В. Приёмыхов

Милый, дорогой, любимый, единственный…

Ксения — О. Машная, Вадим Сарохтин — В. Приёмыхов

К вечеру на улицах замутнело, понесло сыростью. Весна разгуливалась второй месяц, надоела хуже морозов, после обеда клонило в сон, и все время на душе саднило будто бы в нехорошем предчувствии перемен.

Вадим Сарохтин ждал на свидание Галю — практикантку с его стройки. Она не шла, пропало все настроение, и он злился. У девушки никогда не было причины задержаться даже на минуту, но она упорно опаздывала и в свое оправдание сообщала, как кто-то прождал ее на свирепом холоде лишних три часа и не жалел.

Вадим включил зажигание, чтобы прогреть мотор, нашел тряпку меж сидений, выбрался из машины. По такой слякоти номер обычно забивало грязью, а продрогшие милиционеры особенно придирались к мелочам. Тонкий перестук каблучков послышался из двора напротив, звонкий в холодном весеннем воздухе. С этого момента события заметно повеселели. По-хорошему, оставалось еще мгновение, чтоб уйти от всего этого, сбежать от дразнящего перестука каблуков куда подальше. Но появилась женщина с перепеленутым ребенком на руках, и стало поздно.

— Помогите! — услышал Вадим и сразу же представил себе путь в неизвестную детскую больницу на краю города.

— Быстрей! — прерывающимся голосом сказала незнакомка.

Вадим, не успевая поспевать за происходящим, сказал вяло и сердито:

— В больницу, что ли? «Скорую» вызывать надо. Что у нас «скорая» не работает?

— Оглох? — отчаянно крикнула женщина, младенец заверещал у нее в руках.

Она уже справилась с дверцей, садилась в машину.

— Подождите, — дернулся он, — в чем дело?!

Ждать не стоило. Со двора с ревом вырвался здоровенный парень в спортивном костюме, услышал стук захлопывающейся дверцы, увидел Вадима рядом с машиной.

— А-а-а! — зарычал он. — А-а-а! Паскуда!

Вадим получил неловкий, но сильный удар, во рту обманчиво приятно засолонело кровью. Он ответил, парень поскользнулся, упал, хрюкнул от боли.

— Шайка! — очередной бегун показался в арке. — Вдвоем, понял?!

Здоровый вскочил с земли. Оправдываться было некогда. Понятно, что через миг здесь начнется такая молотилка, что ай да ну! Вадим всунулся в машину. Опять дико заорал парень в спортивном костюме, успел вцепиться в задний бампер отъезжающего автомобиля, его закрутило на месте.

За крепким стеклом не очень угадывалось, какие слова кричались вслед, в зеркале были видны бежавшие вдогон парни. Вадим повернул, они пропали. Закатывался ребенок, причитала женщина.

— Ужас! Ужас! Кошмар!!

Вадим зажег свет, глянул в зеркало на пухнущую от удара щеку, мельком на пассажирку: она была молода, красива, худа и перепугана.

— Ой-ой-ой! — голосила она, ребенок ей вторил пронзительно.

— Успокой ребенка! — не выдержал Вадим.

— Сейчас! Сейчас! — залепетала она, испуганно глядя на него, инстинктивно отодвигаясь подальше к двери.

— Спи, маленький! Ой, мамочки мои родные!

Похлопотала над малышом, крик прекратился, мать продолжала дрожать всем телом.

— Вот так замуж выходить! А то вы все… не успеешь с ней в кино сходить, начинает клинья подбивать: «Ты не такой, как все, тебя никто не понимал в жизни!» Спешат, как голый в баню! Кукарекай теперь!

— А вы-то! Любишь вас до потери памяти, стелешься, плачешь, гордишься — нос воротите. Плюешь на вас, обманываешь — откуда что берется, ручные! Вас любить нельзя — вот что правда!

И она без перехода начала выть, тихо для начала, тончайшим звуком.

— Ладно, ладно! Возьми себя в руки. Ребенка напугаешь.

— Спасибо вам! Спасибо! За все! — всхлипывала незнакомка.

Он с опаской поглядел на нее, покрутил головой.

— Пожалуйста, — буркнул, — заходите еще.

Милиционеры стояли у ПМГ, смеялись, привычно-профессионально обернулись на скрип тормозов.

— Зачем остановились? — хрипло спросила пассажирка. — Езжайте, езжайте!

— Милиция, — объяснил Вадим. — Они вас обратно довезут и вашему этому мужу по ушам выпишут.

Девка была совсем ненормальная, глаза ее провалились от страха, ее затрясло так, что рядом холодно стало.

— Ничего, не бойся, — ласково сказал Вадим, — свидетелей там найдешь. Я, к сожалению, не могу. Мне и так, — он потрогал челюсть, — за все мое хорошее…

Вадим осторожно, стараясь не прижать ребенка, дотянулся до замка в ее дверки, открыл.

— Я прошу вас! — зашептала она. — Умоляю! Все, что хотите! Не надо милиции. Я вам все объясню. Честное слово! Вы поймете. Я объясню! Умоляю!

Она судорожно шарила рукой — искала ручку.

— Ниже ручка! Черт!

Он сам дотянулся, захлопнул дверцу. Милиционерам они показались подозрительны. Один подошел, наклонился к окну, Вадим опустил стекло.

— Что у вас тут происходит? — спросил милиционер.

— Да вот! — Вадим махнул рукой. — Городская сумасшедшая!

— Замолчи! — крикнула пассажирка, и, конечно, закричал ребенок.

— Нашли место! — вздохнул милиционер. — Поезжайте домой и ругайтесь на здоровье!

Пришлось ехать. Вадиму все стало ясно про чужую семейную жизнь: муж надоедает людям своей нечеловеческой любовью к жене, при случае, припомнив строку из ее девичьей биографии, скандалит на весь этаж, не разговаривают два дня, он уходит жить к приятелю, мирятся, безумно любят друг друга, и девушка рассказывает подругам, как он протирал штаны на коленях и получил полную амнистию.

— Чего его жалеть, алкаша?! — все-таки сказал он.

— Я одна во всем виновата.

— Если всех виноватых по улицам гонять, места не хватит. Гордость у тебя есть?

— Нету.

Сначала она раздражала его, когда перепутала весь расклад на сегодняшний вечер, потом ее стало жалко. Не то чтоб теперь он стал презирать незнакомку, для этого надо знать человека, она просто сделалась неприятной, вроде подвыпившей женщины в очереди за вином.

— Хорошо, хоть меня в милицию не сдала, — хмыкнул он, — а что? Очень даже часто бывает. Мол, вышла с мужем перед сном погулять, а хулиган начал приставать ни с того ни с сего! Очень даже типично!

— Простите.

— Бог простит. У меня свидание с девушкой, понимаешь?

— Вы хотите вернуться?

— Сейчас, обуюсь только. Меня там только и ждут!.. Ей супруга жалко! Зачем детей рожают?! Где мама живет?

— Зачем?

— Познакомиться хочу, — буркнул Вадим. — Ночевать где будешь?

— Мне надо в аэропорт.

— Хорошая мысль, — кивнул он, вздохнул и сказал убедительно: — Не пори горячку, подруга! Или сейчас домой иди, или проспись у мамы, завтра помиритесь. А послезавтра, — не выдержал Вадим, — он тебя по крышам гонять будет? Куда с добром?

Она покорно молчала.

— Сейчас выскочим на Ленинградский, пересядешь в аэропорт.

Пассажирка смотрела на него непонимающе. Кажется, она надеялась доехать с ним до нужного места и собиралась с совестью попросить «прокатиться» лишних сто километров.

— Я не могу, — на всякий случай предупредил он.

Он выговорил это твердо и почувствовал себя человеком, у которого впереди нормальный, без неожиданностей и тряски субботний вечер.

— Не надо выезжать на проспект.

Он пожал плечами.

— А куда?

— Все равно. Где остановитесь, там и сойду.

Вадиму эта история дальше-больше становилась совершенно лишней.

— Слушай, — сказал он, чтоб не мучаться потом, проявляя человечность и сочувствие. — Я занят сегодня, в гости навострился к одному там… так что на меня особенно не рассчитывай.

Он притормозил у перекрестка, показал поворот.

— Можно не ехать по этой улице? — попросила она.

«Эта» была освещена, многолюдна и широка.

— Можно.

Он включил поворот.

— Чем тебе эта улица не нравится?

— Так.

«Не так!» — подумал Вадим, и захотелось ему с нечеловеческой скоростью домчать ее куда-нибудь, а самому посидеть с нормальными людьми.

— Я, кажется, ничего не украл, чтоб светлых улиц бояться.

Ее не волновали чужие горести. Пассажирка напряженно размышляла, длинными пальцами трепала губы, прошептала что-то неслышное. Он не сообразил, зачем она наклонилась, показалось — прислушивается к дыханию ребенка. А девочка вытащила серьги из ушей, протянула блестящие комочки на ладони.

— Это золотые, — сказала она. — Довезите в аэропорт, пожалуйста.

Хорошо, у него был документ. Вадим достал из кармана, показал ей бумагу.

— Это доверенность, — пояснил ей, — то есть машина не моя, а друга. Он ждет уже, я и так опоздал.

Рука ее бессильно упала.

— Денег нет? — спросил он. — Ты к таксистам подойди.

Она отрицательно повела головой.

— Что он обо мне подумает, таксист?

— А что я о тебе подумаю, тебя не интересует?

— Ну-у… вы…

Отказ стер последние ее надежды, она погасла, усмехнулась странно.

— Все. Мне крышка. Глупо как!

— Все будет хорошо, — успокоил он.

— Естественно!

Незнакомка хихикнула, вытерла слезу со щеки. Неожиданно на дорогу перед машиной выскочил человек, замахал руками.

— Не останавливайтесь!

Она вцепилась в его плечо, и Вадим чуть не въехал в газон.

— Фу-у-у… — сказал он, — с тобой, тетка, не соскучишься. Честное слово!

Сева Сычев открыл дверцу.

— Ты даешь! На час опоздал! Вера! — крикнул он в темноту. — Не ожидал от тебя. В следующий раз буду умнее.

— Забери ты свою мыльницу! Что орать-то? Я нарочно?!

Севка забрал ключи.

— Мне нравится, — сказал он, — я на морозе жду свою собственную машину! Разве я не прав, Галя?

Он не хотел ссоры и обратился за помощью к даме. Тихонько захныкал ребенок. Севка понял, что Галя — не Галя, присвистнул, потер руки и уморительно посмотрел на Вадима. Пассажирка открыла дверь и выбралась из машины.

