Сергей Ермолинский

Денис Давыдов

(Эскадрон гусар летучих)

Публикуя этот сценарий, редакция горячо поздравляет его автора, видного советского драматурга Сергея Александровича Ермолинского с 80-летием. Фильмы, снятые по его сценариям, среди которых — «Земля жаждет», «Каторга», «Машенька» (совместно с Е. Габриловичем), «Друг мой, Колька!» (совместно с А. Хмеликом), «В начале века», «Дорога», «Неуловимые мстители» и многие другие, — снискали заслуженное признание не у одного поколения советских кинозрителей. И в дни юбилея мы желаем Сергею Александровичу, чтобы еще не раз он порадовал нас новыми, неизменно значительными творческими достижениями.

От автора

Сценарий публикуется с небольшими сокращениями. Написан он не случайно. В ближайшее время в издательстве «Искусство» выходит однотомник моих сочинений. Это — пьесы и сценарии о молодом Пушкине, Грибоедове, А. Н. Островском. Александре Блоке, повесть о Льве Толстом и записки о Михаиле Булгакове. Таким образом, сценарий о Денисе Давыдове принадлежит к циклу моих работ на тему русской литературной истории, которая всегда тревожила мое воображение.

…Обжоры, пьяницы, хотите

Житье-бытье мое узнать?

Черноволосый гусар без кивера проскакал по лесной дороге…

Вы слух на песнь мою склоните

И мне старайтесь подражать…

…и скрылся за поворотом, а затем появился на нескошенном лугу, придержал коня.

О богачи, не говорите,

Что жизнь несчастлива моя…

Нахальству моему простите,

Но с вами счастьем равен я!..

Он выехал на высокий обрывистый берег. Внизу текла река, а за нею желтели несжатые нивы, белела вдали сельская церковь и голубели леса. Вслушиваясь в тишину, он остановился на краю обрыва, и его конь, насторожив уши, тоже стоял неподвижно, словно понимая всю ответственность момента. Всадник простер руку над рекой, над полями и замер, изобразив памятник самому себе. Брызнуло солнце, ослепило на миг, и тотчас надвинулась надпись:

ПОДВИГИ И ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЗНАМЕНИТОГО ПОЭТА-ПАРТИЗАНА ДЕНИСА ДАВЫДОВА В 1812 Г.

Грянул молодцеватый солдатский хор:

Я люблю кровавый бой,

Я рожден для службы царской!

Сабля, водка, конь гусарский,

С вами век мой золотой!..

И потом все стихло.

Пламя наполовину сгоревшей свечи, вздрагивая, увеличиваясь, высвечивало кусок стариковского лба. Старик вздохнул и повернулся на другой бок. Потом приподнял голову, измученный, красноватый глаз смотрел в темноту, не мигая… И чудились ему неясные шумы ползущих по дорогам военных фур, артиллерийских орудий и мерные, тяжелые шаги пехоты, то затихая, то усиливаясь. Где-то эхом прозвучал церковный колокол и смолк…

Генерал Боговуз и дежурный штаб-офицер барон Эйхен, прислушиваясь, стояли у крестьянской мазанной мелом печи, отделявшей их от старика.

— Не спит, — шепотом произнес Эйхен. — Да ведь какой сон?.. Говорили — Кутузов, Кутузов! — а опять отступаем… О чем он думает?..

Боговут приблизил к нему лицо и сказал, сдерживая негодование:

— Он думает о том, о чем думаю и я, и вы! Прежде всего надобно сохранить армию…

— Но неужели?..

— Возможно и это.

— Отдать Москву? — От волнения остзейский акцент барона особенно выступил. — О, нет, нет! Это ему никогда не простят!

— Тсс. Кажется, уснул.

Свеча у Кутузова погасла. Эйхен и Боговут на цыпочках пересекли просторную горницу, освещенную светом большой лампады у иконы. Они уже подходили к дверям, ведущим в сени, как оттуда донесся страшный шум. Голос Дениса кричал:

— У меня секретнейшее дело к главнокомандующему!

В полутемных сенях он боролся с двумя молодцами из охраны главнокомандующего, пытаясь вырваться.

— Прожект партизанских действий! Пакет из Санкт-Петербурга!

И он уже отбросил солдат, обоих на голову выше себя, но перед ним возникли генерал Боговут и барон Эйхен.

— А! Опять вы? — как-то странно протянул барон. — Хе! И уже из Петербурга?

— Давайте пакет, — коротко приказал Боговут.

— В собственные руки! Фельдмаршалу Кутузову! Лично! — в отчаянии выкрикнул Денис. — От государя-императора!

В этот момент послышались шаркающие шаги, и все стихли.

— В чем дело? — раздраженно спросил Кутузов.

Он был не только раздражен, но и зол.

— Где пакет? — спросил он и, отвечая на молчание Дениса, прокричал: — Я — Кутузов! Я!

Никакого пакета не было, и Денис беспомощно развел руками.

— Кто таков? — выкрикнул Кутузов.

— Командир первого батальона Ахтырского гусарского полка подполковник Давыдов, — ответил Эйхен с усмешкой.

— А-а… — протянул Кутузов, будто что-то припоминая. Теперь глаз светлейшего на миг глянул на него с интересом, а затем Кутузов сказал коротко: — Ну-ка, дыхни.

— Не осмелюсь, — ответил Денис, отвернув голову.

— На гауптвахту дебошира! — тотчас в гневе скомандовал Кутузов и, снова оборотясь к Денису, добавил: — Простынь, голубчик. Стишок сочини.

— Остыл, ваша светлость.

— Стишок, стишок сочини, — буркнул Кутузов и ушел.

— Саблю, подполковник, — сказал Эйхен с поклоном.

…Часовой стоял у ворот сенного сарая с навешенным замком. Оттуда доносился голос Дениса, напевавший негромко:

Напрасно думаете вы,

Чтобы гусар, питомец славы,

Любил лишь только бой кровавый

И был отступником любви…

Он сидел на ворохе сена, положив листок на походную сумку. Послышались глухие голоса. Денис подтянулся на балке, заглядывая в широкую щель под крышей. Он увидел своего молоденького поручика Митеньку Бекетова, разговаривавшего с часовыми.

— Бекетов!

— Денис Васильевич!

— Ну что там? Как там?

— Отступаем к Москве, командир. А штаб Кутузова в Колоцком монастыре.

— Музыкантов готовь! Через два часа буду!

— Что?

— Музыкантов, говорю, готовь!

— А! — как-то неопределенно протянул Митенька Бекетов, однако же не посмел переспрашивать и сразу круто повернул коня.

Денис стоял посреди сарая в задумчивости, затянулся трубкой, и… его осенило! Он стал выколачивать табак из трубки. На сено посыпались искры. Присев на корточки, Денис терпеливо раздувал их, и вот уже вспыхнуло небольшое пламя.

Из щелей сарая потянуло дымом.

— Эй, что там у вас, вашвысокоблагородь? — закричал часовой.

Конь Дениса, привязанный вблизи сарая, обеспокоенно заржал, заметался. Часовой пытался сбить замок. Пламя уже охватило сарай. Над пылавшей крышей появился Денис и спрыгнул. Он бежал к коню и, с маху взлетев в седло, сразу кинул его в намет.

Вечерело. Тихо вокруг, мирно. В доме усадьбы графа Нелюбова еще не зажигали света. Во дворе вытянулся обоз. Грузили наиболее ценную мебель, обмотанную соломой, укладывали на телеги мешки и ящики, а в вырытую яму опускали сундуки и лубяные баулы. Всем этим распоряжался Устимович, сосед-помещик, друг Нелюбовых, а граф лишь суетился вокруг него, бормоча не к месту, бог весть что:

— Ах, боже мой! Катрин заперлась у себя и не выходит к гостям…

— Опомнитесь, граф, какие сейчас гости?

Но граф был бестолково растерян:

— Так ведь это же ее день! Ее день! — повторял он.

— Осторожно, там хрусталь! — крикнул Устимович слугам, тащившим ящик.

— День рождения! — будто в помутнении продолжал старик. — Приехал Болховской! Наконец, приехал! Но она оскорблена! И я оскорблен! Она ни за что не выйдет к нему! — И зашептал, оглядываясь: — А знамение в прошлом годе помните?.. Комету?

— Граф, о чем вы? Враг наступает, и не сегодня-завтра…

— Что?

Нелюбов остолбенело посмотрел на Устимовича и беспомощно, по-детски заморгал глазами.

— Вздор! Слухи! — вдруг выкрикнул он. — Не верю! Не допускаю! Да я пулю бы пустил себе в лоб, если бы не Катрин!..

В это время во двор въехал Денис Давыдов со своими офицерами — Бедрягой-Вторым, Мартыновым-Черкесским, Митей Бекетовым. За ними показался музыкантский взвод Ахтырского гусарского полка, сверкая медью начищенных труб.

— Поздравляю вас, граф! — уже издали кричал Денис.

— С чем? — побагровел Нелюбов. — С бегством! Это я вас поздравляю!

— Выше голову, граф! Где именинница? — гремел Денис и соскочил с коня. — Готов поспорить на ваше имение, что победа не за горами! Новый поворот кампании! Кутузов принял армию! И он дает мне тысячу сабель! Я ухожу в тыл французам!..

— Дает? — изумился Бедряга.

— Не дает, так даст! — не моргнув глазом, воскликнул Денис. — Все-о! Я путаю связь, коммуникации противника, терзаю его тылы, лишаю его армию продовольствия…

— Война в тылу? — обомлел Нелюбов. — Невиданно! — Старик оживился необычайно.

— Да я его самого, дьявола, живьем изловлю! Режьте цветы! — в азарте командовал Денис. — Не оставлять же французам! Под корень! Все до одного!

Блеснули сабли, и с клумб полетели желтые астры и огненные георгины…

В большой зале было полутемно. Свет пробивался лишь из дальней двери — там собрались гости. Тоненькая женская фигурка появилась сверху, спустившись по внутренней лестнице. Это была Катрин. Со двора доносились громкие голоса. Она подбежала к пылающему закатом окну и тут же замерла в испуге, потому что из тьмы возник Болховской.

— Катрин! — позвал он.

— Не подходите ко мне!

— Но я не мог приехать! Понимаете — не мог! Все дни без сна, в штабе…

— Как это — не могли? В тот день, когда все должно было решиться? И не могли?

— Но ведь война, Катрин!

— С утра до вечера только и слышу о войне! Не хочу! Хоть в этот день, хоть в мой день!..

— Умоляю, выслушайте меня! Я с трудом вырвался на полчаса!

— На полчаса? — Ее глаза расширились от негодования.

— Катрин!

О, теперь она презрительно вскинула голову:

— Бог мой, скорее уезжайте, вас никто не удерживает! А у меня праздник! Слышите, Болховской? Все равно — праздник!..

Она едва успела договорить это, как вдруг грянул оркестр, словно бы в ответ на ее выкрик. Музыкантский взвод Дениса, уже разместившись на хорах, дул в медные трубы, а в дверях появился и сам Денис. За ним его офицеры торжественно несли охапки только что срезанных цветов. Цветов было так много, что они сыпались по дороге. Денис был серьезен, а на лице Митеньки Бекетова сиял восторг. Наш блистательно черноусый герой был невысок ростом, чуть кривоног, но двигался ловко и, приспустив на одно плечо ментик, выглядел эффектно. Приняв из рук Митеньки цветы, он положил их к ногам Катрин. Она заулыбалась ему счастливой улыбкой и победно взглянула на Болховского, который отошел в сторону и стоял, нахмурившись.

К ногам Катрин посыпались цветы. Денис наблюдал за этим, склонив почтительно голову, и лишь мигнул, как чья-то гусарская сабля, сверкнув молнией, чисто сняла серебристую головку у бутылки шампанского. Без тени улыбки, он высоко поднял пенящийся бокал и осушил его, секунду подумал и выпил второй. Откинув руку, выпустил бокал, но не дал ему разбиться, а раздробил его, мягко прихлопнув каблуком со звенящей шпорой. Гусары в точности повторили все его движения. И Катрин рассмеялась, как ребенок.

— Почему темно в такой день? — воскликнул Денис, и тотчас за его спиной засуетились люди. Там и здесь затрепетали веселые, восковые огоньки, а затем и на верхней люстре запылало множество спермацетовых (наиболее ярких по тем временам) свечей, и тут барон Эйхен с изумлением увидел Дениса, которого сам, по распоряжению Кутузова, только что отправил на гауптвахту. Но Денис, как ни в чем не бывало, подвел Катрин к дивану. Она, сделав смешливый книксен, уселась, продолжая смотреть на него, как на волшебника, и ожидая новых чудес. Митенька подал ему гитару, и Денис, тронув струны, негромко запел:

Я не ропщу. Я вознесен судьбою.

Превыше всех! — Я счастлив и любим!

Приветливость даруется тобою

Соперникам моим…

Сделал небольшую паузу и продолжал, перебирая струны:

Но теплота души, но все, что так люблю я

С тобой наедине,

Но девственность живого поцелуя

Не им, а мне!..

— А ведь нам пора в штаб, — обеспокоенно шепнул Болховскому ротмистр К.

— Черт с ним! — взорвался Болховской. — Не видите — бал!.. Танцы, танцы, хе-хе, а потом гусарское вранье до упаду! — намеренно громко воскликнул он.

— Вы не смеете так говорить о Давыдове! — возмутился Митенька Бекетов, в тот же миг очутившийся рядом с ним.

— Не имею чести вас знать, — холодно оборвал его Болховской. — Да и разговариваю я не с вами…

— В чем дело, господа? — раздался голос Дениса.

— Князь Болховской позволил себе… — начал Митенька, но Болховской не дал ему договорить:

— Я сказал, господин Давыдов, что вас давно пора проучить!

Он произнес это с наглой резкостью и глядя прямо в глаза Денису.

— Ах, вот как! Извольте. — Денис щелкнул шпорами и, улыбнувшись своей белозубой улыбкой, добавил: — Но на условиях самых жестких. — И направился к Катрин.

Музыканты заиграли вступление к танцу. Лавируя среди гостей, Денис столкнулся с Эйхеном.

— Кажется, у меня двоится в глазах, — проговорил Эйхен, придерживая Дениса за рукав.

— Не понял.

— Каким образом один и тот же человек может одновременно быть и там, и тут?

— А! Значит, может, — весело ответил Денис и выскользнул из-под руки барона.

— Ты понимаешь, с кем связываешься? — взволнованно говорил Болховскому ротмистр К. — Он бьет в туза.

— Сэ фэ, — коротко ответил Болховской и пожал плечом: — Видел я таких! — Но краем глаза смотрел на Катрин, которую, приобняв, кружил Денис.

— В восемьсот седьмом году в Германии, под Эйхлау… — нашептывал под вальс Денис. — О, мы были в ста шагах от Бонапарта! Гнали его буквально по пятам, через все кладбище! И ведь ускользнул, дьявол!..

Они проплыли мимо группы офицеров, и Денис на секунду встретился взглядом с Эйхеном и подмигнул ему, а Болховской демонстративно отвернулся от Катрин.

Денис танцевал лихо и, когда началась мазурка, все расступились перед ними, открывая простор, чтобы ему было где развернуться. И он кружил Катрин, то припадал на одно колено, то вихрем несся дальше, увлекая ее за собой.

Болховской стоял, кривя губы, пытаясь насмешливо улыбаться.

А она, скользнув близко от него, вызывающе закинула голову, а потом нарочно, нарочно с увлечением схватила Дениса за руку и приблизила к нему лицо.

Призрачен мир! Не могли не заворожить лучистые ее глаза, и казалось, они были устремлены только на него, на Дениса!

Болховской как бы ленивой походкой подошел к молодой даме и пригласил ее на танец. Катрин видела, как та расцвела, а он легко и изящно приобнял ее за талию и что-то зашептал в ее губы, а она фыркнула, засмеялась…

— Не могу, душно, — шепнула Катрин Денису, и они вышли из круга танцующих.

— Вы не находите, что кавалер у мадемуазель Катрин несколько коротковат? — спросил Болховской, усаживая свою красавицу в кресла.

