно моргнул. Белесые, но необычно длинные ресницы легли на щеки, скрывая от неё кипящую бездну его взгляда. Он медленно отвернулся и снял с огня сковороду. Так же медленно выключил плиту. И застыл в профиль.

Что же ты наделала, бестолочь? Очевидно, что-то не то. Нельзя было его так… трогать. Может быть, ему неприятно, или еще что-нибудь. Да и с чего ему будет приятно? Глупость какая…

— Можешь расставить посуду? — хрипло спросил мужчина.

— Да! — обрадовалась возможности занять руки Наташа.

Потом они ели. В тишине. Наташа отправляла в рот кусок за куском и все ниже склоняла голову. На нее как будто что-то давило. Но она не могла определить природу своих эмоций. А ведь это была обычная, свойственная любому человеку неловкость.

— Какие планы на вечер? — наконец спросил Громов.

— Вечер? — удивилась Наташа, наконец, отрывая взгляд от тарелки.

— Ты долго спала.

Долго спала… Ах, да… И снова в ушах слова Максима… Макса. Так ей представлял друга муж. Наташа растерла грудь, но тянущая боль не отступила. И захотелось снова, как в ракушку спрятаться в дебри своих странных нейронных реакций.

— Наташа? — вернул девушку в реальность свекор.

— Я… не знаю. Возможно, мне нужно вернуться к работе.

— Я не о том.

— А о чем?

— Ты все еще хочешь поехать к Кириллу или, после всего…

— Нет! Нет, я… хочу. Наверное…

Хотела бы она говорить с большей уверенностью, но не могла. Ей вообще было сложно разобраться в чувствах и желаниях. Обычно в таких случаях ей помогал блокнот. Наташа рисовала всякие только ей понятные схемы, чтобы как-то систематизировать и упорядочить хаос в своей голове. Это здорово помогало. Может быть, и в этот раз ей стоило построить какую-то логическую цепочку. Разобрать ситуацию по косточкам. Но, как бы ни было — это будет больно. Чтобы это понять — никаких схем не надо. Сердце сжалось. Наташа поморщилась. И снова качнулась на стуле взад-вперед.

Как было бы хорошо, если бы все стало как раньше!

И Глеб Николаевич молчал. Ничего ей не подсказывал. Обычно она бы порадовалась такому. Наташа с большей охотой участвовала в общении, когда она сама это выбирала, а не когда ее побуждали, а тем более заставляли. Девушка была очень благодарна свекру за то, что тот на неё не давил. Но сейчас она почему-то очень хотела, чтобы он что-то сказал. Переложил на себя ответственность за ее, Наташи, действия. Так странно… Может быть, дело в его руках?

Господи! Да причем здесь руки?

— Ты ему ничего не должна! — вдруг резко заметил Громов, как будто почувствовав, как это ей сейчас нужно. — Он поступил, как скотина! И то, что Кирилл сейчас в реанимации, никак не отменяет этого факта.

Вот только говорил он совсем не то, что Наташа вообще когда-нибудь могла предположить. Это ведь его сын. Он должен быть в любом случае на его стороне. Или… не должен? Она совсем запуталась. И снова, не замечая — качалась туда-сюда. Слишком много всего случилось за такой короткий срок. Наташа не успевала привыкнуть. Эмоции одна за другой атаковали сознание и совершенно сбивали с толку. Тут бы кто угодно умом тронулся.

— Нет. Я поеду. Он ведь мой муж. Я люблю его… — прошептала в итоге, ухватилась за эту мысль, как голодный пес за брошенную наземь кость. Да. Она замужем, пусть и не венчана. А значит, навсегда! Навсегда с ним связана. И что бы ни было, она должна чтить своего мужа. Так бы сказал отец Леонтий — настоятель храма, в котором Наташа пела. Нет-нет, на исповедь она не ходила ни разу. Стоило ей только представить, как это могло бы быть — на нее тут же нападал ступор. Но иногда краем уха Наташа слышала, как тот наставлял других прихожанок…

Ей просто нужно с этим как-то справиться. Может быть, даже сделать вид, что она ничего и не знает. Да только как? Если играть она отродясь не умела? Что же так больно, господи?!

Наверное, она плохо старалась! Кирилл был хорошим парнем. Веселым, добрым — он никогда над ней не смеялся и не говорил, что она странная. Наташа тяжело сходилась с людьми, но однажды впустив их в сердце — вычеркнуть уже не могла. Прикипала. Сплавлялась. Как будто корнями врастала. А потому, наверное, могла что угодно простить. Лишь бы только ее не оставили те, кто стал так дорог.

Наташа оправдывала мужа. Видит бог — с ней очень сложно. Не каждый выдержит, и вообще… Она ведь была неправильной. Даже в сексе — все время делала что-то не так. Была слишком навязчивой. Кажется… кажется этим словом Кирилл ее охарактеризовал. Это только кажется, что люди, подобные ей, бесчувственные. На самом деле это неправда. Да, кто-то был асексуален. Наташа читала о таком на каком-то из форумов для людей с синдромом Аспергера. А кто-то, из-за сенсорных особенностей, наоборот, нуждался в таком контакте и получал от него большое удовольствие.

— Тогда собирайся. Я тебя отвезу.

Наташа кивнула и пошла к себе. В доме Громова ей было все еще тревожно, но гораздо лучше, чем в той же больнице, или в тех квартирах, что они снимали с мужем. Тогда она не понимала, почему они были вынуждены так часто переезжать. Умоляла Кирилла остановиться. Срывалась и плакала. Да… наверное, только она сама виновата в его измене.

Тревожность не отступала, и все силы Наташи уходили на то, чтобы просто не упасть на пол и не заорать в голос. Вот бы Глеб Николаевич удивился. Слава богу, пока у нее получалось держать себя в руках. Правда, на то, чтобы поддерживать беседу — не оставалось сил, а потому всю дорогу до больницы Наташа молчала, то и дело возвращаясь взглядом к заворожившим ее рукам.

Глеб Николаевич вел машину небрежно, но аккуратно. В его огромных ладонях руль выглядел будто игрушечным. Иногда одна ладонь свекра соскальзывала и ложилась на рычаг, а потом снова возвращалась на место.

Наташа вдруг поняла, что Кирилл совсем не похож на отца. В нем вообще от него ничего нет. Ни единой черточки.

— Нравится машина? — спросил Громов, паркуясь.

— Нет. То есть… она красивая, но не в этом дело.

— А в чем?

Наташа смутилась и молча повела плечами. Уж лучше так, чем опять ляпнуть какую-нибудь глупость. Но Глеб Николаевич не отпускал ее взгляд.

— Что? Что-то не так?

Тоже странно. У кого-то другого она бы не решилась это спросить. А к нему… какое-то абсолютное доверие установилось, стоило только впервые поймать его спокойный, уверенный взгляд.

— Все так. Я просто хотел сказать, что бы там ни случилось — у тебя есть я. Ты не одна. Понимаешь?

Наташа удивленно кивнула и улыбнулась робко. Наверное, благодарно. Она не гадала, что Громов имел в виду, не задумывалась о его мотивах и доподлинно не знала, какой смысл он вкладывал в свои слова. Как бы там ни было — они значили для нее очень много. Глеб Николаевич поднял руку и осторожно, едва касаясь, провел большим пальцем по ее скуле. Невольно Наташа потянулась за лаской. Накрыв его руку своей ладонью, потерлась щекой о пальцы, но тут же резко отпрянула.

Низом живота пронеслась серия сладких болезненных спазмов.

Глава 9

Пока Наташа сидела над мужем в палате реанимации, сам Громов курил. В пролете между этажами. Прямо под табличкой, запрещающей это делать. Дым дерьмовой сигареты, которую он стрельнул у не теряющего жизнерадостности мужичка на костылях, неприятно царапал горло. Но Глеб жадно тянул еще и еще. Будто себя наказывая.

Успокоиться. Ему нужно было успокоиться. Но как? Если кажется, что этот день решил испытать его на прочность по максимуму? Нащупать его пределы? Видит бог, он не был пай-мальчиком. Наташа и без того не выходила из его головы, из сердца… из грязных порочных мыслей. Грязных — не для него. Громов считал, что в любви нет этому места. Да только с широтой его взглядов, наверное, мало кто согласился бы. В том обществе, что они жили — так точно. А значит, и сама Наташа могла считать их… непозволительными.

Громов затянулся так, что измочаленный фильтр обжег пальцы. Интересно, что бы она сказала, если бы узнала, о чем он мечтал, когда она гладила его руки. И что это было вообще? Разве можно так издеваться над живыми людьми? Он внимательно за ней наблюдал, глуша в себе дикое, скручивающее желание, пытаясь понять — что для нее самой означают эти поглаживания? Что творится в ее мозгу? Какие логические цепочки выстраиваются? И зачем она вообще это делает, имея непереносимость чужих прикосновений? Да-да! Он о ней все разузнал. Наплевав на собственный изначальный план — делать это вместе и шаг за шагом. Наверное, это был действительно лучший вариант. Честный — по крайней мере. Да только не в их случае с Наташей.

Ларка ошибалась. Она не была умственно отсталой. Она была… особенной. В раннем возрасте ей диагностировали синдром Аспергера. Легкое отклонение аутического характера, поддающееся коррекции. Громов перечитал об этом диагнозе все, что только можно найти. Он изучил карту Наташи и встретился с ее психиатром. Не для того, чтобы выведать о чем-то за ее спиной. Хотя раньше и это бы его не смутило. Но для того, чтобы держать все под контролем. Помочь ей. Обеспечить максимальный комфорт.

Так вот, Наташин психиатр поведал, что она — настоящая умница. Девушка с успехом отучилась в самой обычной школе, окончила музыкальное училище, вышла замуж. Непрерывно работая над собой, она полностью социализировалась. К своему врачу обращалась крайне редко, да и не было в этом необходимости — уверял мужчина. Да, может быть, и не было. А теперь? Когда ее психика подверглась таким испытаниям? Бесконечные переезды, нападение на Кирилла? Глеб ничего не сказал мозгоправу, но сам крепко задумался.

Еще больше Громов узнал из ее анкеты. В том числе и об этих заморочках с тактильным контактом. Исходя из полученных данных, Наташа испытывает дискомфорт, когда к ней притрагивались незнакомые люди, а прикосновения к волосам и вовсе были для нее огромным травмирующим фактором. Но ведь он касался! И ее, и волос… Дьявол все забери, она сама, по собственной воле его касалась! Означало ли это, что Наташа… выделяет его из всех? Глеб чертыхнулся.

Сигарета дотлела. Громов затушил бычок о консервную банку и пошел вверх по лестнице в отделение.

Теперь, когда он прочитал Наташину анкету — многое ему становилось понятней. Например, он знал, что девушка имеет некоторые проблемы с организацией собственных действий, но успешно с ними справляется, систематизируя происходящее на бумаге. Это объясняло странные схемы, которые он обнаружил на тумбочке возле ее кровати. Эта чертова анкета объясняла даже ее космический взгляд. Он, наряду с некоторой отстранённостью и неспособностью к подражанию — просто был особенностью её уникальной, не похожей на других, личности. Не глупой, не ограниченной, не бесчувственной! Просто — другой!

Не то, чтобы это что-то меняло.

А вот что тревожило — так это ее действия. Странные действия, которые совсем не вписывались в ту картинку, что сложилась у Громова в голове.

Почему она его касалась? Гладила… Изучала… Почему не шарахалась каждый раз, как, наверное, была должна, когда он распускал руки и обнимал, прижимал к себе в стремлении утешить и… да что скрывать? Просто желая почувствовать ее в своих руках. Хоть на мгновение почувствовать?!

У палаты, как приклеенная, сидела Ларка.

— Привет. Давно пришла? Мы разминулись.

— Только что. Меня в налоговую вызвали. Не могла не поехать, — будто оправдываясь, пробормотала женщина. У нее был небольшой бизнес. Сеть прачечных. Когда у самого появились деньги — Громов помог ей выкупить одну загибающуюся контору у черта на рогах. С тех пор Ларка неплохо раскрутилась.

— Жизнь не стоит на месте… — пожал плечами Глеб, опираясь затылком о выкрашенные бледно-голубым стены.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что сказал.

Ларка хмыкнула. Стиснула в руках край кушетки.

— Наверное, странно было даже надеяться, что ты меня сможешь понять. Для тебя, наверняка, и правда, ничего не изменилось.

— Слушай, мы опять об этом? Что мне нужно сделать, чтобы тебе угодить? Упасть на пол и забиться в истерике? Кому это поможет?

— Ничего! Ничего не нужно! Вообще не знаю, зачем тебе позвонила! Думала, может быть, вместе как-то легче будет справляться…

— Правильно подумала. Особенно с тем дерьмом, которое Кирилл натворил.

Ларка сникла. Растерла лицо ладонями. Ее пальцы хаотично скользили по шерстяной юбке, то теребя подол, то очерчивая рубчики на ткани.

— Я обыскала весь дом. Нет там ничего. Есть хоть какой-то шанс, что ты ошибся?

— Никаких шансов, Лара.

Она бестолково кивнула. Покрутила кольца на толстых, совсем не женственных пальцах.

— Тогда как нам быть?

— Никак. Здесь ты ничем не поможешь. Замешаны такие люди, что и я — не гарантия благополучного исхода. Кирилл очень серьезно встрял. И мне хотелось бы сказать, что его вины в том нет. Но… не могу. Это он наворотил дел. Вот и ответил.

— Да как ты можешь?! Чем ответил? Жизнью? — снова взвилась Лариска.

Громов сжал переносицу. Господи, избавь его от тупых баб!

— За некоторые поступки иногда именно жизнью и платят.

— Да что же он сделал такого плохого?! — спросила женщина вызывающе.

— То есть того, что он подсаживал на наркоту малолеток, тебе недостаточно?

Лара заткнулась. Прикусила изнутри щеку. А потом и вовсе прикрыла ладонью рот, как будто глуша таким образом вновь подступающую истерику.

Громов отошел к окну. Не привыкший к перепадам женского настроения, он чувствовал себя ужасно некомфортно. И если бы не скидка на чувства матери, разговаривал бы он с Ларкой совсем по-другому.

— Я думала, где можно еще поискать… Смотрела в гараже, или на старенькой даче. Но так ничего и не нашла.

— Да. Я знаю, что ты моталась.

— Откуда?

— Я ведь говорил, что за тобой присматривают.

— Я никого не видела…

Громов пожал плечами. На него работали профессионалы. Было бы хреново, если бы Ларка таких просекла.

— В общем, ты не ищи, пустая это затея.

— То есть, нет никакой наркоты?

— Есть. Но Кирилл ее у любовницы спрятал. Блонди. Черная такая… кудрявая. Не видела с ним?

Ларка отвела взгляд. Вот же… Знала, курица, о том, что сынок по бабам не прочь. Громов бы даже не удивился, если бы она его покрывала перед женой.

— Ну, таскался с одной. Он ведь пацан совсем. Кто в его возрасте по девкам не бегает? Ты ведь тоже, Громов, ходок еще тот… Не тебе его осуждать.

Громов стиснул зубы. Он не был моралистом, отнюдь. Он просто не мог уложить в голове, как вообще можно изменять такой, как Наташа. Кроме того, что это просто бессмысленно — она и умница, и красавица, так еще и… Ну, особенная она. Что уж! С такой чтобы жизнь связать обычному человеку, все тысячу раз нужно взвесить. Осознать, какую на себя берешь ответственность. А этот… Ладно. Сейчас речь не о том.

— Ну, и что ты будешь делать с этой… гадостью, когда найдешь?

— Уничтожу. Деньги поставщикам отдам. Долг закрою.

— И все? — как-то растерянно даже спросила Лариса. — Значит, Кириллу больше ничего не угрожает?

— Угрожает. Пока я не найду способ доказать, что сын Джамиревых врезал дуба не после бадяги, купленной в «Вирусе».

Несколько секунд Лариса просто на него смотрела, чуть шевеля губами. Потом снова накрыла ладонью рот. Фамилия Джамиревых была слишком известной даже простому обывателю. Может быть, поэтому до нее, наконец, дошло.

— Ты же сделаешь это? Пообещай, что сделаешь!

Ну, вот! Снова в него вцепилась и, что есть сил, трясет.

— Уже делаю, Лара. Но не факт, что из этого дерьма что-то выйдет.

Их беседу прервала вышедшая из палаты Наташа. Она была бледной как смерть. Вырвав свою руку из хватки Ларисы, Глеб шагнул к ней.

— Ты как, все хорошо?

Его рука дернулась — он хотел ее приободрить. Но вспомнив обо всех Наташиных заморочках — не посмел. А она увидела этот порыв. Вскинула взгляд. И чуть улыбнулась.

— Наташа, ты к врачам ходила? Что говорят? Как малыш? — вклинилась в их обмен взглядами Ларка, — я тебе вчера весь вечер звонила!

Наташа моргнула, с трудом отвела глаза, чтобы посмотреть на свекровь.

— Извините. Я, наверное, телефон в сумке забыла.

— Так что с маленьким? Угроза миновала? Как тебя вообще из больницы выпустили?

Под напором женщины Наташа терялась. Глеб буквально чувствовал, как она переступает через себя, чтобы что-то ответить, как если бы эти шаги были реальными.

— Мне разрешили идти домой. Сказали, что такое сейчас сплошь и рядом. Плохая экология, хилые женщины… Рекомендовали больше отдыхать и не волноваться.

Глеб, который внимательно наблюдал за их разговором, понял, что Ларка вдруг не на шутку чего-то испугалась. Игнорируя невестку, она подошла к нему вплотную и, пять схватив за рукав, оттеснила чуть в сторону. Громов выгнул бровь, требуя объяснений, и уже привычным жестом высвободил руку из-под захвата.

— Скажи, что и за Наташкой присматривают!

— Говорю.

Ларка прикрыла глаза и тяжело выдохнула:

— Спасибо. Вот кому это нужно. Слушай, может быть, мне ее к себе забрать? Хоть как-то приглядывать? Денно и нощно возле нее сидеть не смогу, но хоть так… Кто его знает, ест ли она нормально, гуляет ли? А ведь ей нужно не только о себе думать. Не дай бог, Кир не выкарабкается… у меня хоть что-то от него останется! Внук! Или внучка…

Весь Ларкин монолог Глеб прикидывал, с чего бы та до такой степени озаботилась судьбой Наташи, а под конец все стало ясно и так. Ребенок, рождения которого никто из них не хотел — вдруг стал таким желанным. Громов усмехнулся. Немного цинично. Немного зло.

— Не беспокойся, Лара. О Наташе есть кому позаботиться. Я забрал ее к себе.

— К себе? Как к себе? Ты? — глаза женщины удивленно расширились.

— Ну, а куда ее нужно было везти? В ту конуру, в которой на неё напали?

— Нет… Нет, конечно, просто…

— Слушай, решать нужно было немедленно. Я забрал ее к себе. О ней позаботятся. Не беспокойся.

— Ну, ты прям супермен, да, Громов?

Глеб опустил отяжелевшие веки, пряча свое раздражение. Ему надоели эти пикировки. Они были абсолютно бессмысленными. Да, он делал скидку на Ларкино горе, которое, это понятно, было на порядок горше. Но, бл*дь, это никак не означало, что он и дальше позволит вытирать об себя ноги!

— Лара… — по крупицам собирая остатки терпения, протянул Громов, — Наташе нужна была помощь. Ты была не в себе. Кому о ней следовало позаботиться, как считаешь? Или что мне нужно было сделать? Позволить им ее добивать? Может быть, бросить одну, когда у нее открылось кровотечение? Или позволить ей вернуться туда, где ее найдут? И где все напоминает об ужасе, что с ней случился?

Женщина сглотнула и отвела взгляд. Кажется, до нее хоть и с запозданием, но все же начало доходить.

— Извини… Я… была не права.

— Угу…

— Но она тебе, наверное, мешает эээ… твоей обычной жизни… Бабу, и ту не приведешь, — хмыкнула как-то так горько.

— Я в той квартире практически не бываю. — Тут уж Глеб почти не соврал. Он действительно там не бывал, чего не скажешь о нескольких последних днях, но Л арке об этом знать не обязательно. — Живу я за городом. Так что все в порядке. Пусть она уж у меня побудет. Ей переезды нелегко даются. А Кирилл и без того таскал ее за собой…

Ларка недоверчиво как-то покосилась на Громова и неуверенно пробормотала:

— Ну, смотри. Не то и я могу за ней приглянуть. Не чужие поди.

Глава 10

Ему потребовался месяц на то, чтобы все утрясти. Найти людей, которые могли рассказать, где в тот вечер покупал наркоту Джамирев, чтобы вывести из-под подозрений собственного сына. Это было совсем непросто, ведь они упустили самое главное — время. Но, как ни странно, в этом Громову помогла его головная боль — Карина Каримова. Дочка его работодателя и лучшего друга, за которой ему поручили приглядывать.

В свое время девочка отжигала по полной. Кажется, ее коснулись все пороки, свойственные и доступные лишь тем, кого в народе величали «золотой молодежью». Отдельная рана на теле загнивающего общества. Детишки богатеев. Те, которые с детства не знают ни в чем отказа. Путешествия по всему миру, брендовые шмотки, элитные школы… Это так быстро приедается, становится обыденным и пресным, что маленькие засранцы начинают искать для себя более острых ощущений. В пьянках, оргиях, наркоте…

Меньше всего Громов хотел возвращать Карину в это все дерьмо. Да и своими проблемами он ни в коем случае не хотел делиться. Но эта хитрая проныра каким-то образом прознала, что он интересуется смертью Джамирева и не отставала от Глеба несколько дней, пока он не плюнул на все и не спросил прямо о том, что ей известно об этом.

— А тебе зачем? — поинтересовалась девчонка, вытягивая вперед длинную тощую ногу с алым педикюром. Глеб поморщился. Каримова не собиралась сдаваться и провоцировала его на каждом шагу. Чертова Лолита.

— Личный интерес.

— Серьезно? И в чем же? Каким к тебе боком Рафик?

— Никаким. Но моего родственника обвиняют в том, что именно он толкнул Джамиреву дозу, от которой тот и скопытился.

Карина села на диване, сложив ноги по-турецки. Моргнула и по-детски открыла рот. Маленькая девочка, которая слишком рано стала взрослой…

— Серьезно? У тебя есть родственники? Вот уж не знала.

— У всех есть родственники. Ну, так как, тебе что-нибудь известно о его дилерах?

— Да так… Если очень надо — могу узнать.

— Ну, уж нет. Если не в курсе — не лезь. Твой папенька с меня шкуру спустит, если узнает, что я тебя в это втянул, — предостерег девушку Громов, впрочем, уже понимая, что с таким же успехом он мог приказать ветру не дуть. Карина уже закусила удила. И теперь ее было не остановить.

— Да брось, Глеб! Мне давно следовало вернуться в строй. Встретиться со старыми друзьями…

— С этими уродами? Даже не думай об этом!

— Ну, что ты заладил?! Я уже полностью здорова! Не ты ли мне совсем недавно советовал вернуться к обычной жизни? Сосредоточиться на одногодках и все такое… — хитро сощурилась девушка.

Глеб тяжело вздохнул. Он! Кто ж еще. Ведь надо было хотя бы попытаться переключить ее внимание с собственной персоны. На кого угодно, лишь бы только она отстала.

— Но не к твоим непутевым друзьям. Понятно? Я предупредил, Карина! Не смей в это лезть, не то…

— Не то, что? Выпорешь меня? — поинтересовалась юная прелестница, перекидывая ноги с одной на другую, как какая-нибудь недоделанная Шерон Стоун.

— Выпорю, если понадобится! — нахмурился Громов и вышел из комнаты. В последнее время у Каримовых он бывал не так часто и всегда возвращался к себе домой. Да… та квартира, наконец, стала его настоящим домом. А все потому, что все в нём наполнилось ей. Наташей…

Она потихоньку осваивалась на новом месте. Привыкала. Странно, но на это ей потребовалось больше времени, чем привыкнуть к нему самому. Но Глеб и не торопил. Только наблюдал внимательно, как постепенно расширялся ареал ее обитания. Если раньше Наташа передвигалась лишь по маршруту — «её комната» ванная, кухня, то постепенно стала заходить дальше. На большую лоджию, в гостиную, к нему в кабинет. Примерно через неделю после её к нему переезда она стала готовить. Глеб и не думал, что ей может этого захотеться, поэтому каждый раз заказывал еду в ресторане. А в тот день — вернулся домой, а там уже пахнет. Чем-то вкусным и таким… домашним.

— Я испекла пирожки. И приготовила жаркое… — выскочила из кухни Наташа. — Ничего?

Глею сглотнул. Покачал головой. С наслаждением впитывая в себя ее голос, в котором зазвучали непривычные возбужденные нотки.

— Ничего. Надоела уже эта ресторанная жрачка.

Наташа улыбнулась. Качнула головой — подтверждая его слова, и залипла на нем своим странным немигающим взглядом, к которому он привык.

— Я еще прибралась. Пыль осела. Ничего?

— Ничего. У меня обычно домработница этим занимается, но я подумал, что тебе может не понравиться присутствие посторонних.

Наташа отвела взгляд. Кивнула.

— Завтра я хотела бы пойти на репетицию. Ну… после того, как навещу Кирилла.

— Репетицию?

— Да. Я пою в церковном хоре в храме Николая Чудотворца. Скоро Пасха… Я думаю, что мне давным — давно следовало бы вернуться к работе.

— Тебе рекомендовали больше отдыхать, — напомнил Глеб, кивнув на ее едва заметно поплывшую талию. Не будь он на ней до такой степени помешанным — возможно и не заметил бы. Но он был. От него ничего не могло укрыться.

— Я знаю. Но, когда малыш родится — мне потребуются деньги. Много денег. Я ведь не смогу некоторое время работать, и еще неизвестно, сможет ли работать Кирилл, — последнее предложение Наташа уже почти шептала.

Громов не знал, радоваться ему или плакать. С одной стороны — было хорошо, что она понемногу выбирается из своего кокона и больше не лежит в кровати, гипнотизируя взглядом стенку. С другой… Черт. Ей бы следовало себя поберечь! У Наташи был низкий гемоглобин, давление, она плохо набирала вес. К тому же на днях с большим опозданием у неё начался токсикоз, все прелести которого он ощутил в полной мере. В понедельник Глеб даже на работу опоздал — так плохо ей было.

— Наташа, послушай сюда.

— Да, Глеб Николаевич?

— Ты по поводу денег вообще не беспокойся. Ладно? У меня этих денег — на десять жизней хватит. И что бы ни случилось с Кириллом… в общем, у меня ведь никого больше нет. Только вы с маленьким. Слышишь? — он даже ее легонько встряхнул.

Наташа подняла взгляд. Загадочно улыбнулась кончиками губ. Кивнула. Взяла его руку и приложила к щеке.

Громов сглотнул. Нет, он знал, что это ничего не значит. Просто… Наташа проявляет эмоции не так, как другие люди. И в этих проявлениях нет ничего такого. Никакого скрытого смысла или подтекста.

Не то, чтобы это хоть что-то меняло.

Его член подпрыгнул и болезненно запульсировал. Телом пронеслась дрожь. Глеб опустил тяжелые веки — но это тоже была ошибка. Его взгляду предстала ее тугая аккуратная грудь, которая тоже заметно прибавила в объеме. Острые колпачки сосков натянули плотный трикотаж футболки…

— Я к тому, что… — Громов откашлялся, отвел взгляд куда-то в сторону, — ты, конечно, занимайся, чем хочется. Но без надрыва, ладно? Чувствуешь, что устала — забей.

— Хорошо, — губы разъехались еще чуть шире.

— Правда?

— Угу. Я только на репетиции и, может быть, озвучу рекламу. Мне предлагали мультик…

— Озвучить мультик?

— Да. Я очень хотела. Но боюсь подвести людей. Это долгий проект, а я не уверена… Ну, вы понимаете.

— Не знал, что ты такой востребованный специалист, — честно признался Громов. В отношении ее работы он как-то не рыл…

— Ой, это все голос… В детстве с меня смеялись. Дразнили китом… — совсем по-детски хихикнула Наташа.

— Китом? Ты была пухленькой?

— О нет! — замахала руками Наташа, — Не в этом смысле… Слышали когда-нибудь, какие они издают звуки? Утробные такие… Вот я так же гудела, когда злилась. Голос-то у меня, слышите, какой?

— Очень красивый голос.

— Правда?

— Да. Я сразу в него… В общем понравился он мне. Да.

— Может быть, вы когда-нибудь послушаете, как я пою. Ну, в храме… Если захотите, конечно…

В храме он не был, наверное, с крещения. Собственного, не того, что народ праздновал в январе, сигая в прорубь. С богом у него были свои отношения. Сложные… Но чтобы ее послушать, он мог пойти и в церковь.

— Конечно. Обязательно.

— На Пасху тяжелая служба. Вечерня длится всю ночь. А там сразу заутренняя…

Так они и жили. Утром Наташа обязательно ехала к Кириллу, проводила у него пару часов, а потом возвращалась либо домой, либо на репетицию. К началу мая у них установился какой-никакой распорядок. Днем каждый занимается своими делами, а вечером… Вечером они были всегда вдвоем, всегда вместе.

В один из таких вечеров в дверь позвонили. Громов нахмурился. Бросил взгляд на часы.

— Мы кого-нибудь ждем? — широко распахнула глаза Наташа.

— Нет. Даже странно… — покачал головой Громов, стараясь игнорировать, как у него сжималось все внутри, от этого «мы», ставшего уже таким привычным.

Глеб подошел к домофону и чертыхнулся, глядя на Карину, за спиной которой маячила парочка его ребят. Только ее здесь и не хватало. Громов помедлил. Хотя, какой в этом был смысл? Ну, не выгонять же эту малолетнюю дурочку? Повернул замки. Распахнул дверь.

— Ну, наконец-то, что ты так долго?! — пробормотала девушка, просачиваясь между дверью и Глебом. А спустя мгновение замерла. Глаза сузились. Подбородок высокомерно взмыл вверх. Она переступила с ноги на ногу и в приказном тоне скомандовала: — Так, ты пока эту выпроводи, я в кухне подожду. Разговор есть серьезный.

Наташа дернулась. Моргнула и уже сделала было шаг назад, но Глеб перехватил ее руку.

— Для начала разуйся! — рявкнул он гостье. Отчего обе девушки вздрогнули, — Наташа весь день убирала. — А, так это твоя горничная? Ну, ладно-ладно, разуюсь. Чего ты сразу орешь?

— Не мели чушь. Наташа здесь живет. Говори, что хотела, или выметайся…

— Вот как? — снова сощурилась Карина, — А я думала, тебе нужна информация по Джамиреву.