— Вадим! — появилась Верка. — У меня зубы друг на дружку не попадают! Надо же иметь все-таки!.. А это кто? — Она недоуменно посмотрела на худую незнакомку, услышала беспомощное ребячье хныканье. — Маленький!..

Вера смотрела на мужчин, ждала объяснений.

— Я посторонняя, — сказала пассажирка.

Вера деловито потрогала ребячье одеяло.

— Он у вас мокренький. Холодно…

Помолчали.

— Так вы… — потянул Севка, хохотнул, — вы с нами, ребята?

— Я один еду, — сказал Вадим.

Незнакомка оглядывалась в чужом месте.

— Милиция далеко? — спросила она.

Севка хмыкнул, посмотрел на Вадима, пожал плечами.

— Метров сто. Можем довезти.

Верка прокрутила в уме трогательную бабью историю, бросилась делать добро.

— Вот вам ключ от квартиры, ребята, посидите, погрейтесь, а мы отметимся в гостях и обратно… В шкафу старые простыни на пеленки, молоко в холодильнике.

— Выпивки захватим, — сказал Севка, — у нас переночевать можно. А что?!

— Идиоты! — не выдержал Вадим. — Она на мужа идет в милицию заявлять, а я ее просто подбросил.

— Другое дело, — сообразил Севка.

Но Вера полагалась на свое первое впечатление и не слушала разговоров.

— Ей ребенка перепеленать надо?!

Мужчины разом пожали плечами.

— Хорошо, — начала Верка беспроигрышный вариант. — Поезжайте, пейте, а я останусь. Я так не могу…

— Ну уж нет, — заволновался Севка, повернулся к Вадиму. — Ты, брат, заварил кашу, ты и это… сам.

Пассажирка заплакала.

— Перестань реветь! — разозлился Вадим. — Вы — езжайте…

Взял ключ у Веры.

— Пойми, дед, — начал Севка.

— Вали, вали! — сказал Вадим. — Все нормально. Давайте!.. Пошли, — сказал девушке, и они пошли.

Вера неторопливо устроилась на первом сиденье, Севка тронул, поглядывая в зеркало.

— Идут вместе. А она ничего — борзая… Видела, как она на меня посмотрела?

— Ничего не рассказывал? — спросила Верка. — Он же вроде с Галькой гуляет…

— Мало ли что?!

Вадим хмуро топал к Севкиному дому, пассажирка спешила за ним.

— Вам очень надо было? — робко спросила она.

— Не очень.

— Мне в порядок себя привести, куда я такая? И ребенка… Я мигом, не сердитесь, ладно?

— Не повезет, так не повезет. Кто у тебя?

— Ребенок? — переспросила она. — Мальчик. Зовут Саша.

Уже у подъезда она расхрабрилась совсем.

— Можно мне позвонить?

Вадим пожал плечами. Она передала ему ребенка, вошла в автомат, сняла трубку, не набирая номера, просительно на Вадима посмотрела.

— Мне, знаешь, не очень интересно, что ты там говорить будешь, — сказал он и отошел на приличное расстояние.

Девушка мгновение собиралась для нужного звонка, решительно коснулась пальцами номерного диска.

— Что, Саша? — спросил Вадим у спящего, молчаливого пацана. — Вот такое счастливое детство. Держись, дальше хуже будет.

Разговор у нее получился короткий и, наверное, окончательно неприятный.

— Все сказала! — подошла она, спросила отчаянно-весело: — Куда идти?

— Мужик твой не больно ударился? — спросил он.

— Мужик? — не поняла она. — А-а-а! Не знаю. Я звонила в милицию.

— Не дело, — сказал Вадим, — заявлять надо лично. Прям они сейчас попрутся его забирать… Надо самой идти, а еще лучше с ребенком.

— Как вас зовут? — спросила она, уводя разговор от неприятного.

— Вадим.

— Меня — Ксения, — сказала она.

Остановился лифт на площадке Севкиного этажа.

— Вот и серьги твои целы будут, — сказал он.

— Я свою жизнь погубила, — ответила она. — А ты — серьги!

Телефонный звонок придал ей бодрости. А у Вадима хоть и пропал занудный страх перед ее неожиданными истериками, но вместе ушла и уверенность в своей оценке чужой примитивной истории.

Она скинула плащ, сняла платок с головы…

«Почему, Вадик, ты не болтался у школы, где эта волчица кончала десятый?» — подумалось ему.

Рослая, выше стандартной красавицы, худая, узкоплечая, чуть сутуловатая, она двигалась нескладно, как щенок добермана, так же осторожно и мягко. Хорошая одежда не подчеркивала грудь, длину ног, но округляла каждое движение, сжилась с телом и говорила не о грубой привлекательности, а о трепетности, молодом упрямстве, свежести. Она отошла в тепле, при ярком свете пропал ужас в глазах, исчезли морщинки страха. Лицо зарозовело, задиристо отогнулась нижняя губа, в глазах пробуждалась уверенность красивой девки. Это было новое поколение: смелое, выросшее на хорошей еде, беспечное и деловое.

Вадиму вспомнилась мать. Она гонялась за ним с ремнем, чтоб снял телогрейку и шел в школу в новом пальто. И сколько он мучился, пока пальто не обтерлось, не посерело от пыли и не стало нормальной одеждой, удобной, не выделяющей тебя среди пацанвы.

— А ты ничего, Ксения, в порядке, — сказал он, злясь на нее.

— Это я еще не накрашена, — сказала она вяло.

— Зато приодета.

— Нормально, из Италии.

— И имечко у тебя модное! Сейчас модно старинное… Хотя, скажем, какая ты, к чертям, Ксения!..

Она удивилась его недружелюбности, он опустил глаза.

— Вон ванная…

В холодильнике на кухне стояли две бутылки пива. Вадим ножом сковырнул пробку, услышал легкий вскрик, потом хохоток из плохо приотворенной ванной. Подошел, хотел заглянуть. Дверь резко захлопнули перед ним.

— Сюда нельзя! — испуганно сказали из-за двери.

— Чего ты там смешного нашла?

— Так, — хмыкнула она.

Попивая пиво, Вадим прошел в комнату, отыскал в шкафу старую простыню, порвал на две половины. Постучал в ванную, Ксения плотнее закрыла дверь.

— Не заходи!

— Пеленка, — сказал он.

— Положи там…

Он допил пиво, по привычке поставил бутылки под стол. Ксения мелькнула в коридоре. Он пошел за ней, встал в дверях. С ребенком она обращалась бережно, но бестолково. Обычно матери берут своих ловко, со стороны даже рисково, а эта хлопотала, как девчонка над младшим братом.

Такие красавицы, если нет родителей, приспосабливают к пеленкам мужей. И мрачный верзила, вроде Ксениного суженого, носится с детским питанием и горшками, потрясенный рассказами об ужасах родов, ежедневно чувствующий вину за испорченную фигуру жены, за крикливого младенца, якобы испуганного в утробе его поздним появлением после получки. Иногда они бунтуют, и тогда получается беготня вроде сегодняшней. Кто тут виноват? Дело добровольное.

— Кто ж так пеленает! — не выдержал он.

Она быстро села на кровать, закрывая телом свое сокровище. Вроде стеснялась, если он увидит голое ребячье тельце.

— Я сама, — умоляюще сказала она.

— Полосатый он у тебя, что ли? — хмыкнул он.

— Ты лучше молока подогрей, — сказала она.

— А соска есть?

— Забыла, — сказала она. — Что же делать?

— С ложечки.

— Правильно, — сказала она. — С ложечки.

Он вскипятил молоко, поставил охлаждаться под кран. Ксения уже причесывалась перед зеркалом в ванной. Мельком глянула на него, улыбнулась.

— Да, Ксюша, — сказал Вадим, — жалко я тебя раньше не встретил.

— Зачем? — уж больно наивно спросила она.

Для кокетства и материнства Ксения была слишком молода, с его точки зрения. Вадим положил ей руку на плечо, она приостановилась, внимательно, нестрого смотрела на него в зеркало.

— Я б в тебя влюбился…

— Ты не женат?

— Нет.

— Кто ж знал, Вадик, — сказала она. — Дай причешусь…

Он убрал руку. Ксения деловито причесывалась.

— Я, конечно, старый для тебя… У меня дочке девять лет.

— Нормально, — сказала она равнодушно. — Терпеть не могу молодых…

Полка под зеркалом была забита косметикой — баночки, пузырьки разного цвета и формы. Ксения, между прочим, повернула к себе какую-то замысловатую этикетку.

— Можно пользоваться, — разрешил Вадим.

— Этим? — легонько удивилась Ксения.

Ему было все равно, но Вера обиделась бы за свои склянки.

Остыло молоко для мальчонки. Мамаша ловко перепаснула кормление Вадиму, сама только держала ребенка да еще подавала советы. Они сидели рядышком, плечом к плечу, малыш снял напряжение меж малознакомыми людьми. Вадим забыл про сегодняшние неприятности, отпали подозрения, что влип в криминальную историю. Рядом сидела трогательная нелепая мать, и только последнему болвану не захотелось бы хоть на вечер сделаться лучше и добрее.

— Ты видишься со своей дочкой? — спросила она.

— Нет.

— Как же можно? Твой ребенок, твоя кровь…

Как положено, она говорила за всех женщин и против всех мужчин, оправдываться было приятно.

— Это будет не мой ребенок. Дальше больше… Он будет тещин, дядин… Да, Саш?

Саша разулыбался на внимание взрослого человека, молоко потекло на подбородок, Ксения вытерла. И они затихли на минуту.

— Вадим, — прервала молчание Ксения, — у меня есть еще пять минут?

— Есть, — сказал он.

— Положи его, — сказала она, — вдруг не закричит…

Она мыла на кухне кастрюлю из-под молока.

— Слушай, — сказал Вадим, — а может, ночевать останешься? До утра придумаешь. Сейчас ребята придут, выпьем, тут музыка есть, записи. Я без всякого. Куда сегодня?

— В милицию, — усмехнулась она. — Куда еще?

— Подумай.

— Я б осталась. Не могу…

— Нет, я без всякого этого…

— Не уговаривай, — сказала она окончательно, — я точно не могу. Каждый лишний час мне дорого обойдется…

— С вами все ясно! — хмуро сказал он. — Не люблю только, когда врут! Ты ж в аэропорт собиралась?!

— Да. Только не получилось, сорвалось. Если б все удачно, я б сейчас была там…

Она вышла в прихожую, надела плащ, повязала, как прежде, платок, пошла за ребенком.

— Провожу, — сказал Вадим.

— Нет, нет! — донеслось из комнаты, появилась она с закутанным в одеяло малышом. — Нельзя меня провожать, не надо, пожалуйста!

