Семен Лунгин

Дом с привидениями

Лунгин Семен Львович — драматург, заслуженный деятель искусств РСФСР; В 1943 году окончил ГИТИС. Написал сценарии (с И. Нусиновым) «Мичман Панин», «Тучи над Борском», «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», «Внимание, черепаха!», «Агония». Автор сценариев «Розыгрыш», «Я — актриса» и других.

Лет двадцать или даже двадцать пять тому назад (подумать только!) Семен Лунгин с Ильей Нусиновым написали сценарий под названием «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен».

Наверное, я субъективен — да и может ли быть иначе? — но, по-моему, это одно из лучших кинематографических сочинений, которое мне когда бы то ни было доводилось читать. Подтверждением тому может послужить хотя бы тот факт, что фильм, снятый по этому сценарию Э. Климовым, живет до сих пор, не стареет и будет, я убежден, жить еще долго.

Но дело не в том.

Среди многочисленных персонажей сценария есть один, далеко не самый главный, но забыть его невозможно. Это неуклюжий парнишка, вооруженный сачком для ловли бабочек. Он появляется на экране всего несколько раз, но всегда попадает в разгар событий.

— А чего это вы тут делаете? — спрашивает он с неподдельным интересом.

Занятые важными делами главные герои отмахиваются от него, как от назойливой мухи, и он покорно исчезает.

И лишь в самом конце получает ответ:

— Прыгаем через речку, мальчик.

— А-а! — обрадованно расплывается он в улыбке, разбегается и, оттолкнувшись от земли, летит вместе со всеми.

Не знаю, как для кого, но для меня этот мальчишка с сачком, пристающий к людям со своим вопросом, не кто иной, как сам Лунгин.

«Мы ленивы и нелюбопытны», — сказал поэт. Пожалуй, он прав. Но к Лунгину это не имеет ни малейшего отношения. Потому что ему интересно все. Что происходит в Союзе кинематографистов и что случилось в Союзе писателей. Как живут военные моряки и как себя чувствует лось, случайно забежавший в многолюдный город. Почему так привлекательны для молодежи современные музыкальные ритмы и как жарит яичницу с ветчиной великий артист.

Ему интересно, из чего состоит жизнь.

И что делает человек в этой жизни, будь то взрослый или ребенок.

Каким-то образом ему удается это узнать, причем с подробностями. А потом сообщить обо всем читателю. И нам будет весело и страшно и грустно, но никогда не станет скучно.

А происходит все, как мне кажется, донельзя просто. Вот как, например, на этот раз. Что-то серьезное затеяли второклассники.

— А чего это вы тут делаете? — спросил Лунгин.

— Отправляемся в дом с привидениями, — ответили ему.

— А-а! — обрадовался вполне взрослый дяденька.

И пошел вместе с ребятами.

В дом с привидениями.

Так появился сценарий, который вы сейчас прочитаете.

А. Хмелик

Дубовые часы в столовой пробили семь, и в затихающий гул от последнего удара вплелось какое-то сухое потрескивание. Ну, конечно же, это шла собака, и ее когти ударялись о паркетины при каждом шаге. Какая она была неторопливая, огромная и мохнатая, эта черная собака! Как деловито шла она по дому, не глядя по сторонам, потому что шла по делу. Но, проходя мимо часов, она внимательно поглядела на циферблат, пожалуй, несколько ускорив шаг, толкнула своей водолазьей лапой с перепонками между пальцами дверь и вошла в маленькую комнату. Приблизившись к кровати, собака тронула одеяло. Спящий мальчик не пошевелился. Тогда она положила свою тяжелую лапищу ему на грудь. Он вздохнул и повернулся на бок. Собака вытянула шею и лизнула в нос. Он недовольно замычал и уткнулся лицом в подушку. Тогда она, видимо, выполняя изо дня в день повторяющийся ритуал, схватила зубами угол одеяла и решительно стащила его с мальчика.

— Гнусное животное, — прошептал мальчик и подтянул колени к подбородку.

Собака, встав на задние лапы, положила передние на бок мальчика и стала пытаться скатить его, словно бревно, с кровати на пол.

— Щекотно! — заорал мальчик. — Кончай, Нави.

Собака зарычала и глухо, шепотом тявкнула. Потом выбежала из комнаты, но тут же вернулась, таща в зубах спортивную сумку. Мальчик уже стоял на ногах и натягивал школьные брюки.

— Быстро гулять! — сказал мальчик. — Гулять, собака!

Нави помчалась в переднюю.

— Марик, — появилась бабушка. — Выведи Нави, а потом я с ней пойду в магазин.

— Кто дома? — спросил Марик из ванной. — Мама?

— Мама дежурит.

— А отец?

Бабушка пожала плечами.

— Скорее всего уехал с этим рыжим человеком. Он заявился в пять утра, всех перебудил…

— Я не слышал.

— Еще бы, ты ведь спишь, как удав.

— Знаешь, ба, папа, наверно, уехал летать на дельтаплане.

— Этого еще не хватало, — сказала бабушка осуждающе. — Мать день и ночь в своей больнице, а он себе летает. Бедная девочка!.. Вот тебе двадцать копеек на завтрак.

— А на кино?

— Хватит. Получу пенсию, дам на кино. Телевизора тебе мало?

— Мало, ба.

— Больше все равно не дам. У тебя родители есть.

— Так их же нету.

Снова послышался треск когтей о паркет. Нави вошла в комнату, держа в зубах поводок, и укоризненно поглядела на Марика и бабушку.

— Ой, — сказал Марик, взглянув на часы. — Только пять минут. Быстро, пес! Пять минут, пять минут…

И они убежали во двор.

И вот пока Марик гуляет с Нави на детской площадке во дворе, пока Нави приносит ему пластмассовый голубой кубик, который Марик закидывает в самую гущу сиреневых кустов, в другом доме, по соседству, собираются в школу двое — брат и сестра. Сестра — крохотная, прямо-таки фарфоровая девочка с пепельными локонами и ее брат — крепкий, складный подросток-семиклассник. Они завтракают вчерашними закусками, не убранными с пиршественного стола, где вперемешку с нарезанной колбасой, запотевшим сыром и остатками шпрот стоят вазы с апельсиновыми корками и банановой кожурой, несколько хрустальных бокалов на длинных ножках, пустые бутылки и скомканные в шары конфетные бумажки. Мальчик и девочка едят стоя, прогуливаясь вдоль стола, выбирают себе кусочки повкусней. Шторы на окнах задернуты, солнечные лучи пробиваются сквозь щели и, словно прожекторы, высвечивают фотообои и горку с посудой. Горит люстра. И мальчик, и девочка, непрестанно жуя, одеваются на ходу.

— Чайник согрейте, — раздался откуда-то из глубины квартиры низкий женский голос. — Слышите, что ль?

— Не будем, — ответил мальчик. — Мы тут портвейн допьем, — и он, подмигнув сестре, потянулся к одной из недопитых рюмок.

— Я вам допью, — снова раздался низкий голос. — Так допью, враз посинеете!..

Мальчик приблизил к губам недопитый кем-то в ночном веселье бокал.

— Ма-а-а! — заорала девочка.

Братец зажал ей рот ладонью.

— Ну, чего орешь как полоумная? Тихо не можете?.. — донесся недовольный голос.

Мальчик протянул бокал сестричке. Та отскочила, как от змеи.

— Тьфу! Ты что, психованный, да? — она сноровисто рылась в скомканных конфетных бумажках — не осталось ли чего, и поиски ее то и дело увенчивались успехом. Найденные конфетки она деловито засовывала в карман школьного фартука.

— Эй, вы, без четверти, слышите! Опоздаете — шкуру спущу!.. Маринка, Игорь, раз — два!..

— А сама чего лежишь? Сама-то чего?

— Вы себя со мной не равняйте. С мое проживите. Я врача вызывать буду…

— Валяй, болей! — крикнул Игорь и, схватив портфель, выскочил на лестницу, но едва успела девочка крикнуть «Игорястик!», как он вернулся назад.

— Маринка, — сказал он негромко, чтобы никому не было слышно. — Беги вниз. Если там у двери стоит один хмырь в адидасовской куртке, то скажи ему, что я уже в школе, что дежурный, поняла? Что нету меня…

— Ага, — сказала девочка, торопливо поправляя банты. — Привет, мамочка, мамулечка, пока! — крикнула она и хлопнула входной дверью, которую Игорястик тут же снова открыл.

— Эй! — негромко, с опаской быть услышанным крикнул он. — А если в школе спросят, то у меня что-то в глаз попало, вытащат и приду… ко второму уроку…

Он вбежал на кухню, ловко вскочил на подоконник и, завернувшись в штору, стал глядеть вниз. Он видел как его сестричка вышла из подъезда, как она завернула за остекленную трубу, внутри которой ходит лифт, как подошла к стоящему за этой трубой парню, как она, о чем-то переговорив с ним, побежала со двора в школу… А в это время огромными прыжками черный пес Марика приблизился к этому парню, который направился к качелям на детской площадке… Внимание собаки было ему неприятно, он резко отмахнулся от нее. Собака залаяла. Но тут подбежал Марик, схватил Нави и потащил к подъезду, а парень, подняв глаза на окна дома, принялся раскачиваться на детских качелях, смешно подгибая длинные ноги. Игорь поспешно соскочил с подоконника и из-за шторы проверил — не заметил ли пришелец его маневра.

Когда дед по обыкновению высадил Колю на уголке и ринулся дальше в круговерть шестисветофорного перекрестка, а Коля повернулся и взял курс на школу, первое, что он увидел, была переполосованная крахмальными лямками с крылышками узенькая, с мушиной талией коричневая спинка очень коротко остриженной девочки, которая шла, подпрыгивая с ножки на ножку, и болтала не переставая:

— Лес гудел от пожара… Тайга… Твой вертолет дрожит от испуга, что вот-вот загорится… Ах, какое это пугливое железо, говоришь ты, а сам не боишься. Вдруг внизу… под кустом, под ореховым листом сидят три медведя, вернее, одна медведица и двое детей. И они плачут и больше не скачут…

— Хватит болтать, Ольга. Пришли, — сказал шедший рядом летчик.

Впереди показались школьные ворота.

— Ой, неохота, — скривилась девочка. — Пойдем со мной для уверенности.

— А ты не уверена?

— Ну, для устойчивости.

— А ты не устойчива?

— Когда на одной ножке, то нет.

— Так будь на двух.

— Не могу.

— Почему?

— От страха, боюсь.

— Чего?

— Всего… Неизвестного.

— Глупости.

— А вот и нет.

— А вот и да. Иди сама.

— Ннн… — и помотала головой.

— Иди.

— Ой, какая мука. Вот так штука… Как ее зовут?

— Кира Викторовна.

— Ладно. — Она приняла волевое решение и посуровела. — Иди.

Коля прибавил шагу, чтобы все получше разглядеть, и уже почти обогнул летчика и девочку с летчиковой стороны, как сзади раздался громкий топот, и кто-то схватил его за плечи. Это был Рябоконь Никифор, самый длинный и самый широкий мальчик во 2-м «Б».

— Привет, Николаев!

— Привет, Рябоконь!

— Дать полжвачки? — предложил Рябоконь.

— Изо рта? — с ужасом спросил Коля.

— Я из дома до школы успеваю только половину сжувать.

— Вот назад пойдешь и дожуешь.

— Назад я целую сжевываю, — сказал Рябоконь, давая понять, что жвачек у него всегда навалом.

— Тогда давай, Рябоконь, — сказал Коля и потянулся было, но к жвачке метнулась, словно шея прожорливого гуся, чья-то проворная рука, и клюв из двух пальцев ловко выхватил тот самый кусочек жвачки, к которому не спеша приближался Коля Николаев.

Рябоконь аж крякнул от неожиданности, поперхнулся своей жвачкой и стал кашлять. А Коля оглянулся и увидел нахальную морду Марягина Станислава, который молниеносно отправил трофей себе в рот и зачавкал, как гиппопотам.

— Кто смел, тот и съел, — объявил он с полным ртом слюны. — Гляди, вот летчик идет. Куда это они?

— Куда-куда, к нам в школу, — безапелляционно заявил Рябоконь.

— Четко? — спросил Марягин.

— Если бы в сто семьдесят первую, они шли бы по той стороне.

— Давай поглядим, — предложил Николаев и побежал. Рябоконь и Марягин — за ним.

Они столкнулись с летчиком и девочкой в самых воротах, когда летчик хорошим шагом двинулся по своим делам, а девочка, скорчив печальную гримаску, поглядела ему вслед, потом повернулась, потом еще раз и еще, перекинула сумку из правой руки в левую и пошла к школьному подъезду. Не дойдя нескольких шагов до ступенек, девочка сошла с дорожки принялась глядеть по сторонам, высматривая кого-то. Неподалеку остановились и мальчишки. Они, может быть, даже и хотели у нее чего-нибудь спросить, заговорить с ней, но во рту у них разом пересохло, и они стояли неподвижно, вылупившись на нее, с полуоткрытыми ртами, большеголовые, покрасневшие, точь-в-точь как замороженные пучеглазые малиновые рыбы под названием «морской окунь».

Начались те несколько минут, когда все прибывающая ребячья толпа заполняет дорожку полностью от ворот до дверей школы, когда в узкую горловину подъезда с трудом втекает бурливый школьный поток, когда те, кто попадают в стремнину, бывают уже не властны остановиться или выйти вон, и они, словно сплетенные в единый жгут, кучей, с визгом протискиваются в дверной проем. Вот это и произошло с нашей троицей — их просто смыло с дорожки, а волна с той же быстротой как набежала, так и иссякла. Минуты пик прошли, и асфальтовая дорожка снова освободилась, а девочка все стояла и глядела по сторонам. Ее охватило горькое чувство, как если бы поезд ушел, а она так никого и не встретила.

Это были последние дни той второй школьной весны, когда весь обязательный ритуал школьной жизни еще является и желанным, и важным, и покуда еще никому не опротивел. Когда все истово вскакивают при входе в класс взрослых, держат руку, как положено, уперев локоть в крышку парты, а не тянут ее, как третьеклассники. Когда еще побаиваются учительского взгляда и начинают сиять от любой поощрительной мелочи. Это было то самое счастливейшее время, когда и у мальчиков, и у девочек начинают яростно проклевываться характеры, пока неведомо какие, как у кактусов, когда бутоны уже вызрели, но не раскрылись, и какие будут цветки ни по форме, ни по краскам предсказать невозможно.

Негромкий говор журчал в классе — все разговаривали только с соседями, и никто не оборачивался назад. Сказано — оборачиваться нельзя, значит, нельзя!..