Наташа вздрогнула. Обхватила себя руками. Однажды она пришла к Громову и попросила все ей рассказать. Не сразу. На это ей потребовалось некоторое время и десятки схем, которые она чертила в блокноте, подаренном ей для этих целей Глебом. Он и рассказал… Как есть рассказал, без утайки. Понимая, что полуправду она не простит. И про проигрыш в рулетку, из-за которого все началось, и про наркоту, и про девку… Ну, и про роль Джамиревых в этом всем. Рассказал и тут же об этом пожалел. Потому что правда далась Наташе сложно. Она опять замкнулась в себе. И не пробиться было к ней, не достучаться. Не вытащить из тех дебрей ужаса, в которых она бродила совсем одна. Потерянная и сбитая с толку.

— Иди в кухню, Карина. Там поговорим, — чуть понизив голос, распорядился Громов и, уже не глядя на девчонку, обернулся к Наташе. — Хочешь поприсутствовать при разговоре?

— Нет. Лучше… потом вы сами мне все расскажете.

Несколько долгих секунд Громов вглядывался в ее лицо в попытке понять, как ему лучше всего поступить. В который раз пораженный её доверием. Как всегда в такие моменты, все в нем переворачивалось. Потревоженным зверем рвалось наружу. Держать себя в руках становилось с каждым разом сложнее.

— Хорошо. Я постараюсь быстро.

Глеб поднял руку и, не удержавшись, погладил Наташу по щеке, а она уже ставшим таким родным жестом потянулась за его пальцами. Опустила подрагивающие ресницы на фарфоровые бледные щеки и ненадолго замерла.

— Ну, я пошел?

Она прикусила губу, кивнула и попятилась. Громов проводил ее взглядом и пошел-таки в кухню. Надо было бы пацанов пригласить. Те так и продолжали топтаться на лестничной клетке, но Глеб не решился. И без того слишком многолюдно стало в его доме. Наташе это могло не понравиться.

Карина стояла, подпирая задницей барную стойку, и крутила в руках бутылку виски.

— Нальешь?

— Как только тебе стукнет двадцать один.

— Эй! У нас восемнадцать!

— А ты в Америке будешь жить, забыла? И вообще, давай ближе к делу.

Но девушка переходить к сути своего визита не торопилась. Вызывающе вскинув взгляд, она спросила:

— Что это за девка с тобой?

Глава 11

— Тебя это не касается.

— Ты ее трахаешь?

— Пошла вон, — прорычал Громов, взмахом руки указывая девчонке дорогу.

— Эй-эй, полегче! Тебе нужна информация. У меня она есть.

Громов стиснул зубы, но руку с пальцем, указывающим направление посыла, не опустил. К черту ее информацию. Он и сам со дня на день обо всем узнает. Да, времени ушло много, но они столько барыг проверили! У Джамирева не было постоянного дилера. Точнее он был, да только если Рафика припекало — отоваривался он у первого попавшегося под руку торговца дурью. Они провели едва ли не их всех.

— Вали… — повторил он.

Карина сникла.

— Ну, ладно, извини. Я просто не пойму, чем она лучше меня?

— Ты зарываешься, — голос Громова упал еще на тон, и это было предвестником бури. Девчонка прониклась. Опустила взгляд.

— Ладно… Я поняла.

— Или выкладывай, или выметайся. Я не шучу.

— Да поняла! Поняла! Говорю же!

Громов выхватил из рук гостьи бутылку, взял стакан и плеснул себе на два пальца. Пошарил в морозилке, достал лед. Добавил три кубика.

— Я слушаю, — напомнил, делая первый глоток.

— В общем, ходит слушок, что это Лика дурь доставала. Девка его. У него много девок было, но эта вроде как постоянная. Тот барыга, у которого Лика отоварилась — он на дно лег. Но ходит упорный слух, что его товар был нормальным. Качественным. Там Лика что-то нахимичила.

— А смысл?

— Бабская ревность, знаешь ли! Восточная кровь! Чего только не сделаешь, — ухмыльнулась Карина, с намеком глядя на Глеба.

— Ты мне эти штучки брось, — нахмурился тот. — Даже думать забудь. Сделаешь Наташе какую-нибудь гадость — я из тебя все дерьмо выбью, то, что давно пора было сделать.

— А когда разговор перекинулся на нас с тобой, а, Глебушка? Я о Джамиревской сучке толкую.

Карина облизала губы и прошлась пальцами по груди.

— Да твою ж мать! Может, хватит? — поморщился Глеб, отворачиваясь. Если бы эта девчонка была его дочерью — битая бы она была уже давно. А так… пусть Амир сам с ней разбирается. Слава Богу, Громову ее терпеть осталось недолго. Месяц — и все. Свобода.

— Я что, тебе совершенно не нравлюсь? — раздался неуверенный голос за спиной. Играя роль взрослой женщины, Карина все еще оставалась маленьким недолюбленным избалованным ребенком.

— Ты хорошая девочка, Карина. По-своему я тебя даже люблю. Но это совсем не те чувства, на которые ты намекаешь. Не ставь ни себя, ни меня в неловкое положение. Если я тебе хоть немного дорог на самом деле.

— Конечно, дорог! Иначе… зачем бы я это все делала?

— Понятия не имею. Да и знать не хочу. Спасибо тебе за информацию. Но сейчас тебе лучше вернуться домой.

— Будешь с ней? — надулась девушка, злым кивком головы указав куда-то в направлении коридора.

— Тебя это не касается.

— Но ты с ней спишь?

— Наташа моя невестка! Довольна?!

Несколько мгновений Карина ошарашенно открывала и закрывала рот. Потом ее губы расплылись в улыбке, а глазах вновь появился свет.

— Не знала, что у тебя есть взрослый сын.

— Ты вообще обо мне ни черта не знаешь. Давай… Выметайся. Не гневи бога.

Карина кивнула головой, сунула ноги в узкие туфли на шпильке. Сделала шаг к двери, но оглянулась:

— Это она влетела? Или…

— Или! Вали ты уже.

Как только за девчонкой закрылась дверь, Громов связался с Матвеем. Дал команду тому нарыть как можно больше информации на эту Лику. Да и вообще проверить версию Карины. Чтобы идти к Джамиреву-старшему — ему нужно было получить доказательства вины девчонки. Разузнать о мотивах. Удивительно, почему сам Джамирев не рассматривал такой вариант.

Нарезав задачи заму, Глеб вернулся в кухню, одним глотком осушил остатки виски, порядком разбавленного подтаявшим льдом, и прижал к носу тыльную сторону ладони.

— Поговорили?

Громов чуть дрогнул. Совсем он раскис. Или вконец заебался. Не услышал даже, как она подошла. Скорее просто вообще не думал, что Наташа выйдет из комнаты. Уже привыкший к тому, что она в таких ситуациях замыкалась. Ложилась в постель, укрывалась с головой и лежала так, аж пока он не заставлял ее подняться, чтобы поесть. Знал уже, как это бывает.

— Поговорили. Это… Карина Каримова. Дочь моего друга и шефа по совместительству. Я за ней присматриваю, пока ее отец с мачехой находятся в Америке. Они с Джамиревым одно время в одной тусовке были. Вот она… и в теме побольше многих.

— И? — спросила Наташа, растирая свои озябшие плечи.

— У нас появилась зацепка, которую нужно проверить. Есть шанс, что все, наконец, прояснится, и Кириллу перестанет что-либо угрожать.

— Кроме смерти… — тихонько шепнула Наташа.

— Тут уж я не властен.

Наташа отвернулась к окну, за которым темнело. Они знали, что чем дольше Кирилл находился в коме, там меньше у него было шансов выкарабкаться. Они жили не в Америке, где коматозников могли выхаживать годами, не ставя напрямую вопрос об отключении аппаратов жизнеобеспечения. Они старались, делали все возможное, подключали всех более-менее значимых специалистов, но время играло против этого. Их усилия не давали результата.

— Мне кажется — вы властны над всем… — прошептала Наташа, не отводя от окна взгляда. Глеб зажмурился, сделал пару шагов, чтобы подойти к ней поближе.

— Это обманчивое ощущение, — прошептал прямо в волосы. Наташа поежилась. Не в силах себе отказать, Громов обхватил руками ее плечи и легонько растер: — Холодно?

— Нет… Совсем нет.

Они стояли, молча глядя в это чертовое окно. Громов не знал, о чем думает его невестка, сам он как будто плавился изнутри, находясь настолько близко к своему наваждению.

— И что теперь будет? Когда… это все закончится?

— Ты о чем?

— Я, наверное, смогу вернуться домой?

— А ты хочешь? — замер Глеб, давясь кислородом. Почти касаясь носом ее виска, где под тонкой кожей пойманной птицей бился пульс. Упиваясь ей, захлебываясь необратимой жаждой и диким страхом, что она захочет уйти. Видит бог, он не был уверен, что даже при желании сможет ее отпустить.

— Нет… Совершенно не хочу, но, наверное, надо?

— Кому?

— Вам? — не то чтобы уверенно спросила Наташа.

— Бред какой! — возмутился Глеб и, чуть изменив положение, так, чтобы видеть ее лицо, подпер задницей подоконник.

— Нет?

— Я ведь уже говорил, что мне в радость то, что ты здесь. Мне так спокойнее — вы под присмотром. Ты и маленький…

— А может, маленькая, — Наташа мечтательно прикрыла глаза и, скользнув вниз по телу ладошкой, замерла, поглаживая низ живота.

В ее жесте не было ничего такого! Вызывающего или призванного соблазнить. А его будто кипятком ошпарило. Это вам не Карина со своими блядскими штучками. Это… другое. Чувственность на грани фола. Неосознанная, сокрушающая… Пробуждающая в нем дикость. Сметающая любые запреты. Повторить ее движение собственной ладонью, задевая пальцами ткань. Обнажить… Прижаться ртом, губами к начинающему округляться холмику. Боготворить… Ртом, телом, всей своей мужской сутью перед ней преклоняться. Пальцы дрожали от едва сдерживаемого желания. Рот наполнился слюной. Стояк был таким твердым, что причинял боль. Ему бы передернуть, чтобы эту боль облегчить, вернуть себе хоть какое-то подобие контроля… Не то ведь дров наломает! Однако, как тут уйти? Когда можно быть совсем к ней близко, дышать одним воздухом на двоих?

— Скоро узнаем… — сквозь окутавшее его, будто вата, желание, пробивался любимый Голос, — послезавтра уже на УЗИ. И если ребенок лежит, как следует — пол уже можно будет узнать. А вы внучку хотите… или внука? — улыбнулась Наташа.

— Да… — просипел Громов невпопад. Наташа прыснула и прикрыла ладошкой рот.

— Нет! Не надо… Смейся. Это так красиво… — Громов перехватил ее ладонь и медленно отстранил. А потом, как под гипнозом, вернулся пальцами к ее губам и очертил контур. Его поступки были за гранью нормальности.

Не то, чтобы это его волновало.

Или ее…

Наташа так вообще не видела в них ничего такого. Лишь улыбнулась шире и затараторила, как будто это не его пальцы мешали ей говорить:

— А мне тоже все равно, кто родится. Я не для этого хочу узнать пол.

— А для чего? — заплетающимся языком поинтересовался Громов, жмурясь и впитывая кончиками пальцев тепло ее обжигающего дыхания.

— Ну, как бы э-э-э… из практичных соображений. Нужно ведь знать, постельное какого цвета купить, и вещички… Раньше я думала и обои в комнате поклеить такие… — она покрутила рукой, — ну, знаете… детские, что ли, но…

Наташа осеклась. А Глеб и так понял, что та хотела сказать. В съемных квартирах, которые ты меняешь в месяц по два раза, ремонт в детской комнате — не вариант.

— Так в чем же дело? Давай поклеим? Дальняя спальня подойдет, как считаешь?

Разговоры о скором появлении ребенка позволили Громову несколько остыть.

— Да! Только… Мы же уедем, когда Кирилл очнется. Зачем вам спальня в единорогах? — на этот раз ее улыбка была совсем не такой, как вначале.

Глеб проглотил образовавшийся в горле ком. Он не знал, что будет делать, если это случится. Ситуация выходила патовой, с какой стороны ни посмотри. Каждый раз, как холодный душ — она жена его сына.

— Ну, придет. И что? Я вас выгоню, думаешь? Кириллу реабилитация долгая будет нужна, помощь… Первое время так точно. Будем вместе жить. А потом… — Глеб горько хмыкнул, — что, внук деда навешать не будет?

Слово «дед» далось Громову нелегко. Не в том смысле, что он комплексовал как-то, или еще что-то вроде этого. Просто он-то и отцом не был толком. А тут дед. Вот так сразу, мать его.

— Будет! Обязательно будет. Внук… или внучка, — снова улыбнулась Наташа.

— Или внучка, — подтвердил Глеб.

Девушка еще раз кивнула и снова уставилась в окно. На секунду на ее лицо набежала тень. Глеб, жадно следящий за каждым ее движением, вмиг напрягся. На языке крутились сотни вопросов, ему жизненно важно было знать, что же огорчило Наташу, но зная о том, что она не любит идти на контакт, к которому ее побуждают, лишь закусил щеку. Все, что ему оставалось — ждать, когда она сама захочет это обсудить. Если вообще захочет.

— Лариса Викторовна хочет пойти со мной…

— Куда пойти? — даже не удивился Громов. В последнее время Лариска уж слишком сильно бросилась опекать Наташу. Еще бы — в ней рос ее внук! На саму девушку, Глеб в том был уверен, ей было все так же плевать. Для нее Наташа стала инкубатором. Пока тот исправно функционировал — все были счастливы.

— Так на УЗИ ведь.

— А ей там что делать?

— Я не знаю. Но она настаивает.

— Пошли ее! — бросил Громов.

— Я не могу.

— А хочешь, я пошлю?

— Нет. Нет! Не нужно. Я сама скажу, что не хотела бы… ну, это ведь такой процесс… интимный, что ли? Мне не хочется, чтобы при нем присутствовали посторонние.

— А на самое первое УЗИ ты ходила с Кириллом?

Наташа отвела взгляд:

— Нет. Сама…

Вот не нужно было спрашивать. Какого черта? И ей напомнил лишний раз, и сам… А что, собственно?

— На кой черт он тебе нужен? Оставим за рамками, что он мой сын… На кой вообще? Он ведь тебя не стоит!

Заткнись! Заткнись, Громов! — ревело у него в мозгу, в то время как вслух он произносил совсем другое.

— Он мой муж, Глеб Николаевич.

— Люди разводятся!

— Да, наверное… — Наташа растерла виски и вмиг как будто осунулась.

Ну, вот! Ты доволен? Смотри теперь! Тебе ж поговорить захотелось, придурок хренов.

— Я пойду к себе, ничего? Что-то я немного устала.

— Да, конечно. Наташ…ты меня извини…

— Ничего. Вы меня тоже… Я, наверное, опять что-то неправильно делаю.

Да твою ж мать! Громов стиснул зубы. Шаг вперед. Два шага назад. С ней — как на войне. Осторожно надо. А он… Ну, вот и чего в итоге добился? Так бы, может, еще хоть немного с нею побыл. Поиграл бы в карты, или посмотрел какой-нибудь фильм по огромному кинотеатру в гостиной, который он до Наташи никогда даже и не включал. А теперь гонял практически каждый вечер, выдумывая для нее развлечения. Черт! Они ведь даже прогуляться не успели, как делали обычно по вечерам!

Твою ж мать. И ведь сам все испортил!

Глава 12

Было только утро, а Глеб уже хотел застрелиться. Работы в офисе накопилось невпроворот, к тому же к его привычным обязанностям с отъездом Каримова добавилось великое множество других. Негласных для широкой публики. Он присматривал за назначенными Амиром на ключевые руководящие должности менеджерами, дополнительно проверял по своим каналам прозрачность текущих сделок из тех, принятие решений по которым Каримов делегировал своим ставленникам. Да, те были проверены вдоль и поперек. И, наверное, ему можно было расслабиться, но привычка — такая штука. В мире бизнеса всегда лучше подстраховаться. Да и Амир просил приглянуть. Вот он и вертелся, как белка в колесе.

А за обедом другая головная боль — дела сына.

Матвей заглянул, когда Громов первый раз за день взялся за свой кофе.

— Можно, Глеб Николаевич?

— Проходи, — взмахнул рукой тот. — Что выяснил?

— Да ничего хорошего, — фыркнул Матвей, растирая лицо ладонью.

— Не спал, что ли?

— Да как-то некогда пока.

— Ты все же отдыхай. Это тоже надо.

— Ну, как с этим делом разберемся — так сразу. У меня в нем, можно сказать, личный интерес наметился.

Разговор прервало появление секретаря, которая поставила на стол еще одну чашечку кофе и удалилась. Громов вскинул бровь:

— Вот как? И в чем же он заключается?

— Эта Лика, которую вы мне препоручили проверить, дурь купила прямо в школе. Ничего так ситуация вырисовывается? — хмыкнул мужчина.

— Лицей Карины?

— Ага. То еще местечко, как оказалось. У меня там дочь учится…

— И? — Громов поднял бровь еще чуть выше и отставил чашку. О своем заме Глеб знал все. Буквально. И о дочке, и о непутевой жене. Так что ничего нового он не узнал.

— Она в первом классе пока, вряд ли первоклашкам толкают дурь… — криво улыбнулся Матвей. — Но хотелось бы быть уверенным, что когда она подрастет, с этим дерьмом будет покончено.

— Что ты хочешь? Говори прямо!

— Хочу это прекратить. Вычислить барыг и тех, кто их крышует, ну и… Да хоть под суд отдать. Не принципиально.

— А от меня что требуется? — спросил Громов, прекрасно понимая, что если Мат задастся целью — он и сам раскрутит эту ситуацию. Без всякой помощи. — Благословение?

Мужчина пожал плечами:

— Ну, тут уж называйте, как хотите. Да только моя Лизка — первоклашка, а вот Карина Каримова — в группе риска. Насколько мне известно, с ней уже были проблемы.

Неторопливо Громов отпил свой кофе и в задумчивости отвернулся к окну. Карина… Нет, он не думал, что девчонка возьмется за старое. После того, как ей диагностировали лейкоз, после всех тех мучений, которых ей стоило выздоровление — она здорово попритихла. В ней произошла большая переоценка ценностей. А может, на это также повлияло появление мачехи, которую Карина боготворила. В любом случае, Глеб был твердо уверен, что сумасбродные вечеринки, пьянки и травка — остались для нее в далеком безрадостном прошлом.

Но торговля наркотой в школе… Блядь, ну, как-то совсем за рамками. И хоть Громов не питал абсолютно никаких иллюзий касательно этой сраной жизни, но одно дело — знать о какой-то происходящей в ней грязи чисто теоретически, и совсем другое — наверняка.

Глеб повернулся к заму, который терпеливо ждал его ответа. Растер указательным пальцем бровь:

— Ну, ты сунься. Осторожно. Мне тебя не учить… А там посмотрим, что за люди. Если реально серьезные — будем думать. Официально — мы Швейцария. То есть нейтральны по отношению ко всем. Даже к наркоторговцам.

— Понял. Я могу идти?

— Иди. Я так понимаю, у тебя и план уже имеется?

— И даже предполагаемые подозреваемые. Если все подтвердится — расскажу. Пока это только домыслы.

Едва за Николаем закрылась дверь, как у Громова зазвонил телефон. Личный. Тот, номер которого знали несколько человек от силы. Почему-то теперь, каждый раз, когда тот звонил, Глеб напрягался. А все началось с того звонка Ларки, из которого он узнал, что Кирилл попал в реанимацию.

Но в этот раз звонила Наташа. А вот это было совсем уж странно. Сама она ему не звонила, опасаясь, как она говорила, отвлечь его от работы.

— Да, Наташ. Все в порядке?

— Ой, как хорошо, что я вам дозвонилась! — донесся до него возбужденный голос, перекрикивающий фомкий звон. Глеб напрягся, но потом понял, что это просто звонили колокола. Наташа была на репетиции в храме.

— Случилось что-то?

— Да! То есть нет… я не знаю!

Глеб зажмурился. Что бы она ни говорила, и что бы ни происходило, он с наслаждением впитывал ее голос. Кутался в него как в одеяло.

— Давай по порядку… Так станет понятнее.

— Мне позвонили из больницы и сказали, что время моего УЗИ перенесли.

— Ну… это ведь ничего? Или…

— Конечно, ничего! Но со мной хотела поехать Лариса Викторовна, а я не могу до нее дозвониться, чтобы предупредить.

Ну, вот и разобрались. Когда ситуация резко менялась, отклонялась от изначального плана, Наташа обычно терялась. А тут еще Ларка не отвечает. Вот она и вконец расстроилась. А он уже чего только не передумал.

— Так что мне делать?

— Скажи моим ребятам, чтобы тебя отвезли в клинику. На который час перенесли твой прием?

— На три!

— Я скоро буду.

Когда Громов примчался в больницу, Наташа была уже там. Сидела, как и тогда, когда он впервые ее увидел, скрученная на стуле. Он еще даст просраться тем, кто заставил его девочку перекроить свои планы, а пока:

— Привет.

— Здравствуйте, — шепнула Наташа, поднимая голову.

— Все хорошо?

— Да. Только немного волнуюсь.

— Это ничего. Я бы тоже волновался.

— Правда?

— Ну, конечно, — заверил Глеб и взял в свою ладонь ее руку. — Я Ларке тоже звонил — не берет трубку.

— Может, так даже лучше. Не пришлось ей ничего объяснять. Хотя она теперь, наверное, расстроится.

— Забей, — отмахнулся Громов, поглаживая её тонкие пальцы. Несколько секунд Наташа напряженно вглядывалась в его лицо, а потом как будто расслабилась:

— Ладно.

— Наталья? — из кабинета высунулась голова в стерильной голубой шапочке. — Пахомова?

— Да!

— Проходите. Вы следующая.

Тонкие пальцы на руке Громова сжались в смертельной хватке. Он уже подумал отложить это все дело, перенести… раз для нее это так трудно. Но Наташа резко встала со стула и, сама того не замечая, потащила его за собой.

— Проходите за ширму, раздевайтесь до пояса, трусы приспускайте и устраивайтесь на кушетке. Папочка, вы можете присесть на стул.

Громов замер. Вот это «папочка»… Как будто никто даже не сомневался, что он может им действительно быть. Как будто никого не удивляла такая разница в возрасте между ним и Наташей. Вот как… Так просто. И, наверное, даже намного более реально, чем он изначально думал. Глеб не стал поправлять врача. Не смог почему-то. Да и зачем? Я не отец ребенка — я его дед? Серьезно? Зачем шокировать публику?

Пока мысли Глеба скакали от одной к другой, Наташа чуть справилась с волнением. Потянулась руками к тонкому свитеру и стащила тот через голову. Громов сглотнул. Зажмурился. Снова широко распахнул глаза. Какого черта ты вытворяешь? Отвернись… Немедленно! — приказывал он себе. — Выйди, к чертовой матери, из кабинета!

— Да вы присаживайтесь! — повторил просьбу врач. И сам подкатил к кушетке, прямо не вставая со стула на колесиках.

Громов и присел. Наташа тоже легла на кушетку, взволнованно шаря руками по своим же голым бокам. Глеб перехватил одну ладошку и легонько сжал. Девушка перевела на него стеклянный, безумный взгляд и… в то же мгновенье расслабилась. Опустила ресницы и сжала его руку в ответ.

— Белье, пожалуйста, приспустите на бедра. Мне нужен больший доступ…

Наташа сглотнула, не отпуская его руки, другой — стянула резинку сначала с одной стороны, потом с другой.

— Ну, поехали… — пробормотал доктор, наливая щедрую порцию геля на живот Наташи.

И этот мужчина еще много чего говорил. Да только Громов его не слышал. Хреновый из него вышел помощник. Вообще ничего не запомнил. Он как привязанный смотрел то на крошечное существо на экране монитора, то на саму Наташу. На датчик, который скользил по ее коже, то в самый низ, задевая темную аккуратную полоску волос, то в самый верх. И, наверное, хорошо было, что сама Наташа не отрывала взгляда от монитора. Вряд ли в тот момент Громов мог контролировать тот дикий голод, что накладывал темные печати на его лицо. Он, как последний извращенец, пялился на ее спелые груди, натянувшие простой удобный хлопчатый лифчик для беременных и туда, куда пялиться уж точно вообще не стоило. Ни при каких обстоятельствах. А он пялился. И гадал, какая она там… Господи. Какой он придурок…

— Сейчас послушаем сердечко.

Тук-тук-тук… У зайца и то не так быстро бьется.

— Почему так часто? — задал свой первый вопрос Громов. Голос, отвыкший от разговоров, или просто охрипший от чувств — подчинялся с трудом.

— Это нормально. Не беспокойтесь. У вас вообще хорошенькая девочка. Молодцом.

Глеб кивнул. Еще бы, Наташа отлично держалась.

— Слышите, Глеб Николаевич? Все-таки девочка.

Он перевел растерянный взгляд на Наташу. Залип на ее улыбающихся губах.

— Что? — прохрипел он.

— Девочка. Это все-таки девочка.

Взгляд Громова метнулся к монитору, где из размытых непонятных ему пятен, опять собралась цельная картина. А… вот, о какой девочке речь.

— Она красивая, правда? И ротик открывает… Посмотрите! А пальчики, боже, у нее самые настоящие пальчики… — восхищалась Наташа, не замечая, как по ее лицу катятся крупные, хрустальные слезы.

— Десять на руках, десять на ногах — полный комплект, — подтрунивал над пациенткой доктор, хитро щуря глаза. То, что для него было обычной рутинной работой, для пациентов было настоящим чудом.

Громов залип. Малышка на экране и правда открывала крошечный ротик, шевелила тощими ножками и ручками. До этих пор ребенок в животе Наташи был для него явлением довольно абстрактным. Он представлял его эдаким головастиком, но это был человек! Крошечная девочка. Продолжение Наташи… и его в какой-то мере продолжение. Пусть не прямое, но через сына. В масштабах космоса и быстротечного времени — разницы нет.

— Очень красивая… — заставил разжаться спазмированное горло.

Наташа улыбнулась.

— Так, значит, все хорошо?

— С ребенком все просто отлично. Плацента прикреплена слишком низко, это из минусов. Но вам уже об этом, наверное, говорили.

На лицо девушки набежала тень. Она кивнула и принялась стирать с живота гель салфеткой, которую ей протянула медсестра.

Из кабинета врача они вышли несколько оглушенные происходящим.

— Устала?

— Нет. Просто слишком много эмоций.

Наташа отвела от лица выбившиеся из хвоста пряди и чуть повернула голову, приковывая к себе взгляд Громова.

— Спасибо, что были со мной.

Тот откашлялся. Кивнул.

— Ты же не хотела посторонних? — поинтересовался будто бы между делом.

— Ну, да… Посторонних не хотела, конечно.

Движением головы Громов отпустил ребят, присматривающих за Наташей, и усадил ту в свою машину. Сел за руль и повернулся вполоборота. Что она имела в виду? То, что он ей не чужой? Наверное, это. Или…

Сотни вопросов кружили в голове, но он так и не решился их озвучить. Как бы это выглядело? Наташа, я тебе нравлюсь? Так? Ну, бред! С какой стороны ни посмотри. К тому же и так понятно, что она ему доверяет, наверное, как больше уже никому. Чем он заслужил такое? Хрен его знает. Но ведь это есть. Есть! Он это чувствует. Наташа как будто расслабляется рядом с ним. Он наблюдает это превращение каждый раз, когда возвращается домой. Она выскакивает в коридор. Каждый раз выскакивает. Ее глаза загорается, а губы растягиваются в улыбке. Может быть, рядом с ним Наташа становится собой, настоящей. Снимая с себя контроли, забывая о том, как надо… Она смешно трясла ладонями перед лицом и прогоняла его мыть руки. А потом сидела в сторонке и, не мигая, наблюдала за тем, как он уминает все, что она приготовила, нахваливая ее стряпню. Ей даже хватает смелости делать ему замечания…

— Не разговаривайте с набитым ртом! Подавитесь!

— Вкуфно же, — протестовал Громов, и тогда вся строгость уходила из ее взгляда, и она начинала хохотать. Она была почти счастливой, когда забывала о муже.

Глава 13

— Ну, что? Я тогда возвращаюсь на работу? — Глеб Николаевич сдвинул манжету, бросил взгляд на шикарные известного бренда часы, украшающие его широкое запястье, и снова на нее посмотрел. Степенно. Он все делал степенно. Если бы кто-то попросил Наташу охарактеризовать этого мужчину одним только словом, им бы стало слово «надежный». Рядом со свекром она чувствовала себя так, как ни с кем и никогда. Может быть, только с мамой…

Будь Наташа обычным человеком, смотри она на мир, как все другие люди, а не сквозь цветное стекло своего синдрома, наверное, она бы задумалась о причинах того, что происходило. Стала бы копаться в себе и, может быть, уже тогда заметила бы что-то необычное в своих чувствах. Задумалась бы об их первопричине. Но она была другой… Наташа не анализировала происходящее. Просто наслаждалась тем чувством свободы и счастья, которое в ней поселилось. Это было так хорошо — расслабиться. Она не представляла, как сильно в этом нуждалась, пока внезапно не осознала, что маска, которую она носила годами, соскользнула с ее лица — и мир не перевернулся. Наташа отчетливо помнила тот момент. Момент, когда она впервые встретилась с Глебом Николаевичем взглядом. Такие чистые… и такие спокойные его глаза…

— А вы папа Кирилла, да? Он никогда о вас не рассказывал. Хорошо, что вы приехали… — тараторила она, чувствуя, как отпускает… впервые отпускает ужас, сковавший тело в момент, когда она узнала о том, что случилось с мужем. И напряжение, вызванное необходимостью контролировать каждый свой жест, каждое действие, каждый звук, вырывающийся из горла. Понимая, что ты не такой. И все, что делаешь в порыве эмоций — неправильно, что все ждут от тебя совершенно иного.

Наверное, она бы здорово повеселила публику, если бы упала на спину в коридоре реанимации и хохотала, катаясь по полу. Вот чтобы этого не случилось — она и сидела на стуле. И непонятно было, что убивало ее сильнее — липкий страх за Кирилла или необходимость контролировать проявление собственных чувств. Напряжение было таким, что у нее тянуло в затылке.

— Наташ? Так, как? Ты справишься одна, или… может, мне дома остаться?