Ксения еще приостановилась в дверях.

— Спасибо тебе. Прощай. Ой, что сейчас будет!!!

— Надолго в аэропорт?

— Рейс встретить. В десять сорок пять.

Вопросом он подал ей надежду, Ксения занервничала.

— А потом с этим человеком, кого ты встретишь, вернешься?

Она грустно повела головой.

— Только увидеть.

Через пятнадцать минут он подкатил к подъезду на «Жигулях-шестерке». Еще через три минуты они выехали на проспект и повернули к центру, в сторону дальнего аэропорта.

— Опять доверенность?

— Я немного в моторах понимаю. Ребята мной пользуются, а я их машинами.

Ксения недоверчиво оглянулась на детскую подвесную люльку на заднем сиденье — ребенок теперь лежал там.

— Проверенная штука, — сказал Вадим, — приятель своего ребенка возит.

Он нашарил во тьме кассету, сунул в магнитофон, зазвучал оркестр.

— Шикарно! — обрадовалась она. — Маккартни.

— Ничего, — сказал он, — только это Рей Чарлз.

— Как же! Та-ти-та-та-та! — напела она.

— Ра-ра-ра! — докончил он ее фразу. — Так будет то, что ты имеешь в виду… Ц-ц-ц-ц-ц-ц! — совсем по другому поводу завздыхал Вадим. — Нехорошо, Ксения. Пиво пить было совершенно ни к чему!..

— Я вообще-то приношу счастье, — сказала она для успокоения.

Вадим рассмеялся.

— Да, да! — весело сказала она. — Только ты верь в это. Один человек верил и стал директором одного автокомбината. Честное слово.

— Сколько тебе лет, Ксения?

— Девятнадцать. Это я не накрашена, плохо выгляжу, а то меньше дают.

— Кто такой «стиляга», знаешь?

— Ну-у-у… Вроде пижон, что ли?

— А песню «Ландыши, ландыши, светлого мая привет» слышала?

— Не помню, — сказала она. — Хорошая?

Потомки обычно неблагодарны, благодушно думалось Вадиму. Что им, например, до начала пятидесятых, когда они с дружком Вовкой Романовым ушивали брюки массового пошива до невероятной ужины и гордились собой, когда бабки плевали им вслед, а мужики могли побить за прическу «канадка» и брюки дудочкой. На Вовку Романова была карикатура в школьной газете «Утюг», а под ней подпись: «Из династии Тарзанов по фамилии…» Вовка, драчун и веселый враль, сгорел вместе с напарником восемь лет назад в домике для строителей где-то в Тюмени. Романов-отец ездил хоронить, говорил, куча костей, ничего и не разберешь, где кто. Сгорели сонные, от сигареты, но Вовкина мать спорила, что подожгли блатные. Наверное, чтоб люди не подумали про покойного — пьяница…

По левую руку оставался нарядный с зубцами в виде русалочьих хвостов Кремль, дорога поднималась на мост, становилось свободнее, шире, замечательно стучал на холодном воздухе двигатель.

— Хорошая ты девушка, Ксюша, да дураку, видно, досталась. Выходи за меня замуж!

— Я плохая, — сказала она серьезно. — Зачем тебе? Хочешь, я тебя с подругой познакомлю?

— Подруга ничего?

— Что ты!

— Лучше тебя?

Ксения замялась.

— Ну, такая… Фигура красивая, фирменная девочка. Только она замуж, а не так просто.

— Просто только кошки, — вздохнул Вадим, понимая, что сама Ксения не про него.

Первое напоминание, первый звонок опасности он промахнул за этими мыслями. Похожий на Севкин «Москвичок» сиротливо торчал у тротуара. Водитель топтался вокруг милиционера. Не в пример ему Ксения понимала ситуацию. Вадим менял кассету в магнитофоне, она всхлипнула. Он глянул на нее мельком.

— Ничего, ничего, — сказала она, — это так… — перевела на музыку — «Пинк Флойд»?

— Кажется, — вяло сказал он, ожидая надвигающейся истерики.

Угасло настроение, стало скучно и тревожно. Прежде Вадим часто мирил друзей с их чудовищными женами, а жен приводил к монстрам-друзьям. Они плакали, обнимались, на следующий день избегали его, будто накануне он застал их голыми. Он сам женился, развелся, вернулся, опять ушел. Сейчас понимал, что так называемые чудовища, монстры, губители всего лучшего, кутилы, подонки, мерзавцы, шлюхи — все только ржавый пар от избытка давления. Лучше б Ксения вернулась домой сейчас, а не тремя часами позже, не утомляла его, Вадима, и своего мужа. Он раздражительно представил Ксению со слезами на глазах, внимающую горячей супружеской исповеди, стук соседей в стенку и утренние проводы невыспавшегося кормильца на работу…

— Если ты домой надумала, не стесняйся…

— Нет.

— К родителям?

— Я с ними не общаюсь.

— А они?

— Мать приходит тайком от отца.

— Проклял?

— Нет, не проклял. Хотя, наверно… да, можно и так сказать.

— Старших надо слушать.

— Ему все равно все во мне не нравится. Говорю, одеваюсь — все! Ему не понять. Знает свое: на работу, с работы. Драться лезет…

— Пьет?

— Сейчас мало.

— Кем работает?

— Хоть бы сам жил. Простой рабочий…

Вадим крякнул досадливо.

— Смотрю на вас!.. Что такое сложный рабочий? Есть такой или если рабочий, то обязательно простой?

— Так он гордится! У него будто медаль за простоту! А сам большее, чего добился в жизни, — спит спокойно! «Зато я сплю спокойно!» Ты тоже спокойно?

— Не жалуюсь.

— Спите, кто вам мешает. Люди спят похуже, зато живут!

Ксения неожиданно замолчала — впереди милиционер приказывал остановиться. Вадим ругнулся про себя, за разговором не заметил превышения скорости. Пронесло — остановился идущий впереди «Москвич», постовой опустил жезл. Он поймал ее суматошный взгляд в зеркале. Неопределенные, невеселые мысли загуляли в голове.

— Облава на «Москвичей», — сказал он, — а ведь у меня скорость больше была…

Она ловко и без труда пресекла неприятную тему.

— Ты не обиделся? — защебетала. — Сто раз себе говорила, рот не открывать. Давай не будем спорить, Вадим. Не обижайся.

Кончилась пленка в магнитофоне, она сама сменила кассету.

— «Би Джиз»?

Вадим досадливо пожал плечами. Он соображал ответ на ее речь: казалось, топтался рядом с верными словами, а чего-то недоставало для полной ясности.

— Ты мне понравилась, Ксения, — неторопливо заговорил он.

— Я знаю.

— С другой шалавой я б говорить не стал, — продолжил он, не обращая внимание на ее слова. — Вы еще ничего в жизни не сделали, а вам уже все есть…

— Понимаю, — не удержалась она. — Вы преодолевали трудности, вот и результат — теперь все стало легче, а которые за нами пойдут, им еще легче жить будет. Или нет? Зачем тогда преодолевать, побеждать, упираться, если никогда легче не будет?! Если нельзя, чтоб легче?

— Хорошо говоришь.

— Учитель был хороший, — сказала она. — Я вообще-то дура.

— Если учитель такой хороший попался, что ж ты по улицам с ребенком бегаешь? Не досоветовал?

— Ты ничего не знаешь.

— И ты из себя вся такая умная, а ребенка запеленать не умеешь. Покормить толком и то!.. Так, нет?

Жалко, у нее не было возможности особенно обижаться. Она встрепенулась было, но вспомнила про долгий путь, присмирела. Вадим представил, какие слова копятся у нее в уме, ждут короткой искры, чтоб вырваться независимо, по душе, сердито.

Вадим думал об этом, грустил. В ее положении, с человеком старше себя, он молча съедал бы обвинения покруче, только оправдывался и считал это платой за услугу. «Черти, — подумал, — гордые!»

— Что ж ты, к примеру, хорошо делать умеешь?

— Любить! — вырвалось у нее.

Казалось, разговор затеялся и жил только для этого ее вскрика.

— Что ж ты не смеешься?! Смейся!

— Сейчас, — пообещал он.

— А что тебе остается делать, господи! У тебя любви нет!

— Нет, — согласился он. — А у тебя?

— Есть!

Вот тут Вадим вспомнил их знакомство и рассмеялся.

— Что ты хехекаешь? Какое право вы все хехекать имеете? Какое твое дело? Смейся! А я умру ради любимого, хоть ради того, чтоб ему в жизни не помешать! Презираешь? Презирай! А меня хоть бей, хоть золотом осыпь, я ничего, кроме любви, не чувствую сейчас, не воспринимаю!

Вадим устал слушать серьезно обычную девичью дурь и решил прикрыть тему, но ударил еще по одному больному месту.

— В твоем возрасте… В общем, Ксения, встретимся лет через десять, поговорим…

Он щекой почувствовал, по скрипу кожи на сиденье, как она подобралась, сумела выдержать паузу и ужалить.

— Что ж ты час назад не думал о моем возрасте?! Познакомь с подругой, давай останемся, я холостой!

— Нахалка ты все-таки! — пробормотал Вадим.

Впереди светился пост ГАИ. Роковой «Москвич» серого цвета тормозил у патрульного мотоцикла. Вадим сбавил скорость до пешей, медленно миновал гиблое место. А она говорила неловко, заискивала, говорила, только чтобы говорить, чтоб только отвлечь его от этой чертовой машины.

— Глупость сказала, Вадик! — гладила его по плечу. — Глупость все! Расскажи мне что-нибудь, я лучше слушать буду. Слова не скажу.

Ты не кадрился ко мне, это я назло тебе, клянусь! Вадик, миленький, не обижайся, да?

Кончилась пленка.

— Я сама, сама! — суетилась она. — Вот так.

Зазвучала новая тема, новый оркестр.

— «Смоки»? — спросила она, ловила его взгляд, прочесть свой приговор.

— Ксения, — сказал Вадим серьезно, — ты видишь, серый «Москвич» тормозят. Это уже четвертый.

Она, казалось, дышать перестала.

— Ты понимаешь, в чем дело?

В этом случае женщины предпочитают заплакать. Ксения заплакала устало, безразлично.

— Может, он в милицию заявил, твой разлюбезный?

Она быстро повернулась к нему, вроде эта мысль никогда и не приходила ей в голову, смахнула слезы ладошкой.

— Как ты сказал?

— Муж твой в милицию заявил. Третий «Москвич» стопорят, точно такие, как у Севки…

— Я не виновата. Я звонила, я предупреждала. Ты видел, как я звонила, правильно?

Он остановился у одинокого телефона-автомата. На удивление, в нем даже горел свет.