— Не смешите меня, — обмахиваясь веером, ответила она. — Вы ужасный человек, Болховской.

Катрин и Денис сидели в соседней комнате, дверь в гостиную была отворена — там, в трепещущем свете люстр танцевали.

— Наполеона я видел в Тильзите, — продолжал рассказывать Денис, глядя на нее влюбленными глазами. — Это произошло во время встречи с ним нашего государя. Вам интересно?

— О, да, очень.

— Он вышел на крыльцо и от тесноты остановился так близко от меня, что я вынужден был попятиться, чтобы случайно не толкнуть его…

— Это ужасно, — прошептала она.

— Что вы, напротив!.. Он малого роста, двух с половиной аршин… — Денис показал, и получилось, что Наполеон ниже его.

— Не может быть… — рассеянно отозвалась она. — Одну минутку! — И вдруг подбежала к секретеру, что-то быстро написала и тотчас вернулась.

— А он похож на свои портреты? — спросила она, чуть задохнувшись.

— Похож и вместе с тем совсем не похож, — сказал Денис, не замечая ее состояния: — Он полноват, и это странно при его походной жизни… Я не мог отвести от него глаз! — И продолжал, горячась все более: — Этот страшный кумир века мучит, мучит меня! Ах, Катрин, я хотел бы так же, как он, повелевать людьми!

— И я хочу! — воскликнула она, схватив его за руку.

— Повелевайте. Вам дано.

— Мне?.. О, нет, нет! — Она крепко сжала его ладонь. — Денис Васильевич! Вы мне друг?

— Помилуйте, Катрин! Навеки!

— Да, да, друг… Господи, но я сгораю от стыда…

Денис не понимал, что именно она скажет сейчас, но заволновался до крайности. А она дрожащей рукой достала из-за корсажа только что написанную записку.

— Что я делаю, боже… — сказала она и протянула ему листок. — Мне необходимо… нужно… нужно… чтобы вы передали это… ему… Понимаете? — Она головой показала на дверь в гостиную.

Денис увидел Болховского, который стоял спиной к ним и о чем-то озабоченно разговаривал с бароном Эйхеном и ротмистром К.

— Хорошо, — сказал Денис.

Она отвернулась.

А он прошел, огибая стоявших гостей, словно медлил; и появился наконец перед офицерами. Барон Эйхен, ротмистр К. и толстенький поручик попытались загородить от него Болховского, дабы избежать возможности неприличного скандала. Но Денис вплотную Приблизился к Болховскому, и тот невольно отступил на шаг.

— Не беспокойтесь, князь, — сказал Денис, стараясь говорить шутливо. — У меня к вам небольшое поручение, только и всего. Прошу! — И подал ему записку Катрин. — А заодно примите мои извинения, коли был я резок.

Болховской зажал записку в кулак и посмотрел на Дениса, ожидая дальнейших объяснений, но тот безмятежно-светски поклонился, быть может, даже улыбнулся уголками губ и отошел.

— Я так и знал, что он струсит! — воскликнул Болховской, победоносно глянув на приятелей.

Денис прижмурился, стиснул зубы и поспешил скорее уйти, чтобы не ответить на оскорбление.

Барабаны начали веселую дробь, а флейты подхватили игривую «а ля полька», и все в гостиной запрыгали. Болховской, разжав ладонь, взглянул на записку. Там было написано: «Я ненавижу, ненавижу вас. Катрин». Он поднял голову и на секунду встретился глазами с Катрин. Она мгновенно отвернулась, устремившись к Денису, и они вместе со всеми запрыгали. Болховской сунул записку в карман. Он вдруг стал весел, а прямо над ним весело бухали барабаны, отбивая такт…

И вдруг оркестр смолк. Танец оборвался. Шум, смех, возгласы смолкли.

В дверях стоял дежурный флигель-адъютант. Сквозняк растворил окна, ветром гасило свечи, ветер вздувал занавеси… И на всю гостиную прозвучал голос флигель-адъютанта:

— Господам офицерам приказано немедленно явиться в распоряжение своих командиров!

В гостиной тотчас произошло общее бестолковое движение. Офицеры, прощаясь, торопливо пристегивали сабли, шли к выходу. В этой толкучке Дениса неожиданно придержал Болховской.

— Милостивый государь, ежели вы не считаете себя оскорбленным, то оскорбленным почитаю себя я!

— Отлично! — вспыхнул Денис.

Еще чуть брезжил рассвет, но дуэлянты уже заняли боевые позиции. Оба они сверкали золотом — кавалергард Болховской и гусар Денис Давыдов.

Денис, скрестив руки, встал боком к противнику. Болховскому принадлежал первый выстрел, и он не спеша стал приподнимать пистолет. Он целился тщательно, а Денис, словно корректируя его, иронически цедил:

— Надо бы чуть левее… Чуть ниже…

Болховской заметно нервничал. И наконец — выстрел!

Эполет на левом плече Дениса рвануло, и Денис невольно подался вперед.

— Все! — буркнул он, упрямо и зло сжав губы.

— Стреляйте! — выкрикнул Болховской.

Денис чуть сощурился, внезапно задумавшись.

— Стреляйте! — уже нетерпеливо крикнул Болховской.

Денис посмотрел на него и сказал:

— Я думаю, что по нынешним временам ваша жизнь, князь, равно как и моя, нужны для более важного дела. — Он сказал это строго и серьезно и бросил пистолет Митеньке.

— Эти шалости мне известны! — вскипел Болховской.

— Мне не до шалостей! Будем живы — встретимся после войны!

И Денис, резко повернувшись, покинул поляну и подошел к коням, которых сторожил его вестовой Васька Буделек. Он стоял у стремени, как положено, готовый помочь командиру. Но тут перед Денисом вырос Эйхен. Он улыбался.

— Надеюсь, вы закончили свои дела, Денис Васильевич? — и тонкие губы Эйхена вытянулись в ехидную ниточку.

— Так точно, барон.

— Поручик Троицкий! — позвал Эйхен, и в тот же миг из кустов появился поручик. — Проводите арестованного на гауптвахту. Вы не возражаете, Денис Васильевич?

— О, нет, напротив, барон.

Эйхен посмотрел на поручика. Тот мялся.

— В чем дело, поручик?

— Гауптвахта сгорела, барон.

Эйхен недоуменно повел бровями.

— Черт побери! Тогда суньте его куда-нибудь к монахам!

Денис вскочил в седло и, повернувшись к поручику, сказал:

— К монахам, так к монахам! Я к вашим услугам, поручик.

По сырому сводчатому коридору монастырского подземелья шел согбенный иеромонах. Он не сразу услышал возгласы, показавшиеся ему стоном, и, услыхав, остановился и прислушался.

— Ах, страдалец, господи… — Он тяжело вздохнул и подошел к низкой двери. Оттуда слышались выкрики:

— Давай, снимай! Снимай, коли проиграл!

Это кричал разгоряченный Денис. Один из монахов покорно стягивал с себя рясу. Двое других сидели за столом, один из них лихорадочно пересчитывал ассигнации.

— Грех-то какой, господи, — шептал первый монах. — Я дал обет не раздеваться.

— Но ты дал обет молчания, — отвечал другой, который, по-видимому, был в выигрыше и жаждал продолжения игры.

— Бес попутал, бес попутал… Сорок лет не играл…

— Кому карточку? — блестя глазами, перебил его Денис, отбросив выигранную рясу и тасуя карты. — Ты веруй, веруй и отыграешься!

Все склонились над столом. С суеверной осторожностью три монаха приоткрывали полученные карты. Накал страстей уже был полный, но в этот момент появился иеромонах.

— О, господи… — прошептал он и вскинулся на Дениса: — Искуситель! Тебя приютили, а ты…

Он только взглянул на монахов, и те заспешили к двери. Особенно тяжело было полуголому, оставшемуся без рясы. А Денис смиренно склонил голову перёд иеромонахом и перекрестился:

— Мой грех. Прости их, святой отец.

Иеромонах сдержался, как и подобает пастырю, привычным жестом благословил его, пробормотав: «Бог простит, бог простит», — и сунул ему в нос волосатую руку для поцелуя.

В горнице Кутузова на полу была разложена карта, по углам ее стояли шандалы с оплывшими свечами, бросая тусклый, неровный свет. Кутузов, сидевший в кресле, сосредоточенно склонился над ней, а позади него было темно, лишь в дальнем углу еле мерцала лампадка у большой иконы.

В дверях бесшумно появился монах, подлил масло в лампадку.

— Ваша светлость, выслушайте меня, — негромко сказал монах голосом Дениса.

Кутузов поднял голову.

— Ты?.. Хе, а ведь я знал, что ты объявишься! Багратион мне все уши прожужжал. — Вздохнул, покачав головой: — Думаешь, меня самого не грызет… Да ведь одно слово «партизан» вызывает в Петербурге ужас! (Понизив голос.) Пугачевщина. Или не понимаешь? А я перед государем-императором в ответе!

Денис молчал.

— Врешь, понимаешь! Ты лгун!

— Да ведь лишить Бонапарта тылов… — начал было Денис.

— Умен больно! — Кутузов насупился. — Вот еще басенку когда-то сочинил…

— Какую басенку?..

Кутузов сокрушенно крякнув, прочитал шепотом:

Как ты имеешь право управлять.

Так мы имеем право спотыкаться.

И можем иногда, споткнувшись, — как же быть?

Твое величество о камень расшибить…

— Кто написал? — вдруг выкрикнул он.

— Помилуйте, — растерялся Денис, — да кто же это нынче помнит?

— Кое-где помнят, — Кутузов потер лоб. — А я вот сплю плохо. Не знаешь ли средства?

— Бобковой мазью ноги на ночь натирать. И медку тепленького с водичкой. Оч-чень!

Кутузов не ответил, блуждая по карте глазом и прикидывая что-то в уме, потом искоса посмотрел на Дениса:

— Ты рясу-то сними, бесстыдник… Эх, была не была, дам я тебе для начала…

— Тысячу сабель! — рубанул Денис, но, увидев глаз старика, сразу отступил: — Пятьсот.

— Пятьдесят.

— Ваша светлость… — Денис присел на краешек кресла.

— Ладно, сотню возьми. Да ты что — торгуешься, как на базаре. Или татарская кровь взыграла?

— Татарская кровь имеется, но русской намного более будет. Нет уж, нет, сами посудите, мы эдак весь наш с вами план загубим…

— Для начала говорю, — сердито буркнул Кутузов. — Расселся, гляжу! Ты, паршивец, еще и вонючую трубку запали!

— Не осмелюсь.

— И на том спасибо. Батальон не получишь, ясно? Но за то сам отберешь людей. И не спорь.

— Да разве ж это дело, Михайло Илларионович? — В задумчивости Денис расположился в креслах напротив Кутузова и, весь в умственных расчетах, стал раскуривать трубку. — Мне не одним отрядом действовать надобно. — Посмотрел на Кутузова: — Может, казачки найдутся, ваша светлость?

— Казачки? Хм… Ты суеверный?

— Да ведь как сказать…

— Вот и я тоже. Хорунжий Попов-Тринадцатый. Капли в рот не берет, как и ты. И сотня у него, что твои гусары!

— Слыхал про такого. Годится. Однако ж маловато, Михайло Илларионович…

— Все. Договорились, — Кутузов позвонил в колокольчик.

В дверях появился дежурный штаб-офицер. Это был Эйхен. Из-за спинки кресла, на котором сидел нахальный гость главнокомандующего, вился дымок. Эйхен остановился в изумлении. Денис приподнялся. На секунду их взгляды встретились, и Денис нарочно пыхнул клубом дыма, придерживая трубку рукой.

— Верни саблю молодцу, — коротко приказал Кутузов.

— Слушаюсь.

— И с богом, голубчик! — Кутузов похлопал Дениса по плечу.

Беспорядочно и тревожно звонили колокола. Сельский попик с отчаянным вдохновением раскачивал колокольные веревки. Нагрудный крест болтался из стороны в сторону, по лбу катился пот.

А в церкви творилось бог знает что!.. Из окладов выламывали иконы, золотые и серебряные ризы, церковную утварь, подсвечники бросали в мешки. Французские солдаты делали это с азартом, подстрекаемые безнаказанностью победителей. И все уже было повалено — престол сдвинут, иконостас сорван, натоптана грязь…

Ударил гудящим басом самый большой колокол. Огромный рыжий улан, покосившись на сбегавшихся к церкви мужиков, на толпу, сумрачно стоящую у паперти, полез на колокольню. Мужики сгрудились молчаливой стеной и не двигались. Колокол смолк. Улан без труда оторвал попика от веревок и бросил вниз.

Попик, не успевая схватиться за перильца, выкатился из колокольни. Он лежал, уткнувшись лицом в траву, а толпа селян молча смотрела на него. Потом он приподнялся, озираясь. Дрожа, как в лихорадке, вознес руки:

— Свершилось пророчество Иоанново, изреченное в Апокалипсисе!.. — Выпрямился, набрал воздуха в грудь и закричал: — И помрачилось солнце, и пришла саранча, одетая в брони железные, и дана ей власть над нами! И царем над ней — ангел бездны, злой дух антихристов — Аполион!..

Тут рыжий улан вытянул его плетью, но попик кричал, несмотря на удары плети и тыкая пальцем в рыжего улана:

— Аполеон!.. Бунапартий!..

Мужики потянули его к себе, и он словно всосался в толпу, из недр ее слышался его возглас:

— Православная братия! Защитим веру!

И в этот момент снова зазвонили колокола, набатом загудел колокол-бас. Мужики крестились, бабы вытирали слезы, глядя наверх, как на чудо. И рыжий улан опять бросился к колокольне.

Наверху орудовала Катерина-скотница, из здешней помещичьей дворни, баба лет тридцати пяти, в полном цветении этих своих годов. Она стояла, подоткнув юбку, чтобы не запутаться в колокольных веревках, руки наполовину оголены, голова стянута платком, открывавшим большой лоб. Она сгибалась, наваливалась вперед, откидывалась назад и вправо, раскачивая колокола.

На лице появившегося улана заиграла улыбка, он даже крякнул от удовольствия, а затем схватил ее за руку своей огромной лапищей и потянул к себе. Она не успела сообразить, что происходит, как он уже облапил ее, хохоча. Катерина увертывалась, и при каждом ее повороте громко отзывался то один, то другой колокол, коротко гудел, охал, качнувшись, и внезапно примолкал, и снова ударял гулко. Пытаясь вырваться от рыжего гиганта, она вцепилась в тесак, который болтался у него на боку, и нож сам собой вылез из ножен. Ужасно колотились колокола…

Толпа селян слушала этот суматошный взрывающийся колокольный звон, и вдруг к ногам мужиков упал и воткнулся в землю окровавленный тесак. Толпа охнула. Бородатый мужик поднял его, взглянул на поселян. И снова, как набат, ударили колокола…

— Знамение! — произнес мужик и поднял страшный нож, с которого капала кровь. Он двинулся к церкви. Толпа зашевелилась… В руках у мужиков появились топоры, спрятанные под зипунами.

В усадьбе Нелюбова все было готово к отъезду. На дворе стояла запряженная тройкой карета. Из кареты высунулся граф.

— Где же Катрин? — спрашивал он: — Ехать, ехать пора!

Устимович устремился к дому. Слышались голоса:

— Барышня!.. Катрин!..

Далеко от ворот усадьбы Катрин стояла на дороге, всматриваясь вдаль. Показался всадник, она тотчас узнала его и бросилась навстречу. Это был Болховской.

Спрыгнув с коня, прыгая через рытвины, он бежал к ней и через секунду держал ее в объятиях, а она приникла к нему.

— Береги себя, — шептала она.

— Береги себя, — шептал он. — Отступаем, отступаем, — говорил он. — Ехать надо, скорее ехать…

Она крестила его, целовала его лицо, он прижимал ее руки, целовал их, целовал ее…

В карете сидели трое — граф Нелюбов, Катрин и Устимович. Молчали. Катрин — вся в воспоминаниях о только что происшедшем бурном прощании с любимым. Устимович украдкой поглядывал на нее. Граф уставился в одну точку, хмурый и отрешенный от всего.