— Нет-нет! Что вы, Глеб Николаевич. Я ведь не маленькая. Давайте-давайте! Идите, пока вас не уволили, — она опять взмахнула руками перед его носом. Кирилл не любил, когда она так делала. Ругал ее. Говорил, что она как будто комаров от себя отгоняет. И когда так происходит, он чувствует себя назойливым насекомым. В какой-то момент Наташа научилась контролировать свои жесты. Просто прятала ладони за спину, когда ловила себя на том, что руки снова взмывают к носу. А рядом с Громовым она почему-то забывало об этом и махала руками, как ветряная мельница. И ведь ничего! Он совершенно не злился. Не одергивал ее, и не отводил глаза, испытывая неловкость от ее поведения. И это было так хорошо… Делать то, что хочешь, говорить, когда есть желание, а не через силу выдавливать слова из себя, потому что так надо и принято.

— Меня не уволят.

— Вы очень самоуверенный.

— Я — лучший, — подмигнул он.

— Никто и не спорит, — на полном серьезе кивнула головой Наташа. А Глеб Николаевич почему-то опять замешкался. Посмотрел на нее так… внимательно, но все же кивнул напоследок и вышел за дверь. Подмигнул. Он ей подмигнул… Что означает подмигивание? Наташа села на обитую коричневой кожей скамейку, расположенную вдоль стены в большом холле, который в этой квартире занимал привычный простому люду коридор. Как и у многих аутистов, у Наташи были сложности со считыванием некоторых способов выражения эмоций: с пониманием их по лицу и жестикуляции, или, скажем, по интонациям в голосе. И хоть со свекром у нее раньше таких проблем не возникало, его подмигивание она понять не могла. Или могла… но то, что приходило на ум, казалось слишком невероятным.

И все же… что это было?

Стены холла как будто стали давить. Каждый раз, когда чего-то не понимала, Наташа испытывала это мерзкое давящее чувство. Как если бы высокие потолки вдруг опустились ей на плачи, как небо — атлантам.

Ей нужен был кислород. Наташа поднялась со своего места, провернула замки и вышла прочь из квартиры. Лифт сейчас стал бы для нее слишком большим испытанием. Поэтому она просто воспользовалась лестницей.

На улице стало лучше. Наташа вдохнула воздух, подставила лицо солнцу и на несколько секунд зажмурилась.

Когда ты хочешь жить полноценной жизнью, но испытываешь трудности с пониманием большинства окружающих тебя людей, приходится выкручиваться. В попытке понять их Наташа в свое время перечитала уйму художественной литературы. Так, читая, она познавала образ мышления нейролептиков, изучала их мотивации и поведение. Если прибавить к этому тонны книг по психологии и терпеливые объяснения матери о том, как думают обычные люди, можно было с уверенностью говорить — зачастую на логическом уровне Наташа понимала людей даже лучше, чем они сами себя понимали. В конце концов, у них не было абсолютно никакой необходимости заниматься глубоким изучением собственного поведения, как это было в случае с ней самой.

А сейчас… сейчас она не понимала того, кого еще недавно, казалось, чувствовала всем сердцем. В её голове Глеб Николаевич ей подмигивал снова и снова, как будто запись этого события кто-то поставил на бесконечный повтор.

Наташа дошла до остановки, шмыгнула в автобус и поехала туда, где ей лучше всего думалось.

Их старый дом уже давно покосился. Сочная зеленая трава взяла в плен палисадник, повитель оплела деревянный потемневший от времени забор. В воздухе пахло цветущим виноградом и отсыревшей листвой, которую с осени никто не потрудился сгрести. Наташа зажмурилась, толкнула хлипкую калитку. Та открылась, задев краем разросшиеся кусты свекольно-бордовых пионов. Набухшие круглые бутоны качнулись. Еще день-два, и распустятся. Когда-то ухоженные клумбы под окнами теперь разрослись. Цветы вылезли за треугольники красного кирпича, отгораживающего цветник от дорожки. Наташа улыбнулась, вспоминая, как мама любила возиться в земле. Сколько времени проводила, ухаживая за цветами. Почему-то стало стыдно, что все здесь запустело. Наташа нахмурилась и, присев на корточки, принялась осторожно выдергиваться сорняки.

Глеб Николаевич был к ней добр. Он был ласков и терпелив. А еще он не делал ничего такого, что могло бы ее насторожить. Так откуда это тревожное чувство в груди? Почему оно там засело занозой? Наташа прокручивала в голове каждый его взгляд, каждое слово, как если бы все происходящее было фильмом, а она — зрителем, пришедшим на его показ. Если бы он не был ее свекром, она бы решила, что… нравится ему, как женщина. Но ведь это полный абсурд.

Наташа стряхнула со лба пот и распрямилась. Как долго она уже тут находилась? Ноги затекли и спина тянула. Похлопала по карманам, но не обнаружила телефона. Теперь ни времени узнать, ни позвонить… Позвонить! Вот же черт! Наташа огляделась. Торопливо пересекла двор и в страхе выглянула за забор. Она идиотка! Тупица… Ненормальная! Погрузившись в себя, она совершенно забыла о том, что ей не стоило выходить без охраны. Наташа настолько привыкла, что та следуют за ней тенью, что совершенно забыла — после приема Глеб Николаевич сам отвез ее домой. И, видимо, парни, которым за ней поручили присматривать, просто не успели вернуться к его отъезду. Она ведь ушла так быстро! Никого не предупредила и вообще — даже телефон не взяла.

Господи, что же теперь делать? Паника пронеслась холодком по взмокшей от активной работы спине. Наташа нырнула вниз, прячась за забором. Несколько секунд она была полностью оглушена пониманием совершенной ошибки. Взять себя в руки не получилось! Черт! За последнее время она стала настоящим параноиком! И кто в этом виноват? Кирилл, вляпавшийся по самую маковку? Или взявший её под свою защиту свекор? Наташа так привыкла к ощущению покоя, обретенного рядом с ним, что теперь и не знала, как будет жить, если его лишится! Чем она думала, когда позволяла себе привыкнуть? И что ей делать теперь? Что, если за ней придут? Сейчас… с минуты на минуту? Одной было не так страшно. А теперь, зная, что на тебе ответственность за еще одну, крохотную жизнь — ужас мерзкими щупальцами сковывал тело. И не пошевелить ни рукой, ни ногой. А между тем ей нужно было как-то подняться! Земля была еще слишком холодной.

Одеревеневшие пальцы вцепились в деревянные колышки. Наташа заставила себя встать, но даже это простое действие далось ей с большим трудом. Со стороны это все выглядело довольно дико, но в тот момент девушку это не волновало. Все, что она хотела — поскорее вернуться домой. Над забором проплыла кудрявая женская голова. Тетя Оля из двадцать седьмого дома не меняла прическу столько, сколько Наташа ее помнила. Девушка с шумом выдохнула, толкнула калитку и быстрым шагом двинулась вслед за соседкой. Ну, не будут же ее убивать на глазах у людей?! Или будут?

Наташа не помнила, как добралась домой. О чем ее расспрашивала тетя Оля по дороге, как ехала в автобусе и снова шла от остановки к дому Громова. Лишь у двери опомнилась. У двери, за которой её ждали безопасность, тишина и покой. Наташа пошарила в карманах в поисках ключа, но того не оказалось. Потеряла, или… Дверь широко распахнулась. На пороге застыла мощная фигура свекра. На какой-то миг он зажмурился, пряча за покровом ресниц что-то важное. Возможно, даже самое главное. Облегчение ударило под колени. Наташа всхлипнула и бросилась к нему, толком не понимая — это она сама на него запрыгнула, или он ее подхватил? Кто первый из них сделал это стремительное движенье навстречу? Да и какая разница, если теперь так хорошо?

— Явилась! Вы на нее посмотрите! Разве можно с нами так поступать?! — послышался мерзкий, все портящий женский голос.

— Я так испугалась, — шепнула Наташа, отгораживаясь от этого голоса, чтобы только Глеб Николаевич слышал.

— Я тоже испугался. Мы все испугались. Очень… Где ты была? — прошептал он в ответ, касаясь ее щеки своей, не выпуская из своих рук.

— Дома. Я иногда туда хожу, когда мне нужно подумать…

— Что ты там шепчешь, Наташа?! Я ведь с тобой разговариваю! Не со стенами…

— Лара, успокойся! Разве ты не видишь, как она напугана? — прервал женщину тихий рык. Наташа терпеть не могла, когда люди ссорились. Она чувствовала себя ужасно неловко, ей хотелось закрыть уши, или просто уйти, чтобы отгородиться от этого.

— Мозгами надо думать, что делаешь!

— Лара! — голос свекра упал еще на один тон, пронизывая пространство холодом. Наташа чуть сместилась, еще сильнее вжимаясь в его горячее тело, в надежде согреться.

— Почему ты не дождалась парней? Как вы вообще с ними разминулись?

— Я спустилась по лестнице. Может быть, тогда? Я не хотела устраивать переполох… извините.

— Все в порядке. Только не исчезай больше так.

— Не буду…

В какой-то момент с начала их разговора Глеб Николаевич начал движение. О том, что он нес ее на руках, как ребенка, Наташа поняла уже у двери в собственную спальню. Ему было просто неудобно ту распахнуть. Девушка разжала скрещенные на его пояснице ноги и резко опустилась на пол. Было стыдно.

— Извините… Извините, пожалуйста. Я могу идти.

— Мне не тяжело. Хочешь есть, или…

— В ванную.

— Что?

— Я хочу в ванную, — Наташа вытянула перед носом сверка грязные руки с порыжевшими, въевшимися в кожу пятнами от сока молодых одуванчиков.

Глеб Николаевич нахмурился.

— Это чем же ты занималась?

Наташа помедлила, а потом истерично рассмеялась, обхватив себя руками и покачиваясь из стороны в сторону:

— Не поверите. Траву рвала в мамином палисаднике! А потом… хотела посмотреть, который час. А ни телефона под рукой, ни ребят ваших. Жуть!

— Да, уж… — согласился Громов. — Ну, беги тогда в душ, а я… эту, — кивнул головой в сторону коридора, где осталась её свекровь, — выпровожу.

— Хорошо, — улыбнулась девушка, и правда веря в то, что теперь все будет в полном порядке.

Глава 14

— Что это было?

Громов подошел к крану, взял стакан, налил воды и, осушив тот до дна, уточнил:

— Что именно?

Не то, чтобы он не понимал…

— Эпическая сцена, которую я наблюдала у входа. Давно у вас…

— Что? — обернулся резко.

— Такие теплые отношения, — издевательски протянула женщина.

Дерьмо. Он знал, что так будет. Слишком явный был его интерес. И беспокойство. Когда ему позвонили ребята и сказали, что Наташа исчезла — все блоки и все контроли, за которыми он прятал свои истинные чувства, снесло к чертям. Он будто с цепи сорвался. Поставил на ноги всех. И если бы не камеры видеонаблюдения, на записи которых было совершенно очевидно, что Наташа ушла куда-то по доброй воле, Громов, наверное, вообще бы сошел с ума.

— Не пори чушь. И если хочешь хоть как-то помочь девочке, погугли синдром Аспергера.

— О как? Мило! И на кой черт мне эта информация, не подскажешь?

— Тебе бы не мешало найти подход к невестке.

— То-то я думаю! Какого черта происходит? А это, оказывается, такой подход?

Громов сполоснул стакан:

— Я не пойму… Ты на что-то намекаешь?

— Можно подумать, ты не догадываешься! — растянула губы в злой улыбке мать его сына. — Она на тебе повисла, как на пальме, и льнула, совсем не как к родственнику. Да и ты… прямо скажем, был вовсе не против такого расклада.

Не против. Он был за — обеими руками. Более того! Он сделает все, чтобы так продолжалось и дальше. Чтобы она льнула к нему. Чтобы таяла в его руках. Чтобы себя не видела вне его, Глеба Громова. Да только Ларке знать об этом необязательно. Слишком зыбко все. И неустойчиво. Не время открывать карты.

— Ты все же погугли.

— Что ты пристал ко мне с этим Гуглом?

— Да потому, что ты за все это время не удосужилась даже попытаться ее понять! Ты знаешь, что любые перемены в жизни таких людей — это безумный стресс? Хотя бы представляешь, как зависит стабильность состояния Наташи от постоянства? Её прежний мир руками, кстати сказать, нашего сына разрушен до основания. Как тебе такое? Да она просто привыкла ко мне. Я для нее сейчас единственная константа. Понимаешь?

— Еще бы! Хорошо устроилась.

— Лара… Просто почитай! Тебе ведь с ней предстоит общаться. Сделай хоть что-то для того, чтобы её понять. Это достаточно просто.

— Погуглить? Твою ж мать… Вот скажи, он что, не мог найти нормальную бабу?

— Наташа абсолютно нормальная, — контролируя рвущуюся из груди ярость, довольно бесстрастно парировал Глеб.

— Ну, да… — фыркнула Ларка и полезла в сумочку за сигаретами. Громов поморщился, но когда она выбила одну из пачки и подкурила, протестовать не стал. Лишь в очередной раз за вечер включил вытяжку. — И где же эта нормальная шлялась? Что она там тебе бормотала?

— Да нигде она не шлялась. В свой старый дом ездила.

— Видела я эту хибару. Что она там только забыла?

— Да какая разница? Благополучно вернулась, и хорошо.

— Хм… Ладно. Пойду я. Жалко, что не удалось попасть на УЗИ вместе с этой… — Лариса затушила бычок в пепельнице и подалась к выходу. — Вот ты мне скажи, — остановилась она, * как такой доверить ребенка? Ей же в голову стукнет что-нибудь… и все! Где искать? А у меня, между прочим, внук один-единственный.

— Внучка, — выдавил Громов сквозь стиснутые зубы.

— Что, прости?

— Внучка. У тебя внучка. На УЗИ сказали.

Ларка осела на стоящую в углу табуретку и улыбнулась.

— Девочка… Ну, надо же… Господи, — она зарылась лицом в ладони и невнятно пробормотала: — Знаешь, мне кажется, я только поэтому еще и держусь. Потому что, как бы там ни было… со мной останется часть его. Я боюсь, Громов… Бессонница второй месяц. Сил никаких нет. А когда все же засыпаю — мне снятся кошмары. Просыпаюсь в холодном потому, и каждый раз после пробуждения на меня обрушивается реальность — Кирилл в реанимации, Кирилл в реанимации… В реанимации. И я переживаю это снова и снова.

— Мне жаль. Ты ведь знаешь, что врачи делают все возможное…

— Да. Знаю, спасибо…

Громов пожал плечами:

— Как бы там ни было — он и мой сын.

— Да. Только… я узнавала, и, знаешь, если человек находится в коме больше трех месяцев, по статистике…

— К черту статистику!

— Шансы на выживание меньше одного процента…

— У нас еще полтора месяца даже в самом худшем случае. За этот срок многое может измениться.

— Да… Было бы хорошо.

Тяжело опираясь на стену, Лариса поднялась со своей табуретки и, уже не оглядываясь, вышла из комнаты. Глеб пошел за ней.

— А что там с наркотиками? Ты разобрался или…

— Все решится со дня на день. На этот счет не переживай.

— Хорошо.

Дверь за Ларкой закрылась. Громов громко выдохнул и обернулся, как зверь, уловив приближение девушки.

— Ушла, — прокомментировал он, кивком головы указав на дверь.

— Ладно… Она просто так приходила, или что-то случилось? Что-то с Кириллом?

— Нет-нет. Лариса позвонила, когда увидела наши пропущенные. А тут как раз ты пропала. Слово за слово, вот она и примчалась… — Глеб пересек холл и, чуть приобняв Наташу за плечи, подтолкнул девушку к кухне, — пойдем, что мыв коридоре топчемся, как два идиота? Мест других нет?

Громов усадил Наташу за стол, а сам набрал воду в чайник и принялся накрывать на стол.

— А как вы узнали, что я ушла? — спросила та, разглядывая собственные пальцы.

— Так Сергей позвонил. Ты ведь даже дверь не закрыла… Они сразу поняли, что что-то не то.

— Я знаю, что не закрыла. Поняла, когда не нашла ключей. Извините. Это… в общем, я обычно такого не допускаю…

— Я тебя ни в чем не виню. Вот. Выпей горячего, — Громов поставил перед девушкой огромную чашку чая и тарелку с пирожками, которые она пекла накануне. Наташа послушно протянула руку, но тут же отдернула и скривилась.

— Что? Что такое? Дай посмотрю!

Громов схватил ее ладонь и принялся внимательно изучать каждую ссадину. На безымянном и среднем пальцах руки и у основанья ладони обнаружил несколько воспаленных заноз.

— Это я о забор, наверное… — тихо прошептала Наташа.

— Сиди здесь. Я сейчас аптечку принесу. Там пинцет есть…

Глеб смотался в ванную и в ту же минуту вернулся. Снова схватил Наташину руку и одну за другой принялся вытаскивать занозы. Он сидел к ней так близко, что чувствовал аромат ее разгоряченной кожи. Цветущий виноград и что-то терпкое… Будоражащее. Громов старался дышать поверхностно. Неглубоко… Опасаясь, что если вдохнет ее запах полной грудью, то уже ничто его не остановит.

— Почему не смотришь? Боишься? — отвлекал себя разговорами.

— Мне неприятен вид крови…

— Да разве это кровь? Вот меня пару раз ранило — во, где кровищи было. Как с поросенка.

Наташа сглотнула. Громов проследил за этим движением, зачарованно залипая взглядом на её идеальных губах. Девушка смочила их языком и что-то спросила, А он ни черта не понял и просто тупо на нее пялился, совсем забыв о том, что собирался сделать. Просто сидел — и смотрел. Вбирая в себя воздух, который она выдыхала.

— Как ранило, Глеб Николаевич? Где?!

Глеб моргнул. С большим трудом поднял взгляд чуть выше — к ее тревожным глазам. Что она спрашивает? Нужно понять, что она спрашивает…

— Я в прошлом военный. Всякое бывало.

— О господи!

Мысленно пнув себя под зад, Громов вновь взялся за пинцет. Зачем он об этом ей рассказал? Она и так взволнована.

— Это в далеком прошлом.

— Вас поэтому так боятся?

Громов снова резко вскинул ресницы. Боятся? Ну, вообще-то есть такое дело. Да только как она это поняла? Наташа как будто чувствовала его, или… Или ему просто хотелось так думать.

— Я не страшный, — зачем-то сказал он и тут же поспешно сменил тему: — Лучше расскажи, как ты умудрилась так пораниться. Да и вообще…

— Это все наш старый забор! Я в него мертвой хваткой вцепилась, когда поняла, что наделала. Меня сначала работа увлекла, а потом опомнилась и… Бррр!

Громов налил на ранки перекись и осторожно промокнул ваткой.

— Если захочешь еще куда-нибудь поехать в следующий раз — просто скажи.

Наташа кивнула.

— Может быть, когда-нибудь… Знаете, мама очень любила свои цветы. Я их совсем забросила. А теперь хочу привести клумбы в порядок. Ничего?

— Ничего. Можем поехать на выходных.

— Серьезно?

— Ну, да. Я помогу тебе — все ж быстрее.

— Правда? — не верила Наташа.

— Почему нет? — пожал плечами Глеб. — Прямо в субботу и поедем. После больницы, да?

Напоминание о больнице расстроило девушку. Её улыбка потухла. Она отвернулась к окну, за которым уже сгущались сумерки.

— Мы с Кириллом там познакомились…

— Где, у тебя дома? — уточнил Глеб, консервируя внутри все те чувства, что всколыхнули в нем ее слова. До этого Наташа никогда не говорила о своем прошлом. Да и Кирилла они толком не обсуждали. Громов ничего не знал об их жизни до того момента, как он в ней появился. И даже сам не понимал, был ли он готов к тому, чтобы узнать подробности. Как если бы это что-то меняло…

— Ну, не совсем дома. Скорее возле него. Знаете… дети ведь очень жестоки. А я всегда была не такая, как все. Вы, наверное, заметили…

— Я знаю, какой у тебя синдром, если ты об этом.

— Да… О нем. В детстве все обстояло намного хуже. Это уже потом я научилась с этим справляться, а тогда… Да, дети жестоки…

На скулах Громова заходили желваки. Но Наташа не видела этого. Она все так же смотрела в окно, возможно, ничего перед собою не видя. Лишь прошлое.

— Они дразнили меня, обзывали всячески…

— Наташа…

— Да нет… вы не думайте. В аутизме есть один очень большой плюс. По большому счету мне было плевать на их оскорбления. Когда ты живешь в своем измерении, тебе ведь нет дела до того, что происходит в других… Вот и мне не было. Я забиралась на ствол поваленного тополя, который нам заменял скамейку, и наблюдала за ними со стороны. Со временем я поняла образ мышления этих детей. Поначалу она ведь мне были совсем не интересны. Мама уговаривала меня просто даже выйти за ворота. Но с каждым годом мне это давалось все проще. И знаете, ко мне привыкли. Ну, дети… Называли странной, да. Но травить перестали. Однако легче всего мне было с Кириллом. Он ведь тогда не брейк-дансом занимался, а бальными танцами, — неожиданно улыбнулась Наташа, — вот и доставалось ему от мальчишек. Дразнили страшно. Может быть, мы на этой почве и сошлись…

Глеб зажмурился. Наташа впервые что-то ему рассказывала. Обычно она ограничивалась одним-двумя предложениями, а тут как будто прорвало. Слова лились плавной неспешной рекой.

— Знаете, о чем я теперь думаю чаще всего? О тех людях, которым он продавал наркотики. Их лица стоят перед глазами, словно я их когда-то видела… всех тех бедных людей. А еще я задаюсь вопросом: что я сделала неправильно? Почему он пошел к другой? Одна ли она была… Или их было много? Зачем он вообще был со мною, если… ему было так плохо? Если он нуждался в чем-то… чего я не могла ему дать.

— Я не думаю, что дело в тебе.

— Правда? А в ком же?

— В нем самом. Он сам не знал, чего хотел от жизни.

— Он говорил, что любит. А я верила… Знала, чувствовала, что это неправда. Но гнала от себя эту мысль. А теперь не могу смириться. Все мое прошлое — ложь, понимаете? Все ложь. — Наташа постучала пальцами по столу, а потом резко встала. — Извините. Глупости это все… да и какая теперь разница? Ничего не имеет значения. Я просто хочу, чтобы он поправился, и все стало как прежде.

— Мы все этого хотим. Но как прежде уже не будет.

— Я так запуталась. И так устала… Мне ничего не хочется. Я просто гоню от себя мысли и плыву по течению. Не знаю, как буду жить дальше. Все перевернулось… И если бы не вы… Я… не знаю. Просто… спасибо, что вы есть.

Наташа встала из-за стола и пошла к себе. Подумать только — она его поблагодарила. Глупая. Знала бы она, что у него внутри творится… Если бы она только знала.

Глава 15

Встреча с Джамиревым-старшим прошла примерно так, как Глеб и предполагал. Тот выслушал его. Посмотрел тяжелым взглядом, допил свой кофе — густой и черный, молча кивнул, встал и ушел, не оглядываясь. Никаких извинений, конечно же, не прозвучало. И тут совершенно не имело значения, что сын Громова в случае с наследником Джамиревых виноват не был. Кирилл был виновен в принципе, за что и поплатился. Волчьи законы, которые Глеб Громов понимал.

С поставщиками сына все обстояло намного проще. Глеб закрыл его долг, без всяких возражений выплатив все затребованные проценты и… И все! О том, что ситуация с Джамиревыми улажена, те ребята уже и так знали.

Кажется, все были удовлетворены. Олигарх — тем, что узнал имена виновных в гибели сына, наркоторговцы — тем, что их репутация не пострадала. Без хорошей деловой репутации — в мире бизнеса никуда. И какая, к черту, разница, что это наркобизнес?

В общем, с завершением трудовой недели — с неопределенностью было покончено. Глеб вполне даже мог отзывать приставленных к Наташе и Ларке охранников. Но почему-то не спешил. Пусть еще потопчутся следом — для его душевного спокойствия.

Сидя на стуле в кухне, Глеб сыто потянулся. Жизнь налаживалась, напряжение отпустило. Он мог, наконец, ослабить вожжи и наслаждаться происходящим. Красивой женщиной, готовящей ему завтрак, смешной пикировкой с ней… У Наташи было необычное, как и она сама, чувство юмора. В моменты, когда ей удавалось совладать с собственной подавленностью — она смешила его, как никто.

— Ты чем-то взволнована? — спросил Глеб, размазывая масло по горячим тостам. В последнее время на завтрак Наташа могла есть только эти подсушенные кусочки хлеба.

— Нет. Просто жду не дождусь, когда мы уже поедем…

Громов кивнул, но ничего не успел ответить, потому что в дверь позвонили. С недавних пор неожиданные звонки ничего хорошего ему не сулили. У Глеба на них уже какая-то фобия выработалась. Никак стареет?

— Пойду, открою, — проинформировал Наташу, сунул ей в руки готовый тост и пошел прочь из кухни.

Кого он не ждал, так это Карину. В последнее время она поутихла и не изводила своего охранника так уж сильно. А тут… примчалась. Глаза горят. Значит, что-то случилось.

— Проходи.

Она не прошла. Влетела. Впечаталась в него руками и ногами. Сжала бока, носом уткнулась в грудь. Громов поднял глаза к потолку. Ну, приехали. Снова здорова. Он уже хотел отцепить от себя зарвавшуюся девчонку, когда та затараторила, шмыгая носом:

— Лику убили.

Глеб замер. Нерешительно поднял ладонь и похлопал девочку по плечу.

— Ну, а ты чего расстроилась? Она тебе кто?

— Это я виновата, да? — бормотала она, цепляясь за его футболку тонкими пальцами с обкусанными под корень ногтями.

— Что? Большего бреда я от тебя не слышал!

— Говорят, что авария. Не справилась с управлением… Но это ведь никакая не авария, да?! Это ведь все Джамирев подстроил? Он так ее решил наказать? — у Карины начиналась истерика. Она впилась пальцами в его спину и вплавилась телом в тело. Громов пошевелился, отстраняясь, поднял взгляд и наткнулся… на пристальный взгляд Наташи. Холодок пошел по спине. И хрен его знает, отчего. Она всегда смотрела так, будто взглядом придавливала, но в этот раз было в нем что-то еще. Что-то, еще более странное.

— Так! Успокойся. Иди в кухню, расскажешь все по порядку. И не выдумывай ничего. Скажешь тоже… — скомандовал Глеб своей неожиданной гостье.

Каким-то чудом Карине удалось взять себя в руки. Она была сильной девочкой. Недолюбленной, капризной, в чем-то совершенно невыносимой, но сильной. И несмотря ни на что — порядочной. Девочка отстранилась и уже было послушно повернулась в сторону комнаты, как увидела Наташу.

— Я при этой… ничего говорить не буду! — вскинулась тут же. — Это она во всем виновата! Она!

— Не говори. Я тебя не приглашал, — пожал плечами Громов, настежь распахивая входную дверь. Топчущиеся на лестничной клетке парни даже бровью не повели. Как будто это было в порядке вещей. Профессионалы.

— Не надо, Глеб Николаевич! Я… я к себе пойду.

— Наташа…

— Я к себе пойду!

И ушла. А он психанул. И знал же, что нет смысла на Каримову обижаться. Ну, ведь дурочка малолетняя. Да и не в курсе та их ситуации. А ведь все равно хотелось встряхнуть ее так, чтоб аж зубы клацнули. Какого хрена она вообще себе позволяет?

— В кухню иди, — рявкнул все же, с грохотом захлопывая дверь. Карина не испугалась. Демонстративно стащила туфли и, вздернув нос, пошлепала, куда было велено. Зараза. И куда только слезы делись?

— Ну, так ты успокоилась?

— Успокоишься тут! Я, может, в смерти человека виновата!

— Не улавливаю твоей логики.

— Ага. Как же… не улавливаешь! Я тебе рассказываю о том, что это она Рафика… того. А спустя несколько дней Лика погибает. Это Джамирев, да? — в шоколадных глазах Карины снова блеснули слезы. — Ты ему все рассказал?!

— Нет, — соврал Глеб, — с ним не так-то просто увидеться. Так что, выдыхай. Ни в чем ты не виновата. Просто пьяная обдолбанная малолетка не справилась с управлением. Только и всего.

— Лика не бахалась, — шмыгнула носом Карина, недоверчиво глядя на Громова. А мужчина с трудом удерживался от того, чтобы не выпроводить её в ту же секунду и не рвануть вслед за Наташей. Успокаивала его лишь мысль о том, что той сейчас наверняка хотелось побыть одной. А его настойчивость лишний раз бы ее травмировала.

— Слушай, это уже дело третье… Давай, успокаивайся. Напридумывала целый детектив.

— Ты правда думаешь, что Джамирев не причем?

— Ну, а что, я б тебе врать стал?

— Я так хотела тебе помочь, что не подумала о последствиях, — всхлипнула Карина, — а потом, когда это случилось…

— Ты в любом случае была бы не виновата. Лучше было бы, чтобы пострадали невинные?

— Невинные? Эта, что ли? — спросила девочка, презрительно кивая головой в сторону коридора.

— У «этой» есть имя. И как я тебе уже говорил, происходящее её вообще не касается. Так, ладно. Мы вроде как все выяснили?

— Ты что, меня выпроваживаешь? В таком состоянии?

— У меня дела. А поплакать ты, если хочешь, можешь и дома.

— Козел! — фыркнула девочка, спрыгивая с табуретки.

Глеб закатил глаза.

— Ничего нового. Давай, выметайся…

У них было своеобразное общение. Да. Но так уж сложилось. Он знал эту занозу, как облупленную, и как никто понимал, что расшаркиваться перед нею не стоит.

В противовес всем ожиданиям, Наташа вышла из своей комнаты сразу, как только Карина ушла. Наверное, услышала, как захлопнулась дверь — эмоций их недавняя гостья не сдерживала.

— Извини за нее…

Наташа лишь отмахнулась.

— Теперь мы можем ехать?

— И ты не хочешь знать, что случилось? — удивился Громов.

— Я слышала начало разговора и все поняла.

Глеб задумчиво кивнул. И понимал ведь, что сейчас нужно отступить. Наташа не была настроена на общение. Об этом свидетельствовала вся ее поза. Отсутствующий, впяленный в стену взгляд и хаотичные движения рук, которыми она туда-сюда растирала собственные бедра.

— И что? Как… тебе далась эта правда?

— Эту девочку… получается, ее убили?

— Не исключено. Только знаешь, что? Это не наша вина, что бы там Карина ни думала. Из-за этой Лики уже пострадали невинные люди. Мы не могли этого допустить. И все сделали правильно. К тому же… её судьбу решали не мы.

Наташа кивнула. Схватила рюкзак и, потеребив тот в ладонях, спросила:

— Ну, так мы едем? Или наши планы…

— Нет. Все в силе. Может быть, ты доешь свой завтрак? Тосты остыли, но я могу приготовить новые…

— Не хочу. Поедем…

И они поехали. Наташа всю дорогу молчала, задумчиво глядя в окно. В палате мужа она сидела в тот день особенно долго. Держала его за руку и что-то беззвучно шептала. Громов заглянул пару раз, но не посмел прервать их. Своими тонкими пальцами она гладила синие вены на запястье Кирилла, время от времени перехватывала его безвольную руку и подносила к дрожащим губам. Смотреть на это было невыносимо.