— Ты меня высаживаешь? — глухо спросила она.

— Приятного мало. Похищение жены с ребенком.

— А ты при чем?

— Кто там будет разбираться? Потом откуда я знаю, может, ты из коварности, может, ребенок не твой вовсе, может, ты бриллианты украла… Иди, звони, а то Севка в историю попадет со своим «Москвичом»…

Когда она набирала номер, Вадим внимательно следил за каждым ее движением. И настроение становилось все хуже. Ксения вернулась.

— Что ты сказала?

— Чтоб меня не искали.

— Так, — он тяжело посмотрел на нее, — как же ты без двух копеек звонила, а?

— Я в милицию звонила.

Вадим почувствовал себя усталым и дураком.

— Прости, — буркнул он.

— Что мне делать? — спросила она.

— Домой надо вернуться, — сказал он. — Парень из-за тебя с ума сходит, а ты тут философствуешь. Я его понимать начинаю…

— Ты просто струсил.

— Струсил! — разозлился он. — Зачем тебе в аэропорт? Говорить не хочется? А мне и так понятно стало — ты к любовнику едешь!

— К любимому, — тихо поправила она.

Во-первых, он слабо верил в свое предположение, не хотел верить. Во-вторых, не ожидал подобной откровенности от нее.

— Нахалка, — опять сказал он, — вот это мне больше всего… По-человечески, а не то, что я от тебя сомлел!

Вадим коротко просигналил проезжающему таксисту, тот остановился метрах в пяти и стал подавать машину назад к ним. Вадим вытащил из кармана и подал ей пятерку.

— Я отдам, — сказала она.

— Сочтемся.

Ксения соскользнула с сиденья. Долго возилась, вытаскивала ребенка дз люльки, он захныкал со сна.

— Идиотка, — сказал Вадим, — ты представляешь, как твой возлюбленный шарахнется от тебя с этим довеском.

Она помолчала, нетерпеливо засигналил таксист.

— Это его ребенок.

— Ничего не хочу знать! — замахал руками Вадим. — Иди с богом!

— Вадим, — сказала она на прощанье, — у меня сегодня… у меня давно, давно не было человека ближе тебя. Спасибо.

Край пеленки трепыхался. Она, естественно, не обращала внимания. Вадим привык к ней. Если уж люди к своим болячкам привыкают… Она уходила. Из неприкрытой двери потянуло сыростью и холодом. Вадим почувствовал озноб и еще — обреченность. Сбрасывая неприятное ощущение, нажал на гудок, отмахнул таксисту — «свободен»!

Она вернулась.

— Только не реви! — раздраженно сказал Вадим. — Что тут реветь?!

За двадцать километров от них на Волоколамку вырулил «Москвич-214» серого цвета. Вера сидела за рулем. Севка, по макушку влюбленный в себя, грел бутылку на коленях и много говорил.

— Не думаю, чтоб Вадим ждал. Могли еще посидеть.

— Чтоб ты накушался окончательно?

— Ты заметила? — крутанулся Севка. — Эта крашеная на меня глаз положила! Хе-хе! Волчица!

— Сиди, — сказала Вера, осторожно и серьезно переключая скорость. — Что за девица с Вадимом?

— А-а! Видела, как она на меня посмотрела… Ух, борзая!

— Странная. Хотя мне и Галка его не нравится.

— Фрейдизм! — сказал Севка. — У него жена была точно такая. Кенгуру!

Сирена прорвалась сквозь закрытые окна, свет мигалки высинил их лица. Севка отрезвел сразу, перехватил у жены руль, вывернул к тротуару — милиция подрезала путь. Вера растерялась, замолк мотор. Двери открылись с двух сторон.

— Выходите! — сказал милицейский офицер Вере.

— В чем дело? — воевал Севка. — Машину ведет моя жена!

Через полторы минуты две машины с явным превышением скорости мчались серединой улицы. Впереди — патрульная, сзади Севка с Верой, только теперь за рулем их машины сидел милиционер.

Вадим с Ксенией ехали новыми районами. Дома отодвинулись от дороги, чернела сырая земля по обочинам, мощные фонари выбеливали прямое шоссе на километр вперед. Вадим не смотрел на нее, не мешал. Ксения говорила негромко, иногда он с трудом слышал отдельные слова.

— …пришли мы в цех — появляется! Злой, красивый… девки попадали! Он нам о практике, а мы ухмыляемся, как дуры. Он тогда еще только замдиректора был… Что бы ты написал на книжке в подарок?

— «Не теряй».

Она не слышала.

— Он написал: «Малыш, вот тебе кусочек настоящей поэзии». Я иду зачуханная такая, это он потом меня одеваться научил, иду — никакого понятия… он вот с таким букетом. Я, естественно, не приставайте! Девки меня чуть не убили за тупость. Как я его мучала! Это нельзя, то нельзя! «Как это можно, у тебя жена!» Как он меня любил тогда, если не бросил?! Или выхожу, а у меня на площадке, под дверью — розы! Ночью звонит из автомата: «Ты где была, малыш? Тебе хорошо без меня было?»

— Ну, так женился бы! — вырвалось у Вадима.

— Он с женой и не живет… Так, меж ними давно все кончилось. Она больная, и он не может ее бросить. Благородство, понимаешь?

— У всех жены больные.

— Не все мужчины такие рыцари.

Вадим и спорить не стал про рыцарей.

— Деньги хоть дает на ребенка, помогает?

— Ребенок без него родился, он и не знает. У него годичная командировка за рубеж по обмену опытом…

— Так! Что ж он не знал, что ребенок намечается?

— Я сказала, ребенка не будет.

— И он от тоски уехал? — хмыкнул Вадим.

— Да.

Вадим запутался совсем, а разбираться не хотелось. Он чего-то действительно не понимал в современных отношениях, или она была полная идиотка, или врала для чего-то.

— Он узнал, что намечается ребенок, и пропал. Я должна была ему верить! — с силой сказала она. — Я не могла без него. Встретилась, вроде случайно, и сказала, чтоб, мол, не беспокоился, ребенка уже нет.

— Надо было не говорить, а делать!

— Оказывается, он из-за нашего ребенка хотел бросить все — карьеру, жену, все… поэтому и пропал…

— Идем дальше! — сказал Вадим. — А ты ему, голубчику, говоришь: обманула, ребенок-то есть!

— Этого я уже не могла сказать. Потом, кто знал, что он так сразу возьмет и уедет на год?

— Не понимаю, убей! Наделали бы себе других детей.

— Современные люди перестали многое понимать, он всегда так говорил. Я предала нашу любовь, веру в него. При первой трудности. Что ж дальше? — думал он. Саша всегда боялся, что я найду себе молодого, — она засмеялась. — Моложе и выше его ростом. У него рост невысокий. Милый! А я не выдержала первого испытания…

Вадим застонал от «липы», из которой изготовлена была вся эта история от самого начала до конца.

— Ты не понимаешь, он очень тонкий человек.

— Дать бы этому человеку в зубы.

— Ты знаешь, какой он здоровый! Он гонщик. В прошлом профессионально гонял.

Хорошо, что за разговором он все-таки рассмотрел издалека светящийся милицейский жезл, рядком стояли остановленные машины — дорога была перекрыта. Вадим мигом переключился на заднюю и на полных оборотах заспешил обратно — метров за сто был поворот. И все-таки их засекли! Засуетились фигурки, развернулся патрульный мотоцикл, взревела сирена. Вадим повернул, и машина понеслась направо к спасительному массиву новых домов. Важно было проскочить этот отрезок по прямой, а мотор уже перестал прибавлять, свет мотоциклетных фар ослепил заднее стекло.

— Придержи ребенка! — негромко приказал он Ксении.

Она без суеты перегнулась через спинку сиденья, бедром уперлась ему в плечо.

— Держись!

Свободной рукой она обняла его за шею. Почти не тормозя, Вадим повернул на улицу между домами. Машина заскрипела корпусом, завизжали колодки. Он сбавил скорость и запетлял по узким дорожкам. Поворот, поворот, остановка, задний ход. Он мягко встал на стоянке между двух похожих «Жигулей», выключил двигатель. Стало видно мечущийся свет от милицейского мотоцикла по кустам, окнам нижних этажей. Вадим пригнул ее на сиденье, лег сверху. Мотоцикл простучал совсем рядом, постоял с работающим мотором, опять прокатился метрах в тридцати, но уже с другой стороны. Спасительный шум чужого автомобиля послышался неподалеку, и милиция заспешила туда…

— Вадик, — сказала Ксения, — извини, что я сказала, что ты трус.

— Я пиво пил. Могли права отобрать, у меня и так… При чем храбрость?

Ночь за городом была пустая и скучная. После жесткого света встречных автомобилей дорога на секунду пропадала совсем, опять появлялась — короткая, на длину луча фары, однообразно блестящая, с грудами неразличимых деревьев по краям. Хворая морось сменилась на сплошной водный поток, скорость пришлось сбавить.

— …Я устала. Ты думаешь, первый на меня кричишь? Кто б знал, как я прожила этот год! Меня никогда так не унижали! Я продала все. Саша дарил мне дорогие подарки. Представляешь, у меня даже бриллиантик был… Я не живу, Вадик. Все, что у меня есть, это — как мы встретились, на юг ездили, как он меня машину водить учил. Мне плакать нельзя — нос распухнет. Я не плачу. Я детство не помню, о будущем думать не хочется… Зачем?

— А этот… муж?

— Это не муж. Никто.

Непроходимая тоска навалилась на Вадима, даже воздуха перестало хватать.

— Ты думаешь, он избавиться от меня хотел? Ну, скажи!

Он не ответил.

— Ты его не знаешь!

— Зачем ты едешь? — тупо спросил он.

— Мне надо увидеть его глаза. Я ему во всем признаюсь, как сомневалась в нем, забыла, чему он учил. Что любовь выше всех жен, отцов. Он мне про Медею рассказывал, была такая. Она детей своих из-за любви зарезала… Я докажу, что люблю его. Я хочу знать: он расстался со мной из-за моего предательства или я ему надоела…

— Какая разница! Расстались и расстались…

— Тебе не понять.

— Да-а-а, красиво жить не запретишь!

В конце пути громадно, издалека засветился аэропорт. Он быстро приближался, мельчал на глазах, становился обычным, шалеющим от вечной бессонницы местом, откуда летят и куда прилетают пассажиры. Вадим приткнулся у края стоянки.

— Мне страшно будет без тебя, — сказала она. Гладила плечо, ластилась, словно к подружке. Он обреченно шел за ней и думал, что этого делать не надо. Вообще не стоило идти с ней к Севке в квартиру. Совсем ни к чему было брать машину. А главное, не надо было ее слушать. Не слушать — и все! Мало ли кто что болтает.