— Спорнем, к нам? — сказал Марягин.

— Спорнем, в «А»? — сказал Рябоконь.

— А на что? — спросил Марягин.

— Да ну, — отмахнулся Рябоконь.

— А как? — спросил Марягин.

— А никак, — сказал Рябоконь.

— Рябоконь Никифор и Марягин Стасик, — сказала плотная девочка с голубым бантом в косе. — Разговорчики, — и поправила зеленую повязку на рукаве. — А вы про что?

— Ни про что, — тыкнул Марягин, — про кого. Ну, ты даешь, Федулина, не можешь различить «кого» и «что». Вот Кира Викторовна придет, я скажу.

— Ну и говори, дурак. — У Федулиной была белая пушистая кожа, которая от самого малого движения души тут же становилась лиловой.

— Ну и скажу… Федул, чего губы надул?

Глаза у Федулиной наполнились слезами, тоже лиловыми от общего тона щек и век, она напряглась, выдумывая казнь Марягину, и произнесла вслух:

— А Света Дивова скажет, что у тебя уши немытые, да, Светик?

Тут Марягин вскочил и стал кривляться.

— У меня все немытое и нормальное. А у тебя все мытое — перемытое и лиловое.

— А ты кормить бегемота сегодня не будешь.

— Почему?

— Потому что я дежурная, ясно? И Марику-Марику скажу.

— Да ты!.. — заорал Марягин. — Да я!.. Да я как!..

Но договорить он не успел, потому что Рябоконь высказал неожиданное:

— А может, Кира заболела?

— Ура! — завопил Марягин.

Но в этот момент дверь отворилась, и в класс вошла Кира Викторовна, ведя перед собой коротко остриженную девочку.

Класс замер, и все уставились на пришедших.

— Вот вам новая подружка, ребятки, — сказала Кира Викторовна неофициальным тоном. — Зовут эту девочку Николаева Оля, приехала она из Домодедова, и Оля будет кончать второй класс с нами.

— Это где аэропорт? Да?

— Да, да. Подружитесь с ней, полюбите ее, как мы все друг с другом дружим и друг друга любим. Договорились?

— Договорились! — хором ответил послушный 2-й «Б».

— А теперь Оля Николаева сядет… — она осмотрела класс, — …к Коле Николаеву. Это будет парта Николаевых…

И тут все сорок человек стали почему-то хохотать. Просто непонятно, что уж такого смешного сказала Кира Викторовна, только хохот поднялся невообразимый.

— И будет парта Николаевых! — заходился от хохота Рябоконь.

— И будут муж и жена Николаевы, — еле пропищал сквозь смех Стасик Марягин.

Ну, тут же все стали потихоньку хрипеть, раскачиваться из стороны в сторону и синеть.

— А кто из них мальчик? — спросила Руфина Быкова. — У него же волос длиннее, чем у нее.

— Точ-на-а! Ха-ха-ха!..

Она сидела с мальчиком, которого звали Гельмут Пенкин. У этого Гельмута Пенкина певческий голос — альт, он выступал солистом детской капеллы городского Дома пионеров, хотя был еще октябренком. Гельмуту Пенкину велели беречь свой голос для «Аве Мария» и для «Вечернего звона», и поэтому он, пожалуй, был единственным, кто громко не смеялся, а все время откашливался и тихонько пробовал звук: «М-ма. М-а…»

— Николаев Коля, ты чего юбку надел? — обратился к Оле Марягин и клюнул ее в рукав таким же гусиным щипком, каким выхватил полжвачки у Рябоконя.

Оля обернулась и дала Марягину ладошкой по лбу.

— Кира Викторовна, — пискнула в наступившей вдруг тишине Графова. — Она… Она…

— Эта новенькая девочка бешеная, — подхватила Быкова.

— Дает волю рукам, да, Марягин? — добавила Дивова.

— Ой, глядите, у нее глаза какие!.. — воскликнула Графова.

— Она опасная! — поддержала Графову Федулина. — У нас в садике была одна такая же, Ноночка Рутовская. Укусила меня до крови. Вот сюда… Прививки делали…

— Ничего она не опасная! — заорал вдруг не своим голосом Николаев. Он вскочил со сверкающими глазами и стал оглядывать всех новоявленных врагов новенькой. — Я с ней сижу, и всё!

Дело принимало крутой оборот. Но тут нашлась Кира Викторовна. Она села за пианино, стоявшее слева от доски, взяла аккорд, и все разом затихли, взяла другой, и все разом запели: «Раз ступенька, два ступенька, будет лесенка, раз словечко, два словечко — будет песенка!»

Пели все. Вернее, пел Гельмут Пенкин, остальные ему подпевали.

Когда после звонка все вышли на перемену и стали бегать по коридору, к одиноко стоящей у подоконника Николаевой подошла Кира Викторовна.

— Девочка, — спросила она. — Хочешь со мной походить?

— Я пойду к ним, можно?

— Пойдем, — улыбнулась Кира Викторовна, но Оля медлила. — Или сама?

— Сама, — негромко сказала Оля.

— Вот и умница.

Оля поискала глазами запомнившихся ей по уроку девочек, увидела здоровую Федулину, Свету Дивову, Руфку Быкову и Мариночку Кондратенко — очень маленькую девочку и лицом, и локонами как две капли воды похожую на Дюймовочку из известной сказки Андерсена, подошла к ним и, не ожидая никакого подвоха, сказала, может быть, чуть волнуясь:

— Девочки, давайте дружить.

Бело-розовая, как пастила, Федулина сразу налилась фиолетовым соком и сделала на своем лице такое выражение, будто откуда-то подул сквозняк. Одна Света Дивова улыбнулась новенькой, но под строгим взглядом маленькой Мариночки улыбка потухла на ее губах, и девочки, каждая на свой лад, изобразили на своих лицах целую гамму различных неприятных чувств, от полного равнодушия до глубокого презрения. Они, видно, ждали этой фразы Николаевой, заранее сговорились ее отвадить, продумали, как это сделать, и дружно разыграли все, как по нотам.

— Девочки, — серебряным колокольчиком прозвенела Мариночка-Дюймовочка, — пойдемте.

И все девочки повернулись спинами к Оле Николаевой, словно она тут и не стояла вовсе, и побежали к Кире Викторовне, которую и так уже обступили остальные девочки из 2-го «Б», как и все, повисли кто на правой ее руке, кто на левой, и все, как одна, стали заглядывать в лицо учительнице восторженно-влюбленными и чрезмерно преданными глазами.

А Оля Николаева поглядела им вслед, еле заметно передернула плечами и, закусив губку, вернулась к тому же подоконнику, у которого стояла, когда к ней подошла Кира Викторовна.

— Эй, Марик-Марик! — закричала вдруг Графова.

— Сели-ищев! — тут же подхватила Быкова.

— Марик Селищев! — крикнула и Федулина.

Но так орать девочкам и не надо было. Марик сам шел к ним, ловко проскакивая по движущемуся лабиринту все время перемещающихся ребят.

Он был тощий и казался еще худей и длинней оттого, что за зиму сильно вырос из школьной формы.

Было видно, что человек он тут весьма популярный. Малыши так и липли к нему, и он волочил на себе целые грозди мальчиков и девочек.

— Ну, подопечные-позвоночные! — произнес он свои позывные, и все разом сгрудились вокруг него. — Значит, сегодня в пять часов мы идем кормить…

— Бе-ге-мота! — заорали все. — И я буду кормить. И я!.. А я так люблю кормить бегемотов!..

— Плакат сделан? — обратился Марик к Федулиной.

— Да вот эскиз, Марик-Марик. — Она развернула листок, на котором был нарисован фломастером бегемот еще без глаз и внизу написано крупным шрифтом: «Бегемот наш большой друг».

— Я только одного не знаю, — сказала, залиловев от смущения, Федулина. — У него глаза, как у лягушки или как у человека?

— Я не знаю, — сказал, подумав, Марик. — Не знаю… Нарисуй, как у человека.

— Точно! — закричали ребята.

— Тут одна ошибка! — заорал вдруг Марягин. — Тут она написала «наш большой друг».

— Ну, — нетерпеливо произнес Марик-Марик.

— А надо, — неторопливо продолжал Марягин, — «наш очень большой друг», — и, разведя руки в стороны, попытался показать какой большой — вот такой.

— А по полбулки принесли? — спросил Марик-Марик.

Ребята загалдели.

— Все принесли… Кроме одной… Все, а одна не принесла…

— Какая одна? — спросил Брегвадзе.

— Обыкновенная новенькая, — сказала Федулина.

— Ну и как же? — спросила, растерявшись, Графова.

— А так же, — четко скомандовала Дюймовочка. — Кто принес — идет, кто нет — нет.

— Погодите, — сказал Марик-Марик. — А где же дружба? Что же получается? Все идут кормить бегемота, одна девочка — не идет. А может, она больше всех любит кормить бегемотов.

— Так она полбулочки не принесла, — глаза Дивовой горели справедливостью.

— А песню знаете, — Марик нашел педагогический прием. — «Хлеба горбушку и ту пополам. Тебе половина и мне половина»? Молчите? То-то! Может, кто принес целую.

— Я принес, — сказал Марягин. — Только я ее срубал.

— Всю? — злорадно сказала Федулина. — Вот и не пойдешь!

— А… Не… Проявил волю! — Марягин был горд своим поступком.

— Кто ей даст? — спросил Марик-Марик.

— Я ей дам, — выступил Николаев.

— А сам?

— А сам в сторонку стану и буду глядеть!

— Молодец! — Марик произнес это слово с неподдельным восхищением.

— Ты настоящий друг. Посмотрите на него, ребята, и помните… Дружба всего дороже! — И Марик повернулся и ушел.

— А я знаю, как его зовут, — сказал Николаев.

— Как? Кого? — спросили разом Марягин и Рябоконь.

— Бегемота этого.

— Ну? — напрягся Марягин.

— Гиппопо — там.

— Где там? — переспросил Рябоконь.

— Что где? — не понял Николаев.

— Ну, что, — не знал, что ответить Рябоконь. — Как оно ги-по-по…

— А-а! Гиппопо!

— Гиппопо! Ура! — закричал Марягин. — Ну ты и умный, Николаев! Я тебе сейчас как в лоб дам!

Мариночка догнала Марика-Марика на лестнице.

— А ты, Марик-Марик, — сказала Мариночка, перегнувшись через перила, — на той переменке на задний двор иди, где пожарка…

— Зачем?

— Игорястик велел: «Пусть меня там дожидается».

— Так его же нету.

— Придет, так что и ты приходи.

Марик ничего не ответил. Он только сильно провел ладонью по щеке, словно снял налипшую паутинку.

Как только прозвенел звонок на перемену, Марик-Марик выскочил из класса и, увертываясь, словно футболист в атаке, проскользнул между мечущимися под ногами малышами и спустился вниз, во двор позади школы. Ну, конечно, они были именно там, между мусорными контейнерами и штабелями всякого школьного хлама, который уже вынесли во двор, но еще не увезли. Они играли в какую-то идиотскую игру: на подставке из кирпичей стояла консервная банка, сбоку три кучки пятачков, каждая кучка принадлежала одному из играющих: Игорястику Кондратенко, здоровенному Стасу и восьмикласснику Толоконникову, по кличке Толокно, имени которого так никто и не знал. По очереди они кидали пятак в банку, шагов, наверное, за пять-шесть, если кто попадал, остальные выдавали ему по пятаку, если промазывал, то он отдавал по пятаку остальным.

Марик-Марик не боялся этих ребят, но терпеть не мог ввязываться в их какие-то дурацкие разговоры, вялые и бессмысленные.

— Привет, — сказал он невесело, только чтоб обозначить свое появление.

— Привет, — ответили ему все трое и не спеша подошли. Потом началась церемония рукопожатий.

— Сам пришел или Маринка велела? — спросил Игорястик.

— А чего? — в свою очередь спросил Марик-Марик.

— А ничего, так, — Игорястик пристально глядел на Марика, а пальцами быстро перебирал недлинную колбаску пятаков. — Сказать?

— Ага, — кивнул Марик, и у него заныло в груди от предчувствия какой-то гадости.

— Дай двадцать копеек, тогда скажем, — и Стас протянул ладонь.

— У меня только на завтрак.

— А нам все равно.

— Ну, на, — Марик вытащил кошелечек, из него — единственный двугривенный и положил на ладошку Стаса.

— Говори, — сказал Стас Игорястику.

— Ты домой звонил? — спросил Игорястик нейтральным голосом.

— Зачем? — вскинулся от охватившей его тревоги Марик. — Зачем?

— Спокуха, — придвинулся к нему Стас. — И не пыли, понял?

— Ну что, что?.. — Марик умоляюще глядел на Игорястика, на Стаса глядеть ему было противно.

— Ты с собакой гулял? — спросил Стас.

Кровь отлила от щек Марика, он даже от растерянности пальцами губы прижал, чтобы они не кривились.

— Нет, — сказал он. — Я только вывел ее перед школой. Бабушка сказала, что пойдет с ней в «Гастроном».

— Точно, — сказал Стас. — Так она посадила ее у входа, так?

Марик-Марик передернул плечами, на Стаса он так и не мог поднять глаз.

— Мы всегда оставляем ее у входа. Она сидит и ждет.

— Ее увели, — сказал Стас.

— Да кому она нужна! — чуть не закричал Марик. — Она старенькая, она только нам и нужна. Она такая умная, только что не говорит…

— А ее не разговаривать взяли, — сказал вдруг басом Толокно, — а на шапку…

Марик-Марик остолбенел и резко повернулся к нему.

— На что?

— Шкуру содрать и шапку сшить.

— Ой! — не удержался Марик, и выкрик его прозвучал, как вопль отчаяния. — Врешь ты, гад!

— Я тебе, сявка, сейчас так врежу… — сказал Толокно и двинулся было к Марику-Марику, но Стас выставил свою здоровенную ножищу и, словно шлагбаумом, преградил ему путь.

А Игорястик все это время молча стоял и глядел то на одного, то на другого.

Вдруг на втором этаже приоткрылось окно, и тонкий Мариночкин голос прокричал:

— Игорясти-и-ик, звонок!

Игорястик, ни слова не сказав, повернулся и быстро пошел к двери черного хода. Марик кинулся за ним, но Стас сделал ему подножку. Марик-Марик заковылял, но чудом удержал равновесие и не растянулся на нечистом асфальте заднего двора. Стас и Толоконников загоготали. Марик догнал Игорястика и торопливо, глотая слова, заговорил:

— Слушай, Игорь, скажи, ну, кто ее взял? Ну, пожалуйста… Ведь ты знаешь… И я должен знать… Ну, кто? А?.. Ну, будь добр, скажи. Ну, подумай, как же я могу не знать, если ты знаешь?.. Ты же друг мне, а, Игорь?