Не то, чтобы это что-то меняло.

Громов мерял шагами коридор, отгоняя прочь суку-ревность. Неправильную, некрасивую. Ревность, на которую он не имел права. Но как объяснить это сердцу? Как совладать с собой и не ворваться в палату, чтобы это все прекратить?!

Дверь тихонько хлопнула. Громов оглянулся. Наташа осунулась и побледнела.

— Слушай… Может, ну его, это все? Поедем домой? Ты неважно выглядишь…

— Нет, нет. Все в порядке. Я… не хотела бы менять планы, если это возможно.

Наташа снова на него не смотрела. Да что же это такое? Громов нервно сглотнул. Дернул плечом, мол, как скажешь, и первым пошел по коридору.

Наташин дом оказался примерно таким, как Глеб себе его и представлял. Крыша прохудилась, голубая краска, которой когда-то здесь были выкрашены окна, облупилась, ступеньки, ведущие на крыльцо, прогнили, а само оно покосилось. Громов окинул взглядом прилегающую территорию. Улыбнулся, обнаружив вычищенный от травы пятачок посреди заросшего двора. Очевидно, здесь трудилась Наташа.

— Кирилл хотел продать этот домик… А я не согласилась. Может быть, если бы продала, он бы не вляпался… — заметила Наташа, подковырнув носком старой кеды, выпирающий корень старой вишни.

— Даже не думай! — вскинулся Громов, до этого с вниманием разглядывающий окрестности, — он столько денег проиграл, что этот дом и десятой доли бы не покрыл.

— Почему? Для кого я его берегла… Здесь только захирело все и покосилось… — не слушая его, продолжала свой монолог Наташа.

— Ну, так отделаем! И что значит — для кого? Для дочки. Ты уже думала, как назовешь малышку?

— Нина… Я назову ее Нина. Как маму.

— Красиво.

— Да, — шепнула Наташа, а потом будто опомнилась: — Глеб Николаевич, а что… что, здесь правда можно как-то отреставрировать? Я хотела покрасить окна, но побоялась, что краска навредит малышу.

— Да запросто. Начать с крыльца… — Глеб растер затылок, еще раз осматривая халупу. Вообще, по большому счету — толкни ее кто посильней — упадет ведь. Но, если Наташа хочет…

— Нет-нет. Это бессмысленно. Там и перекрытия прогнили, и стены… нам когда еще говорили. Даже печь топить опасно, мы потому здесь и не жили с Кириллом.

— Ладно… А если его бульдозером, а потом заново точно такой же? — Громов очертил пальцем круг и прикусил изнутри щеку.

— Что заново? Дом построить? Да вы что! Это такие деньги…

— Ну, а в целом? Как тебе сама идея? Или нужно непременно эти стены оставить? Это вообще принципиально? Нет?

— Это невообразимо, — рассмеялась Наташа впервые за целый день. — Новый дом. Скажете тоже…

— Нет, ты все же скажи! А то построю, а тебе не понравится. Скажешь, старый хочу.

— Если новый один в один? — прищурилась девушка.

— Ага… Расположение комнат, окон… правда, я бы побольше делал. Вдруг у тебя будет много детей?

Наташа удивленно открыла рот и несколько секунд на него просто смотрела. А потом согнулась пополам и захохотала так сильно, что он всерьез за неё испугался.

— Нет. Это вряд ли. Кирилл-то вообще детей не хотел.

— Кирилл не единственный мужчина на планете, — фыркнул Громов и, стащив через голову трикотажную толстовку, склонился над поваленной ветром огромной веткой ореха. Смех Наташи стих так же внезапно, как и зазвучал. Она растерла бедра, наблюдая за ним во все глаза. Бестолково качнулась. Глеб оглянулся через плечо. И несколько секунд они просто сплетались взглядами.

— Топор есть? И пила…

Наташа моргнула. Облизала пересохшие губы:

— Что?

— Здесь много веток. Пойдут на дрова, если распилить получится. Так что? У вас есть инструмент? Или пойти по соседям поспрашивать?

Невольно рука девушки скользнула вверх по телу, ладонь обхватила горло, в котором бесновался пульс.

— Где-то был. Я посмотрю… в сарае.

Глава 16

Два месяца спустя.

Глеб вошел в хлипкую калитку и осторожно прикрыл ту за собой. В разгар лета рабочие трудились до победного, в две смены, чтобы дело двигалось как можно быстрей. Когда позволяло время, Громов снимал костюм и присоединялся к ним — помахать молотком. И несмотря на то, что сил у него на это практически не оставалось — работа отнимала их все, ему было жизненно необходимо знать, что он приложил руку к строительству этого дома. В работе он находил спасение. Он так сильно себя изматывал, что засыпал, едва коснувшись подушки. Но даже этот проверенный способ работал далеко не всегда. И чем дальше — тем сложней становилось. Наташа… она стала его наваждением. Он бредил ей. И хотел так, что это становилось настоящей проблемой — выходило за рамки нормальности, лишая всякого контроля. Его чувства усиливались с каждым днем, проведенным с ней рядом. Острая, болезненная необходимость быть с ней во всех смыслах этого слова. Отчаянная нужда, скручивающая его суть, подчиняющая волю, так что иногда казалось — не выдержит. Зайдет к ней в спальню, вывалит все, что чувствует, а там… будь, что будет. Пока каким-то чудом удавалось себя одергивать. Но с каждой проведенной в одиночестве ночью делать это становилось все трудней и трудней. Дальше так не могло продолжаться.

Громов тряхнул головой, собираясь с мыслями. Мужики занимались крышей. Окликнули его. Поздоровались. Глеб махнул рукой в ответ, стащил опостылевший за день пиджак и дернул вниз узел галстука.

— Хозяйка в саду! — крикнул кто-то.

Можно подумать, он об этом не знал. Где ж ей еще быть? Не став сразу переодеваться в робу, Глеб пошел мимо дома, по утоптанной в камень тропинке. К ней…

Наташа дремала в гамаке, который он растянул между двух старых раскидистых яблонь. И как только уснула в таком шуме, спрашивается? Одна ладошка под щекой, вторая на остром холмике живота. Бесшумно ступая, Громов подошел к ней вплотную. Жадный взгляд скользнул вниз по загоревшему на солнце лицу, склоненной набок шее. Замер на грудях, скованных лифчиком. На людях она его не снимала, а вот дома… Он изучил ее грудь от и до. Мог с точностью до секунды сказать, когда она стала полнеть, как изменились её соски, на сколько тонов те потемнели с того момента, как они встретились.

Господи, ну, о чем он думает?

Кажется, вообще теперь не опадающий член напрягся еще сильнее. Твою мать… Он пытался с этим бороться. Даже хотел трахнуть какую-нибудь девицу, в надежде, что станет легче. Но… ни черта не вышло. Банально не смог. Почему-то засела мысль, что в таком случае он уподобится собственному сыну, который её предавал… Что угодно, но только не это.

В общем, рука стала его лучшим другом. И это в сорок четыре гребаных года. Будь оно все проклято.

Наташа пошевелилась. Шелестящая в ветках листва разошлась — яркий солнечный зайчик коснулся до этого скрытого тенью лица. Глеб протянул пальцы, как будто и правда хотел отогнать свет, который мог ее разбудить. Погладил. Беременность меняла не только тело Наташи. Она накладывала печати и на ее лицо. Её кожа как будто светилась изнутри, а губы припухли, став еще более красивыми и сексуальными. Спала бы Наташа так безмятежно, если бы знала о том, что она делала этим ртом в его мечтах?

Бежала бы, не оглядываясь.

А если нет?

Иногда он ловил на себе ее взгляды… И было в них что-то странное. То, что заставляло сердце бешено колотиться, а плоть — еще сильнее твердеть.

Ее ресницы затрепетали. Наташа открыла глаза. Потерлась о его пальцы, задевая их краешком губ так, что у него сердце замерло.

— Скучаешь?

— Нет. Я проредила траву, а потом читала…

— Тебя не беспокоит грохот?

Наташа задумалась. Осторожно спустила ноги вниз. Глеб придержал гамак, чтобы тот не раскачивался. Подал ей руку, помогая выбраться из него.

— Нет. Странно, но совершенно не беспокоит. Вы голодны?

— А ты еще не все наши запасы скормила рабочим? — спросил в ответ Громов, прекрасно зная, что Наташа из жалости подкармливала всю бригаду.

— Нет, вам я оставила, — не поняв юмора, серьезно кивнула девушка и пошла к старой беседке, в которой они наладили дачный быт, пока шло строительство дома.

Наташа достала из крошечного холодильника пластмассовый судок и сунула в микроволновку. Нарезала овощей на салат.

— Как ты себя чувствуешь сегодня? Малышка не шалит?

— Малышка устала играть в футбол моей печенью и уснула.

Глеб усмехнулся. И будто не поверив ей, а на деле просто не в силах ее не касаться, положил свою огромную лапищу Наташе на живот. Прислушался. Он еще помнил те чувства, что испытал, когда малышка в первый раз дала о себе знать легким, почти неуловимым импульсом, разогнавшим их сердцебиение. Именно он был с Наташей в тот миг. Именно им он принадлежал. Им и никому больше!

Будто бы почувствовав его присутствие, Нина толкнулась. Громов поднял взгляд:

— А говоришь — спит.

— Проснулась… — философски пожала плечами Наташа, — она всегда на вас реагирует. Вы же в курсе.

О, да. Нужно ли говорить о том, как этот факт его радовал? Он будет лучшим для этой девочки. Папой… дедом ли. Какая разница? Он уже любил ее всем своим сердцем.

Наташа поставила перед ним тарелку и уселась напротив в допотопное, еще советских времен, кресло. Подперла ладонью щеку, наблюдая, как он с жадностью набросился на еду. Все это фигня — про ненормальный взгляд. Нормально она смотрела! Как будто радовалась его хорошему аппетиту.

— А ты?

— Яблок наелась…

— А картошечки? — поднес вилку к женским губам, больше шутя, чем на что-то рассчитывая. А она его опять удивила. Открыла рот и послушно съела предложенный кусочек, выбивая из Громова все дерьмо. Он медленно отвел руку и впялился взглядом в стол. Глеб горел, пылал изнутри, опасаясь, что это пламя вырвется из-под контроля и все разрушит.

— Глеб Николаевич! Телефон…

— Что? — просипел он.

— Вам звонят!

Черт. Совсем помешался. Не слышит ничего. Не видит… Вообще ничего нет, кроме неё. Так разве бывает? Рукой, которая не имела права дрожать ни при каких обстоятельствах, подхватил телефон. Успел заметить, что звонила Лариска. Приложил трубку к уху.

— Немедленно приезжай. У Кирилла остановка…

Глеб встал. Обхватил ладонью затылок. Как ей сказать? Что вообще делать?

— Ау… — ухнула Наташа, болезненно искривляя губы.

— Что такое?!

— Пинается… — улыбнулась она, растирая то ли бок, то ли поясницу. Громов моргнул. Соображать нужно было немедленно. Значит, как в армии: исходные позиции — беременная с угрозой выкидыша. Остановка? Не факт, что смерть. Говорить? Подвергнуть риску малышку. Да и не ясно ведь ничего!

— Наташ, мне нужно срочно отъехать!

— Что-то случилось?

— Нет. Это по работе. Ты еще здесь побудешь, или мне тебя закинуть домой?

— Не нужно. Сергей закинет. А вы поезжайте, если такая срочность.

Он и поехал. Гнал так, что другие водители возмущенно сигналили вслед. К черту. О чем он думал в тот момент? О многом. О том, что может потерять. Или обрести. Смерть — это не только конец. Смерть — это еще и начало. Что он чувствовал? Сожаление. Что молодой, не поживший парень, возможно, умрет. Была ли эта боль неподъемной? Нет. В нем не было слепой отцовской любви. Не сложилось. И он, как никто другой, знал, что смерть отнимала будущее у гораздо более достойных парней. Тех, кто, не жалея живота, защищал. Свою страну, женщин, стариков и детей. Тех, о чьих подвигах никто не услышит, и о жертве которых никто не узнает. Громов проводил в последний путь многих достойных мужей. Он чудом выжил сам. Может быть поэтому не питал особых иллюзий в этих вопросах.

— Что там? — смерчем влетел в отделение, где уже сидела Ларка.

— Я только от него уехала, как мне позвонили… — прошептала она. Подняла взгляд — черная от горя, осунувшаяся, похудевшая. — У него кровь ртом пошла — чуть не захлебнулся. А потом и сердце останови ло-о-ось…

— Ну, все… Тише, тише… Его ведь вытащили?

— А надолго ли? Они каждый раз за мной ходят — подпишите бумажки.

— Предлагают отказаться от дальнейших реанимационных мероприятий?

— Предлагают. Да… Говорят, что это уже бессмысленно. Господи… Как, они думают, я их подпишу? Он же… он мой сын, Громов.

Она долго плакала на его груди. А потом он разговаривал с врачами. И это было действительно тяжело. Даже ему. Что уж говорить о Ларке?

— Что нам делать, Глеб? Я не понимаю!

— Знал бы я, что тебе сказать…

Ларка не хотела уезжать, но Глеб настоял на своем и даже подбросил ее до дома. Когда вернулся к себе, Наташа была в своей комнате. Но, как обычно, выскочила на звук, едва он зашел в квартиру.

Неторопливо подошла ближе, прижимая ладонь к выпирающему холмику живота.

— Все хорошо? — спросила, чувствуя его настолько тонко, что он каждый чертов раз удивлялся. И преклонялся, никогда такого ранее не испытывая.

— Да, все нормально.

Глеб наклонился, стащил узкие туфли.

— Пойдем, чаю выпьем? — спросил, запрокинув бровь.

Наташа кивнула, но стоило ему сделать пару шагов, легким касаньем руки вынудила его остановиться. Приблизилась вплотную, в то время как он старался вообще не дышать, и жадно обнюхала.

— Вы были в больнице? — спросила она, вскидывая взгляд. Её зрачки панически расширились, губы затрепетали. — Что-то случилось? Да?! С Кириллом что-то случилось?

— Эй… Ты чего напридумывала? Нормально все. Было кое-что несущественное, я заехал. А так — все без изменений.

Наташа зажмурилась и потихоньку выдохнула замерший в груди воздух.

— Извините… Я… просто испугалась сильно.

— Я понимаю.

— Хорошо… Я тогда пойду. Что-то я сегодня устала.

Громов пожал плечами. Было не слишком поздно, но если ей нужно было побыть одной — он на своем обществе не настаивал. Может, так даже лучше. Ему тоже есть, над чем подумать. А рядом с Наташей… он терял голову. Терял ориентиры и понимание верного. Впрочем, возможно, для Глеба Громова их просто и не существовало. Он привык ориентироваться на себя. На собственные представления о добре и зле. О плохом и хорошем. И к черту, если эти его понятия противоречили чьим-то. Проблема в том, что он даже для себя окончательно не решил, как относиться к происходящему. Кто он? Злодей, воспользовавшийся бедой сына?

Нет. Он был мужчиной, который, наконец, полюбил. Полюбил в первый раз и в последний. И оттого таким болезненно-острым было это запоздалое чувство. Пониманием того, что не было так, и больше не будет. Вот она — единственная, которую уже и не думал, что встретит. И ведь понятно теперь, почему этого не случилось раньше. Разница в возрасте у них все же немаленькая. Да и вряд ли бы раньше он смог себе Наташу позволить. Побоялся бы за неё… Отошел. А сейчас… сейчас уже не сможет. Подохнет уже без нее. Как угодно, в каком угодно статусе… просто быть рядом. Знать, что у нее все хорошо, что она счастлива.

Главное, дать ей самой разобраться. Сейчас, когда Наташа все чаще уходила в себя… О чем она думала? Хотел бы он знать. Но все, что Громов мог, так это только одергивая себя повторять: не дави… не дави… не дави…

За окном сгущались сумерки. Глеб подошел к столу, щелкнул мышкой, выводя на монитор камеры. Дурацкая привычка все по сто раз перепроверять. Изображение всплыли на экране серой россыпью симметричных иконок. Как знать, почему в тот момент он потянулся, чтобы развернуть одну из… на весь экран? Зачем приблизил изображение? Как под гипнозом, где обратный отсчет — оглушительные удары сердца…

Она лежала на спине, чуть разведя ноги в стороны. Тыльная сторона ладони прикрывает глаза, вторая рука — между ног.

Громов опустился в кресло. Упал, как подкошенный. Воздуха не хватало.

Некоторое время ее пальцы не шевелились. Замерли, будто в нерешительности. Но несколько ударов сердца спустя вспорхнули, прижали требующий ласки бугорок. Рука с глаз переместилась ко рту. Наташа прикусила костяшку на большом пальце. Тело выгнулось дугой. Пальцы заскользили еще быстрее. Она ласкала клитор. И только его. Теребила, ритмично надавливала. Грудь, обтянутая тонким трикотажем, ходила ходуном, ноги напряглись так, что было видно каждую мышцу, пальцы поджались. Еще сильнее, размазывая влагу по узелку… До самого оргазма, который был таким мощным, что Наташа на несколько секунд взмыла вверх. А потом вновь опустилась на подушки, на этот раз поглаживая себя успокаивающе и неторопливо…

И как ему быть теперь?

Глава 17

Невыносимо. Жить с ней рядом и не иметь возможности прикоснуться. Зная, что ей не хватает этого… ласки, секса, мужчины… Теперь уже наверняка зная.

Что ему делать? Это невозможно. Дышать с ней одним кислородом. Сидеть рядом без права коснуться. Смотреть на нее, собирая её такие редкие улыбки. Понимать, что ты… именно ты их причина. Заходить после нее в ванную… Захлебываться влажным воздухом и чем-то сладким, тонким — тем, чем пахнет только она. Видеть на сушилке ее белье рядом со своим… Прижимать к носу полотенце, которое касалось ее совершенного тела… и делать еще тысячу других диких, ненормальных вещей, заполняя свою в ней нужду.

Напряжение копилось. Скручивалось внутри. Завивалось в стальную пружину. Он не знал, как от него избавиться, подходя к точке невозврата все ближе.

Сам себе мерзок.

Тогда, в первый раз, когда Громов за ней поглядывал… он кончил прямо в штаны. Как какой-то свихнувшийся извращенец. Он после этого потом и близко к камерам не подходил, боясь запачкать ее своей липкой похотью. Окунуть в свою кипящую бездну.

Иногда, меряя шагами комнату, он молился, чтобы Наташа дала ему знак. Хоть что-то, чтобы он понял — она готова двигаться дальше. Хоть что-то, чтобы он поверил, что у них есть совместное будущее, и тогда… тогда бы он ждал столько, сколько понадобится. Любой срок… даже если ей потребуется вечность, чтобы разобраться со своими желаниями и принять их, несмотря ни на что. Громов хотел знать, что она к нему чувствует? Есть ли в ее чувствах хоть что-то, кроме никому не нужной благодарности и… банальной привычки? Возможно ли… что она его хочет? Так же отчаянно, как он хочет ее?

Тело. Душу. Каждый ее новый день.

Такой жадный во всем, что касается ее…

— Почему вы мне не сказали, что врачи предлагают отключить Кирилла?

Глеб резко вскинул взгляд. Кусок яичницы стал поперек горла. Он шумно сглотнул.

— Потому что не хотели тебя волновать.

Наташа на него не смотрела. Она уставилась в свою тарелку, а руки, лежащие на столе, сжала в кулаки:

— Вы считаете, что меня это не касается, или…

— Чушь! Просто… господи, Наташ, ну, мы только за последние два месяца четыре раза обращались в больницу с кровотечением! Мы переживаем за тебя! Я… я переживаю.

— Я имела право знать. Я не умственно отсталая и могу сама решать…

— Я никогда не думал, что ты умственно отсталая!

— Тогда почему вы все решаете за меня? — она, наконец, посмотрела на Громова. В глазах — океан. Боли, смятения, страха… Глеба будто в живот пнули.

— Мы ничего не решали, Наташа. Но если бы такой вопрос действительно встал — я бы не стал скрывать от тебя, что…

— Вы хотите его отключить.

— Не хотим! Но к этому все идет… — был вынужден признать Громов.

— Но ведь недавно собирали консилиум… Они ведь сказали, что мозг жив, и…

— В нем произошли необратимые изменения. Даже если Кирилл каким-то чудом выживет — он не вернется к нормальной жизни, — осторожно заметил Глеб, повторяя слова заведующего отделением.

Наташа качнулась. Снова принялась тереть свои бедра, глядя будто сквозь него.

— Я буду с ним рядом, что бы ни случилось, — прошептала она. — Только бы он выжил. Как угодно… я буду рядом. Ухаживать за ним… Делать все, что потребуется… Только не отключайте!

Наташа волновалась все сильней и сильней. Он не мог на это смотреть. У него все внутри дрожало.

— Ему будет обеспечен хороший уход. Тебе не нужно умирать вместе с ним. Возлагать свою жизнь на алтарь его. Он этого не заслуживает.

Наташа вскочила. Закрыла ладонями уши.

Не дави! Не дави… Не дави! — одергивал себя Громов. Но слова сами срывались с губ, отказываясь подчиняться воле.

Кирилл не заслуживал такой женщины! Не заслуживал… Стал бы он за ней ухаживать, если бы жизнь их поменяла местами? Нет! Сбежал бы при первой возможности.

— Зачем вы это говорите? Я… не понимаю! Зачем?

— Понимаешь… Каждую секунду в моих глазах видишь.

— Нет… — попятилась Наташа, как-то странно потряхивая головой, — нет…

— Ты просто цепляешься за него. Потому что привыкла, — хлестал словами Громов. — Боишься снова остаться одна. Но ты не одна! И никогда больше не будешь… я…

— Хватит! Хватит… я не хочу этого слышать.

Наташа развернулась и побежала к себе. Шлепки босых пяток по полу отражались от стен и эхом перекатывались в его голове. Глеб сглотнул. Кулем упал на стул — ноги не держали совершенно. Что это было сейчас? Он ее потерял? Или…

Господи, ну, какого черта ты это затеял, Громов? Зачем? Она была не готова!

Глеб пошарил на полках. Достал бутылку водки. Налил в стопку и выпил залпом. Не закусывая. Несмотря на то, что впереди был рабочий день. Да и вообще идея напиться рядом с ней была не очень- то удачной. Мало ли, что ему, пьяному, в голову взбредет? Он и так уже наломал дров.

Не мог… Не мог больше быть с ней рядом и в то же время не быть. Завтра… завтра вновь станет прежним. А сегодня — уже нет сил. Заставил себя встать. Волоча ноги, добрался до спальни Наташи. Прислонился лбом к двери и коротко постучал. Заходить не стал, потому что совершенно себя не контролировал. Только дверь приоткрыл, чтобы сказать:

— Наташ, я уеду. Мне… надо. Срочно вызвали.

Врал! Врал, а она молчала.

— В общем, я завтра только вернусь. Не теряй, если что… Сережа за тобой присмотрит.

Как доехал до поместья Каримовых — не помнил. Охранники на пропускном удивленно переглянулись. Вот уже месяц, как он отправил дочку хозяев в Штаты, и с тех пор делать ему здесь было нечего.

— Я тут переночую. У себя… — пояснил парням, поднял стекла и поехал дальше.

В баре Каримова имелись напитки на любой вкус. Громов же выбрал бутылку обычной водки и впервые за много-много лет тяжело и мучительно напился. Водка была теплой — он этого не замечал. Пил, как воду, слепо глядя на раскачивающиеся за окном деревья. Если бы он мог, если бы помнил, как это — он бы, наверное, заплакал. От страха… Банального глупого страха, которого не испытывал даже в бою.

Поспешил? Потерял ее? Одним махом перечеркнул то, к чему они шли несколько месяцев? Зачем вообще начал этот разговор? На что надеялся?

На то, что своей любовью вытащит ее из небытия…

Не мог… не мог больше на это смотреть. Как она угасает. Как все чаще уходит в себя. Днями не выходя из этого состояния. Чем дольше находился в коме Кирилл — тем дальше и она уходила. А он не хотел! Не хотел, чтобы Наташа была одна… где бы она ни плутала. Его преследовала, не давала покоя мысль, что однажды… однажды она уйдет навсегда! За ту черту, из-за которой не возвращаются. Из-за которой он ее зубами, когтями не вырвет. И что тогда? Как ему… И зачем?

Хотелось её встряхнуть… Показать, что жизнь не остановилась! Порой удавалось… Но чаще — нет. Кирилл как будто утаскивал ее за собой. Тот, кто даже не любил ее так, как должен был! Тот, кто её предавал.

Тенью мелькнула домработница Каримовых. Поставила перед Глебом тарелочку с нарезанным лимоном, какой-то мясной рулет и тарталетки с рыбой. Похлопала его по плечу. Глеб поднял красные, измученные глаза.

— Спасибо…

Женщина подбадривающе улыбнулась и скрылась за дверью.

Рюмка за рюмкой. Одна бутылка опустела — он открыл вторую. Знать бы, как поступить? Да только кто подскажет? Даже психотерапевт Наташи от него открестился, наверное, решив, что Глеб спятил.

Может быть, он был дерьмовым отцом. И любил Кирилла недостаточно сильно. Но он сделал все, чтобы хотя бы его понять. Узнал все о нем. Все подчистую. Глеб даже с девками его встретился — знать бы, зачем? Чтобы лишний раз убедиться, что те и близко рядом с Наташей не стояли? Что его сын променял высшей пробы бриллиант на фальшивые стразы?

Громова разрывало на части. Он не хотел сыну смерти, хотя и знал, что Наташа вряд ли будет с ним, пока тот жив… Она выберет его в любом случае. По целой сотне причин, главная из которых — ее огромное сердце и жертвенность. Бессмысленная, в их случае. Ведь даже если Кирилл придет в себя… он ничего не поймет. Ему будет все равно, кто рядом с ним. Жена, или сиделка хосписа. Время упущено. Шансов на восстановление нет. Мозг поврежден… Так на какую жизнь она себя обрекает?! А главное — зачем? Кому из них от этого будет лучше? Точно, не Кириллу. И уж тем более — не им самим. Жизнь продолжалась, а Наташа упорно цеплялась за прошлое. И ведь самое смешное и горькое… Глеб сердцем чувствовал — она не любила Кирилла. Просто вросла в него за несколько лет, проведенных вместе, привыкла… прониклась этим дурацким «и в горе, и в радости»… безропотно взвалила крест.

Глеб уснул прямо в кресле. Когда вторая бутылка горькой уже подходила к концу. Проснулся уже ближе к ночи. Во рту — мерзкий вкус, рожа — помятая. Красавец! На телефоне — тьма не отвеченных. Он даже не нашел в себе сил предупредить о том, что не появится в офисе, а теперь уже поздно. Громов оставил трубку на столе, а сам, пошатываясь, упал на диван. Все завтра…

Утром с трудом продрал глаза. Сходил в душ. Не смог заставить себя позавтракать. Снова проверил телефон. Его интересовало лишь одно сообщение.

«Едем в храм».

Удивительно. Но за все это время Громов не нашел времени послушать, как она поет. Точнее… нет. Не так. Не во времени было дело. Он просто боялся услышать. Словно Наташино пение могло усугубить его на ней помешательство.

Какая глупость.

Громов сел за руль и покатил прочь из поместья. Не сказать, что ему стало легче после вчерашней пьянки… Он так ничего и не решил для себя. Как ему быть теперь? Выждать? Сделать вид, что ничего не было? Наверное, для начала, неплохо бы посмотреть, как себя поведет Наташа, а уж от этого и плясать. В конце концов, во главе всего — она. Все остальное — к черту.

Глеб свернул с автострады и поехал к храму. Гулкие удары сердца отмеряли разделяющее их расстояние. Почему-то уже на подъезде подумал о том, что… ну, не в том он виде, чтобы в церковь идти. Какие бы отношения с богом у них ни были… И какие бы счеты. А ее голос услышал — и пошел, как привязанный. Голос несся под куполами, опускался и с новой силой взмывал вверх. Омывал его родниковой водой, будто всю грязь смывая. Подготавливая к чему-то важному. Переломному…

Он не решился зайти дальше. Так и простоял у двери всю службу. Время от времени касаясь горящим лбом прохладного дерева на одной из многочисленных икон, развешанных по стенам.

— Пантелеймон Целитель, — прошептала ему старушку, указывая на икону, возле которой Глеб и стоял, — у этого святого нужно просить здоровья болящим…

Глеб присмотрелся к иконе повнимательнее. Кивнул. Если уж чего-то просить, то он предпочитал говорить с главным. Чуть поколебавшись, прошел вперед. Причастие подходило к концу, и толпа перед алтарем редела. Громов осмотрелся. Вот он… Эти глаза с другими не спутать… Подошел поближе. В колеблющемся пламени свечей казалось, что лик Иисуса ожил, а может, Глеб просто сошел с ума.

— Я не слишком силен в этом всем… И знаю, что не имею права просить за сына… За него я и не прошу, — Глеб поднял широкую ладонь и растер шею, — но у тебя здесь поет девочка… вот она ни в чем не виновата. Это наши разборки, так? Мужские… А ей… дай ей шанс быть счастливой. В чем бы это счастье ни заключалось. Я за неё… все, что хочешь.

Глеб еще что-то говорил, не произнося вслух ни слова. Пока на его плечо не легла чья-то рука. Он оглянулся, и тут же блаженство разлилось по телу:

— Наташа…

Она улыбнулась странно. Совсем не так, как обычно.

— А я вас сразу заметила. Думала, показалось, но…

Глеб качнул головой:

— Я тебя послушать приехал. Вдруг понял, что никогда не слышал, как ты поешь.

Глаза Наташи расширились. Несколько секунд она просто молчала, глядя на него тем самым немигающим взглядом. А потом спросила взволнованно:

— А хотите, я только для вас спою?

Глава 18

— Хочу. Будет мне подарок на день рождения, — улыбнулся Громов.

— День рождения? У вас? Сегодня? — хлопнула глазами Наташа.

— Угу. Ну, что, пойдем? Или так и будем здесь стоять?

Наташа колебалась. Громов напрягся. Неужели не простила его за то, что он тогда так… давил? Или вообще решила прекратить с ним любое общение? Сердце дернулось и ухнуло куда-то вниз. И лишь одна мысль спасала — если бы не простила, тогда зачем предложила спеть?

— Сейчас… Я только предупрежу, что мне надо уйти. После службы хор обычно задействован в панихиде, так что…

— Раз так, может быть, не стоит спешить? Ты работай, а я подожду, — растер ладонью затылок Громов.