Из-за плохой погоды порт был переполнен. Вадиму с ребенком уступили место. Ксения убежала приводить себя в порядок. От многолюдья, железного дикторского голоса и телевизора под потолком ребенок проснулся и стал капризничать. Вадим достал бутылку с молоком, надо было искать ложку.

— Погреть бы хорошо, — сказала добрая тетка, — давай я схожу в буфет.

— Ложку захватите, — попросил Вадим.

— Место побереги.

Удивительно серьезный был пацаненок, молчал. Смотрел сосредоточенно, понятливо, без помаргиваний взрослого человека или суетливости животного. Вернулась тетка, забормотала ласковое.

— Кто же это у нас будет? Кто же это так молочко просит?

— Пацан, мальчишка, — сказал. Вадим.

— Крупненький. Молока, поди, у мамки нетути… Худые, черти, редко кто до года кормит… Агу! Агу!

Появилась и мама, во всем параде, готовая для встречи. Нет слов, она эффектно выглядела в этой боевой раскраске — глаза стали больше, синевой отливали чистые белки, легкий тон, влажная краска на губах. И все это ему не нравилось.

— Ой, кормите! — сказала она тетке. — Спасибо…

Наклонилась к Вадиму, прошептала:

— Как я?.. Народу — к зеркалу не пробиться…

— Нормально, Ксения, — сказал Вадим.

— Я тебя люблю, — прошептала она. — Ты очень добрый… Я сейчас… — и ускакала.

«Да-а, — подумал он, — добрый. Повезло тебе, что раньше не накрасилась… Я б тебя у первого столба высадил».

— Что ж она, хотя бы малого поцеловала… Фыр-фыр! Как чужая…

Ребенок скривился и заплакал. Тетка ловко взяла его у Вадима.

— Эх-э-э-х! — засмеялась она. — Да ты папку описал, богатырь. Не стыдно, а? Пеленка есть?

Вадим полез за пеленкой.

— Как нас зовут? Как нас зовут? А?

— Саша, — сказал Вадим.

— Шурик ты наш, Шурик!

Тетка заговаривала пацаненку зубы, сама быстренько его распеленывала. Потом вдруг Вадиму показалось, что в аэропорту объявили мертвый час и на зал обрушилась глухая тишина. И Вадим и тетка разом увидели вместо пацана голенькую девочку. Девчонка ехидно, как показалось Вадиму, смотрела на него, дурака, и сучила ножками, потом напугалась его перевернутого лица и, нарушая сонное оцепенение вокруг себя, заревела.

«Этого не может быть, товарищи хорошие!» — внушительно сказал себе Вадим. А мысль легко обернулась на пару часов обратно и без жалости напомнила ему страх Ксении при виде милиции, «Москвичей», уныло стоящих перед милицейскими постами, парня, упавшего на асфальт, и его друга, который крикнул «шайка!». И последнее: Ксения, но умеющая перепеленать ребенка, загораживает его (ее!!!) тельце от Вадимового взгляда…

Он продирался сквозь толпу и, если б руки не были заняты ребенком и Ксениной сумкой, обязательно щипнул бы себя или дернул за нос. Ксении нигде не было.

— …Прибыл рейсом из Софии, — подсказал ему доброжелательно голос информатора, он остановился и задержал дыхание, — …вторая галерея…

Вадим заторопился ко второй галерее. Навстречу ему бросилась Ксения.

«Сумасшедшая!» — в очередной раз сказал он себе.

Ее бледность просвечивала через краску на лице, а глаза смотрели благодарно на Вадима, боязливо на выход из второй галереи, невидяще и холодно на все остальное вокруг.

— Ты украла ребенка?! — выговорил он без надежды на возражения.

И увидел он в то же самое время милицейский наряд, спешащий к ним, спиной почувствовал кого-то недружелюбного, осторожного в двух шагах от себя. Поэтому Вадим не удивился, подчинился без звука, когда у него взяли ребенка, а руки надежно завернули назад.

— Он ни в чем не виноват! — сказала Ксения. — Слышите, нет!

В штатском крепко взял ее за локоть. Она пыталась высвободить руку, а сама все оборачивалась на выход — из него шли первые пассажиры объявленного рейса. Ее загородила спина в милицейской форме.

— Минуточку! — просила она и плакала. — Я прошу вас! Одну секундочку, не тяните меня. Я сама, я сама пойду! Только минуту! — вставала на цыпочки, тянулась, выглядывала того, кто должен был прилететь.

— Не разговаривать! Без разговоров! — сказал старшина наряда.

Ее увели, и последнее, что услышал Вадим, — жалкое, девчоночье:

— Я нечаянно… Разрешите, пожалуйста, дяденьки!

Вадим трясся в «воронке» с плохими рессорами, хватался за стены, чтобы не расшибить колени при торможении или не шарахнуться башкой, когда трогали с места. Он хмыкал, крутил головой, потирал лоб или стонал, вспоминая что-то уж совсем глупое из его сегодняшнего поведения.

Машина остановилась, наконец, о чем-то говорили милиционеры, потом хлопнула дверца, легкий автомобиль закачался, сапоги с подковками зачиркали по булыжнику, удалились, и стало совсем тихо. Вадим увидел в зарешеченном окошке горбатый двор и старое красное здание милиции. Сидеть и ждать было невмоготу. Он сильно застучал кулаками по железной обшивке. Щелкнула дверь, в проеме встал милиционер:

— Чего колотишься?

— Так ведите куда-нибудь!! Что я вам?! Нанялся?..

— Грохни еще раз, я тебе грохну!

Ксению вел с допроса молоденький, только что после срочной службы сержантик. За ними тащилась женщина, бормотала:

— Доченька, доченька! Да как же так получилось, Ксенечка?

— Уйди, мама, — деревянно сказала Ксения. — Отстань, пожалуйста!

Они встретились посреди двора. Милиция изменила ее, словно трудные годы. Одежда на ней казалась с чужого плеча, а выражение лица, когда она подняла на Вадима глаза, было некрасивое, жуткое, как у собаки, замученной мальчишками.

— Красиво жить не запретишь! — крикнул ей вслед Вадим. — Доигрались!..

— Иди, иди! — подтолкнул его милиционер.

Вадим сунул пальцы в рот и засвистел на весь гулкий двор. Обидно и сильно. Ксения закрыла лицо руками.

— Руки за спину! — приказали Вадиму. — Руки, слышишь?!

Оперативник в милиции оказался ровесником, капитаном. Он был, наверно, хорошим работником, работал споро, с интересом. Уже допросили Севку с Верой и выяснили, почему Вадим поменял машину и не дал милиции возможность схватить преступницу на первом перекрестке. Понадобилась даже Галка-практикантка с Вадимовой стройки.

— Прости, — говорила она Вадиму, — я опоздала, потому что волосы не просохли…

Капитан подвинул ей протокол.

— Зачем? — спросила она.

— Подпишите, что Сарохтин действительно ждал вас на свидание в восемь вечера на том самом месте.

— Как же ты не мог ее вычислить, — говорила Галка и подписывала, — у нее на лице все написано.

— Галя, — тоскливо сказал Вадим, — а у тебя что написано? Не видела?

— Ты обиделся? — ласково спросила она.

— Свободны, — сказал капитан.

— Тебя подождать? — спросила она у Вадима. — Его скоро отпустят?

— Не знаю, — сказал капитан. — Пока ничего не знаю…

Она ушла, волнуясь за Вадима, с достоинством ни в чем не повинного человека.

— Не верите, — утвердительно сказал Вадим. — У меня самого ребенок…

— Неужели вам ни разу не пришло в голову?..

— Пришло. Особенно когда в аэропорту, — он обвел ладонью вокруг лица, — она намазалась…

Капитан вздохнул.

— Крикни там Елисееву.

Вадим открыл дверь в коридор и назвал фамилию.

— В милицию она при вас звонила?

— Звонила. Так и говорила — звоню в милицию. Я-то не знал, чего она в милиции хочет…

— Хотела, чтоб мы не волновались. «Я верну ребенка!» Понял? Вроде это телевизор напрокат.

Дверь открылась, и в кабинет вошла девушка — подруга Ксении. Постарше, лет двадцати трех, но по манерам и одежде — копия Ксении.

— Садитесь, — сказал капитан. — Знаете этого человека?

Девушка небрежно оглядела Вадима, презрительно дернулся правый уголок губ.

— Что? — задергался Вадим. — Не тяну на десять тысяч долларов?

— Спокойно, Сарохтин, — сказал капитан. — Знаешь ее?

— Да… я б рядом с ней не то чтоб… Смотрит еще…

— Трехнутый, что ли? — вяло сказала девушка.

— Я тебе сейчас дам «трехнутый»! Я сейчас…

— Сарохтин!!

Вадим опять уселся на стул.

— Никогда не видела, — сказала девушка уже осторожнее.

— Как было дело?

— Я же говорила…

— А вы повторите.

— Я пообещала дать Ксении своего ребенка. Задержалась… Тогда она взяла ребенка у соседки из моего подъезда. На время. Я говорила ей, соседке, чтоб не волновалась…

— Не взяла, — сказал капитан, — а украла из коляски. Это называется кража.

— Ой! — отмахнулась девушка. — Называйте, как хотите! Прямо столько шума, дышать нечем!

— Зачем она похитила ребенка?

— У нее любовь.

— Что это за любовь такая?

— Ой! — она поморщилась. — Называйте, как хотите.

— Отвечайте на вопросы! — вышел из себя капитан. — И не обижайтесь!

— Я ведь вообще могу замолчать, — сказала девушка.

Она поставила капитана на место, и тот решил с ней не связываться.

— Зачем она похитила ребенка? — повторил он.

— Она хотела проверить, любит ли ее человек или ему надоело.

— Хорошо. Проверила, а дальше что?

— Если не любит — пусть помучается…

— А любит, — оторопело сказал капитан, — похищенного ребенка не возвращать родителям?

— При чем тут ребенок? — устало сказала подружка. — Тебя бросает человек. Ты, говорит, избавилась от моего ребенка. Она берет — и приносит ему ребенка. Он обнимает ее. «Моя дорогая!» Опять начинаются отношения.

— А как же ребенок? — не выдержал Вадим.

— Не знаю. Можно его якобы к бабушке, можно сказать, что заболел, помер. Что вы ко мне привязались? Я, что ли, украла?

— Беситесь вы, милые, с жиру, — не по протоколу сказал капитан. — Тряпки, магнитофоны, рестораны, машины — настоящей жизни не видите! А еще про настоящую любовь рассказываете.