Игорястик молча поднимался вверх, шагая через три ступеньки, Марик старался опередить его и заглянуть ему в лицо, но Игорь шел, мрачно наклонив голову.

— Слушай, Игорь, слушай, ну, что делать?.. Я даже не знаю, как жить без Нави… Просто невозможно… я даже не знаю, как сказать… она наша, понимаешь? Ну, как бабушка, как дядя Костя… Когда она схватила воспаление легких, мы все плакали… И у меня слезы сами лились, честно… Я бы тебе этого никогда не сказал, но я, правда, хочу, чтобы ты все понял, Игорь… Я не скажу, что мы все умрем, если ее не станет, но все заболеем, это точно… Скажи, где она, Игорь, скажи и проси, что хочешь. Скажи, Игорь… И что хочешь приказывай. Я все сделаю, будто я тебе американку проиграл… Вот чем хочешь поклянусь…

— Ладно, — как-то неохотно сказал Кондратенко. — Попробую тебе помочь.

Так они, задыхаясь, добежали до четвертого этажа и ворвались в класс, когда все уже расселись, а математик только-только раскрывал журнал.

— А вот и прекрасно, — сказал он, меняя очки с «дали» на «близь» и морщась, и щурясь при этом. — На ловца бежит овца… — Он перебирал картотечные карточки, на которых были написаны задачи, выбрал одну, протянул ее Марику-Марику. — Вот, обрати внимание, опоздали вы двое, а у доски ты один. О чем это говорит?

Марик-Марик пожал плечами.

— А говорит это о том, что в тебе больше раздражающей нервозности, чем в Кондратенко, и тебе надо вести себя тише воды, ниже травы, чтобы не вызывать неприязненных чувств у усталых людей, вроде меня. А теперь возьми мел и решай…

Марик-Марик взял карточку, свернул было к своей парте, но передумал и подошел к доске. В классе кто-то из самых смешливых хмыкнул. Он принялся читать, и было ясно, что ни слова из прочитанного не понимает. Он насупливал брови, вчитывался в условия задачки все снова и снова. Лоб его покрылся испариной. Мел крошился в его пальцах и засыпал башмаки.

— Устал мел крошить, Селищев? — спросил математик. — Вот видишь, ты уже почти стер грань между умственным и физическим трудом.

Класс хохотал. Марик-Марик оторвал глаза от карточки с задачей и исподлобья поглядел на ребят, которые сейчас откровенно потешались над ним. Игорястик Кондратенко хохотал вместе со всеми. Марик пристально поглядел на него, вернее на его дергающийся в смехе раскрытый рот, и вдруг громко сказал ему, даже не ему, а его гортани и зубам:

— Ну ты-то что? Ты-то ведь все знаешь?..

Ах, если бы сейчас был не урок, если бы они сейчас были не в школе, а на улице! Как бы Марик с маху влепил ладонью по этой фальшивой физиономии… Но, увы, была школа, был урок и был учитель математики, который, поняв, что происходит нечто серьезное, подошел к Марику-Марику и положил ему руку на плечо, отчего тот разом съежился и прерывисто вздохнул.

— В чем дело, молодой человек приятной наружности?

И в обычно весьма ироничном тоне математика вдруг прозвучала едва уловимая теплая нотка.

— Отпустите меня домой, — прошептал Марик-Марик, — пожалуйста…

— Что случилось? — спросил математик.

— Случилось, — глухо ответил Марик и добавил едва слышно: — Беда…

Возникло молчание, которое прервал Кондратенко.

— Правда, отпустите его. Собаку у них увели.

Весь класс возбужденно загудел: «Где? Когда? Как? Какую?»

— А ты откуда знаешь? — спросил математик.

— Знаю, — сказал Кондратенко.

— Ну что же, знание — сила, — математик поглядел на Марика, на лице которого возникло щемяще-жалкое выражение. — Иди. «Иди и помни обо мне», как сказал один призрак, в каком произведении, коллеги?

Возникла пауза. Ждать Марик-Марик не стал, он метнулся к парте и выхватил сумку.

— В «Гамлете», неучи! — воскликнул математик, когда Марик затворял дверь.

Марик бежал по улице, и настроение у него было препротивное. Прежде всего он примчался к «Гастроному», а вдруг… У магазина стояли несколько детских колясок с младенцами, и к трубе, прикрепленной поперек витрины, чтобы не разбили стекло, был привязан карликовый пинчер. Песик тревожно поглядывал на одну из колясок, которая тряслась — младенец в ней ворочался и натужно кряхтел.

— Ну, — спросил Марик у пинчера, — не видел тут большой собаки? — и он показал размеры своей Нави. — Вот такой?

Пинчер стал нервно поскуливать от страха и задрожал так, что зазвякал карабин на его ошейнике.

— Глупый ты, глупый, — сказал ему Марик и вошел в магазин.

Очередь за колбасой занимала весь периметр помещения. Нескончаемой змеей она несколько раз оплетала зал, тщательно огибая кассовые будки и упаковочные столики. В магазине было тихо, очередь, казалось, дремала. Героически преодолев охватившую его робость, Марик-Марик подошел к одной из касс и умоляюще взглянул на кассиршу, которая обматывала кассовой лентой пачку пятирублевок. Вздрогнув от Марикова взгляда, она быстро сунула деньги в ящик, задвинула его и спросила:

— Чего?

— Простите, пожалуйста, — как можно вежливее произнес Марик-Марик. — Вы тут водолаза случайно не видели?

Кассирша вытаращилась на Марика и повторила угрожающе:

— Чего?

— Водолаза.

— Какого еще водолаза?

— Да черного, — с готовностью уточнил Марик.

— А ну, двигай отсюдова, пока я милицию не вызвала, — угрожающе сказала кассирша и вытащила милицейский свисток.

— Не свистите, пожалуйста. — Марик не на шутку испугался. — Это порода такая. Во-до-лаз. Она черная, вот такого роста… — И он провел ладонью по своей груди…

Но по вдруг ожившему лицу кассирши стало ясно, что она поняла, о чем идет речь.

— Точно, — сказала она. — Одна все искала.

— Ну?! — с надеждой завопил Марик.

— Галя! — крикнула эта кассирша другой кассирше, той, что сидела поближе к дверям. — Тут утром женщина собаку все бегала… Не нашла?

— А кто ее знает? — ответила Галя.

И вся длиннющая очередь вдруг пробудилась от дремы и немигающими глазами уставилась на Марика-Марика, и он, почувствовав себя виновным в чем-то, забормотал: «Простите» и, пятясь, ушел под недобрый рокот заговорившей вдруг толпы: «Вот люди, собакам колбасу скармливают! Эх!»

Кира Викторовна линиями нарисовала параллелепипед в изометрической проекции.

— Внимание, сейчас все выньте тетради и перерисуйте этот ящик.

Поднялся лес рук.

— В клетку тетради, в клетку, а не в линейку, — ответила учительница, заранее предугадав вопрос. — Опустите руки.

Все руки опустились, кроме одной.

— Брегвадзе Сандрик, ты что, не слышал? В клеточку. Не в линейку, а в клеточку, как для математики.

Вдруг Брегвадзе тихонько завыл.

— Ну, конечно, у тебя нет тетрадки?

Брегвадзе плакал все безудержнее.

— Ребята, кто одолжит Сандрику тетрадку в клеточку?..

Поднялся лес рук, в том числе и Брегвадзе.

— Ну, что ты-то тянешь? — спросила его Кира Викторовна.

— Ему выйти надо, — сказала, слегка отодвинувшись в сторону от Брегвадзе, Света Дивова.

— Тебе выйти надо? — воскликнула учительница. — Да, Брегвадзе?

— О-о-о! — взревел Брегвадзе и, словно дикий вепрь, выскочил из класса.

Кира Викторовна вздрогнула, когда грохнула дверь за Брегвадзе.

— Слышите, запомните, запомните все, как ужасно, когда хлопают дверьми, — сказала она. — Теперь следите за моей рукой. — Она нарисовала стрелку, направленную в ящик. — Это куда? — и ответила сама: — Это в — в ящик. А это? — Она начертила стрелку из ящика. — Это… — И знаком вызвала на ответ сообразивших.

— Из… — пропели сразу несколько голосов.

— …ящика!.. Молодцы!

Дальше стрелка взлетела над ящиком и перескочила на другую сторону.

— Теперь?

— Че-рез! — ответили все хором.

— Вот и нарисуйте в тетрадях в клеточку все, что мы сейчас выяснили, — предложила Кира Викторовна.

— А Оля Николаева почему не рисует?

Оля пожала плечами, она сидела перед пустым столом.

— Где твоя тетрадка?

Дюймовочкины подружки насторожились, а вслед за ними насторожился и весь класс. Но Оля молчала.

— Где твоя тетрадка? — Кира Викторовна открыла крышку Олиной парты. Ящик был пуст, портфеля в нем не было.

— А где портфель?

Оля снова молча пожала плечами.

— Отвечай мне словами, а не плечами, — строго сказала Кира Викторовна. — Я же отлично помню, что ты была с портфелем. Да?

— Да, — сказала Оля.

— Где же он?

— Не знаю, — Оля говорила все так же безо всякого выражения.

— Где ты его могла оставить?

— Не знаю.

— На физкультуре?

— Нет, он был в классе.

— Но у него же нет ног?

— Нету, — тихо согласилась Оля.

— Может, его кто-нибудь взял?

— Нет, не может, — твердо сказала Оля. — Правда, девочки?

Дюймовочкина гвардия с удивлением переглянулась.

— Конечно, — пропела Дюймовочка, — чей портфель, тот за ним и должен смотреть. Да, Кира Викторовна?

— Ты всегда такая рассеянная? — спросила учительница Николаеву.

— Нет, не всегда.

— Ну, чтобы это было в последний раз. Дети, помогите Оле найти ее портфель, конечно, во время перемены. Кстати, кто дежурный?

Мальчик с красной повязкой и мокрым носом исправно вскочил и, не мигая, уставился на Киру Викторовну.

— Костов Анжел, ты был в классе на перемене?

— Ну?

— Больше сюда никто не заходил?

— Ну?

— Ну и что ты можешь сказать, кроме «ну»?

— Видите ли, — неожиданной скороговоркой зачастил Костов, — сюда никто не заходил, потому что я дверь запер на стул, вот так. — Он стремительно метнулся к двери и засунул стул ножкой в дверную ручку. — А то знаете, сколько бы здесь толкалось?..

В этот миг в дверь застучали.

— Открыть? — спросил Костов.

— Конечно, открой, — сказала Кира Викторовна.

Костов стал вытягивать ножку стула из ручки двери, но дверь снаружи дергали, и стул не вынимался. Дверь дергали все сильнее, и Костов дергал стул все сильнее, но безрезультатно.

— Отпусти стул, — приказала Кира Викторовна, — и отойди от двери.

Костов послушно отскочил на шаг, и стул сам вывалился из дверной ручки и грохнулся об пол.

— Автомат! — крикнул Марягин. — Самовывал!

— Что-что? — спросила Кира Викторовна.

— Самовывал, — отрапортовал Марягин, — значит, сам вываливается.

— Ну, знаешь ли! — воскликнула Кира Викторовна и засмеялась, и все засмеялись вслед за ней.

В класс, тяжело дыша от единоборства с дверью, вбежал Брегвадзе и плюхнулся на свое место, а Костов продолжал как ни в чем не бывало:

— Значит, так, портфеля новенькой Николаевой я не видел в глаза, но, может быть, кто-нибудь все-таки видел, и кто-нибудь, может, все-таки заходил сюда, то есть в класс на переменке, потому что я должен был в туалет выйти. Не может же человек, даже если он дежурный, сидеть в классе и урок, и перемену, и еще урок, и еще перемену и…

— Хватит, — сказала Кира Викторовна, и у всех создалось впечатление, что она просто выключила звук у Костова, который продолжал стоять и беззвучно шевелить губами. — Садись, дежурный Костов.

Костов сел.

— Во сила! — с завистью произнес Рябоконь. — Так и чешет подряд, а у меня на столько слов не хватает.

— Может, ему на переменке по шее дать? — спросил Марягин.

— За что? — подняла на него глаза его соседка, худенькая девочка с мешками под глазами.

— Просто так, — ответил Стасик.

— Только не сильно, чуть-чуть, — согласно кивнула худенькая.

— А я чуть-чуть не умею, — стал вдруг хвастать Марягин. — Я знаешь, как?.. Раз-два!.. — И он так размахался, что сшиб на пол тетрадку худенькой девочки.

— С ума сошел! — гневно крикнула Кира Викторовна и с такой силой шлепнула ладошкой по крышке учительского столика, что из него почему-то выскочил ящики в нем… — Смотрите! — воскликнула Кира Викторовна и вынула оттуда чешский портфель с лямкой.

— Ой! — воскликнула Николаева.

— Твой? — спросила в рифму Кира Викторовна. — Как ты сказал, Стасик, — самовывал? Сам вывалился?

Но почему-то никто не засмеялся.

— Кто же его сюда положил? — Кира Викторовна обвела взглядом класс. — А?

Тридцать пять пар невинных глаз доверчиво глядели на учительницу.

— Кира Викторовна! — снова поднял руку Брегвадзе.

— Что, Сандрик, опять? — спросила учительница.

— Опять нэт! — твердо ответил Брегвадзе. — Только мы, наверное, не пойдем кормить бегемота!

— Почему? — класс от ужаса прямо застыл.

— Почему, Сандрик?

— Кира Викторовна, — хрипло, волнуясь, — продолжал Брегвадзе. — У Марика-Марика украли собаку, и он теперь ее ищет.

— Кто тебе сказал? — Кира Викторовна подошла к его парте.

— Один какой-то большой, в туалэте, — почему-то прошептал Сандрик.

Даже непонятно, почему дом, в котором жила собака, вдруг, оставшись без нее, становится таким пустым и гулким. На крюке в передней висит запасной поводок с парфорсным ошейником. Лежит коврик, вытертый ее боками коврик, и пустая миска перед ним. Какие-то разноцветные кубики, смятые собачьими челюстями. Когда пес в доме, этих предметов не замечаешь, но когда его нет — они просто лезут в глаза.

— Ба! — закричал Марик, войдя в переднюю.

Никто не ответил, бабушки не было.