— Нет-нет! Все в порядке. Я быстро.

— Тогда я буду в машине.

Она кивнула и убежала тут же, но вернулась довольно быстро. Он только и успел включить кондиционер, чтобы хоть немного охладить раскаленный на июльском солнце салон. Проворно открыла дверь. Забралась на соседнее с ним сиденье, которое Громов про себя окрестил «её», и без напоминания пристегнулась. Глеб выехал с небольшой стоянки, бросая на девушку осторожные взгляды. Он хотел понять, как между ними обстоят дела, теперь, когда столько всего было сказано вслух, но понять, что творится в голове у Наташи, было не так-то и просто. Она опять была закрыта и напряжена. Почему снова? Громов был готов поклясться, что в храме увидел в её глазах радость.

Хмыкнул тихонько, выворачивая руль. У неба довольно странное чувство юмора. Он, тот, кто привык читать, как открытую книгу, любого… абсолютно любого человека, теперь ничего не мог сказать с уверенностью. Это нервировало. Выбивалось за рамки всего имеющегося у Громова опыта. Он каждый раз, как по минному полю с ней шел. И ладно уж самому — не страшно. А вот за нее… боялся. Боялся, что рванет со всей силы и ударной волной раскидает. Их… друг от друга.

— Наташ, ты на меня обижаешься?

Девушка отвлеклась от разглядывания проносящихся за окном пейзажей и удивленно на него уставилась:

— Обижаюсь? Нет. Что вы?

— Просто ты загрустила, а я… Черт! Ты не думай, если тебе нужно помолчать — я понимаю. Ты не обязана мне отвечать. В общем… я волнуюсь, как ты. Но, если в норме…

— То я могу не отвечать?

Она улыбнулась? Улыбнулась! Правда улыбнулась. По-настоящему… Он бы и сам с себя посмеялся — ну, не бред ли он нес?! А вот от неё не ожидал. Почему-то…

Усмехнулся невесело, покачивая головой. Сместил ладонь на руле. Вторую опустил на коробку.

— Я с тобой себя чувствую слоном в посудной лавке…

Улыбка Наташи угасла. И он с опозданием понял, как неправильно она могла расценить его слова.

— Да… я вам, должно быть, глупой кажусь…

— Эй, вот только не надо, а? Я ведь не об этом совсем. Ты меня пойми. Я привык, что все понятно, как дважды два. Я ж армейский. Нас любого человека муштровали «читать». Это и в бою важно, и в переговорах с террористами. А с тобой ведь совсем не так. И ведь не было бы никаких проблем, если бы мне было все равно. Я бы вообще не парился.

— А вам не все равно? — спросила она, без всякого наигранного смущения глядя в его глаза.

— Нет, — ответил Громов и снова посмотрел на дорогу.

— Выходит, я для вас хуже террориста?

— Смейся-смейся…

Она и смеялась…

— Вот. Так мне нравится гораздо больше. А до этого грустила чего? Или ты не хочешь об этом?

— Да не грустила я! На себя злилась.

— Правда? А почему?

— Если бы я знала, что у вас праздник, то приготовила что-нибудь вкусное! И торт бы испекла…

— А Кириллу пекла?

И снова он все испортил! Наташа поежилась. И, как всегда в моменты волнения, принялась растирать ладонями бедра.

— Эй… Извини. Я… мне уже давно пора бы заткнуться…

Глеб был уверен, что она снова замкнется. Но Наташа его в который раз удивила. Отвернувшись к окну, она прошептала:

— Три раза пекла… Он, правда, ни кусочка не съел. Не любит сладости. А я каждый раз забываю и пеку этот чертов наполеон…

— Наташ…

— Вы думаете, я не понимаю? Может быть, не все и не сразу. Но я не дура. И…

Громов припарковался у дома. Развернулся к ней всем корпусом:

— Я ничего такого о тебе не думаю. Все это дерьмо, что я на тебя вывалил за последние дни… Оно не потому, что я хочу тебе что-то объяснить.

— А почему? — ее голос стал еще тише. Руки на бедрах замерли.

— Потому что я не могу это держать в себе. Мне нужно понять… Нам нужно. Пойдем! — скомандовал он, отстегивая ремень и обходя машину, чтобы открыть перед ней дверь.

До квартиры добрались быстро. Наташа тут же спряталась в ванной, а Глеб пошел переодеться. Он второй день кряду задвигал на работу, но кого это волновало? Сейчас он не мог уехать. Хотя бы потому, что она обещала спеть.

Когда мужчина вернулся в кухню, Наташа суетилась у холодильника. Доставала что-то, обнюхивала, то возвращала назад, то выставляла на стол. Неужели и правда вздумала что-то готовить?

— Что ты делаешь?

— Торт… — оглянулась она. — Или вы тоже не любите сладкое?

Громов даже под дулом пистолета не смог бы потом ответить, что на него нашло в тот миг. Что подорвало вконец. Затуманило разум. В три шага преодолев разделяющее их пространство, он встал у нее за спиной, обхватил ладонями хрупкие плечи… и замер в нерешительности. Стоял глупо. Не позволяя ей пошевелиться, но и ничего больше не предпринимая. Дышал ею. Жадно, как будто кто-то мог её у него отнять, и он стремился впрок запастись кислородом. Опустил голову. Почти коснулся носом ее волос. Сейчас немного выгоревших на солнце, и оттого отливающих рыжинкой. Сместил ладонь, обхватив ее шею. Впитывая в себя Наташин бешено бьющийся пульс.

Момент, острый, как лезвие стилета. Убийственный какой-то…

Она повернула лицо в профиль. Так что стал виден ее чуть курносый нос и дрожащие на щеках ресницы.

— Какая ваша любимая песня?

— Что?

— Какая ваша любимая песня? Что вам спеть? Какую музыку вы слушаете?

Соберись, Громов. Сделай что-нибудь. Разряди момент — сейчас ведь рванет!

Какую музыку? Что ей сказать? Вряд ли она споет то, что он слушает…

— Я не знаю… Coldplay?

— Правда? — почему-то улыбнулась. А что, она думала, он слушает? Киркорова? Может быть, таким старикам, как он, только и оставалось это чучело в перьях? Он не успел додумать. Не успел… Потому что она запела. Так, как была. В полупрофиль к нему. И он мог слышать не только взрывающие мозг слова. Но и мог чувствовать, ее голос… Как он зарождается внутри, как взлетает вверх, опускается почти в шепот и вновь взмывает… такой чистый. Такой сильный. Омывает его океаном. Обволакивает, проникает в каждый уголок души. И уже не важен смысл, хотя и этого там полно… Её дыхание. Она. Только это имеет значение. Глеб зажмурился. Сжал руки сильнее. Сам почти не дыша. Будто и сам полетел вместе с птицами, о которых Наташа пела.

Flock of birds —

Hovering above —

Just a flock of birds

That's how think of love…

(Стая птиц, парящая в вышине.

Просто стая птиц.

Вот, как ты думаешь о любви.)

В какой-то момент она высвободилась из его рук. Или он почувствовал, что ее как птицу… нужно отпустить, и сделал это сам, не смея задерживать? Она отступила, подняла руки. Взмахнула ими и стала покачиваться в такт. Ресницы лежали на щеках — она не смотрела на него, полностью погрузившись в песню.

Fly on, ride through —

maybe one day I can fly with you —

Fly on.

(Лети, двигайся, может, однажды я полечу рядом с тобой. Лети!)

Голос стих. Несколько долгих-долгих секунд никто из них не смел нарушить установившуюся в комнате тишину. Потом Наташа качнулась с пятки на носок и, отведя глаза в сторону, заговорила:

— Жаль, не на чем подыграть… Дома у меня было старенькое пианино.

— И где оно сейчас? — сглотнул Громов, не припоминая, чтобы видел инструмент, когда они выносили из дома вещи.

Наташа пожала плечами:

— Не знаю. Мы перевезли его в свою квартиру, после свадьбы. А когда Кирилл… продал ее…

— Наташ…

— Сказал, что нет времени возиться с этим гробиной. Мы вообще оттуда почти ничего не забрали… Так что…

— Девочка моя нежная, маленькая моя… — прошептал Громов, подходя к ней вплотную и снова обнимая. И замолчал.

И она замолчала. Не вырывалась. Но и не обнимала его в ответ. Это продолжалось бесконечно. Мир сузился. Время исчезло. Они застыли в одной точке. Обнуляя все, что было до. И не думая о том, что ждет в будущем. Все понимая друг о друге. Без слов.

— Я все понимаю, Глеб Николаевич. Все, что вы мне хотите сказать насчет Кирилла. И правду вашу не отрицаю.

— Но у тебя есть своя? — улыбнулся с сожалением ей в волосы.

— Простите…

— Тебе не за что извиняться. И не подумай… Я не собираюсь на тебя давить. И то, что я к тебе испытываю… это ведь мои проблемы, так? Я справлюсь. Только… разреши мне просто быть рядом!

— Я не знаю…

— Но почему?

И тогда она впервые на него посмотрела:

— Потому что то, что я испытываю к вам… может меня поколебать. И я не думаю, что смогу себе это простить.

Он судорожно сглотнул. Кадык дернулся по небритой шее. Глеба разрывало на ошметки. Он много раз видел, как это бывает. Когда подрываешься на растяжке. Сейчас с ним происходило что-то вроде этого. Он был в ужасе от того, на что Наташа себя подписала. Он замирал от счастья от того, что она не оставила больше сомнений. Любит. Она его любит. Да.

— Вляпались мы, выходит, — просипел он.

— Выходит, — засмеялась звонко, но все равно сквозь слезы.

— А знаешь, что?

— Нет…

— Давай твой торт печь. День рождения у меня, как ни как. Да и сладкое я люблю.

— Правда?

— Угу. А пианино мы твое найдем.

— Глеб… — вскинула взгляд и осеклась, так и не присоединив к его имени привычное отчество. А он коснулся губ пальцами, заставляя замолчать.

— Все равно найду.

— Спасибо… — прошептала в ответ, накрывая его пальцы на её щеке ладонью.

А потом они в полной тишине готовили Наполеон. В четыре руки смешивали ингредиенты, взбивали их в миске откуда-то взявшимся блендером. Тонкие коржи раскатывал сам Громов под ее удивительным и таким внимательным взглядом. Непонятно, кто и для кого пек тот торт. Но процесс нравился обоим. И было плевать, что им предстояло еще многое обсудить. Например, то, как они будут жить дальше? В тот вечер и так было много сказано. Ни Глеб, ни Наташа не хотели продолжать разговор. Сейчас он бы все испортил. Эту уютную тишину, нарушаемую лишь звоном посуды да легким гудением вытяжки.

Последний корж Наташа раскрошила и посыпала готовый торт.

— Ему бы постоять. Пропитаться, — первые слова, после долгого-долгого молчания.

— Пусть постоит. В холодильнике, да?

— Угу…

— А пока… — неуверенно переступил с ноги на ногу Громов, — тебя отвезти к Кириллу?

Наташа не торопилась с ответом. Убрала в шкафчик муку. Смела со столешницы мусор и, ухватившись за край, уставилась в окно. Глеб не понимал, почему она медлила, но не торопил. Просто смотрел на нее, подперев плечом большой двух дверный холодильник. Девушка стояла в полупрофиль. Льющийся из окна свет подчеркивал ее изменившуюся фигуру. Омывал округлый живот. Так странно. Она такая тоненькая… И живот. Он волновался об этом. Как все пройдет? Не слишком ли для нее еще и беременность? Но Наташа вроде неплохо справлялась, хотя и пугала его порой. Ведь они и правда обращались в больницу еще четыре раза. С кровотечением. Вот это было настоящим испытанием. Глеб теперь как никто понимал своего свихнувшегося шефа.

— А знаете, что? Давайте сделаем выходной.

Громов сглотнул очередной ком. Но он не мог не переспросить:

— Ты уверена?

— Да. Да… Я поеду завтра. А сегодня мы отметим ваш праздник. Если у вас нет других планов…

— У меня нет.

— Хорошо. Тогда, может быть, нам стоит приготовить еще что-то кроме торта, — улыбнулась Наташа.

Он пытался отыскать в ее взгляде сомнение. Правда, пытался. Не хотел, чтобы она в угоду ему переступала через себя. Но сомнений не было. Наташа действительно решила подарить ему одному этот день. И пусть впереди неизвестность… Пусть потом, не завтра… они подчинятся чувству долга. У них будет этот день. И будет надежда.

Глава 19

Самым сложным было разобраться в том, что происходит. А может, она это сразу поняла? И сложно было смириться? Утрясти в голове? Да. Наверное, так. Она боялась. Так сильно боялась, что закрывала глаза на очевидные факты. Лежащие на поверхности факты, которые Наташа отказывалась замечать. Сделать так — признать, что твое прошлое было ошибкой, что ты обманывалась во всем. Даже в собственных чувствах. Или опять же — сама в них не веря, закрывала на то глаза.

Трусиха!

Громов пошевелился. Наташа приподняла голову, вдруг осознав, что у него, наверное, затекло все тело. Но он не позволил ей отстраниться. Накрыл затылок огромной горячей рукой, и ей ничего не оставалось, как вернуться в прежнее положение. Опустить голову на крепкую рельефную мощную грудь. Он этой грудью как стеной её отгораживал. От всего плохого, от любой боли и малейшего дискомфорта. Она не могла этого не заметить. Он постоянно был начеку. И он был всем, о чем она только мечтала. Спокойным. Волевым. Заботливым. Самодостаточным и терпеливым. Время, проведенное с ним, было самым счастливым. Наташе давно не было так хорошо. Или даже никогда не было. Так спокойно, так тихо, так… звеняще-радостно. Может быть, это неправильно! Но… ей было нужно на кого-то опираться. Ей был нужен кто-то, ради кого ей бы хотелось выбираться наружу! Тот, кто не стыдился бы её и любил такую, как она есть. Странную, нелепую, диковатую…

Кирилл таким не был. И, наверное, осознав это в какой-то момент, Наташа снова замкнулась. А дальше все только усугублялось. Их недопонимание. Её одиночество, спасаясь от которого она невольно уходила в себя, отдаляясь от мужа все дальше и дальше. Наташа не винила Кирилла в том, что он бежал в объятья других… Умом она понимала, что это было неизбежно. Она вообще так много об этом думала… Пыталась найти ответ, когда, в какой момент все испортилось? Когда однажды муж отстранил ее руки, назвав навязчивой? Когда он раз за разом одергивал ее на людях и стыдливо отводил взгляд? Или когда вообще перестал звать с собою? Но правда была в том, что они изначально были не парой. Кир не мог дать ей того, в чем она на самом деле нуждалась. Не мог положить себя на алтарь любви. Потому что он сам в ней нуждался. В нем не было той силы, той бесконечной стойкости, которая бы позволила любить другую, не такую, как все, девушку. Он думал, что это легко, но оказался совсем не готов к действительности. Просто переоценил свои силы. Это не делало его плохим. Это делало его неподходящим. Их брак был ошибкой. Однако Наташа никогда бы себе в том не призналась. Просто не нашла бы сил. Тогда бы ей пришлось что-то менять. А она терпеть не могла перемены.

А потом это несчастье… и он. Тот, кто, подобно лакмусовой бумажке, проявил истину. Обнажил суть. Тот, в ком она увидела своего. Единственно верного. Достаточно сильного. Несгибаемого. Того, кто никогда бы не пошел на поводу у чужого мнения. Того, кто скорее бы глотку перегрыз обидчикам, чем под кого-то прогнулся. Защитник. Воин. Стена. Безусловный мужчина.

— Ты почему не спишь?

— Не спится…

Они позволили себе объятья. Ничего больше. Просто вот так… лежать рядом. Один только раз. Понимая, что за этим не последует ничего, кроме расставания. И может быть поэтому так драгоценны были эти минуты. Глеб поднял руку, погладил ее длинные волосы. И Наташа ощутила, как перекатываются его огромные мышцы под ее щекой.

Желание.

Острое, греховное, пряное…

Не дающее спать вот уже которую ночь.

Томление, природу которого Наташа тоже поняла не сразу. Её тело откликалось на Глеба. Она хотела его. Мечтала о нем. Фантазировала… Если бы он знал, что происходило в её голове, какие желания пробуждались… как бы он поступил? Почему-то Наташа была уверена, что не растерялся бы.

Улыбнулась широко. С наслаждением втянула его аромат. Что-то темное, страстное, жаркое. Мужское… Чуть сдвинула ногу и зажмурилась резко! Потому, что он был каменно тверд.

— Испугалась?

— Нет… — шепнула, обжигая дыханием обтянутую трикотажем грудь.

Нет… не испугалась. Она горела… И жадные языки пламени лизали каждый миллиметр тела. Дыхание сбилось. Наташа понимала, что это неправильно… для кого-то неправильно, да. Но не могла отказать себе в этой малости. Ему отказать… Хотя бы так! Хотя бы просто представить, как это могло бы быть. Оставить себе хоть что-то. Урвать у судьбы маленький кусочек счастья.

Дышать им. Его касаться…

А потом… потом, да. Она поступит правильно. Отдаст всю себя, если надо, чтобы спасти Кирилла. Не бросит его и не уйдет. Потому что это неправильно. Каким бы он ни был — он был с ней. Вытаскивал после смерти матери. По-своему заботился. В конце концов, он ее муж. Пусть и не перед богом, но она давала клятву. И она любила… сильно его любила. Но совсем не так, как полагалось жене.

— Кирилл не плохой… — прошептала она. Пальцы, поглаживающие волосы, на секунду замерли и снова возобновили движение.

— Я его совсем не знал.

— Я это поняла. Это… не от вас зависело? Правда?

— Хочешь узнать, сбежал ли я от ответственности?

— Нет. Знаю, что не сбежали бы. Просто… Не знаю, зачем спросила.

Замкнулась! Захлопнулась… В мгновение. Наверное, глупо, но такая уж она. Любое слово может поколебать уверенность. Но Глеб будто не заметил этого. Коснулся губами волос, прижал к себе чуть сильнее, прежде чем ответить:

— Ты права. Это зависело не от меня. Мне нельзя было обзаводиться семьей. Близкими. Ларка… Она на свой нос все сделала. Ну, и забеременела. А я не мог принимать участие в жизни ребенка. Даже, если бы хотел.

— Почему? — пальчики Наташи очертили его бицепс, прошлись по контуру татуировки.

— Я служил в одном секретном подразделении. Оно было настолько засекреченным, что… Не знаю, как тебе объяснить. Таких групп три на всю страну было. А нас, по отдельности, как будто не было, понимаешь?

— Чем вы занимались?

— Всем понемножку. Разведкой, проведением диверсионных мероприятий, штурмовых и поисково-спасательных операций, например, освобождением заложников. Если какой-то серьезный военный замес, мы прикрывали основные силы армии. Отвечали за наведение артиллерийского огня, обеспечивали связь в районах боевых действий. Да много всего…

Наташа сглотнула. Он говорил такие страшные вещи. Говорил обыденно, не превознося себя. Не кичась. Озвучивал голые факты, которые вряд ли вот так, запросто, кому-то рассказывал. А она… ничуть не была удивлена. Как будто всегда это знала. Впрочем, так, наверное, и было. Исходило от него что-то такое… мощное. Не бывает на пустом месте такого. Это опыт. Может быть, даже опыт за гранью. Пальцы наткнулись на чуть вмятую точку. И будто холодом обожгло. Дрожь пронеслась по телу.

— Эй, что такое?

— Тебя могли убить…

И накрывает. Затаскивает в пучину волной…

— Нет. Никогда.

— Почему? Почему ты так в этом уверен?

— Потому что я не для этого родился, глу…

Он хотел сказать «глупая», но оборвал себя, опасаясь её обидеть. Но она не была глупой и сразу это все поняла. Улыбнулась такой деликатности. Ну, и кто из них глупый? Он, потому что боялся ее обидеть там, где ей обижаться и в голову бы не пришло? В конце концов, это правда. По сравнению с ним — она глупенькая малышка. Но почему-то впервые в жизни её это нисколько не покоробило. Напротив. Грудь раздувала гордость. Что её выбрал такой мужчина!

— А для чего? — спросила, не в силах вернуть на лицо серьезность.

— Чтобы быть с тобой.

Наташа приподнялась. Широко распахнула глаза и уставилась на Глеба. Ее начинало потряхивать. Как будто внутри один за другим волной пронеслась серия крошечных взрывов. Она открывала и закрывала рот, в котором вмиг пересохло. Сердце колотилось, как сумасшедшее, отдавая звоном в ушах. Мучительная нежность прокатилась телом.

Наташа разрывалась между любовью к одному мужчине и чувством долга к другому. Ей хотелось кричать. Не столько от собственной боли, сколько от той, что невольно причиняет ему… Тому, кого она так сильно любила.

В животе шевельнулась малышка. Глеб улыбнулся. Прижал ладонь. Он просил просто быть в его жизни. Но… насколько это правильно? Быть… предъявлять права, когда сама ты принадлежишь другому. А если нет — как без него жить? Немыслимо. Страшно… Так страшно, что умереть хочется, стоит только представить жизнь без него. Жизнь, в которой не ждешь его после работы, не сидишь рядом с ним у телевизора, или не наблюдаешь за тем, как он строит для нее дом… Жизнь, в которой он — все для неё. Всё… вообще.

— Кирилл не плохой, — повторила зачем-то. Может бьггь, убеждая себя, что поступает правильно, — ты сейчас столкнулся с не самой его красивой стороной, я понимаю… Но он не плохой. Просто… запутался, наверное.

— Наверное, — согласился Громов, хотя его голос прозвучал не то, чтобы уверенно.

— Мы поженились, когда у меня умерла мама. Иначе… вряд ли бы я решилась на этот шаг. А тогда просто не знала, как мне жить. Я, наверное, за него, как за спасательный круг ухватилась. Кирилл вообще очень добрый. Веселый. Мне с ним было легко… Не так, как с тобой, но легче, чем со всеми остальными. Он очень меня поддержал в то время. Я ему за это всегда буду благодарна. Однажды… он просидел возле меня три дня. Когда я ветрянкой заболела. Представляешь? Даже на работу не ходил. Делал бульон из ролтона и поил меня с ложечки. Заставлял пить лекарства и мазал меня зеленкой. Я была похожа на пришельца…

Наташа долго говорила. Рассказывала истории из жизни Кирилла. Как будто знакомила Глеба с ним. Или оправдывала собственное намерение оставаться с мужем столько, сколько это потребуется, хотя оправдываться-то и не нужно было. Её идеальный мужчина и так все понимал.

А потом она уснула. В его сильных руках, уткнувшись носом в колючую щеку. И спала долго, крепко — впервые за долгое время. Наташа даже не слышала, как шевелилась малышка, и, на удивление, не бегала в туалет.

Утро ворвалось в их жизни громкой телефонной трелью.

Громов улыбнулся Наташе глазами, освободил руку и нашарил на тумбочке телефон. Свел брови в одну линию. Прижал трубку к уху, а свободной рукой погладил ее по теплой со сна щеке. День, который они себе позволили, подходил к концу. Они еще цеплялась за отголоски прошлого, а оно ускользало сквозь пальцы, и не оставалось ничего. Лишь память.

— Да, Лара… Как… Очнулся? Мы едем!

Он отложил телефон и так на нее посмотрел…

— Кириллу лучше? Он пришел в себя?

Наташа заплакала, того не замечая. Не зная даже, от чего… Чувства смешались в странный коктейль. В нем и облегчение, и надежда, и страх…

— Пришел… — просипел Громов.

Наташа вцепилась в его руку. Сжала, что есть сил. От избытка эмоций ее вновь стало потряхивать. Она не справлялась. Летела в пропасть на оглушительной скорости. В ушах гудело, как будто она между двух движущихся товарняков стояла. И этот грохот все нарастал. Наташа терпеть не могла громкие звуки. Она обхватила голову, прячась от них. Но ведь звук шел не извне. Он звенел в ее голове, все громче и громче…

— Наташа! Наташа! Я здесь. Я здесь, маленькая! Все хорошо! Ты слышишь меня? Ну же! Посмотри… Посмотри не меня! Все хорошо… Хорошо!

Кажется, ее подхватили на руку и куда-то понесли. В кухню? Она не понимала. Она то ли плакала, то ли скулила, то ли мычала в голос. И жадно, сопровождая процесс громким хрипом, глотала воздух. И падала, все глубже падала в пугающую неизвестность.

Кажется, он посадил ее себе на колени.

— Как сделать, чтобы это прошло? — Она не знала! Не знала… Смотрела на него безумными глазами и нервно трясла головой. — Что делала мама? Что делала твоя мама, когда ты волновалась?!

— П-пела… — с трудом проталкивая звуки через спазмированное горло, прохрипела Наташа.

Глеб закрыл глаза. Прижал ее голову к собственной шее и запел.

Flock of birds…

Глава 20

Певец из него был никакой. Он вообще пел впервые. Вот так… кому-то. Да и похрен. Честно. Он бы и станцевал, если бы это понадобилось. В балетном трико… если бы от этого ей стало лучше. Как много «если»…

Громов так испугался. Никогда её такой не видел. Знал. Читал. Но все равно не был готов к этому… приступу. Иначе не назовешь. Наташу трясло, как на электрическом стуле. Но время шло и брало свое. Постепенно она начала успокаиваться. Напряженные плечи обмякли. Вцепившиеся в его футболку пальцы разжались. Она обессиленно прижалась лбом к его подбородку.

А он все пел. И пел… пока окончательно не осип.

— Извини, — прошептала Наташа.

— Да брось. Ты как? Тебе хоть немного получше?

Девушка молча кивнула.

— Может быть, останемся дома?

Опять покачала головой. На этот раз отрицательно. Еще через несколько минут встала.

— Мне нужно в туалет.

Такой уж она была. Называла вещи своими именами. Такой он ее любил.

— Конечно. Иди. Я потом тоже быстро в душ схожу. И поедем…

В больнице их встречала всклоченная Лариска:

— Где вас так долго носило?!

— Пробки, — отрезал Громов, не считая для себя необходимым что-то ей объяснять. — Как это случилось? Что говорят врачи? Ты видела его?

— Видела. Он просто открыл глаза…

Наташа рядом громко всхлипнула.

— М-можно… м-не к нему? — запинаясь, спросила у Громова.

— Он сейчас отдыхает! — оборвала Лариска.

— Н-но… я хочу к нему… Хотя бы на минутку…

— Хочет она, — горько хмыкнула Лариска и, кажется, хотела что-то еще сказать.

— Так, давай-ка отойдем… — Глеб беспокойно покосился на Наташу, но убедившись, что та вроде бы держит себя в руках, пошел к лифтам, нисколько не сомневаясь, что Ларка последует за ним. Он привык, что за ним всегда следуют. А приказы не обсуждают. В данном случае — это был приказ. Холодный. Бескомпромиссный.

— Ты чего на неё опять взъелась?

— Да не взъелась я, — устало пробормотала Лариса. — Просто… Вот насколько её хватит, как думаешь? Хочу увидеть, говорит… А увидит? Поймет, в каком он состоянии? И через сколько убежит?

— В каком? — спросил Глеб, вмиг уловив самое важное в потоке извергаемого Ларкой бреда. Она действительно совершенно не знала Наташу. Иначе ей бы в голову не пришло нести подобную чушь.

— В тяжелом, Глеб… Он дышит, но… Ни говорить не может, ни толком пошевелиться, — голос женщины срывался, губы дрожали.

— Нас предупреждали о том, что реабилитация может быть долгой, — напомнил он.

— Ты не понимаешь… Он… совсем не тот. Это не Кирилл…

— Он только пришел в себя, после более чем четырёхмесячной комы!

— Я знаю! — заорала она.

В глубине коридора Наташа вскинула голову и посмотрела в их сторону.

— Тише, Лар… Не нужно её волновать. И тебе волноваться не нужно.

— Не волноваться?! Он как овощ… Мой сы-ы-ын о-о-овощ… Мой маленький сыно-о-ок…

В тот момент Лариса сломалась. Она рыдала и рвала на себе волосы, выла, как дикий зверь, и металась по коридору, распугивая людей. Пока Громов не прижал ее силком к себе и не встряхнул, что есть силы.

— Все, Лара! Все! Этим ты ему не поможешь.

Да и чем ему помочь? Даже месяц спустя Громов не смог бы сказать. Если быть откровенным, для самого Кирилла было бы лучше умереть. Еще тогда. В самом начале. Не потому, что Глеб желал ему смерти, надеясь устранить соперника. Нет… Просто это была не жизнь. Ни для кого из…

Все это время Глеб много думал о любви. О той любви, которой он не знал до Наташи. И которой она его научила. И продолжала учить каждый прожитый день. Любил бы он ее так сильно, восхищался бы ею, проникался и вовлекался в её женскую суть, уступи она его напору? Сдайся? Он не знал. Скорее всего, да. Он ведь сразу в ней утонул. Тут без вариантов. Просто… То, какой она была… Как умела любить, как никто, наверное, не умел… это все для него усугубляло.

Нет, не сказать, что Громов принял ее выбор со спокойной душой. Он злился порой. Он не понимал… и понимал её самоотречение. Столько лет защищая свою страну, по большому счету идя каждый раз на смерть, он много лет жил по тому же принципу. Но у него было оружие, каска и бронежилет. А у нее… лишь обнаженное сердце.

Громов просто хотел, чтобы она себя поберегла. Не надрывалась так сильно, в попытке вернуть мужа к жизни. В конце концов, к его услугам были лучшие врачи, и не было никакой необходимости рвать жилы. А Наташа… спуску себе не давала. И если бы не Глеб, который регулярно напоминал ей о необходимости поесть, прогуляться, выйти на свежий воздух… она бы навечно себя похоронила в палате мужа.

Даже Ларка начала волноваться.

— Глеб, это ненормально. Ей нужно…

— Жить?

— Да! А она с ним все время. Рассказывает что-то, как будто он понимает. Смеется… плачет… Массажи сама учится желать. Скажи, зачем, если для этого существуют специалисты? Вчера опять нашла у нее какие-то медицинские справочники. Что она надеется там вычитать? То, чего не знает зав отделением?

Почему-то в тот момент Глеб разозлился. Может быть, усталость взяла свое. Ведь у всего бывает предел. И у Глеба Громова тоже. Он хмыкнул:

— Странная ты женщина, Лара. И так тебе не так, и эдак…

— Я, наверное, к ней несправедлива была?

— Наверное, — не стал отрицать мужчина.