— А у вас любовь только для нищих, — сказала девушка. — Если квартиры нет, денег нет — это любви в помощь. Если женщина, как чучело одета, от нее рублевыми духами пахнет — значит, она настоящий человек…

— Не все девушки такие, как вы.

— Все женщины одинаковы, — сказала девушка. — Ой, что я вам доказываю…

— Вы знаете человека, которого она должна была встретить в аэропорту?

— Видела.

— Фамилия?

— Зачем мне его фамилия? Саша и Саша… В автосервисе работает…

Она подписала протокол и вышла, не попрощавшись.

— У него жена больная, — брякнул Вадим. — Гонками занимался. Невысокий.

Капитан подвинул протокол:

— Подпишите вот здесь…

Вадим подписал.

— Идите. В следующий раз будьте умнее. Мог бы, конечно, подержать ночку…

Вадим не уходил.

— Я насчет этой Ксении, — сказал он. — Я ее не защищаю, конечно…

— Влюбился что ли?

— Нет. Но вы ж сами все время говорите, что надо не карать, а воспитывать.

— А что же вы не воспитываете, Сарохтин? — сказал капитан. — Вот вы — начальник участка. Тоже, наверно, молодежи полно… Учите!

— Чему? — поморщился Вадим. — Трудностям? Это мы можем. Академики трудностей! А кто их в легкой жизни порядочными быть научит?! Дядя? Вот их дяденьки и учат!..

Такой вечер давно должен был кончиться, но он тянулся, как сон во сне. Вроде оно все улаживалось, шло к концу — и опять начиналось сначала. Вадим вышел от инспектора, увидел двух стариков и сразу понял, что это родители. Мать была обычная женщина, в горе испуганная, жалкая. Но сердце схватывало, глядя на сильного, скрученного от стыда и бешенства отца Ксении.

— Что, котяра, смотришь? — без выражения сказал он Вадиму. — Мало вам, сволочи! Суки драные!

Вадим отвечать не стал — нечего да и бесполезно. Мать испугалась, что они схватятся, загородила Вадима.

— Сеня! Сенечка! — успокаивала мужа. — Он ведь ничего, ни при чем. Просто человек…

— Все они!.. — просипел отец, и черные каменные его руки сцепились одна с другой. — Всех их! Каждого! Твари поганые! Свиньи! Свиньи, свиньи!

Мать подтолкнула Вадима к выходу.

На улице стояла перед ним — маленькая, толстая, слабая, гладила куртку на его груди, плечах, успокаивала, выпрашивала.

— Вы уж, паренек, за нее постойте. Ведь она в школе отличницей была…

Хоть бы она ревела, честное слово! А то какой-то клёкот вырвался из ее груди, и мать испуганно закрыла рот ладонью.

— И вот, — она вытащила твердый конверт, — он очень влиятельный, он все может. С квартирой нам помогал… Тут адрес, все… Это я у нее нашла, наверно, отправлять хотела, так и лежало в книжке… Пожалуйста, попросите его. Вот, мол, и мать с отцом мучаются… Ведь он виноват.

— Честно, — сказал Вадим, — таких, как ваша Ксения, — надо!..

— Так ведь живая, — простонала мать, — застрелите ее, если уж она такая… Вот гляньте, вот гляньте…

Она дрожащими руками вытащила из конверта фотографию Ксении, с трудом разбирая, прочла на обороте:

— «Ми-лому… милому, дорогому, любимому, единственному, неповторимому!..» Убейте ее!

Он ехал в полном отупении. Мысли были короткие, разные и никак не соединялись во что-нибудь порядочное. Опомнился от милицейского свистка:

— С какой скоростью шел? — спросил милиционер.

— Шестьдесят, — по привычке сказал он.

— Сто десять, не хочешь?

— Да коли ты!.. — не выдержал он. — Чё телишься?

— Поговори!

— Извините, — сказал Вадим и забрал проколотый талон.

Сначала он поехал в прежнем направлении. Потом, зло заваливая машину на бок, развернулся и помчал в противоположную сторону. Милиционер проводил его строгим взглядом.

Дом и квартиру он нашел сразу — район был знакомый, неподалеку от центра. Он не поехал лифтом на третий этаж, специально шел по ступеням — тянул время перед неприятным визитом.

После звонка дверь открыли сразу, он не успел собраться и растерялся. Женщина, открывшая дверь, ждала совершенно другого человека — недоуменно, испуганно смотрела на него.

— Мне бы… Сашу?

Вся его решимость пропала. Ко всему он как-то совсем забыл про жену. Да и представлял ее себе не такой веселой, складной и сероглазой.

— Александра Георгиевича?

— Э-кхэ! Именно.

— Его нет.

Такой поворот освобождал его от дальнейших шагов, и Вадим спросил с надеждой:

— Не прилетел?

— Пр и летел, но его нет.

Вадим стоял в дверях, гадал — врет она или нет.

— Он будет через минуту, — рассеяла она его сомнения. — Он свою маму пошел навестить…

Когда люди говорят так, они не обманывают.

— Я тогда подожду, — он повернулся уйти.

— Зайдите, — остановила его женщина.

— У меня срочное дело, — сказал он в оправдание.

— Поняла по лицу. Вы работаете у него?

— Да, — спокойно соврал Вадим. — Работаем…

Квартира, судя по прихожей, или, как говорят теперь, холлу, казалась большой, ухоженной. По минутному колебанию милой хозяйки он догадался о ее сомнениях: пригласить гостя в комнаты или на кухню. Вадим вытянул только на кухню.

Кухня сверкала, светилась уютно. Очень вкусно пахло. Хозяйка готовила праздничный стол — лежала какая-то зелень, колбаса, яркая бутыль незнакомого вина стояла на холодильнике, кипело на плите.

— Хотите выпить? — спросила женщина.

— Я за рулем.

Она продолжала сновать по кухне, не особенно отягощаясь его присутствием.

— Как ваше здоровье? — брякнул Вадим.

— Спасибо, хорошо, — вежливо ответила она.

— Слышал, вы опасно болели?

Она обернулась, глаза стали шире вдвое, а подбородок морщился от сдерживаемого смеха.

— От кого вы слышали?

— От Саши.

— От Александра Георгиевича?

Вадим кивнул.

— Странно… Тридцать лет на свете, и ничего такого пока не было. — Она постучала по деревяшке, заинтересованно посмотрела на Вадима.

— Как вас зовут, простите. Я могла о вас слышать?

— Навряд ли. Мы недавно с ним…

— Меня — Света, — сказала она.

Резала колбасу на доске, неторопливо спросила:

— Вы мало знакомы, а говорите о моем здоровье. Вы кем работаете?

— Не бойтесь, Светлана, я не грабитель. Честное слово.

Он угадал ее мысли — Света покраснела.

— Я не боюсь. Только с какой стати ему говорить, что я больна?

— Может, выпил лишнего.

— Он не пьет.

Вадим почувствовал себя совсем неудобно.

— Давайте я его лучше внизу подожду?

— Я вас не гоню.

— Ну, а что ж смотреть, как не знаю на кого. Я документы могу показать.

— Извините, — мило сказала она.

Вадим опять сел. Она унесла красиво оформленное блюдо в комнаты, вернулась.

— Значит, вы не болеете? — с настойчивостью идиота повторил он. Светлана расхохоталась весело.

— А вы?

— Нормально.

— Как ваши детки? — продолжала она светскую беседу.

— Пули наши метки… — сказал Вадим. — Что ж он не приходит?

— Вы не знаете Красильщикова?

Он не ожидал в этом вопросе подвоха и, не думая, ответил:

— Что-то слышал.

— Это мой папа.

— Тогда не знаю.

Света усмехнулась, покачала головой.

— Он управляющий объединением, в котором вы работаете…

Она остановила дела и хитро смотрела на него, дотошная баба.

Вадим развел руками.

— Сдаюсь, я не работаю с Сашей.

— С Александром Георгиевичем, — в который раз поправила она. Она ждала продолжения, и Вадим счастливо придумал его.

— Мы с Сашей, — упрямо, без отчества, повторил он имя Ксениного бога, — вместе занимались гонками и теперь иногда… гоняем.

Она поверила. Кинулась выключать газ на плите, сказала с легким сердцем:

— Я думала, по работе плохое. Он вечно ввяжется в историю. Запчасти, машины, жулья полно…

Входная дверь открылась ключом. Светлана вышла быстро, и Вадим услышал голос Саши:

— Ей нельзя так волноваться… Рада, конечно… Сын!

Света прошептала что-то.

— Кто? — спросил Саша.

Он вошел в кухню, недоуменно, нетерпеливо вглядывался в незнакомого человека. Ничего особенного в нем не было — некрупный, плотный, хорошо одетый мужчина лет сорока, без единой морщинки на приятно округлом лице.

— Кто это? — спросил Саша у жены.

Светлана цепко пробежала по их лицам и сказала невинно со скрытой усмешкой:

— Вы вместе занимались гонками.

Вадим подал конверт.

Саша понял, от кого, не вскрывая, сунул в карман, избегая жениного внимательного взгляда, сказал Вадиму:

— Извините. Можно было позвонить, конечно… Светочка, мы уединимся, это по работе.

— Я так и знала! — рассердилась Светлана.

Саша хотел поцеловать ее, она отстранилась.

— Мы сейчас, — сказал Саша и пропустил его в комнату.

Там стоял стол, накрытый для встречи.

Вадим открыл было рот, но Саша прижал палец к губам, ткнул клавишу в магнитофоне.

Подал ему руку и уже под магнитофон представился:

— Александр.

— Вадим.

— Очень не вовремя, — сказал Саша. — Я год жену не видел… И вообще домой, в такое время. Давайте завтра встретимся?.. — он подал визитку. — Там телефон, все… Где-нибудь посидим, все выясним.

— Пять минут, — сказал Вадим. — Надо сегодня…

Саша пожал плечами, вздохнул, встревоженно посмотрел на дверь. Достал конверт, вытащил карточку, прочел на обороте, сунул опять в пиджак.

— Вы кто Ксении? — спросил неловко.

— Приятель.

Саша понял «приятеля» в определенном смысле.

— Замечательная девочка, — заговорил он, немного смущаясь. — Чудная, милая, интеллигентная. Клянусь, я ее год не видел. А все, что было между нами… Я всегда относился к ней достойно, так что до ревности… Вам, наверно, неприятно?

Вадим неопределенно пожал плечами. Он молчал, и Саша вынужден был продолжить, чтоб быстрее свернуть разговор.

— Что ты хочешь выяснить? Я сегодня приехал, мы с ней год не виделись, между нами все кончено, клянусь здоровьем. Буду счастлив, если у нее все будет хорошо… Все, что я могу тебе сказать.