Марик обежал всю квартиру. Это была хорошая старая московская квартира, еще дореволюционная, в которой жили уже, наверно, четыре поколения Селищевых, если не пять. И белая эмалированная табличка на входной двери «Докторъ Маркъ Ѳедорович Селищевъ, дѣтскiя болезни» с пожелтевшей, отбитой кое-где эмалью свидетельствовала об этом.

Марик обежал все закоулки и только одному ему известные уголки.

— Нави! Навичка! — кричал Марик, надеясь на чудо. Но чуда не свершилось. Собаки в доме не было, а была та самая пустота и гулкость, от которой хотелось плакать. Марик швырнул портфель на пол и как был в уличной куртке и школьной форме, так и упал ничком на свою постель и зарылся лицом в подушку. На кухне играло радио, в большой комнате тикали часы, голуби, громко переговариваясь, шумно топтались на подоконнике, но такого желанного стука собачьих когтей по паркету не было. Пережить это сил не хватало.

Оля стояла у окна в коридоре с Николаевым.

— Папа пролетел над медведями низко-низко, и они не испугались грохота моторов.

— Это реактивный? — спросил Николаев.

— А то. Камов-24.

— Ну и… — нетерпеливо торопил Николаев.

— А они не испугались. Они сидели, подняв морды, и ждали, когда… их спасут от огня.

— Оля! — К их окну на всех парусах приближалась Кира Викторовна. — Мальчик, — сказала она Николаеву, — иди поиграй во что-нибудь. Девочка…

— У меня имя есть, — мрачно произнесла Николаева. — В вашей школе все говорят «девочка» и «мальчик»?

— Ты что, делаешь мне замечание? — напряглась Кира Викторовна.

— Простите. Нет. Но вы…

— В общем, так, — продолжала Кира Викторовна. — Я вижу, что ты никак не можешь войти в коллектив девочек…

— Я-то хочу, но вот они… Я очень хочу!

— Не перебивай меня, девочка, то есть Оля, это невежливо.

— Я не перебиваю, я думала, что вы уже кончили.

— Нет, не кончила. А кончить я бы хотела вот чем… Тебе задание, Оля: обязательно подружись на продленке с нашими девочками. Понятно?!

Оля пожала плечами.

Так пролежал Марик сколько-то времени, тяжело и протяжно вздыхая, как вдруг во дворе раздался резкий свист. Потом свистнули еще раз. Потом о стекло балконной двери звякнул ловко брошенный камешек.

Марик понял, что это не случайно, вскочил, подбежал к балконной двери, распахнул ее и вылетел на балкон. Раздвинув высохшие в ящиках цветочные стебли, он поглядел вниз. Сперва ему показалось, что во дворе никого нет, но потом из-под балкона вышли двое, словно отделились от стены, Кондратенко и Толокно. Марик негромко свистнул. Кондратенко поднял руку.

— Вы! — крикнул Марик со вспыхнувшей вдруг надеждой. — Бегу!

— Скорей! — ответил Толокно.

Ждать лифта терпенья не было, и Марик помчался по лестнице пешком. Сбегая с этажа на этаж, он глядел в окна, и в окнах этих появлялось то небо, то верхушки древесных крон, то дальние крыши, то густая листва. Но вот наконец он распахнул дверь и выбежал во двор.

Они стояли на расстоянии десяти шагов друг от друга, перебрасывались особым летучим пластмассовым диском и, очень ловко извиваясь всем телом, его ловили. Они не прекратили игры, когда он вышел и медленно приблизился к ним.

— Был в «Гастрономе»? — спросил Игорястик и метнул диск Толоконникову.

Марик кивнул. Толоконников поймал его и кинул обратно.

— Ну? — Игорястик изловчился, прыгнул в сторону и подхватил диск почти у самой земли.

Марик покачал головой.

— Ты, Селищев, отстегни три чирика, — сказал Кондратенко, поймав диск и швыряя его в очередной раз.

— Чего? — не расслышал Марик.

— Три червонца давай, — разъяснил Толокно. — Тридцатку гони, и собачку вам на дом доставят.

Марик-Марик замер от волнения.

— Живую? — спросил он, глядя не на Игорястика, не на Толокно, а между ними.

— Если по дороге копыта не откинет! — захохотал Толокно.

Марик зажмурился и прижал ладонь к глазам.

— Где же их взять? Знаете, пошли к нам, — сказал он, решившись. — Выберете, что годится… Ребята, помогите мне, пожалуйста. — Голос Марика звучал просительно.

Игорястик перемигнулся с Толоконниковым, потом каждый из них коротко о чем-то подумал и снова переглянулись…

— Там есть кто? — спросил Толоконников, поглядев на верхний этаж.

— Не… — мотнул головой Марик-Марик. — Бабки нет, и вообще никого нет. Пошли…

— Ты только не думай, что собака у нас, — сказал Игорястик. — Ее не мы взяли. Понял?

— Да мне такое и в голову не пришло, — ответил Марик. — Неважно, кто взял, вернули бы, и все.

Они доехали в лифте до пятого этажа. Широкая, нетеперешняя площадка со старинными, кое-где выбитыми и затертыми цементом, плитками. Одна, посередине, входная дверь с бронзовой ручкой. Эмалированная табличка на двери, извещающая о часах приема больных младенцев доктором Селшцевым.

Марик своим ключом открыл замок. Отворил дверь. Сказал:

— Заходите.

Они вошли. Остановились в прихожей. Марик зажег свет. Спросили:

— Обувь снимать?

— Да вы что?.. Ерунда. Сухо… Ну, идемте.

Но они сняли и в носках потопали в комнаты. Вошли в столовую. Дубовый гарнитур, хороший модерн девятисотых годов, с мраморными досками и орнаментальными витражами в дверцах буфета и серванта. Гипсовый бюст красивой женщины с низким декольте и в твердом французском капоре украшал буфет сверху.

На стенах много гравюр и фотографий в полопавшихся кое-где рамках. С потолка над столом свисала большая бронзовая лампа с гирями и оранжевой шелковой юбочкой. Стол покрыт чуть траченой молью зеленоватой плюшевой скатертью, тоже начала века.

Этакий неподвижный уют столетней давности.

— Ты, — обратился к Марику Толокно. — А воще что брать можно?

Марик устало взглянул на Толоконникова.

— Что хотите, — обвел он рукой комнату. — Ну, конечно, что понезаметней. Вон гравюры или вот кружка с Ходынки, это когда коронация Николая II, когда много людей подавили…

— Чем? Танками? — спросил Толокно.

— Нет, ногами.

— Кончай свистеть.

Марик пожал плечами. А тем временем Игорястик трогал медную ручку в комнатной двери.

— Сколько таких?

— Не считал, — подернул плечами Марик.

— Они по пятерке идут, чирик — пара, — сказал Игорястик.

— Как же ее отвинтить? — спросил Марик.

— Откурочь как-нибудь шесть штук, и порядок.

— Очень заметно, — сказал Толокно. — Сразу увидят. Может, чего еще?

— Глядите, — сказал Марик-Марик, — только поскорей…

А Толокно и Игорястик постепенно осмелевали и все шустрее ходили по комнате. Они стали все трогать руками передвигать с места на место.

— Это кто? — спросил Игорястик, указывая на портрет в овальной раме. — Писатель?

— Нет, хирург — это мой прадед.

— А крест воще у него какой?

— Это орден, военный.

— А такого ордена воще нет? — спросил Толокно.

— Откуда! — сказал Марик. — Это же на японской войне…

— А еще, может, какой есть?

— Может, и есть, только я не знаю, где они. Ну, ребята, давайте скорей, пожалуйста. Вот в этой папке гравюры. Показать? — Марик вытащил лист наугад.

— Муть, — сказал Игорястик, взглянув.

— А нам воще без разницы, — жестко сказал Толокно. В этот момент он увидел на торцовой стене буфета две африканские маски из раскрашенного дерева. — Вот урод! — и внимание его переключилось. Он снял маску, приложил ее к своему лицу и, держа за подбородок, принялся кривляться и притопывать. — Бум-та-ра-ра! Бум-бум-та-ра-ра!

— Вот эта — тридцать рэ, как отдать! — воскликнул Игорястик, его внимание тоже переключилось на маску.

— Заглохни, — прервал его Толокно. — Давай обе за тридцать. Две, понял? — и подмигнул Игорястику.

— Ты же сказал, одну… — растерянно произнес Марик-Марик.

— Кто сказал? Я не говорил. Ты что, жмот, на собачку деньги жалеешь?

— Я — нет! — воскликнул Марик и замотал головой. — Нет!

— Тогда, значит, ладно. Поможем тебе, Нулик. На Птичьем рынке толкнем. Пять минут, и ваших нет! Воще добра тут навалом!.. И что это у тебя никогда больше двадцати копеек в кармане не звенит? А? Жа-адный ты, Нулик…

— Не зови меня так, — попросил Марик.

— Гы! А кто ты есть? — Толокно поглядел на него с издевательским изумлением.

Игорястик хмыкнул.

— Кто ты есть? — повторил Толокно и сам же ответил — Никто!.. Нуль… Нулик…

— Ну, пожалуйста…

— А еще можно так, — продолжал глумиться Толокно. — Не Марик-Марик, а Нулик-Нулик… Или Марик-Нулик… Нулик-Марик… — И, приложив красную маску к лицу, запел на какой-то дикий мотив: «Марик-Нулик, Нулик-Марик!»— и стал пританцовывать. — Марик-Марик… Нулик-Нулик!..

А тут и Игорястик схватил другую, зеленую маску, тоже приложил ее к своему лицу и принялся, как и Толоконников, орать и скакать, кривляясь.

— Марик-Нулик, тра-тата… Нулик-Марик, тра-тат-та!.. Нуль в квадрате! Нуль в сотой степени! Тра-та-та! Марик-Нуль есть туфта!..

Марик глядел на эту вопиюще оскорбительную вакханалию с ужасом. Они скакали и кривлялись, дышали тяжело, со свистом, словно в приступе какого-то шаманского камланья. Они размахивали кто гравюрой, снятой со стены, кто какой-то статуэткой, схваченной с серванта, но не бережно, как подобало бы, а по-хамски, нагло, с ощущением своей полной безнаказанности.

— Марик-Нулик, тра-та-та, Нулик-Марик — без хвоста…

В это время тихонько щелкнул замок, и в столовую из передней заглянула только что пришедшая бабушка.

— Боже мой! — воскликнула она, оторопев. — Что это? Ты дома? Вас рано отпустили? Марик, что вы тут делаете?

— Это ко мне из школы зашли. Вот Толоконников из 8-го «Б», а этот из нашего, Игорь Кондратенко. Мы…

Но договорить бабушка не дала. Душевная мука исказила ее лицо, как старая зубная боль.

— Дети! — почти со всхлипом выкрикнула она. — У нас пропала собака! Ее, вернее всего, украли. Другого объяснения я не могу найти. Кому, кому она понадобилась? Это старая собака… вроде меня, в своем, собачьем, возрасте… Марик? Почему ты спокоен?..

— Я не спокоен, — ответил Марик. — Ба, ты не видишь, ребята ко мне пришли в гости.

— Конечно, конечно… Эти маски его дед привез из Кении, давно, еще до войны. Его дед ездил туда в связи с эпидемией энцефалита. Как он был бы рад, если б увидел, что вы играете этими масками. Чудно! А то они висят без смысла… Господи, что же делать с собакой, что же делать? Дети, вот печенье. Марик, на кухне чудные яблоки, джонатан. Угости своих друзей. Я просто ума не приложу, где ее искать… Ой-ей-ей-ей! Просто кончается жизнь… — И бабушка прижала руки к ушам. Потом, заметив, что Толокно и Игорястик стоят, не двигаясь и вроде бы не дыша, она воскликнула:

— Пожалуйста, милые, не стесняйтесь!

А тут Марик принес яблоки, он нес их, две штуки, в мокрых руках.

— Марик! — Бабушка была шокирована. — Ты меня мучаешь! Неужели нельзя принести на тарелочке?..

— Ладно, ба, ну что ты? — И Марик протянул каждому по яблоку.

Оба взяли, но есть не стали.

— Пожалуйста, дети, пожалуйста, — угощала бабушка. — Кушайте на здоровье!

Но оба гостя, словно по команде, повернулись и, не говоря ни слова, заскользили по паркету к передней.

— Боже мой! Какое у нас несчастье сегодня, — снова всплеснула руками бабушка. — Я чувствую, что у меня гигантски подскочило давление… Я понимаю, Марик, что твоим друзьям от этого ни горячо ни холодно, но ты, Марик… Такого жестокосердия я не ожидала. Дети, когда захотите, приходите к нам играть в маски. Мы будем очень рады… Вы уже собрались? — сказала она, заметив, что Игорястик и Толокно в передней зашнуровывают ботинки. — Марик, проводи своих гостей! — Бабушка отошла в сторонку, приложила платок к глазам, и плечи ее затряслись.

Марик вышел в переднюю вслед за ребятами.

— Как же теперь будет? — спросил он.

— Да никак, — ответил Игорястик резко. А Толокно добавил:

— Хотели тебе помочь, да она помешала. Теперь сам выкручивайся.

— Только учти, — шепотом продолжал Игорястик. — Чтобы сегодня к четырем деньги принес. К четырем, не позже.

— Тебе?

— Мне. А я передам кому надо.

— Где же я их возьму? — вздохнул Марик.

— Твоя проблема, — сказал Игорястик. — И если кому скажешь, то все, понял?

— И собачки нет, — добавил Толокно. — А завтра ее хвост в ваш почтовый ящик засунут.

Марик взглянул на ребят и содрогнулся. Он ясно понял, что они не преувеличивают, что именно так и будет. Ему стало дурно, он привалился плечом к стене.

— Да кому она нужна, — снова сказал он. — Она же только нам и нужна.

— Она только вам, — согласился Толокно. — А шапки всем нужны. — И, подойдя к Марику вплотную, внятно произнес — Если кто из твоих в школу придет… Понял, что будет!..

— Бежим, — сказал Игорястик. — Звонок.

Марик подошел к окну, глядящему во двор. Игорястик и Толокно мчались к воротам, перекидываясь пластмассовым диском, гикая и свистя.

— Что ты уперся в стекло, вместо того чтобы бежать и искать собаку. Что ты там все выглядываешь? Они ушли?

— Да.

— Ах, как ты жестокосерд! Никого не любишь, даже свою собаку…

— Не говори глупостей, ба.

— А ты не говори со мной в таком тоне, равнодушный ребенок.

— Ну все, ба, все! У тебя есть тридцать рэ?

— Чего тридцать?