— Ладно… Я домой. Сил никаких нет. И машина в ремонте…

— Я подкину. Наташа все равно еще тут будет сидеть, пока отделение не закроют…

Вот такая их новая реальность. Больница… У них есть лишь вечера. И тишина. Слова под запретом. Под запретом касания. Все осталось в том дне… Законсервировалось, застыло, как мед на донышке банки. Иногда начинало казаться, что и не было ничего. И они синхронно вскидывали взгляды, ища в глазах друг друга истину. И тут же отворачивались, то ли в облегчении, что ничего между ними не поменялось, то ли в ужасе, по этой самой причине. Любить и не сметь даже коснуться… Зная, что тебя тоже любят… Худшей пытки на свете нет. И неизвестно — когда эта пытка закончится? И закончится ли вообще, тоже не зная.

— Зайди хоть на кофе… — позвала Лариса, — похудел весь. Осунулся.

— Уж кто бы говорил… — не то чтобы удачно пошутил Глеб, нерешительно постукивая пальцами по рулю.

— Пойдем… Посмотришь, как мы жили… Ты же ни фотографий не видел, ни кубков его и медалей… Вообще ничего.

Глеб бросил взгляд на часы.

— Ладно. Только ненадолго.

— Тебе еще не надоело с Наташкой возиться? Ты с ней, как квочка.

— Нормально. Ей без поддержки никак.

— Я могу забрать ее к себе, — в который раз предложила Лариска, нажимая на кнопку лифта.

— Лар… она же не чемодан.

— Ладно-ладно. Я о тебе забочусь.

Громов вздохнул. Лучше бы она о Наташе заботилась. Но вслух ничего говорить не стал.

Квартира у Лариски была добротная. В старом доме с высокими потолками.

— Ты только не пугайся. Я с этими событиями порядком засралась. Обычно здесь нет такого бардака. Пойдем. Вот его комната… Я здесь ничего не убирала. Как было — так и есть. Как чувствовала…

Голос женщины под конец ослаб. Будто надломился. Она достала с полки толстый синий альбом и протянула Глебу.

— В основном, конечно, все фотки в компьютере. Но здесь такое… самое-самое.

Громов сглотнул. На самом деле, слушая Наташу, которая и правда все время разговаривала с Кириллом, ему казалось, что он неплохо его узнал. Ведь они с Наташей были знакомы с самого детства. Покойные родители Лариски жили на той же улице, что и Наташа, а Кирилл проводил у них много времени. Сотни историй из жизни сына…

— Да ты альбом с собой бери в кухню. Я хоть бутербродов тебе сделаю…

Глеб кивнул. Мазнул взглядом по стоящим на полке кубкам.

— Танцы?

— Да… А теперь, вот, не потанцует…

Голос Ларки снова дрогнул. Глеб отложил альбом и подошел на шаг ближе.

— Лар…

Она заплакала. Обхватила полы его пиджака и заплакала. Привычным движением Глеб похлопал женщину по спине.

— Ну, все… Все… Как-то да будет.

А потом он почувствовал это… Ее поцелуй на своей шее. Жаркий, жадный, отчаянный. Чужие руки оторвались от пиджака и скользнули вверх по груди, обхватили шею. Чужой рот прижался к губам. Острые ногти царапнули кожу. Глеб отстранился, не позволяя углубить поцелуй. Но Ларка, как будто этого не заметила, снова потянулась к нему, застонала утробно.

— Нет, Лара… Слышишь? Нет. Это не выход.

Она замерла, осмысливая его слова. Опустила голову. Глеб отступил еще на шаг. Ларка обхватила себя руками.

— Вот как… Теперь я не про твою честь, выходит?

— Не в этом дело, Ларис. Просто сейчас тобой движет отчаяние. Завтра ты бы проснулась и пожалела о случившемся. Я этого не хочу.

— О моих чувствах заботишься? — прошептала, поворачиваясь к нему спиной.

— Разве это плохо?

— Уходи.

Глеб ушел, тихо прикрыв за собой дверь. Долгое время он жил на взводе. Женщины у него не было вот уже… скоро полгода. С тех пор, как он увидел Наташу, и другие перестали для него существовать, возбуждать, вызывать желание. Легко бы было поддаться. Но он не хотел. Однажды решив для себя ждать Наташу столько, сколько потребуется — он ни на йоту не отступал от своего решения, хотя чем дальше — тем становилось труднее.

Доехав до больницы, Громов припарковался и пошел к крыльцу, но в последний момент оглянулся. Наташа сидела на скамейке между куцых клумб. Резко поменяв траекторию движения, Глеб направился к ней. Еще издали заметил, что она чем-то взволнована. Это выдавали хаотичные движения рук и застывший, стеклянный взгляд. Не представляя, чего ему ждать, Громов сел рядом. Осторожно коснулся пальцами острого подбородка, привлекая к себе внимание.

— Что случилось?

— Кириллу стало хуже. Врачи говорят, что после всего у него нарушилось правильное взаимодействие органов и систем, и они отказывают…

С лица его рука переместилась на ее беззащитную шею. Чуть надавил, привлекая Наташу к себе. Ее живот коснулся его. Он уловил первую неправильную судорогу, но не придал ей значения. Коснулся губами макушки, понимая, что это запрещено, но не зная, как еще ему утешить Наташу.

— Нас ведь предупреждали, что так может быть…

Она промолчала. Тряхнула головой. Медленно отстранилась.

— Вы пахнете духами Ларисы Викторовны, — прошептала, глядя куда-то в сторону.

— Правда? Я подвез её домой. Наташ… слышишь? Не было у нас ничего. И не может быть…

Не глядя на Громова, Наташа встала со скамьи. Поморщилась, скривила губы. А он ничего не понял. Не верит ему, что ли?

— А может, лучше, чтоб было? Намучились вы со мной, Глеб Николаевич…

— Ну, ты что? Что за глупости ты говоришь?

— Не хочу быть собакой на сене… Это неправильно. Но потом представляю вас с другой… и жить не хочется.

— Не будет никакой другой! Все. Хватит. Едем домой, я сказал.

Громов решительно двинулся вперед, не зная, как еще положить конец этому глупому разговору. Ну, как — глупому? Замечания Наташи на первый взгляд звучали вполне логично. Но только не для него самого. Какая логика в том, чтобы от нее отказаться? Ради чего? Зачем? Сколько потребуется — столько и будет ждать. Не сможет уже без неё, не захочет. Не променяет ни на одну другую женщину. Они чужие, не для него. Это ведь так очевидно, неужели Наташа этого не чувствует? Всего его, как открытую книгу читает, а то, что на лбу большими буквами написано — не видит в упор?

— Наташ, ну, что ты там? — оглянулся и замер. Она не торопилась идти за ним. Стояла посреди раздолбанной дорожки между пестрых клумб циний, упершись ладонями в колени. А между ног растекалась лужа.

Он рванул к ней, успел подхватить в тот самый момент, когда Наташа уже покачнулась. Поднял на руки, прижал к груди, ощущая, как сокращается ее живот.

— Еще рано, Глеб… Еще очень рано!

— Ну, ничего… Ничего. Мы справимся. Сейчас быстро домчим до роддома. Здесь в двух кварталах всего, — бормотал он, пересекая быстрым шагом стоянку. Но Наташа его не слышала. Она повторяла это бесконечное «рано» и смотрела, будто сквозь него, потемневшими от боли глазами.

Глава 21

Может быть, это было слишком самонадеянно, но Глебу казалось, что маленькую Нину родил он сам. Столько у него этот процесс отнял сил, нервов и здоровья. Кажется, он и боль Наташину чувствовал, как свою, и её страх ощущал, и панику… Другое дело, что сам он этим чувствам не поддавался.

Впрочем, Наташа тоже старалась. Насколько могла. И Глеб делал все, чтобы это «могла» оказалось достаточным для успешных, хоть и преждевременных, родов. Он был с ней от и до. Громов пел, держал за руку, тужился вместе с ней и дышал, как их учили. Если бы все пошло так, как было запланировано изначально — ей бы сделали эпидуральную анестезию. Это было важно в их ситуации, ведь никто не мог сказать, как Наташа отреагирует на боль. Но когда они приехали в клинику, оказалось, что делать укол уже поздно.

В общем, все пошло совсем не так, как они рассчитывали. И это было тяжело. Но в конечном счете все прошло, как следует.

Глеб пошевелился в кресле и, затаив дыхание, поправил желтую шапочку спящей на его голой груди крохи. Несмотря на то, что она родилась на пять недель раньше срока — Нина была крепенькой и, насколько это было вообще возможно — здоровой. Её даже не стали забирать в отделение интенсивной терапии, чтобы перестраховаться в первые сутки. Не было прямых показаний, а Наташе было бы гораздо спокойнее, если бы малышка находилась при ней. Остановились на методе кенгуру. Вот этим самым кенгуру Глеб и был сейчас.

Малышка скривилась. Глеб осторожно, едва касаясь, провел по ее спинке, поглаживая. Склонил голову, вдыхая ее аромат. Она пахла чем-то сладким, младенческим, незнакомым. Так бы дышал, и дышал… В горле собрался ком, перекрывая дыхание. Он вообще испытывал что-то странное. Щемящую в груди нежность. Сглотнул. Перевел взгляд на лежащую на кровати женщину. Бледная, уставшая, с темными кругами под глазами. Наташа была такой красивой! Глеб ни за что в жизни не признается, но… он плакал, когда все осталось позади, и Нину вручили в дрожащие руки матери. Наташа долго рассматривала малышку, не замечая, что тоже плачет. А потом подняла взгляд на него… и, наверное, ему стоило родиться хотя бы для того, чтобы разделить с ней этот момент. Все, что было в его жизни, все, через что ему пришлось пройти… оно все этого момента стоило.

Нина завозилась сильней. Пошарила крохотным ротиком, как слепой котенок. Одной рукой осторожно ее удерживая, Громов встал со своего места. Подошел вплотную к Наташе. Будто чувствуя, что понадобилась малышке, она открыла глаза даже прежде, чем он успел ее потревожить.

— Что-то случилось? — тут же вскочила.

— Она есть хочет.

— Ох… Давай ее сюда.

Глеб уже видел, как это происходило. Кормление. В конце концов, Нину прикладывали к груди матери уже несколько раз. У нее не было сил сосать долго, чтобы насытиться. Но все равно, Громов замирал.

И, да, у него стоял. Вот такой он извращенец. Глеб не мог не представлять, как сам коснется этих грудей. Как втянет вершинки в рот, чтобы попробовать, чем кормят его малышку.

Нина сосала вяло. Наташа обеспокоенно хмурилась. Глеб поднял руку и разгладил пальцами складочку между бровей:

— Не волнуйся. Ты все делаешь правильно.

Свободной рукой Наташа накрыла его кисть и прикрыла веки.

— Спасибо тебе…

— Это тебе спасибо.

— За что?

— Что ты у меня есть. А теперь и вот… сладкий сахарок, — Глеб снова коснулся пальцем почти прозрачной щечки. Он думал, что будет бояться брать ее на руки, испытывать неловкость и все такое. Она ведь крошка совсем. Два сто. Котенок… Но как-то так получилось, что глаза боялись, а руки делали. Очень правильно получилось…

— Ты не звонил в больницу?

— Нет. Она ведь на мне спала… Но, если что-то случится — нам позвонят сами. Не переживай.

— Я не хочу, чтобы что-то случилось, — Наташа открыла глаза, выплескивая на него закипающий в них страх.

— Я знаю. Но это от нас не зависит. Мы старались, Наташа. Мы сделали все, что могли.

— Я боюсь.

— Чего?

— Боюсь, что не справлюсь, если Кирилл… — она не смогла договорить. Взволнованно покусала губы. — Меня как будто утаскивает в глубину… Я стараюсь, но…

— Я понимаю. Но ничего подобного не случится, слышишь?

— Почему ты так в этом уверен?

— Потому что я не позволю. Я… не… позволю.

Наташа широко распахнула глаза и долго-долго смотрела на Громова.

— Я хочу, чтобы ты отвез нас с Ниной к Кириллу.

Все в Глебе воспротивилось такой идее. Встало на дыбы. Наташа слишком слаба, Нина — недоношенная. Куда ее везти? Зачем?

— Конечно. Через несколько дней. Сразу, как только вас выпишут.

— Завтра.

Глеб стиснул челюсти. Поймал ее немигающий взгляд.

— Нина слабенькая совсем. Ты знаешь, сколько дряни можно подхватить в больницах? Да ты сама еле ходишь! — Да, он ругался. Пожалуй, впервые на нее. Сдали нервы. А Наташа, кажется, не обижалась совсем. И страшно ей не было. Улыбалась слабо, наблюдая за его метаниями по палате, и поглаживала дочку по спинке, как совсем недавно делал он сам.

— Глеб, — ладно, она редко называла его по имени, всего несколько раз, и за это он мог позволить ей все, что угодно, но… — Если Кирилл уйдет… я хочу, чтобы он увидел дочку. Не прощу себя, если он её не увидит. Понимаешь? Мы ему это должны.

Он открыл рот. Сказать, что их просто не отпустят врачи? Но заткнулся, не произнеся ни звука. В конце концов — кто его мог остановить? Никто и никогда. А значит, нужно просто самому это как-то в голове утрясти. Смириться, что надо ехать… Ведь… права она. Как есть, права. И к черту инстинкты защитника, которые вопили, что это опасно. Педиатра с собой возьмет, чтобы крыша совсем не уехала. И сделает все, как она хочет.

Громов тяжело вздохнул. Наташа поняла, что он капитулировал, впрочем, как и то, насколько нелегко ему далось это решение. Она чуть сильнее сжала его руку и плавно опустила ресницы. Нина устала и прекратила сосать, но грудь не оставила. Вот и что ему делать? Громов постоял рядом еще недолго, а потом все же осторожно высвободил девочку из материнских рук.

— Иди ко мне, сладкая… Пусть мамочка отдыхает, да?

А утром, как и обещал, он повез их в больницу к Кириллу. Уже в машине вспомнил, что Ларка-то совсем не в курсе последних новостей. Долго думал, как ей обо всем рассказать. «У меня есть для тебя две новости — плохая и хорошая. С какой начинать? Плохая — Кирилл умирает, несмотря на все наши старания. Хорошая — ты стала бабкой.» Ну, бред ведь — с какой стороны ни посмотри. В конце концов, он просто бросил в трубку, что ей нужно срочно приехать, и прислал за женщиной одного из своих ребят. За руль ей точно садиться не стоило.

Ларка запаздывала. Они прикатили раньше. И, наверное, хорошо, что успели попасть к Кириллу до то её появления. Зашли в палату. Нина покоилась в его руке, а второй он придерживал Наташу, хотя та и противилась, утверждая, что чувствует себя хорошо. Но тут уж Глеб был непреклонен. Она подошла к мужу. Его снова подключили к аппарату искусственной вентиляции легких. Ничего хорошего, да. Это означало, что за ночь его состоянье только ухудшилось. И Наташа тоже это поняла. Присела на край высокой койки. Коснулась губами Кириллова лба.

— Привет, дорогой… Как ты? Врачи говорят, что ленишься… — она плакала, не замечая собственных слез. Просто на автомате слизывала их с губ и шмыгала носом. — А мне вот вчера пришлось попотеть… У нас дочь родилась, Кирюша… Смотри, какая маленькая… не пойму, на кого похожа. Может быть, на тебя?

Наташа погладила мужа по отросшим волосам, поцеловала руку. У Громова зубы ныли и в затылке ломило. И никогда еще, пожалуй, он не чувствовал себя так паршиво. Он был его сыном, этот похудевший, осунувшийся мальчишка. И за время, проведенное с Наташей, Глеб успел с ним познакомиться. Хоть немного…

Наташа выпрямилась и протянула руки, намекая, чтобы Громов отдал ей ребенка. Мужчина осторожно переложил малышку в слабые руки матери, встал рядом, готовый в любой момент ее подстраховать.

— Красавица, правда? — Наташа перехватила дочку и подняла чуть выше. До этого момента сын не слишком узнавал близких, и Глеб было решил, что её усилия… ну, напрасны, что ли? А потом из уголка глаза Кирилла скатилась слеза. Одна, и еще одна… Он медленно опустил веки и с трудом снова поднял.

— Да?! Ты сказал, да? Ну, конечно… Красавица… Наша красавица…

Очень редко, но в жизни все же случается чудо. А может, оно случается чаще, чем мы думаем, да только кто ж поверит, что чудо случилось? Как бы то ни было, но в тот долгий день на закате лета именно это с ними и произошло. И, наверное, Кирилл уходил счастливым. Уходил легко, со спокойным сердцем. Смерть стала для него избавлением. А новая жизнь, которую Наташа сжимала в руках — продолжением прерванного полета. Он умер в присутствии матери, жены, дочери. И… отца, которого слишком поздно узнал.

В день похорон шел дождь. Было много народу. Отпевание, кладбище, поминки… А Наташа только- только выписалась из роддома. Когда они вернулись домой, сил не осталось даже у непоколебимого Громова. А Наташа… Наташа просто свернулась на кровати калачиком и вообще перестала на что-либо реагировать. Её как будто выключили из розетки. Тогда Глеб не даже не догадывался, как надолго затянется это её состояние. Он просто забрал малышку и вышел к Лариске, которая за каким-то чертом поперлась с ними.

— Дай мне, — прошептала она, забирая из рук Глеба Ниночку. — Какая кроха… Пушинка… Чудесная, правда?

— Да, она красавица.

— Может быть, мне забрать её? Как думаешь? Эта-то не слишком адекватная. Ты ее видел?

— Ты опять начинаешь?

— А что? Она даже на Ниночкин плач реагирует не всегда! Угробит еще ребенка…

— Наташа в шоке. Умер ее муж. Как ты вообще можешь такое говорить, Лара?

— Муж?! У меня сын умер! Сын! И, как видишь, я все еще на этой планете! А на какой планете наша невестка?

— Прекрати! Она прекрасно справляется с Ниной. Происходящее просто подкосило ее — вот и все. Но, твою мать, делай скидку на ее особенность!

— Знаешь что, Громов?! Я уже потеряла сына, и не дам ей угробить еще мою внучку!

— Её никто не собирается гробить! Послушай себя! А лучше поезжай домой. Тебе тоже не мешало бы отдохнуть. Нам всем не мешало бы.

В тот вечер Лариса не слишком противилась и действительно поехала к себе. А Громов всю ночь возился с малышкой, менял памперсы, прикладывал к Наташиной груди, носил столбиком, чтобы дочка срыгнула.

Дочка… Да! Так было правильно.

О том, что дело плохо, Громов понял, когда Наташа к ним не вернулась ни через два дня, ни через три. Ему как раз позвонил Каримов и, не сдерживая эмоций, проорал, что у него родился сын. Глеб что-то пробормотал, приличествующее случаю, и хотел уже свернуть разговор, когда начальник спросил:

— Глеб Николаевич… Ты мне расскажешь, какого черта происходит?

Глеб почесал в затылке. А почему, собственно, не рассказать? Тем более что разрываться и дальше между работой и заботой о Нине он просто не мог. Ему действительно был нужен полноценный отпуск.

— Да так, Амир Шамильевич. Сына я потерял на днях. Ты родил, а я вот… не уберег. А еще у меня внучка родилась. Я, как бы это сказать, с ней на хозяйстве. Больше некому. Отпустишь на месяцок? Или сразу на увольнение заявление писать?

— Ты совсем ебанулся? Я тебе напишу!

— Из Америки достанешь?

— Надо будет — достану. Ты гуляй, сколько понадобится. И это… решай все. Жизнь одна, мать с ней, с работой.

— И то так.

— Помощь нужна?

— Разве что менять памперсы. Да у тебя и у самого такое счастье. Так что помощник из тебя — так себе.

— Справишься?

— А то как? Отступать мне некуда. Бывай, Шамильевич. Позвоню, как все утрясется. Береги девочек и сына. Самое дорогое они. Вот так и понимаем, что важно…

Отпуск Громову очень пригодился, потому что прошло еще две недели, а Наташа так и не вернулась ни к нему, ни к дочери, ни в себя. И тогда стало по-настоящему страшно.

Глава 22

Так не могло продолжаться. И не только потому, что Нина нуждалась в матери, а он — в своей женщине. Но еще и потому, что состояние Наташи становилось невозможно скрывать от окружающих. От той же приходящей постовой медсестры, или Ларки, которая не оставляла их в покое ни на минуту. Глеб отчетливо понимал, что та спала и видела, как заберет малышку у матери. Ларисе нужен был только повод. Никто бы ей, конечно, девочку не отдал, но нервы она им всем могла потрепать хорошенько.

Глеб голову сломал, не зная, как ему поступить! Даже когда Наташа вставала в туалет, на них с дочкой она абсолютно не реагировала. Громов заставлял ее есть, убеждая, что иначе пропадает молоко — она нехотя ела. Даже когда он прикладывал Нину к груди — Наташа смотрела, будто сквозь нее. Будто для нее больше вообще не существовало реальности, в которой они с Ниной были. Чаще всего Наташа отворачивалась к окну и часами разглядывала качающиеся на ветру макушки каштанов.

Для Глеба те две недели стали самыми тяжелыми в жизни. Он жилы рвал, он старался, он делал все, что ему рекомендовали психиатры. Он, стиснув зубы, вытаскивал ее снова и снова, как ей и обещал. Он просил, он умолял, он ругался и угрожал. Он испытал все возможные методы. И раз за разом терпел поражение.

Глеб Громов впервые проигрывал бой. Бой, который, по насмешке судьбы, оказался для него самым важным.

— Понимаете, у нее нет стоящего мотива вернуться… — утверждал доктор, которого Громов уже начинал ненавидеть.

— Что вы имеете в виду?

— Она закрылась после сильного стресса. И мне кажется, что если что-то и сможет вернуть ее назад — то еще одна сильная эмоциональная встряска.

— И что же это может быть?

— Понятия не имею. Обычно таких людей может мотивировать угроза жизни или здоровью, но в вашей ситуации я даже не знаю…

Глеб выругался под нос и положил трубку. В колыбели завозилась Нина. Закряхтела, наморщила угрожающе личико. Громов склонился над кроваткой, протянул руки к девочке. Но замер от пришедшей в голову мысли. Малышка нахмурилась еще сильнее. Уже разгладившееся после родов личико пошло красными пятнами негодования. Обычно Глеб предугадывал любые желания крохи, и тут нисколько не сомневался — она голодна. Но в тот раз мужчина не стал торопиться. Напротив. Усилием воли заставил себя обождать. Убрал руки. Пододвинул колыбель поближе к лежащей на кровати женщине, а сам тяжело опустился на тумбочку.

Нина недовольно замяукала. Взмахнула ручками, случайно ударив себя по носу. Крохотные губки обиженно поджались. Малышка пискнула. Раз, другой… Раньше бы Глеб тут же её подхватил, утешил, но не в тот раз. Нина плакала все громче и громче. Захлебывалась, заходилась плачем. И если бы в тот момент Громов мог позволить себе слабость — он бы рыдал вместе с ней. Вот только кому-то в их компании нужно было оставаться сильным. Глеб опустил веки и пальцами надавил на глаза. Ему было физически больно от того, что происходило. В груди жгло каленым железом. Нервы завились в стальные пружины — того и гляди — рванет. Он едва мог это все выносить. Нина слабела от крика, а Наташа все так же безучастно смотрела в окно. А у него в затылке стыло от страха и смертельного липкого ужаса.

Ведь если и это им не поможет, то что тогда?

В какой-то момент плач Нины стих. Она зашлась — и не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. С мучительным стоном капитуляции Глеб потянулся к дочке, но его опередила Наташа. Вскочила, пошатываясь, в недоумении поглядывая по сторонам, схватила малышку на руки. Прижала к себе.

Он наблюдал за происходящим не дыша. Кажется, вообще забыв, как это делается. Только бум-бум-бум в сердце напоминало о том, что он все еще жив в отсутствие всякого кислорода. Может быть, потому, что она стала им.

Руки Глеба дрожали, и он стиснул их в кулаки, не отрывая полыхающего взгляда от своей девочки. А Наташа, напротив, отводила глаза. Дернула вниз бретельку домашней майки и приложила дочку к груди. Нина сосала с жадностью, всхлипывала и захлебывалась, а Наташа… Наташа смотрела на нее так, как будто никогда до этого и не видела. А может быть, так и было?

Глеб разглядывал её и молчал. А она опускала голову все ниже, прячась за волосами, и гладила дочь по бледной сахарной щечке.

— Она уснула, — прошептала через некоторое время.

— Да…

Наташа окинула взглядом комнату, наткнулась на колыбель и осторожно переложила в нее малышку. Глеб встал. Наташа застыла изваянием, и только её ладони скользили по бедрам — туда-сюда. Громов подошел вплотную. Обнял ее со спины. Его ладони все так же дрожали, и Наташа, наверное, это чувствовала.

— Мне нужно в душ, — прошептала, впрочем, не делая попыток освободиться.

— Хорошо, — согласился Глеб, тоже не отпуская.

— Сколько… прошло времени?

— Шестнадцать дней, три часа и примерно двадцать минут.

— Извини меня… — всхлипнула Наташа.

— Тшшш… Ты ни в чем не виновата. Пойдем… Кажется, ты хотела искупаться…

Девушка кивнула, отступила на шаг. Покосилась с сомнением на колыбель.

— А Нина?

— С ней все будет хорошо. Она теперь проспит несколько часов.

Наташа понурила плечи. Снова опустила взгляд в пол и медленно пошла прочь из комнаты. Глеб двинулся следом. Включил кран, чтобы наполнить ванну, отрегулировал воду. И убедившись, что в ванной есть чистые полотенца, шагнул к выходу.

— Пожалуйста, не уходи… — прошептала Наташа.

Глеб медленно обернулся. Она стояла, голая по пояс, и просила его остаться. Сглотнул.

— Ладно… Забирайся.

Трусики она не снимала. Так и шагнула в них в бурлящую воду. Громов замешкался, давая себе время остыть. Не глядя на него, Наташа с головой опустилась в воду. Пышная пена надежно скрыла ее красоту. Только ярко-розовые вершинки сосков иногда показывались над водой. И этого было вполне достаточно для того, чтобы член в его штанах встал по стойке смирно.

Глеб схватил шампунь, налил щедрую порцию в свою ладонь и принялся намыливать её волосы. Наташа зажмурилась. Она совсем ослабела и клевала носом, наслаждаясь его неспешным массажем. Видимо, слишком много переживаний обрушилось на его девочку после… пробуждения. Больше, чем она смогла бы вынести прямо сейчас. Глеб взял мыло и стал ее быстро мыть. Наташа не протестовала. Послушно поднимала руки, чтобы ему было удобнее, и, кажется, даже ничуть не смущалась.

Громов скользнул руками по нежной, гладкой, как атлас, коже на внутренне стороне бедер. Замер, считая про себя оглушительные удары сердца. Погладил, не решаясь двинуться дальше.

— Больше не кровит?

— Нет. Уже… все в норме.

— Хорошо.

Он так и не решился коснуться ее вот так… Слишком остро хотел, для того чтобы подвергать себя такому испытанию. Просто помог выбраться из ванны и, быстро промокнув полотенцем, отнес в спальню. Кажется, Наташа уснула сразу, как только Глеб взял ее на руки.

В ту ночь, будто понимая, что им не помешает выспаться, Нина и сама проспала аж до самого утра. Впервые. Лишь в шестом часу разбудила их громким, требовательным криком.

— Я ужасная мать. Моему ребенку почти три недели, а я ничего о ней толком не знаю. Не знаю ее привычек, распорядка дня… Вообще ничего… И если бы не ты… мне даже страшно представить, что было бы! — бормотала Наташа, вглядываясь в личико дочки.

— Ничего бы не было. Ты бы справилась.

— Я уже не справилась, Глеб!

— Нет. Ты просто переложила заботы на меня, пока переживала свое горе. Думаю, если бы ты не доверяла мне на сто процентов, то никуда бы не ушла.

Наташа отвела взгляд от Ниночки и уставилась на него.

— Ты, правда, так думаешь? — просипела она.

— Думаю. Даже не против тебя подменить иногда, — пошутил он и тут же посерьезнел. — Ты только не уходи больше так надолго, потому что я… — Глеб резко встал. Провел по затылку. У него совсем не оставалось времени на себя, и волосы непривычно отросли. — Потому что я тоже не каменный…

— Не каменный. Ты золотой… Глеб Громов.

Ладно… Ладно! В тот момент он чуть не расплакался, как дурак. Он вообще стал регулярно подтекать, с тех пор как Наташа случилась в его жизни. Старость, что ли? А может, просто любовь? Сдал… сдал, как есть. По всем позициям…

Громов хмыкнул.

— Запомни это. И когда достану тебя до печенок — вспоминай. Потому что я достану. Можешь быть уверена.

Наташа лишь улыбнулась слабо и покачала головой.

Они потом еще много говорили. И еще больше молчали, понимая друг друга без слов. Глеб знал, что Наташа все еще тяжело переживала уход мужа. Может быть, даже винила себя, что впустила в душу другого, когда тот был еще жив. Хотя… ну, в чем она перед ним была виновата? Ведь не позволила ничего лишнего. Ни себе, ни самому Глебу. И правильно сделала, что не позволила! Сейчас Громов это отчетливо понимал. Вряд ли бы они смогли себя простить, если бы тогда смалодушничали. Вряд ли бы смогли так открыто смотреть друг другу в глаза.

Шло время. Они учились жить в новой реальности и примирялись с тем, что осталось в прошлом. Никто из них не торопился, не форсировал развитие событий. На сороковой день заказали панихиду в церкви и все вместе пошли на службу. Ларка, хоть и приглядывалась к Наташе, но уже не заводила разговоров о том, чтобы забрать внучку. Так, докучала по мелочи своими неожиданными визитами, больше походящими на инспекции контролирующих органов. В какой-то момент Ларка так их достала, что Громов запретил ей являться без предупреждения. В конце концов, у ребенка был свой режим, который не следовало нарушать, да и сами они не сидели на месте, все чаще бывая за городом, в Наташином отчем доме. Стройка двигалась с рекордной скоростью. С этим вообще нет проблем, когда объект не слишком большой, а бюджет не ограничен. К концу сентября все наружные работы уже были завершены. К зиме Глеб планировал сделать электрическую разводку и установить отопление. Иногда он волновался, как Наташа воспримет такие перемены. Все же от дома, доставшегося ей в наследство — не осталось вообще ничего. Но, кажется, её это смущало не слишком сильно. Она вообще хорошо справлялась… Глеб вышел на работу, и целый день она сама возилась с малышкой. Пела ей и выходила на прогулку с коляской. Работу она, конечно, забросила. И всю себя посвящала семье.

А между тем заканчивался октябрь. Приближался Наташин день рождения, к которому Глеб готовился очень тщательно.

— Я не люблю сюрпризы, — нервничала она, когда мужчина, одной рукой закрыв ей глаза, а второй покрепче перехватив упитанную малышку, подтолкнул девушку к комнате.