— Ксения говорит, что ты ее бросил потому, что она избавилась от ребенка, предала любовь. Ты побоялся, что и дальше так будет, — найдет себе получше, выше ростом…

Саша замялся, виновато глянул на Вадима.

— Да, что-то такое… В чем ты меня обвиняешь? Должен же у нее был быть кто-то. Получился я… Что теперь делать?

— Мне все равно, — сказал Вадим. — Но лучше б ей влюбляться в своего одноклассника…

— Как же! — вырвалось у Саши. — Так они теперь и смотрят на одноклассников. Они теперь поумнее нас с тобой… Вот она теперь с тобой. — тоже не одноклассником. Машина твоя у подъезда? Ну, вот! Другое положение. Не все, конечно, определенная часть, но тенденция такая существует. Ко мне на производство приходят — один работать, а другой в восемнадцать лет легкой жизни ищет. Мы, идеалисты…

Жена вошла без стука, поставила бутылки на стол.

— Мы уже, — сказал Саша. — Сейчас, Светочка… Мы обо всем договорились…

Она вышла, и Вадим сказал напрямик:

— Ксения в милиции. Она украла ребенка, чтоб тебя проверить…

У Саши лицо похудело от неприятности.

Вадим злорадно подумал, что теперь ему не одному мучиться сегодняшний вечер, и добавил:

— Она в КПЗ сидит.

— Я всегда считал ее аферисткой, — отходя от столбняка, прошептал Саша. — Было у меня такое…

— Там родители, между прочим, — сказал Вадим. — Смотреть страшно…

— Жлобы! — сказал. — Особенно папаша!

— Может быть. Но они очень на тебя надеются.

— Я ее год не видел! Надеются. Пусть на тебя надеются.

— Я посторонний человек.

— А я что, родня? Нашел родственника!

— Ты бы помог ей выбраться из милиции, — сказал Вадим.

— Тебе-то что волноваться? — вспылил Саша. — Это, наверно, наши с ней дела! Разберемся!

Вадим встал.

— Я обещал передать письмо… Передал.

— Конечно, — сказал Саша, — не волнуйся. Постращают ее, выпустят…

— Статья у нее до восьми лет. — Вадим взялся за дверную ручку. — Могут судить…

— Стой! — Саша опять занервничал. — Она говорила обо мне в милиции?

— Нет.

— Родители скажут. Жлобы чертовы! Сколько я им хорошего сделал.

— Ладно, — сказал Вадим. — Мне сказали передать, я передал…

— Конечно, а я теперь один должен! Подожди, слушай, дай сообразить…

Он расстроенно походил по комнате, повздыхал на дверь, за которой ходила жена.

— Что тут можно придумать? — пробормотал он.

— Поехать в милицию…

— Что жене сказать? — раздраженно сказал Саша.

Вошла жена, и он сразу нашелся:

— Света, мне надо на полчаса… Там один старик помер, осталась библиотека… Завтра поздно…

— Я к папе уеду, — сказала Света.

— Ты можешь поехать со мной, пожалуйста… Это рядом…

Он хорошо знал свою жену.

— Если через полчаса тебя не будет, я пойду к родителям…

Теперь на месте Ксении сидел он, вертел в руках яркую иностранную коробочку, вид у него был свежий, без лишней удрученности. Особенно раздражало Вадима, что Сашина рука лежала на спинке его кресла — начальственно и удобно. Он пошевелил плечами, намеренно оглянулся на чужую руку. Саша не понял или сделал вид…

— Хорошо! — сказал Саша, оглядывая улицы. — Я говорю — дома лучше всего все-таки. Ты не представляешь, как домой хотелось из-за границы. Услышишь самую элементарную нашу песню, и плакать хочется. Дома все-таки лучше.

— Кому?

Саша пристально посмотрел на него.

— Всем.

— Начальник, — не выдержал Вадим, — прими руку. Я ведь не девушка…

Саша не обиделся, но ему, было заметно, жаль менять удобную позу. Он вспомнил что-то важное, спохватился, стал шарить по карманам.

— Ты бы придумал, что в милиции говорить, — сказал Вадим.

— Тоже мне сложность! — буркнул Саша. — Фу! Вот оно!..

Достал из кармана Ксенину карточку и отдельно конверт.

— Думал, на столе оставил…

Конверт он выбросил в окно. На фотографию долго смотрел.

— Слушай, давай я у тебя ее оставлю… Я вот сюда.

Он положил фотографию в «бардачок».

— Да-а-а, — опять задумчиво сказал Саша, возвращаясь к своей теме. — И народ у нас пообщительнее, попроще. У нас всё душевнее…

— Ну, а как там телки?

— О чем ты? А, женщины? Бывают и у них… Одеты хорошо, держатся…

— В общем, попастись можно?

— Не знаю. Там, брат, не разгонишься. Ответственность. Был там у нас один болван. Был такой и нету такого… Да.

— Не представляю, что за жизнь без приличной телки. Что ж ты так? Что ихние телушки про нас думать будут. Скажут — такой пастух и никакого развлечения.

— Что ты от меня хочешь?

— Да я все про телок интересуюсь.

— Не по адресу, — сухо сказал Саша.

— Тебя не прихватишь, — сказал Вадим. — На производстве не пьешь. Приехал — первым делом мамочку навестил… Только вот телка тут одна заблудилась. Это неприятно. Но тебе и это по плечу. Верно, гонщик? Правильно я говорю, Шурик?

Он затормозил резко, и Саша лбом чуть не высадил переднее стекло. Он бешено вцепился в Вадимово плечо.

— Милиция, — показал Вадим на светящуюся таблицу.

— Идиот, — отходя сказал Саша. — Болван!

— Я подожду, — пообещал Вадим, — и мы с тобой гонки устроим по вертикальной стене. Бычок!

Он остался один. Ткнул клавишу магнитофона, тот загрохотал, сотрясая салон. Вадим лег на рулевое колесо и вроде уснул. Очнулся от тишины. Кончилась пленка. Он полез за другой кассетой, наткнулся на Ксенино фото. Взял в руки. С карточки смотрело на него юное лицо. Не такое красивое, каким стало от осмысления жизни, другое, не прорисованное. Но взгляд! Взгляд был сказочный, в ожидании чудесных событий.

Саша появился один. Торопливо подошел к машине. Вадим открыл дверцу:

— Как прикажете, командир?

— Не будь ты пацаном! — поморщился Саша. — Если я тебя не устраиваю… Черт со мной. Больше не увидимся… Дай с сиденья коробочку.

Над входом в милицию висела неяркая лампа. Изредка очертания человеческой фигуры путались с его собственной тенью. Ксения беспомощно огляделась, услышала сигнал машины, пошла на него. Саша махнул ей рукой, она, не веря, сделала еще несколько шагов, потом, будто ей живой воды подали, встрепенулась, побежала. Повисла на шее своего любимого, мертво затихла.

— Ты пришел, ты все-таки пришел! Ты почувствовал, да? Ты простил меня. Я знаю, простил! — на одном выдохе, протяжно забормотала она.

Саша оглянулся на милицию, погладил ее по голове.

— Ну-ну-ну.

Она взяла его лицо в руки, пытливо, любовно всмотрелась в него и, как каждая женщина в таком случае, искренне пыталась обмануть себя, уверить в хорошем.

— Ты понял, глупый, что я не предала нашей любви, — она судорожно вздохнула.

— Да, да, да.

— Саша, милый, там было так… Они думали, что я эта… Понимаешь? Ну, в общем…

— Успокойся, малыш, — Саша подтолкнул ее к машине.

Сел рядом с ней, дверцу не захлопнул. Тут только Ксения вспомнила про Вадима.

— Вадик, — торжественно сообщила она, — теперь ты понимаешь меня?

Она многозначительно повела глазами в сторону своего ненаглядного.

— Это Вадим, — сказала Саше. — Он немного такой серый, но очень добрый. Вы подружитесь, вот увидите.

Саша отдал ей коробочку с подарком. Она, как водится, ойкнула, но открывать ее не стала и сразу забыла про подарок.

— Они, представляете, приняли меня за такую…

Она коротко хохотнула, и Вадим поежился от предчувствия наступающей истерики. Саша положил ей руку на колено.

— Ксения, ты тут такого понаделала…

— Я знаю, милый. Но ты понимаешь меня?

— Не перебивай. Я обо всем договорился, только надо сегодня же упросить пострадавших, чтоб они забрали заявление, именно сегодня. Время есть.

Она честно постаралась понять, о чем речь, явно до нее не дошло, но она кивнула.

— Мне надо идти, — сказал Саша. — Меня Светлана ждет. Ты поймешь, да? Дай я поцелую тебя.

Они обнялись на прощание, и он ушел. Поймал невдалеке такси.

— Мы могли б подвезти его, — сказала Ксения. — Надо было…

Вадим медленно поехал по улице.

— Но он все-таки пришел, правда?! Не каждый…

Вадим внимательно смотрел на дорогу. Она и не ждала его ответа. Заранее догадывалась о нем.

— Но зато мне все ясно, правда?!

Повторила без интонации:

— Теперь все ясно.

— Только без истерик, — предупредил Вадим.

— Что ты?! — она закашлялась, потом вдруг неожиданно вскрикнула. — Что ж я наделала, мама?!

— Только спокойно, — пробормотал Вадим. — Поставь музыку.

Она бросилась ставить кассету, вроде Вадиму это было нужно позарез, срочно.

Наткнулась на свое фото, смяла его в кулаке.

Зазвучала музыка.

— «Смоки»? — спросил он.

— Вадим, — она старательно не смотрела на него, — если когда-нибудь… Если ты заболеешь или что еще… Без всякого… От меня ведь тоже польза может быть. Честно!

Неразлучные вернулись они на то место, где так удачно познакомились в начале вечера — Галка должна была прийти в пять и опаздывала ровно на десять минут.

— Мы знакомы три часа сорок две минуты, — сказал Вадим, глянув на часы. — Я как раз злился на свою девушку…

— Я тебя с ней помирю, — сказала она.

— Спасибо.

Они разыскали дом, где жили родители украденного ребенка.

— Здесь, — сказала Ксения.

— Я не пойду, — сказал Вадим. — Подождать подожду, а идти — нет… Главное, поплачь, прощения попроси. И обязательно поплачь! Поймут. Тоже ведь люди. Мол, заберите заявление, пожалуйста.

Она вышла, осторожно, без звука, прикрыла дверцу. Стояла.

— Ну? — сказал он.

— Боюсь, — она зябко поежилась.