Вдруг карету резко наклонило. Устимович испуганно выглянул.

— Французы! — взволнованно произнес он.

Карета остановилась.

Французский офицер спешился и направился к ней. Из кареты вышел Устимович, что-то невнятно объясняя. Весь разговор шел по-французски.

— Приказываю немедленно вернуться назад, — учтиво сказал офицер.

Устимович не успел ответить, как появился Нелюбов. Ткнув палкой в сторону кареты, на которой был изображен графский герб, он сказал не без заносчивого высокомерия:

— Я — граф Нелюбов! И сам знаю, куда мне ехать. Убирайтесь с дороги!

— Но вы в плену, месье.

Граф бросил палку и выхватил шпагу:

— Русские офицеры не сдаются!

Уланы захохотали.

Из кареты выглянуло растерянное лицо Катрин.

— Граф! — пытался остановить старика Устимович.

Но бесстрашный старик с вытянутой шпагой кинулся на офицера. Тот легким ударом плети отвел шпагу.

— Защищайтесь! — крикнул граф.

Офицер, играя плетью, уклонялся от выпадов графа, а собравшиеся вокруг уланы возгласами и смехом раззадоривали его. Разгневанный старик бросился в их сторону.

— Вызываю всех! Трусы!

— Дедушка! — кричала ему Катрин.

— Граф, это безумие! — вторил ей Устимович и подбежал к Нелюбову, но, получив от него удар, отскочил в сторону, а граф с еще большей воинственностью набросился на своих врагов.

— Остановите его, он сошел с ума, — торопливо объяснял Устимович. — Я — помещик Устимович. — И увидев, что офицер смотрит на Катрин, заволновался: — А это… моя невеста, месье!

В изумлении она обернулась к нему, а он делал ей отчаянные знаки, чтобы она молчала. В этот момент граф, судорожно выкинув шпагу, попытался еще раз напасть на окружавших его противников, но его старческие ноги подогнулись, сердце не выдержало, и он упал, ткнувшись лицом в землю. Катрин бросилась к нему…

Утро было мглистое, в сыром тумане едва обозначились силуэты всадников. Это были гусары-ахтырцы Дениса. На его манер усатые, они смотрели на своего командира, а он тихо проезжал мимо них, вглядываясь в каждого.

— Здорово, скифы мои, — говорил он негромко. — А ну-ка, кто там еще не проснулся? Головач, сидишь, как куль с сеном! Смага, Криворучка, а вы чего приуныли? Баба на печи приснилась? (Веселый смешок прокатился по всему взводу.) Нынче мы летучий эскадрон, братцы, сами за себя в ответе. Умрем за отечество!..

Весело подхлестнул коня и скрылся в кустарнике, а за ним и все исчезли, ровно не было никого. Тишина.

Вдали показался обоз французских фуражиров. Фуры были нагружены мешками с мукой. Гнали еще и с десяток коров. Обоз охранялся вооруженным отрядом. И все это тоже исчезло, как видение…

Спускался вечер. Над рекой, на холмах, появились Денис и хорунжий Попов-Тринадцатый. Оглядывая местность, Денис говорил:

— Ты со своими казачками ударишь отсюда — прямой атакой, в лоб, а я из камышей — в самую середку.

— Правильно! В лоб — это мое дело, — заулыбался Попов.

Местность была холмистая. Тропа спускалась к реке. Вдоль берега кривилась дорога, виднелся деревянный мост.

— Главное что? — душевнейше продолжал разговор Попов: — Чувствуешь ты, Денис Васильевич, казацкую душу, и я за тебя готов в огонь и в воду.

Выпили из одной фляги, которую держал хорунжий.

— За казаков, — сказал хорунжий.

— Гусары тоже не лыком шиты, — сказал Денис.

— Верно! Выпили за твоих!

Опять забулькало, опять передали друг другу флягу.

— Все! Хватит! — сказал Денис. — Завтра бой.

— Плохо ты знаешь Попова-Тринадцатого! Со мной всегда военное счастье, на то я и Тринадцатый! За победу!

— Что она у тебя без дна, бутылка-то?

— Две их!

— А по мне хоть три! — засмеялся Денис.

— Э, да ты черт! — вскричал хорунжий.

— Ладно, чего там, — спокойно отозвался Денис.

Светало. В засаде, придерживая коней, таились Денисовы гусары. Сбоку от дороги спрятались казаки. Выпивка не пошла хорунжему на пользу. Он был угрюм и зол и, погрозив пальцем казакам, прилег невдалеке под кустом.

Приближаясь к месту, медленно двигался обоз французских фуражиров. Ехавшая впереди охрана вступала на бревенчатый мост.

Пригнувшись к коню Денис, сердито говорил:

— Что это казаки медлят? Бедряга, скачи к ним в обход!

Попов-Тринадцатый, с которым всегда было военное счастье, спал сном праведника.

Ждать было нельзя!

— Бог в помощь, работнички! — выкрикнул Денис и вылетел на дорогу, а за ним устремились его гусары. Денис мчался, крутя саблей, навстречу ружейной пальбе. — Скифы мои!..

И скифы не подвели — они налетели вихрем. Денис саблей сбил французского офицера, и началась суматошная сшибка. А в это время по флангу ударил Бедряга, ведя за собой казаков.

— Руби их в песи, круши, хузары! — кричал Денис. Сбил французского вахмистра и прыгнул на фуру с мукой, держа пистолет в одной руке, а саблю — в другой.

Бестолково толкались коровы на мосту, среди фуражиров началась паника. Вспоротые мешки взмыли дымы мучной пыли. Перила деревянного моста рухнули, и кто-то из французов полетел вниз, в речку…

Хорунжий блаженно спал. Шум боя, выкрики, мычание коров, выстрелы долетали до него, но он продолжал спать, блаженно улыбаясь.

И вдруг стало тихо.

Попов-Тринадцатый тотчас проснулся и вскочил.

Конфуз был полный! Он увидел уже совсем мирную картину: выстраивались гусары, и Денис гарцевал возле них, а рядом казаки сгоняли в кучу пленных французов.

Хорунжий направился было к своим, но тут из группы пленных выскочил маленький барабанщик, пронзительно вскрикивая:

— Вив ля франс! Вив льэмператёр! Я не сдаюсь! Стреляйте!

Он чуть не толкнул Попова-Тринадцатого, но тот наподдал ему носком сапога пониже спины, презрительно бросив:

— Не ори, щенок!

Мальчишка зверенышем отскочил от него.

— Вы оскорбили солдата великой армии! Лучше убейте меня!

— А иди ты… — бормотнул Попов, увидев неподалеку Дениса, и побрел к нему, пеший, виноватый.

— Коня хорунжему! — приказал Денис и так посмотрел на него, что тот достал платок и стал в смущении тереть лицо.

— Погонишь пленных в Юхнов, там и проспишься, — безжалостно распорядился Денис. — И по сему случаю завяжи узелок на память.

Попов стал покорно завязывать узелки на всех концах платка.

…По дороге растянулся обоз пленных фуражиров. На некотором расстоянии от него тащился маленький барабанщик…

Безмятежно и тихо было в доме юхновского предводителя дворянства Храповицкого. Кружевные занавесочки висели на окнах, герань и фикусы в кадках украшали гостиную. За фортепьяно сидела Лизанька, дочь предводителя, и негромко напевала романс Дениса, который в недавние дни он пел на балу у Катрин:

Я не ропщу, я вознесен судьбою

Превыше всех! Я счастлив, я любим…

Пела она в упоении, а рядом, благодушествовал ее папенька, Степан Яковлевич, майор в отставке.

В гостиную вбежала девка с воплем:

— К нам офицер!

И тут же появился старый слуга и возвестил:

— Хорунжий Попов-Тринадцатый от подполковника Давыдова.

— Ах! — вскрикнула Лизанька и выбежала. В гостиную вошел Попов-Тринадцатый и первое, что сделал, — опрокинул кадку с фикусом.

— Простите… виноват… — сконфуженно пробормотал он.

— Пустяки какие! — замахал руками Храповицкий.

Попов отрапортовал по-военному:

— Прибыл с новой партией пленных фуражиров.

— Ну, Денис! Ну, молодцы! — расплылся Храповицкий. — Садитесь, голуба моя. Душевнейшие рад. Егор! — крикнул он.

Хорунжий присел на кончик стула, и они уставились друг на друга. Храповицкий был так же неразговорчив, как и Попов-Тринадцатый, и, чтобы несколько разрядить обстановку, забарабанил по столу пальцами, напевая:

Боже, царя спаси!

Долгие годи ему пошли!

В битве с врагами

Он вместе с нами,

Страха не знает

Великий царь…

И вот, слава богу, Егор внес на подносе хрустальный фужер.

Хорунжий скосил глаза на поднос — секунду мучительная борьба отразилась на его лице, — однако же он отодвинул фужер от себя. Достал платок с узелками, вытер со лба пот и произнес:

— Завязал. — И поспешил разъяснить: — Не употребляю-с.

— Н-да… — недоумевающе протянул Храповицкий. — Эт-то… Ну-с, а как насчет Бородина? Какие вести?

— Полная победа над Бонапартом! — рявкнул Попов. Голос у него был столь оглушителен, что он окончательно сконфузился.

— Полная ли? — вздохнул, покачав головой, Храповицкий. — Москва-то горит? Был слух, что Наполеон Кремль взорвал.

— Врут, — сказал Попов.

— И, говорят, Бонапарт на Санкт-Петербург собрался! На воздушном шаре!

— Про пузырь слыхивали. Врут.

В гостиную вбежала принаряженная Лизанька.

— Дочь моя — Лизанька, — представил ее Храповицкий.

Попов вскочил так, что все, стоявшее на столе, подпрыгнуло.

— Вы… от Давыдова? — прошептала она в волнении.

— Так точно.

— Боже мой! Но какой же, какой он?

— Кр-расавец! Мой первый боевой друг! — с необыкновенным воодушевлением вскричал Попов-Тринадцатый. — Гусар из гусаров!.. Стрелок, рубака… Спросите у батюшки.

— А стихи… пишет?

— Стихи? — Попов с возмущением пожал плечами.

Отряд Дениса двигался через поле, направляясь к лесу. Поотстав от отряда, Денис с Митенькой Бекетовым свернули к дороге, и вдали показался дом Нелюбовых.

— А ведь совсем недавно мы здесь танцевали, — сказал Денис.

— А как смотрела на вас Катрин! — подхватил Митенька.

— Да, да, Митя… — И вдруг Денис перебил самого себя: — Догоняй отряд, а я заскочу в усадьбу. Может, они еще там?..

— А ежели там французы? — возразил было Митенька, но Дениса уже и след простыл.

Усадебный двор был донельзя замусорен, фигура амурчика над фонтаном повалилась набок, яма, в которую хозяйственный Устимович закопал нелюбовское добро, была разрыхлена и зияла пустотой. Возле нее возились бородатые мужики.

Денис въезжал осторожно, тихо, еще не понимая, что происходит в усадьбе, и не замечая, что за ним тотчас начал красться мужик с цепом, а стоявшие у ямы мужики разом обернулись, странно улыбаясь. Денис соскочил с коня и не успел слова сказать, как шедший сзади ударом повалил его, заткнул рот тряпкой, и в ту же секунду все мужики скопом накинули на Дениса мешок, завязали веревкой и бросили на телегу.

— Стре́лить его к чертовой матери! — сказал длинный мужик.

— К Кутузову свезти, медальки получим! — в ажиотаже вскрикивал мужик, который первым повалил Дениса.

— А! Дерьма ему такого не хватало, — сказал длинный, вскинул ружье и выстрелил, но поторопился и не попал.

— Дай! — Другой мужик вырвал у него ружье.

Из мешка раздавались нечленораздельные звуки, ноги засучили в мешке, и мешок соскользнул, спрыгнул с телеги.

Вышла Катерина, та самая, которую мы видели на колокольне. Она была в мужицком кожухе, подпоясанном кушаком, за который был воткнут пистолет. За ней неотступно следовал громадный, черноглазый детина — Яшка-цыган. При их появлении все сразу приутихли.

— Франца взяли! — крикнул мужик, который напал на Дениса.

— Бросай в воду! Охота вам! — сказала Катерина.

— А, нет! Мешка жалко, — возразил длинный.

И вдруг из мешка отчетливо загремела отборная ругань:

— Мать вашу!.. Каторжники!.. Да я вас…

— Братцы! Да это же наш! — обомлели мужики.

И все радостно бросились к мешку, но Денис уже сам, изнутри, ухитрился вспороть кинжалом мешковину и выскочил, разъяренный.

— В кандалы! В Сибирь, блюдоплевы!

Мужики подались назад, загудели:

— Мы ж без обиды, барин. По неразумению, не взыщи. Одинако одетые — чи француз, чи русский — не разобрать!

— А он и есть француз! — зло выкрикнул длинный.

— Я те покажу француз! — И Денис огрел его плетью.

— Братцы, за что? — взвизгнул тот.

Толпа угрожающе загудела, окружая Дениса кольцом.

— Ты не очень-то, барин…

Это сказала Катерина, раздвигая толпу, и подошла к Денису.

— В сражениях, ваше благородие, ругаться грех. Это как в церкви, — сурово сказала она.

Сзади кто-то толкнул Дениса, и он, увидев злые глаза, устремленные на него, сразу понял, что обстановка опять стала угрожающей. Он стоял, маленький среди огромных бородачей. Толпа сжималась теснее.

— Благодарю за службу, мужички! — вдруг петушино выкрикнул он. — Хорошо воюете! Не пощадим живота своего за Россию-матушку! Ура-а!

— Ура, — растерянно отозвался кто-то. Это был длинный.

И все захохотали.

— Ура-а! — присоединилось несколько голосов. Когда приутихло, Катерина сказала с усмешкой:

— А здорово тебе повертелось в мешке-то, ваше высокоблагородие?

Ее реплику подхватили хохотком.

— Ладно, будет! — кинула она мужикам и повернулась к Денису: — Проголодались, поди, барин, пройдемте в дом, потолкуем.

Нет, в ту пору гусарский оптимизм еще не испарился в нем, он уже освоился и с аппетитом хлебал щи из сервизной миски, одновременно разглядывая кабинет графа, где все носило следы полнейшего разгрома. На стене торчали крюки и гвозди от висевших прежде картин, вместо них светлели пятна. Огарок свечи был воткнут в бронзовую чернильницу.

Катерина с интересом уставилась на своего гостя. В дверях, насупившись, горбатились мужики…

— А где хозяева! — спрашивал Денис. С продырявленного портрета, стоявшего в углу, на него смотрела Катрин, еще девочка.

— Бог весть где, — ответила Катерина. — Тут французы были, мы их выбили.

— А вы — чьи?

— Нынче мы вольные. — Она посмотрела на мужиков, и те одобрили.

— А потом?

— Как бог даст. После войны воля обещана.

— Это кто ж обещал? — спросил Денис.

— Кто да что! — сердито отозвалась она. — Я обещала! А что не по нам — в бега. К казакам дорога торная.

— О как! — сказал один из мужиков и сделал неуверенный шаг вперед.

— Да ты что, собачий сын? Нализался? — оборвала его Катерина.

— Я… по случаю замирения.

— Забыл, как я одному такому голову снесла? Ну, что уши развесили? Не при господах — баклуши бить! Неровен час, француз нагрянет!

Мужики подались назад и скрылись за дверью.

— Э, да ты атаманша, — сказал Денис.

— Раз поставили, так и атаманша, — поведя плечом, ответила она. Искоса посмотрела на него и по-бабьи засмущалась: перед ней сидел пышноусый гусар и насмешливо улыбался.

— А стрелять умеешь? — спросил он.

— Надо было — стре́лила. Дело нехитрое.

— Думаешь? — захохотал Денис. — Гвоздь видишь? — Вскинул пистолет, примерился и выстрелил, вогнав шляпку гвоздя в стену.

В дверях тотчас появился Яшка-цыган.

— Ну что тебе? — рассердился Денис. — Маневры у нас, понял?

— Иди, — усмехнулась Катерина, и Яшка вышел.

— Теперь давай ты, — оживился Денис. — Вон — рядом другой гвоздь. Не попадешь?

— Вы́думаете!

— Попадешь, попадешь! — Он подошел к ней, почти насильно сунул ей в руку пистолет и слегка приобнял ее.

— Да что вы, ваше благородие… — Она оттолкнула Дениса. — Я уж сама, как умею… — Испуганно посмотрела на него, но он улыбался такой широкой и простодушной улыбкой, что она послушно взяла пистолет.

— Заспорим? — сказал он, откровенно любуясь ею.

— Чего?

— Заспорим, говорю: попадешь — я тебя поцелую, не попадешь — ты меня. Согласна, а?

— Чего надумал! Враз кликну мужиков, они с тебя живо золото пообрывают!

— Ладно, ладно! — Он обхватил ее со спины, и сжав ее руку, стал медленно вести ее — вправо, влево, выше, ниже… Он делал это не спеша, лицо его касалось ее щеки, и он колдующим шепотом приговаривал: — В ямке прицела увидишь мушку… И как только увидишь… — И продолжал вести ее руку. — Ну, ну!.. Нажимай!

Выстрел.

И в ту же секунду опять вырос, как из-под земли, Яшка-цыган.

— Не попала! — ликующе вскричал Денис. — Плати, командирша!

— Ваше благородие… — растерянно говорила Катерина, вся раскрасневшись. И тут увидела Яшку. — Вот липучий, спасу нет, — обернулась она к нему, но в досадливо-сердитом ее голосе была и ласковость. — Ну, иду я, иду, чего там произошло?

Яшка исчез, а Денис остановил ее:

— Постой, о деле потолкуем. В мой отряд хочешь?

— Извиняй, ваше благородие, а только мужики мои нынче по своей воле… Да и не скопом тут воевать надобно, а малыми отрядами.

— Ишь ты! Прямо-таки генерал! Как зовут?

— Катерина, — тихо ответила она.

— Вон что… — проговорил он, взглянув на стоящий в углу портрет Катрин.

— Ну я пошла, — вдруг грубовато сказала Катерина и добавила озабоченно: — Про одежу не забудь, ваше благородие. Наших в лесу, думаешь, я одна? Не разберут — кинутся с топорьем… — И быстро вышла.

Лес осенний, притихший… Шагом плелся отряд Дениса. Сонно покачивались в седлах усталые люди, в них не сразу можно было признать прежних ахтырцев: они сняли гусарские доломаны, надели крестьянскую одежду, а за время своих лесных походов обросли бородами, немало было и раненых — у кого перевязана голова, у кого рука на перевязи… И дабы не поддаваться унынию и усталости, Бедряга напевал лихие денисовские куплетцы:

Я люблю кровавый бой,

Я рожден для службы царской!

Сабля, водка, конь гусарский,

С вами век мой золотой!.. Ха!

— Ха-ха! — негромким эхом поддержали его гусары.

Еще не пришла пора, когда представление о войне, как о веселых боевых схватках, смешалось с народной бедой и с личной болью, потерями, разочарованиями…

Денис был задумчив.

Поглядывая на своего командира, Митенька Бекетов сказал:

— Со смаком поют! У вас стишок легкий, Денис Васильевич.

— Легкий? Всегда ли это хорошо, Митюша?

Козлетончик Бедряги браво повизгивал:

За тебя на черта рад,

Наша матушка Россия!

Пусть к нам сунутся любые,

Мы покажем им… Ха-ха!

— Ха-ха! — поддержали его гусары.

Отряд въезжал на окраину Юхнова.

— Бодрее, братцы мои, — сказал Денис, посматривая на свой эскадрон. — Два дня отдыха в цивилизованном обществе!..

Но не успел договорить, как перед ними взорвалось ядро.

— Охренел предводитель! Белый флаг есть?

— Не держим! — сердито отозвался Бедряга.

Васька Буделек мигом сорвал с забора белые подштанники, болтавшиеся на веревке, и, поддев их пикой, поднял вверх.

На площади, куда выходила улица, по которой продвигался отряд Дениса, их поджидала вооружённая группа гарнизонных инвалидов во главе с предводителем дворянства майором Храповицким.

— Сдаются! Мародеры! — сказал он, глядя в медную трубу. — Быть наготове!

Инвалиды взяли ружья на изготовку. Храповицкий поскакал к противнику.

— Кто такие? — победоносно окликнул он. — Сдавай оружие! Знамена!

Денис с улыбкой смотрел на Храповицкого.

— Слышали, что было сказано? Размолочу! — повысил голос Храповицкий. Но по мере того, как он вглядывался в неведомого противника, лицо его меняло выражение, а затем он в изумлении воскликнул: — Денис Васильевич!.. Что за машкерад?..

Он не без труда слез с коня и засеменил к Денису, а тот, тоже спешившись, хохотал, обнимая старика.

— Ну, ну, чуть не перестрелял всех! А мы отдохнуть, готовь ужин, старина, приглашай гостей!..

От девиц с маменьками было тесновато и душно в гостиной предводителя. Слышались возгласы…

— Идут, идут!..

Лизанька с альбомом для стихов в руках бросилась к двери. Дверь распахнулась и — о, ужас! — они вошли, топоча сапогами, гремя саблями… Впереди шел небольшого роста бородатый, черный крепыш, показавшийся ей взъерошенным диким зверенышем, а счастливый Храповицкий говорил:

— Познакомься, дочка. Денис Васильевич Давыдов!

— Вы… Давыдов? — упавшим голосом произнесла она.

Денис склонил голову. Лизанька смотрела на него испуганно, а он, не дав ей опомниться, распорядился:

— Поручик! Мазурку!

Митенька Бекетов словно ждал этого приказа. Подлетев к фортепьяно, со всей силой ударил по клавишам, а Денис подхватил Лизаньку, неловко сопротивляющуюся. Он уже кружил ее, притопывал, припадал на одно колено, увлекал за собой. Он был, как в угаре, совсем позабыв, сколь страшно выглядел, и спохватился лишь тогда, когда увидел, что его партнёрши нет. Она стояла у балконной двери в растерянности.

— Вы устали? Закружил? — разгоряченно говорил он, подбежав к ней. — Но ваши сияющие глаза вдохновили меня! Нет ли гитары?

…Между тем по двору крался маленький барабанщик.

Из ярко освещенных окон доносилась музыка, голосу, смех. Маленький барабанщик достал пистолет и быстро, как кошка, взобрался на дерево. Оттуда он увидел Дениса, который, поставив ногу на стул и смотря на Лизаньку, пел негромким баритоном:

— О, пощади! Зачем волшебство ласк и слов,

Зачем сей взгляд, зачем сей вздох глубокий?..

Барабанщик не понимал слов, но жмурился от удовольствия. А Лизанька, закрывая пылающее лицо ладонями, выбежала на балкон.

Барабанщик поднял голову и теперь вместо Лизаньки увидел лицо Попова-Тринадцатого, ненавистного оскорбителя своего, который мирно дремал в креслах. Выхватив пистолет, барабанщик прицелился, но возглас: «Полька!» — заставил Попова вскочить, и через миг вместо него в окне запрыгали танцующие. Барабанщик опустил пистолет. Он сидел неудобно, опираясь ногой на подламывающуюся ветку, одной рукой обхватив дерево, а в другой продолжал держать пистолет. Попов больше не показывался, но зато на балконе барабанщик увидел Дениса, стоявшего рядом с Лизанькой.

— Напишите мне что-нибудь в альбом, — говорила она, уже глядя на него восхищенными глазами.

— Извольте, с удовольствием!

Она побежала за альбомом, а в дверях появился Митенька Бекетов.

Они отошли чуть в сторону и уже не были видны барабанщику.

— Она без ума от вас, — говорил Митенька. — И ведь она прелесть, прелесть!

— Прелесть, — согласился Денис.

— Они все влюблены в вас! Вы счастливчик! И в славе, и в любви! О! Любовь — это чудо! — Митенька в порыве чувств обнял Дениса.

Вернулась Лизанька.

— Вот, — протянула она альбом, и Митенька тотчас скрылся.

— Однако что же написать? — задумался Денис. — «Довольно! Я решен — люблю тебя, люблю…»

— «В мечтах бессоницы и в жарких грезах сна…»

— Вы знаете эти стихи?

— Бог мой! — вместо ответа воскликнула она. — Как прекрасно все в мечтах и как ужасно в жизни!

— Не согласен! Жизнь прекрасна!

— Вам хорошо! — пылко возражала она: — Набросились на противника, изрубили его на кусочки. А мне как жить! Господи! — Посмотрела на него и вдруг засмеялась: — А правда, что вы один можете сто человек победить?

— Ха! Конечно!

— А верно, что вы можете один выпить бочонок водки?

— Где он, этот бочонок?.. Но — закусывать!

…Маленький барабанщик вслушивался в их разговор, он происходил совсем рядом, иногда переходя в шепот, иногда — в смех. Нога у барабанщика онемела, ветка совсем надломилась. В руке он по-прежнему держал пистолет.

Он не видел, что прямо под ним, под деревом, на котором он сидел, стоял Попов-Тринадцатый и тоже вслушивался в разговор Дениса и Лизаньки, а затем шепотом стал складывать строчки, вроде тех, которые услышал и которые странно заворожили его. Он сочинял стихи!

Довольно! Я решен — не буду больше пить…

А буду, а буду царю служить… м-м-м…

С казаками Давыдову служить…

Довольно! Я решен! Не буду больше пить!..

— А правда, — продолжала допрашивать Дениса Лизанька, — что вы можете танцевать мазурку сутки с маленьким отдыхом?

— С вами — без отдыха.

— Неужели вы… тот самый?.. Ой, сжимается сердце!.. Только в романах читала, что ради возлюбленной прыгают с вершины замка, а теперь… даже с балкона не спрыгнут!

— Ну, это же сущие пустяки! — И Денис легко вскочил на перила. — Ради вас! — Он взмахнул руками, чтобы спрыгнуть, но в этот момент на балконе появился Храповицкий с кругленьким господинчиком в цветном сюртуке.

— Денис, голуба моя, позволь представить тебе — глава ополчения, неутомимый Михаил Михалыч Катинцев, жених моей Лизаньки…

Лизанька, вспыхнув, отвернулась.

— Весьма рад, — поклонился Денис.

— Но ты слушай, слушай, какие вести он принес! — шумно продолжал Храповицкий. — Победа! Мы разбили французов под Малоярославцем! Бонапартишка бежит в беспорядке…

— Это точно?

— А как же, — вмешался Михаил Михалыч. — Приехал племянник моей сестры от первого брака моей матушки. Бежит, истинный бог, бежит!..

— Теперь лови его, черта, лови! — восторженно выкрикнул Храповицкий…

И тут что-то тяжелое свалилось с дерева прямо на шею Попова-Тринадцатого. Это был маленький барабанщик. Летя и падая на Попова, он нажал курок пистолета, и раздался оглушительный выстрел.

— Тревога!! — крикнул Денис и прыгнул с балкона.

Выбежавшие гусары уже седлали коней.

— Никакой тревоги, — флегматично сказал Попов-Тринадцатый.

Он стоял, держа между ногами маленького барабанщика, и всыпал горячих, приспустивши ему штаны на известном месте, а тот вскрикивал: «Вив ля Франс!» — и пел Марсельезу.

Закончив экзекуцию, Попов наподдал ему напоследок, и маленький барабанщик исчез в кустах.

В окнах по-прежнему кружились танцующие пары, и гремело фортепьяно…

Начал падать снег.

Он падал все гуще и гуще. Зима в двенадцатом году, на беду французам, ударила рано…

По заснеженному лесу мчался Попов-Тринадцатый, свернул с дороги, утопая в сугробах. У дороги возились мужики, рубили лес, заваливали дорогу деревьями.

— Бог в помощь, мужички! — крикнул Попов, углубляясь в чащу, и уже оттуда слышался его голос: — Дени-ис!..

Катерина подняла голову. В чаще проехало еще несколько всадников. Дениса среди них не было. С могучей силой взмахнула она топором, и еще одна ель, медленно накренясь, со скрипом рухнула, накрыв собой другие деревья, уже сваленные поперек дороги…

Попов-Тринадцатый влетел в избу. Там за столом восседал Денис, а с ним Бедряга, Мартынов-Черкесский, Митенька Бекетов, все его друзья офицеры. На столе стояли фужеры и бутыль вина. Накурено было изрядно. Суетился, хозяйничая, Васька Буделек.

— Поздравляю именинника! — выкрикнул Попов, скидывая тулуп. — Танцуй, атаман! Звезда твоя такая! По дороге в Сычевку видели Наполеона!

— Шутишь?

— Вот крест! Разорви меня пополам.

Блестя глазами, Денис подал ему фужер:

— Значит, видели, говоришь?

Попов-Тринадцатый скосил мученические глаза на фужер, пожевал губами и поставил фужер на стол.

— Истинный бог, видели! — повторил хорунжий и перекрестил фужер.

— Сам святой и святому верю, — засмеялся Денис и командовал: — Выходим с дозорами!

Встал, и все встали и начали одеваться.

Дозор Дениса и Попова-Тринадцатого осторожно пробирался по лесу, по краю его — за деревьями — видна была дорога.

— Так и езжай вдоль дороги. И чтобы — тихо!

Сказавши это Попову, Денис углубился в лес и вскоре выехал на поляну. Он уже почти достиг лесной тропы, но его окликнул женский голос.

Он оглянулся и увидел Катерину. Она скакала к нему.

Он улыбнулся ей. На середине поляны они сблизились.

— Где таишься-то? — спросил Денис, продолжая улыбаться: — Ни слуху о тебе, ни духу…

— Таюсь. И ты пока таись. — Она чуть наклонилась к нему.

Их кони, рыжая кобыла Катерины и вороной Дениса, встали рядом и дружелюбно терлись мордами.

— Ну, ну, не балуй! — прикрикнул Денис, когда его конь стал подталкивать кобылу, а она отстранялась мордой. — Молода еще? — кивнул он на кобылу.

— Какая уж молодость, не из барских конюшен!

— А мой жеребец сколь ни живет, все дурень! — засмеялся Денис.

— Что смеетесь? — словно с укоризной, спросила Катерина.

— А ежели я нынче именинник?

— Вот не знала! — она посмотрела на него, засмеявшись: — А подарочек есть!

— Да ну?

— Наклонись, барин. — Сняла с себя иконку на шнурке. Он деловито подставил черную, кудрявую голову, и она надела ему образок. На какое-то мгновение он совсем близко увидел ее строгие, неподвижные глаза.

— Да найдет десница твоя врагов твоих, — прошептала она.

Взгляды их встретились, и Денис протянул руку, чтобы задержать ее возле себя, но она резко дала шпоры кобыле. Та взвилась и сразу оказалась в отдалении. А рядом с Катериной тотчас возник Яшка-цыган.

— Прощай, ваше благородие! — крикнула Катерина и скрылась в чаще вместе с Яшкой. — Прощай-ай! — летело эхом по лесу…

Из растворившейся дымки появились силуэты всадников. Это был отряд Дениса, продолжавший следить за дорогой в окрестностях Сычевки. Они проехали уже немало верст — мимо сожженных деревень, изб. Одно за другим возникали обугленные строения, останки бывшего человеческого жилья. Там и здесь попадались одинокие, наспех сколоченные кресты… И вдруг впереди перед ними открылся равнинный простор, а на пригорке — усадьба. Не то чтобы очень большая, но была она, как мираж, потому что возвышалась целехонькая, не обгоревшая, чистенькая…

— Будто тут и не воевали, — сказал Попов-Тринадцатый.

— Здесь и переночуем, — сказал Денис.

Всадники легкой рысью направились к усадьбе, въехали во двор, к дому, и не видели, что чьи-то глаза следят за ними — сначала из первого этажа, потом — из второго.

Денис вошел на крыльцо, постучал в дверь. Никто не отозвался. Он забарабанил громче, кулаком, потом ногами. Никого. Переглянувшись с Васькой Будельком, как всегда, следовавшим за ним, Денис со всей силой ударил ногой, и дверь отлетела. Денис вошел.

В первой большой комнате — не то гостиной, не то столовой — он остановился в некотором недоумении.

Комната была чисто прибрана. Большие настенные часы тикали. Без сомнения, здесь жили, здесь были люди! Но было не топлено, и пар валил изо рта.

— Эй Кто-нибудь есть? — крикнул Денис.

Он не заметил, что, прячась за портьеры верхнего балкона, за ним следил неизвестный человек, проскальзывая с одного места на другое.

— Черт побери, выходите!

И Денис направился к лестнице, ведущей на второй этаж, но сверху тотчас скатился к нему человек с возгласом:

— Денис Васильевич! Вы ли это?! Не верю! Не верю глазам!

— Устимович! — произнес в изумлении Денис, не сразу узнав его.

Да и впрямь, его, не сразу можно было узнать: он постарел, осунулся, однако же был в теплом, уютном, даже, если угодно, франтовском халате, лысеющие волосы припомажены, усы нафабрены, лицо аккуратно выбрито, словно он готов был к приему гостей, нужно только сбросить халат, надеть сюртук.

— Неужели наши уже пришли? Неужели такое счастье? — говорил он в нервном возбуждении.

— Скоро уж, — ответил Денис, разглядывая Устимовича.

— О, скорее бы. Живу как на бомбе!.. Страх, ужас…

— Французы?

— Ой, были. Давно были. А теперь бегут мимо. Я-то — в сторонке, в сторонке от большака.

— Ну, ладно, там разберемся. Мне надобно коней накормить, гусар напоить, — озабоченно проговорил Денис.

— Боюсь, ничем помочь не смогу. Дворня-то вся в лес ушла…

— И вы один здесь?

— Да, да, — замотал головой Устимович. — Один, один…

— Послушайте, — нетерпеливо перебил Денис. — А где граф Нелюбов?

— Вы ничего не знаете? Боже мой! Он погиб, как герой! Умер на моих руках! И похоронен здесь.

— А Катрин?..

— Слава богу, жива. Очень переживала смерть старика, болела.

— Где она?

— В надежном месте, Денис Васильевич, не беспокойтесь, — как-то неопределенно ответил Устимович.

Они стояли на сельском, кладбище, высоко над рекой, сняв шапки. Деревянный крест, занесенный снегом, обозначил могилу старого графа. Денис растроганно говорил:

— Простите меня, Устимович, а ведь я вас не любил. Вы оказались благородным человеком…

А когда они возвращались к усадьбе, веред ними выросла толпа хмурых мужиков. Устимович испуганно посмотрел на Дениса и заспешил, хотел было пройти поскорее, но из толпы выдвинулся маленький мужичок и остановил Дениса.

— Ты, что ль, Дениска? Бают, Емелькин сынок? — спросил он тоненьким, злым голосом.

— А ты кто таков, чтобы я тебе кланялся? — оборвал его Денис.

— Санька я! Криком меня не бери! Я сам с каторги!.. — Он то и дело поглядывал на Устимовича. — Не видишь, к тебе за судом пришли, как к старшому.

Мужики молча поклонились, не низко, шапок не ломали, с достоинством. И маленький повысил голос:

— Иуда хлебом нашим французов кормил, мясом и вином их услащивал! Усадебку свою, блюдолиз, выручил, на кровь русскую, злодей, променял!

— Лжет он, каторжник! — крикнул Устимович, багровея.

— Иной каторжный за Россию скорее свою кровь отдаст, чем другой из благородных, — прогудел в толпе седой бородач. — Не врет Санька, народ свидетель.

— Денис Васильевич, не верьте! — лихорадочно заговорил Устимович, хватая Дениса за рукав. — Не усадьбу спасал, видит бог, не себя! Я сироту спасал… Катрин… Я был ей единственной защитой…

Но Денис, уже не слушая его, направился к дому. Устимович бежал за ним, мелко, дробно семеня ногами, обутыми в белые, тонкие валенки.

В первой большой комнате — не то гостиной, не то столовой, хозяйничали Денисовы партизаны. Натаскали дров, затопили печь. Стало жарко, дымно, душно. Курили, сиделки у огня, скинув зипуны и тулупы, развесили сушиться портянки.

Денис сразу направился к внутренней лестнице. Увидав своего командира, Васька Буделек поспешил за ним, а Устимович, обгоняя его, торопливо говорил Денису:

— Умоляю, она больна, у нее нервное расстройство… Надо предупредить… подготовить…

Они были уже наверху, в большом светлом коридоре второго этажа, Устимович побежал впереди Дениса и остановился у одной из дверей, приложил палец к губам — тсс! — прислушался и робко постучал.

— Оставьте меня! — раздался раздраженный голос Катрин.

Устимович посмотрел на Дениса и развел руками — видите, мол, я же говорил…

Но Дениса это мало смутило.

Отстранив Устимовича, он постучал громко и настойчиво.

— Я же сказала, не пущу! — уже с гневом крикнула Катрин.

— Это я, Катрин. Денис Давыдов.

И дверь распахнулась. Но едва увидев его, Катрин отскочила и, прижавшись к подоконнику, с испугом смотрела на страшного бородача.

Он улыбнулся ей своей белозубой улыбкой.

— Дени-ис! — Она назвала его просто по имени и кинулась к нему.

Он гладил ее руки, а она, вдруг уткнувшись в его плечо, зарыдала.

Устимович стоял у двери, не спуская с них глаз, но в комнату не входил, а Буделек похаживал позади него, тихонько насвистывая.

— Не плачьте, — в замешательстве говорил Денис, — я женских слез не выдерживаю…

Устимович сделал шаг, переступая порог, но она коротко приказала:

— Уйдите!

И он выскользнул в коридор, замер там у стены.

— Господи, — прошептала она. — Я не могу его видеть!.. Что мне делать-то? Что?

— Делать надобно, что сердце велит, — сказал Денис, хмурясь.

— Сердце у меня одно. Одному и принадлежит. И вы знаете — кому… Где же он? Жив ли?

— В полном здравии, — сказал Денис, и голос его не дрогнул. — Герой. Отменно воюет. И думаю, примерно верстах в пятидесяти отсюда…

— Боже мой, совсем рядом!

— Ну, это как сказать…

— Если бы Жано знал, что я здесь! — И Катрин разрыдалась с новой силой. — Я пойду к нему! — вдруг пылко воскликнула она. — Пешком! И ничто не остановит меня! Вы покажете мне дорогу, Давыдов?

— Я отвезу вас к нему, Катрин.

Она подняла на него заплаканные глаза — сколько в них было благодарности и счастья!

— Но ведь кругом французы? — робко спросила она.

— Это не ваша забота. Хотя, конечно, дорога будет трудная, хорошего не обещаю.

Ее лицо горело восторгом.

— Я на все согласна! И ничего не боюсь! Хоть сейчас! Сейчас же.

Он смотрел на нее с восхищением.

Устимович, стоявший в коридоре, закрыл лицо руками.

— Ничего, барин, и у нас кувырком, — мрачно сказал Васька Буделек. — Ехали Бонапарта брать, а тут… Эх, бабы, бабы!..

Чуть светало — белой мутью в окнах. Денис мерил гостиную-столовую решительными шагами, но он явно нервничал. Перед ним выстроились партизаны из его дозора, наблюдая за ним искоса.

— Хорунжий! — сказал он, остановившись перед Поповым-Тринадцатым. — Примешь отряд.

— Слушаюсь.

— Действовать осторожно. Следить за дорогой. Боя не принимать. И только в крайнем случае… Понятно?

— Так точно.

— Простите меня, братцы, — потупясь, добавил Денис: — Не более чем через два дня я снова буду с вами. Все. Все-о!

И направился к двери. К нему подбежал Митенька Бекетов.

— Командир, разрешите с вами!

Митенька светился такой непосредственной преданностью, таким порывом, что Денис утвердительно кивнул ему и быстро вышел.

Запряженный тройкой возок ожидал его у крыльца. Мрачная толпа мужиков надвигалась на Устимовича, стоявшего у возка с фонарем на длинной палке. Фонарь был зажжен, хотя солнце уже пробивалось сквозь пелену предутреннего тумана. В слюдяном окошке возка показывалось и тут же скрывалось лицо Катрин. Толпа гудела:

— Не уедешь, иуда!

На крыльце появился Денис. Толпа подалась назад.

Васька Буделек подвел Денису его вороного, и, когда Денис был уже в седле, Васька подбежал к передку возка и уселся на козлы, поглядывая в сторону Дениса. Но тот не спеша объехал толпу мужиков, за сыромятными ремнями некоторых он увидел топоры. Ехал, сумрачно вглядываясь в каждого и по-прежнему не произнося ни слова… Казалось, молчаливый и страшный суд творился в эти мгновения. Тихо было. И держа все так же палку с зажженным фонарем, Устимович исподлобья следил за Денисом. Зимнее солнце окончательно расплавило туманы.

За слюдяным окошком блестели глаза Катрин.

Денис подъехал к возку и коротко скомандовал Ваське:

— Трогай!

Васька метнул на него сердитый взгляд и в сердцах хлестнул коней:

— Но-о! Залетные!..

Возок с Катрин дернулся и покатил, сразу взяв шибко, а Денис галопцем поскакал следом за ним. Обернувшись, увидел — уже издали — одиноко качавшийся фонарь Устимовича и черную толпу мужиков…

Простерлось заснеженное поле, и все тут было просторно, открыто. Снег слепил солнцем.

Денис, поравнявшись с окошечком возка, заглядывал внутрь, и оттуда, в окошечке, пыталась улыбнуться ему Катрин. Их обогнал Митенька, приветственно помахал Денису (вот уж кто был в восторге от нового приключения) и исчез. Впереди темнел лес. Васька Буделек, натягивая вожжи, старался не смотреть в сторону своего командира.

Широкая дорога, постепенно сужаясь, уже ушла лесом. Они подъехали к повороту и там увидели Митеньку, скакавшего к ним навстречу.

— Французы! — коротко сообщил он, соскакивая с коня, и возок остановился.

Васька тут же начал отпрягать лошадей. Из возка вылезла Катрин.

— Что случилось?

— Путешествие становится романтичным, — засмеялся Денис. — Поедем верхом.

— Но я не умею.

— Поедете со мной, — все так же весело сказал Денис в то время, как встревоженный Буделек и Митенька уже выпрягали лошадей и возились у седла его вороного.

— Быстрее! — говорил Митенька, укладывая перед седлом Дениса меховую попону, и затем Денис поднял Катрин, опустил ее на попону.

— Хорошо? Удобно? — спрашивал он, устраиваясь в седле позади нее.

Васька Буделек торопливо привязывал мешки с овсом к седлам освободившихся от возка лошадей.

— Ну, поехали! — скомандовал Митенька.

— За гриву, покрепче! — приказал Денис, и Катрин послушно прижалась к гриве коня. И все они исчезли в чаще.

Небольшая группа французов задержалась у брошенного возка. Посовещавшись, четверо из них направились в лес.

Копоть и зола от больших пожаров сделала снег черным.

Белосахарные следы всадников были хорошо видны.

Денис придерживал Катрин и поневоле наклонял голову, чтобы не зацепить заснеженные ветки.

Впереди слышался трест бурелома, это поручик Бекетов прокладывал дорогу, а Васька Буделек ехал, чуть поотстав, оглядываясь назад. Преследователей не было видно. Все было пока спокойно.

Они выехали на тропу, и тут можно было перейти на рысь.

— О, нельзя ли помедленней, — жалобно попросила Катрин.

Митенька остановился на взгорке, всматриваясь вдаль. Подъехал Денис, и оба они увидели, что внизу, в просветах между деревьев, показались силуэты всадников. Денис и Митенька переглянулись.

Катрин спала, как ребенок, но теперь уже прижавшись к Денису.

Подъехал Васька Буделек.

— Ваше высокоблагородие, вы левее берите, а я собью их со следа, — сказал он и повернул коня, скрывшись в кустарнике.

— Куда мы приехали? — очнулась Катрин, изумленно оглядываясь. — Как красиво!.. Но, боже мой, как я устала. И хочется спать…

— Скоро отдохнем. Потерпите немного.

Денис пересек поляну галопом, она прижалась к нему.

Через некоторое время на той же поляне появились двое французов. Следы от коней расходились в разные стороны.

Денис продвигался в чаще, то и дело оглядываясь.

— Мы заблудились?

— Да нет, что вы, Катрин.

— А я чувствую, что вы нервничаете!

— Напротив. Просто потерял тропку. Смотрите, какое солнце! А пока солнце — мы живы! — рассмеялся он.

Однако солнце уже заходило, поползли длинные тени. Она смотрела назад и вдруг прошептала:

— Волки!

— Собаки, — отозвался Денис равнодушно, хотя знал, что это волки, увидел их — они присели и неподвижно смотрели, скаля зубы.

— Это волки, волки, я знаю! Стреляйте же!

— Не кричите. Спокойно. Нынче они сытые.

Они осторожно спустились к незамерзшей речке, выбрались на другой берег и очутились на неширокой лесной дороге. Тут Денис поскакал галопцем.

— Ой, не могу, ужасно трясет, — простонала она.

Он остановился, слез с коня и прокрался к обрыву над речкой. Чуть стемнело. Он вглядывался, вслушивался, замер с ружьем.

— Куда вы ушли? Денис Васильевич! Да не оставляйте же меня! — послышался голос Катрин.

— Я здесь, здесь. — Он снова появился возле нее. — Устали? — ласково сказал он. — Хотите, пройдем немного пешком?

— А нам еще далеко?

— Нет, уже недалеко.

Он помог ей слезть, я они пошли, ступая по глубокому снегу.

— Совсем недалеко, — говорил он, ведя ее под руку. — А вы смелая, сильная, мужественная…

— Правда?.. Вы думаете?… Ой, какой ужас, — говорила она, то и дело проваливаясь в ямы под снегом, и он подхватывал ее одной рукой, а другой — вел коня за повод.

Впереди, невидимый ими, стоял Митенька и, приподнявшись на стременах, слушал лес. Было тихо.

Двое французов двигались по пятам за Васькой Будельком и иногда в испуге останавливались, потому что вдруг совсем недалеко от них с присвистом Васька пел: «О пощади! Зачем волшебство глаз и слов!» А когда голова его высунулась из кустов и появились две морды его лошадей, французы прыснули в чащу. Васька захохотал лешим.

И затем снова послышалось его пение: «Зачем сей взгляд? Зачем сей вздох глубокий?..» И слышался треск бурелома — он продолжал свой путь…

— Ужасно холодно, — пролепетала Катрин.

Денис молчал. Они молча вышли к небольшой поляне и остановились. Совсем стемнело. Он прислушался. Почудился шорох, а затем раздался треск ломавшегося кустарника, и он, встрепенувшись, схватился за ружье. Из чащи показался Митенька Бекетов.

— Командир, все спокойно. Они ушли за Будельком, а уж он их помотает, — сказал Митенька, спешиваясь, разминаясь и потирая руки.

— Я замерзаю, — произнесла Катрин плачущим голосом.

Денис вопросительно посмотрел на Митеньку, и тот сразу понял.

— Можно, можно!.. Маленький костер! — воскликнул тот и крикнул: — Катрин, помогайте! — Он подтаскивал хворост, и она, оживившись, помогала ему.

Присев на корточки, Денис раздувал костер. Митенька повесил на двух жердях котелок прямо над огнем. Котелок был наполнен снегом, в затем засыпан крупой. Варилась каша, попахивало дымком, а они трое сидели вокруг костра.

— Каша скоро будет готова, — потянула носом Катрин. — Боже мой, я никогда не думала, пикник зимой гораздо лучше, чем летом. Хочется есть. А вам?

— Ужасно, — сказал Денис.

Смотрели в огонь, а Митенька все время прислушивался. Но и веточка не шелохнулась.

В этот край очарованья,

Где столько был судьбой гоним,

Где я любил, не быв любим.

Где я страдал без состраданья…

Денис читал стихи едва слышно, приблизив лицо к Катрин, а она смотрела на него широко раскрытыми глазами — кажется, никогда не слушала так внимательно ни слов его, ни стихов. Митенька тихонько отошел в сторону, чтобы не мешать другу. Будто что-то хрустнуло? Нет, опять тихо. Но он не заметил, как в нескольких шагах от него просунулся меж ветвей ствол мушкета и задержался, осторожно передвигаясь, ища цель.

…Где так жестоко испытал

Неверность клятв и обещанья…

Денис не докончил строфы — раздался выстрел, сбил котелок с закипевшей водой, а Митенька метнулся в сторону с криком «А-а» и успел загородить собой Дениса и упал, простреленный второй пулей. В ту же секунду Денис бросился в кусты, по пути толкнув в снег Катрин… Не помня себя, он стрелял наугад, налетел на француза, сбил его с ног, выстрелил в него и побежал дальше, разрывая ветви. Второй француз, пригнувшись, убегая от него, скрылся в чаще. Видимо, выстрелы Дениса настигли его, потому что раздался короткий стон, кто-то упал, рухнул, и снова стало тихо. Некоторое время Денис стоял, тяжело дыша, хватая воздух, а потом кинулся назад, к полянке, где лежал, лицом в снег, Митенька. Денис склонился над ним.

— Митя… что же это? — шептал он дрожащими губами и вдруг вскочил.

Он увидел Катрин, сидевшую на снегу. Она сжалась в комочек, жалко втянула голову в плечи.

— Ехать!.. Скорее! — вскричал он и стал поднимать тело Митеньки. Это было трудно, он поднимал его, чтобы взвалить на коня. — Помогите же! — крикнул он.

Она послушно встала и подошла.

— Поднимите его ноги, — хрипя, говорил Денис.

Ее лицо выражало ужас, когда она тронула мертвые, отяжелевшие, несгибающиеся ноги Митеньки. Она скорее держалась за них, чтобы не упасть, чем помогала Денису.

— Да отпустите же его! — раздраженно крикнул Денис и, опрокинув мертвое тело на себя, приподнял и взвалил его на лошадь Мити.

Тяжело дыша, весь в поту, он оглянулся на Катрин.

Она стояла с лицом застывшим, одеревеневшим, и только руки ее мелко-мелко дрожали. Он подбежал к ней и стал растирать ей щеки, потом ударил по одной щеке, а затем по другой, приговаривая:

— Двигайтесь, двигайтесь, двигайтесь…

Она оттолкнула его в негодовании:

— Вы с ума сошли!..

— Танцуйте, черт побери, иначе вы превратитесь в сосульку!

Она смотрела на него злым зверенышем и не двигалась.

— Танцуйте! — крикнул он. Глаза его были безумны. И он пошел к ней в танце, восклицая: — Мазурка! Приглашаю вас!

— Вы не человек! Вы зверь! — закричала она срывающимся от хрипоты голосом. — Я не хочу никуда ехать! Я хочу к Устимовичу! — кричала и кричала она: — Там тепло! Он меня любит! Я хочу к нему! Везите меня назад! Слышите? Назад, назад!..

Он перестал танцевать, смотрел на нее. Этот ее крик — как ожог. Не оскорбление, нет! Все куда-то рухнуло и вместе с тем потрясающе обнажилось. Перед ним стояла промерзшая розовая кукла!

— Нету дороги назад, — отрезал он. Она замолкла. И в тишине, наступившей после ее крика, он, машинально двигаясь, привязывал тело друга к седлу его коня, потом подвел к ней своего вороного и, стиснув зубы, коротко приказал: — Садитесь!

Она не двигалась.

— Садитесь, черт побери, иначе я оставлю вас здесь! — Он впрыгнул в седло, и тогда она стала торопливо карабкаться, бормоча: «Изверг… изверг…». Она упала перед ним и сразу вцепилась в гриву, плечи ее вздрагивали. Денис снял с себя тулуп и накинул ей на спину. Его вороной двинулся шагом, направляемый в чащу леса, за ним понуро следовал конь Митеньки со своим хозяином, привязанным поперек седла…

Брезжил рассвет.

Со стороны большака, сворачивая к лесу, скакал Васька Буделек. От него не отставала группа всадников.

— Го-го-го! — сложив руки рупором, кричал Васька.

— Го-го-го! — эхом прокатывалось по лесу…

И когда Денис выехал на опушку, к нему навстречу устремились всадники.

Денис, смертельно усталый, промерзший, слабо помахал рукой.

Буделек, на ходу спешившись, первым подбежал к нему. Затем подъехали остальные, среди них был Болховской.

Катрин сняли с лошади и, расстелив на снегу меховые попоны, осторожно положили ее. Буделек начал быстро рассказывать:

— У меня нюх. Я наверняка вышел прямо к дозорам князя…

Но никто его не слушал. Болховской склонился над Катрин. Она открыла глаза и, узнав его, улыбнулась, даже приподняла руку, и он покрыл ее поцелуями.

— Бог мой, бог мой, — шептал он и встал. В двух шагах от него стоял Денис.

— Я… никогда не забуду… того, что вы сделали, Давыдов… — произнес Болховской, запинаясь, и неуверенно протянул руку.

— Полагаю, князь, любой на моем месте сделал бы то же самое, — сухо, но как нельзя более учтиво сказал Денис.

В рощице, под широколапыми елями, стоял деревянный крест. Таких крестов множество появилось в лесах, но это была могила Митеньки Бекетова, и снег вокруг нее был расчищен, разбросаны вокруг, свежие еловые ветки. Их пока еще не занесло снегом.

Они возвращались шагом. Васька Буделек поглядывал на Дениса, не зная, с чего бы начать разговор. Потом подъехал ближе.

— Интересно мне представить, поймал хорунжий Бонапартишку али нет? — бодренько произнес он, желая задеть главную «жилку» своего командира.

— А на кой тебе хрен Бонапарт этот? — огрызнулся Денис.

— Для вас стараемся… — Васька тоскливо посмотрел на Дениса. — Может, хочете, я песню вам тихонечко спою? Хочете?

Денис молчал.

— А то расскажу, как смешно одна девка меня обманула?..

Денис чуть улыбнулся.

— Да вы себя не вините, не вините! — заволновался Буделек. — Это не более как, извините за выражение, военный случай…

Они въехали в лес. Кончилась поземка с летящим снегом. Лесная, тихая дорога открылась перед ними.

— А то хочете… — вскричал Васька Буделек, но Денис вместо ответа хлестнул коня, словно его самого хлестнули, и его вороной вытянулся в стрелку. За ним едва поспевал Васька.

Стан Катерины расположился в лесном хуторе, от всех дорог спрятанном. Около сарая, в загон, вместе с черными свиньями затолкали пленных французских гвардейцев. Они едва держались на ногах, а раненые полулежали, их синие мундиры были заляпаны кровью. От тепла снег под ними растаял, так что лежали они в грязной жиже.

Мужики толпились неподалеку, и вид у них был не менее изможденный, чем у пленных. Среди них тоже были и раненые, наспех, кое-как перевязывали друг друга — кто голову, кто руку.

А чуть в стороне отогревали кострами землю и копали могилу. Мужики, впрягшись, медленно тащили розвальни, задними шла Катерина…

По всему было видно, что только что окончился тяжелый бой.

Но ничего этого не видел и не понял Денис, когда вылетел с Васькой Будельком из леса.

— Катерина! — зычно крикнул он.

Она кинулась к нему. Он спрыгнул с коня.

— Денис Васильевич! — Она обняла и тащила его к розвальням. — Спаси, Васильич, спаси…

В розвальнях на соломе лежал Яшка-цыган. Из перевязанной шеи шел пар, будто что-то кипело там.

Денис наклонился и стал перевязывать. Его окружили мужики.

— Коли жильную руду не затворить, помрет обязательно, — сказал рыжий бородач.

— Да как затворить! — по-бабьи взвизгнула Катерина. — Господи, делать-то что?..

Из-за саней в лес тянулся пористый кровавый след.

Она с надеждой посмотрела на Дениса, на окровавленные бинты в его руках. Он не ответил ей.

Жизнь еще билась в Яшке-цыгане, он протянул руку Денису, и Денис взял его ладонь.

Приоткрыв глаза, Яшка некоторое время смотрел на Дениса, потом вдруг сжал его руку так цепко и сильно, что Денис едва не вскрикнул от боли. Это длилось несколько секунд, рука разжалась, и голова Яшки бессильно упала назад. Весь он вытянулся.

Катерина метнулась. Мужики отступили от нее.

Невидящими глазами она оглядела всех, увидела пленных, затем посмотрела на кровавый след на снегу, что вел в лес, и пошла по этому следу…

Увидела рядом страшную спрямленную косу, прислоненную к дереву, схватила ее и бросилась к пленным:

— Всех под нож! Всех!

Ее поймали, она билась в мужицких руках.

— Бога побойся, — шептал попик.

— Оставьте ее, — сказал Денис.

Она затихла. И снова мужики впряглись и потащили розвальни к могиле. Под санями открылась земля, оттаянная от Яшкиной крови. Сквозь опавшую, сгнившую листву зеленела молодая травка…

Ночь окутала хуторок. На свежей могиле чернел крест.

Васька Буделек сладко посапывал, приткнувшись на топчане и подложив тулуп.

Денис сидел в одной рубахе и, держа на коленях балалайку, перебирал струны, как на гитаре. Получалось тоскливо и очень грустно. Напротив неподвижно, как неживая, сидела Катерина.

— Не плачь, Катя, — произнес он, вздохнул и тихонько запел:

Исчезло все!.. Покой желанный

У изголовия сидит

Но каплет кровь еще из раны

И грудь усталая и ноет, и болит…

Он напевал, словно бы подбирая не только слова, но и мелодию к ним, и сам, задумавшись, прислушивался к каждому звуку своего голоса и отзвуку на него тоненькой, дрожащей струны и к каждому слову, может быть, впервые произносимому…

Уже светало, и оба они не слышали, как со двора послышались крики, шум.

Дверь распахнулась, в избу влетел Бедряга.

— Командир! Насилу нашли тебя! Попова-Тринадцатого схватили и уволокли в Сычевку!

Денис не сразу понял, о чем говорил Бедряга, и смотрел на него, как внезапно проснувшийся человек. Катерина косо и недобро поглядывала на гостя.

— А отряд? — вдруг опомнившись, спросил Денис.

— Насилу отбились.

— Я виноват, я! — вскричал Денис и отбросил балалайку.

Вскочил встрепанный Васька Буделек.

— Я один виноват! — кричал Денис и стал быстро одеваться.

— Куда? — спросила Катерина.

— Надо выручать чертова сына, — лихорадочно говорил Денис.

Васька стоял уже готовый и ждал распоряжений Дениса.

— Да вы что, ополоумели? — оторопело произнесла Катерина. — Там французов тьма!

Денис посмотрел на нее.

— Поможешь. Давай своих мужиков, — коротко распорядился он, пристегивая саблю.

Ее лицо мгновенно переменилось, стало злым и непреклонным.

— Не дам! — крикнула она. — Хватит! Нахлебались крови!

— Обойдусь без тебя, — с гневом бросил ей Денис. — Где пленные? — И вышел.

В Сычевке на одной из улочек толкались солдаты в пестрых и разных мундирах — французы, прусаки, итальянцы и даже турки-мамелюки. Слышались оживленные возгласы:

— Партизан! Партизан!

Вели Попова-Тринадцатого, и каждый из солдат, кто попадался навстречу, норовил или ударить его, или вырвать клок от уже и без того разорванной рубахи. Из толпы вынырнул маленький барабанщик. Лицо его сияло торжеством.

— Попался! Теперь ты мне ответишь!

Попов узнал его.

— Вив ля Франс! — улыбнулся он ему и дружески подмигнул.

Солдат подтолкнул Попова в спину, и затем его бросили в баньку, заперев ее на замок. Часовой встал у закопченной двери, барабанщик присел возле.

Со стороны большака к Сычевке подъезжал отряд французских гвардейцев. Уже издали нельзя было сомневаться в том, что этот небольшой отряд представляет собой живой, не сокрушенный еще сколок великой Старой гвардии Наполеона. Осененные высокими медвежьими шапками, в синих полушубках, белых ремнях, с красными султанами и эполетами, они казались маковым цветом среди снежного поля. И хотя у некоторых были декоративно перевязаны руки и головы, все равно они соблюдали тесный и величавый строй. Сзади них ползли фуры с бочками, а впереди, подгоняемое конными фуражирами, бестолково бежало стадо черных свиней. Все это вызвало бурный восторг у выбежавших из сторожевого поста гарнизонных солдат. Они кричали: «Фора! Фора!»

Гвардейцы не отвечали на возгласы, въезжая в Сычевку, и по мере их продвижения постепенно можно было узнать в этих немых гвардейцах Денисовых партизан — Мартынова-Черкесского, Головача, Ваську Буделька и, наконец, самого Дениса Давыдова. Все они были побриты, Денис вновь распушил свои знаменитые усы. Они молодцами сидели на конях, а вокруг них суетились гарнизонные солдаты, возбужденно лопотали на разных языках, и лишь Васька иногда отвечал, дурачась: «Парле-парле, ляпош-облопошь, шерами-шарамыж». Остальные предпочитали отмалчиваться. Впрочем, не трудно было заметить, что гарнизонные больше всего интересовались не ими, а чёрными свиньями. Тут восторг изголодавшейся солдатни достиг апогея. Денис спокойно отдавал распоряжения Мартынову-Черкесскому и делал, это, не стесняясь, по-русски:

— Бочки с порохом доставишь поближе к сторожевому посту. Взрывать по моему сигналу. Сигнал для всех — выстрел из пистолета.

Оборванный итальянский солдат, растолкав толпу, бросился на черного кабана с тесаком, и его насилу оттащили. Могло начаться побоище, но солдаты сторожевого поста и подоспевшие гренадеры стали разгонять толпу нагайками.

К Денису подошел французский сержант:

— Капитан! Прошу к коменданту!

Денис подмигнул Мартынову-Черкесскому (тот ответил незаметным кивком) и последовал за сержантом.

Дежурный офицер Тардье встретил Дениса и вместе с ним прошел в горницу, где помещалась канцелярия штаба полковника Можеро. Тут Тардье остановился.

— Извините, капитан, вам придется сдать оружие, — сказал он. Денис вопросительно посмотрел на него, и тот развел руками, улыбаясь. — Приказ коменданта, — пояснил он. — Приказ для всех.

— Пожалуйста, — снисходительно произнес Денис, отстегивая саблю, а Тардье вглядывался в него и вдруг сказал:

— Не могу в точности вспомнить, но где-то я вас встречал…

— Не думаю…

— Положительно, где-то встречал, — повторил Тардье и уже несколько другим тоном добавил: — Пистолет, капитан!

— Черт знает! Может, еще и штаны снять?

— Прошу, — холодно сказал Тардье, принимая от него пистолет, и указал на дверь, ведущую в помещение коменданта. — Между прочим, я отменный физиономист, — как бы в шутку успел заметить он вдогонку Денису.

Не только в гневе, но еще и наигрывая гнев, чтобы скрыть беспокойство о возможном разоблачении, Денис не вошел, а ворвался к коменданту и начал сразу с нахальной атаки:

— Что происходит? Как я должен это понимать? Жертвуя людьми, я едва пробился к вам, а меня лишают оружия! — И запнулся.

Перед ним сидел человек, очень похожий на Наполеона — такая же прядь, спадающая на лоб, серый походный сюртук… Наполеон? Быть не может!

— Тысячу извинений, капитан, тысячу извинений! — суетливо говорил этот человек, приподнимаясь. — Здешний комендант. Полковник Можеро. Не знаю, право, но вы, должно быть видели, что у меня тут делается! Ужас! Сброд со всех дорог!

Он вышел из-за стола, и теперь стало абсолютно ясно, что это никакой не Наполеон: без намека на полноту, костляв, высок ростом, даже долговяз. И Денис невольно усмехнулся. А Можеро в возбуждении пожимал ему руку:

— Бог мой, вы первый фуражир, пробившийся к нам! Вы наш спаситель!

— Н-да, — протянул Денис, соображая, как вести себя дальше. — Состояние вашего гарнизона мне решительно не нравится! — И начальственно поморщился.

— Я принял меры и не остановлюсь ни перед чем! — воскликнул Можеро. — Но голод, капитан, голод!

Тут Денис уже уверенно повысил голос:

— Однако, господин комендант, я не приехал спасать вас от голода! У меня другие виды. Я должен обеспечить безопасный путь императору. Леса кишат партизанами. Вам это известно? — Его лицо стало жестким: — Ваше поведение преступно. Какие действия вы предпринимаете против них?

— Извольте, доложу, — Можеро беспорядочно извлекал из стола карты, но в этот момент высунулся Тардье и негромко позвал его:

— Господин полковник…

Можеро вышел.

Денис прошелся по комнате, взглянул на бумаги, которые извлек Можеро и увидел среди них лубочную картинку из тех, какие распространял Растопчин. На ней был изображен бородатый мужик на коне, а от него разбегались, как зайцы, французы. Внизу стояла подпись: «Храбрый партизан Денис Давыдов».

Тардье говорил шепотом коменданту:

— Месье, не припомню, встречал ли я этого человека, но клянусь, это — переодетый партизан…

Денис спокойно расхаживал по комнате. Вернулся Можеро.

— Итак, что прежде всего потребуется от меня, капитан? — спросил он, присматриваясь к Денису и потирая маленькие ручки. Денис тотчас приметил, что его тон и поведение несколько изменились. Можеро странновато улыбался и вдруг спросил с интонацией Тардье: — Не могу в точности вспомнить, но мне кажется, что я вас где-то встречал…

— Возможно. Если были в Тильзите. Я имел честь стоять рядом с нашим императором.

— Рядом?

— Рядом! Совсем рядом! — Денис захохотал. — Послушайте, комендант, если вам укоротить ноги, вы совсем будете на него похожи, а если мне наклеить бороду… Пять тысяч франков за голову этого разбойника! — он посмотрел на Можеро и оба они скосили глаза в сторону лубочной картинки Ростопчина. — Но к делу, — резко перебил себя Денис. — В конце концов мне не до болтовни! Прежде всего меня интересует, есть ли у вас пленные партизаны?

— Тардье! — позвал Можеро.

Появился Тардье.

— Вы, кажется, уже познакомились? — спросил Можеро, обращаясь к Денису.

— Никак нет. — Денис щелкнул каблуками и отчеканил: — Храбрый партизан Денис Давыдов!

— Как? Вы говорите по-русски? — воскликнул Можеро.

— В совершенстве, полковник. — И повернулся к Тардье: — Я дьявольски проголодался, месье. Обед! И парикмахера! Я привык бриться каждый день, а тут… — Денис брезгливо провел по своей гладко выбритой щеке и снова обратился к Можеро: — В совершенстве, комендант! Или вы думаете, что граф Коленкур послал бы на такое дело какого-нибудь парижского балбеса, пусть хоть в чине полковника? — И опять к Тардье:

— А вы чего стоите?

Тот не двигался, онемев.

Денис усмехнулся:

— Вам, должно быть, известно, есть ли у вас пленные партизаны? Или у вас только воображение?

— Один, кажется, был, — запинаясь, ответил Тардье.

— Узнать и привести сюда! — выкрикнул Можеро.

— Исполняйте, — сказал Денис, вальяжно откинувшись на стуле.

Тардье вышел.

— Мерещится, мерещится… — бормотал Можеро. — Бог знает, что мерещится…

— Нервы, — сказал Денис.

— А вчера в меня стрелял солдат — и не итальянец, не немец, а француз, корсиканец! — наклонясь к нему, шепотом сообщил Можеро.

— Вот я и говорю: нервы, — сказал Денис, раскуривая трубку. — Не посчитайте за унижение, но командовать гарнизоном придется мне.

Наши мнимые гвардейцы расположились недалеко от сторожевого поста, где стояли часовые у пушек. Мартынов-Черкесский сказал Головачу:

— Что он там так долго? Сигнала-то нет?

Вокруг толкались австрийцы, итальянцы, а Головач начал спокойно передвигать фуры с пороховыми бочками.

По другую сторону большака, из-за придорожных кустарников, из-за сугробов, высовывались шапки Денисовых партизан. Это был дозор Бедряги, ожидавший сигнала для атаки на Сычевку.

И вот, чуть подалее их, зашевелился ельник и появились вооруженные мужики и тоже присели за сугробы. Приподнялась Катерина, тревожно вглядываясь в видневшуюся Сычевку.

— Гляди-ка, пришла-таки, — заулыбался кто-то из Денисовых.

— Тихо! — Бедряга напряженно вслушивался.

Где-то позади них, в чаще ельника заржал конь. Партизаны не шевелились.

Около баньки маленький барабанщик заряжал мушкет, а двое конвоиров отпирали двери. У барабанщика что-то не ладилось с мушкетом, он торопился.

Со связанными руками вышел Попов-Тринадцатый и сощурился от яркого света.

Можеро и Денис сидели друг против друга и мирно обедали. Денис достал большую флягу и разлил вино по бокалам.

— Ого! — крякнул от удовольствия Можеро. — Вас послал ко мне сам бог! — Они чокнулись. — И сразу видно, что вы истый парижанин. — Можеро выпил и, закуривая, продолжал: — А партизан этих мы разгромим, не будь я Можеро! За успех, капитан!

— За успех не пью, — буркнул Денис.

Можеро, отхлебывая вино, пришел в окончательно благодушное расположение духа.

— Да, капитан, мы блистательно воевали!

— Спору нет, история уже сделана, — охотно поддержал его Денис.

— И завязли мы в этой грязной стране только потому, что воюем с варварами. Честный враг уже давно бы сдался. Дикари! Сами сожгли свою Москву! — Можеро выпил еще бокал. — А их Кутузов — старая развалина!

— Вы недооцениваете русских, — сдержанно ответил Денис.

— Да что вы все «русские, русские»! Что стоит их армия? Где она? Прячется за спины мужиков?

— Кто прячется? Русская армия? — и на этот раз все еще сдерживаясь, ответил Денис.

— А разве не так? — Можеро наполнил бокал, приподнял его чуть дрожащей рукой и выпил до конца. — Ну а что стоят их знаменитые гусары? Они хуже казаков! Пьют водку и пляшут! — Повертел ладонями, как бы показывая пляску. — У них исчезло вся кое понятие чести!

Денис вскочил. Этого стерпеть уже не было сил, и все его тонкие уловки полетели к черту.

— Лжете! Я — русский офицер, и честь моей армии — моя честь! Я требую, чтобы вы отказались от своих слов! Дуэль! Иначе вы трус!!

— Я? Трус? Стреляться!

— Отлично! — подхватил его возглас Денис. — Пистолеты!

Можеро смотрел на него дико и, словно бы сразу трезвея, тер виски и озирался вокруг.

— Что происходит? — говорил он. — Мы в сумасшедшем доме! Мы оба рехнулись!..

— Стреляться! Трус!

В дверях уже стоял Тардье.

— Арестовать его, — обессиленно произнес Можеро.

В этот момент Денис увидел в окне, как по улице вели Попова — в оборванной рубашке, без шапки, с руками, скрученными назад. Его подгоняли два солдата с ружьями наизготове, а сзади плелся маленький барабанщик, волоча свой большой мушкет.

Денис метнулся к Можеро (нельзя было терять ни секунды) и с размаху ударил его по щеке. Можеро отлетел в угол.

— Стреляйте в меня! — в ярости кричал Денис. — Выстрел! Мне нужен выстрел!

Вбежали два здоровенных молодца из охраны коменданта и навалились на него.

— Осторожнее, осторожнее, — говорил Тардье. — Пять тысяч франков за эту голову!

Попова вели по улице к реке, за ним и его конвоирами неотступно следовал маленький барабанщик. Они проходили мимо солдат, столпившихся вокруг котлов, из которых валил пар, и Попов, кривя носом, втягивал в себя запах варившегося мяса.

— Капрал, отдайте мне его, — клянчил барабанщик. — Это мой личный враг!

— Отвяжись, щенок.

Конвойный оттолкнул его, он едва удержался на ногах и теперь, стоя в раскорячку, стал целиться в Попова.

Тяжелый мушкет покачивался в руках маленького барабанщика. Он прижал его крепче, откинулся назад и, наконец, выстрелил.

На миг открылось перед ним доброе, улыбающееся ему лицо Попова. Показалось, что он улыбнулся ему, а затем запрокинулся, и Попов упал, распростерши руки.

Ужас исказил лицо маленького барабанщика, он закрылся руками и в ту же секунду бросился к Попову с каким-то отчаянным воплем.

— Ублюдок, ты мог попасть в меня! — кричал капрал.

Но в этот момент Попов вдруг вскочил, разогнувшись, как гигантская пружина, и, сбив руками капрала и другого конвойного, прыгнул на телегу, плечом сбросил стоявшего там солдата и в ту же секунду очутился верхом на коне. Он сидел спиной к его морде, вонзил в его бок каблуки, и конь рванул так, что чуть не скинул седока.

Раздались беспорядочные выстрелы. Конь Попова перепрыгнул через плетень. Несколько всадников устремились за ним…

— Сигнал! — рявкнул Бедряга и поднял на длинном шесте красный флажок.

Весь его отряд, таившийся в засаде, ринулся к Сычевке, пересекая большак.

— С богом! — вскочив на коня, крикнула Катерина, и мимо нее уже мчалась лавина бородатых мужиков, и кони их обгоняли горсточку смельчаков Бедряги, атакующих Сычевку.

А там, невдалеке от сторожевого поста, тлел фитиль на первой фуре с порохом. Головач поджигал уже второй фитиль, но сзади на него напал французский гренадер. Головач пытался перекинуть его через голову, но подогнулся под его тяжестью. Схватка была короткой. Головач упал, и гренадер навалился на него, придавив к земле. Лицо Головача было запрокинуто, и он видел лишь угол телеги с тлеющим фитилем и край неба, а затем вдруг все осветилось ярко, ослепило его. Раздался взрыв. На миг все потемнело… И потом стало видно, как разбегались во все стороны толпившиеся здесь австрийцы, итальянцы и турки, а Бедряга, завладев в этой панике сторожевой пушкой, направил ее на деревню.

Первый залп!

В это время партизаны ворвались в Сычевку, и там началась паника.

Гарнизонные солдаты бежали по улицам деревни, ломая плетни. Слышались выкрики:

— Кутузоф! Кутузоф-ф!

Из избы коменданта выскочил Можеро.

— Солдаты! — кричал он. — Солдаты! Стойте!

Он бросился было наперерез бегущим, но тотчас отпрянул и, прижавшись к стене, пригнувшись, присев, пополз, пополз и скрылся за углом…

А в его штабе Денис, которого караулили два гренадера и Тардье, рывком прыгнул к окну, ногой вышиб стекло, но Тардье оттащил его назад. Один из гренадеров тотчас занял место около окна. Тардье, держа Дениса под пистолетом, загонял его в противоположный угол. Денис двигался медленно, и когда подходил к лавке, неожиданно схватил ее и, развернув, метнул в Тардье. Тот с криком упал. В ту же секунду Денис схватил его пистолет, упавший на пол, выстрелил в гренадера, стоявшего у двери, и выбежал…

На улице слышались выстрелы. Бежали и бежали люди неведомо куда.

Наперерез им выскочил маленький барабанщик, прыгнул на опрокинутую телегу, кричал в полубезумии:

— Трусы! Вы предали императора! Где ваши знамена?!

Его оттуда сбросили, кто-то пнул его ногой. Он продолжал кричать:

— Да здравствует император!

Его сбили с ног, он упал. Над ним выросли животы столкнувшихся коней, над ним кипел бой. Слышался голос Дениса:

— Круши их в песи! Мать их, хусары мои! Скифы мои! Круши!

Страшно было под ногами коней, и барабанщик взвизгнул плачуще:

— Мама-а-а!

Тут его кто-то подхватил и поднял. Сквозь мокрые, в слезах, глаза перед ним дрожало чье-то черноусое лицо. Он не сразу узнал Дениса, но вдруг увидел его белозубую улыбку и услышал его голос:

— Эх, дурень!

Денис отбросил мальчишку через плетень в загаженную солому, он шлепнулся и замер.

А Денис гнал своего коня, и рука уже устала от взмахов сабли. Впереди скакали его люди, он обгонял их.

По большаку улепетывали французские конники, и здесь Денис увидел Катерину, которая нагоняла французского офицера.

— Подожди меня! — крикнул Денис, но он был еще далеко и гнал, гнал своего вороного.

Катерина, согнувшись, как приросла к коню. И теперь глаза ее, ставшие по-кошачьи злыми, были сужены и непримиримы. Она целилась в скакавшего впереди офицера, ее рука прыгала, и тогда она чуть придержала лошадь и стала целиться долго, терпеливо, по-крестьянски, чтобы — наверняка.

Офицер, оглядываясь, крутил коня, бросая его из стороны в сторону.

Катерина выстрелила. Мимо! Офицер с маху развернулся навстречу ей и поднял пистолет.

— Катя! На дыбы, на дыбы возьми! — в отчаянии кричал Денис.

Офицер выстрелил. Полыхнуло жаром в ее груди, и она начала безжизненно сползать. Вихрем налетел Денис на офицера, и сабли их схлестнулись. Никогда и ни с кем не бился он с таким бешенством, как сейчас…

И был слышен звон сабельных ударов, ржанье возбужденных коней, а кобыла Катерины тихонько отходила в сторону. Все медленней отходила она, волоча ее за собой, пока, наконец, не остановилась где-то в стороне от обочины, уже у самой реки, покрытой чуть оттаявшим льдом. Прозрачная вода пошевеливалась тонким слоем у кромки. Зацепившись ногой за стремя, распластав руки, Катерина уткнулась лицом в эту живую воду.

Офицер рухнул на землю, и конь со сбитым набок седлом шарахнулся от него. Денис подбежал к Катерине.

Он опустился перед ней на колени, до боли сжались его губы, дергалась щека.

Его лицо было в слезах.

Видел ли он, что тело ее пропахало в снегу дорогу и обнажились осенние листья, а в них прорывалась нежная, зеленеющая трава — не этого, а будущего лета…

Наверно, уже не одни сутки он сидел в избе, взлохмаченный, мутный, в расстегнутом армяке, уставившись в догорающую свечу. Солнечные лучи едва пробивались в оконце. На столе стоял штоф и несколько бокалов, остывший самовар, лежали исписанные листы, обгоревшее перо и иконка, подаренная Катериной.

Денис взял один исписанный лист, свернул его трубочкой, зажег с одного конца и раскурил трубку.

У крыльца Васька Буделек не пускал в избу Бедрягу и незнакомого франтоватого офицера.

— Ваше благородие, к ним нельзя, они в меланхолии, — говорил Васька Бедряге.

— А ну тебя! — Бедряга отстранил Ваську и, кивнув офицеру, взошел по ступенькам.

— Ваше дело, — сказал Васька. — Вылетите турманом оба.

И действительно, как только в дверь постучали и приоткрыли ее — мощный бросок табуреткой заставил гостей засомневаться.

— Входите! — предложил Бедряга офицеру.

— Неудобно, знаете. Вы все-таки свой. Прошу! — попятился было тот, но Бедряга решительно толкнул его, и офицер влетел в избу.

Мутный Денис смотрел на него исподлобья.

— Честь имею представиться, — не давая хозяину опомниться, выпалил офицер, — ротмистр Растегин, адъютант графа Орлова. Его сиятельство имеет неукоснительное указание о вашем вступлении под начальство регулярной армии, а посему рад зачислить вас в свои ряды.

Ротмистр протянул пакет, который Денис не поторопился брать, и взял его Бедряга.

— Извините, ротмистр, за мой вид… — произнес Денис, чуть приподнявшись. — Я нынче не доспал… А, вот оно что… — сказал он, глянув на бумагу. — Я счастлив был бы исполнить повеление его сиятельства, но лишен этой завидной возможности, поскольку спешу в Смоленск по приказу графа Ожаровского, государева любимца…

— Ожаровского? — переспросил Растегин. — Уже встали под его начало?

— Увы, мой друг.

— Ай-ай-ай. А граф Орлов так расположен к вам…

— Я сам к нему расположен. Так и передайте графу, дескать, кончилась вольная жизнь Дениса Давыдова и не сбылась мечта воевать под его водительством.

— Весьма сожалею. Имею честь.

Ротмистр щелкнул шпорами и вышел. Уходя за ним, Бедряга шепотом спросил Дениса:

— Это как понимать?

— Никак.

…На дорогах мело. В метели виднелись фигуры французских солдат, уныло бредущих, закутанных в бабьи юбки и салопы… Снег заметал брошенные на дороге фуры, а из одной из них вывалились горой бронзовые, мраморные и гипсовые, большие и малые бюсты и сделанные в рост фигуры великого завоевателя Европы Наполеона Бонапарта. И тут же валялись медные трубы, в которые резкими порывами задувал ветер. Трубы подвывали. И крутил снег. Мело.

По заметенной дороге неслась тройка, которой правил Попов-Тринадцатый, а в санях была запрокинута небольшая фисгармонь, по разбитым клавишам которой какой-то безумец барабанил нечто похожее на громоподобный, дикарский марш.

— То акафист победный! Православные, ликуйте! — возглашал попик, выглядывая из-под соломы у его ног, и тер замерзший нос.

Сани, ныряя в сугробах, проскочили мимо опрокинутой фуры.

Мело, мело… А в поле и вовсе крутили вихри.

В жарко натопленной избе Денис правил саблю.

Рядом с ним сидел маленький барабанщик.

— Месье, — тянул он уныло, — я вас люблю, месье, но мне плохо.

— Опять ты свое…

— Я предатель великой армии!..

— Нету великой армии.

— А как я вернусь в Париж?.. — почти плакал маленький барабанщик: — Месье! Отправьте меня в плен! Вы же это понимаете, месье…

— Дурачина! Я сам привезу тебя в Париж и передам твоему легкомысленному папаше.

В дверь осторожно всунулся Васька Буделек.

— Ваше высокоблагородие! К вам подполковник Палицын от графа Ожаровского.

— Проси!

Вошел заснеженный подполковник Палицын.

— Я вас не задержу, Денис Васильевич, — сказал он, поздоровавшись, и добавил, пряча улыбку: — Осведомлен. У вас меланхолия. Недосып. Но… — Он снова перешел на строгий, официальный тон. — В связи с дальнейшей ненужностью доблестных партизанских действий у генерала графа Ожаровского имеется указание о вашем срочном поступлении под его начало.

— Я счастлив, — мрачно отозвался Денис. Рукава его сорочки, вправленной в мужицкие штаны, были засучены по локоть, в руках он держал только что ослепительно наточенную саблю.

Палицын положил на стол пакет.

— Планы вашей передислокации и соединения с частями его превосходительства в конверте.

— О, я был бы счастлив исполнить повеление графа, — сказал Денис, слегка прищурясь. — Но лишен этой возможности, поскольку спешу на соединение с частями генерала Орлова.

— Орлова? — удивился Палицын. — Странно. Граф Ожаровский мечтал иметь тысячу ваших сабель в своем авангарде.

— Я сам мечтал.

— Граф так к вам расположен!..

— Я сам к нему расположен.

В этот момент распахнулась дверь, и возник Попов-Тринадцатый. Он с трудом волочил гигантский куль. Помогавший ему попик тут же исчез.

Денис в изумлении смотрел на Попова, как на воскресшего из мертвых, а затем бросился к нему.

Хорунжий осторожно опустил тяжелый куль, и друзья обнялись.

— Живой, дьявол! — говорил Денис.

Они постукались лбами, и после этой лошадиной ласки Попов шепнул что-то Денису на ухо.

— Да что за секреты? — удивился Денис.

Попов мялся, молчал, глазами указывая на куль, лежавший на полу, и покосился на Палицына.

— Не смею мешать, — произнес тот, поняв, что он лишний, и приложил руку к козырьку. — Разрешите идти?

— Да, да. Графу сердечный привет. Я тоже мечтал.

Палицын вышел.

— Ну что там у тебя? — спросил Денис и хотел было ткнуть куль ногой.

— Тсс! — испуганно остановил его Попов.

Маленький барабанщик, вытаращив глаза, смотрел на Попова. Тот, наконец, приметил его и расхохотался.

— Вив ля Франс! — обнял его, подняв на руки, тискал. Маленький барабанщик пытался вырваться и мычал, весь красный, у него даже слезы выступили, и, наконец, вырвался и убежал.

Попов, тут же затворив за ним дверь и, просунув в ручку табурет, чтобы никто не вошел, таинственно заговорил:

— Дело сделано, Денис, нужно ехать в Петербург! — Он подошел к мешку и начал его вспарывать. — Держи, — озабоченно распорядился он, и Денис, ничего еще не понимая, стал помогать ему. — Боялся, понимаешь, чтобы он не замерз, — говорил между тем Попов.

Когда он снял мешковину и раскрутил тряпки, Денис увидел стоящего, как мумия, офицера. Попов рванул бинты с его лица, и перед ними возникла долговязая фигура коменданта Сычевки полковника Можеро. Наполеоновская прядь примерзла ко лбу, а походный сюртук был в пятнах, в подтеках и разодран. Губы несчастного Можеро едва шевелились, пытаясь что-то произнести. Попов смотрел на Дениса торжествующе.

— Ваше величество! — провозгласил Попов, обращаясь к «мумии». — Вы пленены Отдельным партизанским соединением полковника Дениса Давыдова! — И, повернувшись к Денису, отрапортовал: — Император Франции Наполеон Бонапарт!

Денис щелкнул каблуками перед «императором» и воскликнул, хлопнув Попова по плечу:

— Ну, повезло тебе, чертов сын! Ну и повезло!

Что-то не то было в его тоне, и Попов подозрительно посмотрел на Дениса.

— Ей-богу же повезло! — вскричал Денис со всей искренностью и, чтобы не расхохотаться, бросился обнимать Попова. — Попал, брат, и ты в историю на зависть всем! Ну, молодец! Ну, чертов сын! Военное-то счастье всегда с тобой! Ура-а! Победа! Все! Все-оо! На Париж!

Сквозь метель мчались гусары Дениса Давыдова.

Звон-перезвон сорока сороков!.. Поплыли золотые и синие маковки церквей, зубчатые стены Кремля… Москва!..

А на квартире Дениса Васька Буделек затягивал своего командира в корсет. Портной в это время пальцем стряхивал воображаемые пылинки с новенького, на белой атласной подкладке, генеральского мундира, затем приподнял его двумя руками, бережно, как драгоценную вещь, и стал помогать Денису просунуть руки в рукава. Мундир облег его фигуру, а портной, отбежав на несколько шагов и чуть присев, воззрился на свое творение в немом восхищении. С неменьшим восхищением смотрел на него и Васька Буделек.

Денис стоял истуканом. По просьбе портного он поворачивался, затем простер руку. Рука застыла в воздухе, но выражение лица Дениса отнюдь не соответствовало торжественности момента. Он чувствовал себя глупо и натруженно, и с гримасой посмотрел на Ваську Буделька. А тот в восторге восклицал:

— Хочете — не хочете, а служить при генерале… оч-чень!

Интонация была Денисова, и Денис невольно улыбнулся.

Вошли Бедряга и Попов-Тринадцатый. Денис повернулся к ним.

Бедряга мрачно протянул ему газету. Попов исподлобья следил за Денисом.

Денис читал газету, хмурясь, потом вдруг развернул лист, саблей разрезал ее крест-накрест одним взмахом, отбросил клочья и, увидев перед собой испуганного Ваську, крикнул:

— Скидывай кафтан!

Дальше Васька уже ничего не понимал, он понимал только, что какая-то беда случилась с его командиром.

Денис, стянув с себя мундир, кинул его Ваське:

— Надевай!

В трепете, стараясь улыбаться, Васька надел мундир. Денис сам помог ему застегнуть пуговицы и даже разгладил рукава и грудь, а потом, подтолкнув его к зеркалу, повернулся к друзьям:

— Чем не генерал, а?

Весна была в разгаре, и черемуха расцвела буйно. Сквозь листву виднелись окна барской усадьбы с зажженными ярко огнями.

Офицеры суетились вокруг стола. Они сами ставили бутылки и штофы, сливали вино в серебряный сосуд для жженки. Среди этих офицеров было много знакомых лиц из тех, кто был на именинах у Катрин в начале войны, но все они возвысились в чинах, многие в сияющих генеральских мундирах. Выделялся барон Эйхен. Его остзейское лицо оставалось таким же вытянутым, сухим, но его генеральский мундир выкатывался мощным арбузом, и живот его, как и вся грудь, были украшены орденами, медалями и звездами — наподобие иконостаса.

— Я рад, что наконец и Давыдову обломилось. Корицы еще, корицы, — говорил Эйхен, одновременно советуя генералу, готовившему жженку.

— У меня свой рецепт, — отвечал тот. — Вы правы, барон, он заслужил! Но… говорят, он автор какой-то неприличной басни?

— Вздор, вздор, вздор! — испуганно замахал руками Эйхен. — Кто не грешил в молодости? Я поздравляю его с открытой душой!

— Да вот он, кажется! — воскликнул ротмистр К. (нынче, впрочем, уже не ротмистр, а повыше чином, но мы будем называть его как прежде).

— Но почему — в партикулярном? — удивился один из офицеров, стоявших рядом с ротмистром. — Однако же точно — в партикулярном!

И все столпились у окон.

— Да он ли это?

Вдали по аллее шли двое — чья-то штатская фигура и с ним еще кто-то.

— Господа! — сказал скромный пехотный полковник. — Разве вы не читали? — И все обернулись к нему. — В «Русском инвалиде» от сего дни… Ошибочка вышла… В генерал-майоры произвели другого Давыдова…

— То есть как это?

Офицеры окружили пехотного полковника и склонились над газетой.

Денис уже вошел в дом. Он был действительно «в партикулярном» — в сюртучке, в светлых брючках со штрипками, в банте-жабо, подпиравшем горло, а рядом с ним шагал Васька Буделек, обряженный в генеральский мундир. Пройдя коридор, Денис на секунду остановился, как актер, готовясь к первому выходу, а затем толкнул дверь ногой:

— Прошу, ваше превосходительство! — скомандовал он Ваське.

Так и получилось — первым появился, споткнувшись, Васька, а за ним — Денис.

— Вот и мы! — сказал, он, словно не замечая всеобщего ошеломления. — Да вы, я вижу, молодцы! Не забыли гусарских привычек! — Он кинул взгляд на стол, а затем с недоумением оглядел всех присутствующих: — Однако же, в чем дело? Почему вы все в мундирах и при звездах? Разве война не кончилась? — Он озорно крутанул вокруг себя на одной ноге и продолжал: — Нет уж, нет! Нынче у меня другие заботы!

— Уберите денщика, — в негодовании прошипел барон Эйхен, пройдя мимо Дениса.

— А вы разве не знакомы? Барон, не может быть! Это же мой лучший боевой друг! И поверите, коли грянут военные трубы, он первый будет на коне!

Эйхен резко повернулся к Ваське спиной.

Денис чуть прижмурился и приобнял Ваську:

— Не обижайся на него, дружище! И на меня не обижайся! — Неловко совал ему в карман деньги, приговаривая: — Девчонку подхвати и гуляй-валяй по-гусарски! Не забыл, поди? Выше голову, мы еще повоюем!..

Легонько подтолкнул его, и Васька Буделек двинулся к двери, пыжась, полный достоинства, и даже снисходительно помахал ручкой офицерам, а те, едва он выплыл, грохнули от смеха.

Однако некоторые насторожились, ожидая еще какой-нибудь выходки Дениса. Но он улыбался.

— И ведь у меня опять удача, господа, нынче я не просто гусар! Пустился, наконец, в родную стихию поэзии! Молодчага Пушкин учится легкости моего стиха! Жуковский, Вяземский, Баратынский… Э, да что говорить! Разве я не самое поэтическое лицо в нашей армии? Но, господа! Жомини да Жомини, а о водке ни полслова? Пробки, пробки в потолок, господа!

Офицеры оживились. Вспыхнуло голубое пламя жженки. Захлопали пробки шампанского.

В этот момент вошли Катрин и Болховской.

Воцарилась тишина, и в этой тишине сразу же появилось что-то тревожное, зловещее.

Взгляды всех были устремлены на Болховского.

Катрин неуверенно шла к Денису, а он устремился к ней.

— Бог мой, Денис Васильевич… Два года не виделись, — едва смогла произнести она.

— Да, — сказал Денис и, склонившись очень низко, поцеловал ее руку.

Рука ее дрожала. Он чуть коснулся ее губами и тотчас отпустил.

Он поднял голову. Катрин уже не было перед ним, перед ним стоял Болховской.

Они поклонились друг другу наклоном головы и словно бы по молчаливому уговору одновременно отошли в сторону.

— Война кончилась, — негромко сказал Болховской. — Мы живы. За вами выстрел. Тут задета моя честь.

— Ребенку понятно… Я к вашим услугам, — сказал Денис, и они направились к двери.

За ними тотчас последовал ротмистр К.

Едва они вышли, Катрин вскрикнула в отчаянии:

— Остановите их! Это убийство!

— Княгиня! — сказал Эйхен, взяв ее под руку. — Здесь идет речь о чести двух благороднейших офицеров.

Она сбросила руку Эйхена и выбежала из комнаты.

По цветущей аллее шел Денис, за ним — ротмистр К., а Болховского задержала стремительно выбежавшая Катрин. Она бросилась к нему, обхватила руками, не пуская его…

В гостиной царило напряженное ожидание. Вскочил пехотный полковник, вскричав в негодовании:

— Честь, честь!.. Но ведь это глупость, господа, глупость!..

Болховской раздраженно высвободился от Катрин.

— Ты чего хочешь? Моего бесчестия? Пусти!

У нее безвольно опустились руки, а он зашагал по аллее, и она видела, как он свернул на тропинку и исчез в кустах сирени.

…Он появился на полянке.

Дениса не было. Ротмистр К., разомлев на весеннем солнце, дремал на зеленом газоне.

Болховской огляделся.

— Давыдов! — позвал он.

Никто не отозвался.

Катрин неподвижно стояла все там же, где только что он ее покинул. До ее слуха донесся его окрик: «Давыдов!» Она вздрогнула и через несколько секунд услышала два выстрела и бросилась к поляне.

Она выбежала с истерическим криком:

— Что, что, что произошло?!

— Я разрядил пистолеты, — ответил Болховской.

На него смотрели вскочивший ротмистр К. и раскрытые, недоумевающие, полные слез глаза Катрин.

А Денис шагал, пыля, по дороге, может быть, впервые в жизни пешком. Перед ним открывались холмистые дали, зеленеющие луга, распаханные нивы…

Издали, навстречу ему, шла деревенская девушка лет шестнадцати. Поравнявшись с ним и увидев барина, она посторонилась, чтобы дать ему дорогу. Но он вдруг придержал ее, улыбнулся и, чуть притянув к себе, прикоснулся к ее щеке губами и поцеловал. Она испуганно оттолкнула его, но, посмотрев на него, зарделась и улыбнулась в ответ. Он кивнул ей и зашагал дальше.

Дорога вилась зеленеющими просторами, он шел и шел. Возник голос:

Пушкин — Денису Давыдову

Певец-гусар, ты пел биваки,

Раздолье ухарских пиров,

И грозную потеху драки,

И завитки своих усов…

Я слушаю тебя — и сердцем молод,

Мне сладок жар твоих речей,

Поверь, я снова пламенею

Воспоминаньем прежних дней…

Синее небо было над ним, и в небе пел жаворонок.

Content

Сергей Ермолинский
Денис Давыдов
(Эскадрон гусар летучих)