— Тебе понравится. Обещаю… — заверил Глеб, с наслаждением вдыхая запах ее волос с легкой примесью дыма осенних костров. — Готова? Открывай!

Громов отвел ладонь и выжидающе уставился на Наташу. Она нервничала больше обычного, и Глеб уже пожалел, что затеял все это… Надо было действовать мягче, а он… Увидев подарок, Наташа всхлипнула. Бросила на него быстрый взгляд и медленно-медленно, то и дело оглядываясь, побрела к старенькому пианино.

— Это мое… — прохрипела, очерчивая дрожащими пальцами щербинку на крышке.

— Да. Я ведь обещал его вернуть, так? — осторожно напомнил Глеб. Она затрясла головой, соглашаясь, и снова вернулась взглядом к массивному инструменту.

— Спасибо… Я… — Наташа хотела еще что-то сказать, открывала и закрывала рот, издавала какие-то странные звуки, которые почему-то отказывались складываться в слова, и слизывала струящиеся по лицу слезы. И пусть в тот момент она так и не совладала со своим неземным голосом, с теми чувствами, что её наверняка переполняли, это был один из самых трогательных, самых важных моментов в жизни Глеба Громова. И он смотрел. Он запоминал… Записывал на подкорку это эфемерное ощущение счастья.

Кто-то другой, на месте Наташи, сразу открыл бы крышку и ударил по клавишам. Но не она. Ей потребовалась еще неделя, чтобы просто к ним прикоснуться. Это превратилось в ежедневный довольно необычный ритуал. Около восьми вечера она откладывала в сторону все дела, подходила к инструменту и, зажмурившись, брала аккорд. И Глеб, кажется, не дышал в тот момент. А в один из дней она подошла к пианино чуть позже обычного. Когда уложила Ниночку спать. Впервые села. Пальцы вспорхнули над клавишами… привычный аккорд, а за ним еще, и еще один. Пока он не узнал в мелодии их песню. А потом к музыке присоединился голос… И все другое перестало существовать.

Глава 23

Вмиг утратив всю свою легкость, ступая непривычно тяжело, Громов подошел к сидящей у пианино девушке. Остановился за спиной. Так близко, что между ними не осталось даже самого крошечного зазора. Будто там, где заканчивался он сам, тут же начиналась она. А может быть, они вообще не делились…

Сгустившиеся над городом сумерки приглушали, растушевывали четкие контуры инструмента. Из окна веяло осенней свежестью и пряным ароматом палой листвы. Заходил дождь… И Глеб жадно хватал ртом и эту надвигающуюся грозу, и дым костров, и прохладный ветер, а все равно дышал только ей.

Музыка оборвалась. Наташа медленно обернулась, глядя на него из-за плеча. Её глаза таинственно мерцали. И было в них что-то колдовское, утягивающее его куда-то далеко-далеко. Туда, где Глеб Громов еще не бывал. Он протянул руку, намекая, что неплохо бы его проводить в те далекие дали. Наташа улыбнулась и вложила свои тонкие музыкальные пальцы в его ладонь. Он потянул — она встала. Он медленно наклонился — она подняла голову. Это было не просто желание — черная, вязкая похоть. Это было что-то сверх того, что-то настолько мощное, что словами было не объяснить. Глеб притянул Наташу за талию еще чуточку ближе и поцеловал.

Громов ждал этого поцелуя так долго, но оказалось, что он совершенно не был к нему готов. Он оглох. Ослеп. Растерял все свои навыки. Погружаясь все глубже и глубже в щемящую, выворачивающую наизнанку нежность. Он хватался за остатки сдержанности и контроля, но те рвались под его пальцами, будто тонкая истлевшая от времени бумага. И он целовал… целовал… целовал… Пил ее, как родниковую воду. А когда и этого стало мало, Глеб приподнял ее одной рукой за попку и, не размыкая губ, усадил на крышку пианино. Замер ненадолго, приказывая себе притормозить. Оперся руками по обе стороны от ее бедер. Прижался лбом к ее лбу. Наташа дышала тяжело и прерывисто. Ему бы понять, от чего… Он никогда еще так не боялся все испортить.

— Ты как себя чувствуешь?

— Х-хорошо…

— Точно все в порядке?

— Я не знаю! Не знаю…

Глеб заледенел. В висках ломило. Он чуть отстранился и осторожно спросил:

— Ты… не могла бы сказать, что не так? Ты… не хочешь этого? Я поторопился? Врачи сказали, что ты в порядке, но если…

Наташа сглотнула. Её грудь поднялась, натягивая ткань домашнего платья, и опустилась.

— У меня внутри как будто что-то горит… Я… никогда такого… — она волновалась, очень. И изо всех сил пыталась ему объяснить то, что никогда и никому бы объяснять не стала. Глеб понимал, скольких сил ей это стоило. Глядя ей прямо в глаза, он опустил руку ниже. Намотал на кулак подол платья и потянул вверх. Наташа то ли всхлипнула, то ли заскулила тихонько. Этот звук проник в голову, пронесся позвоночником и угнездился внизу его живота. Едва касаясь пальцами нежной бархатистой кожи между бедер, он поднялся вверх.

— Здесь? — прохрипел, замирая у кромки трусиков.

— Да-а-а… — выдохнула Наташа. И ухватившись одной рукой за его предплечье, вторую опустила себе между ног. Наблюдая за ней, как зачарованный, Глеб сдвинул трусики в сторону, обнажив плоть. Наташа тут же накрыла пальцами клитор и, низко застонав, прогнулась дугой.

Такая непосредственная. Такая откровенная в своем желании… Глеб медленно опустился на колени. Её пальцы порхали над клитором, сминали его и ритмично поглаживали. Он лизнул прямо поверх этих пальцев, которые в ту же секунду замерли. Громов сглотнул и поднял голову, в страхе ожидая её реакции. Он что-то сделал не так? Черт…Черт… Черт…

Глаза Наташи удивленно расширились. Она смотрела то на него, то опускала взгляд к своим бесстыдно расставленным ногам. И когда он уже думал, что умрет от неизвестности, медленно убрала свои пальцы, как будто приглашая его продолжить. И он с радостью принял это приглашение. Не отпуская её неверящего, удивленного взгляда, слизал пряную влагу, прикусил бугорок и толкнул его несколько раз языком. Наташа резко зажмурилась и снова распахнула глаза. Зарылась пальцами в его отросшие волосы, притягивая еще ближе. И не отпускала, даже когда взорвалась под его губами.

Никакого продолжения в тот день быть не могло. Глеб это понимал и даже не расстраивался. Пустяки. Она уже его. Полностью. Окончательно. Теперь в этом нет никаких сомнений, а то, что ему придется потерпеть самому… Так разве это проблема? Тем более что ее довольно просто можно решить.

Глеб отнес Наташу в постель, проверил дочку и, закрывшись в туалете, быстро передернул. Напряжение нужно было снять, чтобы ничего не испортить в самый ответственный момент. Чтобы не финишировать раньше, чем кончит она, и не опозориться. Глеб кусал губы, которые имели ее вкус, и методично работал рукой. Оргазм был блеклым, выстраданным и болезненным, но ему нужна была эта разрядка.

А утром оказалось, что за ночь с Наташей что-то случилось. Она снова замкнулась. Конечно, не так, как после смерти Кирилла, но все же. Глеб уже научился ее понимать. Он попытался вывести девушку на разговор, но наткнулся на стену молчания. Наташа отводила глаза и нервно растирала бедра ладонями.

— Может быть, мне не ехать на работу?

Наташа отрицательно качнула головой. Подхватила дочку на руки и принялась ей что-то нашептывать.

В офис Громов все же поехал, но работник из него в тот день был никакой. Он бестолково перебирал отчеты, провел совещание и даже лично проверил несколько анкет от претендентов на должность главного бухгалтера, который требовался на одно из предприятий их группы. Но все равно был собой недоволен. А потом еще оказалось, что в их дом привезли не те материалы, что они заказывали. Громову пришлось разбираться и с этим. Он несколько раз звонил Наташе, но разговор не клеился, а когда вернулся домой — было уже очень поздно, и она спала в своей комнате.

Или… делала вид, что спит.

Одно он понимал отчетливо. За минувшие с той ночи дни их окрепшие вроде бы отношения совершили какой-то квантовый скачок назад. И будто не было ничего. Ни близости, ни душевных разговоров. Ни-че- го. Это нервировало. Сводило на нет его привычную сдержанность и контроль.

Видит Бог, все встало бы на свои места, если бы ей не понравилось. Но это было не так, дьявол все забери! Она кончала, как в последний раз, на его языке. Да и потом! Сколько раз они пересекались. Он же видел… видел ее! И то, как дрожали ее ресницы, как пересыхали губы, как часто и глубоко она начинала дышать, стоило ему подойти чуть ближе. Как темнели ее глаза, как лихорадочно пылали щеки, как она…. Черт! Ласкала себя, думая, что он ни о чем не догадывается! А он ведь опять смотрел в эти чертовы камеры и переживал с ней вместе каждый ее оргазм.

Напряженность между ними пролегла силовым полем. И даже Ларка его заметила.

— Что? Надоела она тебе? — спросила, воркуя с Ниночкой, пока сама Наташа возилась с ужином.

— Кто надоел? — притворился валенком Громов.

— Кто-кто? Наташка! Не пойму, почему ты не снимешь ей отдельную квартиру.

— А мне и так хорошо, Лара. Домой приходишь, а тут кто-то есть.

— Стареешь, Громов. Раньше тебе прелести семейной жизни волновали мало.

— Жизнь проходит. Все меняется.

Лариска хмыкнула. Переложила внучку на животик и, похлопав по попке, сказала:

— Смотри, Громов, чтобы тебя эти перемены не завели куда-нибудь не туда.

— Я взрослый мальчик, Лариса. И соображаю, что делаю, — обдавая женщину холодом взгляда, отчеканил Громов, а про себя хмыкнул. Соображает он… Как бы ни так! С этим как раз были большие проблемы. Иначе как объяснить то, что он позволил себе в тот же вечер?

А ведь все начиналось, как всегда. Наташа с Ниной скрылась за дверями спальни, а он остался сидеть в кабинете, делая вид, что работает. В чашке плескался чай. Хотя лучше бы что-то покрепче. Глеб тогда продержался аж целых сорок минут. Рекорд. Обычно он сдавался несколько раньше. Вывел изображение камер на экран… Три дня до этого ничего не происходило. Наташа не позволяла себе удовольствия, будто за что-то наказывая. Долго металась на кровати. То раскрываясь, то сжимая скрученное одеяло ногами… А он смотрел на неё, и смотрел… Вот и в тот вечер, казалось, все ограничится именно этим. Наташа ворочалась с боку на бок, несколько раз вставала к малышке, но потом, будто не в силах больше себя контролировать, распласталась на кровати и медленно обнажила бедра. Сердце Глеба затарахтело. Взгляд впился в экран. А потом, как будто в летаргическом сне, встал и пошел к ней. Распахнул дверь, шагнул в комнату. Наташа испуганно замерла, приподнялась на локте, тяжело со свистом вдыхая воздух.

— Зачем ты это делаешь? Сама… когда я так хочу тебе с этим помочь… Когда день за днем схожу с ума, не в силах тебя коснуться? Ты хотя бы понимаешь, как долго я тебя ждал? Как хочу тебя… Как хочу заменить твои руки собою. Пальцами, языком, членом? Любым способом, каким ты только захочешь…

— Так я успокаиваюсь…

— Что?

— Ты спросил, зачем я это делаю… Это мой ответ. Так я успокаиваюсь.

Глеб сглотнул.

— Хорошо… А со мной… со мной… ты не можешь… Или тебе лучше так?

Наташа отчаянно затрясла головой.

— Нет! Нет… не лучше. Просто… Ты сам-то этого хочешь? Потому что Кирилл не хотел меня так часто, как я в том нуждалась. Может быть, я какая-то неправильная и в этом… Я не знаю. Мне не у кого спросить, а он говорил, что…

Громов стиснул зубы. Внутри поднималась волна слепящей искристой злости на покойника-сына.

— Я не Кирилл, — процедил он через силу. — И я хочу быть с тобой столько раз, сколько это возможно. Столько раз, сколько ты захочешь. На сколько у меня хватит сил…

Отметая все дальнейшие разговоры и, наконец, разобравшись с тем, что её тревожило, Глеб расстегнул рубашку, резким движением вытащил полы из брюк. Щелкнул пряжкой ремня, оголяясь перед нею впервые. Наташа постанывала и ерзала, наблюдая за его приближением. Громов обхватил ладонью член, неторопливо поглаживая.

— Что-то хочешь прямо сейчас?

— Тебя… — не задумываясь, выпалила Наташа.

Колени мужчины коснулись матраца. Он обхватил щиколотки своей женщины и резко дернул ее на себя. Она задохнулась. Глеб скользнул пальцами по истекающим влагой складочкам. Осторожно ввел два пальца внутрь, внимательно наблюдая за её реакцией. Глаза Наташи подкатились. Он чуть согнул пальцы в костяшках, сильнее надавливая на заветную сладкую точку.

— Так?

— Нет…

Тогда он склонил голову и втянул в рот трепещущий бугорок. Отстранился:

— А может быть, так?

— Нет… — еще тише прошептала Наташа.

Глаза Громова потемнели от страсти. Он стащил с Наташи ночную сорочку и уставился на нее, голую, во все глаза. Глеб опустил колени на матрац между ее ног. Перенес вес собственного тела на одну руку и впервые в жизни коснулся ее плоти членом:

— Кажется, вот, что нужно моей Наташе…

— Да-а-а…

Его малышка уже ни черта не соображала. Знал бы он, какой чувственной она была, какой горячей… Разве стал бы он столько ждать?

Размазывая головкой соки, Громов безошибочно нашел вход в ее тело. Хотел ее поберечь, но первый толчок вышел жестким, бескомпромиссным. Наташа закричала. Он моментально отступил:

— Больно?

— Нет, — всхлипнула она, подкидывая бедра в поисках утраченного удовольствия, — нет-нет, вернись… Вернись, пожалуйста, Глеб… Пожалуйста…

И он вернулся. С ходу взяв нужный темп. Подхватив её ноги под коленями, забросил себе за спину. И обрушился на нее со всей сумасшедшей силой своей в ней потребности, так долго сдерживаемого желания и бесконечной любви.

А потом они долго лежали, отходя от пережитого откровения, слабые, как новорожденные котята. Глеб медленно поглаживал Наташу по спине, а та жмурилась, улыбалась слабо и тянулась вслед за его руками.

— Ты как? — спросил Громов, потому что действительно хотел знать. Потому что, как прыщавый подросток, хотел от нее услышать, что с ним ей было как ни с кем хорошо. Наташа надолго задумалась, заставив его понервничать.

— Хорошо. Только есть очень хочется.

Громов открыл рот… А потом оглушительно рассмеялся. Его Наташка — такая Наташка.

Глава 24

Что есть счастье? Счастье — это покой. Это когда ты выходишь из спортзала на балкон, стараясь не потревожить все еще спящих домочадцев, распахиваешь настежь окна, впуская стужу, разводишь в сторону руки, словно хочешь обнять лежащий у ног город и млеешь от остроты момента. Натруженные мышцы ноют, холод кусает пальцы, а ты улыбаешься, как дурак. А ты понимаешь, что вот же оно… В тебе. Ощущеньем любви и нежности, страсти и постоянного беспокойства. Мягкими практически бесшумными шагами. Холодными ладошками, скользящими по коже. Теплыми губами, целующими каждый раз где-то между лопаток. Изо дня в день одними и теми же:

— Замерзнешь…

— А ты сама в тапках?

— Не-а…

— Отлуплю… Холодно ведь, Наташка!

— А ты меня согрей… — тоже куда-то в спину.

Этим разговором они начинали каждое свое утро. Ритуалы были важны в жизни его женщины. А теперь и в его, Глеба Громова, жизни. И ведь не надоедало! Совсем. Напротив, будто вновь и вновь утверждало его в реальности происходящего. Время летело, а он до сих пор не верил, что всё. Вот она… Его.

Это было для Глеба настолько ценно, что ему то и дело приходилось себя притормаживать. Одёргивать, чтобы не наседать на Наташу так уж сильно. Давать ей больше свободы, игнорируя тревогу о том, как она? Поела ли? Тепло ли оделась на улицу? Не слишком ли тяжела для нее стала наевшая щеки дочка… И тысячи других незнакомых раньше тревог, без которых он уже не представлял своей жизни.

— Наташ…

— Ммм? — холодный нос прочертил линию вдоль его позвоночника, и тело мужчины тут же отозвалось на эту незатейливую ласку. Если Наташа не прекратит, он снова забудет о том, что уже давно хотел с ней обсудить.

— Сегодня прилетают Каримовы. Помнишь, мой шеф? Я тебе о нем рассказывал как-то.

Глеб нехотя отстранился, чтобы захлопнуть окно. Он и так здорово выстудил квартиру.

— Конечно. Отец той самой Карины, которая в тебя влюблена… — улыбнулась Наташа.

— Глупости какие… — возмутился Громов, подталкивая девушки к двери, ведущей в кухню. — Кстати, эта заноза тоже прилетит… Но дело не в этом.

— А в чем?

Наташа зевнула, переступила на мраморной плитке, покрывающей пол, и потянулась к шкафчику, в котором хранились кофейные зерна. Это тоже был их ритуал. Обязательная чашка утреннего кофе. Хотя Громов предпочитал чай.

— Ты ведь хотела окрестить Нину…

— Да…

— Как насчет того, чтобы её крёстной стала София Каримова?

— Почему она?

— Лучше бы, конечно, сам Амир, но он мусульманин, и ничего не выйдет. А Соня… она тебе понравится. Она… необыкновенная. Совершенно потрясающая женщина. К тому же… так я буду уверен, что малышка будет под защитой.

Наташа чуть сощурилась. В ее голубых глазах мелькнуло нечто странное, какая-то тень. Она резко отвернулась, делая вид, что занята приготовлением кофе, излишне громко застучала чашками.

Происходящее напоминало ревность, но…

— Наташа, ты что, ревнуешь? — затаив дыхание, прошептал Громов.

Несколько растянувшихся во времени мгновений, она игнорировала его вопрос. Просто методично натирала и без того идеальные чашки полотенцем. Но потом резко отбросила его и, глядя Глебу прямо в глаза, отрезала:

— Ты — мой!

— Значит, все же ревнуешь… — он даже покачал головой, настолько невероятным было происходящее. Наташ нахмурилась. Громов подхватил ее на руки и закружил, приговаривая: — Ревнуешь, ревнуешь, ревнуешь…

Наташа чуть обмякла в его руках, обняла за шею:

— Скажи, что ты мой.

— Я — твой. Я люблю тебя. Очень. Скажи, ты выйдешь за меня замуж?

— Что? — оторопело моргнула Наташа.

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Я узнавал насчет венчания. Пока пост, не венчают, но после Рождества…

— Постой! — возразила Наташа, высвобождаясь из рук мужчины и отступая на шаг. Глеб напрягся, настороженно наблюдая за девушкой. — Что ты… как венчаться?

Казалось, еще немного, и она заплачет. А Громов не понимал, что он сделал не так.

— Как все. В церкви. А ты что, не хочешь? Я поторопился?

— Нет! — Наташа волновалась. Вот и руки вступили в отчаянную пляску по бедрам, а он так ни черта и не понял.

— Что «нет», солнышко? Ты не хочешь венчаться?

— Хочу… Но я никогда не думала, что ты захочешь того же…

Глеб потихоньку выдохнул. Преодолел разделяющее их пространство. Обнял, обхватил затылок своей широкой ладонью.

— Очень хочу. Очень… Я бы раньше… — хрипел бессвязно, почему-то совершенно потерявшись в собственных чувствах, — но пост… в пост не венчают!

Черт! Он ведь это уже говорил!

— Хорошо… — сглотнула его девочка.

— После Рождества, да? В белом платье, и все такое… А потом ресторан, если хочешь, а нет — так нет…

Наташа тихо плакала и быстро-быстро качала головой. А потом подняла на него диковатый, переполненный миллиардами эмоций взгляд. Шевельнула губами. Раз, другой… И Глеб смотрел на нее и смотрел. Во все глаза пялился, гадая, что же она хочет сказать. И сердце билось оглушительно громко в груди.

— И-я л-люблю тебя.

Господи боже! «Я люблю тебя»… Она же это сказала?

В спальне проснулась и заплакала Нина, но они не торопились идти на зов. Просто не могли расстаться. Не имели сил прервать этот миг. И она повторяла снова и снова: «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю»… И он ей тоже что-то шептал. Наверняка не только эти три слова. Потому, ну, что они, к черту, могли объяснить? Она была ведь не просто его любовью. Она была кровью, которая бежала по его венам. Вообще всем для него была.

Им все же пришло вернуться в реальность. Заняться дочкой, выпить кофе и совершить еще тысячу других действий, которые обычно наполняли их жизнь. Но тот момент — он навсегда остался в их памяти.

Уже в офисе Глеб вспомнил, что не купил Наташе кольца. Отругал себя за то, что не подготовился, как следует. Просто… он не планировал делать предложение тем утром. Его подхлестнула Наташина ревность. Он впервые столкнулся с этой ее стороной и… черт! Это, конечно же, было глупо, но… Громов радовался, как дурак. Тому, что она его ревновала.

В обед сорвался в ювелирный. Мелькнула мысль попросить Каримова купить в Америке что-то стоящее, но Глеб тут же ее отмел. Он сам хотел выбрать. А еще очень хотел надеть его ей на палец, чем раньше, тем лучше. И ждать, пока Амир прилетит, не было никакого терпения.

Кольцо для Наташи нашлось как-то сразу. Неброское, но с чистейшим камнем. Еще в машине вынул из коробочки. Если температура не падала слишком низко, в обеденное время Наташа с Ниной обычно гуляла в парке. Глеб бросил взгляд на часы и поехал прямо туда.

Белую шапку с помпоном Глеб заметил сразу. Как и приметную ярко-желтую коляску. Наташа катила ее по дорожке между вечнозеленых туй и что-то нашептывала — скорей всего подпевала играющей в наушниках песне. Его парни топтались чуть в стороне. Он так и не снял с нее наблюдения. Не потому, что у него были основания думать, что она в опасности. А просто. Для собственного спокойствия.

Наташа увидела, что он идет навстречу, и прибавила ходу.

— А мы тебя совсем не ждали! — улыбнулась девушка. Хорошо. Значит, не нервничает от того, что он невольно нарушил своим приездом ее распорядок дня.

— Да я и не собирался ехать. Работы много. А потом вспомнил кое-что, в общем… — Глеб достал из кармана кольцо и, сняв с Наташиной руки варежку, надел ей на палец. Она молчала, внимательно наблюдая за его действиями, а потом подняла руку к глазам.

— Нравится? — спросил Глеб, привлекая её к себе, укутывая полами собственного распахнутого настежь пальто.

Наташа кивнула. Приподнялась на цыпочки и поцеловала его в гладко выбритый подбородок:

— Спасибо.

— И все? — делано разочарованно протянул Громов.

— А что? Я сделала что-то неправильно?

Наташа склонила голову набок и выжидающе на него уставилась. Что Глебу нравилось, так это то, что рядом с ним она отпустила все свои страхи и не боялась быть самой собой. Особенно впечатляюще это выглядело в постели. Какому бы мужику не понравилось знать, что каждый стон, каждый жест, каждая ласка — идут от сердца, а не из головы? Он не знал женщины, которая бы отдавалась страсти так, как Наташа. Без тормозов, без скользящей по краю сознания мысли, а как она выглядит со стороны? Абсолютно расслабленно и откровенно. Так, что у него крышу сносило.

— Ну, вообще-то я надеялся на поцелуй посерьезнее.

Поначалу она вроде бы смутилась. Или, может быть, просто обдумывала его слова… А потом в ее глазах полыхнуло то самое пламя. Обещание… Ошеломляющая чувственность. Наташа скользнула ладонями по его груди и, обхватив шею, прижалась к его губам. Облизывая их и покусывая. Всхлипывая от вмиг вспыхнувшей между ними страсти.

— Так лучше?

— Так прекрасно. Запомнила этот момент?

— Да…

— Хорошо. Мы с него продолжим, когда я вернусь с работы.

Наташа зажмурилась, но кивнула. Глеб погладил ее по щеке. Перехватил озябшую ладошку, согревая своим дыханием. Поцеловал кольцо и, зная, что она может забыть — сам натянул на нее рукавичку.

— До вечера…

Наташа постояла немного, глядя ему вслед, а потом, подпевая себе под нос, раскрошила озябшим птицам остатки булки и неторопливо двинулась к дому. Она была так счастлива! Не передать… Так невероятно счастлива!

Что есть счастье? Счастье — это покой. А покой — это ее мужчина. Тот, кого она так сильно любила. Знаете, это глупость — думать, что аутисты не способны на чувства. Бред! Они синтезировались внутри, смешивались, перетекали из одного в другое. Невидимые глазу химические реакции. Единственным, что отличало Наташу от других людей в этом плане, было то, что ей нелегко было о них говорить. Даже не так… Она просто в том не нуждалась. Но понимая, насколько это может быть важно Глебу, девушка нашла в себе силы об этом заговорить. И очень гордилась этим.

Она успела вернуться домой и переодеть дочку, прежде чем в дверь позвонили. Наташа нахмурилась — потому как они в это время никого не ждали. Подошла к домофону, вывела на экран изображение. Прижимая к себе дочку одной рукой, нехотя открыла дверь.

— Ну, здравствуй.

— Здравствуйте, Лариса Викторовна. Проходите. Хотите чаю?

— Нет. Я хочу поговорить.

Что-то в тоне женщины, а может быть, в ее взгляде, заставило Наташу напрячься. Тяжелей всего ей как раз приходилось с бывшей свекровью. Она была вынуждена улыбаться этой женщине, хотя все внутри противилось этому.

— Что-то случилось?

— Еще как. У моей внучки случилась мать шлюха.

Наташа сглотнула. Сердце тяжело ударилось в груди. Позвоночником пробежал холод. Она вмиг онемела. Язык во рту как будто распух, она пыталась что-то сказать, а он не слушался.

— Ну, что молчишь?

— Я ничего не понимаю…

— О, да! — фыркнула Лариса Викторовна. — Как же! Не понимаешь… Какая у тебя гибкая мозговая активность! Слов простых ты понять не в силах, а как мужика богатого охмурить — так тут тебе мозгов хватает.

Наташа отрицательно качнула головой. Делая над собой нечеловеческое усилие, она шепнула:

— Я не охмуряла…

— Я видела тебя только что. С Глебом.

Лариса Викторовна закурила, не спрашивая разрешения, и открыла форточку, оставляя грязные разводы на их идеально чистом полу. Почему она не разулась? Почему курит? Здесь же Нина… Мысли Наташи разбегались. И это все сильнее нервировало. Чтобы успокоиться, она поглаживала дочку по спинке.

— Я-то, в отличие от тебя, не дура. Давно заподозрила, что что-то не так. А тут такая картина! Думаете, можно спеться за моей спиной и вытворять… всякое, наплевав на память Кирилла? Как ты вообще можешь спать с его отцом?! Это… извращение. Ты понимаешь это своей тупой головой? Извращение! Я не позволю воспитывать свою внучку парочке извращенцев.

— Уходите… Пожалуйста, уходите…

Наташа чувствовала, что ее засасывает черная воронка страха. Убегая от страшных слов, она погружалась в себя, но те настигали, подобно ударам плети.

— Я заберу у тебя Нину. Я ее заберу! Ты не можешь справляться с ребенком. Ты — аморальная, психически нездоровая… И абсолютно недееспособная. Доказать это будет — раз плюнуть.

— Убирайтесь!

— Уберусь. Но запомни, я отберу Нину. Потому что любой суд встанет на мою сторону.

Глава 25

Глеб не знал, откуда взялась эта тревога. Он просто чувствовал ее всем своим телом. И чем дальше — тем становилось хуже. Поначалу Громов решил, что это из-за прилета шефа. Ну, мало ли. Долгая дорога. А у них маленький ребенок — полгода нет. Но самолет Амира благополучно сел, а тревога никуда не делась.

Может быть, ему стоило встретить Каримовых? Но ведь они договорились совсем о другом. А потому ждали шефа в офисе. И он появился. Чуть позже, чем Громов рассчитывал. Все такой же, окруженный плотной аурой власти и чем-то новым, едва уловимым.

Глеб вышел из-за стола навстречу. Протянул руку, чуть приобнял друга и резко отступил, окидывая того внимательным взглядом. Амир выглядел непривычно умиротворенным и абсолютно расслабленным.

— Как оно?

— Великолепно.

— Соскучился?

— По тебе? — хохотнул Каримов, делая вид, что не понимает сути вопроса Глеба. — Есть такое. Рассказывай, что у тебя стряслось? И покажи уже свою женщину!

— О как… А я думал, мы делами займемся, — хмыкнул Глеб, складывая мощные руки на груди.

— Ну, после — так непременно. Надо удостовериться, что вы меня еще не разорили…

Не успел Амир договорить, как кабинет Громова заполонили пришедшие поприветствовать шефа топ- менеджеры. Новость о приезде Каримова распространилась по офису, как пожар, будоража умы как рядовых сотрудников, так и ключевых фигур из числа руководящего состава. Естественно, о личном поговорить им не дали. Да и не хотел Глеб вот так, за глаза, что-то Каримову объяснять. Вот познакомит его с Наташей — тот и сам все поймет. Он мужик неглупый. Людей чувствует глубоко. У Громова не было абсолютно никаких сомнений в том, что Амир сможет по достоинству оценить его женщину. Ведь тот всегда смотрел глубже, чем обычные люди. И видел саму суть. У него так точно не возникло бы вопросов — почему именно она.

Встреча затягивалась, а Глеб все сильнее нервничал и то и дело смотрел на часы.

— Ты куда-то спешишь? — безошибочно уловив состояние друга, поинтересовался Каримов.

— Да так… Не пойму. Тревожно.

— Поезжай домой, — распорядился Амир, похлопывая Громова по плечу. Он как никто знал, что звериному чутью Глеба стоит доверять. Сколько раз тот вытаскивал их из безвыходных, казалось бы, ситуаций, не имея для этого ничего, кроме собственной чуйки.

Громов мог возразить. Но не стал. Его тревога усиливалась с каждой уходящей секундой. Глеб вышел из офиса, сел в машину и, не вытерпев, набрал номер Наташи. Механический голос ответил, что телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Он перезвонил, еще надеясь, что это какой- то сбой, но ничего нового не услышал. Позвоночником прошел холодок.

По ступенькам в подъезде Глеб уже не шел, а летел. Парень, который сегодня должен был присматривать за Наташей, бестолково топтался у двери.

— Как ты ее упустил?! — рявкнул Громов.