Вадим вздохнул, вышел из машины. Они вошли в подъезд вместе. Ксения позвонила в квартиру, выглянула ее подружка. Они с Вадимом узнали друг друга, взаимно поняли, что друзьями им не быть никогда, отвернулись. Ксения пошепталась с ней. Подружка скрылась.

— Жена с ребенком в больнице… Из-за меня.

— Муж-то остался?

— Я боюсь, — прошептала она.

— Квартира?

— Шестнадцать.

Они поднялись на этаж.

— Звони! — сказал Вадим.

Дверь отворилась сразу, будто их ждали. Здоровый парень в той же спортивной форме, что и три часа назад, появился в дверях. Ксения не успела и рта раскрыть, парень отбросил ее в сторону, кинулся на Вадима.

— Гад! — зарычал он, бил его с двух рук, остервенело, беспорядочно, сильно. — Ребенка, гады! Ребенка?

Ксения цеплялась за него, он откидывал ее свободной рукой.

— Это не он! Он не виноват!.. Он не виноват!!! — голосила она по-бабьи.

Вадим пытался увернуться от разъяренного парня, неудачно встал спиной к лестнице, пропустил удар и покатился по ступеням. Ксения бросилась за ним.

— Не надо! Не надо! — умоляюще просила она парня. Захлопнулась дверь. Ксения опустилась на колени перед Вадимом. Он сидел на полу, качался от боли, придерживая левое плечо.

— Вадик, Вадик, миленький…

— Только спокойно, — пробормотал он, сплюнул тягучий комок слизи, отер губы, ладонь покраснела от крови. — Только спокойно. Не реветь!..

Опираясь на ее плечо, поднялся.

Внизу у машины спросил:

— Машину сможешь вести? Я спрашиваю, можешь? Учил же тебя этот… неповторимый?

Водила она очень плохо, и правая рука его для страховки лежала на рулевом колесе.

— Переключись, — говорил он. — Тормоз… Так…

Остановились у ресторана, он вытащил деньги.

— Чего-нибудь… Денег не жалей… Конфеты, фрукты…

Она замотала головой.

— Я никуда не пойду. Я не пойду к ней… Я не должна…

— Кому сказал! — закричал Вадим. — Я кому говорю?!

Смотрел ей в спину, пока она не скрылась за тяжелыми дверями.

И опять она сидела за рулем, и машина неторопливо, дерганно подкатила к больнице. Ксения не хотела выходить. Он обошел машину, вытащил ее на улицу, наклонился, достал большой бумажный кулек из ресторана, сунул ей в руки, взял крепко под локоть и повел ко входу.

— Пусть меня лучше судят… Я должна… Пусть меня бьют… Может, я хочу, чтоб меня судили…

Вадим молча втащил ее в вестибюль.

— Уже поздно, — ухватилась она за возможность ничего не делать, — не пустят.

— Везде люди, — сказал он. — Стой здесь.

Толкнул дверь в кабинет дежурного врача.

Вадим вернулся через десять минут, подозвал ее, сказал быстро:

— Зайдешь — заплачешь, встанешь на колени. Не уйдешь, пока она тебя не простит. Не вздумай меня обманывать…

Показался дежурный врач — молодой высокий парень с жесткими черными волосами, торчащими из-под тесного колпака. Он молча, отстраненно, как на бабочку под стеклом, смотрел на Ксению.

— Она? — спросил он.

Вадим кивнул, подтолкнул к нему Ксению. Доктор пропустил ее вперед, на лестницу. Она поднималась по лестнице, два раза оглянулась на Вадима за поддержкой и силой.

Врач оставил ее в холле с люстрой, светившей по-ночному одним тусклым рожком.

— Если только она захочет, — сказал уходя.

Она никак не ответила, но старалась держаться достойно под снисходительным взглядом врача.

— Я, думаю, не захочет, — добавил он.

Ксения осталась одна. Мгновение стояла с опущенной головой, обвисшими плечами, выдохнула будто перед выходом на помост к зрителям. Разошлась бумага на пакете с дарами, и на пол упал апельсин, она присела поднять, упал другой. Ксения заторопилась, и на под посыпались конфеты, шоколад. Она встала на колени. Свернуть пакет не получилось, расстелила бумагу, торопливо собирала гостинцы, два апельсина откатились под кресла. Не поднимаясь с колен, она добралась до них.

Женщина в халате быстро шла по больничному коридору, врач спешил за ней.

— Где она? — говорила женщина. — Она сбежала, конечно, поганка… Нельзя было ее отпускать…

— Только без крика, пожалуйста, — попросил врач. — Меньше эмоций…

— Где она? — женщина оглядела полутемный холл.

Ксения медленно поднялась с колен, неловко держала бумагу. На ней лежали фрукты и сласти.

— Извините меня, пожалуйста, — сказала Ксения, с ужасом глядя на женщину.

— Сколько раз она описалась?

Ксения растерялась, думала, ослышалась.

— Ты покормила ее хоть раз?

— Я?..

— Идиотка! Ты Машеньку кормила?

Ксения уразумела, обрадовалась повороту разговора.

— Два раза, молоком…

— Кипятила?

— Да.

— Ты не ударила ее, вспомни, случайно?

— Нет, нет…

— Почему у нее глазки припухли?

Доктор стоял, привалясь к стене плечом, руки в карманах халата, наблюдал разговор, женщина обратилась к нему:

— У нее глазки припухли…

— Не волнуйтесь, мамаша, — больничным тоном сказал он, и сухо Ксении: — Выкладывайте, что вы хотели… Поздно… мамаше волноваться вредно, у нее молоко пропало… Говорите.

У Ксении опять упал апельсин. Она стала подбирать, залепетала:

— От вас зависит… Я не хотела, честное слово. Я не знала, что так получится. Поймите меня, как женщина… Я любила…

— Собачьи свадьбы, — сказала женщина. — У меня девчонка хоть кашлянет… Если только!

— Я вас навещать буду. Все, что хотите. Мне восемнадцать лет. Хотите, я перед вами на колени встану? Давайте по-хорошему… Я заслужу, я оправдаю, я искуплю.

Женщина неожиданно заплакала, смазывая слезы широкой ладонью, сухой, блестящей. Шептала:

— Сволочь гладкая! Надо же, какая сволочь!..

Ксения пошла к лестнице. Оставила нелепый пакет в углу верхней ступени. Спускалась все быстрее, быстрее. Апельсин лениво катил за ней, дрябло подпрыгивая на ступеньках. Ксения — бегом — промахнула последний пролет, кинулась к двери.

Сестра помогла Вадиму надеть пиджак. Он крякнул, неловко повернув ушибленную руку.

— Завтра сходите на рентген, — сказала сестра. — Давайте подвесим руку, я аккуратненько сделаю…

— Ладно, — отмахнулся он, — спасибо и так…

В вестибюле никого не было. Вадим потрогал свежий пластырь на лице, нетерпеливо глянул в сторону лестницы.

Врач спускался по ней.

— Вы еще здесь? — удивился он. — Заберет она заявление. Я думаю, заберет. Зря ваша убежала.

— Ксения?! Черт бы ее побрал!

Вадим сник. Отвернулся от внимательного доктора.

— Вы действительно ей никто? — спросил доктор.

— Я — Ванек, крайний… Не понимаешь? Кругом все рушится, валится, помочь некому, потому что одному не положено, как тебе, другой хромой, третий сопливый, у всех дети! Вот тут находится Ванек. Он пашет, а все стоят и ржут — нашли дурака… Но это пока самих не прихватит. Тут сразу бегут: «Ваня, помоги, ведь ты такой хороший человек, а то у нас радикулит и времени нету», — Вадим хохотнул, сказал в пустоту: — Эх, вы! Черти…

Махнул рукой, пошел к дверям. Дернул за ручку не в ту сторону, в раздражении рванул так, что задребезжали стекла. Опомнился, легко оттолкнул от себя, и дверь распахнулась.

Он искал ее в переулках, отходящих от магистрали. Он разворачивался, рычал от боли в плече, успевал переключать скорость правой рукой и ею же крутить баранку.

Неожиданно смолк двигатель, машина еще метров пятьдесят прошла по инерции. Вадим глянул на приборы — бензина не было. Ударил кулаком по-рулевому колесу, машина вякнула сигналом. Вышел, поддерживая вновь разболевшееся плечо. Услышал милицейский сердитый свисток и увидел фигурку, бегущую по мосту через реку.

Он побежал нелепо, по-крабьи, вперед больным плечом, обнимая его на бегу здоровой рукой.

Они прибежали с разных сторон одновременно с постовым.

— С ума сошла! — закричал милиционер.

— Что она? — задыхаясь, спросил Вадим.

— Чуть под колеса не попала! Штраф, голубушка, заплатишь!

Подъехал грузовик, долго тормозил, выкатился из кабины шофер.

— Ты что? — заорал на Ксению. — Жить не хочется?!

Вадим отдал милиционеру деньги, взял квитанцию.

— Кто она вам? — спросил милиционер.

— Посторонняя, — сказал Вадим сквозь зубы.

Ксения подняла навстречу ему измученное лицо, и он закатил ей оглушительную пощечину.

— За что ты меня? — закричала она.

Милиционеру не по чину было молчать:

— Гражданин!

— Ты не смотри, — посоветовал шофер, — им игрушки, а мне б сейчас в тюрьму!..

— Я тебе сделала что-нибудь плохое?!

Вадим посмотрел мимо нее, собирая усталые мысли, припоминая, что надо делать дальше. Пошел. Ссутулился тяжело, подволакивал правую ногу. Улицы опустели по-позднему. Можно было не скрывать побитое, с полоской пластыря лицо, идти спокойно серединой тротуара, не думая о встречных. Он услышал шаги за собой, остановился, повел головой — Ксения застыла в пяти метрах. Так неприкаянная собака боится камня, держит безопасное расстояние.

— Послушай меня! — она заревела. — Прости меня! За что все против меня? Я не самая плохая на свете, не самая последняя! Ты ж помогал мне. Пожалей меня, пожалуйста!

Она шла следом, останавливалась, если он замедлял шаги. Хотела остаться одна, потом, пугаясь одиночества, догоняла. Захлебывалась слезами, говорила себе, Вадиму, какому-то невидимому, но милостивому свидетелю:

— Вы же сами говорите, что любовь главнее всего! Я всех хуже сделала себе! Я только себе сделала плохо! Почему я приношу несчастье? Я тупая! Я дура? Дрянь! Дрянь! Избей меня! Избей меня, пожалуйста. Мамочка, миленькая моя мамочка! Я ведь хочу, как лучше! Я хочу, чтоб было хорошо! Объясните мне, пожалуйста!..

Content

В. Приёмыхов
Милый, дорогой, любимый, единственный…