— Рублей.

— Столько денег! Зачем? И что это за жаргон «рэ»?!

— Значит, так, — начал Марик, решившись. — Надо сегодня, до четырех часов, отдать одному чмырю тридцатку. Тогда нам, наверно, вернут Нави.

— Тебе поставил такое условие этот Чмырь? А что, если не принесешь денег?

— Убьют ее…

— Но это же шантаж! — взорвалась бабушка. — Это гангстеризм!.. Нельзя становиться на одну доску с этим проходимцем… Деньги или смерть! Подумать только! Гадость! Собака нам этого никогда не простит. Надо заявить в милицию. Пусть окоротят этого негодяя… Немедленно!

Марик покаялся, что завел этот разговор. Он поглядел на часы и прямо задрожал от волнения — было два десять.

— Да и таких денег у меня нет. Пенсия-то двадцать пятого… Какая мерзость, какая подлость!.. — И бабушка, пыхтя, направилась в кухню. — Беги ищи!

— Только до моего прихода никому не заявляй! — Марик огляделся. Маски лежали на мраморной доске буфета. Он схватил свою школьную сумку, вывалил все прямо на кресло, уложил в сумку обе маски, тщательно задернул молнию и, крикнув: «Я пошел!», — хлопнул дверью.

А расходятся из школы совсем по-другому, нежели приходят.

Того, бурливого, гремящего потока, который поутру устремляется в школьные двери, в конце дня нет и в помине. Из подъезда теперь выходят поодиночке, по двое, маленькими группками, неспешно, размахивая портфелями, а кто и стремительно, словно желая поскорее разорвать свои связи с уже отошедшим в прошлое учебным днем. Другие идут вальяжно, расстегнув куртки и вороты, и тут же на крыльце прячут в сумки галстуки. Глаза уже не напряжены, фигуры не нацелены вперед, как утром. А кто поменьше, выпархивают на волю — эдакие «сладкоголосые птицы юности»— щебеча и напевая веселые песни. Жирафоподобные старшеклассники, всенепременно сиганув через ограду на баскетбольную площадку, начинают свои нескончаемые дриблинги, броски и силовую толчею. Бабушки разбирают малышей и, выхватив у них из рук тяжелые портфели, гонят их перед собой, как гусопасы одиноких гусей.

Так увели кое-кого и из 2-го «Б». А за Гельмутом Пенкиным бабушка приехала на такси. Она тут же обнаружила Гельмута, закрыла ему рот ладошкой, почувствовав, что он хочет что-то сказать.

— Что вы ему рот затыкаете? Увозите, да? — подскочил к ней Рябоконь. — А нам сегодня бегемота кормить!..

— Кого? — Бабушка подумала, что над ней издеваются.

— Ги́ппо-по́па! — с трудом выдавил из себя Марягин.

— Ах, негодник! — вскричала оскорбленная бабушка. — Это слово ты повторишь завтра перед Кирой Викторовной. Распустились. Идем! — приказала она Гельмуту.

Пенкин изобразил лицом и руками, как он огорчен, что это бабка во всем повинна, скрылся в такси. И уехал, но большинство осталось на «продленке». Мальчики поактивнее тут же подбежали к гигантской катушке с кабелем и принялись отматывать синие и белые жилки, выпрастывая их из оболочки. Те, кто попассивней, стояли на дорожках и глядели по сторонам, как, впрочем, и пассивные девочки, а все, кто почковался вокруг Мариночки Кондратенко, стояли кружком, голова к голове, и оттуда, изнутри, то слышался страстный свистящий хоровой шепот, то песня Пугачевой «Миллион, миллион алых роз». Расстелив на садовом столе кусок обоев, Федулина рисовала буквы для подписи под бегемотом. Фигура животного была уже нарисована. Причем глаза у него были даже не человечьи, а кукольные, печальные, с загнутыми ресницами, зрачками с белым проблеском для живости и голубыми радужинами, как на парикмахерских плакатах.

Высунув язык, Федулина писала: «Очень большой друг». Оля же Николаева была одна. Она, конечно, страдала, хотя из всех сил старалась виду не показать. Она даже вытащила из сумки прыгалку и стала прыгать, а уж это она умела делать поистине классно. Но глядели на нее только пассивные мальчики и девочки с таким же скучающим выражением лиц, с каким они глядели на мусорную машину, на голубей на заборе или на цветочек на грядке…

На крыльце появились трое: Игорястик, Стас и Толоконников. Игорястик оглядел двор, увидел кучу девчонок-второклашек и свистнул. Из середины кучи поднялась рука.

— Мари́н!.. — крикнул Кондратенко.

Плотно склеенная, словно пчелиное гнездо, группка девочек раскрылась, обнаружив Мариночку.

— Алле, — крикнул Игорястик и махнул ей рукой. — Быстро ко мне!

Мариночка, ни слова не сказав подружкам, подлетела к братцу и подняла на него прозрачные сияющие глаза.

— Ты вот что, — сказал Игорястик очень сухо. — Туда сегодня не ходи. Поняла?

Взгляд Мариночки стал вопросительным.

— Туда, на Бахметьевку, чтобы сегодня не ходила, чтоб я тебя сегодня там не видел, чувствуешь? Увижу — уши оборву!..

Толокно в подтверждение скорчил свирепую гримасу. Глаза Мариночки наполнились слезами. Потом слезы выкатились наружу и заструились по щекам. Мариночка резко повернулась и пошла прочь от ребят. О, как она летела на зов брата, еле касаясь земли, и как теперь шла назад, к девчонкам, твердо печатая шаг… И какое у нее сейчас было злобное лицо!

— Хорэ? — спросил очень грубым тоном Игорястик. — Не послушаешься — я тебе сделаю. Договорились?

— Пошел к черту! — произнесла Мариночка сквозь зубы, не обернувшись.

Игорястик с безразличием сплюнул, мотнул головой, и троица двинулась со школьного двора.

— Что, Маришечка, что случилось? — участливо спросила ее Федулина, когда Марина подошла к девочкам.

— А тебе больше всех надо? — огрызнулась Дюймовочка очень похоже на Игорястика. — А ничего, так помалкивай!

— Правда, Федулина, что-то ты много выступать стала, — презрительно бросила Руфка Быкова, оттесняя Федулину с ее места возле Мариночки.

— Кончай, Федулина, — сказала Графова. — Надоело!..

— А ты знаешь, как это называется? — подхватила Дивова. — Неделикатность.

— «Миллион, миллион, миллион алых роз!»— запела, и очень музыкально, Мариночка Кондратенко.

— «Из окна, из окна, из окна видишь ты!»— подхватили девочки.

Конфликт был ликвидирован, все снова были вместе, и все дружно пели.

Но вот вдруг Мариночка выбралась из девчачьей группки и пошла по направлению к Оле Николаевой. Девочки переглянулись и двинулись вслед за ней с лицами постными и многозначительными.

— Дай попрыгать, — сказала Мариночка и протянула руку.

Оля остановилась и долгим взглядом поглядела на Дюймовочку, словно решая, как она должна себя вести.

Мариночка тоже глядела Оле в самые зрачки, словно экзаменовала: ну, как ты поступишь?

Оля Николаева тряхнула головой, очевидно приняв решение, и сказала, может быть, чуть громче, чем хотела бы:

— На, прыгай!.. — и повесила веревочку на протянутую Мариночкину руку.

— Свинство какое! — не замедлила прокомментировать Быкова. — Она как человек и дать не может! Сразу видно, в лесу жила!..

— Интересно, — подхватила Графова. — Она ведет себя ну просто как уличная девочка.

— Нескромно, — сказала Дивова. — А скромность — вежливость королей…

— Каких? — не выдержала своего долгого молчания Федулина.

— Чего? — спросила Дивова.

— Королей каких?

— Да любых, — и Дивова объяснила — Так моя бабушка говорит.

— А-а, — протянула Федулина. — А я думала, карточных…

— Кончай, Федулина, — с презрением повернулась к ней Быкова. — Что с тобой сегодня происходит, даже странно… Что о тебе девочка подумает?

И вдруг раздался тонкий писк, как будто крыса попала в капканчик:

— И-и-и-и-и-и! — это заплакала ставшая разом темно-фиолетовой невезучая Федулина.

А Мариночка Кондратенко не спеша расправляла прыгалку, наматывала веревочный лишек сперва на одну руку, потом на другую, потом встала в позицию и вдруг, ощутив, видно, прилив вдохновения, еле уловимым движением взметнула прыгалку и запрыгала. О, что это было за прыганье! Если бы у нас проводился чемпионат по фигурному прыганью, то Дюймовочка явно была бы чемпионкой. Она прыгала и на одной ножке, и на двух, и перекрещивая то веревочку, то ножки, и подпрыгивая очень высоко, так что прыгалка пролетала между ее туфельками и землей по два, а то и по три раза… Да разве в силах я описать все немыслимо трудные элементы такого прямо циркового номера! У девчонок дух захватило от зависти, а Мариночка Кондратенко прыгала еще искусней, еще изощренней, и казалось, что не человек прыгает через веревочку, а ангел порхает над грешной землей или там мотылек вибрирует над сладостным цветком.

А глаза ее безотрывно глядели в глаза новенькой. Ольга восхищенно следила за невероятными эволюциями раскрасневшейся беленькой девочки и скорее всего думала о том, что это, наверное, своеобразное предложение дружить, и всем видом своим показала, что весьма этому рада. Но вдруг Мариночка прекратила свой фантастический аттракцион, замерла, упершись обеими ногами в землю, и швырнула прыгалки под ноги Николаевой.

— На!

Николаева по простоте хотела нагнуться и поднять прыгалку, но какой-то внутренний протест помешал ей сделать это. Она распрямилась и поглядела на Дюймовочку. А кондратенковские подружки принялись восхищенно восклицать:

— Вот класс! Ну, дивно!.. Оторви и брось!.. Обалденно!.. Фирма!..

— Дай как следует, — сказала Оля Мариночке.

— А я как? — спросила Мариночка. — Девочки, это какая-то больная девочка. Она наклониться не может.

— Я могу, — сказала Оля мрачно. — Я только терпеть не могу, когда надо мной издеваются.

— Да кто над тобой издевается, девочка? Правда, девочки?

Все Мариночкины девочки закивали. А тут и ребята подошли, Марягин, Николаев, Рябоконь и другие.

— Вот гляди, Маряга, — сказала Дюймовочка. — Прыгалка лежит, можешь поднять?

— Могу, а что?

— А вот она не может. — И Мариночка кивком головы указала на Олю.

— Ну да? — Марягин уставился на Николаеву. — Почему не можешь?

— А почему ты можешь? — спросила ему в тон Оля.

— Я первый спросил, — сказал Марягин, отталкивая вышедшего вперед Николаева.

— Не скажу.

— Почему.

— У тебя язык вот такой, — она показала ладошку.

— Только пришла, а уже знаешь, у кого какой? — Марягин обиделся и начал себя раззадоривать, чтобы разозлиться по-настоящему. — Ну что? Ну что ты лезешь?.. Что выступаешь?.. Сейчас по шее как звездану, чтобы была вежливей.

Он подскочил к ней, размахивая руками, как мельница.

— Вот, гляди, гляди… Вот… — Но договорить Марягин не успел, потому что Николаева молниеносно повернулась к нему, что-то мелькнуло в воздухе, и он уже оказался лежащим на земле, а ее нога в новенькой туфельке прижимала его грудь.

Впечатление, которое произвело на всю группу продленного дня это событие, было грандиозным. И мальчики, и девочки, и активные, и пассивные застыли на полдвижении, словно в игре в «штандер», глядя на поверженного Марягина. Все, кроме Мариночки. Она вдруг очень четко поняла, что в классе появилось существо незаурядное, опасное для ее абсолютной власти над всеми девочками и даже над мальчиками из лучших. Она остренькими зубками покусывала себе губу и напряженно думала, как теперь быть…

А Марягин поднялся на ноги и как разъяренный барс кинулся на Ольгу. Но Николаев выскочил вперед, и Марягин ткнулся в его грудь.

— А ты чего? — заорал Марягин.

— А ты чего? — еще громче заорал Николаев.

Они схватились, повалились наземь и покатились по траве.

— А ну, — раздался властный Мариночкин голос. — Кончайте, кому сказала.

И, представьте себе, мальчишки встали и, набычившись, поглядели на Мариночку.

— А ты не командуй, — сказал Николаев. — Точно, Марягин?

— Точно, Николаев, — согласился Марягин. — А то раскомандовалась!

— А мы как раз и хотели сказать тебе, девочка, что если ты хочешь с нами дружить, то должна пройти испытание… — весело сказала Мариночка Оле.

Девочки снова напряглись, не понимая, к чему теперь клонит Дюймовочка, и снова согласно закивали, когда она сказала:

— Правда, девочки?

— Какое испытание? — шепотом спросила Федулина. Но на нее все зашикали.

— Какое испытание? — словно эхо, откликнулась Оля.

— Сейчас скажу. — И Мариночка оглянулась на своих. — Сказать, девочки?

Все девочки глядели на Мариночку так, словно боялись, что она вдруг передумает и утаит, что хотела сказать.

— Ну? — спросила Оля смятенно. Она чувствовала, что начинает втягиваться во что-то ей неприятное, но ведь Кира Викторовна велела…

— Так вот, девочка…

— У меня имя есть, — перебила ее Оля.

— Нет, — улыбнулась Дюймовочка. — Нет у тебя для нас имени… Пока… А вот выдержишь испытание, тогда твое имя появится, поняла, девочка?

— Ну? — Какого труда стоило Оле сейчас сдержаться и не наговорить этой наглой, избалованной собственным успехом, противной, очаровательной девчушке всяких грубостей, а то и стукнуть хоть раз по ее наглому румяному личику… Оля до боли закусила губу и, кажется, малость уняла свой гнев.

— Слушай, девочка, ты привидений боишься? — Мариночка приблизила свои глаза почти вплотную к Олиным. — Боишься? Если боишься, так прямо и скажи.

Оля пожала плечами напряженно и несколько нервно.

— Не знаю…

— А вот я знаю, что боишься, — сказала Мариночка. — Правда, девочки?

Девочки не ответили ей ни словом, ни жестом, они стояли с потемневшими от страха глазами, и больше всего им хотелось сейчас зажмуриться.

— Есть один дом, — заговорила Мариночка голосом, каким рассказывают страшные сказки. — Он забором обнесен. Там никто не живет, только привидения. Я тебя провожу, перелезем через забор, войдешь в дом и посидишь там всего один час. Мы заметим время, а ты будешь следить по своим часам. У тебя есть часы?

— Есть.

— Славненько, — сказала Дюймовочка. — Идем сейчас, а то ведь к семнадцати часам нам к бегемоту.

— А где этот дом? — спросила Николаева.

— Я тебе покажу.

Оля собралась и взяла себя в руки.

— А что мне там делать?

— Ничего. Посидишь с привидениями часик и, если жива останешься, выйдешь.

— Ой, — не выдержала опять Федулина. — А что они могут с ней сделать, привидения?

— Чего захотят, то и сделают.

— А умереть там человек может? — спросила Графова.

— Человек везде умереть может! — ответила Кондратенко. — Вот у мамы в сауне пришла одна женщина, между прочим, — она, очевидно, подражала материнским интонациям, — между прочим — доктор наук или там профессор кислых щей. Только она зашла, значит, в горячее отделение, и раз — и ваших нет…

— Каких ваших? — спросила Федулина.

— Помалкивай, Федула! — приказала, не обернувшись, Мариночка.

— Пошли, — сказала Оля. — Я готова.

— И мы пойдем, — загалдели девчонки.

— Нет, оставайтесь тут все, чтобы никто не заметил, а то такой шум подымется, — твердо сказала Мариночка, и они вдвоем с Олей Николаевой вышли со школьного двора.

— Дать тебе конфетку «Вечерний звон»? — сказала Мариночка, шаря в кармашке фартука.

Оля покачала головой.

— Ну, не хочешь, не надо. — Мариночка засунула себе конфету в рот. — Только тебе надо глаза завязать. Как будто у тебя глаза болят, а я тебя к доктору веду.

— Зачем?

— Чтобы ты дорогу не запомнила. Это секретное место.

— Нет, я не дамся, — сказала Оля.

— Тогда глаза закрой, зажмурься крепко-крепко…

— Ну?

— А я тебя за руку возьму, как слепую, и пойдем, ладно? Подглядывать не будешь?

— Не буду.

— Я проверю.

— Проверяй.

Мариночка поглядела ей в лицо и осталась довольна.

— Покружись теперь три раза, быстро-быстро.

— Зачем?

— Чтобы меня не перехитрила, а так голова задуреет, и ты не поймешь, куда мы идем. Конфетку дать?

— Нет.

— Как хочешь, последняя. — И засунула себе в рот. — Кружись, — и повернула Олю три раза.

Со стороны могло казаться, что вниз по улице идут две задушевные подружки чуть ли не в обнимку, чуть ли не прижавшись висками друг к другу.

Мариночка и Оля пошли, обнявшись, а остальные остались. Николаев подумал, что с новенькой, наверное, все в порядке и, улыбнувшись, помчался к Марягину, который как ни в чем не бывало, кряхтя и потея, выкорчевывал из земли с Рябоконем толстый железный прут. На полпути он замедлил ход, остановился и снова поглядел Оле и Мариночке вслед. Но не увидел их, они, видно, завернули за угол. И вдруг Николаев обеспокоенно сунул палец в рот, напряженно о чем-то думая. Потом сорвался с места и, ничего никому не говоря, со всех ног полетел за ушедшими девочками. Все это произошло в единый миг, и никто из Колиных друзей не заметил его исчезновения. Вон, вон, впереди, под горку, идут девочки… Коля стал красться за ними на некотором расстоянии, как опытный разведчик.

А тем временем запыхавшийся Марик боязливо входил в ворота Птичьего рынка. Народу там было полным-полно. Везде стояли сосредоточенные люди, начиненные какими-то животными или птицами, которые то и дело выглядывали у них из рукавов, из карманов, из отворотов плащей и курток. Чье-то горячее дыхание, шип, повизгивание и шуршание слышалось вокруг. Марик совсем растерялся, но тут перед ним вырос мальчишка чуть постарше его и расстегнул куртку. Там была длинная мензурка с какими-то шевелящимися червяками. От неожиданного неприятного впечатления Марик даже отступил на шаг.

— Ты, — обратился Марик к мальчишке с червями. — Где тут всякие штуки продают, не живые, а всякие… ну, как сказать… изделия, что ли?

— А, — догадался мальчишка, — это всякую муть… Чудеса природы, да?

— Во-во, чудеса, — Марик приоткрыл молнию на сумке и показал кусок красной маски.

— Это туда, — определенно сказал мальчишка и махнул рукой. — У забора барыги стоят…

— Какие?

— Обыкновенные, спекулянты.

— А ты не спекулянт?

— Нет. Моих червяков нигде не купишь, только у меня. Их только я и развожу… больше никто. А там всякое барахло из магазинов, из заграницы… У тебя маски?

— Маски. Из Африки.

— Ну вот, значит, ты барыга и есть. Вон туда, к забору иди, барыги там…

Ой, до чего же Марику не хотелось идти туда, к барыгам, но время шло, часы показывали два тридцать пять, и делать было нечего.

За густой все время шевелящейся толпой разглядеть забор было нелегко, и Марик двинулся наугад. Все время ему казалось, что его кто-то окликает, то трогает за плечи, то вынимает перед ним длинных ужей или там змей… А может, это все и не казалось, а было на самом деле… Некто вдруг свистнул, вытащил из авоськи кролика и поднял его за уши высоко над головой. «Кроля берите! — призывал он. — Пуховый»… Какие-то люди куда-то вели собак, больших и маленьких, кто-то тащил на цепочке сиамского кота и предупреждал: «Берегись, тяпнет!» Кот щерился, изгибал спину и шипел. Аквариумы, черепахи, чучела огромных крабов, птиц и высокие клетки.

Не растеряться в этом круговороте с непривычки было нелегко, и Марик чувствовал, что он не в силах справиться с делом, ради которого пришел сюда. Ощущение чего-то запретного не покидало его.

Но вот Марик вроде бы дошел до забора.

— Шш-ш-што с-с-сдаешь-шь? — прошипел какой-то противный старик.

— Я не сдаю, — ответил Марик почти шепотом. — Продать хочу.

— Дык чего?

— Маски африканские.

— Сколько?

— Две.

— Чего две? — допытывался старик, дыша Марику в лицо перегаром, отчего тому казалось, что он теряет сознание. Марик напрягся и морщил от волнения лоб, боясь попасть впросак.

— Их две. Одна зелененькая, другая красная.

— Одна, значит, полста, другая — десятка, — понял на свой лад старик. — Так?

— Да нет, — сказал Марик, окончательно теряя ориентацию. — Две штуки.

— Штуки?.. Чегой-то ты мудришь? Эва хватил… — озлился старик. — По шее костылем захотел? — приходил он все в большее раздражение. — Показывай!

— Показать? — переспросил Марик. — Зачем вам?

— Ты что, торговать пришел или так? — старик снова приблизился к Марикову лицу, тот отшатнулся. — Показывай чего есть. Понравится, договоримся ни по-вашему, ни по-нашему, как отдать, я и возьму.

Эта рыночная словесная белиберда снова замутила все, и Марик принялся моргать глазами, как не знающий урока у доски. Но старик не отлипал, и мальчику пришлось наклониться и начать раскрывать молнию на сумке. И вот когда движок дошел до конца, молния разъехалась в стороны, обнаружив гневное око красной маски, Марик заметил, что в поле его зрения на пыльном грунте вошли хорошо начищенные сапоги, и услышал многоголосое, какое-то астральное попискивание. Он заставил себя поднять глаза. Перед ним стоял милиционер средних лет, в усах и с бакенбардами, не длинными, но все-таки… Молча и долго глядели они друг на друга…

Итак, в обнимку подошли девочки к довольно ветхому строительному забору, окружавшему старенький особнячок с мезонином, сохранившийся с времен войны 1812 года. Пожар Москвы пощадил этот дом.

Дюймовочка вела Олю так определенно, будто часто бывала в этих местах. Они завернули в какой-то двор, обошли строительную ограду особняка с тыльной стороны и остановились у болтающейся на одном гвозде доски.

— Открой глаза, девочка, и отодвинь доску, — сказала Марина, упорно не называя Олю по имени.

Оля отодвинула доску, она закачалась, как маятник. Впереди в образовавшейся щели был виден вход в особнячок, — покрытая чем-то похожим на дерматин дверь под ржавым козырьком.

— Вон туда… — сказала Мариночка. — Прямо и иди. Левую обивку отодвинь, увидишь под ней дыру… и влезай. Только никому ни слова… Что ни увидишь, что ни услышишь — молчок… Поклянись в прямом смысле.

— Клянусь, — сказала Оля, хоть на душе у нее было ух как паршиво.

— В прямом смысле, — подсказала Мариночка шепотом.

— Да, — сказала Оля. — В прямом смысле.

— Время замечай.

Оля поглядела на свои часики.

— Значит, ровно через час выйдешь, — прошептала Мариночка. — Жди меня у забора.

Оля кивнула. Мариночка повернулась, чтобы уйти.

— А если… — начала вдруг Оля и замолчала. Мариночка оглянулась. — Если я через час не выйду?

Мариночка пожала плечами и, перескакивая с ножки на ножку, помчалась назад. А Оля снова отвела в сторону доску и, придерживая ее рукой, перешагнула через невысокую слегу…

И вот она во дворе этого жуткого дома. Ж-ж-ж-жик! — выскочили кошки из какого-то ящика. Оля вздрогнула и зажала глаза рукой. Ой, как трудно идти в страшное! Сколько стоит сил!..

Вот Оля поднялась на ступеньку перед дверью, покрытой растрескавшейся клеенкой. Фр-р-р-р! Ой, какой ужас! Громко застучало что-то о ржавое железо над головой, казалось, что рушится крыльцо… Нет, слава богу, нет!.. Это голуби-сизари вылетели из-под козырька над дверью, стуча крыльями о ржавое железо. Со стороны могло показаться, что Оля худеет на глазах, так вытянулось ее побледневшее личико. Она наклонилась и тронула обивку двери. Действительно, левая ее часть болталась, оглянулась — ничего нового, все как прежде — присела на корточки и осторожно сунула голову в дверную дыру… Постепенно глаза привыкли к темноте, и Оля разглядела довольно большое помещение, заваленное всяким разрушенным скарбом. Неподалеку стоял ночной горшок.

Предмет знакомый. И, как ни странно, это внесло некоторое успокоение. Оля перевела дух и так, скрючившись, перешагнула нижнюю часть дверной рамы. Какой-то миг она продолжала сидеть на корточках, затем медленно выпрямилась и прислушалась. Сперва было абсолютно тихо. Она двинулась на цыпочках в глубь дома. Тихонько поскрипывал пол под ее легкими шагами. Может быть, девочка начала даже несколько успокаиваться. С верхнего этажа, из окон или из разобранной крыши вниз проникал слабый свет, даже косой луч, в котором играла густая пыль. Оля несколько приободрилась и пошла вверх по лестнице, тщательно прощупывая ногами каждую ступеньку. И тут, когда она была уже на середине лестничного марша, до нее долетел странный негромкий звук, словно кто-то еле слышно тянул «Эм-м…», крепко стиснув зубы. Оля остановилась. Звук этот раздавался откуда-то снизу… Или сверху?.. Нет, снизу… А может быть… Оля сделала шаг в сторону, к полуразбитым балясинам перил. Солнечный луч вонзился ей в глаза. Оля зажмурилась.

О, как сильно захотелось ей заплакать, закричать, позвать на помощь. Но она заставила себя замереть и больно вцепилась зубами в свою руку, так, что даже охнула. Она сделала еще несколько шажков вверх и почувствовала чье-то мокрое прикосновение. Ой!.. Оля шарахнулась в сторону и оглянулась. Большой отлипший от стены после дождей кусок обоев дрожал у ее уха. Ой!.. «Эм-м-м-м!»— послышался опять тот же жуткий звук. Оля закрыла лицо ладонями. Снова стихло… Но нет, теперь звук, похожий на царапанье, висел в воздухе. Оля в безумном страхе стала озираться вокруг себя и почти бегом проскочила наверх несколько ступенек. И тут в пыльном свете на нее двинулось нечто серое, бесформенное, огромное…

— А-а-а-а!.. — закричала Оля и подняла руки над головой, чтобы защититься от этого чудовищного нападения или объятия, кто знает?.. — Привидение, привидение, уходи… — шептала Оля, — прошу вас, уходите… И снова опавшее серое неизвестно что всколыхнулось и как-то сразу двинулось на Олю. — Стой!.. Стой!.. — Оля протянула вперед обе руки, и они уткнулись в сырую мягкую материю… Фу ты! Это же древняя занавеска, почему-то оставленная в покинутом жильцами доме. Фу ты! «Эм-м-м-м! Эммммм!»— снова заполнил весь объем помещения странный печальный звук… Рваный клок пропыленной паутины, свисавшей сверху, трепетал на сквозняке, словно в испуге. И пока она стояла, замерев, с закрытыми глазами, опять послышалось: «Эммуму».

И снова Птичий рынок…

— Представьтесь, — служебным голосом приказал милиционер.

— Что сделать? — Марик распрямился, даже как-то подтянулся и стал чуть ли не по стойке смирно.

— Назовите себя.

— А! — Почему-то страха Марик не испытывал. Он оглянулся по сторонам и был поражен — он и милиционер стояли посреди довольно большого пустынного поля, только что запруженного многими торговцами с самыми невероятными предметами в руках, от телескопа до древних коллекций бабочек.

— Я Селищев Марк, ученик седьмого «Б», живу: Полубояринов переулок, шесть, квартира тринадцать. Пожалуйста… А школа номер шестьдесят четыре. Классный руководитель — учитель по физике… Пожалуйста…

— Торгуем не своими вещами? — перебил его милиционер и поправил рацию на плече.

— Нет, товарищ милиционер, своими. Это мой дедушка привез из Кении.

— Вот-вот, дедушка из Кении в дом, а внучек из дому, на рынок. Такой круговорот получается?

— Так-то оно так, но вы бы узнали, почему он такой? — Марик почувствовал необычайный прилив сил, полное отсутствие страха и вообще какую-то свободу.

— Почему он такой, гражданин Селищев Марк?

— Пропала собака, — сказал Марик.

— Ясно, — прервал его милиционер. — Начинаются сказки. Идемте в отделение.

— Ой, пожалуйста! — вскрикнул Марик. — Не задерживайте меня. Собака погибнет. Ее наверняка убьют… Мне до четырех часов надо. Честное слово, все, что говорю, — правда!.. А я к вам потом приду в отделение, и делайте со мной, что хотите. Эту собаку мы все очень любим, она у нас как живой человек… Честно!.. Только сейчас отпустите меня, пожалуйста, очень вас прошу, а когда скажете, я приду… Вот увидите, вы удивитесь… Хотите, часы в залог оставлю… Ой, уже три часа!..

— Часы отставить…

Марик принялся отстегивать часы.

— Не оставить, а отставить. Разница понятна?

— Да, — смущенно прошептал Марик.

— Молнию закрыть, — сказал милиционер, указывая на стоящую возле Мариковых ног сумку.

Марик послушно затянул молнию. Гневное око скрылось.

— Сумку на пле…чо!

Марик вскинул лямку и поправил ее на плече.

— Шагом марш!

— Куда? — шепотом спросил перепуганный Марик.

— До-мой! — скомандовал милиционер и добавил: — Если еще раз увижу вас здесь, гражданин Селищев, веры вам больше не будет, со всеми вытекающими последствиями. Понятно говорю? — закончил он голосом как из репродуктора милицейской машины, таким грозным, что Марик вздрогнул.

А ведь человек, оказывается, привыкает к темноте, ну, не к такой, про которую говорят «хоть глаз выколи», а к обычной, когда почти совсем темно, привыкает и начинает в этих потемках чуток разбираться и соображать, где что находится. Когда Оля в первый раз услышала чудовищные стоны мучающихся домовых или всхлипы привидений — а кого же еще? — тогда она едва не потеряла сознание от ужаса… Но вот эти звуки повторились во второй и в третий раз, а с ней ничего не произошло, никто ее ни когтем не царапнул, ни крылом не задел, ни хвостом не тронул и ничем не испугал. И Оля начала приходить в себя. Она огляделась по сторонам… Лестница… болтающееся полотно вымокших обоев… пыльные занавески на разбитом окне… А вот, внизу, какие-то двери… Оля приподнялась, потом с опаской встала на зыбкие ноги, ощутила себя в вертикальном положении и сделала шаг вперед. И тут же, как только скрипнул пол под ее ногами, раздалось глухое и протяжное «эммэу!..» Оля как держалась за балясину лестницы, так и прижалась к ней щекой. «Эмммэу!..» — раздалось такое печальное стенанье, что просто сердце разрывалось от жалости.

— Кто ты, кто ты? Где ты, где ты?.. — спрашивала Оля, и тотчас что-то застучало по полу. — Иду… Иду… — Оле почему-то стало не так страшно. В стуке этом ей почудилось что-то знакомое, но что именно, никак не вспоминалось. Он явно раздавался из-за двери. Оля потихоньку направилась к ней, все время шепча:

— Я иду… иду… иду… а ты меня не обижай… и меня не пугай… и меня не щипай…

Оля взялась за ручку и приоткрыла дверь.

«Эмммэу!» — раздалось совсем близко. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь щели в заколоченном окне, переполосовывали пол ярко-желтыми линиями, и в одном светлом пятне вздымалось нечто черное, мохнатое и живое, потому что оно шевелилось. Оно даже старалось ползти, подобно гусенице, но это ему не удавалось. Тяжело дыша и, видимо, ценою величайших усилий, оно только переваливалось с боку на бок. С опаской Оля приближалась к существу — теперь уже было ясно, что это живое существо, а не привидение, — и все приговаривала:

— Ты кто?.. Тюлень?.. А может, олень?.. А может быть, пень?.. Нет, не пень… И не олень… И не тюлень… Это собака!.. Собака! Большая черная собачища… Ой, да тебя связали!.. Ой, бедненький пес, ой, бедный барбос, ой, черный нос… Сам черный, а нос копченый… Как копченая колбаса нос у этого пса…

Так все смелее и смелее, говоря в рифму, чтобы чувствовать себя пободрее, Оля склонилась над собакой и принялась ее разглядывать. Зрелище было это весьма печальным: собака лежала на полу, крепко связанная бельевой веревкой. Передние лапы ее были притянуты к задним, а морда обмотана виток к витку старым электрическим шнуром.

— Вот почему ты не можешь лаять, как все!.. Ах ты, бедненькая.

И Оля стала пытаться размотать провод. Наконец, она открутила его концы и освободила собачьи челюсти. О! Как залаяла эта собака! Каким ужасным хриплым лаем наполнился весь объем этого старенького особняка, казалось, что стропила рухнут от зычного песьего голоса!

— Только не лай, не лай, а если хочешь, то зевай! — весело командовала собаке Оля, склоняясь над узлом веревки, стягивающей передние лапы. Ну, что же делать? Узел был крепкий, его затянули так, что подковырнуть веревочную петлю девочке не удавалось. Но собака больше не лаяла.

Вдруг послышались громкие голоса. Клеенка на входной двери откинулась, и в дыру протиснулись одна за другой три фигуры, едва различимые в темноте, а может, их было и больше. Ой!.. Оля просто рухнула на корточки, подползла к двери, затворила ее и боком, неудобно прижалась к собаке. Даже дыхание у нее пропало… Клеенка опустилась на свое место, и в прихожей снова воцарилась темень. Фигур теперь видно не было, зато внятно слышалось прерывистое дыхание пришедших, да страшно, волчьими глазами, вспыхивали и гасли ярко-алые пятна, передвигаясь в темноте, словно кровавые светляки.

— Как он точно сказал? — требовательно спросил чей-то звонкий голос. — Повтори!

— Шкуру с живой, говорит, сдирать не буду, — отвечал другой голос, поглуше. — Живую не приводите. Мне, говорит, еще придется самому обрабатывать, эту снимать… забыл, как она называется.

— М-мездру, — сказал третий голос, басовитый и чуть заикающийся.

— Точно, — подхватил второй голос.

— Что он, околпел? — воскликнул первый голос. — Может, кому другому сдадим?

— А кому? — скучно произнес второй голос. — Больше я никого не знаю.

— А кто когда шкуры со зверей с-снимал? — спросил третий.

Возникла долгая пауза. Потом кто-то плюнул, и один кровавый летучий огонек погас.

— Я однажды видел, как кролика обдирают, — ответил второй.

— А я… никогда не видел, ник-когда…

— Прежде всего надо ее убить, — объявил первый голос.

— М-может, бросим это все на фиг? — спросил третий.

— А три червонца ему отдать надо… — сказал первый. — Он придет домой требовать. Знаешь, что мне будет. Мать все колонией пугает.

— А может, этот Нулик принесет?

— А ждали же его до четырех.

— Да он таких денег в глаза не видал.

— А вдруг? — с надеждой спросил третий.

— Все равно убить ее надо, — сказал глухой голос. — А то она запомнит место, где лежала связанная, и всех сюда приведет…

— Это точно, — сказал первый.

— А кто б-будет убивать?

— Вот ты и будешь.

— Ч-чего эт-то я? Я его я-т-то? Кто сказал убить, тот и убивай…

— Может, ты убьешь, Толокно?

— Тебе надо, ты воще и валяй.

— А может, ж-жреб-бий?

Толокно запалил зажигалку, подошел к стене и соединил кончики оголенного шнура. Вспыхнул свет. Теперь стали видны все трое: он, Игорястик и Стас. Оказывается, все они сидели на старом диване с высокой спинкой. К дивану был придвинут письменный столик без ящиков. А на стене — развешаны разноцветные афиши «Автоэкспорта» с изображениями мотоциклов и машин, олимпийский плакат с фотографией ринга и боксеров и старый настенный календарь с портретами немыслимых красоток. Гора фантиков на столе свидетельствовала о том, что здесь молодые люди лакомились конфетами. Короче — это был их тайный клуб.

Из соседней комнаты донеслось грозное собачье урчание и какие-то странные звуки, похожие на шепот.

— Ч-ч-ч-ч…

Потом какая-то возня, скрип половиц и снова:

— Ш-ш-ш-ш…

Это было необъяснимо и страшно.

— Кто там? — прошептал Стас. — Маринка?

— Я ей запретил приходить, — ответил шепотом Игорястик. — При тебе же.

— Гав! — раздалось из соседней комнаты, и снова повторились те же непонятные звуки.

— Кончать надо, — сказал Толокно.

Все трое явно нервничали.

— Ну, чего сидим? Пошли, — резко сказал Игорястик. — Бери этот дрын, Стас, — и указал на лежащий на полу обструганный брусок.

— Не м-могу! — прошептал Стас с такой определенностью, что стало ясно — даже под страхом смерти его в ту комнату не затащить. — Я ух-хожу.

— Я тебе уйду! — Игорястик был зол, как дьявол.

Но Стас решительно направился к двери, откинул клеенку и, скрючившись, вылез наружу.

— Все, я отвалил, — послышался его голос.

— Ну и черт с ним! — выругался Игорястик. — Айда, Толокно. На! — И он протянул Толоконникову брусок…

Толоконников поплевал на ладонь и взял брусок, как городошную биту.

— Прямо по лбу, да? — спросил он.

— Да.

Ребята переглянулись и с опаской тронулись к двери, но тут же остановились.

— Ты? — сказал Игорястик. — А кто там шикает? Слышишь?

— Ну-ну-ну, чи-чи-чи… — снова послышался тихий шепот.

Игорястик не выдержал.

— Эй, кто там?! — заорал он не своим голосом. — Кто?!

— Гав! — грозно тявкнула собака. — Гав!

— А чего она лает? — спросил Толокно. — Ты же ей морду стянул?

— Ага, — ответил Игорястик. — Электрошнуром.

— Значит, плохо стянул. Развязалась.

— Я отворю, — прошептал, дрожа как осиновый лист, Игорястик. — А ты сразу бей, бей, чтобы оглушить, изо всей силы… А я — ножом… пырну. Понял? Приготовились. — Игорястик на цыпочках подкрался к двери, схватился за ручку. — Раз! — и широко распахнул ее.

Толоконников поднял над головой брусок.

На пороге двери в ту комнату стояла незнакомая девочка.

— А-а-а-а! — заорал не своим голосом Игорястик и шарахнулся в сторону. Его крик слился с лаем Нави.

— А-а-а-а! — заорал и Толокно и от неожиданности выронил брусок. — Кто это?

— Чего вы кричите? — спросила девочка. — Меня испугались? — Она тоже дрожала от страха.

— Кто ты? — спросил, стуча зубами, Игорястик.

Олю бил колотун, и она не могла скоро ответить, но тут к Игорястику подскочил Толокно и зашептал ему:

— Я тебе объясню, кто она. Она воще свидетель. От нее надо избавиться, понял?

Когда Марик-Марик, полумертвый от усталости и волнений, подбежал к школе, уличные часы показывали четыре часа десять минут. Марик заметался взглядом по школьному двору и понял, что опоздал. Ни Игорястика, ни его дружков не было. Сзади, у мусорных баков, они тоже не курили.

— Марина! — закричал он с большой экспрессией. — Где ребята?

— А я почем знаю, — донесся до него голос Мариночки. — Вот пристал!.. Мы идем кормить бегемота?!

Марик готов был разорвать ее в клочья, и, кто знает, может быть, Мариночке и попало бы от него, если б он не заметил за забором идущего мимо школы Стаса.

— Стас! — закричал Марик, и по тому, как Стас, чуть втянув голову в плечи, не остановился, а продолжал торопливо шагать вдоль школьного забора, он понял, что Стас сделал вид, что не слышит его, Марикова, зова.

Марик, бросив Марягину и Рябоконю сумку, помчался за Стасом и, представьте, нагнал его как раз за школой. Стас не предполагал, что Селищев побежит за ним, думал, что инцидент исчерпан, и не торопился.

— Стой! — крикнул Марик-Марик. Стас оглянулся, увидел Селищева и понял, что от него ему теперь не отвертеться.

Коля Николаев бежал к школе, как некогда бегали скороходы — размашистым шагом и глядя прямо перед собой.

Железный прут так и остался невыкорчеванным, рядом с ним на земле стояла сумка, а подле нее на корточках сидели Марягин и Рябоконь и кончиками пальцев ощупывали ее, чтобы понять, что же там внутри.

— Это какое-то длинное, — говорил Рябоконь.

— И круглое, — соглашался Марягин.

— Ага, и длинное, — уточнял Рябоконь. Ссориться по пустякам сегодня не хотелось.

— Точно, — подхватил Марягин, — и очень круглое. — У него была, видно, несколько другая точка зрения на ссору, нежели у приятеля. — Вот какое круглое, — показал он руками, значительно ближе к носу Рябоконя, чем, скажем, к своей груди.

Ситуация напрягалась. И неизвестно, чем бы дело кончилось, если бы у прута не появился Николаев Коля и не позвал:

— Эй, мужики!..

Вмиг раздоры были забыты, и друзья зашептались, сбившись в кружок, голова к голове.

— …Ее надо спасать, — это сказал Николаев.

— От кого? — это попросил разъяснить Рябоконь.

— От этих, больших… — разъяснил Николаев.

— А ну-ка, дай-ка нам по жвачке, — предложил Марягин.

— Знаешь, как моя няня про таких говорит? — спросил Рябоконь.

— Как? — Марягин понимал, что ничего хорошего не услышит, но надеялся, что за это можно будет стукнуть Рябоконя. — Ну, как?

— Жерло ты ненасытное, во… — но договорить не сумел, потому что тут же оказался лежащим на земле. Марягин толкнул его, в плечо, и он опрокинулся.

— Кончайте, вы, дураки! — вскипел Николаев. Он не понимал, как можно баловаться, когда происходят такие страшные истории. — Спасать ее надо. Ее убьют.

— По-настоящему? — вскочил на ноги Рябоконь.

— А то!..

— Чем? — это уже спросил Марягин.

— Ножиком.

— Кончай свистеть.

— Честно!

— Уй ты! Ребята, бежим!.. — Марягин вскочил, в ногах у него уже был зуд.

— Там страшно, — сказал Коля. — Кто-то воет.

— Ну да! Николаева?

— Как же она может выть, она же не собака.

— Да, сумка, — остановился на полшага Марягин. — Берем с собой… Бежим!

— А вдруг Марик-Марик придет? — испугался Рябоконь.

— Ребя, мы не можем ждать, — умоляюще сказал Николаев. — Ее надо спасать…

— Есть идея! — воскликнул Марягин.

— Какая? — спросил Рябоконь.

— Взять с собой.

— А Марик?

— Снова-здорово! Балда, потом отдадим.

— Хорэ!.. Бежим!..

И они помчались под горку к Бахметьевскому дому.

Нави лаяла, не переставая, изнемогала от усилий распутаться и броситься на помощь доброй девочке, которую ловили двое больших злых мальцов. А они, растопырив руки, загоняли ее под лестницу. Но Оля увертывалась, всякий раз буквально выпархивала, когда кто-либо из них готов ее был схватить.

Наконец тот, кто повыше, изловчился и, как голкипер на мяч, бросился на красную туфельку, вцепился в нее обеими руками, и все трое повалились на нечистый пол.

— Ты кто?

— Девочка.

— Ясно, не мальчик. Кто ты есть?

— Николаева Ольга.

— А как сюда попала?

— Привели.

— Зачем?

— Не скажу.

— Сейчас получишь.

— Ну и все…

— Вот зараза, — сказал Толокно. — Что теперь с ней делать?

— Ты в каком классе? — спросил Игорястик.

— Во втором.

— А буква?

— «Б».

— Из шестьдесят четвертой?

— Да.

— Ясно, ее Маринка привела. Со зла, что я ее сюда не пустил. Я почувствовал, что она какую-то гадость сделает. Ну, я ей… А что с ней делать?

— Развяжите собаку, — сказала вдруг девочка.

— Помалкивай.

— Не буду. Развяжите. А-а-а!

— Вот видишь, — сказал Толокно. — Надо что-то с ней делать.

— Развяжите собаку.

— Кончай булькать, поняла? — начал злиться Толокно. — Сейчас как дам! У-у-у-у! — нацелил на нее рога из пальцев.

— Развяжите собаку!

— Ее саму связать надо, — сказал Толокно.

— Давай, а чем?

— Не смейте! А-а-а-а!

— Вяжи ноги, а я руки.

— А-а-а-а!

— Не орать!

— Отойдите от меня! А-а-а-а!

Игорястик и Толокно кусками провода скрутили ей руки и ноги, заткнули рот платком. Толокно сбегал наверх, оторвал кусок серой занавески, они замотали ей лицо и затолкали под лестницу. Ольга извивалась и мычала. Нави, видя все это, исходила истошным лаем.

— Фу! — вытер потный лоб Игорястик. — Кончать надо с собакой. Давай нож, Толокно. А с этой чего делать будем, она же свидетель?

— Тогда решим… Чего-то жалко собаку, — сказал Толоконников. — Сейчас лает, а потом не будет, и никогда…

— Да чего жалко, — перебил его Игорястик. — Сегодня этот придет тридцатку с меня рвать… Меня не жалко?

— Только ты сам пыряй, я не буду, — сказал Толокно, помолчав.

— Это почему? — спросил Игорястик и насторожился. — Почему?

— Так, — уклончиво ответил Толокно и добавил — Крови боюсь. До ужаса…

— Слабак! — воскликнул Игорястик и сплюнул. — Давай нож…

— Стас! — закричал Марик. — Погоди!

— А чего? — спросил Стас, не останавливаясь.

— Погоди, говорят, — Марик перевел дух и снова припустился за Стасом. — Где они? — кричал он на бегу.

— А я почем знаю? — Стас так и не остановился.

Марик из последних сил рванулся и вцепился в Стасов рукав.

— Без рук, — крикнул Стас и стряхнул Марика, как какое-то насекомое. Марик упал, но быстро вскочил на ноги и забежал перед Стасом.

— Отойди с дороги, — зло сказал Стас.

— Нет, — замотал головой Марик. — Никуда не уйду. Где они?

— Кто?

— Не знаешь, да? Толоконников, Кондратенко…

— Что, я к ним приставлен?

— Слушай, Стас, — голос Марика вдруг зазвучал напряженно. — Если ты не скажешь…

— То что?.. Что «если», что ты сделаешь?

— Не знаю, но сделаю, вот точно сделаю… Где они?.. Ну, где, скажи…

— Да пошел ты от меня! — и Стас попытался отстранить Марика со своей дороги. — Уйди, хуже будет…

— Где они… где собака?.. Где они?.. Собака где?.. — выкрикивал Марик.

Он вцепился обеими руками в рубашку Стаса, вцепился мертвой хваткой, и как Стас ни бил по этим судорожно побелевшим рукам, Марик Стасовой рубашки не отпускал.

— Ну, подожди! — закричал Стас.

— Где собака? — кричал Марик.

Стас принялся отбиваться ногами и подковал Марика. Марик крикнул от боли и стукнул одной рукой Стаса по уху. Тот зарычал, как зверь. Марик вдруг совсем неожиданно для себя как-то извернулся и стукнул Стаса ногой по поджилкам, и Стас с воем опустился на землю.

— Ты что, ты что делаешь?! — взвыл он и принялся растирать ушибленное место.

А Марик, как коршун, снова вцепился в его рубашку и прижал к земле.

— Где они? — шипел он, озверев. — Где собака?.. Я тебе сейчас коленкой в лицо… Если не скажешь… Пусть меня засудят, но тебя, тварь, искалечу!!! Говори, где они… Слышишь!..

И Марик был страшен в гневе, правда.

— Да что мне, больше всех надо? — произнес вдруг Стас. — Черт с тобой, иди. Они там тебя сделают… Беги, дурак!.. Все равно опоздал!..

— Куда? — Марик дернулся, словно его подключили к электричеству.

— На Бахметьевском дом ломают…

— Ну?

— Там.

Марик бросил Стаса и очертя голову помчался вниз по улице.

А Нави явно понимала, что происходит нечто ужасное. И, совершив немыслимое усилие, выползла из комнаты в прихожую.

— Гляди, Толокно, явление второе, те же и она, вот смех! — захохотал Игорястик. — Сама на нож ползет. Вот гляди! — он показал собаке перочинный ножик с открытым лезвием. — Сейчас как садану тебе, и все!

— Ты! — обратился к Игорястику Толокно. — Я чегой-то не хочу смотреть, как ты ее ножом пырнешь. Я отворачиваюсь даже, когда кур режут…

— Кончай трепаться, — оборвал его Игорястик. Как-то незаметно, видимо, оттого, что Толокно не захотел принимать участия в убийстве собаки, обнаружив свою мягкотелость, весь авторитет перешел, и он сам это почувствовал, к Игорястику. И он стал командовать. А Толокно подчиняться.

— Гав! Гауу! — хрипло выкрикнула Нави, словно поняла, зачем ей показали ножик. — Гаау-у-у-!..

— Сейчас догавкаешься, — сказал Игорястик. У него, видно, тоже недоставало ни сил, ни храбрости нанести собаке роковой удар. Вот он себя и раззадоривал. — Все! — прокричал самому себе Игорястик. — Цирк начинается! — И взмахнув рукой с ножом, двинулся к Нави. Собака лежала, вытянув шею, прижав морду к полу и снизу искоса пристально глядела своим желтым глазом на убийцу.

— Не хочу на нее смотреть, — тихо произнес Игорястик, содрогнувшись от собачьего взгляда. — Надо сперва ее дрючком огреть… Знаешь, Толокно, давай вырубим свет, все-таки не так видно. Глаз у нее такой противный, как у рыбы или у кобры, понял, да? Давай, гаси все к черту, чтоб темно было, чтоб не видеть ни фига… Давай, Толокно, пошустрей… Ну, три… четы… — Он поднял брусок над головой, было видно, как мускулы его наливаются силой, как он приподнимается на цыпочки, чтобы ударить наверняка… как лицо его приобретает болезненно злобное выражение, а глаза зажмуриваются так плотно, что брови почти наезжают на щеки… И он стал походить на уродливого старичка, так что узнать его было трудно.

— Четы…

Толокно ударил рукой по соединенным проводам, сверкнула искра, и свет погас… Скрипнули половицы, и на краткий миг в доме установилась глухая, воистину мертвая тишина.

— Эй, ку-ку! Эй, ку-ку-ку-ку! — послышались какие-то скрипучие голоса, и от колыхающейся занавески вниз по лестнице заскрипели ступени под ногами каких-то неведомых существ.

— А-а! — закричал Толокно. — Кто там?

— Что орешь? — откликнулся Игорястик. — Кто это? Черт! Свет! Давай свет!

Толокно стал шарить по стене, отыскивая провода, чтобы их соединить. Но у него дрожали руки, и провода только касались друг друга, не соединяясь прочно. Когда получался контакт, вспыхивал яркий свет, который тут же гас, когда провода разъединялись. Это было как в стробоскопе, отчего свет выхватывал только отдельные фазы движений и казалось, что появившиеся на лестнице существа принимают самые нелепые позы, да и лица у них были неправдоподобные, у одного зеленое, у другого алое, а третий и вообще был без лица, представляете себе!.. Окончательно струхнув, Толокно вытащил зажигалку и запалил огонек. Зрелище от живого огня было еще более устрашающим. Большеголовые карлики с ужасными лицами сновали по передней.

— Николаева! — раздался чей-то голос. — Где ты?

— Отвечай! Ты тут? А ты, Кондратенко, чего с палкой?

— Оля!.. Оля!.. — не переставая, выкрикивал тот, кто не имел лица.

— Оля, Оля, ты в неволе? — прокричало краснорожее существо.

— Кто вы? — наконец, может быть, от этой немудреной рифмы, пришел в себя Игорястик. — А ну-ка, кто вы? — И схватил за плечо красномасочного карлика.

Маска опустилась, и перед Кондратенко оказался Станислав Марягин.

— Маряга! — скорее выдохнул, нежели сказал Игорястик. — Вы чего пришли?

— Спасать! — крикнул Рябоконь еще раньше, чем отреагировал Марягин. — Николаеву.

— От кого?

— От привидений, — не задумываясь, выкрикнул тот, кто не имел лица. Но лицо стало появляться по мере того, как опускался натянутый на голову ворот водолазки.

— А как она сюда попала? — спросил Толоконников.

— Как-как, — ответил Рябоконь, — эта привела…

— Маринка! — прямо закричал Игорястик. — Я так и знал… Ну, что же теперь делать? — спросил он, не поймешь у кого, и отшвырнул деревянный брусок. — На, — обратился Игорястик к Толоконникову, протягивая ему нож. — Твой, бери.

— Не мой, — сказал Толоконников.

— Как не твой? Твой!

— Нет. — Толоконников мотал головой и ножа не брал. — Выкинь его!..

— Куда? — спросил Игорястик.

— Куда хочешь!

— Давайте лучше мне, — сказал Рябоконь.

— На.

И пока Рябоконь прятал ножик в карман, Марягин успел присвистнуть и сказать:

— Во, повезло!..

— А где Николаева? Куда вы дели Николаеву? — заорал вдруг Николаев.

— Кончай орать! Сейчас получишь, — пригрозил Толокно.

— Куда дели ее? — продолжал кричать Николаев.

— Куда? Ее? — подхватили Марягин и Рябоконь.

А в это время связанная собака потихоньку ползла и ползла под лестницу, откуда раздавались тихие звуки, похожие на мычанье маленького теленка.

Но тут зажигалка потухла, газ иссяк, и наступила полная темнота.

— Але, Толокно, подрыв, — приказал Игорястик в полной тьме. — Бежим!

— А потом? — с тревогой спросил Толоконников. — Потом что?

— Видно будет, — ответил Игорястик. — Побаловались, и все. Бежим.

Пока они суетливо искали выхода, маленькие ребята натолкнулись на что-то под лестницей.

— Ой, тут кто-то, — послышался голос Рябоконя.

— Где? — подхватил Марягин.

— Вот! — закричал Николаев. — Чего ты молчишь. Подай голос!

И в ответ раздался хриплый лай умной собаки.

— Ура! — закричал Марягин. — Она связана. Вот, я нащупал чего-то. Ой, это провод. Больно?

А Рябоконь тем временем все шарил и шарил по стене, пока не коснулся электропровода.

— Ой, как дернуло! — заорал он истошно. — Маряга, иди сюда, соединим!

И снова все зажмурились, потому что вспыхнул яркий свет.

Клеенчатый уголок в двери был откинут, оба старшеклассника заклинились в дверной дыре — каждый из них хотел выйти наружу первым. Они пыхтели, злобно шептали какие-то бранные слова и извивались, как ящерицы.

— Оля, — шептал Николаев, — щас-щас-щас… Вот, вот, ноги есть… чегой-то на тебя надели? Грязь какая-то? Фу, ты не задохлась?

— Нет! Ой наконец-то! — послышался Олин голос. — Я знала, что вы меня спасете! Где собака? Развяжите ее. Мальчики, развяжите…

— Гав! Гав! — откликнулась Нави. Это правда была собака выдающегося ума.

А тем временем Игорястик и Толокно с трудом, чертыхаясь и отплевываясь, выползли на пыльный двор Бахметьевского дома, подняли головы. Селищев стоял перед ними. В руках у него был железный прут.

— Ваше счастье, что я услышал ее лай, — сказал твердо Марик-Марик.

Раздался громкий стук собачьих когтей о половицы, и из дыры в двери выскочила взъерошенная Нави. Она подошла к Марику, встала на задние лапы, а передние положила ему на плечи. Он схватил обеими руками ее мохнатую морду и стал целовать безо всякого стеснения. И заплакал. А вокруг стояли четверо малышей, и никто, заметьте, никто не смеялся.

— Тьфу! — сплюнул Игорястик. — Откуда вы все?

Оказалось, что вся группа продленного дня вторых классов была уже здесь и с интересом глядела на происходящее. Потом Игорястик и Толокно подошли к забору, и Игорястик отодвинул уже эту самую шарнирную доску, но Мариночка негромко сказала:

— А тот, утренний, ждет тебя.

— Где? — словно электрический ток прошел сквозь Игорястика, так он вздрогнул.

— Тут, за забором. Говорит, чтобы шел.

— Кто?

— Ты, — на удивление спокойно ответила Мариночка. — Ты.

Игорястик отпустил доску. Она, как маятник, качнулась и закрыла щель в заборе. Игорястик привалился к ней спиной и как-то затих. Глаза его потускнели, и ноги стали ватными.

А потом все вторые классы кормили бегемота. Он высунул из воды свою немыслимую пасть с пнями зубов и чуть подрагивал в предвкушении наслаждения шершавым розовым языком, а ребята подходили к нему как можно ближе, и кто клал ему в рот полбулочки, а кто швырял с опаской. Тут были все, и все были счастливы, потому что нашлась Нави, потому что Оля была принята всеми девчонками класса, да не только девчонками, но и мальчишками тоже, потому что никто не звал друг друга «девочка» и «мальчик», а только по имени, только и исключительно по имени, и даже не по фамилии.

А главный хранитель бегемотов старательно прибивал к стене бассейна плакат с федулинской картинкой и марягинской надписью: «Бегемот наш очень, очень большой друг».

И рисованный бегемот со стены глядел на всех красивыми кукольными глазами с загнутыми ресницами…

…И вдруг, взметнув ресницами, подмигнул.

И все, кто был тут, расхохотались, а Нави залаяла.

Content

Семен Лунгин
Дом с привидениями