— Виноват.

Глеб ворвался в квартиру. В холле его встретил бардак. Грязные следы на натертом до блеска светлом мраморе. Он пошел по ним — та же картина и в кухне.

— Кто к ней приходил? — спросил он, игнорируя холод в груди.

— Лариса Викторовна.

Глеб резко обернулся. Нашарил телефон.

— Почему мне не доложил?

— Не было команды.

Не было. Лариска была в списке тех, кого к Наташе допускали без дополнительных согласований. После серии долгих гудков Ларка все же соизволила взять трубку.

— Лариса, Наташа случайно не с тобой?

— Со мной? С чего бы? Нет, я, конечно, предлагала ей пожить у меня, но ты ж не позволил, да, Громов? Тебе ж самому Наташа была нужна. Ты ж у нас, блядь, рыцарь в сияющих доспехах! Как оно? Трахать после сына? Нравится?

Глеб заледенел. И воздух тоже будто застыл в его легких, мешая говорить.

— Какого хрена? Ты что… Ты что ей сказала?

— Правду! И учти, я выполню все свои угрозы! Понял, Громов? Нину ты вместе с этой шлюхой не получишь!

— Что ты несешь?!

— Да пошел ты!

Лариска сбросила вызов. И сколько бы он потом ее ни набирал — не брала трубку. А Громов с ума сходил. Ведь Наташа тоже не отвечала. И он сорвался. Швырнул телефон о стену, так что тот разлетелся на части. Тут же опомнился. Идиот! Она ведь могла позвонить! А теперь что же…

— Дай свою трубу! — рявкнул бойцу. Тот безропотно протянул ему свой смартфон. Глеб заменил карту и пошел в кабинет, на ходу снова набирая Наташу. Он уже примерно понимал, что произошло. Картинка в его голове вырисовывалась довольно четко. Ларка! Все пошло псу под хвост из-за этой гадины.

Громов упал в кресло и вывел изображение камер на экран компьютера. И… ничего! Кто-то отключил их и стер все записи. Глеб сглотнул. Скованное льдом сердце колотило в груди, причиняя нестерпимую боль, которую он игнорировал.

Наташа не смогла бы отключить камеры, хоть это и было не сложно. Она никогда этим не интересовалась, а значит… Значит, это сделал кто-то другой. Кто?

— Глеб Николаевич, вам плохо?

Глеб поднял взгляд на притихшего парня. Ему хотелось убивать. Убивать… В глотку зубами вцепиться и не отпускать — пока у этого урода не исчезнут все признаки жизни. Крови хотел. Наверное, в его глазах мелькнуло что-то такое. Парень отшатнулся. Даже шаг назад сделал.

— Как она вышла на улицу, ты тоже не засек?

— Из подъезда не выходили с коляской! Клянусь вам — я был на посту.

Громову хватило взгляда, чтобы понять — не врет. Он встал из-за стола, бросился в Наташкину комнату, которая теперь превратилась в детскую. Естественно, Наташа спала с ним, но в целях конспирации ее вещи все еще хранились в другой комнате.

— Все на месте, — бормотал Громов, шаря на полках.

— И коляска на балконе, — раздался виноватый голос за спиной.

Не глядя на охранника, Громов вернулся в прихожую, сунулся в валяющийся на тумбочке рюкзачок. Открыл его. Она даже кошелек не взяла… Не взяла. Или… или ей не дали?

Громов схватил телефон. Два гудка, и в трубке послышалось хриплое:

— Да?

— Матвей… Подтягивай наших ребят и дуйте ко мне. Срочно.

Потом Глеб частенько размышлял о том, как вообще не сдох в те самые первые, самые сложные дни. И как сам не убил кого-то? Того же парня, что упустил Наташу, или Лариску, которая ее довела. Это было настоящим испытанием для его стойкости. Смотреть в её змеиные злые глаза, слушать грязные обвинения и… ничего не предпринимать.

— Все сказала?

— А что, тебе мало?

— Да нет. Пожалуй, ты озвучила даже больше, чем следовало. Ну, и как? Ты теперь довольна? Теперь… когда вообще не знаешь, где твоя внучка. Ты… этого… добивалась? — Глеб наступал. Лариса сглотнула.

— Нет.

— Чем ты думала, когда вываливала это всё на Наташу? Чем ты, мать твою, думала? Я же тебя… если с ними хоть что-то случится… я же тебя… вот этими руками, Лара… — Глеб поднял перед лицом огромные ладони и встряхнул.

— Ты мне угрожаешь? — взвизгнула та.

— Да… Да! Ты разве этого не поняла? Я за свое, Лара, кому хочешь, хребет переломаю. И никто меня не остановит. И ничто… Тем более мерзкая ревнивая баба, которой на деле плевать на мораль. Ведь не в Наташе дело, правда? И даже не в Ниночке. Все проще. Всё, сука, намного проще. Ты ж за то, чтоб на Наташином месте оказаться, душу дьяволу бы продала. Да?

Она молчала. Только смотрела на него в страхе и вжималась в стену спиной. А он наступал. Хищный, дикий, неконтролируемый.

— Молись, чтобы я её нашел. Молись, слышишь?

Он в конечном итоге не сдержался. Ударил кулаком в стену. Прямо возле ее лица. Встряхнул ладонью. Боль в руке отрезвила, давая понять, что он все еще жив. И ушел.

А две недели спустя его выдержка подверглась новому испытанию. Раздался звонок в дверь. Глеб находился дома один. Пил водку — и не пьянел. Его поиски хоть и давали результат, но все двигалось с черепашьей скоростью. Они проверяли каждый вокзал, каждый аэропорт, и это был небыстрый процесс, даже учитывая доступ Громова ко всем возможным ресурсам поиска.

— Амир? — моргнул он.

— Пригласишь войти? У нас… — Каримов покосился на понурую дочь, — для тебя есть кое-какая информация.

Глеб отступил, распахивая дверь. Может быть, если бы в нем остались хоть какие-то чувства, он бы удивился такому визиту. В конце концов, Каримовы явились к нему в полном составе. Громов мазнул взглядом по Амиру-младшему, сидящему на руке матери и с интересом осматривающемуся по сторонам.

— Что-то случилось?

— Карина хочет тебе в чем-то признаться, — обращенный к дочери голос Амира упал на несколько градусов. Плечи девочки поникли. Голова опустилась. София перехватила ладонь мужа, с беспокойством поглядывая то на него самого, то на падчерицу. Было видно, что она переживает, но не оспаривает решения мужа. Да что, черт возьми, происходит?

— Это я помогла этой…

— Карина! — рявкнул Амир.

— Это я помогла Наташе сбежать, — поправила себя девочка, стискивая руки в кулаки.

— Что? — моргнул Глеб.

— Это я! Я! Что здесь непонятного?! Я ведь думала, что ты не хочешь меня… — Карина бросила отчаянный взгляд на отца и снова уставилась в пол, роняя из глаз крупные соленые капли. — Не хочешь, п-потому что я маленькая… — она слизала с губ слезы и продолжила сбивчиво, а ведь Громов и так с трудом понимал, что она говорит, беспомощно глядя на хмурого отца девочки. — Я первым делом по прилету к тебе помчалась. Хотела сделать сюрприз… Ведь мне уже исполнилось восемнадцать, и я думала… Я надеялась, что, может быть, ты меня хоть немного п-полюбишь… Я бы все для этого сделала…

Стоящая чуть в стороне жена Амира с шумом втянула воздух. Каримов обнял ее за плечи и поцеловал в макушку — даря свою поддержку.

— Где Наташа? Ты знаешь, где она?! Знаешь?! — в тот момент Громов не мог связно анализировать слова девчонки, он просто пытался ухватить самое главное. Знание, которое не дало бы ему сойти с ума.

— Н-нет. Я когда пришла… она не в себе была. Сидела на стуле в столовой и качалась из стороны в сторону. Меня она, кажется, и не видела. Только повторяла, что никому не отдаст свою Нину. А потом вскочила и принялась собираться в дорогу. И уже другое бормотала. О том, что уедет — и её никто не найдет. А я… мне это только и нужно было, — заплакала девушка, — чтобы она уехала. И я помогла ей… Денег дала и камеры отключила.

— Зачем? — шепнул Громов.

— Да потому что не хотела, чтобы ты ее нашел! Я ведь люблю-ю-ю тебя-я-я. А она все испортила!

Громов осел на подлокотник кресла. Растер лицо. Поймал взгляд Каримова.

— Она даже коляску не взяла, — пробормотал потерянно.

— Так бы ее сразу нашли. Я поняла, что за ней кто-то приглядывает. Ты бы не оставил ее… вот так. А в слинге и твоей старой куртке — никто ее не узнал.

— Узнали… Я узнал. Во дворе тоже камеры… А потом потеряли. — Глеб вскочил. Подлетел вплотную к рыдающей Карине, схватил за руку, наверное, больно, и чуть встряхнул, — ты знаешь, куда она поехала?

— Нет! Я подвезла ее до автобусной станции на Грушевского. Это все, что мне известно.

И он снова будто обмяк. Руки сами собой опустились. Секундная слабость. Не то, чтобы это хоть что-то меняло, ведь дальше… дальше он возьмет себя в руки и будет искать. Сколько бы на это не ушло времени, сил и денег. Потому что иначе… зачем это все?

— Пожалуйста… Пожалуйста, не обижайся на меня! — тихо плакала Карина. — Я… даже не догадывалась, что ты её так сильно любишь, пока не услышала разговор родителей…

Не обижаться? Господи… Детский сад. Да разве это обида? Разве это обида, когда не дышится, не живется…

— Я дала ей свою карту…

— Что?

— Я дала ей свою банковскую карту. Она ей не пользовалась, правда… Но если это случится, ты же сможешь ее найти?

Глеб метнулся взглядом к Амиру.

— Движений по счету действительно не было, — подтвердил тот.

А потом, будто ставя точку в изматывающем, выворачивающем наизнанку разговоре, у Карины тренькнул телефон.

— А вот и первая покупка!

Глава 26

Ибупрофен. Она купила ибупрофен. А маленькой сельской аптеке, в нескольких часах езды от столицы. Глеб старался не думать о том, зачем он мог ей понадобиться. Он старался об этом не думать… Но тревога то и дело возвращалась.

Черте что. Впервые в жизни у Громова не получалось с собой совладать. Его как будто лихорадило. Бросало то в жар, то в холод и не было никакой возможности хоть как-то контролировать этот процесс. Он смотрел в окно на пробегающие мимо пейзажи и мысленно повторял: «все будет хорошо, хорошо, хорошо…»

Непонятно, почему, но он нисколько не сомневался, что найдет ее. Сердцем чувствовал, что она рядом. Как будто между ними пролегла невидимая нить, по которой он шел. А ведь Глеб и раньше чувствовал, что она где-то поблизости. Может быть, понимание этого и помогало ему держаться? А сейчас, ощутив её близкое присутствие — всё. Посыпался. Сердце отчаянно билось, а нетерпение стало таким, что руки дрожали. И он подобно самой Наташе растирал ими бедра в попытке унять нервозность.

В древнем здании аптеки, единственным украшением которой была разве что сама вывеска, было немноголюдно. Глеб подошел к окошку и протянул фармацевту одну из немногих имеющихся у него фотографий Наташи.

— Добрый день. Я ищу эту девушку. Вам она знакома?

— Да вроде приходила такая. Но я её видела в первый и последний раз, — отмахнулась женщина, с неприкрытым интересом разглядывая Глеба.

— Она не местная. Приехала сюда пару недель назад. Вы не в курсе, у кого она могла поселиться?

— Понятия не имею. А вам она зачем? — вдруг сощурилась с подозрением женщина.

Глеб ничего не сказал. Осторожно сунул фотографию во внутренний карман пальто и пошел прочь из аптеки.

— Куда поедем, Глеб Николаевич?

— Покружи здесь по улицам…

— Да тут и улиц тех…

— Все равно покружи.

Глеб вернулся на заднее сиденье машины, впялившись взглядом в окно. Поселок, в который они приехали, был не слишком большим и правда. В таких обычно все и всё друг о друге знают. Вряд ли бы появление незнакомой женщины с ребенком могло здесь пройти незамеченным.

Они проехали по центральной улице и очутились на дороге, тянущейся вдоль озябших полей. Даже снег их не грел. Снега не было… Лишь черные вороны кружили над черной землей, иногда опускаясь на высаженные вдоль дороги деревья. Глеб опустил стеклоподъёмник, в надежде остудить кипящую голову. Вдохнул густой аромат отсыревшего чернозема, да так и замер, прислушиваясь.

— Олег, выключи радио и притормози.

Так и есть… Где-то неподалеку звонили колокола.

— Посмотри по карте, здесь есть какой-нибудь храм? — скомандовал Глеб, перекрикивая шум крови в ушах.

— Есть, Глеб Николаевич. Не просто храм. Монастырь. Популярная достопримечательность. Мы здесь как-то дочку друга крестили. Хорошее место.

— Знаешь дорогу?

— А как же.

— Тогда поезжай…

Дорога была не то, чтобы хорошей. Колдобина на колдобине, так что машина подпрыгивала. Или это что- то внутри подпрыгивало, будто повторяя изменившийся график его кардиограммы. Вверх-вниз, вверх- вниз… До удушья.

Они уже припарковались у древнего монастыря, когда у Глеба зазвонил телефон. Он взял трубку. Сжал что есть силы в ладони.

— Да?

Несколько долгих секунд в трубке не было слышно ни звука. А потом послышался тихий Ниночкин плач.

— Наташа, маленькая, у вас все хорошо?

— Нет, — всхлипнула та. — Нет…

— Я могу чем-то помочь? Что-то сделать, чтобы…

— Забери нас, Глеб… Пожалуйста, забери… И никому не отдавай, пожалуйста… Я… я не могу без тебя. Ничего не получается. Но и без Нины я тоже не смогу. Если ее отберут, я…

— Никогда. Ты меня слышишь? Я никогда не позволю забрать ее у тебя. И никогда не позволю еще раз тебя обидеть.

Она рассмеялась в трубку. Всхлипнула. Забормотала что-то, утешая плачущую дочь.

— Наташ… Наташа, где мне тебя найти?

— В Свято-Николаевском женском монастыре, — прошептала она после короткой паузы. — Спроси у кого- нибудь новенькую Наталью из певчих.

Он и спросил. У ссохшейся, щуплой старушки, зачем-то метущей и без того идеально чистую, выложенную плиткой, дорожку.

Найти Наташу было несложно. Гораздо сложнее было совладать с собой, когда впервые ее увидел. Осунувшуюся и похудевшую, с потрясенно распахнутыми полными слез глазами.

— Как ты… Как…

Громов не стал ничего объяснять. Он вообще не был уверен, что способен хоть что-то произнести. Все, что ему было нужно — коснуться. Убедиться, что она настоящая. Стоит перед ним и тихонько плачет. Подошел вплотную. Обнял. Стиснул так, что, может быть, даже больно ей сделал. Вот только никто не жаловался. А лишь еще сильнее в него вжимался, сплетался, срастался с ним.

На узкой кровати у окна заплакала Нина. Глеб еще раз жадно втянул в себя чуть изменившийся аромат своей женщины. Коснулся губами ее волос. Медлить было нельзя, а у них еще будет прорва времени на то, чтобы поговорить.

— Что с Ниной?

— Я не знаю. Температура не падает…

— Значит, разберемся. Собирайся…

Сборы не отняли много времени. У них и вещей толком не было. У его девочек… не было толком вещей. Гораздо больше заняли объяснения с настоятельницей. Но та была женщиной мудрой, и тоже не стала томить. Минут через сорок они были уже на пути в столицу.

Бестолково поглаживая Наташу по спине, то прижимая ее к себе, то снова отпуская, Глеб в который раз порадовался, что взял водителя. Иначе она не смогла бы устроиться у него на коленях, не смогла бы плакать в его колючую шею и нашептывать бесконечные «прости». Не то, чтобы он в них нуждался.

Нет! Её в вины в происходящем не было. Он сам сплоховал, до последнего откладывая объяснение с Ларисой. Примерно понимая, какой грязью это может для них обернуться, он напрасно так долго тянул. Может быть, его как-то оправдывал тот факт, что это было лишь их! То, что между ними происходило… И это было настолько прекрасно, что он меньше всего думал о том, что скажут люди. Плевать… Ему было плевать на то, что и кто скажет.

— Ты ни в чем не виновата, слышишь? — прошептал Громов, когда Наташа в очередной раз извинилась. — Это я виноват. Мне нужно было ей все рассказать. Мне. И никому больше.

— Я так боюсь…

— Чего? Её угроз? Да брось. Ты ж, Наташка, и знать не знаешь… а я, между прочим, не последний в стране человек. Свое защитить мне хватит и сил, и ресурсов. Поняла?

Она кивнула и, снова спрятав лицо у него на груди, тихо заплакала. Больше они не говорили. Не было сил. Да и слов не хотелось. С головой хватало того, что она была рядом с ним. Снова рядом, а значит, все другое будто переставало существовать. И хоть он еще до конца не ожил — сказывался пережитый стресс, но дышать уже получалось. И он дышал… ей.

— В больницу? Или вызовем врача на дом? — прервал долгое-долгое молчание Громов, когда они уже въехали в город.

— Давай пока на дом. Вдруг там ничего серьезного, а я напрасно развела панику?

Глеб чуть сместился, коснулся губами крохотного лба малышки. В теплом салоне машины они расстегнули на ней комбинезон и сняли теплую шапку.

— Температура есть, но не думаю, что это что-то серьезное. Олег, давай нас домой.

Домой… Это слово с появлением Наташи обрело для Глеба совсем другой смысл. Он так долго блуждал на этом мире, сменил столько мест дислокации, а что такое дом — понял лишь на пятом десятке лет жизни. Благодаря ей понял. Дом — это вовсе не стены. Не то место, где ты спишь, ешь, куда возвращаешься после работы. Дом — это там, где тебя ждут и любят.

Переступив порог квартиры, Наташа расплакалась. То есть… Она и до этого плакала всю дорогу, а после с ней случился самый настоящий нервный срыв. Но она не закрылась, как Глеб боялся, наоборот… Она заговорила. Сбивчиво, кусая губы, теряя мысль и перескакивая на другую, глотая половину букв, обрушивая на него весь хаос своих мыслей. И чего только Глеб не услышал. Правда! Но самое главное то, что она любила его. Безумно, нечеловечески… Наташка сама так сказала. Нечеловечески. Вот как.

А потом все же приехал доктор. И им пришлось прервать этот странный, изматывающий души монолог и сосредоточиться на словах педиатра. Не обнаружив у Нины ничего серьезного, тот высказал предположение, что виной всему первые зубки малышки.

— Первые зубки, надо же… А когда вы ушли — их еще даже в планах не было, — прошептал Глеб, без сожалений отдавая свой палец на растерзание пока еще беззубому рту дочки.

— Она подросла, правда?

— Угу. Вон, какие щеки…

Они лежали на кровати, положив между собой дочь, и с интересом за ней наблюдали. А та, кажется, только радовалась вниманию родителей, ненадолго отрывалась от его пальца, причмокивала, и улыбалась, пуская слюни.

— А грудь? Она не кусает грудь? — вдруг опомнился Громов.

— Нет… Давай, кстати, ей уже пора подкрепиться.

В заботах о дочери прошел целый день. Вечер опустился на город. Порознь они провели Новый год и Рождество, свои самые длинные, самые долгие ночи — ночи друг без друга, которые теперь для них остались позади. А впереди их ждало лишь самое лучшее. И самое светлое.

Быстро обмывшись, Глеб вернулся в спальню. Наташа стояла возле окна. Мягкий лунный свет омывал её тоненькую, ничуть не испорченную материнством фигурку. Лишь маленькая грудь сейчас, кажется, стала еще тяжелее, и отросли волосы.

— Нина уснула?

— Угу. Я переложила ее в кроватку… — прошептала Наташа, не отрывая взгляда от сизого зимнего неба, раскинувшегося за окном. Глеб подошел ближе. Он не стал одеваться. Лишь обмотал вокруг бедер полотенце. Но сейчас сбросил и его, давая почувствовать ей силу своего желания. Глеб не мог… физически больше не мог без нее обходиться. Широкие ладони коснулись голых бедер и скользнули вверх по ногам, поднимая тонкую шелковую сорочку. Вслед за ними по коже промчались волной мурашки, Наташа выгнулась и застонала, цепляясь пальцами за подоконник.

— Я скучал по тебе… Так скучал…

Вместо ответа она закинула руки ему за шею и мягко потерлась голой попкой о его стояк. Он рыкнул, поощряя ее игривость. И Наташа отозвалась на этот звук гортанным урчанием. Глеб поднял руки выше. Оставил в покое подол, скользнул ладонями по рукам к плечам и, что есть силы, дернул бретельки вниз. Она захлебнулась, подавилась воздухом. Стон перешел в тихий скулеж. Пальцы очертили контур груди. С силой сжали вершинки. Шутки в сторону — он больше не собирался давать ей спуску. Знал, что она выдержит все, что он сможет дать. Пальцы увлажнило молоко. Он снова потянул, выкрутил. И еще, и еще, пока Наташа не запросила пощады. Пока он сам едва не взорвался лишь от того, что делает. Забывшись, девушка опустила руку и принялась активно себя ласкать. Еще чего! Он — и только он теперь будет виновником всех её сладких оргазмов. Глеб не больно ударил ее по руке и рыкнул:

— Не смей. Я не собираюсь сегодня делиться.

Наташа захныкала, но подчинилась. Выпрямила руки по швам, стиснула кулаки от досады.

— Обопрись ладонями о подоконник, — подсказал Глеб. Наташа торопливо исполнила его просьбу. В такой позе ему и не нужно было ничего оголять. Сорочка и так задралась, открывая доступ к самому сладкому. Глеб приставил головку…

Он вошел в нее резко, во всю длину. Он вернулся домой…

— Ты как, маленькая? Тебе хорошо? — прошептал, двигаясь мощно и размеренно.

— Да… да… господи, да…

Не прекращая толчков, Глеб намотал её волосы на запястье, заставляя откинуться ему на грудь и чуть повернуть голову, чтобы он ртом мог ловить ее рваные стоны и хрипы. И Наташа дала ему насладиться происходящим в полной мере. Никогда его девочка еще не кричала так сладко, никогда не сжимала его так сильно, кончая. Выдаивая его…

— Люблю тебя…

— Люблю тебя…

— Готова?

— Да!

— Навсегда.

Эпилог

Солнце было таким ярким, что не спасали даже черные, как ночь, полароиды. Глеб щурился, как коршун, вглядываясь в горизонт, где на белоснежном песке, у кромки лазурного моря, резвились его…

— Слушай, да расслабься ты уже. Что ты над ней трясешься? Нормально все, вон… смеется, аж сюда слышно.

Громов ненадолго отвлекся, бросив на Каримова недоверчивый взгляд из-под очков.

— Кто бы говорил, — фыркнул он и, наконец, действительно себя отпуская, откинулся на шезлонг. Закинул мощные руки за голову. Хорошо! С каждым прожитым днем все лучше и лучше. И дело даже не в том, что греет солнышко, а в нескольких метрах шумит океан. Ему везде хорошо… и в промозглой зиме, и в слякотной весне, и в дождливой осени. Рядом с ней всегда и везде.

— Ну, и как оно? Пятьдесят… А, Глебыч?

Глеб с ответом не торопился. Потянулся за запотевшим бокалом пива, сделал глоток, слизал с губ горькую пену.

— Так ведь скоро и сам узнаешь…

— Даже думать об этом не хочу.

— Да брось. Какая разница, пятьдесят или сорок?

— Дык ведь, чем дальше — тем ближе конец.

— И что? Все не зря ведь… Вон, посмотри, какое наследство оставим. В них и мы. А значит, мы вечны, — Глеб снова посмотрел на полоску песка у воды, где его жена и дети, вместе с женой и детьми друга, похоже, приступили к строительству замка.

— А ты философ. Вот уж не знал. Глядишь, и мемуары на пенсии напишешь?

— Когда та пенсия? — с притворной тоской вздохнул Громов и улыбнулся, наблюдая, как от образовавшейся на песке кучи-малой, отделилась тоненькая фигура и застрочила что-то палочкой на песке. Напрягся и Амир.

— А ведь говорила, что в отпуске не будет работать! — возмутился он. Глеб рассмеялся. На звук обернулась Наташа и, придерживая одной рукой широкополую шляпу, нерешительно помахала ему рукой. Громов помахал в ответ и встал.

— Пойдем, Амир Шамильевич, похоже, строители замка потеряли в лице твоей жены одного добровольца. Пожалуй, им понадобятся лишние руки.

— На песке! Она пишет свои чертовы формулы на песке! — бормотал себе под нос Каримов, направляясь вслед за Громовым, чьи плечи все сильнее тряслись от едва сдерживаемого смеха. — Че ржешь? — притворно обиделся тот. — Она мне уже весь дом исписала! Клянусь… Вчера я обнаружил ее формулы на обоях в кухне. А ведь мы недавно только их переклеили.

— Сам клеил?

— А что? У меня хорошо получается…

Наблюдая за приближением мужа, Наташа стряхнула песок с ладоней и улыбнулась. А вот жена Амира и вовсе не обратила на него никакого внимания, все так же сосредоточенно царапая что-то на песке и не замечая, что стала объектом пристального внимания для нескольких пар смеющихся глаз.

— Карина, что это с тетей Соней? — спросила шестилетняя Нина у своей взрослой подруги. Карина не сразу сумела отвести взгляд от Глеба. Смутилась. Растерянно посмотрела на девочку и неуверенно улыбнулась:

— Неверное, совершает какое-то очередное очень важное открытие. Моя мама — гений, знаешь ли.

— Это значит, что она очень умная?

— Очень.

— Даже умнее твоего папы?

Карина улыбнулась уже веселей. Бросила лукавый взгляд на отца, который наблюдал за ней, приподняв черную бровь. От необходимости отвечать Карину избавил старший из братьев. Амир-младший.

— Мама умнее всех. Пока… — добавил задумчиво, нисколько не сомневаясь, что в скором времени сможет составить именитой матери достойную конкуренцию. Ну, ведь не зря же его ай кью зашкаливал?

— А у нас самый умный папа, — вздохнула Ниночка, — правда, Глеб? — уточнила у возящегося в песке пятилетнего брата. Громов долго отговаривал жену от идеи назвать сына собственным именем. Но в некоторых моментах та проявляла поистине ослиное упрямство. И в конечном итоге Громов сдался. И следом за непоседливой Нинкой родился у них Глеб Глебыч.

— Правда! — согласился мальчик с сестрой и, высунув от усердия кончик языка, принялся, что есть сил, колотить лопаткой, ровняя кривоватые стены башни. Глеб уселся рядом с сыном на песок. Обнял жену и потерся губами о ее порозовевшее то ли от жары, то ли от его прикосновений плечико.

— Жарко?

— Нет, хорошо…

— Не жалеешь, что преодолели полмира?

— Нет. Здесь чудесно.

Наташа взяла пузырек с солнцезащитным кремом, выдавила на ладонь и принялась натирать мужа. Член в плавках дернулся, как по команде. Глеб закинул ногу на ногу, но Наташа уже успела заметить его на нее реакцию. Улыбнулась. Склонила голову еще, но, не сдержавшись, быстро поцеловала его куда-то между ключиц.

— Наташка! — тихонько взвыл Громов, — мне ж теперь тут до скончания века лежать попой кверху, чтобы не шокировать публику…

— А ты пойди, искупайся. Остынь… — смеясь, предложила она.

— Ура! И нас возьми! Мы тоже хотим, — услышали последнюю фразу матери дети.

— Минутку! Пусть у папы впитается крем.

Оба отпрыска Каримовых, не желая оставаться на берегу, тоже вскочили и побежали уговаривать родителей искупаться. Кажется, только тогда Соня очнулась. Оторвалась от своих формул. Растерянно хлопнула глазами, окидывая взглядом исписанный пляж. Прикрыла ладонью рот и тихонечко рассмеялась.

Все же не зря он, поддавшись на уговоры Амира, решил отмечать пятидесятилетие здесь, на Карибах… И детям вместе было веселей, и Наташа с удовольствием общалась с Соней. Иногда Глеб переживал, что её круг общения слишком узкий, что ей не хватает женского общества… А потом смотрел на абсолютно счастливое и умиротворенное лицо жены и отпускал все свои страхи.

А вечером они сидели за большим столом под шатром у кромки моря и отмечали его юбилей. Амир вспоминал случаи из их жизни, озвучивал тосты и всячески развлекал их немногочисленную компанию, добровольно взяв на себя роль тамады.

— А сейчас слово предоставляется святой во всех отношениях женщине… Скрутившей нашего одинокого волка в бараний рог… Наташенька, прошу!

Глеб дернулся, желая вырулить ситуацию, зная, как Наташа не любит находиться в центре внимания, но не успел он сказать и слова, как та положила свою ладонь поверх его руки и ободряюще улыбнулась. Он чуть нахмурился, все еще переживая о том, чего ей будет стоить публичная речь. Но жена его в который раз удивила.

— Боюсь, Амир, после вашего красноречия мне уже осталось немного добавить, — мягко улыбнулась она. Амир оживился, бросил взгляд на Громова:

— Она когда-нибудь перейдет на «ты»?

— Не думаю, — ухмыльнулся Глеб и снова перевел взгляд на жену. — Так что ты хотела добавить, милая?

— Пока не прозвучала только одна фраза… Нет, даже две.

— Тогда давай по порядку…

— Ладно. Ну, во-первых, я очень и очень тебя люблю.

Глеб сглотнул. Кивнул головой. Он все еще иногда просыпался, не в силах поверить, что ему это все не приснилось. Что она в его жизни действительно есть…

— Во-вторых, я хочу сказать, что не знаю еще одного такого человека… Ты исключительный, Глеб Громов. Нам всем очень повезло, что ты с нами случился.

Ну, ладно… На этой фразе он стал подтекать, как прохудившееся корыто. И, наверное, хорошо, что солнце клонилось к закату, и его слезы были не слишком видны. Хотя… с другой стороны, к черту! Он их не стеснялся…

— А в-третьих…

— Третьего не было, Наташ… Пощади, я и так уже рыдаю, как кисейная барышня… — сгладил шуткой щемящий момент Громов.

— А в-третьих, я хочу тебе сказать спасибо. За любовь, за детей, и за себя. Ту, которой я рядом с тобой стала.

Они потом еще долго сидели. Солнце опустилось за океан, на заднем плане шумели волны и, заглушая их несмолкающий говор, звучал приглашенный на праздник оркестр. И они танцевали, и пили вино, и тихо над чем-то смеялись. А внутри него все звенели её слова, разливались по телу счастьем.

Content

Юлия Резник
Грешник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог