Эмма Скотт

Зажечь небеса

© Ефимова Е., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Благодарности

Трудно писать о том, как создавалась эта книга, и поблагодарить человека, которого нужно поблагодарить, не выдав кое-какие особенности сюжета. Некоторые детали я оставила для послесловия в конце. ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ЧИТАЙТЕ ПОСЛЕСЛОВИЕ до тех пор, пока не закончите книгу, если не хотите РАНЬШЕ ВРЕМЕНИ узнать важные сюжетные ходы.

Выражаю благодарность Робин Рене Хилл. Никакими словами не описать, что ты для меня сделала: за минувшие три месяца ты порой даже откладывала собственную работу, чтобы помочь мне закончить книгу. Мы сделали это вместе. Это наша книга, не моя. Люблю тебя.

Мелисса, спасибо за твои потрясающие, мастерски выполненные обложки – ты очень точно ухватила дух книги – и спасибо, что ты стала моим проводником во внешний мир, а также моим утешением в моем маленьком мирке. Без тебя я бы пропала.

Спасибо, Сьюэнн, за то, что применила свой дар редактора в работе над этой книгой, и за часы любви, вдохновленные страницами и подаренные просто так. #labu

Джоанна, Сара и Джой, спасибо, что направили меня в верное русло, когда я сбилась с курса. Ваш вклад в эту книгу бесценен.

Дэни, спасибо за помощь, без тебя я не нашла бы средств к существованию и сгинула бы в бурных водах. Я очень тебе благодарна.

Анджела, спасибо, что отложила собственные дела и помогла наполнить эту книгу красотой. Ты всегда меня выручаешь, так что спасибо.

Грей, спасибо, что ты всегда оказываешься на один текст впереди; люблю тебя.

Выражаю благодарность Колину Лениану, доктору медицинских наук, за его ценные советы и опыт.

Спасибо Марку Андерсону, военнослужащему морской пехоты США, за то, что поделился своими знаниями и опытом: благодаря ему я постаралась достоверно нарисовать суровое лицо войны, однако все ошибки и вольности, допущенные ради сюжета, на моей совести. И благодарю за вашу службу, сэр.

Спасибо всем моим друзьям за любовь и поддержку: Кейт Стюарт, Кеннеди Райан, Кейти Регнери, Шанора Уильямс, Райн Миллер, Джейд Уэст, Ребекка Ши, Лиза Пол со товарищи, Ники Грант, Дезире Адель и Дилан Ален.

Спасибо всем, кто помогал мне в работе. У меня просто нет слов, чтобы сказать, как много вы для меня значите. Я всех вас люблю.

Спасибо всем фанатам этой книги, которые всё еще со мной: я до сих пор здесь и продолжаю писать во многом благодаря вам.

Спасибо всем военнослужащим этой страны. Работая над книгой, я пришла к более глубокому пониманию того, сколь многим жертвуют они и их семьи изо дня в день. Примите мои глубочайшие уважение, благодарность и любовь. Спасибо.

Плей-лист

«Switchblade» LP

«Happier» Marshmello

«Love Me Like You Mean It» Kelsea Ballerini

«In My Blood» Shawn Mendes

«It Ain’t My Fault» Brothers Osborne

«broken» lovelytheband

«Africa» Toto

«Natural» Imagine Dragons

«You Should See Me in a Crown» Billie Eilish

«You’re Somebody Else» Flora Cash

«Don’t Speak» No Doubt

«Recovery» LP

«Something Just Like This» The Chainsmokers

Посвящение

Для Робина, потому что он взял меня за руку и до сих пор крепко держит.

Для Мелиссы, потому что она всегда ведет себя хорошо.

Для Роберта, который встал и сказал: «Я ее не отпущу».

И для Изабель.

Это и всё остальное я делаю с любовью, я делаю это для тебя, малышка. Отныне и навеки.

Часть I

Аль-Раи, Сирия

Пролог

Коннор

Я судорожно втянул в легкие воздух и пришел в сознание, вновь погрузившись в царящий на земле хаос. И боль – на меня обрушилась боль.

Перед глазами всё расплывалось, как будто я находился под водой. Я не мог сдвинуться с места, меня пригвоздило к земле; что-то тяжелое давило на грудь, так что я с трудом мог вдохнуть. Выстрелы, крики и минометный огонь звучали где-то вдалеке, их заглушал звон у меня в ушах. Левая рука налилась тяжестью и дико болела.

Я отчаянно заморгал, пытаясь сфокусировать взгляд, и понял, что тяжелым якорем, прижавшим меня к земле, был Уэс.

Он лежал на мне лицом вниз, уткнувшись шлемом мне в грудь, и не двигался. Я не видел его глаза, их заслонял шлем. Я не знал, жив он или мертв.

«Жив. Он обязан быть живым».

Меня охватил такой ужас, какого я никогда прежде не испытывал, в кровь хлынул адреналин.

– Уэс, – прохрипел я. – Уэс!

Мой взгляд заметался по сторонам, я хотел оценить обстановку. Из-под тела Уэса вытекала лужа крови, и при виде этого зрелища мой страх усилился. Я забарахтался, пытаясь сесть, и боль стальными зубами впилась мне в локоть. Дрожа, как в лихорадке, я повернул голову и увидел, что из моего предплечья, ближе к локтю, торчит осколок шрапнели.

– Зараза.

Этот кусок металла, воткнувшийся мне в тело, пугал меня до икоты, но я отбросил панику.

«Уэс».

Нужно понять, что происходит. Мы находились на южном краю деревни, большая часть построек осталась у нас в тылу. Сражение еще продолжалось, но сдвинулось на восток; за полуразрушенными остовами домов я видел бегущих в дыму людей.

Мы с Уэсом торчали на открытой местности. Ярдах в восьми от нас чернела воронка, забрызганная кровью, рядом лежала детская сандалия. Я вспомнил, как бежал к ребенку, чтобы увести его в укрытие. Я уже протянул к нему руку… и на этом воспоминания обрывались, но я уже догадался, что случилось потом.

«Уэс погнался за мной, оттолкнул меня от взрыва снаряда, который я не видел, и спас мою задницу».

Тут до меня дошла вся правда, и в груди заклокотало рыдание. Уэс заслонил меня собственным телом, и пока мы лежали у противника на виду, в него попало несколько пуль.

«И теперь он мертв».

– Уэс! – закричал я. – Боже, нет…

Закусив губу, чтобы не заорать от боли в руке, я кое-как выполз из-под тела своего лучшего друга и осторожно опустил его голову на землю. Глаза Уэса были закрыты, рот слегка приоткрыт. Я приложил два пальца к его горлу, и слезы начали жечь мне глаза: я нащупал пульс, слабый и медленный, но пульс.

– Спасибо… – выдохнул я.

Встав на колени, я осмотрел его раны, и сиюминутное облегчение сменилось страхом. В задней части его бедра темнело пулевое отверстие, вся нога была залита кровью. На спине по крайней мере три отверстия – пули пробили камуфляж и плоть под бронежилетом; из раны в верхней части бедра торчали раздробленные фрагменты кости.

– Господи, нет. Ну же, Уэс, ну же…

Пришлось сделать над собой усилие, чтобы подавить рвотный позыв и не разрыдаться. Мы на виду. В десяти ярдах от меня темнело нагромождение кирпичей – самое ближайшее укрытие. Паника и страх подхлестнули меня, а долгие часы тренировок сделали остальное.

Поднявшись на трясущиеся ноги, я пригнулся, ухватил Уэса за лямки его рюкзака и поволок в укрытие. Я стиснул зубы и тянул изо всех сил. Под Уэсом заскрипел песок, он сдвинулся на дюйм или два. Слишком медленно, он слишком тяжелый.

Я трижды глубоко вдохнул и выдохнул сквозь зубы. В паре десятков ярдов от нас прогремели выстрелы, раздался взрыв, и нас накрыло волной мелких обломков. Не сила, а адреналин заставил меня двигаться. Через несколько мучительных секунд я затащил Уэса за нагромождение кирпичей и упал рядом с ним на колени.

– Ты останешься со мной, Уэс, слышишь? – выдохнул я, снимая с себя рюкзак. – Ты останешься со мной, мать твою. Не смей мне тут помирать, или я сам тебя прибью.

Лямка рюкзака зацепила торчащий из моей левой руки обломок, и я подавился криком.

– Врача! – завопил я, вытаскивая из рюкзака аптечку. – Помогите мне, пожалуйста! Нужен врач!

В каждом взводе был медик, и я надеялся, что наш – Уилсон – не умер; впрочем, в тренировочном лагере мы все прошли курс первой помощи. Одной рукой я кое-как наложил на правую ногу Уэса жгут, расположив его над раной, и затянул его так туго, как только смог. Красная кровь перестала вытекать из пулевого отверстия в ноге Уэса.

– Врача! – снова заорал я. – Ради всего святого, помогите мне! Мне нужен врач!

Я снова полез в аптечку и достал шприц для остановки кровотечения. Давным-давно мы в шутку называли эту штуку «снарядом с тампонами». Зубами разорвав упаковку, я вытащил огромный шприц, приложил наконечник к ране на бедре Уэса, нажал на поршень, и абсорбирующие губки заполнили зияющую рану, мгновенно пропитавшись кровью.

Поглядев на остальные его раны, я поморщился – отверстия в нижней части спины, под бронежилетом. С ними нужно было что-то делать, но мне не хватало опыта, я изо всех сил старался не потерять сознание. У меня закружилась голова, нахлынула слабость. Больше я ничего не мог сделать для Уэса.

Я тяжело, обессиленно плюхнулся на пятую точку, судорожно втянул в себя воздух и завопил во всю мощь легких:

– Врача!

Я кричал так громко, что надсадил голос. Из глаз брызнули слезы.

– Господи Иисусе, кто-нибудь, помогите мне!

В грохоте сражения мои слова прозвучали совсем тихо.

Превозмогая тупую, пульсирующую боль в руке, я наклонился к лицу Уэса и слабо похлопал его по посеревшей щеке.

– Очнись, Уэс, – хрипло попросил я. – Просыпайся сейчас же, черт возьми. Не умирай, Уэс, пожалуйста…

Я обессиленно привалился к груде кирпичей. Звуки стрельбы стихли; сквозь звон в ушах я слышал крики, женский плач. Я не знал, победили мы или проиграли, знал только, что с каждой секундой Уэс всё ближе к смерти.

Я взял его обмякшую руку и крепко сжал. Покачал головой, не отрывая ее от груды кирпичей.

– Держись, хорошо? – пробормотал я. – Слушай меня, мой голос. Не уходи, Уэс. Останься и слушай меня, ладно?

На миг я зажмурился, чтобы не дать пролиться слезам, потом судорожно перевел дух, отгоняя от себя горе.

– Помнишь, как нам с тобой было лет по… четырнадцать… как мы столкнулись с Кайлой Мерфи после школы? Она была с подружками и улыбнулась тебе… Ты долго по ней сох. Позже вечером ты рассказал об этом нашим приятелям. Мы сидели… болтали о девчонках, которые нам нравились… и строили из себя крутых.

Я тяжело сглотнул, в горло как будто набились трава и песок.

– Мы все… похвалялись, мол, «я оприходую эту милашку»… хотя все были еще девственниками. – Я устало усмехнулся. – Все, кроме тебя. Ты играл в дартс и… ты же был влюблен в Кайлу Мерфи. Помню, как ты всё бросал дротики и сказал, что хочешь ее поцеловать… Ты сказал «в маленькую ложбинку рядом с ключицей, туда, где бьется ее сердце».

Сквозь заволакивающий глаза туман я смутно различал фигуры бегущих к нам людей. Наши.

– Все парни вытаращились на тебя, – продолжал я, – а ты обернулся… с дротиком в руке, и у тебя такой вид, типа, «ой, черт, неужели я сказал это вслух?» Но ты не стушевался, не попытался пошутить… ты пожал плечами и сказал: «Ага, вот что я сделаю». И продолжил метать клятые дротики.

Я тихо смеялся, когда к нам подбежали Уилсон, Джеффрис и еще пара ребят. Уилсон, наш медик, немедленно склонился над Уэсом, а Джеффрис сказал мне – его голос доносился издалека, – что вертолет вот-вот будет.

Я всё говорил с Уэсом и не выпускал его руку.

– Остальные парни… понятия не имели, как реагировать. Они уставились на тебя, а потом начали хохотать, помнишь? Они подумали… что ты прикалываешься. Я тоже засмеялся, хотя знал, что ты не шутишь. Ты вовсе не шутил, правда, Уэс?

Наверное, на какое-то время я вырубился, потому что когда очнулся, Уилсон и его команда забинтовали торс Уэса и теперь готовились перевернуть его на счет «три», чтобы положить на спину, на носилки.

Они сняли с него бронежилет, и что-то выпало из кармана его рубашки. Согнутая пополам, испачканная кровью тетрадь. Прилетел вертолет; песок, ветер и крики хлестали меня по лицу, но я всё равно протянул руку и схватил тетрадь, как раненую птицу, которая вот-вот улетит.

Уилсон говорил, чтобы я был готов забираться в вертолет, что нужно заняться моей рукой, но я его не слушал. Пока они грузили Уэса, я перелистнул несколько страниц тетради. Мой затуманенный взгляд упал на последнее стихотворение, и я стал его читать; некоторые слова расплылись, как будто на бумагу капали слезы, страница была испачкана кровью.

Это слезы Уэса.

Кровь Уэса.

Внизу страницы стояла подпись: его имя, не мое. Словно признание.

– Да, Уэс, – проговорил я, чувствуя, как по щекам текут слезы. – Правда. Вот она – правда.

Мы забрались в вертолет, и над Уэсом склонилось еще несколько врачей. В ход пошли капельница, кислородная маска, но я увидел, как один из медиков мрачно покачал головой.

Кто-то помог мне снять бронежилет и попытался заняться моей рукой.

– Оставьте, – сказал я. – Дайте ручку.

– Чего? – переспросил врач, перекрикивая шум, создаваемый вертолетными лопастями. – Ручку?

Я посмотрел на Уэса – глаза закрыты, лицо страшно осунулось и побледнело.

– Дайте чертову ручку! – пронзительно заорал я.

Парень исчез из поля моего зрения, потом вернулся с шариковой ручкой. Я вырвал ее у него из рук, прижал тетрадь к ноге левой рукой – рука онемела, я ее почти не чувствовал – и накорябал на чистой странице:

Отем,

Это и всё остальное написал Уэс. Для тебя.

К

Я попытался указать адрес, но ручка выпала из пальцев. Я прижал тетрадь к груди медика, голова у меня кружилась, глаза закрывались. Вертолет взлетел.

– Вы должны отправить это почтой. Отправьте это…

– Что? Твоя рука…

– К дьяволу мою руку, вы должны это отправить. Отем… Отем Колдуэлл. Университет Амхерста… Риден Холл. Нет. Роудс?.. – В глазах опять потемнело, и на этот раз я не смог открыть глаза. – Черт, не могу… Это в Амхерст. Поняли? Отем…

Наступила темнота.

Часть II

Небраска – Июль

Глава первая

Отем

Солнце поднималось над горизонтом, заливая всё вокруг расплавленным золотом, а темно-синие и фиолетовые краски ночи медленно таяли.

– Только посмотри. – В голосе отца звучало благоговение. – Невероятно, правда?

Я крепче прижалась к его боку и кивнула. Мы сидели на качелях, установленных на крыльце, и любовались восходом.

– Да, действительно, невероятно.

– Когда видишь такой восход… Сразу появляется ощущение, будто грядет нечто удивительное.

Я снизу вверх заглянула в его посеревшее, осунувшееся лицо. Его волосы, прежде ярко-рыжие, как у меня, совершенно поседели после операции на сердце, через которую папа прошел в прошлом октябре. Папины плечи и грудь казались у́же, чем прежде, клетчатая рубашка висела на нем мешком. Он снова работал на земле, хоть и не так интенсивно, как раньше.

– Нечто удивительное, – повторила я и тихо вздохнула.

Я почувствовала, что папа смотрит на меня сверху вниз.

– Почему ты никогда не хочешь говорить об этом парне, о Конноре? Ты ни разу его не упомянула с тех пор, как приехала.

Это имя наполнило мое сердце тихой тоской и пронизывающим страхом. Стоило мне подумать о Конноре, и в душе оживали потаенные, обжигающие мысли, которые я так долго от себя гнала.

«Уэстон…»

– Я боюсь за него, – проговорила я. – С тех пор как он уехал, я получила лишь несколько электронных писем. Только «привет, как дела» и основные новости.

«И ни слова об Уэстоне».

– Война творит ужасные вещи с сердцем и разумом человека. – Отец покачал головой. – Ты не знаешь, скольким трудностям и бедам он там противостоит. Возможно, эти электронные письма – всё, на что он способен.

– Знаю, мне просто хотелось быть уверенной, что с ним всё в порядке, что он обязательно со мной поговорит.

Виктория Дрейк сказала мне, что Коннор часто им звонит, если позволяют обстоятельства. По большей части новости о нем я получала от его матери, а не от самого Коннора.

«Рассказал ли ему Уэстон, что мы сделали? Коннор знает, что я ему изменила?»

Если да, то это лучшее объяснение молчания Уэстона и редких, скупых сообщений от Коннора. До отправки на фронт Уэстон поклялся не рассказывать другу про наш с ним поцелуй – поцелуй, который едва не перерос в нечто большее. Уэстон сказал, что боится рисковать, что душевное состояние Коннора слишком шатко, что лучше сделать это признание потом, когда они вернутся с войны.

Наверняка его терзает чувство вины. Иначе почему Коннор перестал мне звонить?

– Думаю, Коннор старается вообще не думать обо мне, – пробормотала я, глотая слезы. – И, возможно, это к лучшему.

Отец крепче обнял меня за плечи.

– Не теряй надежду, верь в своего мужчину и его любовь к тебе. Она слишком ценна для вас обоих.

– С каких пор ты стал таким сентиментальным?

Папа указал на поле – куда ни глянь, зеленело море кукурузы, высокие стебли отливали золотом в лучах восходящего солнца.

– С тех пор как попал в больницу и едва не потерял всё это, – ответил он. – Болезнь лучше чем что бы то ни было показала мне, что на самом деле важно. – Ты, твой, брат, твоя мать. Люди, которых я люблю.

Мужчины, которых любила я, сейчас находились за полмира от меня, смотрели в лицо страшной опасности, а я застряла здесь и даже не знала, живы они или нет.

Я вздохнула и крепче прижалась к отцовскому боку. Мне хотелось всё ему рассказать. Папа выслушает и не станет меня осуждать. Он всё равно будет мною гордиться, всё равно будет благодарен за деньги, которые дал мне Коннор на спасение фермы. Но, похоже, мне нечем было гордиться по окончании третьего курса: все мои достижения сводились к кое-как натянутым до проходного балла оценкам и разбитому (в очередной раз) сердцу.

«Нет, мое сердце разделено надвое».

Я проследила за взглядом папы, посмотрела на зеленое поле и восходящее солнце, пытаясь обрести покой в этом дивном пейзаже или разглядеть что-то удивительное, нечто прекрасное, ожидающее меня в будущем.

– Всё так запуталось, – пробормотала я. – Я запуталась. Каждый день я молюсь за Коннора и Уэстона, но с каждым днем всё меньше верю в наше счастливое будущее.

«Для нас троих».

Отец надул губы.

– Я слышу всё, что ты говоришь, милая. Только ты одна ведаешь, что для тебя лучше. Но я знаю одно: какие бы события ни подкидывала нам жизнь – хорошие, плохие или того хуже, – они всегда нас закаляют. Делают сильнее. Мудрее.

– Я просто хочу любить кого-то, кто будет любить меня в ответ. Никаких игр. Никакой неопределенности.

Во взгляде отца светились доброта и любовь, он погладил меня по щеке мозолистой ладонью.

– Ты ее найдешь.

Я посмотрела на часы и встала.

– Мне пора идти, если я хочу успеть на самолет.

– Жаль, что тебе приходится возвращаться так рано. Скоро четвертое июля…

– Знаю, но я собираюсь сразу же приступить к работе над гарвардским проектом и провести немного времени с Руби перед ее отъездом в Италию. – Я потерла глаза. – Эх… и придется привыкнуть к новой соседке.

– Жаль, – сказал папа, медленно поднимаясь на ноги. – Мне нравится эта Руби.

– Я ее обожаю.

«И ее я тоже теряю. Все, кого я люблю, либо ушли, либо уходят».

Проклятый рассвет не предвещал никаких чудес, только одиночество.

В кухне мама вынимала из духовки свежеиспеченные булочки.

– Это тебе на дорожку до Омахи, – сказала она, не поднимая глаз, и принялась паковать булочки в пластиковый контейнер. – Трэвис! Спускайся сюда. Твоей сестре нужно ехать в аэропорт.

– Я в курсе, – откликнулся Трэвис, размашистым шагом входя в кухню. В июне он закончил старшую школу и с тех пор еще больше вырос, раздался в плечах, возмужал. Меня это радовало: папе нужна помощь, а мой младший брат больше всего хотел работать на земле и поддерживать ферму на плаву.

– Ты готова, Отем? – спросил Трэвис.

– Думаю, да. Пока, мама, – проговорила я, обнимая мать. – Ты меня еще не простила?

– За что? – Она поджала губы. – Не будем говорить о деньгах, слишком приземленная тема.

В начале лета я перевела на банковский счет родителей тридцать пять тысяч долларов, полученные от Коннора. Привези я домой чек – и, не исключено, моя гордая мать разорвала бы его. Я сама едва его не порвала, но вне зависимости от того, насколько больно было мне, я не могла спокойно смотреть, как страдает моя семья, особенно после того, как здоровье отца оказалось подорвано. Всё лето мама отказывалась говорить на эту тему, но я чувствовала: она испытывает облегчение.

«Наверное, именно так чувствовал себя Уэстон, – думала я, – когда Дрейки купили его матери дом. Облегчение и стыд одновременно».

– Я тебя люблю, – сказала мама. – Поезжай аккуратнее. Слышишь меня, Трэвис? Веди внимательно и туда, и обратно. Вот. – Она протянула мне пластиковый контейнер и замахала на нас руками, выгоняя с кухни. – Отправляйтесь. Кыш-кыш!

Папа проводил нас до видавшего виды пикапа Трэвиса и уже у самой машины обнял. Я прижалась к его груди и зажмурилась.

– Знаю, ты за них боишься, – сказал он.

Я кивнула, уткнувшись щекой в его рубашку.

– Сейчас они находятся в той части мира, где опасно, рискуют своими жизнями, но не позволяй страху разрушить твою любовь.

Мою любовь. Я больше не знала, что это такое.

«Точнее, кого именно я люблю».

– Постараюсь не сдаваться, папа, – заверила я его. – Я тебя люблю.

– И я тебя люблю, солнышко.

Я махала ему из окна и смотрела, как папа становится всё меньше и меньше. Из пластикового контейнера поднимался аромат маминых теплых булочек, и я вдруг поняла, куда направить свою любовь: на ферму моей семьи и на помощь ей.

В своем гарвардском проекте я сосредоточусь на сельском хозяйстве. Экономическая справедливость в отношении систем ведения фермерского хозяйства или изучение потенциала возобновляемого биотоплива. Не слишком воодушевляющая тема, но пришла пора оставить личные желания и переживания – всё равно они не принесли мне ничего, кроме сердечных мук.

Пока мы ехали по федеральной автостраде из Линкольна до Омахи, я окончательно утвердилась в этом решении, а золотистая рассветная дымка превратилась в ясный день.

«Вот то удивительное, что я всегда ждала. Я наконец-то знаю, чем буду заниматься в этой жизни».

Но от этого открытия в моем сердце не возникло ни фейерверков, ни радостного возбуждения. Никакого «дзинь».

Я вздохнула, подперла щеку ладонью, стала смотреть на проплывающий за окном сельский пейзаж и несколько раз мысленно повторила себе, что это правильное решение.

Ϛ.

На парковке перед аэропортом Логан меня встречала Руби – в своем ярко-желтом сарафане она так и светилась. Ее смуглая кожа сияла, как будто за время каникул впитала всю красоту Ямайки.

– Эй, подруга, чего такой унылый вид? – спросила Руби.

– До меня только что дошло, как сильно я буду по тебе скучать, – ответила я.

– Я тоже буду скучать, Отем. – Руби крепко меня обняла, потом открыла багажник своей черной «Акуры». – Но я буду время от времени возвращаться сюда, чтобы навестить родителей. Может быть, на выходные. Вообще-то… – Она запихнула мою сумку в багажник и захлопнула его. – У меня для тебя сюрприз.

– Выкладывай. От тебя я приму всё, что угодно, – заверила я ее, устраиваясь на пассажирском сиденье.

Руби пристегнулась и вырулила с парковки.

– Тебе, подружка, не придется привыкать к новой соседке по квартире.

Я захлопала глазами и повернулась к Руби.

– Серьезно? Погоди, что ты имеешь в виду?

– Я рассказала маме с папой о твоей ситуации с застопорившимся проектом, о том, что твой парень сейчас на войне, и о том, что всё это угрожает твоим большим планам. Родители согласились, что необходимость уживаться с новой соседкой окончательно тебя добьет, поэтому выкупили у Амхерста комнату на целый год.

У меня отвалилась челюсть.

– О, боже.

– Здорово, правда?

– Здорово? Я уже представляю, как буду заниматься по вечерам в тишине и покое в своей квартире. В нашей квартире.

Руби ослепительно улыбнулась.

– Подумала, тебе это понравится.

– Я в восторге. Но, Руби…

– Даже не начинай, – перебила меня подруга. – Ни слова о деньгах. К тому же папа рассчитывает, что я в любой момент смогу вернуться в свою комнату, а значит, буду часто их навещать. Так я и поступлю.

– Твои родители так щедры, – проговорила я, ощущая уже знакомую смесь облегчения и стыда.

«Уэстону это чувство хорошо знакомо».

Руби покосилась на меня.

– У тебя опять грустный вид.

Я постаралась придать лицу нейтральное выражение и выкинуть Уэстона из головы.

– Наверное, скучаю по семье.

– Как поживает твой папа?

– Лучше, но еще слаб. Выглядит так, будто постарел лет на десять.

– Мама сильно тебя пилила из-за денег, которые дал Коннор?

– Она не ругалась, но долго молча дулась в своем фирменном стиле. Будь папа здоров, она, скорее всего, отказалась бы принять эти деньги.

– Упрямство – фамильная черта Колдуэллов.

Вернувшись в дом на Роудс Драйв, рядом с кампусом Амхерста, я вкатила в квартиру чемодан и обвела взглядом наше жилище.

– И всё это мое, да? – пробормотала я, не в силах скрыть улыбку. Надо же, я буду работать над своим сельскохозяйственным проектом в тишине и покое!

Руби посмотрела на меня и возвела глаза к потолку, потом плюхнулась на диванчик.

– О, боже. Так и вижу череду разухабистых вечеринок, которые ты не планируешь закатывать.

Я села рядом с ней.

– Аминь. Знаешь, не далее как сегодня утром я придумала, о чем будет мой гарвардский проект.

Руби выпрямилась.

– Да ты что? Молодец, подруга. И что же ты выбрала?

– Ну, я еще не продумала всех деталей, но, думаю, проект будет посвящен действиям правительства по облегчению налогового бремени фермеров, чтобы они получили возможность инвестировать в возобновляемое биотопливо.

У Руби глаза полезли на лоб.

– Звучит очень… интересно.

Я рассмеялась и пихнула ее локтем в бок.

– Это важно. Для моей семьи и для всех американских фермеров, которые прямо сейчас переживают трудные времена.

– Ну, тогда это и впрямь прекрасно. Удачи тебе.

– А ты тем временем проведешь целый год на Итальянской Ривьере, – сказала я. – Контраст между нашими жизнями довольно сильно бросается в глаза.

– Тебе следует гордиться собой, дорогая. Ты собираешься спасти мир. Я просто не создана для такой высокой цели. – Она похлопала меня по руке. – Я так рада, что ты нашла свое призвание.

– Мое призвание, – пробормотала я, всё еще надеясь, что в голове прозвенит веселый звоночек – знак того, что я на верном пути.

Руби склонила голову набок.

– Ну вот, опять на твоем лице грусть. Ты в последнее время получала весточки от Коннора?

– Прошло уже несколько недель. – Я посмотрела ей в глаза. – Мне кажется, всё кончено, Руби… Думаю…

«Думаю, Уэстон рассказал Коннору о том, что случилось в ночь накануне их отправки на фронт».

Боже, да я же не рассказала Руби о том, что целовалась с Уэстоном – и не просто целовалась. Он разорвал на мне платье, а я успела расстегнуть молнию на его брюках.

Я кашлянула. Слова застревали в горле. Всё случившееся было неправильным, и в то же время казалось правильным. Как же мне это объяснить?

Руби подалась вперед.

– Ты думаешь?..

– Думаю, нам с Коннором следует жить дальше. И Уэстону тоже. – Я потеребила подол своего зеленого сарафана – модель из дизайнерской коллекции, я откопала его этим летом на распродаже в Небраске. – Я наконец выбрала тему проекта, а у Коннора и Уэстона сейчас есть дела поважнее. Похоже, всем нам следует идти по жизни дальше, ни на что не отвлекаясь.

Руби надула губы и поглядела на меня с подозрением.

– Ты не согласна? – спросила я. – Или согласна? Мне срочно нужен совет. Папа говорит, что мне не следует сдаваться.

Подруга вскинула руки.

– Даже не знаю, что и сказать. Весь последний год ты пыталась понять, что у вас с Коннором за отношения. И, кажется, всё это время ты страдала.

– Так и есть. Возможно, между нами действительно всё кончено, или мне нужно самой порвать с ним.

При мысли о том, что я потеряю Коннора, мое глупое сердце решительно запротестовало.

– Как я могу с ним порвать, пока он на фронте? – спросила я. – Одному Богу известно, через что им приходится проходить каждый день.

– И всё же он мог бы сказать, что ты для него важна, небось не развалился бы. Как тебе, должно быть, тяжело! – Руби посмотрела на меня. – Ты заслуживаешь лучшего, чем вот такое молчание. Ты же для него не друг по переписке, ты его девушка.

– Знаю, но это вопрос жизни и смерти. – Я подошла к стоявшему у окна столу и открыла свой ноутбук. – Отправлю ему электронное письмо. Напишу, что думаю о нем, что он может ответить мне в любое время или не отвечать вовсе, что мы поговорим, когда окажемся лицом к лицу.

– Справедливо, – заметила Руби. – Но так ты ничего не решишь.

– Пускай, – ответила я, щелкая по значку почты на экране, – но, по крайней мере, так я хоть что-то сделаю. Я…

У меня вырвался полузадушенный возглас. Самое верхнее письмо пришло от Армии Соединенных Штатов, Департамент помощи семьям военнослужащих. Отправлено сегодня днем, менее десяти минут назад.

– О, боже мой…

Сердце так громко заколотилось у меня в груди, что я почти не слышала собственных слов.

– Что такое? – встревожилась Руби.

– Иди сюда. Скорее.

Трясущейся рукой я провела по тачпаду и открыла письмо. Руби подошла и положила руки мне на плечи. Дочитав до второй строчки, я услышала какой-то отдаленный крик. Думаю, его издала я сама. Я пошатнулась на стуле, и Руби меня обняла. Мы читали вместе:

Семьям и друзьям 1-го батальона 22-го пехотного полка

13 июня 20–, пехотный полк 1–22 участвовал в столкновении, в результате которого один солдат был убит в бою. Родственники погибшего извещены.

От имени пехотного полка 1–22 выражаю свои соболезнования семье погибшего солдата. Мы проведем торжественную церемонию поминовения, когда будет определено время и место.

Пожалуйста, поминайте в своих молитвах всех членов пехотного полка 1–22, а также всех военнослужащих действующей армии. Благодарим вас за вашу неизменную поддержку.

– Это… – голос Руби сорвался, и она начала снова. – И всё? Это всё, что они написали? Один человек убит в бою, но они не говорят, кто именно?

– Сначала они сообщают семье, – сказала я ничего не выражающим тоном. – Пока одну конкретную семью не известят, все остальные будут пребывать в неведении.

«Вот почему в последнее время от Коннора не было никаких вестей. Потому что он мертв. Коннор мертв. Или Уэстон…»

– О, черт, Руби…

Мы сидели и потрясенно молчали, осмысливая только что прочитанные слова. «Один солдат был убит в бою». Меня охватил невыразимый ужас, мысли путались, я думала то об одном, то о другом своем любимом человеке, сердце ныло и болело – я в равной степени боялась за них обоих. Каждый удар моего сердца звучал как имя. Коннор, Уэстон, Коннор, Уэстон… каждый мой выдох превратился в молитву за одного из них.

За них обоих.

«Я не могу потерять ни одного из них. Боже мой, пожалуйста…»

Тишину разорвал звонок моего телефона, и я едва не упала со стула.

– Господи Иисусе… – воскликнула Руби.

Я встала и на трясущихся ногах, точно зомби, доковыляла до сумочки, которую оставила на диване.

– Это мама Коннора. – Медленно, как ядовитую змею, я приложила телефон к уху. – Здравствуйте, миссис Дрейк.

– Здравствуй, милая, – сказала Виктория Дрейк напряженным голосом. – У меня есть новости.

Глава вторая

Отем

Самолет приземлился в Балтиморе, и мы с Руби взяли напрокат машину.

Рядовой первого класса Сэмюэл Брэдбери.

«Наверное, для родных и друзей он был просто Сэм».

Сейчас его семья и друзья страдают, их объединила скорбь по их погибшему солдату.

«На их месте могли бы оказаться мы», – подумала я, пока мы стояли у стойки регистрации. Прямо сейчас Виктория Дрейк могла бы организовывать похороны. Безутешная Миранда Тёрнер могла бы сейчас лежать на полу, оплакивая своего сына.

Прямо сейчас я могла бы окаменеть от горя, а не болтаться между грустью и облегчением.

«Сэм Брэдбери».

Не рядовой первого класса Коннор Дрейк.

Не ефрейтор Уэстон Тёрнер.

По телефону миссис Дрейк рассказала мне всё, что знала. Боестолкновение случилось несколько недель назад, но из-за секретного характера того задания армия никого не проинформировала, пока военнослужащие не покинули зону боевых действий и не прибыли в Германию, в Ландштульский региональный медицинский центр. Там раздробленный локоть Коннора сложили заново, его лечили от сотрясения мозга, с тем чтобы потом перевезти в Медицинский центр имени Уолтера Рида. Это произошло вчера.

А вот Уэстон…

Уэстон получил четыре пули, ему уже сделали две операции: одну на спине, другую на бедре. В ходе третьей операции ему удалили пулю, засевшую в желчном пузыре, но начала развиваться инфекция, и врачи были вынуждены ввести Уэстона в искусственную кому. Сейчас его готовили к переправке в Медицинский центр имени Уолтера Рида, назначенной на завтра.

– Диагноз пока неясен, – сказала миссис Дрейк. – Но теперь он более стабилен. Доктора сообщили Миранде, что какое-то время Уэс находился между жизнью и смертью

Жизнь и смерть. Каждый солдат проходит по этой грани. Коннор и Уэстон выплыли, перевалили в сторону жизни, а Сэм Брэдбери упал на другую сторону.

– Слушай, – обратилась ко мне Руби, слегка похлопывая меня по руке. – Они поправятся. Если бы они не шли на поправку, их не стали бы увозить из Германии.

– Я постоянно говорю себе это, но мне всё равно страшно.

– Мне тоже.

Я входила в Медицинский центр имени Уолтера Рида с тяжелым сердцем, с каждым шагом страх пульсировал в моей душе, пульс всё учащался. Когда мы вошли в лифт, Руби взяла меня за руку. Я с благодарностью пожала ее пальцы и уже не отпускала.

Коннор занимал отдельную палату на пятом этаже. В небольшой комнате ожидания расположилась сенатор Виктория Дрейк, выглядевшая безупречно в своем бежевом брючном костюме: она то говорила по телефону, то отдавала какие-то распоряжения команде своих помощников. Неподалеку расхаживал туда-сюда мистер Дрейк; вид у него был мрачный. Увидев меня, миссис Дрейк сказала в трубку:

– Я вам перезвоню.

Она быстро зашагала к нам, протягивая руки, и обняла нас обеих.

– Отем. Руби. Как я рада вас видеть.

– Как он? – спросила я.

К нам подошел мистер Дрейк.

– С ним всё отлично, – заявил он. Казалось, он хочет, чтобы эти слова стали правдой, и сам себе не верит. – Его сейчас осматривают, чтобы решить, назначать ли лечебную гимнастику, дабы он как можно скорее вернул прежнюю форму и мог снова отправиться в бой.

У меня округлились глаза.

– Коннора снова призовут в армию?

– Не думаю, – сказала миссис Дрейк. – На прошлой неделе немецкие врачи, оценив состояние Коннора, отправили его сюда, а значит, в ближайшее время он не вернется в свой полк. Слава богу.

– Его рука сильно пострадала? – спросила я.

– Локоть соединили титановыми штифтами, но врачи настроены оптимистично, полагают, что рука полностью восстановится. Их больше беспокоят травмы головы.

Мистер Дрейк разгладил лацканы своего пиджака.

– Его мучают головные боли и провалы в памяти. Тревожность и другие признаки… психического расстройства.

Он процедил это сквозь зубы и поморщился, как будто слова имели неприятный привкус.

– Посттравматический синдром? – спросила я.

– Я не врач! – рявкнул мистер Дрейк.

Виктория коснулась его руки.

– Скорее всего, так и есть.

– Он побывал в опасной ситуации и теперь приходит в себя, – проговорил мистер Дрейк. От прикосновения жены он едва не вздрогнул. – Любой другой на его месте стремился бы выбраться из зоны военных действий и попасть домой. – Тут у него зазвонил телефон, и он, резко бросив нам «извините», отошел в сторону, чтобы ответить.

– А Коннор хочет вернуться? – тихо спросила я.

Миссис Дрейк со вздохом кивнула.

– Врачи говорят, что солдаты, получившие травму на поле боя, часто испытывают острую потребность вернуться в свой полк. Они ведь бросили своих товарищей.

– Вина выжившего, – подсказала Руби.

– Да, именно. – На лице миссис Дрейк попеременно отражались облегчение и тревога, она понизила голос. – Коннор отчаянно хочет вернуться на фронт, но доктора говорят, что его, скорее всего, уволят с положительной характеристикой.

Я выдохнула, чувствуя огромное облегчение, но потом грудь снова сдавила тревога.

– Как Уэстон?

Губы миссис Дрейк сжались в суровую линию, она отвела взгляд.

– Его рейс прибывает завтра утром. Потом врачи определят, безопасно ли сейчас выводить его из комы или нет.

– Его ранили в спину?..

Мать Коннора подняла руку, призывая меня замолчать.

– Еще слишком рано говорить о том, что предстоит Уэсу, к тому же я не ближайший его родственник. – Она выпалила это резко, почти рявкнула на меня, но потом принужденно улыбнулась и кивнула на закрытую дверь палаты Коннора. – Всему свое время. После осмотра Коннор наверняка захочет тебя увидеть.

– Конечно. Я тоже хочу его увидеть.

«Господи, как же сильно я этого хочу». Все неопределенность и сомнения, терзавшие меня с тех пор, как ребята отправились на фронт, померкли в преддверии скорого свидания. Мои мужчины живы, оба – только это имеет значение.

– Прошу меня простить.

С этими словами миссис Дрейк снова взялась за телефон и вернулась к группе своих подчиненных, сбившихся в кучу в углу комнаты ожидания.

Руби присела на один из диванчиков.

– Отец Коннора говорил так, будто давал пресс-конференцию, – тихо произнесла она. – Как будто психическое состояние Коннора – это нечто скандальное.

– Просто еще один пример того, как Дрейки воспитывают своих детей, – пробормотала я, плюхаясь на диванчик рядом с ней. – Всё, что делает Коннор, плохо по определению, даже если он ранен на поле боя.

Я положила голову на плечо подруги.

– Всё будет хорошо, – заверила она меня и потерлась виском о мои волосы. – Просто дыши.

Дверь палаты Коннора открылась, и оттуда вышли двое врачей в сопровождении какого-то офицера – все трое мрачнее тучи. Мистер и миссис Дрейк поспешили к ним. Я навострила уши, но из-за больничного шума и гама сумела разобрать только отдельные фразы.

– Оба осмотра указывают на посттравматический синдром…

– Доктор Лэндж в Германии тоже советовал…

– …Рекомендуется почетная отставка.

Мы с Руби переглянулись и разом ссутулились от облегчения. Доктора еще немного посовещались, затем Дрейки о чем-то поговорили напряженным шепотом, после чего мистер Дрейк строевым шагом удалился, по его лицу невозможно было ничего прочесть.

Мы с Руби встали и подошли к сенатору.

– Отем, теперь ты можешь его увидеть, – проговорила та рассеянным тоном.

Руби тронула ее за плечо.

– Виктория, не хотите выпить вместе со мной кофе? Может, мы с вами перекусим, пока Отем навещает Коннора?

– Да, – со вздохом ответила миссис Дрейк. – Было бы славно.

Руби ободряюще мне улыбнулась, и они с миссис Дрейк пошли в сторону кафетерия. Я сделала глубокий вдох, пытаясь выровнять дыхание, и постучала в приоткрытую дверь палаты.

– Войдите, – раздался изнутри голос Коннора.

В палате пахло цветами и дезинфицирующим средством. Коннор сидел на краю кровати, одетый в свои собственные пижамные штаны и белую футболку с V-образным вырезом. Его левая рука была заключена в сложную конструкцию из темного пластика, бинтов и петель. Но поразило меня не это зрелище, а его лицо, поглядев на которое, я не бросилась к Коннору, а замерла на пороге, чувствуя, как сжимается сердце. Коннор был небрит и выглядел неряшливо, под зелеными глазами залегли огромные темные круги. Его ослепительная улыбка, которую я так любила, исчезла без следа.

Он был жив, рядом со мной, но его лицо осунулось, а улыбка умерла.

«Его улыбку украла война».

Мгновение он смотрел на меня во все глаза, и в его взгляде читалось смущение пополам с недоверием.

Он как будто не мог поверить своим органам чувств, словно эта больничная палата и всё случившееся с ним – просто сон.

– Коннор?

Он поднял голову, в его глазах промелькнула искорка, губы слегка дрогнули. Еле заметная улыбка – и всё же я ее увидела.

– Привет, малышка, – сказал он. В его голосе скрипел песок пустыни. – Иди сюда. Господи. Пожалуйста, иди сюда.

Он встал, и я бросилась к нему. Он обнял меня правой рукой, так крепко, что едва не раздавил. Я прижалась лицом к его груди и вдохнула его запах, постаралась вобрать его всеми легкими. Я обхватила его обеими руками, ощутила под ладонями ткань его футболки, его широкую спину, теплую кожу, крепкие мускулы; все эти ощущения убедили мой исстрадавшийся разум, что Коннор действительно жив.

– Малышка, – тихо проговорил он.

Он повторял это снова и снова, я же вовсе не могла говорить, только цеплялась за него и думала: «Ты здесь. Со мной. Ты вернулся».

– Дай посмотреть на тебя, – попросил он.

Я отстранилась и сжала его лицо в ладонях. Он сильно загорел, только кожа вокруг глаз была светлее – из-за защитного шлема.

– Как ты?

Коннор коротко дернул головой – не то кивнул, не то пожал плечами.

– Мне лучше, чем им кажется. Голова временами болит, и случаются провалы в памяти, но это же нормально, учитывая, что меня накрыло взрывом, да? – Выражение его лица стало умоляющим. – Они меня не слушают. Говорят, я не могу вернуться.

Я кивнула и с трудом сглотнула.

– Знаю.

«Слава богу».

Плечи Коннора поникли, он тяжело выдохнул, но потом резко выпрямился.

– Ты ее получила?

– Что получила?

– Я кое-что тебе отправил. Тетрадь.

– Правда? Боже, Коннор, от тебя так давно не было вестей, а ты, оказывается…

– Ты ее получила или нет?

Я вздохнула. Выражение его лица смягчилось, потом в глазах появилось сожаление. Прежде мне не доводилось сталкиваться с посттравматическим синдромом, но невооруженным глазом было видно, что Коннор не контролирует свои быстро изменяющиеся эмоции. Его бросало из радости в тревогу, поэтому я постаралась говорить как можно мягче и спокойнее, чтобы моя уверенность передалась ему.

– Нет, я не получала никакой тетради. Возможно, почта работает с перебоями, а может быть, твое отправление вообще затерялось. Но это нестрашно. – Я снова его обняла. – Всё хорошо, Коннор. Я так рада, что ты вернулся…

Коннор вдруг замер, а потом бережно отвел мои руки.

– Ты не получила посылку?

– Нет, Коннор, не получила.

Я присела на край его больничной кровати, а он начал медленно расхаживать туда-сюда, то и дело проводя пятерней по волосам.

– Ты уверена?

– Уверена, – мягко подтвердила я. – Когда ты ее отправил?

Он остановился, двумя пальцами ущипнул себя за переносицу, болезненно поморщился.

– Сразу после… после взрыва. Кажется. Не могу… не помню. Черт. Она потеряна. Проклятие, я ее потерял. Ничего не могу нормально сделать, ничегошеньки.

– Эй, – сказала я, вставая. – Всё хорошо. Иди сюда. Давай присядь. Не пытайся сразу осмыслить всё происходящее. Ты еще нездоров. Не будь так требователен к себе, хорошо?

Коннор присел на корточки и повесил голову. Я погладила его по спине, и спустя мгновение он поднял на меня глаза – в них стояли слезы.

– Я сделал кое-что плохое, – хрипло проговорил он.

– Что?.. – Я покачала головой. – Нет. Война… ужасна. Ты оказался в страшной ситуации, происходили чудовищные вещи. Тебе не нужно ничего объяснять.

– Не там. Здесь. Я плохо поступил с тобой.

Я выпрямилась.

– Что ты имеешь в виду?

– И с Уэсом. – Широкая спина Коннора ходила ходуном, как кузнечные мехи, он говорил с трудом. – Я разрушил его жизнь. Если он вообще жив. Я разрушил его…

Он затрясся от рыданий и закрыл лицо здоровой рукой. Я хотела его обнять, но его содрогающееся тело было слишком большим и мощным. С таким же успехом можно было пытаться удержать потрескавшийся валун, который вот-вот разлетится на куски.

– Это не твоя вина, Коннор, – сказала я. – Нет, нет, ты не виноват. Уэстон вступил в армию…

– Потому что это сделал я, – выдохнул он между всхлипами. – Он записался, потому что это сделал я. – Он вытер мокрые щеки о плечо, обтянутое футболкой. – Мне нужно выбраться отсюда.

Он бросился к двери и сделал два шага по коридору, но там его перехватили медсестры и отвели обратно. Следом в палату вошли миссис Дрейк и Руби, в руках у них были пакеты из «Старбакса».

– Мне нужно выбраться отсюда, черт возьми, – твердил Коннор, расхаживая по палате. – Мне нужно обратно в мой взвод. Я нужен ребятам. Не могу быть здесь, когда Уэс… когда он… – Он схватился за голову. – Черт, проклятая головная боль!

– Спокойнее, – сказала одна из медсестер, ведя Коннора обратно к кровати. – Еще денек отдохнете, а мы проведем еще несколько тестов. Говорят, вас завтра выпишут.

Я отошла в сторонку, чтобы не мешать медсестре, пока та укладывала Коннора в постель. Он закрыл лицо здоровой рукой.

– И Уэс завтра будет здесь, – сказала миссис Дрейк. – Мы его наконец-то увидим. Как славно, правда?

– Славно? – Коннор приглушенно хохотнул. – Да я лучше окажусь где угодно, только не здесь. Да хоть в Сирии, черт возьми.

– Ты же не хочешь сказать…

Сенатор умолкла на полуслове: ее сын уснул, мгновенно, как будто его выключили.

– Что только что случилось? – спросила я.

– Так бывает, – ответила медсестра. – Солдаты, побывавшие в бою, могут засыпать очень быстро, в любое время, в любом месте. Давайте дадим ему отдохнуть. – Она жестом указала нам на дверь. – Кстати говоря, сенатор, с вами хочет поговорить доктор Майс.

Лечащий врач – темноволосый коротышка – встретил нас в комнате ожидания, и миссис Дрейк набросилась на него.

– Скажите мне правду! – потребовала она. – Насколько сильно поврежден его мозг?

– От удара образовалась серьезная гематома, – терпеливо проговорил доктор Майс. – Она значительно уменьшилась во время лечения в Германии, так что теперь пациенту можно лететь домой. Головные боли еще будут, но со временем сойдут на нет. Тревожность и эмоциональная нестабильность могут быть следствием травмы, но, скорее всего, они проистекают из посттравматического синдрома – мы с вами уже это обсуждали.

– А что насчет провалов в памяти? Вечером он не помнит даже о том, что было утром. А сейчас он уснул ни с того ни с сего. Мне всё равно, как это называется в ваших врачебных терминах. Он просто вырубился.

– Сенатор Дрейк, – сказал доктор. – Я работаю в Медицинском центре имени Уолтера Рида уже сорок лет, и через мои руки прошли тысячи солдат. Я могу распознать посттравматический синдром, и, уверен, неврологическое исследование это подтвердит.

Миссис Дрейк прикусила губу, в ее взгляде мелькнула неуверенность, и доктор Майс положил руку ей на плечо.

– Взгляните на ситуацию с другой стороны, – предложил он. – Рука вашего сына была повреждена, и мы восстановили ее благодаря хирургии, стальным штырям и скобам. Это боевая рана. Точно так же вам следует относиться и к его эмоциональной травме. Понимаете?

– Да. – Миссис Дрейк кивнула и выпрямилась. – Да, понимаю. Просто я очень волнуюсь.

– Ну, разумеется, а как же иначе?

– Мой муж… Не думаю, что он смотрит на эмоциональную травму с вашей точки зрения.

– Посттравматический синдром – это такое же ранение, требующее определенного лечения, в этом нет ничего постыдного и предосудительного, не более чем в огнестрельном ранении. Необходимо, чтобы мистер Дрейк это понял.

Миссис Дрейк кивнула, и я увидела, как она снова натягивает бесстрастную маску сенатора Дрейк.

– Он поймет, я об этом позабочусь. В чем бы Коннор ни нуждался, он это получит. Лучший уход. Об этом я тоже позабочусь.

– Я в этом не сомневаюсь.

Доктор напоследок улыбнулся и, извинившись, ушел.

– Мне нужно прилечь, – заявила миссис Дрейк. – Я забронировала комнаты в отеле Шератон, это на другой стороне улицы. Вы, девочки, просто назовите мое имя. Там всё оплачено.

– Спасибо, миссис Дрейк, – поблагодарила я.

– Я пойду с вами, – предложила Руби, потом посмотрела на меня. – Или, хочешь, я останусь с тобой?

– Нет, иди, – отказалась я. – Я еще немного здесь посижу, сделаю пару звонков.

«К тому же мне нужно побыть одной».

Руби поцеловала меня в щеку.

– Не задерживайся слишком долго. Выглядишь измотанной.

Сенатор скованно обняла меня одной рукой.

– Спокойной ночи, Отем.

Мне нужно было сделать всего один звонок Эдмону де Гишу, моему начальнику, владельцу кафе-пекарни, в которой я работала уже четыре года. Было уже поздно, пекарня уже закрылась, и мой звонок переключился на голосовую почту. Я прослушала одну из любимых арий Эдмона, потом раздался гудок. Я оставила сообщение, предупредив шефа, что задержусь на несколько дней.

Мне хотелось вернуться в палату Коннора, свернуться у него под боком на кровати и сказать ему, что всё будет хорошо, что нет ничего страшного в том, чтобы немного расклеиться. Я хотела сказать, что он всё сделал правильно, что в случившемся нет его вины – все те слова, которые полагалось произнести его родителям. Но пойти туда и говорить всё это было бы неправильно.

«Я сделал кое-что плохое».

– И я тоже, – пробормотала я.

Нужно признаться, рассказать Коннору о том, что произошло между мной и Уэстоном.

Между нами тремя больше не должно быть никаких секретов. Вот только я не могла заставить себя вернуться в палату Коннора. Вместо этого я села в кресло в комнате ожидания и уснула.

Мне показалось, прошло всего пара минут, и вот уже меня осторожно трясут за плечо. Я открыла глаза, заморгала: в окна лился утренний солнечный свет. Надо мной стояла Руби.

– Привет, – сказала она, присаживаясь на корточки рядом с моим креслом. – Уэс здесь.

Глава третья

Отем

Социальным работником, приставленным к Уэстону, оказалась светловолосая молодая женщина с приятным голосом по имени Эллен. Она провела Дрейков, Руби и меня в отделение интенсивной терапии; последним шел Коннор – вид у него был, как у человека, которого сейчас казнят на электрическом стуле.

– В данный момент Уэса размещают в палате интенсивной терапии, – говорила Эллен, указывая на зал ожидания, за которым находилась пара двойных дверей. – Доктора говорят, что он находится в стабильном состоянии, и все жизненные показатели в норме. Врачи надеются, что завтра его уже можно будет вывести из комы.

– Большое вам спасибо, – сказала миссис Дрейк. Она посмотрела на сына – Коннор сел в стороне от всех, ссутулился и низко опустил голову. Его левая рука покоилась на колене, правой рукой он закрывал глаза. Вся его поза так и кричала: оставьте меня в покое. Каждая линия его тела ясно говорила, что Коннор сейчас предпочел бы оказаться подальше отсюда.

Удушающее чувство вины нависло над нами, медленно высасывая из окружающего пространства кислород, удушая Коннора, меня, миссис Дрейк – сегодня муж оставил ее разбираться с кризисом в одиночку. Только Руби, единственный человек с чистой совестью из всей компании, могла свободно дышать.

– Опять ожидание. Да сколько же можно. Ничего не отвечают, только и слышишь что «пожалуйста, подождите». Как же надоело ждать!

В зал ожидания влетела мать Уэстона.

Миранда Тёрнер была одета в обтягивающие джинсы и фиолетовый с белым (цвета Амхерста) свитшот. Ни макияжа, ни украшений, волосы собраны в неряшливый хвостик. Пол Уинфилд, с которым она встречалась уже без малого год, обнимал ее за плечи.

– Здравствуй, Миранда, – сказала миссис Дрейк, поднимаясь на ноги.

Мать Уэстона ударилась в слезы.

– О, Виктория! – рыдала она, крепко обнимая сенатора. – Что они сделали с моим мальчиком?

– Знаю, это тяжело. Постарайся успокоиться, – проговорила миссис Дрейк. Она отстранилась и теперь удерживала Миранду за плечи. – Нам нужно быть сильными ради Уэса.

Миранда заметила Коннора, и ее лицо вновь исказилось.

– О, дорогой. – Она обняла его, стараясь не задеть раненую руку, потом сжала лицо Коннора ладонями. – Только посмотри на себя. Что сделали с моими мальчиками? Твоя улыбка исчезла, мой Уэс весь изрешечен пулями, и мне ничего не говорят.

На скулах Коннора заходили желваки, он высвободился из объятий Миранды, но та была слишком поглощена своим горем и не заметила его реакции. Она принялась расхаживать туда-сюда по маленькому помещению.

– Мы все стараемся сохранять спокойствие, помнишь? – обратился к ней Пол. Он протянул руку Коннору. – Рад, что ты вернулся, солдат. И благодарю за службу.

Коннор сел немного ровнее, на его лице промелькнуло нечто вроде гордости.

– Спасибо, – хрипло сказал он, пожимая Полу руку. Он заговорил впервые с тех пор, как покинул свою палату, и я прониклась горячей благодарностью к Полу.

Я подошла к Миранде.

– Здравствуйте, миссис Тёрнер. – Мне так жаль.

– О, милая, мне тоже жаль, – воскликнула она, заключая меня в объятия. – Привет, Руби, – поприветствовала она мою подругу поверх моего плеча. – Что за бардак. Мой бедный малыш. В Германии он уже перенес три операции. Три. А потом они взяли и ввели его в кому?

– Ради его же безопасности, Миранда, – напомнил Пол. – Чтобы он оставался стабилен.

– Ну, и где же он? Что вообще происходит?

– Его размещают в отделении интенсивной терапии, – сказала миссис Дрейк. – Скоро мы сможем его увидеть.

– Они только это и твердят и больше ничего. – Миранда повернулась к Коннору и слезливым голосом запричитала: – Что там произошло?

Миссис Дрейк вклинилась между сыном и Мирандой.

– Думаю, будет лучше, если сейчас мы все поддержим Уэса, – сказала она. – Коннору известно не больше твоего.

– Он был вместе с Уэсом на поле боя, – возразила Миранда. – Они вместе проходили лечение в Германии. Что произошло, дорогой?

В ее голосе не было и намека на обвинение, но от каждого ее слова Коннор вздрагивал. Его перекошенное от ужаса лицо еще сильнее исказилось от боли, взгляд стал отсутствующим.

– Разорвалась граната, – пробормотал он. – Я не успел добраться до маленького мальчика, не смог его спасти. Уэс побежал за мной и заслонил меня. Это моя вина…

– Довольно, – резко сказала миссис Дрейк. Она метнула гневный взгляд на Миранду, но губы у нее дрожали.

У Миранды округлились глаза, она сделала шаг назад.

– Хорошо, хорошо, ты права. Сейчас не время. Мне просто страшно, понимаешь? Я так напугана…

Она ударилась в слезы. Пол обнял ее и усадил на стул.

– Я понимаю, ты напугана, – ответила миссис Дрейк со вздохом, потом села и закинула ногу на ногу. – Мы скоро его увидим, и доктора ответят на все твои вопросы.

– Они уже много дней кормят меня подобными обещаниями, – пробормотала Миранда.

Тут в комнату вернулась Эллен.

– Осталось недолго, – объявила она.

– Насколько недолго? – поинтересовался Пол.

– Около часа. – Она оглядела собравшихся, и взгляд ее задержался на Конноре. – Кому-нибудь чего-нибудь принести? Воды или кофе?

Миссис Дрейк привстала.

– Коннор, дорогой?

Но молодой человек опять ссутулился, сидел, опершись локтями о колени и закрыв лицо руками.

Миссис Дрейк снова села.

– Нет, спасибо, Эллен.

Я подумала, что в больницах время идет не так, как в реальном мире. Один час тянулся, как три, но вот наконец к нам вышел высокий – под два метра, не меньше – врач: лет тридцати, с добрым лицом и светло-каштановыми волосами. Он непринужденно улыбался, но взгляд у него был острый, цепкий и умный.

– Здравствуйте, я доктор Ковальчик, – представился он. – Ефрейтор Тёрнер размещен в палате интенсивной терапии. Можете звать меня доктор Кей. – Он посмотрел на Пола и Миранду. – Вы его родители?

– Я – Миранда, его мама, – ответила Миранда. – Пол мой бойфренд, хотя по-хорошему лучше бы отцом Уэса был он, а не гнусный трус, которого мальчик получил взамен.

Под воздействием дружелюбия доктора Кея ее слова прозвучали не так горько, как обычно, гнев слегка поубавился.

Я не представляла, как человек может излучать столько умиротворения и уверенности, однако Миранда моментально успокоилась, да и мне стало легче на душе. По крайней мере, Уэстона будет наблюдать хороший врач.

Доктор Кей присел на стул рядом с Мирандой и сложил руки на коленях.

– Я знаю, на вас обрушилось нешуточное потрясение, – сказал он, – не говоря уже о том, что вы долго пребывали в неведении. Но ефрейтор Тёрнер…

– Уэс, – перебила Миранда. – Можете называть его Уэсом.

– Хорошо, – не стал спорить доктор Кей. – Жизненные показатели Уэса внушают оптимизм, и если на протяжении ночи он останется в таком же стабильном состоянии и не преподнесет нам сюрпризов, завтра утром мы выведем его из искусственной комы. Как только он придет в сознание, мы сможем провести ряд тестов, дабы определить масштаб и серьезность его ранений. Договорились?

– Его спина, – проговорила Миранда. – Его ранили в спину. Сказали, одна из прошедших в Германии операций была на его позвоночнике…

Окончание ее боязливого вопроса повисло в воздухе, подобно черному облаку.

Доктор Кей сложил ладони «домиком».

– Это верно. Команда медиков Ландштульского центра удалила пулю, засевшую в третьем позвонке поясничного отдела позвоночника. Пуля сдавила спинной мозг, но не разорвала его. Однако из-за отека и трещины в позвонке можно с уверенностью сказать, что ранение серьезное. Но окончательный диагноз мы пока не знаем.

«Повреждение спинного мозга» – эти слова раскаленной иглой вонзились мне в сердце, и у меня перед глазами возникла картина: Уэстон, согнувшись, замер перед стартовой чертой. Прогремел выстрел, но вместо того чтобы сорваться с места, Уэстон упал…

Я поежилась. «Боже мой, Уэстон…»

– Поясничный отдел позвоночника? – переспросил Пол. – То есть нижняя часть спины?

Доктор Кей кивнул.

– Верно. – Он указал на свою спину, чуть выше талии. – Но, как я уже сказал, мы не можем определить, насколько сильно поврежден позвоночник, пока не проведем дополнительные обследования, а для этого Уэс должен быть в сознании. Прямо сейчас наша задача – вывести его из комы без вреда для Уэса. Уверен, вам всем не терпится его увидеть.

– Да, благодарю вас, доктор, – воскликнула Миранда. – Я просто истосковалась.

Доктор Кей похлопал ее по плечу и повернулся к нам.

– Вы все – члены семьи?

– Они как семья, – ответила Миранда. – Все они.

– К нему можно зайти ненадолго, и нужно вести себя тихо, но вы все сможете его увидеть через несколько минут. Он всё еще спит под воздействием лекарств, поэтому не ждите, что он сможет с вами побеседовать. Ну что же, идем?

Следом за доктором Кеем мы вошли в двойные двери и зашагали по коридору отделения интенсивной терапии. Я старалась ни о чем не думать, точнее, отказывалась думать о том, что сказал нам доктор Кей. Я поклялась не паниковать и не поддаваться страху, хотя меня ужасала мысль о поврежденном позвоночнике Уэстона.

Стены в отделении интенсивной терапии были украшены американскими флагами и большими, вставленными в рамки фотографиями военных. Сотрудники клиники сновали туда-сюда. Звонили телефоны. Мы проходили мимо палат, в которых лежали подключенные к каким-то аппаратам пациенты: над ними склонялись врачи и медсестры, а рядом сидели члены семей.

Здесь повсюду витало то же ощущение, что и в Небраске: как будто я пересекла черту между жизнью и смертью, только на этот раз ставки были еще выше, и я не могла отделаться от мысли, что работающие здесь доктора и медсестры так же отважны, как сами солдаты.

Доктор Кей остановился возле палаты номер 220.

– Помните, ведем себя спокойно и тихо, – напомнил он и шагнул в сторону, пропуская нас.

Руби подалась назад и взяла меня за руку.

– Я буду здесь, ладно? Иди, повидай его. Если тебе понадобится моральная поддержка, я рядом.

Я кивнула.

– Да, хорошо. Спасибо, Руби.

Изголовье кровати находилось ближе к двери, так что Уэстон лежал ногами к окну. Слева от него стояло несколько капельниц. Вздыхал и пищал аппарат искусственной вентиляции легких. Монитор на стене отображал бегущие то вверх, то вниз разноцветные линии: пульс, кровяное давление и еще какие-то неизвестные мне показатели.

Миранда прижала пальцы к губам.

– О, мой малыш, – прошептала она, не отнимая руку ото рта. – Мой милый малыш…

У меня участился пульс, а руки сами собой сжались в кулаки.

«Миранда, Богом клянусь… Заткнись, а не то я завизжу».

Пол приобнял Миранду за плечи и провел вглубь палаты, мимо стоящих возле кровати аппаратов, чтобы мы тоже могли зайти внутрь. Коннор едва глянул на Уэстона, потом быстро прошел к окну и сел на широкий, низкий подоконник, обитый тканью.

Я стояла рядом с миссис Дрейк, ее губы плотно сжались, когда она посмотрела на Уэстона.

– Кажется, он выглядит хорошо, – сказала миссис Дрейк. – Он держался всё это время…

Она осеклась и отвернулась.

Я не могла отвести взгляд. Стоило мне посмотреть на Уэстона, и все клятвы не падать духом оказались позабыты. Верхняя половина его кровати была чуть-чуть приподнята, он лежал бледный и изнуренный, укрытый простынями. Его светлые волосы стали тусклыми и ломкими. От обеих рук и от живота тянулись трубки. Эндотрахеальную трубку прикрепили к лицу специальным медицинским скотчем, и казалось, что его рот открыт в немом крике. Глаза Уэстона, его прекрасные глаза цвета океана, были закрыты. Он лежал совершенно неподвижно, только грудь поднималась и опускалась благодаря аппарату искусственной вентиляции легких.

Я сделала глубокий вдох, прикоснулась к его руке и тихо прошептала:

– Привет, Уэстон.

Я старалась говорить мягко. Потом села в небольшое кресло, стоявшее возле кровати.

В маленькой палате повисла тишина, никто не решался заговорить, наверное, потому, что нам было нечего сказать. Миранда плакала на плече у Пола. Коннор смотрел в окно.

– Нужно дать ему отдохнуть, – в конце концов произнесла миссис Дрейк. – Да и нам самим нужно поспать. Завтра большой день.

Миранда наклонилась и поцеловала сына в щеку.

– Ты поправишься, малыш. Обязательно. Ты обязан выздороветь.

Они с Полом медленно побрели к двери. Миссис Дрейк повернулась, чтобы последовать за ними, потом посмотрела на меня и спросила:

– Ты идешь, дорогая?

– Через минутку, – ответила я. Мне вдруг стала невыносима мысль о том, чтобы оставить Уэстона лежать здесь одного.

– Коннор?

Коннор медленно повернул голову, посмотрел на мать, потом наконец на Уэстона.

– Я еще посижу здесь.

Дверь тихо закрылась, и мы остались втроем. Потом Коннор добавил:

– Я должен попрощаться.

Глава четвертая

Отем

Я резко вскинула голову.

– Что?

Коннор не сводил мрачного взгляда с Уэстона.

– Это я с ним сделал. – Он покачал головой. – Уэс здесь из-за меня.

– Коннор, это не твоя вина.

– Он вступил в армию из-за меня, чтобы меня защитить – и посмотри, к чему это привело. Он побежал за мной, когда я пытался спасти ребенка. Уэс видел, что уже слишком поздно, что того малыша не спасти. И я это знал, но мне нужно было стать кем-то. «Продемонстрировать ответственность». Брэдбери погиб, я не успел его спасти, поэтому попытался спасти того ребенка.

В глазах у него заблестели слезы, он отвернулся к окну и правой рукой стал машинально водить по массивной конструкции, охватывающей его левый локоть.

– Дело было безнадежное, но я не остановился. Я продолжал бежать, и Уэс побежал за мной. Боже, этот парень умел бегать. И он успел. Он был в полном снаряжении весом под сотню фунтов, я стартовал на пять секунд раньше его, а он всё равно меня догнал. И тот мальчик умер, потому что был обречен с самого начала. Было уже поздно его спасать, но Уэс спас меня. Он заслонил меня от взрыва, мать его, прикрыл меня собой, и все осколки достались ему. Вот почему я сейчас стою здесь, а он лежит там…

Он умолк, согнулся пополам, его плечи сотрясались от рыданий. У меня перед глазами всё поплыло от подступивших слез, я встала и обняла Коннора.

– Мне жаль, – пробормотала я, уткнувшись лицом ему в макушку. – Мне так жаль.

– Жаль? – не то прорыдал, не то огрызнулся Коннор.

– Жаль, что на твою долю выпали такие испытания…

– Мои испытания – ничто. Ты ничего не понимаешь, Отем. Черт возьми. Я ведь был там. На земле в Сирии, а потом в больнице в Германии. Я видел, что с ним сделали. Я видел, как его бедро развалилось чуть ли не пополам, как из него текла кровь. Я видел пулевые отверстия на его спине, знаю, сколько их было. Знаю, доктор Кей не говорит о том, насколько серьезно ранение Уэса, но он никогда не будет ходить, это как пить дать.

У меня в ушах зашумела кровь, я попятилась от окна. Мои ноги наткнулись на стоявший у кровати стул, и я плюхнулась на него. Ледяной ком в груди мгновенно разросся, мороз побежал по коже, дыхание перехватило. Я даже не могла моргнуть, из-за всплывшего в памяти видения: Уэстон бежит.

«Боже, этот парень умел бегать».

Он бежал, перепрыгивая через препятствия, он делал всего семь шагов, в то время как остальные бегуны делали восемь. Он прыгал с кошачьей грацией: одна нога взлетала вверх, другой Уэстон отталкивался от земли. Под бронзовой кожей перекатывались и растягивались мускулы. Вот Уэстон вырывается вперед в эстафете. Никто не мог с ним тягаться, потому что он был слишком быстрым, быстрее всех.

«Он был в полном снаряжении весом под сотню фунтов, я стартовал на пять секунд раньше его, а он всё равно меня догнал».

– Нет, – прошептала я, накрывая руку Уэстона своей. Все его сила, мощь и скорость исчезли, его пальцы стали вялыми и безжизненными. Я крепко сжала его ладонь и покачала головой. – Нет, не говори так, Коннор. Мы еще не знаем…

– Я знаю, – возразил Коннор хриплым голосом. – Знаю. Я слышал, что говорили немецкие врачи. Уэс не встанет с этой кровати, никогда не сможет стоять и ходить, больше никогда не примет участия ни в одном забеге. Никогда…

Я всё качала головой.

– Нет. Ты этого не знаешь. Его ввели в кому, чтобы стабилизировать. Доктора еще будут делать тесты, еще ничего не кончено. Они ничего не могут сказать наверняка, пока он не очнется.

– Я знаю, что слышал и что видел. Видел, что случилось по моей вине. – Коннор уронил голову на грудь. – С Уэсом покончено, Отем. – С ним всё кончено, черт побери.

– Не говори так! – воскликнула я, крепче сжимая руку Уэстона. – Ничего еще не кончено. Что бы ни случилось в будущем, он поправится.

– Ну а со мной покончено. Всё, привет. – Коннор встал, тыльной стороной ладони вытер один глаз, потом второй. – И с нами всё кончено.

Чувство вины пронизало меня, как удар тока, я отдернула руку от руки Уэстона, а Коннор направился к двери.

– Подожди. Ты что, уходишь?

– Я возвращаюсь в Бостон.

Я вскочила со стула и преградила ему путь.

– О чем ты говоришь? Ты не можешь оставить Уэстона вот так.

– Не могу оставаться здесь и видеть его в таком состоянии.

– Но… Коннор… – прошептала я. – Он же твой лучший друг.

– Ага, и погляди, до чего я его довел. – Он посмотрел на Уэстона сверху вниз, и на его скулах заходили желваки. – Я не могу здесь оставаться, – процедил он сквозь зубы. – Я еду домой.

Он сделал шаг к двери, но я его оттолкнула.

– А как же мы?

– Господи Иисусе, Отем. Нет никаких «нас» и никогда не было.

Меня словно ударили по лицу.

– Что это значит? О чем ты?

Вот только я прекрасно понимала, что он имеет в виду.

«Больше никаких секретов».

Я расправила плечи.

– Уэстон тебе рассказал, да?

– О чем?

– О том, что случилось в ночь накануне вашего отъезда на фронт.

Коннор нахмурился.

– Не знаю, о чем ты говоришь. В ту ночь я напился в стельку. – Потом его губы искривились в неприятной усмешке. – А что, той ночью я снова что-то испортил?

– Нет, я… – Во рту у меня пересохло. – Слушай, сейчас не самое подходящее время, чтобы об этом рассказывать. Всё так запуталось. Но я больше не могу жить с этими тайнами. Мы поцеловались, Уэстон и я. В ночь накануне вашего отъезда. – Я перевела дух и заставила себя договорить до конца. – Вообще-то, это было больше, чем просто поцелуй. Мы не переспали, но…

Одно долгое мгновение Коннор смотрел на меня с совершенно нечитаемым выражением лица, потом перевел взгляд на Уэстона, снова на меня и наконец издал хриплый, безрадостный смешок. Посмотрел в потолок и сказал:

– Господи боже.

– Прости, – сказала я. – Мне так жаль, Коннор. Я напилась, мне было страшно за вас обоих. Это не оправдание, но так уж вышло. И я беру на себя ответственность за свой поступок… – Я умолкла, потому что на лице Коннора отразилась злость. – Он тебе ничего не сказал, да?

– Ни черта он мне не рассказал.

– Я думала, ты из-за этого так расстроился, из-за меня.

– Из-за тебя? – Коннор покачал головой. – Ты не понимаешь, Отем. Мы с Уэсом…

– Что?

Коннор посмотрел на меня, в его зеленых глазах я прочитала бесконечную усталость.

– Ничего. Это не мое дело. Выходит, что это никогда не было моим делом. Я всегда лишний. Но я втянул тебя во всё это, и мне очень, очень жаль, Отем.

– О чем ты?

– Между нами всё кончено, – заявил Коннор. – И это к лучшему. Сейчас ты не понимаешь, но позже поймешь. Скоро.

Он направился к двери.

– Подожди, – окликнула я его. – Коннор, пожалуйста, не уходи вот так.

Он замер, уже взявшись за дверную ручку, потом проговорил:

– Я ухожу, а ты оставайся с Уэсом.

– Пожалуйста, не…

– Останься с ним. И не выпускай его руку, Отем, что бы ни случилось. Не отпускай его.

Он вышел, так и не обернувшись.

Глава пятая

Отем

– Подача наркоза прекращена в девять часов три минуты, – сказал анестезиолог, глядя на настенные часы.

Я сидела с одной стороны кровати Уэстона, а Миранда и Пол с другой. Руби угнездилась на подоконнике. Все мы пристально следили за красными цифрами на часах, и когда те показали 9:04, Миранда сердито посмотрела на доктора Ковальчика.

– Он не просыпается. Вы же сказали, что он проснется, как только перестанут подавать лекарство.

Терпеливо улыбаясь, доктор Кей снял с шеи стетоскоп, склонился над Уэстоном и прислушался. На несколько секунд все затаили дыхание, тишину нарушало только мерное гудение аппарата искусственной вентиляции легких.

Доктор Кей наклонился еще ниже.

– Привет, Уэс! – громко проговорил он. – Слышишь меня? Ты не мог бы открыть глаза, Уэс?

Ноль реакции.

– Ну? – У Миранды округлились глаза, она нервно сплетала и расплетала пальцы.

– Нужно время, – мягко произнес доктор Кей, выпрямляясь и вынимая из ушей стетоскоп. – Процесс может занять от нескольких минут до трех суток. С учетом того, что пациент находился в искусственной коме почти неделю и не приходил в сознание с момента ранения в Сирии, полагаю, пробуждение наступит скорее позже, чем раньше. И, возможно, оно будет сопровождаться побочными эффектами.

– Это какими, например? – спросил Пол.

– После пробуждения Уэс может испытывать тревогу, волнение, возможна даже агрессия. Всё это совершенно нормально, но вам следует быть готовыми.

Миранда коснулась эндотрахеальной трубки, всё еще закрепленной во рту Уэстона.

– А почему за него до сих пор дышит машина? Это тоже нормально?

– Да. Уэс должен проснуться, нам нужно убедиться, что он достаточно окреп, чтобы дышать самостоятельно.

Доктор Кей сказал несколько слов анестезиологу, тот кивнул и вышел из палаты.

– Мне нужно к другому пациенту, – сказал доктор Кей. Он указал на медсестру. – Ронда будет здесь следующие десять часов. Полагаю, вам стоит выпить кофе или перекусить, может быть, даже прогуляться. Процесс пробуждения может растянуться надолго.

– Я никуда не пойду, – заявила Миранда, озвучив мои мысли.

– Хорошо. Я скоро вернусь и проверю, как он.

Миранда взяла сына за руку.

– Он может проснуться в любую минуту, правда, малыш? Мы все здесь тебя ждем. – Она понизила голос. – Ну, почти все.

– Ну, ну, – проговорил Пол. – Коннор тоже нуждается в отдыхе и лечении. И, конечно же, Виктория должна поехать с ним, так же как и мы остаемся с Уэсом.

– «В лечении»? – воскликнула Миранда. – Ради всего святого, мы и так в больнице! Он может остаться и лечиться здесь, хотя бы до тех пор пока мой мальчик не очнется. – У нее в глазах заблестели слезы. – Уэс захочет видеть лучшего друга. Коннору следовало быть здесь.

– Миранда, они прошли через ад, – попытался урезонить ее Пол. – Никому из нас не понять, как сильно страдает Коннор. Нельзя заставлять его делать то, на что он сейчас не способен.

Миранда пожала плечами и тихо пробормотала:

– Коннор втянул моего мальчика во всё это. Неужели он не мог остаться и посмотреть, как Уэс придет в себя?

У меня екнуло сердце, а Руби удивленно посмотрела на меня, приподняв брови.

– Коннор не виноват, – сурово заявил Пол. – В случившемся никто не виноват. Такое может случиться, если человек записывается в армию. Уэс понимал, что рискует. Прошлого не вернешь, нужно двигаться вперед. – Тут его тон немного смягчился. – Обвиняя Коннора, ты не станешь чувствовать себя лучше, дорогая.

Миранда хлюпнула носом, но ничего не ответила.

Время тянулось мучительно долго. Прошел час, потом второй. Уэстон не подавал никаких признаков скорого пробуждения, и Руби наклонилась ко мне.

– Идем, Отем. Нужно что-то съесть или хотя бы выпить кофе.

– Мне не следует его оставлять, – ответила я.

«Коннор попросил меня остаться с Уэстоном. Да я и сама не могу сейчас уйти».

– Иди, милая, – посоветовал мне Пол. – А потом мы с Мирандой сходим перекусить. Уэс не останется один.

Мне ужасно не хотелось уходить от Уэстона, но, с тех пор как пришло письмо из армии, меня словно нес бурный поток: он забросил меня в Балтимор, в эту больницу, погрузил в море переживаний и сумятицы. Во всём этом шторме Руби была словно остров, и я осознала, что напрасно не рассказала ей о том, что произошло между Уэстоном и мной.

– Только кофе, – решилась я.

– Так мило с твоей стороны, что ты осталась с нами, золотце, – проговорила Миранда. – Я думала, ты уедешь вместе с Коннором.

– Я… Уэстон мой друг, – выкрутилась я.

Миранда снова опустилась на стул.

– Приятно знать, что кто-то еще понимает значение этого слова.

Когда мы спустились в кафетерий, Руби отхлебнула кофе и сказала:

– Поговори со мной, подруга.

– О чем?

– Почему ты до сих пор здесь, а не в Бостоне рядом с Коннором?

Я судорожно втянула в себя воздух и выпалила:

– Он порвал со мной.

У Руби округлились глаза.

– Ты не шутишь? Вчера вечером? Он поэтому уехал?

– Отчасти. Главным образом он уехал потому, что полностью согласен с Мирандой: он считает, что виноват во всём случившемся с Уэстоном.

Руби пожевала нижнюю губу.

– Проклятие. Да еще все эти разговоры про то, что у Уэса поврежден позвоночник.

– Думаю, дело и впрямь серьезное, Руби, – пробормотала я, борясь с подступившими слезами. – Коннор так думает, а ему виднее. Он был там, когда Уэстона подстрелили, и потом был с ним в немецкой больнице.

– Бедный Уэс. Боже, а говорили даже об участии в Олимпийский играх, да? Вот черт…

Я кивнула, потом выпрямилась.

– Но мы не знаем наверняка.

Доктора еще должны провести исследования. К тому же они профессионалы. Я постоянно твержу себе, что нужно дождаться, пока они поставят окончательный диагноз, а потом вспоминаю, что Коннор уехал.

Руби поджала губы, всем своим видом выражая сомнение, потом взяла меня за руку.

– Жаль, что вы с Коннором расстались. Знаю, у вас двоих не всё шло гладко, но я никогда не думала, что он бросит тебя в такой момент. – Она склонила голову набок, пристально меня рассматривая. – Ты очень огорчилась?

– Сама не понимаю, что чувствую. Я его люблю. Или любила? – Я нервно пригладила волосы. – Боже, всё так запуталось.

– Несмотря ни на что, Коннору сейчас следовало быть здесь, рядом с Уэсом, – изрекла Руби, качая головой. – Пусть он испытывает чувство вины, но у меня в голове не укладывается, что он вот так слинял.

– Возможно, дело не только в чувстве вины. – Я потупилась и стала пристально рассматривать свой кофе.

– Вот как?

Я зажмурилась и выпалила:

– Я изменила Коннору с Уэстоном.

Когда я приоткрыла глаза и посмотрела на Руби, та таращилась на меня, выпучив глаза и открыв рот.

– Ты… серьезно? Это ты-то? – Подруга наклонилась ко мне и напряженным голосом спросила: – Ты спала с Уэстоном? С лучшим другом Коннора, с Уэсом?

– Спасибо, Руби, а то мне было недостаточно паршиво. Мы только поцеловались, но…

В памяти живо всплыли наши поцелуи, ощущение того, как бедра Уэстона прижимались к моему телу, как задралась моя юбка, как его рука скользнула мне между ног, как я до смерти его хотела…

Я моргнула и обхватила себя за плечи, борясь с волнами удовольствия. Нашла место предаваться подобным мыслям.

– Я была пьяна, мы поцеловались и зашли бы еще дальше, но Уэстон остановился. Но я не собираюсь оправдывать себя. Я поступила плохо, и Коннор имеет право ненавидеть меня. – Я подняла глаза на свою лучшую подругу. – Ты меня ненавидишь?

Руби хохотнула, потом вздохнула, недоверчиво покачала головой.

– О, боже, подруга. Так вы всего лишь поцеловались?

– Всё равно это измена, Руби, и не я прекратила это, а Уэстон.

Руби надула щеки.

– Ух ты. Я просто в шоке. Ты говорила, что вы с Уэстоном общаетесь, но я не думала, что будет что-то большее.

«Что-то большее». Меткое определение. Между мной и Уэстоном было нечто большее. Больше чувств, больше электричества, больше фейерверков, больше желания – невероятно, но факт. Чистое, неприкрытое желание.

– Я тоже не думала, что между нами что-то может быть, но той ночью словно что-то щелкнуло, – призналась я. – Какая-то деталь встала на место, хотя я даже не заметила, когда она успела выпасть.

Руби нахмурилась.

– Что ты имеешь в виду?

Я вертела в руках кружку.

– Не знаю. У нас с Коннором всё было так странно. Он был так красноречив в письмах и стихах, но вот при личном общении… ничего. Или почти ничего. У меня даже появились ужасные подозрения.

– Какие подозрения?

– Его письма и стихи. – Я посмотрела на Руби. – Когда я пытаюсь представить Коннора сидящим за столом и изливающим свое сердце на бумагу, у меня ничего не получается.

– И у меня, – медленно проговорила Руби. – По-моему, он просто не создан для этого.

– А Уэстон создан, – продолжала я. – Но ведь не может быть, чтобы он… не знаю, помогал Коннору? Как такое вообще можно провернуть? Может, он помог ему написать одно стихотворение? Это я еще могу понять, но как же письма? Все те письма…

«Все эти прекрасные слова, каждое из которых было наполнено глубокими чувствами».

Меня мороз продрал по коже.

– Не верю, что они могли так со мной поступить, так мною манипулировать. Играть моими чувствами. – Я стала говорить тише но голос дрожал. – Я переспала с Коннором, прочитав его стихотворение, потому оно меня потрясло, я поняла, что люблю автора этого стиха. Я отдала Коннору свое тело, а позже и сердце. Если всё это было не по-настоящему… если это был розыгрыш…

Руби уже качала головой.

– Да еще и растянуть всё это так надолго. Даже на войне.

– Когда думаю об этом, мне становится тошно. Но нас с Уэстоном так тянуло друг к другу… Как будто у нас не было другого выбора.

– Под воздействием текилы девушки часто думают, что у них нет иного выбора, кроме как переспать с парнем. – Руби пожала плечами. – Но, если серьезно, очень может быть, что Уэстон на тебя запал. Крепко запал. Возможно, он сочиняет красивые речи, а Коннор просто их повторяет.

– Но тогда это просто жуть что такое, – воскликнула я и тут же понизила голос, потому что сидевшая за соседним столиком пожилая дама строго на меня посмотрела. – Я так сильно нравлюсь Уэстону, что он сделал всё, чтобы я переспала с его лучшим другом? – Я покачала головой. – Мои разум и сердце пытаются это осмыслить, но всякий раз я захожу в тупик. Не верится, хоть убей, что Уэстон мог так со мной поступить, что Коннор воспользовался бы ситуацией. Я просто не верю.

Руби закивала, глядя на меня широко распахнутыми глазами.

– Ты права. Всё это слишком дико, чтобы быть правдой. Но, послушай, если всё это правда, хотя бы отчасти, тебе нужно спросить у них. Напрямик.

– Коннор не станет со мной разговаривать, – вздохнула я. – Это слишком унизительно – всё это.

– Он поэтому уехал?

Я покачала головой.

– Нет. По крайней мере, он сказал, что уезжает не поэтому, что мы расстаемся, но я уже не знаю, чему верить. Коннор страдает. Он только что вернулся из зоны боевых действий и перенес операцию, а теперь его отправляют в отставку. – Я вздохнула. – Не думаю, что он до конца понимает, что именно им движет.

– А ты сама что чувствуешь?

Я слегка пожала плечами.

– Думаю, я еще не в полной мере осознала, что произошло. Но прежде чем я начну беспокоиться о чем-то другом, мне нужно, чтобы Уэстон очнулся и поправился. Сейчас это самое главное. – Я посмотрела на свои серебряные часы и начала подниматься из-за стола. – Кстати говоря, пора уже нам вернуться к нему…

– Мне тоже пора возвращаться в Бостон, – сказала Руби. – Нужно сделать массу вещей перед отъездом в Италию, и в это воскресенье у папы день рождения. Я здесь главным образом ради тебя. Мы с Уэсом едва знакомы. – Она снова взяла меня за руку. – Ты справишься?

– Да, конечно, – ответила я, но сердце у меня упало. – Поезжай, если нужно. И поздравь от меня папу.

– А ты? – спросила Руби. – Как долго ты собираешься оставаться в Балтиморе? Разве Эдмон не ждет, что ты вернешься на работу?

– Да, но я не могу оставить Уэстона. Мне нужно быть рядом, когда он очнется, тем более что Коннора здесь нет. Уехать сейчас было бы неправильно.

– К тому же тебе нужно спросить у него про те письма и стихи, да? Твои чувства тоже важны, но, по-моему, ты постоянно об этом забываешь.

– Возможно, жизнь Уэстона изменится навсегда, – возразила я. – Нужно дать ему время прийти в себя и осмыслить новости, которые он услышит от врачей. Это меньшее, что я могу сделать.

Руби фыркнула.

– Надеюсь, он этого заслуживает. Если они с Коннором играли твоими чувствами…

– Я разберусь с этим позже. По одной катастрофе зараз, пожалуйста.

Мы встали из-за стола, а когда вышли из кафетерия, Руби меня обняла.

– Притащи свою задницу в Массачусетс прежде, чем я уеду.

– Ты же уезжаешь через три недели, – заметила я.

– Верно, но я тебя знаю. Ты будешь тут помогать до победного, полностью наплевав на собственную жизнь.

– Как мило, Руби, – фыркнула я. – Могу я записать это в своем резюме?

Подруга рассмеялась.

– Просто возвращайся поскорее. Я буду бегать по делам, как сумасшедшая, но мне нужно провести с тобой хотя бы три дня в нашем старом логове: устроим девичник и пообсуждаем мужчин. Или будем их ругать на чем свет стоит.

Я кивнула, еще раз обняла подругу и посмотрела на нее, чувствуя странную ностальгию. Руби говорила об обычной, повседневной жизни, и шагая к эскалаторам, чтобы вернуться в отделение интенсивной терапии, я очень ясно понимала: ничто уже не будет обычным и нормальным долгое-долгое время.

Спустя шестнадцать часов после того, как остановили подачу лекарства, Уэстон всё еще не приходил в сознание. Пол сидел напротив меня и решал кроссворд в маленькой книжечке, купленной в газетном киоске на первом этаже. Миранда сидела на подоконнике, смотрела сериал «Настоящие домохозяйки Нью-Йорка», который транслировали по висящему на стене телевизору, и время от времени фыркала. Наконец она зевнула и потерла глаза.

– Давай пойдем в общую комнату и поспим, – предложил Пол. – Это недалеко, в другом конце коридора. Если Уэс проснется, мы уже через минуту будем здесь.

Миранда неохотно кивнула и поднялась с сиденья.

– Не хочешь немного передохнуть, девочка? – спросил меня Пол.

– Нет, я не устала, – соврала я, хотя на самом деле просто падала от изнеможения. Однако меня ужасно пугала мысль о том, что Уэстон может проснуться, когда рядом никого не будет.

«Останься с ним. Не выпускай его руку. Не отпускай его».

– Ты ангел, – сказала Миранда, подавляя зевок.

Пол похлопал меня по плечу и одними губами произнес: «Спасибо».

Потом они ушли.

Я положила голову на кровать рядом с рукой Уэстона и стала смотреть на него поверх маленьких холмов и долин, образованных белыми простынями.

– Ты должен проснуться, – прошептала я. – Наверное, тебе не хочется этого делать. Наверное, там, где ты сейчас, безопасно и хорошо, но, пожалуйста, Уэстон, проснись.

Грудь Уэстона поднималась и опускалась, подстегиваемая аппаратом искусственной вентиляции легких, который сейчас дышал вместо него. Я почувствовала, что мои вдохи и выдохи звучат в такт дыханию Уэстона. В голове стало пусто, и в конце концов меня сморил сон.

Глава шестая

Уэстон

Бегуны выстроились перед стартовой чертой. Я занял свое место на центральной дорожке. Слева от меня встала Отем, ослепительно-прекрасная в своем зеленом платье. Солнце светило ей в спину, так что ее волосы полыхали золотым костром – прямо как в тот раз, когда мы вместе шли домой от кафе-пекарни. Тогда я даже остановился, залюбовавшись этим рыжим нимбом. Этот образ поддерживал меня, пока мы были в тренировочном лагере и позже, в жаркой, душной Сирии.

И вот она здесь, со мной.

«Ты должен проснуться, – говорит она мне. У нее очень серьезное выражение лица. – Пожалуйста, Уэстон, проснись».

За ней, на соседних дорожках, замерли моя мать и Пол. Сенатор Дрейк, одетая в элегантный брючный костюм, аккуратно упирается высокими каблуками в стартовые колодки

Я смотрю направо, туда, где должен находиться Коннор, но на дорожке лицом вниз лежит тело, облаченное в камуфляжную форму и бронежилет, на спине ранец, в руке винтовка.

«Брэдбери», – думаю я, но в сердце уже ледяной змеей заползает страх. Этот солдат выше Брэдбери, и у него шрам на запястье – точно такой шрам заработал Коннор в старшей школе, во время урока труда.

«Нет…»

Звучит команда «на старт, внимание, марш», потом гремит выстрел.

Чья-то невидимая рука прижимает меня к земле, и я не могу сдвинуться с места, а Отем и остальные убегают вперед. Моя щека прижата к дорожке, голова повернута так, что я вижу свое тело, и оно тоже не двигается.

«Коннор, проснись!» – пронзительно кричу я, но голоса нет. Я зажмуриваюсь и слышу детский плач, крики мужчин и выстрелы.

«Это должен был быть я…»

Взрывается бомба. Беззвучно, и всё же беговая дорожка разлетается на миллион осколков. Огонь, дым и кровь. Меня выбрасывает в пустоту, где верх и низ меняются местами. Я падаю вверх, подброшенный взрывной волной, спина превращается в один оголенный комок нервов, вспыхивает болью.

Вверху, в зените пустоты, горит крохотная искорка света. Свет становится всё ярче, горячее, больше. Он выжигает мне глаза, и я хочу уплыть, но не могу сдвинуться с места. Я рвусь, молочу руками всё быстрее и быстрее, но врезаюсь в стену света и звука.

И новой боли.

«Уэстон, открой глаза».

Потом я падаю в обратную сторону, и жесткая, выжженная почва мчится мне навстречу.

Я разобьюсь.

– Уэстон.

– Очнись, Уэстон.

Мои глаза распахиваются, тело спазматически напрягается в ожидании боли. Ужас охватывает меня, когда я падаю на землю.

Не на землю, а в кровать.

Мой мозг зарегистрировал белые простыни, ослепительный свет, ритмичный писк. Потом боль разрезала мое тело пополам. Я попытался закричать, но какой-то предмет у меня во рту и в горле вдохнул воздух обратно мне в легкие. Я тонул и одновременно оживал.

– Уэстон.

Голос в моей голове. Мягкий и зеленый.

– Уэстон, посмотри на меня.

Теперь голос звучал не у меня в голове, а где-то рядом, и я тянулся за ним. Он мне нужен. Нельзя, чтобы он унесся по беговой дорожке без меня, в платье, похожем на весну, с волосами, подобными…

«Отем?»

Я задергался, в тщетной попытке устремиться за этим голосом, задрожал всем телом, и эти судорожные движения принесли мне новую порцию боли.

– Тихо, тихо. – Другой женский голос. Более резкий. Властный. Чьи-то руки надавили мне на плечи. – Успокойтесь. Вот так, спокойно, всё хорошо. Не боритесь с аппаратом.

Раздался тихий стон. Это я. Этот утробный звук вырвался из моего горла, прорвался между принудительными вдохами и выдохами, которые я не мог контролировать. В то же время тонкие полоски света то загорались, то гасли.

«Это мои глаза. Я открываю и закрываю глаза».

«Я здесь».

«Это я».

Боль. Проклятие, вот это боль. По нижней части моей спины как будто долбили раскаленной кувалдой, снова и снова.

– Уэстон, – прозвучал рядом голос Отем. Прохладные пальцы обхватили мое запястье. – Всё хорошо. Попробуй расслабиться.

Мой разум медленно сопоставил одно с другим. Кровать с белыми простынями и пищащие аппараты. Это больница. И Отем рядом со мной.

– Отем, – проговорил я, точнее, попытался. Штука, вставленная мне в горло, не давала разговаривать. Я начал давиться, и мне в легкие снова хлынул кислород. Машина заставляла меня дышать, но я не хотел ей подчиняться, боролся, пытался дышать сам.

– Я позову лечащего врача, – сказала женщина. Наверное, это была медсестра. – А вы останьтесь с ним. Говорите с ним и помогите ему прийти в себя.

«Останься со мной, Отем. Навсегда».

Веки налились тяжестью, но я пытался держать глаза открытыми. Пластиковая трубка и белая липкая лента заслоняли мне обзор, но я видел Отем. Она стояла надо мной, и рыжие волосы рассыпались по ее плечам. Прекрасное видение, мирный сон спустя несколько месяцев непрерывного кошмара.

– Привет, – тихо проговорила она. Ее пальцы переплелись с моими, другой рукой она погладила мой лоб. – Ты очнулся, всё хорошо.

«Нет, – подумал я. – Моя спина. Черт возьми, что-то не так с моей спиной…»

– Просто слушай мой голос. – Ее пальцы почти невесомо касались моей головы. – Ты подключен к аппарату искусственной вентиляции легких. Хорошо? Он дышит вместо тебя. Постарайся не сопротивляться. Я здесь. Слушай меня. Я расскажу, что случилось. Ладно?

Я моргнул, потому что был слишком слаб, чтобы кивать.

– Ты в Балтиморе, в Медицинском центре имени Уолтера Рида, – сказала Отем. – В Сирии тебя ранили. Сначала тебя самолетом отправили в Германию, а теперь ты здесь. Аппарат поможет тебе дышать, пока ты окончательно не придешь в себя. Вот и всё.

Слезы навернулись мне на глаза, я зажмурился, чтобы их сморгнуть, и почувствовал, как они текут по щекам. Отем протянула руку и вытерла одну слезу, потом ее рука сжалась в кулак, и ее собственные слезы закапали на белую простыню. Несмотря на ободряющие слова, ее красивое лицо исказила гримаса боли.

«Потому что Коннор мертв».

При мысли об этом я вздохнул, и спину снова обожгла волна боли. Проклятая трубка в горле не позволяла мне ни закричать, ни выругаться, и тогда я выдернул руку из пальцев Отем и жестом изобразил, будто что-то пишу в воздухе невидимой ручкой.

– Хочешь что-то написать? Подожди, сейчас…

Отем исчезла из поля моего зрения, и моя рука снова упала на кровать. Ужас отступил, оставив меня обессиленно дрожать от боли. Я почти не мог двигаться.

Отем появилась снова и вложила мне в пальцы шариковую ручку.

– Держи.

Она бережно приподняла мою руку, и я почувствовал, как она прикладывает ее к небольшому бумажному блоку. Ручка весила не меньше тысячи фунтов, но я всё-таки нацарапал одно слово.

Коннор

Отем прочла, что я написал, и на ее лице отразились понимание и ужас.

– О, Боже. Прости, ты же не знаешь. Коннор жив, у него всё в порядке, – быстро сказала она и сморгнула слезы. – Он здесь. В смысле, он уезжает домой. Вчера его отправили в отставку, и сегодня вечером его мать везет его обратно в Бостон. У него серьезный перелом руки, но в целом он здоров. С ним всё хорошо, Уэстон, честное слово. Он жив.

Я в изнеможении смежил веки, чувствуя невероятное облегчение.

«Я это сделал. Я победил. Носочный Мальчик мертв, отныне и навеки».

Одно долгое мгновение я наслаждался своим триумфом, а потом палату огласил визгливый голос моей матери. Мне на лицо закапали слезы: Ма обхватила мою голову и расцеловала меня в обе щеки. Моя мама. В голове возникло множество детских воспоминаний о безопасности и любви: когда я разбивал коленки или царапал палец о дверь машины, мама всегда приходила на помощь. И сейчас она тоже рядом.

Поглядев поверх маминых плеч, я увидел Пола – он улыбался и промокал глаза. Они с мамой здесь, Отем здесь, и с Коннором всё хорошо.

– Привет, Уэс. – Теперь возле кровати стоял высокий мужчина в синей форме медика и накинутом поверх нее белом халате. – Я доктор Ковальчик. – Давай-ка посмотрим на тебя…

Он посветил фонариком мне в глаза, хотя мне хотелось только одного: уснуть и спать без сновидений, но зверская боль в спине никак не унималась, грызла и грызла мои кости.

Я нащупал лежащую на простыне ручку и нацарапал на блоке бумажных листочков:

Болит

– Ему больно, – сказала Отем, поворачивая к себе листочки. – Вы не могли бы дать ему что-то?

Врач, не переставая светить мне в глаза, сказал медсестре что-то про обезболивающее, и через несколько минут сутолоки и приглушенных разговоров теплая волна забрала меня с усеянного острыми камнями острова боли и унесла. Унесла далеко, только Отем по-прежнему держала мою руку, так что я знал, что обязательно вернусь.

Мои губы как-то странно выгнулись вокруг эндотрахеальной трубки, и я понял, что улыбаюсь или, точнее сказать, пытаюсь улыбнуться. Откуда-то издалека донесся голос моей матери:

– Я хочу знать правду. Он будет снова ходить или нет?

«Снова ходить…»

Холодный, пронизывающий страх пронзил мое сердце, но я был уже слишком далеко. Я цеплялся за руку Отем, но больше ее не ощущал. Отем исчезала, уносилась всё дальше по беговой дорожке. Мысленно я рвался за ней, но в голове стало пусто, осталась только одна мысль.

Носочный Мальчик не умер. Он остался здесь точно злобный призрак, обитающий в старом шкафу на чердаке. Он смеялся надо мной, пока я, барахтаясь, уплывал всё дальше, терялся в пространстве.

«Я никуда не уйду… да и ты тоже».

Глава седьмая

Отем

На следующее утро я проскользнула в палату Уэстона, держа в руках два стакана кофе; помещение было залито серебристым светом. Я поставила один стакан на стол, возле которого сидела Ронда, и медсестра благодарно улыбнулась.

– Он спит, – произнесла она одними губами.

Мне хотелось сесть рядом с Уэстоном и держать его за руку – как и просил Коннор, – но ранее этим утром доктор Кей велел отключить Уэстона от аппарата искусственной вентиляции легких. Наконец-то! Эндотрахеальная трубка раздражала Уэстона, он постоянно ею давился и пытался дышать самостоятельно. Я села возле окна, сжимая в руках стакан кофе, и стала пристально наблюдать за грудной клеткой Уэстона. Она равномерно поднималась и опускалась.

– Он отлично держится, – сказала Ронда.

Я кивнула и слабо улыбнулась.

«Пока что».

Сегодня команда ортопедов собиралась проверить, насколько сильно поврежден спинной мозг Уэстона. Доктор Кей настаивал, что нам не следует паниковать, пока нет результатов тестов, но я никак не могла выбросить из головы слова Коннора.

«Уэс никогда не будет ходить».

Я перевела взгляд с груди Уэстона на его длинные ноги, укрытые простыней; я надеялась, что они вот-вот шевельнутся или дернутся, но этого не происходило, и тогда я стала придумывать оправдания этой неподвижности.

«Он прошел через ад. Он находится под действием обезболивающего. Он еще слишком слаб».

От переживаний мне буквально было больно дышать, а поскольку Руби вернулась в Бостон, мне не у кого было искать поддержки и утешения.

Еще я скучала по Коннору. Он был на войне несколько месяцев, потом вернулся, и мы провели вместе несколько часов, наполненных болью, противоречиями и неприятными откровениями. А теперь он снова уехал. Я нуждалась в нем, более того, сейчас он нужен Уэстону.

– Доброе утро, солдат, – мягко сказала Ронда.

Уэстон зашевелился, не отрывая головы от подушки, повернул ее в одну сторону, в другую, поднял руку, снова уронил. Его окаймленные темными кругами глаза приоткрылись от звука моих шагов; он затуманенным взглядом проследил, как я подхожу и сажусь на стул возле кровати. Потрескавшиеся губы приоткрылись, но я покачала головой.

– Никаких разговоров.

Мой голос звучал скрипуче от внезапно подступивших слез, и всё же на меня вдруг накатила волна счастья. Новый день принес мне ощущение приближающегося чуда, о котором часто говорил мой отец. Уэстон жив. Он тяжело ранен, возможно, его даже не смогут окончательно вылечить, но он жив.

– Господи. Ты здесь, – пробормотала я.

«Ты вернулся ко мне…»

Уэстон слабо кивнул, и всё, чего он еще не знал, вдруг повисло между нами тяжким грузом. Моя радость омрачилась и съежилась от осознания надвигающейся беды.

«Я буду рядом с ним. Какие бы новости мы ни получили, я не оставлю Уэстона одного».

Уэстон обвел комнату мутным взглядом.

– Где Коннор?

– В Бостоне.

Уэстон посмотрел на свои ноги, неподвижные, как у манекена, подергал край простыни, которой был укрыт.

– Доктора скоро придут, – поспешно сказала я. – И твоя мама. Думаю, твои сестры приедут сегодня.

Медленно, устало Уэстон провел рукой по бедру, потыкал его пальцем.

– Расскажи мне всё, – хрипло попросил он.

В его широко раскрытых глазах плескался страх. Трещина, расколовшая мое сердце надвое, увеличилась и стала глубже.

– Доктора объяснят всё лучше меня.

Уэстон покачал головой – перекатил ее по подушке сначала в одну сторону, потом в другую.

– Я потерял время. Я был в пустыне. Теперь я здесь. Не знаю, что со мной происходит, и не могу… – Его голос понизился до шепота. – Отем, я не могу шевельнуть ногами.

– Уэстон…

– Пожалуйста. – Он тяжело сглотнул. – Расскажи мне.

Я быстро взглянула на дверь, потом снова посмотрела на Уэстона, надеясь, что сейчас войдут врачи и поговорят с ним профессионально, успокоят его. Я ничего не смыслила в медицине и не знала, как утешить человека в подобной ситуации, но мы с Уэстоном всегда были честны друг с другом. Дети из небогатых семей, студенты на стипендии, вынужденные сводить концы с концами и ненавидевшие благотворительность, но всегда готовые прийти на помощь другим. Ему нужна правда, и сейчас только я могла ему всё рассказать.

– В тебя попали четыре пули, – сказала я. – Одна попала в желчный пузырь, другая раздробила кость в правой части таза, третья пробила бедро. Ты едва не истек кровью. В Германии тебе сделали три операции. Потом из раны в желчном пузыре начали выделяться токсины, вызвавшие серьезную инфекцию, и врачам пришлось ввести тебя в искусственную кому, чтобы можно было транспортировать тебя домой в стабильном состоянии. Чудо, что ты остался жив.

– Четвертая пуля.

Это был не вопрос. У меня болезненно сжалось сердце.

«Не хочу ему говорить, но, кроме меня, некому. Сейчас я здесь одна».

– Отем… – Он смотрел умоляюще. – Четвертая пуля?..

Я сделала глубокий вдох, а в следующую секунду дверь распахнулась, и в палату хлынула волна звука. Миранда Тёрнер и ее дочери влетели внутрь, словно стая пронзительно вопящих, ссорящихся птиц, которые то и дело клюют друг друга, и медсестре пришлось призвать их к порядку.

– Нечего на меня шикать! – через плечо огрызнулась Миранда. – О, малыш, ты проснулся. Слава богу!

– Привет, Ма, – прошептал Уэстон.

– Тебе трудно говорить, да, малыш? Сказали, что эндотрахеальная трубка помимо всего прочего повреждает голосовые связки. Не можешь говорить. Не можешь ходить. Что дальше, а? Я думала, врачи должны тебя вылечить.

Я стиснула зубы, борясь с желанием выплеснуть свой кофе ей в лицо.

«Черт побери, Миранда. Нельзя так. Нельзя же сообщать ему это вот так».

Уэстон не сводил глаз с матери. Он не сказал ни слова, но писк аппаратов участился, и кривые линии на мониторах запрыгали выше, отмечая участившийся пульс.

– Ма, заткнись и перестань истерить. – Фелиция, старшая сестра Уэстона, одетая в старый свитшот и джинсы, выглядела усталой. – Мы не знаем всего. – Она наклонилась и чмокнула брата в щеку. – Несмотря ни на что, ты жив, а это самое главное, верно?

Уэстон всё смотрел куда-то перед собой, когда другая его сестра, Кимберли, наклонилась его поцеловать.

– Хорошо выглядишь, – сказала она и натянуто улыбнулась. – Правда, хорошо.

Ее улыбка дрогнула, голос сорвался, и она отвернулась. Было видно: она едва сдерживается, чтобы не разрыдаться.

У Уэстона задрожали губы, руки сжались в кулаки, костяшки пальцев побелели. Я взяла его за ту руку, что была ближе ко мне, с усилием разжала его пальцы и переплела со своими.

Тут – слава тебе, господи! – пришел Пол, нагруженный стаканчиками из «Старбакса». Он мгновенно оценил ситуацию и отвел всех женщин семейства Тёрнер в сторонку, чтобы они не нависали над кроватью. Усадив дам за столик и раздав им кофе, Пол подошел к Уэстону.

– Ну, как ты? – спросил он и дружелюбно улыбнулся. – Держишься?

Уэстон не ответил, только смотрел прямо перед собой. Он не проронил ни слова до прихода команды ортопедов.

– Я доктор Харрис, – сказал один из врачей, тот, что постарше, с седой бородой. – Это доктора Маккалли и Андерсон. Мы проведем некоторые обследования, которые дадут вам ответы, которых, я уверен, вы с нетерпением ждете.

Прекрасные сине-зеленые глаза Уэстона стали еще ярче от страха.

– Что с моей спиной? – хрипло выдохнул он.

Доктор Харрис придвинул к кровати стул и сел, чтобы оказаться на уровне глаз Уэстона.

– МРТ и КТ, сделанные в Ландштульском медицинском центре, показали перелом позвонков и сжатие спинного мозга на уровне 3, то есть на поясничном уровне. Операция по удалению пули уменьшила сжатие, но немецкие врачи не смогли оценить, насколько серьезны повреждения.

– Почему нет? Почему всё так долго? – требовательно спросила Миранда.

Доктор Харрис не сводил спокойного взгляда с Уэстона, как будто это он задал вопрос.

– Как правило, мы проводим подобные исследования в течение трех суток с момента травмы, однако у вас были другие, более серьезные раны, опасные для жизни, и в первую очередь необходимо было заняться ими. Вообще-то, вы выжили чудом. Кто бы ни оказал вам первую помощь на поле боя, он определенно спас вам жизнь.

– Был взрыв, – прошептал Уэстон. Он побледнел сильнее прежнего. – Дальше ничего не помню.

– Уверен, врач из вашего взвода должен был всё задокументировать. – Потом Харрис обратился ко всем членам семьи. – Нам нужно, чтобы все ненадолго вышли в коридор…

– Ни за что, – воскликнула Миранда, скрещивая руки на груди. – Меня и без того долго держали вдали от сына.

– Ма. – Уэстон закрыл глаза.

– Слыхала я об этих исследованиях. Уты́каете моего мальчика иголками, станете прикладывать лед к его коже или что-то в этом роде.

– Верно, – согласился доктор Харрис. – Мы проведем исследования с помощью игл и легких прикосновений, чтобы оценить степень повреждения нервов и понять, какие группы мышц пострадали. И мы будем выполнять эти исследования, соблюдая приватность, в тишине и спокойствии.

– Он мой сын, – не сдавалась Миранда. – Я хочу быть здесь, поддержать его…

– Ты его поддержишь, – вмешался Пол. – В зоне ожидания. Мы уходим, Миранда, прямо сейчас.

Я еще никогда не слышала, чтобы милейший Пол разговаривал с матерью Уэстона таким тоном. Мгновение Миранда смотрела на него, потом быстро кивнула.

– Ты прав, – сказала она, вставая. – Конечно. Просто я очень волнуюсь. Идемте, девочки, Уэсу нужно уединение.

Она нагнулась, поцеловала сына в щеку, как будто и исследования, и необходимость покинуть палату – это ее идея. Пол напоследок сжал плечо Уэстона и вышел следом за женщинами.

Я хотела заверить Уэстона, что всё будет хорошо, но язык не поворачивался. Вместо этого я прижалась губами к тыльной стороне его ладони и сказала то, в чем была на сто процентов уверена:

– Я вернусь, как только вы закончите.

Мы собрались в зоне ожидания, никто не проронил ни слова. Зловещее предсказание Коннора не шло у меня из головы. Каждый раз, когда я пыталась выбросить его из памяти и надеяться на лучшее, страшные слова вновь звучали в ушах, подобно гигантской руке, прихлопывали крошечную искорку надежды.

Пол наклонился ко мне.

– Ты возненавидишь меня, если я поиграю в солитер на телефоне? Если я этого не сделаю, то непременно открою Гугл, задам запрос «травмы спинного мозга», и мне поплохеет.

– Конечно, играйте, – с благодарностью сказала я. – А я буду смотреть.

Целый час мы все сидели, уткнувшись носами в телефоны, пытаясь занять мозги бессмысленной, успокаивающей ерундой.

Наконец доктора вышли из палаты Уэстона. Они остановились у двери, все как один скрестили руки на груди и принялись совещаться вполголоса, причем все были мрачны.

– О, боже, – прошептала я.

Пол взял меня за руку.

– Что бы они ни сказали, Уэс справится. Он парень крепкий. Всё будет хорошо. – Он посмотрел на меня своими добрыми карими глазами. – Ему повезло, что ты здесь, рядом с ним.

Целую секунду я наслаждалась этой каплей утешения, а потом снова обмерла от ужаса, потому что врачи уже подошли к нам в зону ожидания, чтобы сообщить результаты.

– У нас есть хорошие новости и не слишком хорошие, – возвестил доктор Харрис, присаживаясь на стул. – Хорошая новость – травма спинного мозга неполная. То есть спинной мозг не разорван.

– Ну, это здорово, – сказал Пол. – Не так ли?

– Это то, что мы ожидали после МРТ. Но сегодняшние тесты подтверждают, что спинной мозг поврежден. По шкале ASIA Уэс относится к категории Б. ASIA – это шкала, которую используют для оценки тяжести повреждения спинного мозга, – пояснил он, видя наши озадаченные взгляды, затем надул щеки. – Скажу прямо: повреждения есть и они обширны.

– Господи Иисусе, – выдохнула Фелиция.

Кимберли расплакалась.

– О, боже. – Миранда прижала ладонь к губам.

– У Уэса так называемый синдром поражения передних рогов спинного мозга, – продолжал доктор Харрис. – Его ноги сохраняют некоторые сенсорные функции, хотя покалывание иглой он ощущает, как поглаживание пером. Уэс не чувствует боль, не чувствует изменение температуры. Он сохранил проприоцепцию, то есть осознает положение своих ног в пространстве. Однако…

Последнее слово повисло в воздухе. Сердце отчаянного колотилось у меня в груди. Комната вдруг превратилась в поезд, который на полной скорости несется к кирпичной стене, и доктор Харрис не собирался включать торможение.

– В таких обстоятельствах, – произнес врач, – у Уэса нет никаких двигательных способностей.

«Уэстон больше никогда не будет ходить».

– Вы имеете в виду, что он не может ходить, – проговорила Миранда, повысив голос. – Вы это пытаетесь сказать? Мой малыш не может ходить?

Пол крепче сжал мою руку, а Миранда уцепилась за его плечо.

– Да. Он не может ходить, – подтвердил доктор Харрис.

Поезд разбился о кирпичную стену, грянул взрыв, во все стороны полетели куски металла, начался пожар.

– Мы пока не можем утверждать, что это навсегда, – продолжал врач под тихие рыдания Миранды.

– Каждая травма позвоночного столба уникальна, возможны улучшения на одном или нескольких участках. Окончательный результат мы узнаем только после реабилитации. Но пока шансы на то, что он снова встанет на ноги без посторонней помощи, крайне невелики.

– Итак, что дальше? – спросил Пол, вздергивая подбородок. – Вы сказали, нужна реабилитация?

Я уставилась в пол, и мой разум постарался заслониться от объяснений Харриса, я старалась не слушать, какой уход потребуется отныне Уэстону. Недели терапии в стационаре, уролог, психолог. Месяцы амбулаторной восстановительной и рекреационной терапии, чтобы научиться приспосабливаться к параличу, двигаться по жизни в коляске.

«Уэстон в инвалидном кресле».

Его стройное, высокое тело бегуна отныне всегда будет согнуто, некогда быстрые ноги отныне всегда будут неподвижны.

– Уэстон сейчас один, – выпалила я, вставая. – Он не должен быть один.

Доктор Харрис предупреждающе поднял руку.

– Прежде чем пойдете к нему, позвольте дать вам совет… Я знаю, очень трудно выслушивать такие неприятные вещи, но большинство паралитиков продолжают жить полноценной жизнью. Когда зайдете к Уэсу, ведите себя спокойно. Вы сейчас потрясены не меньше его. Будьте правдивы, но постарайтесь проявить как можно больше оптимизма и поддержки.

Мой разум кое-как осмыслил слова «паралич» и «инвалидная коляска», и мне пришлось бороться с желанием убежать, оставив членов семьи Уэстона самим разбираться со свалившимся на них несчастьем. Мы тихо вернулись в палату и выстроились вокруг кровати.

– Привет, малыш, – сказала Миранда, целуя сына в макушку. – Мама здесь. Всё будет хорошо.

Я взяла Уэстона за руку, кусая нижнюю губу, а сама боролась с желанием закричать на Миранду: «Это неправда, и он это знает!»

Кимберли отвернулась, ее плечи дрожали. Фелиция смотрела на брата, крепко стиснув губы, и медленно качала головой из стороны в сторону. Уэстон смотрел в потолок. Сейчас он выглядел еще неподвижнее и молчаливее, чем когда находился в коме.

В дверь постучали, и в палату вошел какой-то офицер в парадной форме.

– Вы семья Тёрнеров?

– Боже мой, ну, что еще? – пробормотала Миранда.

– Да, сэр, – ответил Пол. – Чем мы можем вам помочь?

Офицер уверенным движением достал кожаную папку.

– С удовольствием сообщаю вам, что именем президента Соединенных Штатов ефрейтор Тёрнер награжден медалью «Пурпурное сердце» за службу и самопожертвование.

Уэстон крепче стиснул мою руку и закрыл глаза.

– Я также имею честь сообщить ефрейтору Тёрнеру, что он удостоен «Бронзовой звезды» за достойную службу в зоне боевых действий. Вот здесь вся информация о церемонии, дате и месте ее проведения.

– Спасибо, – сказал Пол, забирая папку. – Большое спасибо.

Офицер отдал честь Уэстону – тот по прежнему буравил взглядом потолок, – после чего ушел.

Миранда взяла папку и открыла ее, чтобы показать Уэстону.

– Ты слышал, малыш? «Пурпурное сердце» и «Бронзовая звезда» за героические поступки во время несения службы.

– Да чтобы они все провалились, – пробормотала Фелиция. – Они забирают его ноги и вместо них дают ему финтифлюшку.

– Она даже не золотая, – сказала Кимберли. – Бронза? Разве это не третье место?

– А ну-ка заткнитесь, обе! – огрызнулась Миранда. – Проявите хоть каплю уважения.

– Уйдите все, – прошептал Уэстон.

В палате явно стало слишком много дам Тёрнер, все они сердито каркали и переругивались, но я слышала только Уэстона. Я поднялась на ноги, но он сильно сжал мою руку и потянул, заставив меня сесть на место.

– Все вон! – процедил он сквозь зубы.

Его мать и сестры перестали переругиваться и повернулись к кровати.

– В чем дело, милый? – всполошилась Миранда. – Тебе что-то нужно? Пол, принеси Уэсу попить, его голос звучит ужасно…

– Я сказал, выметайтесь, – выдохнул Уэстон, шумно втягивая носом воздух. – Сейчас же. Вон. Все вы.

Миранда выглядела оскорбленной.

– Ну уж нет, я ни за что…

– Вон, – повторил Уэстон, тяжело дыша ртом.

Писк аппаратов участился.

– Идемте, – сказал Пол. – Уэс хочет побыть один. Идемте, все вы.

Мягко, но настойчиво, не обращая внимания на протестующее кудахтанье, он повлек женщин к двери. Миранда громко возмущалась, мол, какой ребенок откажется от материнской поддержки в трудное время?..

– Отем? – спросил Пол, оборачиваясь через плечо.

– Не она, – выдохнул Уэстон. – Она остается.

Нечто среднее между одобрением и облегчением промелькнуло на лице Пола перед тем, как он ушел. Когда дверь, наконец, закрылась, Уэстон повернул ко мне голову, его глаза были широко открыты и лихорадочно поблескивали. Он был вне себя от паники.

– Я знаю, Уэстон, – проговорила я, наклоняясь ближе. – Дыши.

Он покачал головой, грудь его поднималась и опускалась слишком быстро, дыхание стало прерывистым.

– Я знаю, – повторила я. – Боже, я знаю, только дыши, Уэстон. Ну же. – Я взяла его руку и приложила к своей груди напротив сердца, потом положила другую свою руку ему на грудь. – Дыши вместе со мной. Медленно. Вдох… выдох…

Грудь Уэстона поднималась под моей ладонью в такт моему дыханию, он постепенно успокаивался. Теплая слеза скатилась по его щеке на мою ладонь.

– Знаю, – повторила я, наклоняясь к нему. – Мне жаль. Мне так жаль…

Я его обняла, вложив в это объятие всю себя. Между нами – или, может быть, только у меня – всегда было ощущение, что мы знаем друг друга целую вечность, и это стирало расстояние между нами; даже молчание во время его службы в армии.

«Остальное неважно. Ни тот поцелуй, ни вся эта путаница. Письма, стихи, слова, молчание. Это неважно. Только это мгновение имеет значение».

Уэстон крепко держал меня, цеплялся за мою толстовку, его дыхание стало хриплым. В моей душе вновь всколыхнулся гнев на Коннора. Ведь Коннор очень важен для Уэстона, они были лучшими друзьями. Это Коннор должен был обнимать Уэстона, шутить, развеселить его. А если бы он не нашел в себе сил отпускать шутки, ему следовало бы просто быть здесь, поддержать друга в этот тяжелый момент жизни, когда для Уэстона закрылась дверь в будущее, закрылась, возможно, навсегда.

Уэс отпустил меня и вытер глаза плечом, обтянутым больничной пижамой. Его взгляд снова устремился в потолок. Момент слабости миновал, и Уэстон опять облачился в свою непробиваемую броню. В воздухе словно загудело электричество.

– Ты можешь идти, – сказал он.

– Мне не обязательно уходить…

– Иди. Мне нужно побыть одному.

– Ты уверен?

– Да.

Я вытерла глаза, встала и выпрямилась.

– Хорошо. Если понадоблюсь, я буду рядом. Прямо за дверью.

Уэстон ничего не ответил, просто смотрел вверх.

– Ладно, – пробормотала я.

Я тихо вышла, прошла по коридору, закрылась в кабинке женского туалета и дала волю слезам.

Глава восьмая

Уэстон

Меня перевели из отделения интенсивной терапии в обычную палату, из окна которой открывался вид на парковку и выстроившиеся рядами автомобили, залитые янтарным светом заходящего солнца. Время от времени я задремывал, но в глубокий сон не погружался.

Раньше я думал, что тот проклятый сон про беговую дорожку, преследовавший меня во время службы, предвещал мне смерть в Сирии.

«Я это сделал. Я жив, но моя жизнь кончена, черт возьми».

В миллионный раз за день я напрягся, пытаясь подвигать ногами: согнуть колени, пошевелить пальцами – хоть что-то. Мои ноги перестали мне принадлежать. Я чувствовал, что они на месте, но и только. Прикрытые простыней очертания, два куска из плоти, мышц и костей. Гиперреалистичная скульптура, мертвый груз.

Тревога тяжелой, ледяной дланью давила мне на грудь. Я закрыл глаза и вспомнил утренний осмотр. Врачи держали простыню перед моим лицом, чтобы я не видел, где и чем они меня касаются.

– Чувствуете что-нибудь, Уэс? – спросил доктор Харрис.

Я чувствовал… что-то. Легкий толчок. Щекотку. Обнадеженный, я ухватился за это ощущение и сказал:

– Да. Что-то есть. Я что-то почувствовал. Это хорошо, правда?

Харрис нахмурился.

– Чувствуете боль?

– Нет. – По выражению лица доктора, я понял, что всё плохо. – Сделайте это посильнее. Что бы вы ни делали, делайте это сильнее.

Доктор поднял руку над простыней и показал мне пятидюймовую иглу.

– Я воткнул ее на три дюйма в вашу четырехглавую мышцу.

«Проклятие».

Мне прямо в мышцу воткнули иглу на три дюйма, а я едва ли чувствовал слабое давление, легкую щекотку.

– Попробуйте снова, – сказал я. – Уколите в другом месте.

Врачи кололи еще и еще. Игла входила в мои голень, икру, стопу – и ощущения были те же самые, как будто меня пощекотали перышком, хотя мне полагалось чувствовать боль.

Доктора положили мне на бедро кубик льда, и я почувствовал только слабое давление, никакого холода. Потом к моему колену приложили грелку-подушку – то же самое. Давление, но никакого ощущения тепла.

Неполное повреждение спинного мозга. Меня ждут месяцы реабилитации, чтобы, может быть, в один прекрасный день я смог передвигаться с ортопедическими скобами и костылями. Я представлял, как стану медленно ковылять, шаркая и волоча ноги, перенеся весь свой вес на руки. И это лучшее что мне светит. Более вероятный сценарий: я до конца жизни буду сидеть в инвалидном кресле.

«Теперь ты никогда не догонишь эту машину, Носочный Мальчик».

Врачи меня успокоили, дескать, паралитики вполне способны жить счастливой, насыщенной жизнью, но эти жалкие слова утонули в шуме крови у меня в ушах. Я вперил взгляд в потолок и замолчал. Наконец доктора ушли, но потом вернулась моя семья. И Отем…

Она поддержала меня в момент первого панического горя, но потом мне пришлось отпустить ее.

«Я должен ее отпустить».

Солнце садилось всё ниже. Я снова сконцентрировался на ногах, цепляясь за идею, что могу их почувствовать. Но никакой боли. Если бы я только почувствовал боль в ногах, то, возможно, однажды смог бы поправиться.

На прикроватной тумбочке лежали бумажный блок, ручка, стояли чашки и ваза с цветами – их поставила сюда Отем. Я смотрел на ручку и обдумывал одну идею, когда дежурная медсестра, Джина, зашла проверить, как у меня дела.

– Ужин принесут примерно через час, – сказала она. – Ваш первый прием твердой пищи, если считать йогурт или желе за твердую пищу. Вы голодны?

– Нет, – ответил я.

– Нужно есть, – заметила Джина, проверяя капельницы и мою температуру. – Надо поддерживать силы, чтобы мы могли оценить, как работает ваш кишечник. Боли были?

У меня на спине была точка, которая болела постоянно, пульсировала в такт сердцебиению.

Я постоянно испытывал боль, но не там, где хотелось бы. Я снова стал смотреть на шариковую ручку.

– Оцените боль по десятибалльной шкале, – предложила Джина. – От одного до десяти.

«От десяти и до ста».

– Уэс?

Джина наклонилась ко мне.

Я отвел взгляд от ручки и посмотрел на медсестру.

– Три.

– Вот как? – Улыбка Джины стала шире. – Отлично. После суеты, которой сопровождался переезд в эту палату, я думала, вам понадобится более сильная доза.

Я покачал головой. Мне нужно было сохранить способность чувствовать как можно больше. Мой собственный небольшой тест.

Джина поколдовала над трубками и катетерами, проверила мочеприемник, прикрепленный к кровати сбоку. Я упорно смотрел в потолок.

– Я вернусь, когда принесут еду. Дайте знать, если боль обострится. Я полагаю, сегодня вечером вам понадобится принять что-нибудь, чтобы уснуть. – Джина вдруг оставила свои хлопоты и коснулась моей руки. – Вы уверены, что не хотите видеть посетителей? Ваша семья всё еще здесь, только и ждет возможности вас увидеть.

Я покачал головой.

– Скоро вернусь.

Последнее похлопывание по руке, и медсестра ушла. Как только дверь закрылась, я добрался до ручки, игнорируя вспышку боли в спине. Шариковая ручка была самая дешевая. Я выдвинул острый кончик, отбросил простыню и ударил себя ручкой в бедро.

Словно в сюрреалистическом сне я наблюдал, как ручка на целый дюйм погрузилась в мою плоть. Я абсолютно ничего не чувствовал в ноге, но ледяное горячее ощущение затопило грудь, такое сильное, что верхняя половина моего тела онемела.

«Я только что устроил себе сердечный приступ».

Мониторы начали сходить с ума, запищали и замигали, как автомат для игры в пинбол. Прибежала Джина, за ней по пятам примчался доктор Кей. Странный, холодный жар всё выжигал дыру у меня в груди, накатила тошнота, я стал задыхаться, но видел только торчащую из моей ноги ручку. Меня волновало только одно: я совершенно ничего не чувствовал.

«Я не чувствую свою ногу».

– Автономная дисрефлексия, – пробормотал доктор. Он посмотрел мне в глаза, по-доброму, но строго. – Нельзя проводить такие опыты самостоятельно, Уэс. Ваши ноги не чувствуют боль, но ваше тело на нее реагирует.

«Какая разница?» – подумал я, пока они суетились надо мной и что-то вводили в капельницу – меня вдруг стало резко клонить в сон.

Из кровати вытянулись невидимые теплые руки, обхватили меня за плечи и потянули вниз.

Боли не было. Точнее, была, но не там, где я рассчитывал.

Зато осталась боль в самом глубинном ядре меня, в душе – она ревела с бесконечной силой, даже в темноте.

Ϛ.

Шариковую ручку у меня забрали.

Бумажный блок на столе оставался пустым. Подходящая метафора, подумал я, меткое определение того, что от меня осталось. Я очнулся от вызванного лекарствами сна и понял, что потерял нечто большее, чем способность ходить. Пульсирующая в сердце потребность писать; горящее пламя, которое не гасло даже в пустыне, на войне, теперь умерло, скончалось, как и мои ноги.

Я стал бегуном без ног.

У меня есть бумага, но нет ручки.

«Всему конец. Вот и всё».

За окном уже наступила ночь, черная и непроглядная. Часы на настенном мониторе показывали далеко за полночь.

«Это кара. Я гнался за тем, что мне не принадлежало. Я использовал свой писательский дар, чтобы манипулировать и обманывать, чтобы заставить Коннора чувствовать себя бесполезным. Я навредил Отем. Причинил боль девушке, которую любил, хотя поклялся никогда этого не делать. Поклялся никогда никого не любить. Мне нельзя никого любить».

Медсестра ночной смены, Синтия, проверила мои жидкости, катетеры и кровяное давление. После выходки с шариковой ручкой медсестрам было наказано надзирать за мной двадцать четыре часа в сутки, а наутро меня ждала встреча с психотерапевтом.

Синтия не походила на Джину. Джина вся состояла из добрых улыбок и теплых слов. Синтия не обременяла себя подобной чепухой и наблюдала за мной, как ястреб за добычей. Уверен, они с сержантом Денроем нашли бы общий язык.

– Вы должны спать, – заявила она, поправляя мне подушку.

– Кто сейчас в комнате ожидания? – спросил я.

«Скажи, что там Коннор. Пожалуйста. Скажи, что мой лучший друг вернулся».

– Обычный набор. Сестры, мать, отец…

– Он мне не отец.

Синтия надула губы.

– Знаю, вам сейчас больно, но, возможно, вам стоит провести небольшую инвентаризацию имеющихся в наличии родственников.

– Кто еще?

– Еще молодая особа, хорошенькая и рыжеволосая. – Синтия приподняла брови. – Ваша девушка?

«Отем – моя девушка».

Эта мысль принадлежала кому-то другому, вырвалась из прошлой жизни, не имевшей ко мне никакого отношения.

– Не могли бы вы попросить ее войти?

Губы Синтии плотно сжались – это была ее версия улыбки.

– Уже поздно, но она всё еще здесь, и я буду воспринимать эту просьбу как прогресс.

Она вышла. Через несколько минут пришла Отем.

– Двадцать минут, – объявила Синтия. – А потом ему нужно спать.

Отем придвинула к кровати стул.

– Привет.

Она выглядела ужасно. Выглядела опустошенной. И, Боже мой, до чего она была прекрасна. Волосы собраны в растрепанный конский хвост, на лице ни следа макияжа, одета в мягкие штаны и футболку. Усталые светло-карие глаза глядели взволнованно – из-за меня. Она оставалась здесь всё это время ради меня, и, черт возьми, я еще никогда в жизни не видел ничего более прекрасного.

Отем посмотрела на мое бедро: врачи наложили четыре шва, причем сделали это без всякого обезболивающего – я же ничего не чувствовал.

– Боже мой, Уэстон…

– Мне нужно было самому увидеть.

– Больше так не делай. Никогда.

– Не буду.

– Пообещай.

– Обещаю.

Эти пустые слова ничего мне не стоили. Я бы не стал снова втыкать ручку себе в ногу, потому что теперь знал – это бессмысленно.

– Мне так жаль, – проговорила Отем. – Ты сильный. Ты переживешь это…

– Где Коннор? – спросил я. – Только на этот раз скажи правду.

– В прошлый раз я сказала тебе правду. Коннор сейчас в Бостоне.

Я выдержал ее взгляд.

– Теперь расскажи мне всю правду.

– У Коннора был сломан локоть, и врачам пришлось его заменить. У него было сильное сотрясение мозга, и теперь он страдает от посттравматического синдрома. Его отправили в почетную отставку.

«Хорошо».

– Коннора здесь нет из-за посттравматического синдрома? – спросил я, мысленно готовясь услышать ответ. – Всё так плохо?

– Не думаю, что сейчас подходящее время об этом говорить.

– Мне спешить некуда, – мрачно сказал я. – Выкладывай.

Отем прикусила губу, потом глубоко вздохнула.

– Коннор считает, что это его вина. То, что с тобой случилось.

Мгновение я смотрел на нее, а потом перекатил голову по подушке и уставился в потолок.

– Так почему ты всё еще здесь?

На долю секунды я позволил себе пофантазировать: наверное, Коннор рассказал Отем нашу с ним тайну. Он рассказал ей всё, она простила его, но осталась здесь, у моей постели, потому что Коннор был прав. Отем влюблена в меня.

«Она влюблена в мою душу, – сказал тогда Коннор. – А моя душа – это ты».

Я отмел эту мысль. Между мной и Отем ничего нет, нет никаких «нас», сколько ни мечтай. Если раньше мне нечего было ей предложить, то теперь у меня и вовсе ничего нет, даже красивых слов.

– Я здесь, потому что я твой друг, – ответила Отем.

– И ты девушка Коннора, – проговорил я.

– Я не его девушка. Коннор со мной порвал.

Мое дурацкое сердце пропустило удар. Я долго смотрел на Отем, потом наконец спросил:

– Почему?

– Он не сказал. По крайней мере, он не назвал ни одной разумной причины. – Отем вытерла набежавшие на глаза слезы кончиками пальцев. – Не думала, что будет так больно, хотя, возможно, так и должно быть. Я его любила и думала, что он тоже меня любит. – Она откинулась на спинку стула и подняла на меня глаза. – Его письма заставляли меня думать, что это так.

– Он тебя любил, – прошептал я и уставился на чистый блок бумаги, лежащий на тумбочке рядом со мной. – Он так тебя любил. Но сейчас уже поздно.

– Что это значит?

Я покачал головой.

– Уэстон. – Ее рука коснулась моей руки. – Посмотри на меня.

Я так и сделал, посмотрел прямо в ее светло-карие глаза. Изумрудные и золотые крапинки на коричневом бархате.

– С тех пор, как мы начали встречаться, – проговорила она, – Коннор на бумаге был одним, а в личном общении совершенно другим. Я даже стала подозревать… что со мной играют. И не просто играют. Что мною манипулируют в самом худшем смысле этого слова. Я в это не верю и всё же не могу избавиться от подобных мыслей. Не знаю, что и думать. Эти мысли меня пугают. Так что скажи мне правду. Это Коннор писал мне стихи и письма?

Ну вот и приехали. Правда всегда выходит наружу. В ее вопросе я услышал совершенно определенный подтекст, другой вопрос.

«Это ты писал мне стихи и письма?»

Мне до чертиков хотелось признаться, позволить ей ненавидеть меня – зато между нами больше не осталось бы секретов. Но в ее глазах читалась такая сильная боль… Предательство потрясет ее до глубины души. Она переспала с Коннором из-за меня, и то, что мы с ним сделали, поразило меня сильнее, чем пуля.

– Уэстон?

– Это был он. Я не пишу, – произнес я. В конце концов, теперь это так и есть. – Я не могу писать.

Мгновение она пристально смотрела мне в глаза, изучая меня, и в тот момент я знал, что она мне верит. Потому что мы друзья, потому что она мне доверяет. Вздох облегчения, ее расслабленно поникшие плечи показали мне, что я принял правильное решение. Возможно, я солгал Отем в лицо, но это лучше, чем причинить ей боль правдой.

«Нужно причинить ей боль в последний раз, чтобы не навредить в будущем».

– Теперь ты можешь уйти, – сказал я.

Девушка кивнула.

– Ты устал? Наверняка ты устал. Не буду мешать, поспи.

– Нет. Я имел в виду, ты можешь вернуться в Амхерст.

– Мне пока не нужно…

– Я хочу, чтобы ты уехала.

– До начала занятий еще несколько..

– Ты собираешься отложить свою жизнь ради меня? У тебя нет работы? Негде жить?

– Я со всем разберусь, – ответила она. – Не хочу оставлять тебя одного.

Она пыталась сломать стену своими теплыми словами, и я закрыл глаза, чтобы не видеть Отем.

– Возвращайся к учебе, – проговорил я во тьму. – Спаси мир.

– Уэстон, что ты?..

Я вскинул голову и резко открыл глаза.

– Ты меня не слышала? – Мой голос звучал хрипло – сказывалось долгое пребывание в моем горле эндотрахеальной трубки. – Говорю же, убирайся!

Отем вздохнула и выпрямилась на стуле.

– Я знаю, ты расстроен. Это еще мягко сказано. Ты опустошен. Я понимаю, но не нужно от меня отворачиваться.

Я молчал и смотрел в потолок.

– Уэстон, прошу, поговори со мной. Я не вынесу, если и ты начнешь играть в молчанку, как Коннор.

«Так лучше, Отем. Лучше для тебя. Наше молчание для тебя лучше, чем наше вранье».

Я уставился в одну точку на стене, полностью на ней сфокусировался, чтобы не чувствовать боль Отем.

– Вот как? – проговорила девушка. – Тебе правда нечего мне сказать?

Мне было нечего сказать. Я вложил все свои слова в стихотворение, оставшееся в пустыне, написанное кровью и слезами.

– Уходи, Отем.

Она тихо ахнула. Я повернул голову и заставил себя посмотреть ей в глаза.

Меня словно перенесло в ту ночь перед отправкой на фронт, когда я в первый раз поцеловал Отем, когда все потаенные желания моего сердца вырвались наружу. Я тогда чуть не овладел ею на том диване, хотя пьяный Коннор спал в соседней комнате, потому что какая-то часть меня, должно быть, знала, что это мой первый и последний шанс.

«У тебя нет шансов, Носочный Мальчик. Давай, заканчивай».

– Ты оглохла, черт возьми? – вспыхнул я. – Пошла. Вон.

Отем покачала головой.

– Ты пытаешься оттолкнуть меня. Это не ты…

– Это я. Это именно я, и мой голос говорит, что тебе нужно убраться ко всем чертям из этой палаты.

«Вот оно, дамы и господа. Триумфальное возвращение Амхерстской Задницы».

Мягкий свет в глазах Отем померк, лицо словно застыло, ожесточилось. Очарование сменилось горечью.

«Так лучше. Лучше уж так…»

Губы Отем сжались в тонкую линию, по щекам покатились слёзы.

– Если ты этого хочешь.

– Именно этого я и хочу.

«Нет! Я хочу тебя…»

– Тогда я пойду. И желаю тебе всего наилучшего. Пожалуйста… береги себя.

В последний раз мы посмотрели друг другу в глаза, и я заставил себя выдержать ее взгляд не мигая.

Неумолимый, непреклонный

«Попрощайся со мной, Отем».

– Прощай, Уэстон.

Я заставил себя смотреть, как она уходит. Закрываясь, дверь тихо щелкнула, как ключ от тюремной камеры. Тишина стала вязкой и удушающей.

Издав дикий, первобытный вопль ярости, я смахнул с тумбочки поднос с ужином, так что вся несъеденная еда разлетелась по полу. Вероятно, завтра утром у психиатра возникнет ко мне дополнительный вопрос.

Вернулась Синтия и оглядела устроенный мною бардак.

– От вас одни неприятности, да?

Я закрыл глаза и пожелал, чтобы мир исчез.

«От меня одни неприятности. Я – ничто».

Глава девятая

Отем

«Больше никогда».

Это была моя новая клятва. Эти слова я, точно заклинание, мысленно повторяла во время перелета из Балтимора обратно в Бостон и во время автобусной поездки из Бостона в Амхерст. Мне нужно было как-то отвлечься – чем угодно, лишь бы не думать о том, как больно мне было расставаться с Уэстоном.

После того как он меня прогнал, я пробыла в больнице до утра, на случай, если бы Уэстон передумал или немного отошел от потрясения. Но он был непреклонен, и мое сердце снова разорвалось пополам: одна половина жалела Уэстона, а вторая – меня саму.

Никогда больше не позволю сделать свое сердце чьей-то игрушкой.

Никогда больше не позволю романтическим представлениям и желаниям управлять мною.

Никогда больше не позволю парню – или парням – встать между мной и моими целями.

Никогда больше я не буду любить, если не почувствую, что меня любят так же сильно.

Никаких сомнений, никаких вопросов, никакой неопределенности. Если это займет всю жизнь, так тому и быть. А между тем меня ждет работа.

Я вошла в квартиру, оставила у двери чемодан на колесиках и направилась прямо к столу. Там до сих пор были разбросаны письма Коннора. Я сгребла их в кучу, отнесла на кухню, открыла крышку мусорного ведра и замерла. Зажмурилась, снова и снова твердя свои новые клятвы. В глубине души я интуитивно чувствовала, что если сейчас выброшу эти письма, то однажды пожалею об этом.

«Они часть моей истории».

Я опустила крышку ведра и отнесла письма в спальню. Вытащила из-под кровати деревянную коробку, которую подарила мне мама, когда мне было десять. На крышке коробки было выжжено мое имя, обрамленное элегантными цветами и виноградными лозами. Внутри лежали фотографии и старые билеты в кино, письма от школьных друзей и жемчужное ожерелье, которое я унаследовала от бабушки. Я положила письма Коннора сверху. Никакого мусора, только сокровища.

Я закрыла коробку, задвинула ее обратно под кровать и вернулась к столу в гостиной. Теперь стол был чист и готов к настоящей работе.

Я включила ноутбук, расставила ручки в подставки, рядом разложила записные книжки. Завтра после работы я отправлюсь в библиотеку, искать материалы для моего проекта по возобновляемому биотопливу. Занятия в Амхерсте начнутся только через несколько недель, но я написала письмо своей научной руководительнице, сообщив ей, что наконец-то определилась с темой проекта.

Мои пальцы зависли над кнопкой «отправить», я перечитала сообщение. Хороший план. Разумный. Надежный.

«И я совершенно равнодушна к этому проекту».

Я тихо фыркнула. Следуя зову своего сердца, я получила только потери и боль. Я нажала «отправить».

Потом я написала Руби, что вернулась в Массачусетс и готова к нашему девичнику, пока подруга еще не уехала в Италию. Она не ответила. Я сидела одна в тихой, пустой квартире и слушала шепот своего сердца: оно говорило мне, что Коннор и Уэстон – особенно Уэстон – сейчас страдают. Нельзя судить их строго, они только что вернулись с войны, и, бросив их, я поступила эгоистично.

«Я их не бросала, это они меня оттолкнули».

Я стремлюсь их утешить и поддержать, но с моей стороны это игра в одни ворота. Я им не нужна. Они не хотят, чтобы я была рядом.

А навязываться я не собираюсь.

Я решила, что весенняя уборка летом вполне подойдет под мое нынешнее настроение. Начну жизнь с чистого листа и с уборки. Квартира и так выглядела неплохо – я никогда не терпела грязи и беспорядка – но я энергично принялась за работу.

Всё лето кантри-музыка, которую слушал мой брат, отвлекала меня от моих альтернативных песен с их честными текстами. Я открыла в Интернете канал, транслирующий музыку, запустила песню «Love Me Like You Mean It» и стала громко подпевать.

– Аминь, – пробормотала я, оттирая кухонные столы. Я терла долго, и в конце концов столы засияли, на них не осталось ни пятнышка. Идеальный гимн моей новой жизни.

Моей новой, пустой, спокойной жизни.

Ϛ.

На следующее утро, выйдя из душа, я заметила новое уведомление на телефоне: накануне вечером Руби оставила голосовое сообщение.

«Привет, подруга, рада, что ты вернулась. Я все еще в Бостоне, занимаюсь делами но, может быть, на следующей неделе двинусь на запад и мы сможем пересечься. Позвони мне, когда получишь это сообщение. В любое время, хорошо? Люблю тебя. Пока».

Я нахмурилась и прослушала сообщение снова. Обычно голос Руби звучал свободно и весело, но теперь стал натянутым и каким-то отстраненным.

Я перезвонила ей, молясь, чтобы больше не было плохих новостей.

Руби ответила после первого гудка.

– Привет! Спасибо, что перезвонила.

– Сейчас шесть утра, но ты ответила на звонок? – спросила я. – У тебя всё хорошо?

– Всё отлично, но… Чёрт, не знаю, как тебе это сказать, и вообще, стоило ли тебе об этом рассказывать. С другой стороны, меня не покидала мысль, типа, черт возьми, конечно, я должна ей сказать.

– Что рассказать? – переспросила я, опускаясь на кухонный табурет.

– Так. – На том конце линии раздался тяжкий вздох. – Я прилетела в Бостон вместе с Викторией и Коннором.

– Вот как?

– Да. Поначалу во время полета он всё молчал, но потом пропустил пару стаканчиков и немного расслабился. Мы болтали, и я несколько раз его рассмешила, так что теперь Виктория считает, что я послана ей небесами.

– Ладно, – медленно проговорила я.

– Она пригласила меня и моих родителей к себе домой на ужин. Коннор изо всех сил пытается держаться, и думаю, мне стоит пойти, но я хотела сначала поговорить с тобой. Кодекс лучшей подруги и всё такое.

Я молчала с минуту, пытаясь понять, что чувствую по этому поводу.

– Отем? – проговорила Руби. – Что думаешь?

– Думаю, я ревную.

– Правда?

– Немного. – Я издала короткий, слезливый смешок. – В смысле, Коннор не хочет со мной говорить. Он бросил меня, и я изо всех сил пытаюсь жить дальше. Но, конечно, я хочу знать, становится ли ему лучше.

– Не знаю, стало ли ему лучше, – сказала Руби. – Мне показалось, он довольно много пил. Виктория уговорила его вернуться в универ этой осенью, а может, просто заставила.

– Я так понимаю, он не хочет дальше учиться?

– Совершенно не хочет. И отказывается говорить об Уэсе – не хочет даже произносить его имя и замыкается в себе, если я завожу разговор на эту тему.

Я закрыла глаза. «Придерживайся своих обетов».

– В любом случае, – продолжала Руби, – я просто хотела, чтобы ты знала, как обстоят дела.

– Спасибо, Руби.

– Мои родители хотят, чтобы я навестила семью в Вашингтоне, но потом я постараюсь добраться до Амхерста. Ты сможешь прожить без меня так долго?

– Сделаю всё возможное, – ответила я, подавляя острое разочарование. Ничего. Чем дольше проживу одна, тем больше времени у меня останется для работы над проектом.

– Ты моя девочка. Люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю. И, Руби, передай Коннору…

– Да?

«Скажи ему, что я скучаю по нему».

– Ничего.

– Ты уверена?

– Уверена, – ответила я. – До скорого.

Мы закончили разговор, но я еще несколько минут сидела, держа телефон на коленях. Мне не нравилось, что Коннор пьет, но я не могла его исправить, а он не хотел, чтобы я пыталась. Он порвал со мной, и единственное, что нужно сделать, – это принять его решение и придерживаться своих обетов.

Я надела черные брюки и белую блузку, села на велосипед и поехала в пекарню «Белый султан». Солнце только-только показалось над горизонтом, но воздух был теплым и пряным. Я катила по Плезант-авеню, которая вела прямиком в центр Амхерста, и мысленно готовила себя к встрече с Эдмоном де Гишем, моим начальником. При виде моего «решительного» лица он за шесть секунд всё поймет, и тут же примется говорить, петь или кормить меня песнями о настоящей любви.

– Здравствуйте, Эдмон, – провозгласила я, кладя свою сумку под прилавок.

В пекарне витали ароматы теплой, сладкой выпечки и свежего кофе. Когда я завязывала на талии фартук, Эдмон вырвался из дверей кухни, распевая отрывок из какой-то оперы. Облаченный в белую блузу, здоровенный француз с черными усами выглядел как пришелец из другой эпохи, где романтика была обычным делом, где мужчины и женщины объяснялись друг другу в любви, и в ту же ночь обручались, и жили в счастливом браке до конца своих дней.

– Моя дорогая девочка! – Эдмон обнял меня, и я изо всех сил постаралась не растаять от жалости к себе. – Я так скучал по тебе.

– Я тоже по вам скучала. Надеюсь, вы не слишком перегружали Фила работой.

Фил Глассман был еще одним сотрудником кафе-пекарни – теперь ему было девятнадцать, и он по-прежнему не привык к ранним подъемам, хотя работал здесь уже больше года.

– Фи! – Эдмон отмахнулся. – Филипп просто не способен перетрудиться. Он вообще почти не работает! – Эдмон рассмеялся, а потом прищурился. – А как дела после поездки? Как твоя любовь, Коннор? С ним всё хорошо?

Я кивнула и начала заполнять бокс для салфеток.

– Ему сделали операцию на локте, но он поправится. И ему не нужно возвращаться на фронт.

– Какое облегчение слышать это. А месье Тёрнер? Как поживает mon homme tranquille? Мой тихий молодой человек?

– Его ранения оказались серьезнее. – Я заставила себя посмотреть в глаза Эдмону. – Его парализовало. Он не может ходить. Врачи полагают, что он до конца жизни будет прикован к инвалидному креслу.

Будучи произнесенными вслух, эти слова обрушились на меня, подобно удару кувалды, и слезы защипали мне глаза.

– Mon Dieu[1]. – Эдмон приложил ладонь к груди, глядя на меня широко раскрытыми глазами. – Мне очень больно это слышать. Больше никакого бега?

Я покачала головой.

– Больше никакого бега.

Не успела я опомниться, как оказалась в медвежьих объятиях Эдмона, и на этот раз я не противилась. Мне было нужно, чтобы меня обняли.

– Мне так жаль, – сказал Эдмон.

Я кивнула, уткнувшись лбом ему в грудь, потом ответила:

– Он жив. Они оба живы. Это самое главное.

– Oui[2]. К тому же Уэс – сильный человек. Он преодолеет всё, что ему предстоит, и одержит победу. В этом я уверен.

– Надеюсь, вы правы, – сказала я. – И ради него, и ради Коннора.

Эдмон нахмурился еще сильнее.

– В этих словах мне слышится прощание. Что еще произошло?

Я сделала глубокий вдох и собралась с духом.

– Мы с Коннором расстались, а Уэстону предстоят недели реабилитации. Им обоим нужно сосредоточиться на восстановлении, и я им не нужна.

– Кто это сказал?

– Они так сказали. – От унижения кровь прилила к моим щекам. – Так лучше для всех нас, включая меня. Мои переживания не идут ни в какое сравнение с тем, что они пережили в бою; уверена, для меня сейчас лучше всего сосредоточиться на работе.

Эдмон выглядел потрясенным.

– Работа? А как же любовь? Как быть с ней?

– Вложу все силы в учебу, в свой гарвардский проект.

Эдмон покачал головой.

– У тебя такое романтичное сердце, в тебе столько нерастраченной любви…

– Это неважно.

– Неважно? – Если бы я плюнула в торт, Эдмон и то не выглядел бы таким шокированным. – Ma chère[3], это самое главное…

– Нет, – возразила я. – Это не главное. Любовь причинила мне только боль. Я беспокоюсь о них обоих, но я должна позаботиться и о себе. И я больше не хочу об этом говорить.

Пару секунд Эдмон изучающее смотрел на меня, потом уголки его рта опустились. В кухне запищала печь, и глаза пекаря загорелись. Он устремился в кухню и вернулся с противнем свежих клюквенных лепешек.

– Поешь, ma chère. Напомни себе, что в жизни есть сладость. Настоящая любовь найдет тебя, и ты не будешь знать боли, только радость.

Примерно год назад Эдмон предложил мне такое же теплое угощение и такие же добрые слова, после того как меня предал мой бывший парень. Тогда я съела вкусняшку и попробовала начать всё сначала. Я встала на край обрыва и спрыгнула вниз, несмотря на все свои опасения, сомнения и боль, а в результате разбилась на кусочки. Дважды.

Я улыбнулась и покачала головой.

– Спасибо, Эдмон, но я не голодна.

Глава десятая

Уэстон

– Я не голоден.

– Уэстон Джейкоб Тёрнер, немедленно перестань валять дурака и ешь свою еду.

В поле моего зрения появилась ложка, в которой лежал кусочек омлета, и рука моей матери с длинными акриловыми ногтями. Я повернул голову к окну и посмотрел, не изменилось ли что-то на парковке. В полдень там стояло тридцать шесть машин; теперь осталось только тридцать три. Исчезли красные спортивные тачки, и их место занял серебристый седан.

– Ты не ешь уже два дня, – сказала Ма.

На парковку въехал белый внедорожник. Итого тридцать четыре.

«Захватывающую жизнь ты себе обеспечил, Носочный Мальчик».

– Уэс. Уэс! Черт возьми, да посмотри же на меня!

Ма слегка похлопала меня по щеке, но я упорно смотрел на парковку.

– И долго ты собираешься так себя вести? Ты должен начать реабилитацию, а иначе тебе станет хуже. Ты этого добиваешься? Хочешь, чтобы стало еще хуже?

Дверь палаты открылась, и раздались шаги.

– Как он сегодня? – спросил Пол.

– Ужасно, – ответила Ма. – Отказывается от еды. – Она произнесла это громко, словно у меня не ноги отнялись, а слух пропал. – Если не начнешь есть, в тебя снова будут закачивать питательный раствор через трубочку. Ты этого хочешь?

Я закрыл глаза.

– Видишь? – хрипло воскликнула Ма. – Он морит себя голодом. Вот что ты задумал? Пытаешься убить себя? Ради всего святого, ты уже воткнул себе в ногу шариковую ручку, так почему бы не заколоть твою бедную мать прямо в сердце? Где ручка? Пол, дай мне ручку…

Она разрыдалась, но ее боль не разогнала окутавший меня туман апатии, густой и бесцветный.

– Просто оставьте меня одного, – проговорил я почти дружелюбно. – Ты не могла бы ненадолго уйти, Ма? Оставь меня одного, черт возьми.

Мама ахнула. Я никогда не разговаривал с ней таким тоном, даже в самые тяжелые времена, когда мы жили в южном районе Бостона и я кулаками и ядовитыми словечками отбивался от других ребят, считавших меня легкой добычей.

«Зато теперь ты действительно легкая добыча. Неподвижная».

– Уэс, – проговорил Пол примирительным тоном. – Через час здесь будет терапевт, специалист по реабилитации. Тебе понадобятся силы.

Ага. Силы, чтобы впервые перетащить свою задницу в инвалидное кресло.

Слово «инвалидное кресло» вызывало у меня автоматическое желание пошевелить одной из посторонних штуковин, мертвым грузом прикрепленных к моим бедрам. Я чувствовал, что мои ноги на месте, но они, черт побери, никак не желали двигаться. Это как если бы умирающего от голода человека поставили перед накрытым столом, до которого он никогда не сможет дотянуться.

– Нет, спасибо.

Я открыл глаза. Вот черт, пока я не видел, на парковку въехал бежевый «Ниссан». Значит, теперь машин стало тридцать пять? Я принялся пересчитывать сначала – просто чтобы удостовериться.

Пол снова тихо заговорил, Ма заверещала. Я постарался отключиться от их голосов и начал задремывать. Тридцать четыре, тридцать пять…

Я проснулся от мягкого похлопывания по плечу, открыл глаза и увидел загорелого человека средних лет: у него были темные волосы с проседью и добрые глаза.

– Добрый день, я – Харлан, – представился он. – Ваш терапевт.

Его рука лежала на спинке инвалидного кресла. От одного вида этой штуки у меня все кишки завязались узлом.

– Нет, спасибо, – сказал я Харлану и его инвалидному креслу, после чего отвернулся.

Врач пытался дружелюбно меня умаслить, говорил какие-то умные слова, но я его не слушал. Мне нужно было пересчитать машины.

Я заснул, потом снова проснулся. Пришел психолог и попытался меня разговорить. Затем пришел социальный работник. Какая-то медсестра попыталась уговорить меня поесть. Небо потемнело: наступила ночь, время, когда вместо машин можно считать звезды. Я насчитал всего несколько: городские огни заставили небесные светила поблекнуть.

Интересно, Отем сейчас считает звезды в Амхерсте? Возможно, в небе над Амхерстом звезд больше, чем над Бостоном. Больше, чем здесь. Мне никогда не посчитать звезды вместе с ней.

«Для нее я бы звезды с неба достал…»

И они сожгли бы Отем моей ложью.

Я провалился в сон, а когда проснулся, в окно лился свет утра. В животе заурчало от голода, но я проигнорировал потребности организма. Не можешь ходить? Прекрасно. Значит, никакого супа. Извращенная сделка, которую я заключил со своим телом. По крайней мере, хоть что-то я еще могу контролировать.

Медсестры предупредили, что если я сегодня не начну есть, меня будут кормить принудительно через трубку. На парковку въехал синий седан. Еще один день из жизни Носочного Мальчика. У меня было множество дел: нужно считать машины, игнорировать медсестер, дремать. Время от времени в мое расписание вклинивались угрозы медсестер и визиты Харлана – тот каждый раз являлся со своим маленьким другом, инвалидным креслом. Как можно что-то успеть при таком напряженном графике?

Во время полуденной инвентаризации машин на парковке в мою палату уверенной походкой вошел профессор Ондивьюж.

Словно посланник ушедшей эпохи, призрак из моей прошлой жизни. В той, старой, жизни я мог принимать решения, слова жгли мне сердце, а ноги несли меня, куда мне хотелось.

– Ефрейтор Уэстон Д. Тёрнер, – сказал профессор Ондивьюж, придвигая к кровати стул. – Не могу выразить словами, как я рад видеть вас живым.

Мое собственное сердце забилось чаще, впервые за несколько дней я почувствовал что-то кроме опустошающей апатии. Я вытаращился на профессора, едва осмеливаясь поверить, что такой выдающийся поэт приехал меня навестить. Профессор был одет в идеально сидящий на нем синий костюм, дополненный голубым галстуком. Он распустил дреды, и теперь его вьющиеся волосы свободно ниспадали на плечи.

– Как вы узнали, что я здесь?

– Преподаватели на факультете говорили, что сын сенатора Дрейк – твой друг Коннор – вернулся с войны и собирается учиться дальше. Я сразу же подумал о тебе, надеялся, что ты тоже закончил служить, что ты вернешься к нам. Навел справки о тебе, и вот я здесь.

Услышав имя «Коннор» из уст профессора, я немедленно ощутил тупую боль в сердце, о которой до сего момента пытался забыть, но не мог полностью игнорировать – как и мучивший меня голод.

– Коннор вернулся в Амхерст?

– Вернулся. – Профессор Ондивьюж хлопнул ладонями по коленям, на темной коже блеснуло золотое обручальное кольцо. – А вы? Когда возвращаетесь?

– Я не вернусь.

Профессор нахмурился.

– Мне сказали, что вы отказываетесь от пищи и совершенно не проявляете интереса к реабилитации.

– Вам сказали правду.

– Значит, ты сдаешься?

Я вперил взгляд в окно.

– Просто решил передохнуть.

– Иными словами, ты убегаешь.

Я фыркнул.

– Я теперь никуда не могу убежать.

– Ты бежишь. – Профессор постучал себя пальцем по лбу. – Вот здесь. Ты годами убегал от самого себя, не так ли? Я чувствую, что вселенная подает тебе знак, а ты должен усвоить преподанный тебе урок, хоть он и ужасен. Тебе придется сесть и принять себя таким, какой ты есть, Уэс. Возможно, впервые в жизни.

– Вы пытаетесь таким образом меня взбодрить?

– Я говорю без обиняков, – ответил профессор. – Вселенная не совершает ошибок.

Я подумал о своем периодически повторяющемся сне про беговую дорожку. Мне полагалось умереть в Сирии, а не жить в теле, от которого осталась только половина.

Я недобро усмехнулся.

– Ложь во спасение – всё равно ложь.

Ондивьюж немного помолчал. Я чувствовал: он мысленно выстраивает аргументы для следующей атаки, придумывает, что бы такого вдохновляющего сказать, чтобы я вытащил свою задницу из постели. Не выйдет. От меня ничего не осталось.

– Помнишь наш последний разговор? Я назвал тебя бегуном, поэтом и воином.

– А теперь я не первое, не второе и не третье, – отрезал я. – Я не могу бегать, не могу писать, и мне не за что бороться.

К моему глубокому изумлению, в глазах профессора заблестели слезы.

– Боже мой, Уэс, – проговорил он надтреснутым голосом. – Не за что бороться? Ты должен бороться за себя, за того, кто ты есть. В конце концов, борись за себя и за свою любовь. За ту, кого ты любишь.

Повисло молчание, тяжелое, напряженное. Я медленно покачал головой, у меня защипало в глазах от непрошенных слез, стоило мне подумать о той, кого я любил.

«Отем. И, боже мой, Коннор. Мой брат…»

– Я всё разрушил, – проговорил я. – Уничтожил свою дружбу, уничтожил любовь Отем. Если бы она узнала о том, что я натворил… – Я сглотнул слезы. – Сейчас у нее разбито сердце, и это наша с Коннором вина. Он бросил ее, а я ее выгнал. Мы оба виноваты. Мы – пара моральных уродов, и ничего уже не поправишь. Как Отем будет себя чувствовать, если узнает правду? Я не могу так с ней поступить.

Профессор Ондивьюж покачал головой.

– Любовь способна уврачевать и простить всё.

– Отем никогда меня не простит и не должна прощать.

– Я говорил не о ее прощении, а о твоем. Прости себя. Борись за себя, чтобы у любви, которую ты испытываешь к этой девушке, появился шанс.

Я хотел было протестовать, но профессор Ондивьюж накрыл мою ладонь своей.

– Я расскажу тебе одну историю, Уэстон. Закрой глаза и послушай, больше я сегодня ни о чем тебя не попрошу.

Я закрыл глаза, просто потому что не мог больше смотреть на его доброе лицо. Погляди я еще немного ему в глаза, вся накопившаяся в моей душе горечь непременно вырвалась бы наружу, и я обязательно разрыдался бы.

– Это история о единожды рожденном и дважды рожденном, – начал профессор. – Единожды рожденный человек идет по дороге своей жизни, и когда та заводит его в темный лес трудностей, боли, потерь или страха, человек останавливается и отказывается делать следующий шаг. Он пытается убежать той дорогой, по которой пришел в лес, но не может ее найти, она закрыта навсегда. Поэтому человек живет, уверенный в том, что мир суров и несправедлив. Другие показывают на колкие ветви и мрачные тени, говоря: «Да, жизнь действительно сурова и несправедлива. Видишь?» И человек начинает жить в этом темном лесу невзгод, вместо того чтобы продолжать шагать вперед.

Низкий, мелодичный голос профессора сплетал слова, и они ложились мне на грудь, проникали в мои сердце и кости.

– Но, Уэстон, есть еще дважды рожденный человек, – продолжал профессор Ондивьюж, крепче сжимая мою руку. – Такой человек идет по темному лесу своей жизни и претерпевает страдания, порой невообразимые. Обратный путь навеки закрыт для него, но дважды рожденный человек идет вперед. Дорога становится всё извилистее, невзгоды зачастую кажутся непомерными, непереносимыми, но человек идет всё вперед, до тех пор, пока в один прекрасный деть тени не рассеиваются.

Ветви перестают царапать его кожу и расступаются. Человек глядит на свои шрамы с гордостью, ведь он вышел из темного леса переродившимся. Он стал сильнее, испытания его закалили. Он становится мудрее. Он меняется. А еще он благодарен за полученный урок.

Слезы уже готовы были пролиться из-под моих опущенных век.

– Сейчас вокруг тебя непроглядная темень, да? – проговорил профессор Ондивьюж. – Но вот в чем секрет: каждый единожды рожденный – это дважды рожденный человек, который еще не нашел в себе силы бороться. Я видел твое сердце и слышал твои слова, Уэс. Ты переживешь это испытание. Ты – поэт, облаченный в доспехи воина. Ты выйдешь из темного леса, но для этого нужно сделать первый шаг. Другого пути нет.

Я долго лежал неподвижно, слушая звук собственного дыхания и биение своего сердца. Барабанный бой, маятник, отмечающий мгновения моей жизни.

Я задремал, а когда открыл глаза, профессора Ондивьюжа в палате не было. Он ушел. В углу комнаты стояло, прислоненное к стене, сложенное инвалидное кресло – ждало, когда я в него усядусь.

Я сделал глубокий вдох, потом выдох и хрипло прошептал:

– Другого пути нет.

Часть III

Август

Глава одиннадцатая

Отем

В индустрии этанолового и биодизельного топлива теперь существует новый, бурно растущий рынок пшеницы, кукурузы, сои и других сельскохозяйственных культур. В 2015-м в одних только Соединенных Штатах…

Я моргнула и потерла глаза, как будто это действие способно было сделать слова на странице интереснее или разжечь во мне хотя бы крохотную искру интереса к материалу. Я перевела взгляд с учебника на телевизор. Весь вечер меня бесстыдно искушал первый сезон сериала «Корона» в моем цифровом видеомагнитофоне, а из холодильника ко мне взывало ведерко мороженого «Черри Гарсия».

– Нет. Я могу это сделать, – пробормотала я. – Это важно.

Если Гарвард примет мой проект, мне всю жизнь придется заниматься подобными вещами.

Всю жизнь.

Я моргнула, сосредоточилась и снова взяла учебник. Когда у меня в глазах начало рябить, на экране телефона появилось уведомление электронной почты. Мое сердце пропустило удар: я увидела, что пришло письмо из Главного управления кадров Армии США.

«Боже, что теперь?»

Я открыла ноутбук, чтобы прочитать сообщение на большом экране.

Семьям и друзьям 1-го батальона 22-го пехотного полка

С большой гордостью сообщаем вам, что в субботу, 16 августа 20–, состоится церемония «Пурпурного сердца» для 3 членов 1–22 пп:

Медик Кайл П. Уилсон

Рядовой первого класса Коннор Дрейк

Ефрейтор Уэстон Дж. Тёрнер

Ефрейтор Тёрнер также будет награжден «Бронзовой звездой» за заслуги и героические поступки в зоне боевых действий.

Церемония состоится по адресу:

Площадь Городской администрации, дом 1,

Бостон, Массачусетс 02201

Начало в 16:00

Приглашаются все друзья и семьи солдат 1–22 пп.

Спасибо за вашу постоянную поддержку.

По-видимому, моя почта всё еще была в списке электронных адресов друзей и семей 22-го пехотного полка. Я пробежала письмо глазами, ища ссылку, чтобы отписаться от рассылки. Нужно выйти из этого списка, отсечь от себя эту информацию, потому что теперь я никак не связана с Уэстоном и Коннором.

Мои глаза снова нашли строчку с именем Уэстона. Будет награжден «Бронзовой звездой». Меня охватили гордость за Уэстона и тоска по нему. Мое сердце болело из-за расставания с Коннором, но отсутствие Коннора в моей жизни было похоже на старый ушиб, который быстро заживал, а пустота, оставшаяся в моей жизни после исчезновения из нее Уэстона, ширилась с каждым днем.

«Это потому, что мы друзья, а друзья скучают друг по другу».

Вот только мы перестали быть друзьями в ночь накануне его отправки на фронт.

Той ночью на маленьком диване мы нарушили границы нашей дружбы, разнесли их в клочья неистовыми поцелуями и жадными руками. Той ночью мы отчаянно цеплялись друг за друга, как будто долгое время умирали от голода и наконец получили возможность насытиться.

«Целуя Уэстона, я словно завершала нечто, начавшееся уже давно, причем без моего ведома».

Эта мысль засела в моей душе, как шип – вытащить не получается и сильно болит. Примерно такую же боль я испытала, когда Уэстон выгнал меня из своей больничной палаты и из своей жизни.

Я закрыла ноутбук и вернулась к своему учебнику.

Целлюлозный этанол часто называют биотопливом второго поколения. Также в эту категорию входит возобновляемое дизельное топливо, в том числе гидрообработанные сложные эфиры и жирные кислоты…

Я подперла голову ладонью, и через мгновение слова превратились в размытую чепуху. Если я в ближайшее время не освою этот птичий язык, придется сменить один из моих профильных предметов на химию.

Раздался громкий щелчок: в замке входной двери повернули ключ, и я подпрыгнула от неожиданности. В квартиру вошла Руби, прекрасная и полная жизни в своих обтягивающих джинсах и ярко-желтой блузке.

– Привет, – сказала я. – Не ждала тебя раньше завтрашнего вечера.

Я с радостью встала из-за стола и обняла подругу.

– Решила прибыть пораньше, чтобы у нас осталось время на запланированный девичник, – пояснила Руби. Она пинком отправила чемодан на колесиках в угол и подняла бумажный пакет с продуктами. – Вино, мороженое, и, кажется, по кабельному крутят «Десять причин моей ненависти». Давай оторвемся.

– Ты мой герой.

Я принесла из кухни бокалы, а Руби достала из своей сумки четыре бутылки каберне.

– Надеюсь, этот праздник жизни продлится все четыре дня, – сказала я.

– Посмотрим. Тебя ведь бросили дважды. Двойной удар. Отчаянные времена требуют отчаянных мер.

– Уэстон меня не бросал. Мы даже не были парой.

Руби пожала плечами.

– Безотносительно…

– Какое сложное слово.

Подруга показала мне язык.

– Независимо от подробностей ваших непристойных делишек, у меня достаточно вина и шоколада, чтобы мы смогли пережить несколько ночей, пока я не уеду в bella Italia[4].

– Можешь взять меня с собой?

– Хотелось бы. – Руби кивком указала на мой стол. – Как продвигается твой проект, посвященный кукурузному бензину?

– Отлично, – ответила я, проигнорировав насмешку над «кукурузным бензином». – Хорошо. Продвигается.

– Это значит «плохо», да?

Мы взяли каберне, мое ведерко мороженого «Черри Гарсия», две ложки и плюхнулись на диван.

– Неважно, – призналась я. – Вообще-то тема жутко скучная.

– Я в шоке, – пробормотала Руби, зачерпывая полную ложку мороженого. – Неловко произносить фразу «я же тебе говорила»…

У меня вырвался вздох отвращения.

– Боже, Руби, я не знаю, что делать. В кои-то веки мне не нужно отвлекаться на непростые отношения с парнем, но теперь проект кажется совершенно бессмысленным.

– Кстати про непростые отношения с парнями, – подхватила Руби. – На прошлой неделе мы с родителями ужинали у Дрейков. И Коннор …

– Расскажи, – попросила я, внутренне подбираясь. – Как он?

– Честно говоря, не ахти, – ответила Руби. – Он много пил и жаловался на головные боли. В основном выглядел до чертиков несчастным, особенно когда речь зашла о реабилитации Уэстона.

– Что ты имеешь в виду?

Подруга отхлебнула вина.

– Уэс объявил голодовку, и над ним установили наблюдение.

Я похолодела.

– Надзор с целью предотвращения самоубийства?

– Похоже на то.

– Господи Иисусе. И они говорили о возможном самоубийстве Уэстона при Конноре? Зная, что он, вероятно, станет винить себя и в этом тоже?

Руби кивнула.

– Полный отстой. После ужина я поговорила с Коннором, пыталась хоть немного его развеселить, понимаешь? Его родители… они просто не понимают, как обстоят дела. Они отказываются видеть, как Коннор винит себя. Неважно, что это не его вина; он считает себя виноватым. Но они не обращают на это внимания. То же самое с его посттравматическим синдромом. Они хотят верить, что со временем всё пройдет само собой. – Руби покачала головой, ее темные глаза глядели мрачно. – Они буквально силком загоняют его обратно в университет. Коннор даже не сказал, что хочет вернуться к учебе. Родители просто объявили, что он вернется в универ, и Коннор молча подчинился.

– Значит, Уэстон закончил реабилитацию?

– Да, – сказала Руби. – По словам Виктории, он взял себя в руки и прошел через это.

– Коннор пытался поговорить с Уэстоном? – спросила я.

«Они нужны друг другу».

– Полагаю, такая возможность скоро представится, – сказала Руби, – с учетом того, что они снова будут соседями по квартире.

У меня округлились глаза.

– Что?

– Уэстон снова поступает на старший курс.

«Я увижу их. Их обоих».

На одну головокружительную секунду теплое счастье наполнило мою грудь, но потом его вытеснила сложная, холодная реальность.

«Ты даже не понимаешь, что каждый из них значит для тебя; к тому же они всё равно не хотят тебя видеть. Придерживайся своих обетов».

– Дрейки нашли для них новую квартиру в Амхерсте, – продолжала Руби. – Ну, знаешь, приспособленную для инвалидного кресла Уэса и других потребностей.

– Но это хорошие новости, – воскликнула я. – В смысле, для их дружбы. Коннор не согласился бы жить с Уэстоном, если бы они не разговаривали.

Руби пожала плечами и допила свое вино.

– Полагаю, так и есть, но Коннор до сих пор отказывается произносить имя Уэса. Честно говоря, я не знаю, о чем он думает. Думаю, что он и сам не понимает, что у него в голове, но, черт возьми, хочется надеяться, что родители опомнятся, пока он не наломал дров.

– Боже, Руби, не говори так.

Подруга повернулась ко мне и вздохнула.

– Я знаю, всё, что произошло между вами двумя – и между тобой и Уэсом тоже – очень больно. Коннор разбил тебе сердце. Я не виню тебя за то, что ты хочешь защитить себя, но эти двое пострадали больше всех. Они были ранены, вырубились на поле боя, а очнулись в больнице. Они контуженные, понимаешь? Может быть, всё немного устаканилось, и ты могла бы?..

– Могла бы что? Попытаться вернуться к Коннору? Я понятия не имею, что это значит – быть с ним. И я не понимаю, что чувствую к Уэстону, за исключением нескольких минут, когда я в пьяном угаре так сильно его хотела, что казалось, того и гляди умру. Откуда взялись эти чувства?

– Голосую за текилу.

– Я тоже так думала, но… Это было нечто большее.

Руби открыла было рот, чтобы что-то сказать, но я ее перебила.

– Нет, с меня хватит. Они оба мне небезразличны, но…

– Но и ты до сих пор немного контужена, – заключила Руби. – Это я вижу. И не предлагаю тебе ни к кому возвращаться, просто чувствую, что тебе не мешало бы поговорить с ними обоими – от этого никому хуже не будет.

Я вздохнула, оторвала ниточку, торчавшую из диванной подушки.

– Мне прислали электронное письмо из Департамента помощи семьям военнослужащих. Я всё еще в их списке. Примерно через десять дней Коннор и Уэстон будут на церемонии вручения «Пурпурного сердца».

Руби кивнула.

– Виктория пригласила меня, но я к тому времени уже уеду. Может, тебе стоит пойти. Это же официальная церемония, верно? Никто не станет устраивать сцен. Приходишь, здороваешься, желаешь им всего наилучшего, переворачиваешь эту страницу своей жизни. В противном случае, каждый раз ступая на территорию кампуса, ты будешь изводить себя и гадать, не столкнешься ли с Коннором или с Уэстоном. А ты будешь себя изводить. Амхерст – маленький город.

Она наклонилась и похлопала меня по руке.

– Знаю, ты всегда стремишься двигаться дальше, но, учитывая всё, что вы пережили с Коннором – и что бы ни случилось между тобой и Уэстоном, – я думаю, вы заслуживаете взрослого разговора. Даже если в итоге это будет просто признание, что ты всё еще здесь, и у тебя есть на это полное право, понимаешь?

Я кивнула.

– И с Коннором, и с Уэстоном я рассталась так… рвано и грубо. Даже не знаю, стоит ли оно того.

– До церемонии еще больше недели, – напомнила Руби, ища на журнальном столике пульт от телевизора. – Еще есть время подумать. А между тем на следующие четыре дня ты моя, и «Десять причин моей ненависти» сами себя не посмотрят.

– Я подумывала посмотреть «Корону».

– Скукотень. Мне нужен Хит Леджер, земля ему пухом, и он мне нужен сейчас.

Я улыбнулась и свернулась калачиком рядом с подругой.

Мы пили вино, доедали мороженое и смотрели фильм. И в течение нескольких благословенных часов я думала исключительно о своей лучшей подруге, о том, как сильно люблю ее и как буду по ней скучать. Пусть скоро она будет за полмира от меня, она всё равно у меня есть. Навсегда.

Глава двенадцатая

Уэстон

За окном серебристого седана Пола пролетали западные земли штата Массачусетс.

– Я очень горжусь тобой, – сказал сидевший за рулем Пол. – Знаю, я, наверное, уже все уши тебе этим прожужжал, но я всё равно тобой горжусь. Ты не только прошел реабилитацию, но и возвращаешься в университет.

Я издал нечленораздельный горловой звук.

– Ма права в одном, – ядовито проговорил я. – Вступив в армию, я действительно решил проблему с оплатой последнего курса.

Мою учебу оплатили, я был сыт по горло шестью неделями интенсивной терапии в Амхерсте, вдобавок мне выписали миллион лекарств – всё это за счет армии.

– Ты большой молодец, что вернулся, – продолжал Пол. – Больше, чем сам представляешь…

– Ага, ну, я же получаю свой экономический диплом только потому, что больше всё равно ни на что не годен. Например, как я буду работать?

– Ты мог бы найти работу.

– И чем я буду заниматься?

– Есть много возможностей. У тебя так много талантов.

Я фыркнул. Раньше я хорошо бегал и неплохо сочинял, а теперь обе эти двери передо мной закрыты и заперты навсегда.

– Получу какую-нибудь сидячую работу, буду подгонять цифры, – сказал я. – Зачем нужна способность ходить, если можно до конца своих дней сидеть в небольшой конуре?

Пол покосился на мою мрачную физиономию.

– Во время реабилитации ты работал до седьмого пота. Ты добился больших успехов.

Я промолчал, и Пол попробовал зайти с другой стороны.

– Отем тоже возвращается в Амхерст, да?

Я пожал плечами, чувствуя, что взваленная мне на спину ноша потяжелела фунтов этак на тысячу. Нужно было перевестись в другой университет, дать Отем возможность жить дальше, не видя, как я разъезжаю по кампусу в своей коляске.

– Не знаю, что случилось в ту ночь, накануне отъезда Отем из Медицинского центра имени Уолтера Рида, но, надеюсь, вы двое…

– Нет никаких «нас», – рявкнул я. – Для нее же будет лучше держаться от меня подальше.

– А как же ты? Тебе без нее лучше?

– А это имеет какое-то значение?

– Для меня имеет, – ответил Пол. – Она чудесная девушка и печется о тебе.

Я скрипнул зубами.

– Мне нечего ей предложить.

– А как же дружба? – Пол улыбнулся мне уголком рта. – Правда, ты сейчас не самый веселый человек на свете.

«Нет, я Амхерстская Задница, версия 2.0, и полон желчи, как никогда прежде».

– В любом случае, Отем показалась мне доброй девочкой, и она…

– Только и мечтает взвалить себе на закорки паралитика? – закончил я вместо него.

– Ты ни для кого не обуза, Уэс, – веско сказал Пол. – И ты должен это знать.

– Разве? – Мой долго сдерживаемый гнев вырвался наружу. – Да я тяжкая ноша для самого себя, черт возьми! Не посчитать ли нам, чего я теперь навсегда лишен? Мне приходится шесть раз в день вставлять в член трубку, чтобы помочиться. Каждое утро приходится массировать задний проход, чтобы погадить. Уролог заявил, что я, вероятно, бесплоден и не смогу иметь детей. Дети? Да я даже сексом заниматься не могу. У меня теперь вообще никогда не встанет, а если вдруг посчастливится, я не смогу довести дело до конца. Хотя, даже если у меня случится оргазм, я этого не почувствую.

– Уэс…

– О, а как насчет самого очевидного? Я не могу ходить. Не могу бегать. Не могу стоять. Не могу выбраться из этого проклятого кресла.

Инвалидное кресло лежало на заднем сиденье автомобиля. Блестящая, легкая складная модель стоимостью под две тысячи долларов – знак учтивости со стороны Дрейков. Ядро и цепь, от которых я никогда не смогу сбежать и без которых отныне не смогу обойтись.

– Возможно, многое тебе теперь недоступно, – сказал Пол. – Ты вспомнил не все слова врачей. У тебя неполная травма спинного мозга, а значит, еще есть возможности. Есть надежда.

Я фыркнул и уставился в окно. После визита Майкла Ондивьюжа я выбрался из тумана апатии и окунулся в раскаленный добела гнев. Четыре недели кряду я вкалывал как проклятый на реабилитации, просто потому что во мне проснулась нехорошая злость. Характер, сложившийся в южном районе Бостона, дал о себе знать, и я стал бороться со своим параличом.

Я научился перебираться с кровати в инвалидное кресло, из инвалидного кресла на унитаз, а потом обратно в проклятое инвалидное кресло, потому что теперь это был весь мой маршрут, отныне и до конца моих дней. Я был прикован к этому чертову креслу.

Харлан и его команда терапевтов работали со мной, чтобы укрепить мои руки и торс. Они научили меня ставить себе катетер, чтобы опорожнять мочевой пузырь. Научили одеваться без посторонней помощи, чтобы я мог самостоятельно натягивать джинсы на свои клятые бесполезные ноги. Научили соблюдать диету и следить за давлением. Научили справляться с мышечными судорогами, которые я ощущал как легкое покалывание иголками.

Я прошел через реабилитацию на чистой злости, и вот главный урок, который я для себя вынес: я терпеть не мог, когда здоровые люди говорили мне, как я должен себя чувствовать.

– Вы, черт возьми, понятия не имеете, что такое надежда, – огрызнулся я.

– А ты, черт возьми, плохо меня знаешь, – ответил Пол. Он покосился на меня, подняв брови. – Как тебе такая мысль?

– Да мне вообще всё равно, – буркнул я.

Пейзаж за окном стремительно проносился мимо, и постепенно мой гнев превратился в стыд. Пол не заслужил такого отношения с моей стороны.

– В общем, спасибо, что забрали меня из аэропорта Логан, – натянуто поблагодарил я.

– Не за что.

– Почему Ма захотела ехать в Амхерст вместе с Дрейками?

Не то чтобы я скучал по неумолкающей трескотне матери, но ее отсутствие показалось мне подозрительным.

– Не знаю, – ответил Пол. – Миранда намекнула на какой-то грандиозный сюрприз, но больше я ничего не смог от нее добиться. Она как воды в рот набрала.

– Впервые в жизни.

Когда мы подъехали к Амхерсту, у меня участился пульс.

– Вы уверены, что Коннор согласился? – спросил я. – Или Дрейки его заставили? Ма взахлеб рассказывала, что ему лучше, но мне нужна правда.

Пол ответил не сразу, и эта пауза оказалась красноречивее любых слов.

Я вскинул руки.

– Вот дерьмо.

– Коннор – взрослый человек, – сказал Пол. – Он не согласился бы жить с тобой в одной квартире, если бы сам этого не хотел. Какие бы разногласия вас не разделяли, сейчас они явно отошли на второй план. Время, – добавил он с улыбкой, – универсальное лекарство от любых недугов.

В этом я сильно сомневался, но прикусил язык. Коннор не разговаривал со мной с тех пор как…

«С Сирии. С того взрыва…»

Ни одного телефонного звонка, ни одного сообщения, ни словечка, переданного через других людей. И вдруг он соглашается снова жить вместе со мной? Памятуя о том, как мы расстались? Ма и Пол хотели, чтобы я поскорее вернулся к прежней жизни, словно ничего не изменилось. Дрейки подталкивали Коннора, заставляя его сделать то же самое – учитывая, что они всегда на него давили, в этом был смысл.

«Вот только всё изменилось. Уже ничего не будет как прежде».

Пол проехал мимо моей улицы.

– Вы пропустили поворот, – сказал я.

Он нахмурился и кивком указал вперед.

– Квартира ведь на Милтон-стрит, верно?

– Нет. На Грант-стрит.

– Этот адрес дала мне Виктория. – Он постучал по своему телефону, лежащему на приборной панели, сверился с GPS-навигатором.

Мы въехали на парковку, возле которой стоял знак, надпись на котором гласила: «Владение Плезант Глен».

– Это что, аппартаменты для инвалидов? – пробормотал я. – Или дом престарелых?

– Это жилой комплекс с закрытой территорией, – сказал Пол. Он нахмурившись смотрел вперед сквозь ветровое стекло. – Подозреваю, это и есть сюрприз, о котором говорила твоя мать.

Нервное напряжение сковало мое тело, точнее верхнюю его часть, а Пол уже доставал с заднего сиденья инвалидное кресло. Он разложил его, закрепил, потом шагнул в сторону и повернулся ко мне спиной, как будто я собрался сходить по нужде и нуждался в уединении.

Осторожно я перебрался из машины в кресло – сначала задница – потом поочередно поднял каждую ногу и поставил на подставку для ног. Солнце ярко светило в небе, но я потел не от жары. Сердце билось чаще, грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Если не считать пребывания в аэропорту, я еще ни разу не показывался на людях в инвалидном кресле.

Я покатил кресло через парковку и въехал на гладкую, извилистую дорожку, ведущую к жилому комплексу. Пол, из моего сидячего положения казавшийся высоченным, легко шагал рядом со мной, словно для него это пустяк. Потому что для него это действительно пустяк.

«Черт возьми, способность ходить очень легко принимать как должное».

От навалившегося на меня вдруг осознания – мне предстоит провести всю жизнь в инвалидном кресле – мои руки, толкавшие колеса кресла, затряслись. Психолог в больнице Уолтера Рида предупреждал, что горе может накатывать волнами. Какие уж тут волны: это какое-то гигантское цунами, мать его. Я навсегда потерял способность ходить, но отказывался принимать эту горькую истину – это было всё равно что протолкнуть себе в горло огромный булыжник. Проглотить невозможно и выплюнуть не получается. Из-за этой невозможности вкупе с суровой реальностью в моей душе возник разлом. Я не мог принять случившееся, не мог убежать от реальности, и жизнь в этом аду виделась мне жутким кошмаром.

«Подсчет машин на больничной парковке давался мне лучше».

– Вот и пришли, – сказал Пол, когда мы добрались до корпуса № 4, отдельно стоящего домика, к которому вела широкая дорожка.

Не успел Пол коснуться дверной ручки, как дверь открыла Ма.

– Ты здесь! Привет, малыш! – Она наклонилась, сжала мои щеки ладонями и смачно чмокнула меня в лоб. – О, боже мой, не могу дождаться твоей реакции, идем скорее, посмотришь.

– Что происходит? – спросил Пол, когда Миранда чмокнула его в щеку.

– Дрейки снова решили все вопросы, – воскликнула Ма. Глаза ее сияли. – Посмотри на свой новый дом, Уэс, малыш! Идем!

Я покатил свое кресло через порог и оказался в большой гостиной с паркетным полом. В доме пахло свежей краской.

Виктория и Аллен Дрейки вышли мне навстречу.

– Добро пожаловать домой, Уэс, – сказала Виктория, неловко взмахивая руками. Она подалась вперед, замерла, снова шагнула ко мне, опять остановилась и наконец, решившись, наклонилась и чмокнула меня в щеку. – Выглядишь потрясающе. Правда, он выглядит замечательно?

– Рад тебя видеть, Уэс. – Мистер Дрейк протянул мне руку, и я рассеянно ее пожал, глядя мимо него.

Коннор стоял возле сияющих кухонных шкафчиков, прислонившись к мраморному столу; он был одет в синюю футболку и джинсы, а в руке держал бутылку пива.

На его левую руку был надет фиксатор. Коннор как раз делал большой глоток, когда его взгляд упал на меня. Мгновение мы смотрели друг на друга, а потом он отвел глаза.

Я продолжал на него смотреть. Когда я видел его в последний раз, Коннор неподвижно лежал на земле, его глаза были полуприкрыты, мы оба были перепачканы кровью и пеплом, вокруг гремели взрывы, раздавались крики и вопли гибнущих людей. Тогда я подумал, что мой лучший друг умер. Меня подстрелили, я потерял сознание, и моей последней мыслью было: Коннор мертв.

Но вот он, прямо передо мной, стоит на своих двух ногах, его глаза открыты.

– Кон… – Мой голос прозвучал хрипло от внезапно подступивших к горлу слез. Мне понадобилась вся сила воли, чтобы не заплакать.

– Коннор, малыш, – проговорила Ма и нервно рассмеялась. – Подойди же и поздоровайся, ради всего святого.

Я предположил, что она больше не винит Коннора за мои раны – учитывая, что Дрейки оплатили такой замечательный дом, у нее, вероятно, нет сил на них злиться.

Коннор поставил бутылку на стол и медленно прошел из кухонной зоны в гостиную. Я задрал голову, когда он подошел ближе и навис надо мной.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – ответил я.

Мы посмотрели друг другу в глаза, и глубокая связь, выкованная в Сирии, сработала, как телеграф. Боль, страдание, вина и злость одновременно промелькнули в его глазах; раньше в них искрился только смех, но теперь они глядели мрачно и налились кровью.

– Вы оба через многое прошли, – сказала Виктория, разрывая тяжелое молчание. – Но теперь у вас будет много времени, чтобы наверстать упущенное. – Идемте. Давайте покажем Уэсу его комнату.

– Этот дом наш? – спросил я Коннора.

– Ага, – с горечью ответил он. – Так что мы можем продолжить прямо с того места, где закончили. До того момента, как я все прогадил, вступив в армию.

– Коннор, – тихо проговорил мистер Дрейк.

– Отец. – Коннор скопировал отцовский тон, потом издал суховатый смешок. – Что-то голова разболелась. Пойду прилягу.

Он вернулся к кухонному столу, забрал свое пиво и удалился широким шагом по широкому коридору, приспособленному для передвижения кресла-коляски. Громко хлопнула дверь.

– По словам врачей, Коннор страдает от посттравматического синдрома, – пробормотала миссис Дрейк. – Мы обеспечиваем ему лучшее лечение. И, если тебе что-то понадобится, Уэс, только скажи. – В ее глазах заблестели слезы,

Она смотрела вслед ушедшему сыну. – Мы хотим для вас обоих только лучшего.

– Ну, разве не удивительно? – спросила Ма. – Только посмотри на это место, Уэс. – Они не постояли за ценой.

– Миранда… – начал было Пол, но Ма только отмахнулась.

– Ну же, дорогой. Оглядись тут. Здесь всё устроено специально для тебя.

Моя мать и Дрейки устроили мне экскурсию по дому и прилегающей территории: действительно, всё здесь было переделано так, чтобы человеку в инвалидном кресле было как можно удобнее. Все водопроводные краны в ванных и в кухонной зоне располагались не выше метра от земли. Морозильная камера холодильника располагалась не вверху, а внизу. Полка с чашками для Коннора висела выше, а моя ниже. Моя ванная комната была просторной, на каждой стене закреплены поручни, чтобы мне было удобнее пользоваться ванной и туалетом.

– Посмотри, – вещала Ма, ведя за собой остальных, дабы показать всем мою спальню. – Они и впрямь денег не считали.

В комнате было много свободного пространства, два невысоких книжных шкафа вместо одного высокого, а на гигантской кровати лежала огромная подушка-валик.

– Это чтобы предотвратить пролежни, – пояснила миссис Дрейк. – А вот это действительно кое-что необычное.

Она взяла со стула возле окна нечто, похожее на электрическое одеяло: от него тянулся длинный шнур, на конце которого болтался маленький планшет.

– Это специальное одеяло, – пояснила она. – Новейшая немецкая технология. Ты укутываешь им ноги, пока смотришь телевизор или отдыхаешь, и оно посылает электрические импульсы, которые помогают улучшить кровообращение. Благодаря этому мышцы ног не будут… В смысле, это помогает поддерживать мышечный тонус.

– Ну, разве не чудо? – прокаркала Ма. – Этого одеяла еще даже в продаже нет, его привезли специально для тебя. Здесь всё устроено специально для тебя, малыш.

Я медленно кивнул, вес этого дорогущего дома, отремонтированного на заказ, а также вся его обстановка давили на меня, пока мы перемещались обратно в гостиную.

– Мы хотели, чтобы возвращение в Амхерст далось тебе как можно безболезненнее, – сказал мистер Дрейк.

– Это слишком, – тихо проговорил я. – Вам не стоило этого делать.

Я оглянулся на закрытую дверь Коннора. Оттуда доносились громкие звуки – кажется, Коннор играл в «Мэдден»[5].

Боже мой, что Коннор обо всём этом думает? Что он может думать, если его родители только и делают, что постоянно напоминают ему о его предполагаемой ошибке? Над ним довлеет чувство вины.

Я стиснул зубы, чтобы не завопить, не выхватить из сумки Ма зажигалку и не спались это место дотла. Наплевать, сколько денег потратили Дрейки, мне просто хотелось, чтобы Коннор на меня посмотрел, черт побери.

– Вы могли бы рассказать Уэсу заранее, – услышал я слова Пола, обращенные к Ма. – Дать ему время подготовиться.

– Подготовиться? Это же сюрприз, – возразила Ма. – Это ведь чудесно, да, Уэс? Всё так продумано, чтобы тебе было удобно. Чтобы ты поскорее встал на ноги.

– «Встал на ноги», – пробормотал я. – Я очень устал, – сказал я громче. – Мне бы хотелось отдохнуть.

– Конечно, – подхватил мистер Дрейк. – Мы пойдем, а ты обживайся.

– Мы поедем закупать для вас продукты, – добавила миссис Дрейк. – Когда мы вернемся, может быть, поужинаем? В «Ростане»?

Пол быстро взглянул на меня.

– Возможно. Мы это решим ближе к вечеру, да, Уэс?

Ма поцеловала меня в щеку.

– Пожалуйста, малыш, – прошептала она мне на ухо. – Дрейки потратили много времени и денег, устраивая всё здесь для тебя. Ты мог бы выказать хоть немного благодарности.

Я поднял голову и поочередно посмотрел в глаза этим четверым людям. Когда-то, в другой жизни, я был выше их всех.

«Те дни закончились, Носочный Мальчик. Отныне будь вежливым и благодарным, ведь эти взрослые сделали для тебя столько хорошего».

– Спасибо, – пробормотал я.

– Тут не за что благодарить, – ответила миссис Дрейк, поднимая свою сумочку со стула. – Если тебе что-то понадобится – что угодно, – только скажи, Уэс.

– Ты точно сможешь быть один, малыш? – спросила Ма. – Тебе не нужна помощь?

– Он не один – сказал Пол. – Коннор ведь здесь.

«Ага, точно. Он здесь. Прямо по коридору лечит головную боль компьютерными играми на полную громкость».

Наконец они ушли, и дверь за ними закрылась. Несколько минут всё было тихо, потом дверь комнаты Коннора приоткрылась.

– Они ушли? – спросил он, выходя на кухню.

– Ага.

Коннор подошел к холодильнику, вытащил оттуда еще одну бутылку пива и открыл крышку, потом прислонился к столу, сделал большой глоток, глядя куда угодно, только не на меня. В воздухе повисло напряжение, словно перед грозой.

– Значит, ты тоже решил получить диплом? – спросил я.

– Это они так решили, – ответил Коннор, кивком указывая на дверь. – Делают вид, будто всё осталось, как раньше.

Я кивнул.

– Ма ведет себя так же. Можно подумать, чем громче она говорит, тем больше вещей вернутся на круги своя. Ты знал об этом? – спросил я, широким жестом обводя квартиру.

Коннор фыркнул.

– Конечно. – Он сделал большой глоток пива. – Ты удивлен? Они всегда за мной подчищают.

– Коннор…

– Мне пора. Дел по горло.

Он поставил полупустую бутылку на стол и прошел мимо меня – теперь он был на сто футов выше прежнего и слишком быстр, я не мог за ним угнаться.

– Коннор, подожди.

Он остановился у двери спиной ко мне.

– Что?

– Ничего. Просто приятно снова увидеть тебя, старина.

Коннор вздрогнул, его плечи приподнялись, потом он, не говоря ни слова, вышел и захлопнул за собой дверь.

Глава тринадцатая

Уэстон

Десять дней спустя я снова сидел в серебристом автомобиле Пола, но на этот раз мы направлялись в Бостон, на церемонию вручения «Пурпурного сердца». Настроение у меня с утра было отвратительное, но спустя два часа в обществе Пола Уинфилда и его неустанной доброты гнев в моей душе едва лишь тлел, а не разгорался в полную силу.

– Ты в порядке? – спросил Пол, когда мы въехали в город.

– Почему я на это согласился? – проворчал я, глядя в окно.

– Потому что это важно, – сказал Пол. – И потому что ты заслуживаешь признания за свою жертву.

«Моя жертва». Что за идиот. Он имеет в виду мое искупление за то, как я поступил с Коннором и Отем. За то, что я не справился со своими проблемами и не смог позаботиться о Ма, так что в итоге вступил в армейский резерв. Именно я заронил эту идею в голову Коннора. Он пострадал из-за меня. Я всё испортил, а теперь, в благодарность за всё это, мне на грудь прицепят медаль.

– Рядом со зданием администрации есть аптека, – сказал Пол. – Тебе не нужна помощь? Получить какие-то лекарства по рецепту?

Я содрогнулся. Помимо всего прочего уролог прописал мне виагру. Пол видел эту проклятую штуку на моей тумбочке, когда заходил за мной, и сделал вид, что это совершенно нормально. Конечно, что может быть естественнее для парня, которому чуть за двадцать? К тому же, ради кого мне стараться? Единственная женщина, с которой мне хотелось бы быть, никогда не будет моей.

– Нет, мне не нужна ваша помощь, – огрызнулся я. С каждым проявлением доброты Пола злость в моей душе принималась бурлить, грозя взрывом. – Мне не нужно, чтобы со мной говорили по-мужски и успокаивали. Мне не нужно, чтобы вы катали мою задницу по Массачусетсу. Я вообще не понимаю, зачем вам всё это.

– Потому что я волнуюсь за тебя, – ответил Пол, сворачивая к зданию городской администрации и паркуясь. Он заглушил мотор и повернулся ко мне. – Уэс, я вместе с твоей матерью уже год, и…

– Вы мне не отец! – рявкнул я. – Давайте проясним этот момент. Вы можете встречаться с моей матерью хоть год, хоть десять лет – боже, помоги вам! – но от этого не станете моим отцом. Ни сейчас, ни потом.

Несколько долгих, напряженных секунд Пол смотрел мне в глаза, потом ответил:

– Я и не претендую.

Потом он вышел из машины.

– Будь я проклят!

Я с размаху саданул кулаком по бедру, и ощутил легкое нажатие, но не боль.

Боль была где угодно, только не в ногах.

Мы с Полом пересекли парковку в молчании. Меня проинструктировали, что на церемонию вручения «Пурпурного сердца» надлежит явиться в парадной форме. Летнее солнце немилосердно припекало, и в шерстяном кителе я сильно потел. По спине текли капли пота, выводя меня из себя. Увидев собравшихся перед зданием мать и сестер, я едва сдержал порыв развернуть кресло и сбежать. Зачем всё это? Мне вполне могли прислать медаль почтой или, еще лучше, бросить ее в ближайший мусорный контейнер.

– Боже мой, до чего же ты красивый! – воскликнула Ма, хватаясь за сердце. Сама она нарядилась в желтую блузку и джинсы. – Только посмотрите, как ему идет форма!

– Выглядишь замечательно, Уэс, – подхватила Кимберли. – Правда, чудесно. С каждым разом всё лучше и лучше.

Фелиция фыркнула и затушила сигарету мыском теннисной туфли.

– Всего двадцать два года – и уже ветеран. Мой братишка – ветеран.

– Эй, – прикрикнула на нее Ма. – Следи за своими словами и прояви уважение.

– Господи Иисусе, Ма. Кто сказал, что я не?..

– Нечего мне тут поминать имя Господа всуе. Уэс пожертвовал собой ради этой страны. Что ты делаешь?

Я отвернулся, чтобы не мешать им препираться, и увидел, как на парковку въезжает лимузин. Автомобиль остановился, из него вышли Дрейки, брат Коннора Джефферсон и его жена Кассандра. Следом появился Коннор и трое его приятелей-бейсболистов.

С тех пор как десять дней назад мы въехали в новое жилье, я почти не видел лучшего друга. Он днями напролет пил в баре «У Янси», приползал домой часам к трем ночи и запирался в своей комнате. Со мной он не разговаривал, даже не смотрел в мою сторону. Вот и сейчас он глянул на меня и поскорее отвернулся, принялся поправлять китель: один рукав болтался вдоль тела, потому что рука Коннора была в фиксаторе.

«Ловко, Дрейк. Весьма тонкий подход, мать твою».

Вся компания медленно подошла к нам, преодолев парковку. Мамы обнялись. Пол и мистер Дрейк пожали друг другу руки.

– Рад тебя видеть, Уэс, – сказал Джефферсон, наклоняясь ко мне и протягивая руку.

Улыбка Кассандры сочилась жалостью.

– Должно быть, тебе нелегко. Восхищаюсь твоей стойкостью.

– Спасибо.

– Ты действительно отлично выглядишь, Уэс, – сказала миссис Дрейк.

«И от этого вы чувствуете себя лучше, да?»

Я сглотнул и подавил вскипевшую в душе горечь, потому что сенатор смотрела на меня со слезами на глазах. Словно она впервые увидела меня в форме и сопоставила эту картинку с инвалидным креслом. Она быстро наклонилась и обняла меня.

– Спасибо за то, что ты для него сделал, – прошептала она. – Спасибо тебе большое.

Поверх ее плеча я посмотрел на Коннора: на его лице отразился ужас, потом сожаление. Я наблюдал, как он достает из кармана фляжку и делает глоток, даже не потрудившись проделать это незаметно.

– Батюшки, сегодняшние события пробивают меня на слезу. – Миссис Дрейк промокнула глаза. – Давайте сделаем несколько фотографий.

– Отличная идея, – подхватила Ма. – Давайте-ка, встаньте рядом, вы двое. Коннор, малыш, придвинься ближе к Уэсу.

Коннор оставил своих приятелей и встал возле моего кресла.

Ма и миссис Дрейк стали фотографировать на телефоны, точно гордые родительницы на выпускном балу.

– Привет, старик, – проговорил я.

Коннор упорно смотрел прямо перед собой.

– Привет.

Это было больше, чем он сказал мне за десять дней.

– Как ты?..

– Мы закончили? – громко обратился он к мамам, отходя от моего кресла. – Давайте закончим с этим.

«Ладно. Славно поговорили».

В здании администрации нас встретили журналисты, зеваки и несколько солдат. Я мало что мог разглядеть – обзор мне загораживали чужие задницы и спины.

Я поехал туда, где щелкали фотоаппараты, и увидел, что репортеры фотографируют Кайла Уилсона, медика нашего взвода. Он стоял вместе со своей семьей, опираясь на костыль. Его левая нога была в гипсе от бедра до лодыжки.

Уилсон перебросился парой слов с Коннором, потом навис надо мной.

– Ну ты кремень, – проговорил он, пожимая мне руку. – Скажу честно, старина, не думал, что ты выберешься.

– На церемонию?

– Из Сирии.

– Спасибо, – ответил я.

– Просто делаю свою работу. Но из самого пекла тебя вытащил не я. – Он дернул подбородком, указывая на Коннора. – Тебе рассказали, что там случилось? Что сделал Коннор?

– Я читал отчет. Там сказано только, что ты оказал мне первую помощь на поле боя, а потом вертолет вывез нас из зоны боевых действий.

– Верно, – подтвердил Уилсон. – Но ты бы успел истечь кровью, если бы не Коннор. Я только закончил то, что он начал. – Он покачал головой. – Ты что, правда не знал?

– Нет.

– Я сказал нашему командиру, но там был такой бардак. Все торопились поскорее убраться из того ада. И всё же, положа руку на сердце, Коннор спас тебе жизнь.

Теперь настала моя очередь качать головой.

– Черт. Тогда это Коннор заслуживает клятую «Бронзовую звезду», а не я.

Уилсон пожал плечами.

– Он сделал то, чему учат всех пехотинцев, а вот ты побежал в сторону приближающегося противника, который готовился метнуть гранату, и спас своего товарища.

– И в чем разница? – спросил я. – Это нас тоже учили делать. Коннор сделал бы то же самое. Любой солдат из нашего взвода поступил бы так же.

– Чувак. «Бронзовые звезды» не раздают направо и налево, как конфеты на Хеллоуин. Ты заслужил эту награду. – Взгляд Уилсона упал на мои ноги. – Мы многое оставили на том поле, особенно ты. Они просто воздают тебе по заслугам по мере сил.

К нам подошел какой-то офицер.

– Мы бы хотели начать. – Он провел нас к сцене, в то время как репортеры и зрители рассаживались, занимая металлические стулья.

– Смирно!

Все солдаты в зале, включая меня, вытянулись в струнку, все взгляды обратились к облаченному в парадную форму генерал-майору Роберту Экхарту – тот как раз поднимался на сцену.

– Доброе утро, – поздоровался он, сцепив руки за спиной. Он говорил с едва уловимым южным акцентом. – Спасибо, друзья и семьи, за то, что вы здесь. Для меня честь вручить троим нашим солдатам «Пурпурное сердце». Всегда надеешься, что никогда не придется вручать эту награду, но это наша старейшая медаль, которой награждают героев, не побоюсь этого слова.

Генерал-майор подошел к Кайлу Уилсону; следующий за генерал-майором солдат в униформе протянул старшему по званию медаль – латунное сердце, висящее на фиолетовой ленте.

– Эта медаль символизирует героя, отдавшего часть своей души или тела в борьбе с врагом, посягнувшим на наш образ жизни. Те, кто ее получают, знают, что такое отвага и жертвенность ради нации и сослуживцев.

Генерал-майор приколол медаль к кителю Кайла.

– По приказу президента Соединенных Штатов и с одобрения министра армии, за раны, полученные во время боестолкновения, имевшего место тринадцатого июня в зоне боевых действий, я настоящим награждаю вас медалью «Пурпурное сердце».

Генерал-майор Роберт Экхарт проделал ту же церемонию, поочередно подойдя к Коннору, а потом ко мне. В паузах между речами он фотографировался с каждым из нас, наши семьи и журналисты щелкали фотоаппаратами, зрители аплодировали.

Затем генерал-майору передали бронзовую звезду, к которой крепилась трехцветная лента, красно-бело-синяя.

– А сейчас я имею честь вручить награду, которую мы всегда вручаем с гордостью и смирением. – Он встал перед моим креслом. – За достойную службу на боле боя, за выдающуюся отвагу и самопожертвование под огнем противника я вручаю ефрейтору Уэстону Джейкобу Тёрнеру «Бронзовую звезду».

Генерал-майор наклонился, приколол медаль к моему кителю, а у меня в голове всплыли старые воспоминания: судья вешает мне на шею медаль за успехи в легкой атлетике во время чемпионата двухгодичной давности.

«Я был таким быстрым. Таким быстрым, черт возьми…»

Толпа взорвалась аплодисментами, а Ма даже засвистела.

– Это мой малыш!

Я смотрел прямо перед собой. От стоявшего рядом со мной Коннора исходили волны напряжения. Я чувствовал его боль и вину за то, что я обменял свои ноги на его жизнь, и теперь меня за это награждают на глазах его семьи.

Мне хотелось сорвать медаль с кителя и раздавить ее колесами этого проклятого инвалидного кресла, чтобы показать Коннору, как неспособность ходить разбивает мне сердце. Вот только я ни о чем не жалел. Я бы поступил так снова. Я всегда был готов заслонить Коннора собой, потому что не собирался возвращаться живым с войны. Я даже видел сон, пророчивший мне смерть.

Я был готов умереть за него и не нуждался в проклятой медали, чтобы это доказать.

Мы переместились в соседний зал, где был накрыт небольшой фуршет. Я последовал за Коннором, дав ему возможность прокладывать путь в толпе; я был решительно настроен поговорить с ним, даже если придется сбить его с ног креслом. И тут из толпы выступила Отем Колдуэлл.

«Господи Боже, мое бедное сердце».

На ней было белое платье с принтом из бледно-оранжевых, голубых и желтых лепестков, и в нем она походила на букет диких цветов. Ее медно-рыжие волосы были частично собраны на затылке, так что длинные пряди рассыпались по плечам. Обеими руками она сжимала маленькую сумочку и неуверенно улыбалась.

– Привет, – сказала она.

Мы с Коннором молча уставились на нее. Я понятия не имел, что он чувствует, глядя на нее, потому что видел только Отем.

Интересно, забилось ли сердце Коннора так же часто, как мое, когда он увидел Отем? Смотрел ли он в ее светло-карие глаза, искрящиеся, подобно драгоценным камням, или на полные губы? Вспоминал ли он, что она пахнет корицей? Любовался ли он ею, испытывал ли странную гордость, думая о том, что эта девушка собиралась посвятить ему всю свою жизнь? Собиралась отдать ему свое сердце.

– Я здесь не для того, чтобы выяснять отношения, – сказала Отем. – Слышала, вы оба возвращаетесь в Амхерст, а значит, есть вероятность, что мы будем невольно сталкиваться друг с другом в кампусе. Мы расстались довольно некрасиво, мы трое, поэтому я подумала, что будет лучше… не знаю. Мы пришли к взаимопониманию?

Мы с Коннором дружно промолчали, и тогда Отем выпрямила спину и вздернула подбородок.

– Но, честно говоря, мне нужно было собственными глазами увидеть, что с вами всё в порядке, и я очень рада, что так оно и есть. Вы оба выглядите замечательно. – Она посмотрела на меня, ее тон смягчился. – Ты выглядишь потрясающе.

Я крепче вцепился в колеса кресла-коляски, снедаемый страстным желанием вскочить, подойти к Отем, упасть на колени и умолять о прощении. В душе теснились миллионы слов, но ни одно из них не сорвалось с моих губ: я боялся, что наврежу Отем еще больше.

– Вот поэтому я и пришла, – продолжала она. – Увидеть вас, поздравить… и поблагодарить за службу.

Потом она робко улыбнулась на прощание и ушла.

«Не уходи, – думал я, глядя ей вслед. – Пожалуйста, не уходи. Прошу, обернись. Прошу, позволь посмотреть на тебя в последний раз…»

Уже у двери Отем остановилась и обернулась. Мне показалось, что на ее лице промелькнула тоска. Потом она ушла. Словно видение, напоминание о том времени, где были красота и доброта, где не было уродливого гнева и чувства вины.

Я почувствовал, что кто-то на меня смотрит, повернул голову и встретился взглядом с Коннором.

– Что? – с вызовом спросил я.

Человек посторонний мог бы отнести гримасу отвращения на лице Коннора на мой счет, но я с первого взгляда распознавал отвращение к себе. Я видел его каждый день в зеркале с тех пор, как уехал мой отец.

– Ты ей не рассказал, – констатировал Коннор.

– С какой стати я должен рассказывать?

Он смотрел на меня еще пару секунд, потом дернул уголком рта, покачал головой и пошел к своим бейсболистам. Те принялись похлопывать его по плечам, окружили.

Сколько еще он собирается меня игнорировать? До конца учебного года? Пока мы живем в одном доме, будь он неладен?

Ма и Пол спросили, хочу ли я вернуться в Амхерст или предпочитаю сначала поужинать.

– Вы идите, а я сам доберусь до дома.

Не дожидаясь ответа, я покатил туда, где стояли Коннор и его дружки. Подъезжая, я услышал, как кто-то из них говорит, что сегодня вечером они идут в закусочную «У Рокси».

– Ну что, ребята? – насмешливо проговорил я, всем своим видом изображая дружелюбие. – Собираетесь к «Рокси»? Рассчитывайте на меня.

Коннор вытаращился на меня, потом отхлебнул из фляжки.

– Ты тоже с нами? – спросил один из парней, глядя на меня сверху вниз.

«Я пока еще могу говорить, ты, тупой придурок».

– Ага, я в деле, – подтвердил я, лучась улыбкой. – Давайте это сделаем! Коннор? Что скажешь, приятель?

Он посмотрел мне в глаза. Уверен, его не обмануло мое липовое дружелюбие. Я и глазом не моргнул.

«Получи, Дрейк. Что бы ты ни вытворял, это закончится сегодня вечером».

– Конечно, – сказал он. – Поехали.

Глава четырнадцатая

Уэстон

Дрейки позволили Коннору пользоваться лимузином всю ночь напролет. Пока нанятый водитель вез нас на запад, Коннор и его приятели опустошали мини-бар лимузина. Когда сорок пять минут спустя мы подъехали к закусочной «У Рокси», все четверо уже были навеселе, разговаривали чересчур громко и спотыкались. Бар был набит под завязку. Очевидно, акция «один напиток за доллар» привлекла кучу местного народа.

Коннор вместе с приятелями направился прямиком к бильярдным столам, стоящим в глубине зала. Один бейсболист, шедший последним, обернулся ко мне и предложил помочь, но я сердито отмахнулся, и тут же выругал себя за опрометчивость. Я с трудом маневрировал в толпе, со всех сторон на меня сыпались проклятия и окрики: кажется, все подвыпившие посетители задались целью натолкнуться на мое кресло или споткнуться о колеса. Интересно, пока я еще передвигался на своих двоих, я так же не обращал внимания на людей в инвалидных креслах? Я не мог припомнить ни одного похожего случая.

Идею подкатить к бару и заказать себе выпить я сразу же отмел. Даже если бы я сумел пробиться сквозь толпу, барная стойка оказалась бы на уровне моего подбородка. Мне пришлось бы как маленькому ребенку снизу вверх заглядывать в глаза бармену, чтобы привлечь его внимание. Нет уж, спасибо.

Я увидел незанятый столик возле бильярдных столов и направился туда; по дороге пришлось дважды останавливаться, чтобы отодвинуть с дороги стулья. Я заметил, как какой-то мужик, стоявший за соседним бильярдным столом, толкает локтем двух своих приятелей. У него был огромный пивной живот, обтянутый красной рубашкой, и он возводил глаза к потолку, как будто одно мое присутствие его ужасно раздражало.

Жара стояла, как в пекле. Мы с Коннором сняли свои кители еще в лимузине, а я еще и рубашку снял, оставшись в майке. К столику подошла официантка в джинсовых шортах и короткой футболке.

– Виски и пива, – заказал я. – Два раза.

Коннор разбил пирамиду и, кажется, собирался сыграть с мужиком в красной рубашке. Он смеялся, но я видел перемену в нем, хотя другие ничего не замечали. Об его некогда мягкий смех теперь можно было порезаться, а улыбка больше не отражалась в его глазах. Он положил левую, зафиксированную руку на стол и хвастался, дескать, всё равно всех побьет, даже одной рукой.

Вернулась официантка и принесла мне два виски и два пива. Я положил на ее поднос двадцатку, тронул ее за руку, пока она не ушла, и сказал:

– Еще два.

Кто знает, когда она в следующий раз подойдет к моему столу, а мне требовалось хорошенько накачаться.

– Вы бы притормозили, – посоветовала она.

– Ты бы не совала нос в чужие дела, черт возьми, – пробормотал я ей вслед.

Коннор наконец посмотрел на меня, и я выдержал его взгляд, одновременно опустошая сначала один стакан виски, а потом второй. Вместо того, чтобы принести мне приятную расслабленность, алкоголь сыграл роль бензина, которым плеснули в огонь.

«Гори всё синим пламенем».

Я подкатился к стене и достал из держателя кий. Противник Коннора наблюдал за мной.

– Я возьму этот, – сказал я приятелю Коннора, и тот пожал плечами.

– Хочешь сыграть? – с сомнением в голосе спросил Красная Рубашка.

Я проигнорировал его и подъехал к Коннору.

– Что скажешь, приятель? – Прямо как в старые добрые времена.

Коннор нахмурился, отхлебнул пива из бутылки и пожал плечами.

– Конечно.

Красная Рубашка не унимался.

– Тут едва ли есть место, чтобы стоять.

– Твоя забота согревает мне сердце, но я справлюсь, – огрызнулся я.

– Вот любят же некоторые испортить хорошую игру. Чего ты вообще приперся в такое людное место?

– Эй! – рявкнул Коннор. Взгляд его помутнел из-за выпитого. – Он может приходить куда захочет, ты, засранец. Это свободная страна.

– Приходить-то он может, вопросов нет, – фыркнул мужик. – Я просто не понимаю, с какой стати ему этого так захотелось.

Коннор отставил в сторону бутылку пива, на его скулах заходили желваки.

– Оставь, – сказал я ему.

Коннор не обратил на меня внимания.

– С такой же стати, что и всем остальным людям. – Он выпрямился во весь рост. – И я скажу тебе, как он оказался в этом кресле, ты, придурок.

– Коннор, не надо, – сказал я. Лучший друг в конце концов обратил на меня внимание, но я видел, куда дело идет – сейчас Коннором двигало чувство вины.

– Он оказался в этом кресле из-за своего самопожертвования. Хочешь знать, откуда мы только что вернулись?

Красная Рубашка фыркнул.

– С Паралимпийских игр?

Его дружки засмеялись.

В глазах Коннора засверкала ярость.

– Армия США, 1-й батальон, 22-й пехотный полк.

Смех прекратился.

– Вот так, – сказал Коннор, указывая на меня бутылкой пива. – Сегодня ему вручили «Пурпурное сердце» и «Бронзовую звезду», потому что он – чертов герой, который бросается на гранату, чтобы спасти тупого придурка, из-за которого он и оказался на поле боя.

Виски обожгло мне нутро огненной волной.

– Господи, Коннор, заткнись.

Красная Рубашка вскинул руки.

– Эй, чувак, извини. Я не знал…

– Точно, ты не знал, – прорычал Коннор. Вся его поза говорила о готовности броситься в драку. – Потому что ты – тупой кусок дерьма, которому нужно преподать урок.

Сожаление пузатого мужика мгновенно превратилось в злость.

– Я же извинился. Ты бы успокоился, пока не попал в неприятности, сынок.

«Неправильный выбор слов».

На миг слово «сынок» повисло в воздухе, а потом Коннор бросился на пузатого с кулаками. Пивная бутылка разбилась об пол, и звук бьющегося стекла подействовал, как удар гонга, возвещающий начало поединка: дружки Красной Рубашки и бейсболисты Коннора накинулись друг на друга, и началась свалка.

Я покатил свою коляску в центр схватки, ожидая, что кто-то ударит меня или разобьет бутылку о мою голову. Я был к этому готов, даже надеялся, что это случится. Я сидел в глазу бури, а вокруг меня парни неуклюже махали кулаками, хватали друг друга за воротники рубашек, а меня никто не трогал. Никто на меня не смотрел. Я превратился в невидимку, меня не замечал даже лучший друг, бросившийся на мою защиту.

Ярость, медленно закипавшая во мне целый день, вырвалась наружу.

Красная Рубашка схватил Коннора за грудки и прижал к стене; Коннор отпихивал противника своим жестким фиксатором. Я схватил подвернувшуюся под руку бутылку пива и, издав яростный крик, метнул ее в голову своему лучшему другу.

Мои навыки игры в дартс никуда не делись, не помешало даже опьянение и сидячее положение. Бутылка ударилась о стену именно там, где я хотел: прямо над головой Коннора, и окатила его и Красную Рубашку пивом и осколками стекла.

– Черт! – завопил пузатый.

Воспользовавшись его замешательством, Коннор в последний раз толкнул его, и Красная Рубашка со всего маху шлепнулся на задницу.

Потом Коннор уставился на меня, тяжело дыша, сжимая кулаки.

– Точно! – завопил я, маня его рукой. – Иди сюда, я здесь!

С волос Коннора капали янтарные капли пива, волосы и плечи были усеяны зеленым стеклянным крошевом. Он сделал шаг ко мне, вся его поза выражала угрозу. Я еще никогда не видел его таким взбешенным.

– Хочешь испытать удачу? – издевательски усмехаясь, спросил я. – Давай. Я здесь. Я прямо перед тобой, черт возьми.

Коннор медлил, и я бросил еще одну бутылку – она разбилась у его ног.

– Давай!

Собравшийся в закусочной народ притих, а мы с Коннором смотрели друг на друга, и между нами волнами резонировала боль. Потом его плечи поникли, он отвернулся и принялся вытряхивать из волос стекло. Я посмотрел по сторонам, ища, чем бы еще в него запустить, но у меня кончились боеприпасы, и вышибала уже выгонял нас из заведения.

Ночь выдалась душной и жаркой. Приятели Коннора, все в синяках и крови, смеялись и хлопали друг друга по плечам: под воздействием алкоголя и адреналина они пребывали в прекрасном настроении. Коннор шатаясь добрел до лимузина и забрался в салон.

Мы поехали обратно в Амхерст и развезли по домам приятелей Коннора, потом направились к нашему новому, модифицированному дому. Все дорожки жилого комплекса были ярко освещены янтарно-желтым светом, исходившим от высоких фонарей. Я последовал за Коннором по дорожке; он шел быстро, и мне приходилось изрядно напрягать руки, но я всё равно за ним не поспевал.

Коннор прошел прямиком на кухню. Я захлопнул входную дверь, выехал в центр гостиной и оттуда наблюдал, как мой лучший друг достает из холодильника пиво. Я сидел не двигаясь и просто наблюдал за ним. Ждал.

Наконец Коннор покачал головой.

– Что? Какого черта ты хочешь, Уэс?

– Чего я хочу? Ты шутишь, мать твою?

– Господи, ты бросил бутылку мне в голову.

– Я промахнулся нарочно. Но раз уж мне удалось привлечь твое внимание, тебе придется со мной поговорить, черт побери. Что насчет Отем?

Коннор презрительно скривил губы.

– Разве дело в Отем? Вы же с ней практически перепихнулись накануне нашего отъезда на фронт, хотя я в это время находился в десяти футах от вас!

Я откинулся на спинку кресла: Коннор всё знал, и предательство причинило ему боль. Это всё объясняет. Я почти вздохнул с облегчением.

– Да, старик, это случилось, но это целиком и полностью моя вина, и мне жаль…

– О, Господи, Уэс, заткнись! Ты действительно думаешь, что я злюсь из-за этого?

– Ты же только что сказал…

– Мне плевать, что ты едва ее не поимел. Жалко, что ты этого не сделал. – Он уставился на бутылку пива, которую держал в руке. – Ты забыл, что я всё знаю. Знаю, что ты чувствуешь к Отем.

Я покачал головой.

– Я же тебе говорил, что написал те письма для тебя. Для вас с ней. Если я что-то и чувствовал к Отем, эти чувства умерли в Сирии.

– Ты врешь, чтоб тебя.

Я хотел было возразить, но Коннор навис надо мной.

– Как там было? «Для тебя я бы звезды с неба достал…»

Я замер.

– Ты… Ты читал?

– Конечно, – насмешливо ответил он. – Не помню всё стихотворение, в памяти полно провалов, но главное я запомнил. Ты написал, что любил ее со связанными за спиной руками. Что тебе не хватало смелости признаться.

– Я… Я думал, та тетрадь потерялась.

Коннор нахмурился.

– Ну, теперь-то она утеряна. Я пытался отправить ее Отем, но и с этой задачей не справился.

У меня кровь отхлынула от лица.

– В каком смысле «ты пытался»?

– Нужно было просто сохранить ее при себе. Привезти тетрадь домой и отдать Отем из рук в руки. Но я и здесь облажался. Моя голова… Мне казалось, я умираю.

– Что с ней случилось?

Коннор пожал плечами.

– Пропала. Я просил кого-то в вертолете… Не помню кого. Я просил отправить тетрадь Отем. Раз она до сих пор не получила посылку, значит, уже не получит.

Я вздохнул с облегчением, хотя и сожалел о словах, которые уже не смогу вернуть. Последнее стихотворение, которое я написал для Отем перед тем взрывом. Перед взрывом, отправившим меня в ад на земле.

Тогда я еще мог писать стихи.

– Итак, она ничего не знает, – проговорил я. – Ты еще любишь ее?

– А это имеет значение?

– Любишь или нет?

– Даже если бы любил, она твоя, Уэс. Она влюблена в твою душу, помнишь? Это ты, а не я. Она любит тебя. Я просто пустой сосуд, который ты наполнял словами, а Отем их пила. – Он снова отхлебнул пива. – Поэтично сказал, да?

Я подкатил кресло ближе к нему.

– Ты ее не любишь? Я спрашиваю не ради себя, а ради Отем. Она…

– Ты спрашиваешь, потому что отчаянно надеешься услышать отрицательный ответ, я это практически чую. – Коннор горько усмехнулся. – Ирония в том, что ты сидишь в инвалидном кресле и чувствуешь себя неполноценным, или что ты там себе навоображал, в то время как это я неполноценный человек. Я поверхностный болван, во мне нет души, достойной любви, кроме той, что дал мне ты.

– Неправда, – возразил я. – Ты сейчас несешь пьяный бред.

– Разве? Меня ей недостаточно. Я всегда был ее недостоин. Ты думаешь, я стану пытаться ее завоевать, заведомо зная, что Отем будет разочарована, потому что мне никогда не научиться подбирать правильные слова? Твои слова!

– Это же не значит, что у тебя нет души, ради всего святого! – Я откатился в кухню, чувствуя себя низеньким и прикованным к креслу, в то время как Коннор нависал надо мной. – Слушай, это была дурацкая затея, и мы зашли слишком далеко, но ты этого хотел, старик. – Ты хотел Отем, и ты был готов на всё… даже вступить в армию, лишь бы доказать, что ты ее достоин. Ты не можешь просто уйти…

Коннор издал лающий смешок.

– Я потратил всю свою проклятую жизнь, доказывая, что на что-то способен.

– Это тоже чушь, – возразил я. – Ты был счастлив, пока не попытался стать тем, кем не являешься…

– То есть тобой. Я хотел быть тобой.

Я потрясенно уставился на него.

«Мной?»

Коннор Дрейк хотел быть бедным парнем, с которым даже родной отец не захотел остаться?

– Мне хотелось иметь то, чем владел ты, – сказал Коннор. – Мыслить глубже. Соблазнять женщин умными мыслями и словами. Быть кем-то большим. Все вокруг хотят, чтобы я был значимее, чем я есть, и я раз за разом их разочаровывал. Снова и снова я портил всё, за что брался. – Коннор повесил голову, казалось, вся злость из него вышла. – И больше всех я подвел тебя.

– Ты меня не подводил, – заверил я его, подъезжая ближе.

– Если бы не я, ты бы до сих пор мог ходить.

– Ты спас мне жизнь в Сирии. Мне рассказали. Если бы ты не остановил кровотечение…

– Спас тебе жизнь? – Коннор нахмурился, покачал головой и глотнул пива. – Я поджег дом, а потом втянул тебя внутрь. Что за герой.

– Я записался в армию по своей воле. И на той дороге я сделал то, что должен был, как солдат и как твой друг. – Я схватил его за руку. – Я бы поступил так снова, старик. Я бы сделал это еще раз.

Коннор уставился на меня покрасневшими глазами.

– Всё кончено, Уэс. Всему конец.

– Что кончено?

– Между Отем и мной. Между тобой и мной. Амхерст. Бостон. Это… – Он взмахнул рукой, указывая на квартиру. – Всё кончено. С меня хватит.

Он пошел в гостиную, и я покатил за ним.

– Коннор, подожди.

Он вдруг развернулся.

– Ты же видел сегодня Отем? Видел, как она на тебя смотрела? Я едва сдержался, чуть было не рассказал ей всю правду.

«Как она на меня смотрела…»

– Но я испугался, что и тут всё испорчу. Я не знал, какими словами это объяснить. – Его тон смягчился. – У тебя есть нужные слова, Уэс. Ты можешь рассказать ей правду так, чтобы она поняла. Скажи ей, что любишь ее. Хоть раз в жизни используй возможность стать счастливым.

– Слишком поздно, – прошептал я. – Она меня возненавидит.

– Возможно, какое-то время она будет тебя ненавидеть. – Коннор вздохнул. – Как хочешь, старик. Делай что хочешь. Я устал портить тебе жизнь.

Он зашагал по коридору к своей спальне.

– Господи, Коннор, подожди! Ты ничего не испортил.

– Очень мило с твоей стороны пытаться поддерживать меня даже сейчас, но против фактов не попрешь: ты бы не сидел сейчас в этом проклятом кресле, если бы не я, и все это знают. – Он обернулся, посмотрел на меня поблескивающими глазами. – Это правда, и Богом клянусь, я даже смотреть на тебя не могу, Уэс. Мне невыносимо тебя видеть.

Я замер, похолодел, а Коннор отвернулся и пошел дальше.

– Коннор, подожди! Поговори со мной или поговори с кем-то еще. Ты тоже пострадал. Мы навидались там такого, что… Это не ты говоришь…

«Ты изменился, и я тебя совершенно не узнаю».

Дверь его комнаты закрылась: не было громкого хлопка, только тихо, решительно щелкнул замок. Я подкатился к двери и забарабанил по ней кулаком.

– Коннор, открой! Поговори со мной. Открой эту чертову дверь!

Молчание, только слышался шорох выдвигаемых ящиков комода. Страх впился в меня холодными когтями. У Коннора до сих пор остался его служебный пистолет? Он его ищет? Неужели всё так плохо, а я ничего не замечал?

Я подергал ручку, потом снова саданул по двери.

– Дрейк! Я не шучу. Неважно, что думают все остальные. Я говорю то, что думаю сам. Никто не тянул меня за руку, я добровольно вступил в армию. Мне нужны были привилегии, которые она давала, и я подписал бумаги. Это мое ранение, и я сам в ответе за то, как его получил. Никто не должен мне указывать, как мне надлежит чувствовать себя по этому поводу, черт возьми, даже ты! А я говорю, что это не твоя вина. – Я снова ударил по двери кулаком. – Будь ты проклят, Дрейк, открой дверь!

Дверь распахнулась, и на миг я потерял способность дышать. В руке моего друга была сумка, а не пистолет.

Коннор посмотрел на меня, очевидно, увидел на моем лице облегчение и скривил губы.

– Боже мой, Уэс, ты и впрямь думал, что я собираюсь покончить с собой? Серьезно?

Он отрывисто хохотнул и обошел мое кресло.

Я поехал за ним.

– Значит, ты уходишь? В час ночи?

Коннор пожал плечами, забрал со столика свои ключи и бумажник.

– Дом теперь твой. Пусть родители думают, что всё в порядке.

– Коннор…

– Они отдали мне мои шесть миллионов. Полагаю, я продемонстрировал достаточную степень ответственности. Наконец-то. Я перевел немного денег на твой счет, можешь использовать их для оплаты учебы… а не хочешь, не используй. Делай что хочешь.

– Мне не нужны твои деньги.

– Поздно, – фыркнул Коннор. – У меня хорошо получается разочаровывать окружающих.

– Неправда. Куда ты пойдешь?

Он сдернул с вешалки куртку.

– Мне надоело жить чужими жизнями, подстраиваясь под ожидания других людей. Я устал жить по чужой указке. Я начинаю всё сначала. Стираю все слова, Уэс.

Я отчаянно попытался придумать что-то, чтобы его удержать.

– Думаешь, сбежав, ты всё исправишь?

– Я ничего не могу исправить! – рявкнул Коннор. – В том-то и проблема, черт возьми! И я не могу жить, изо дня в день наблюдая, что я с тобой сделал.

– Со мной всё хорошо, – проговорил я сквозь зубы. – Или будет хорошо. Только не делай этого. Не…

«Не уходи».

Я стиснул зубы, чувствуя ком в горле.

– Ты же мой лучший друг.

Коннор вздохнул, потом распахнул входную дверь.

– Расскажи Отем правду. Она разъярится, ей будет больно, но только поначалу. Она тебя любит и, поняв, что всё это время любила твою душу, она будет так счастлива… Скажи ей, что мне очень жаль. Если будет подходящий случай. – Он посмотрел мне в глаза. – Потому что мне жаль. Прости, Уэс. Мне очень жаль.

Затем он ушел.

Часть IV

Сентябрь

Глава пятнадцатая

Отем

– Ух ты, смотри-ка, кто здесь.

– Ничего себе. Это же Амхерстская Задница.

Вздрогнув, я подняла глаза от сборника статей по сельскохозяйственной истории Соединенных Штатов. Перешептывались две девушки за соседним столом. Я проследила за их взглядами и увидела, что мимо рядов библиотечных столов едет в инвалидном кресле Уэстон, маневрируя между ножками столов и рюкзаками. На его красивом, словно высеченном из мрамора лице, застыло мрачное выражение, но, несмотря на насупленные брови, он выглядел просто потрясающе в джинсах и черной футболке.

– Слухи не врали, – прошептала одна из девушек, прикрывая рот ладонью.

– Да? – ответила вторая. – Я думала, это просто сплетни, но увы. Всё-таки он парализован.

Уэстон остановился, потому что дорогу ему преградил парень, который сидел на стуле, слишком далеко отодвинув его от стола.

– Долго выбирал место, чтобы сесть? – сказал Уэстон довольно громко. Несколько студентов оторвались от учебников и повернули головы – посмотреть, что происходит.

Парень, мешавший Уэстону проехать, тоже поднял голову.

– Чего?

– Ты в центре чертова прохода. Подвинься и дай проехать, черт возьми.

– Извини, старик.

Парень поспешно сдвинул стул, и Уэстон проехал по узкому проходу прямо к свободному месту в конце стола.

Он остановил свое кресло перед столом, потом взял свой рюкзак, с размаху плюхнул его на стол и резкими, рваными движениями стал доставать учебники и тетради

– А он всё такой же моральный урод, – пробормотала девушка, сидевшая за соседним столом. Она намотала на палец длинную прядь темных волос. – И по-прежнему горячий парень.

– Аминь, – согласилась ее подруга.

«Знали бы вы, как он целуется», – подумала я.

– Какая жалость, – продолжала темноволосая. – Скорее всего, ниже пояса там теперь глухо.

– Знаю. Какая досада.

От злости у меня перед глазами всё поплыло, и слова на странице превратились в нечитаемую кашу. Я уже хотела сказать им, что нет ничего зазорного в том, чтобы служить своей стране, но тут меня пронзило знакомое чувство. Нечто подобное я уже чувствовала год назад в этой самой библиотеке: по коже пробежало электрическое покалывание. Я подняла глаза.

Уэстон смотрел на меня. Наши взгляды встретились, но он меня не видел. Скорее он смотрел на меня, но видел прошлое. От его внимания у меня в сердце зазвенел звоночек, в груди распространилось тепло, мгновенно превратившееся в жар. Мы оба отвели глаза.

«Так, успокойся, – приказала я себе, пытаясь унять отчаянно колотящееся сердце. – Это маленький университет. Ты ведь знала, что вам придется сталкиваться».

Вот только я не думала, что мне понадобится вся сила воли, чтобы не смотреть на Уэстона. Я не думала, что мое тело живо вспомнит вес его тела, то, как его губы прижимались к моим, как его руки скользили по моей коже. Как он раздвинул мне ноги.

«Еще немного, и я получила бы его целиком…»

Я сдвинула колени и поерзала. Решительно захлопнула сборник статей, открыла учебник, перевернула несколько страниц, мысленно повторяя свои клятвы.

Никогда больше не позволю сделать свое сердце чьей-то игрушкой.

Никогда больше не позволю…

Электрическое покалывание возобновилось, я подняла глаза и увидела, что Уэстон на меня смотрит. Он мгновенно отвел взгляд.

«Проклятие».

Дружба, родившаяся в этой библиотеке, оказалась сильнее физического влечения. Мне не хватало наших разговоров. С Уэстоном я чувствовала, что могу быть собой, что он меня понимает. Может ли один человек преподнести другому дар больший, чем понимание? Сомневаюсь.

Мне недоставало этого чувства.

Я дорожила своими клятвами и твердо намеревалась хранить им верность, но я скучала по Уэстону. Даже если забыть о том пьяном инциденте на диване, Уэстон всегда был моей безопасной гаванью.

Я собрала свои вещи, встала и зашагала по проходу между столами. Быстро бросила взгляд на Уэстона, он поспешно сделал вид, что не смотрит на меня… Я свернула и подошла к его столу. Уэстон посмотрел на меня округлившимися глазами, и мне нестерпимо захотелось утонуть в этих океанских глубинах, но я была уже не той, что год назад. Мне хотелось убедиться, что с ним всё в порядке, но и о себе я не собиралась забывать.

– Привет, – сказала я.

– Привет.

– Мы можем поговорить? Я не отниму много твоего времени.

Уэстон помедлил, потом кивнул. Один раз.

Я положила свои книги на стол и села.

– Как поживаешь? Только честно.

– Хорошо, – ответил Уэстон. – Делаю успехи. Учеба, реабилитация, посещение докторов – и так по кругу.

– Как ты справляешься?

– В общем и целом жизнь в инвалидном кресле – это отстой. Все проходы узкие, все дорожки в трещинах. Все на меня таращатся, но никто не смотрит мне в глаза.

Никто, кроме меня. В океанских глубинах его сине-зеленых глаз плескалась глубокая боль. Казалось, печаль отпечаталась во всём его существе. Он сидел в инвалидном кресле, покорный, придавленный к земле. Словно он не смог бы подняться, даже если бы не утратил способность ходить.

И я не могла отвести от него глаз.

– На тебя пялятся не потому, что ты в инвалидном кресле, – услышала я собственный голос.

– Вот как?

«На тебя смотрят потому, что ты красивый».

– Ты выделяешься, Уэстон, – сказала я, чувствуя, как кровь приливает к щекам. – Говорю как есть.

– Ага, держу пари, так и есть.

– Итак. – Я указала на его книги. – Ты специализируешься на экономике. По-прежнему собираешься стать стервятником с Уолл-стрит? – Шутка потеряла свою остроту, как будто ее вытащили из другой жизни. Из прошлого. Я замахала рукой. – Не отвечай.

Уэстон пожал плечами.

– Полагаю, именно так я и закончу: буду сидеть в каком-нибудь офисе и подгонять цифры.

– Ты этого хочешь?

Он горько улыбнулся.

– Если офис будет находиться в здании, в которое можно заехать в инвалидном кресле… О чем еще мечтать?

«О многом, Уэстон. Ты мог бы ждать от жизни многого».

– А что насчет тебя? – спросил он. – Выбрала тему для гарвардского проекта?

– Выбрала, – ответила я. – Буду заниматься сельскохозяйственными технологиями, и цель моего проекта – побудить Конгресс внести изменения в законодательство, чтобы повысить доступ фермеров к биотопливу и предложить налоговые стимулы тем, кто его использует.

– Ага, – протянул Уэстон.

– Руби называет мой проект сагой о кукурузном бензине.

– Как дела у Руби?

– Шикарно, как обычно. Сейчас живет в Италии. – Я горестно улыбнулась. – Я по ней скучаю, хоть она и посмеивается над моим проектом. Она думает, что он безумно скучный.

– Неважно, что думают другие, главное, что думаешь ты, – сказал Уэстон.

– Точно. Спасибо.

Мгновение он внимательно смотрел мне в глаза, и я, вздохнув, первой отвела взгляд.

– Моя сага о кукурузном бензине скучна до невозможности.

Уэстон улыбнулся и издал тихий, горловой смешок.

– Не смейся надо мной, – усмехнулась я.

– Извини, просто на секунду у тебя сделался такой вид…

– Какой?

– Нет, ничего. – Его улыбка увяла, он обеими руками приподнял одну ногу и слегка переставил. – Мышечный спазм, – пояснил он, заметив мой озабоченный взгляд. – Ерунда. В общем, наверное, неприятно, когда твоя повседневная работа скучна.

– Просто я еще не втянулась, но сдаваться не намерена. Не могу отступить, потому что и так уже потеряла много времени.

Уэстон помрачнел и кивнул.

– Ага, точно.

Я заколебалась.

– Как дела у Коннора?

– Без понятия, – ответил Уэстон. – Коннор съехал еще до начала учебного года, и с тех пор от него ни слуху ни духу. – При виде тревоги на моем лице он поморщился.

– Позволь перефразировать: я ничего о нем не слышал, но его мать говорит, что он ей звонит. У него всё в порядке, только он не говорит, где находится.

– Он просто взял… и ушел?

– После церемонии вручения медалей. – Уэстон криво усмехнулся. – Дрейки выдали ему завещанные бабушкой и дедушкой деньги. Наверное, посчитали, что раз их сын едва не лишился руки и претерпевает немыслимые страдания из-за посттравматического синдрома, это стоит шести миллионов. Я только надеюсь, что он не станет пропивать свое состояние в какой-нибудь дыре, пока не упьется вусмерть.

– Господи, я тоже на это надеюсь. – Я поежилась при мысли о такой возможности. – Мне так жаль.

– Чего именно?

– Что он уехал. Он же твой лучший друг.

Уэстон отмахнулся.

– Это неважно.

– Для меня важно. Мне важно знать, как у тебя дела, Уэстон. – Я перевела дух. – Слушай… буду откровенной. Я подошла к тебе не для того, чтобы вести светские беседы.

– Хорошо. Ненавижу светские беседы.

– Я тоже. Особенно мне не хочется вести пустопорожние беседы с тобой. Мы с тобой всегда были выше этого.

– Ага, – медленно проговорил Уэстон. – Были.

Я подалась вперед и вперила взгляд в свои сложенные на книгах руки.

– Поэтому я должна кое в чем признаться. Это прозвучит ужасно.

– Ладно.

– Мне недостает нашей дружбы больше, чем того времени, когда я была девушкой Коннора.

В его сине-зеленых глазах впервые зажглась искорка.

– Отем…

– Это правда. И той ночью на диване…

– Не надо.

– Я должна. Та ночь была именно тем, что ты сказал. Я слишком много выпила, мне было одиноко и страшно. И… – давай будем реалистами – ты ослепительно красив, а я просто смертная девушка.

Уэстон озадаченно нахмурился, словно мой комплимент не имел никакого смысла, хотя жилка у него на шее забилась чаще.

– Я всегда чувствовала между нами некую связь, – продолжала я. – Я собираюсь упорно трудиться и поступить в Гарвард. Это не обсуждается, но… было бы хорошо, если бы мы смогли остаться друзьями.

Уэстон вздохнул и провел рукой по волосам. Взгляд его снова потяжелел, и когда он заговорил, голос звучал низко, как будто речь давалась ему с трудом.

– Я сейчас… мало на что годен, – произнес он. – И в ближайшее время ничего не изменится. Именно поэтому я так ужасно вел себя с тобой в Балтиморе.

Я сцепила пальцы, подавляя безудержное желание взять Уэстона за руку.

– Я знаю, тогда в больнице ты был подавлен, и мне кажется, я слишком быстро сдалась. Слишком быстро.

Он медленно покачал головой.

– Не трать на меня свои чувства, Отем.

– Что это значит?

– Слушай, я рад, что ты подошла поговорить со мной. Было очень приятно с тобой пообщаться, но я не могу снова так с тобой поступить.

– Как поступить?

– Причинить тебе боль. По словам моего психолога, у меня сейчас душевный разлад. Не хочу утянуть тебя за собой.

– Ты никуда меня не тянешь, – возразила я. – Друзья поддерживают друг друга в трудные времена, несмотря ни на что.

– То есть за твой счет.

– Если я пройду мимо, это обойдется мне дороже.

– И всё-таки ты должна пройти мимо. Ради твоего же блага.

Я покачала головой.

– Всё происходящее с тобой сейчас тебе в новинку. Ты просто еще не привык.

Глаза Уэстона сердито вспыхнули.

– Я не собираюсь читать тебе нотации…

– Так не читай. Я вполне освоился и знаю, что мое нынешнее положение – полный отстой. Половина моего тела не работает так, как должна. Я уже чувствую, что прикован к этому креслу до конца своих дней, и это при том, что вся жизнь еще впереди.

– Но тебе не обязательно проходить через всё это в одиночку. – Я всё-таки подалась вперед и взяла Уэстона за руку. – Я хочу помочь.

– Конечно, – кивнул Уэстон. – Помощь другим у тебя в крови. Такой уж ты человек. – Он тоскливо посмотрел на наши соединенные руки, и у меня защемило сердце от боли. Трещина в моем сердце стала еще шире, когда рука Уэстона соскользнула с моей. – Мне не нужна твоя помощь. В Балтиморе я повел себя с тобой как моральный урод и прошу за это прощения. Но я не отказываюсь от тех своих слов.

– Уэстон…

– Пожалуйста, – хрипло проговорил он. – Я не могу встать и уйти. Это придется сделать тебе.

Его голос прозвучал глухо, в нем слышалась боль, она блестела в его глазах.

– Отем, тебе нужно сделать то, на что не способен я. Вставай и уходи.

Глава шестнадцатая

Уэстон

Ноябрь

– Какой милый ресторан, – сказала Ма. – Ты уверен, что можешь себе это позволить?

– Да, Ма, не волнуйся, – ответил я уже в сотый раз за вечер.

Благодаря Коннору я мог себе позволить водить Ма и Пола в «Ростан» хоть каждый вечер, а не только на День благодарения. В ночь, когда ушел Коннор, он сказал, что перевел на мой банковский счет небольшую сумму. «Небольшая сумма» оказалась четвертью миллиона долларов.

До сих пор я видел такие суммы только в учебниках по экономике. Я не рассказал об этом ни одной живой душе, потому что идея принять чужие деньги мне претила. С другой стороны, я нуждался в этих деньгах, и из-за этого ненавидел себя еще больше.

Я до сих пор сомневался, что в будущем смогу найти работу. Привыкание к инвалидному креслу и тренировки, позволяющие моему телу адаптироваться к неизменно сидячей позе, превратились в медленный, мучительный процесс. Я постоянно прилагал усилия, чтобы держаться прямо и сохранять равновесие. Три раза в неделю я вкалывал на сеансах терапии, но боли и мышечные спазмы стали моей ежедневной реальностью.

И, боже мой, мои руки находились в ужасном состоянии. Запястья всё время пачкались, из-за того что я целый день крутил колеса кресла. Ладони и кончики пальцев покрылись волдырями.

«Грязные руки и хронические боли. Проклятие, кто захочет нанять меня на работу?»

– От Коннора по-прежнему нет вестей? – спросила Ма, обмакивая креветку в соус. Я покачал головой, и Ма недоверчиво уставилась на меня. – Не верится, что он до сих пор не вернулся. Я могу понять его желание взять паузу, но на несколько месяцев?..

– Ему тяжело, – заметил Пол. – Он вправе молчать столько, сколько захочет.

Ма отсалютовала мне своим стаканом воды.

– Уэс страдает не меньше, но он здесь, работает до седьмого пота на реабилитации и усердно учится. – Она отхлебнула воды. – Как бы то ни было, я горжусь тобой, малыш, потому что ты не сдаешься.

– Присоединяюсь. – Пол тоже отсалютовал мне стаканом воды, и они с Ма чокнулись.

Уже не в первый раз я задался вопросом: что Пол Уинфилд нашел в моей матери. Он искренне смеялся над ее шутками, а когда она наклонялась к нему, чтобы салфеткой промокнуть ему усы, в глазах Пола светилась искренняя радость. И глаза Ма тоже сияли.

«Полагаю, не все мужчины грязные отбросы, а, Ма?»

Настроение резко ухудшилось. Вполне возможно, я тоже смог бы осчастливить какую-то женщину, если бы с детства не считал себя таким же дерьмом, каким был мой родной отец.

«Жалеешь себя, Носочный Мальчик? Ты здорово изгадил жизнь Отем, так что, возможно, Ма была права».

Подали основное блюдо, и Ма с Полом принялись за филе-миньон, а я стал ковырять вилкой жареного цыпленка.

– Ты сегодня такой молчаливый, Уэс, – заметил Пол. – Как у тебя дела?

– Отлично.

Пол поджал губы.

– Не хочешь ни о чем поговорить?

– Не-а.

«Ага».

Моя одинокая, монотонная жизнь – пустой дом, занятия, реабилитация, снова дом – начинала на меня давить. Именно я предложил устроить ужин в честь Дня благодарения в ресторане. Не только потому, что в маленький бостонский дом Ма было трудно втиснуться в инвалидном кресле, но еще и потому, что мне хотелось с кем-то поговорить. Хотелось вернуть в свою жизнь слова.

Хотелось завести долгий, вдумчивый разговор и поддерживать его часами. Хотелось что-то говорить, хотелось, чтобы меня поняли. Или просто посидеть в дружеском молчании.

«Отем».

Ее имя стало ответом на каждый вопрос моего сердца.

Я задвинул эту мысль вглубь сознания вместе с болью, но Пол, обладавший просто сверхъестественным чутьем, снова вытащил ее на поверхность.

– Как дела у Отем? – спросил он. – Уехала в Небраску на День благодарения?

– Не знаю, – ответил я, гоняя еду вилкой по тарелке. – Давно с ней не общался.

«Пятьдесят шесть дней, тринадцать часов и сорок три минуты. Плюс-минус».

– Как жаль, – сказал Пол. – Когда я видел ее на церемонии вручения «Пурпурного сердца», то подумал, что у вас двоих…

– Нет. Она занята. Ей нужно работать над гарвардским проектом.

– Как она восприняла отъезд Коннора? – спросил Пол и тут же покачал головой. – А впрочем, неважно. Как ты переживаешь его отъезд?

– Скучаю, – признался я.

«Это всё равно что лишиться руки или ноги. Потерять часть себя самого. Меня словно еще раз парализовало».

Ма фыркнула.

– Скучаешь, после того как он взял и бросил тебя? Выбросил в помойку годы дружбы?

– Всё несколько сложнее, – тихо проговорил я.

– А по-моему, всё предельно просто и прозрачно. На тебя обрушились самые серьезные тяготы, но ты держишься.

– Я не…

Ма ослепительно улыбнулась.

– Вот почему я так тобой горжусь.

– Перестань это повторять, – попросил я, сжимая в кулаке вилку. – Ты говоришь это по сто раз на дню.

– И что? Это же правда. Невзирая ни на что я…

Я отшвырнул вилку, и она, звякнув о тарелку, упала на пол.

– Господи, Ма…

Мать потрясенно уставилась на меня.

– Что я такого сказала?

– Ничего, в том-то и проблема, – процедил я, и мой бостонский акцент стал почти так же заметен, как ее собственный. – Хоть раз в жизни ты можешь говорить искренне? Правдиво?

Ма смотрела на меня, как на психа.

– Проклятие, о чем ты? Я говорю то, что думаю.

– Тогда посмотри на меня внимательно, Ма. Посмотри на меня, когда я говорю, что ничего хорошего в моей жизни нет. Всё плохо, черт возьми.

Ма откинулась на спинку стула.

– Как ты разговариваешь с матерью? И это после того, как я все силы положила, заботясь о тебе, когда твой подлый, никчемный отец сбежал?

– Миранда, – начал Пол.

– Не утруждайтесь, – рявкнул я на него. – Не пытайтесь сгладить острые углы. Не говорите с ней так, будто она ваша жена, и вы мой…

«Подлый, никчемный отец».

Я не произнес этого вслух.

– Неважно. Забудьте. Забудьте, что я сказал.

– Да уж, давайте сменим тему. – Ма промокнула глаза льняной салфеткой. – Давайте сделаем вид, что сегодняшний чудесный вечер вовсе не испорчен. Ради всего святого, сегодня же День благодарения.

Я с силой провел ладонью по лицу.

– Прости, Ма. – Я потянулся к ее руке. – Извини. Я не хотел.

– Знаете, что мы забыли сделать? – проговорила она, глядя поочередно на меня и на Пола. – Мы забыли сказать, за что мы благодарны. Я начну. Я благодарна за то, что ты здесь, Уэс. Коннор ушел, но ты… Ты всё еще здесь. И я благодарна. Как тебе такая искренность?

Я посмотрел на нее внимательно, попытался вспомнить, как она заботилась о нашей семье после ухода отца. Она одну за другой затыкала дыры в протекающей плотине, чтобы не дать ей обрушиться. Боролась, чтобы мы смогли пережить еще один день, чтобы у нас была крыша над головой; если в те дни у нас в квартире был свет, это было маленькой победой. Если я был жив, мог дышать, есть и говорить, то это было самым главным.

– Всё хорошо, Ма, – сказал я. Мой гнев угас, на его место пришел стыд. – Всё отлично. Просто идеально. Спасибо.

Пол повернулся ко мне.

– Скажу лишь одно. Если тебе нужна помощь, попроси. Это одновременно самая трудная и самая простая вещь на свете. Обратись за помощью.

После ужина Пол и Ма подвезли меня до дома и укатили обратно в Бостон. Я вернулся в свою пустую берлогу; было всего девять вечера, но от усталости все мои мышцы словно сдулись, спать хотелось смертельно.

Я кое-как переоделся в тренировочные штаны и футболку. В ванной я поставил себе катетер и пристегнул к бедру пластиковый мешочек, чтобы не обмочиться во сне.

Потом перебрался из кресла в кровать, укрыл ноги специальным одеялом, стимулирующим кровообращение, и с помощью подушки-валика перевернулся на бок. На коже в области копчика возникло раздражение; если я не буду осторожным, оно превратится в пролежень.

Что за дерьмовая жизнь.

«Попроси о помощи».

Пол, вероятно, имел в виду себя или врача, но был всего один человек, способный мне помочь.

Я зажмурился, сердце болезненно сжалось, но я постарался не обращать на это внимания. Нельзя взваливать мои трудности на Отем, это было бы несправедливо и эгоистично, особенно после того, как я ее оттолкнул. Но одиночество и душевная пустота высасывали из меня жизнь. Я жаждал увидеть Отем, заглянуть в ее прекрасные глаза, увидеть, как в них загораются огоньки, когда она говорила о чем-то интересном. Мне хотелось насытиться ее смехом, а еще лучше, рассмешить ее. Заполнить пустоту в своей жизни ее голосом, который всегда произносит слова с добротой, сочувствием и великодушием.

Я крепче обнял подушку.

Моя способность сочинять стихи умерла, так какая разница, останемся мы друзьями или нет? Мне вовсе не обязательно рассказывать ей правду о тех письмах и стихах, ведь новых писем и стихов не будет. Мне больше нечего прятать.

«Без своих слов тебе нечего ей предложить. Ничегошеньки».

Она говорила, что в моем обществе чувствует себя легко и свободно – возможно, это чего-то да стоит.

Это немного, думал я, засыпая, но это всё, что у меня осталось.

Ϛ.

Утром понедельника пекарня «Белый султан» была набита под завязку. В прошлой жизни я бы наравне со всеми занял очередь, не обращая внимания на толчею. Теперь же я постоянно нервничал, боялся, что задену кого-то инвалидным креслом, чувствовал себя карликом, хотя совсем еще недавно возвышался над толпой.

Теперь, когда я сидел в кресле, на меня почти никто не смотрел.

Чаще всего люди скользили по мне взглядами и отводили глаза. Другие таращились, как будто силились понять, что со мной не так. Некоторые говорили со мной как с умственно отсталым. Мужчины называли меня «дружище» или «приятель». Женщины улыбались с жалостью, придерживая для меня двери, в их глазах никогда не мелькало влечения или обещания.

«Те дни навсегда закончились».

Мое сердце отчаянно забилось в груди, когда я увидел Отем – она была прекрасна и полна жизни, рыжие волосы собраны в пучок, но несколько вьющихся прядей ниспадали вдоль лица. Она работала за кассой, бегала взад-вперед, принося заказанную выпечку. Вот она наклонилась, чтобы взять круассан из застекленной витрины, и наши взгляды встретились сквозь стекло. Мое сердце отчаянно заколотилось в груди.

Ее глаза широко распахнулись, губы чуть приоткрылись, уголки рта поползли вверх, но потом ее красивое лицо слово окаменело, она повернулась к покупательнице. Очередь медленно продвигалась вперед, Отем то и дело бросала на меня быстрые, смущенные взгляды, пока не пришел мой черед заказывать.

– Кофе, пожалуйста, – сказал я.

Щеки Отем слегка порозовели, она быстро оглядела меня с ног до головы, вбирая взглядом мои джинсы и черную водолазку.

– Что ты здесь делаешь, Уэстон?

«Прошу помощи».

– Хочу с тобой поговорить.

– Сейчас? Я немного занята.

– После твоей смены.

– До конца моей смены еще четыре часа.

– Я подожду.

Она нахмурилась, уперла руки в бока. В ее светло-карих глазах мелькало множество мыслей – наверняка она думала о том, сколько раз пыталась поговорить со мной, а я ее отталкивал. Но я ее знал, знал ее сердце.

«Последний шанс – о большем я не прошу».

Отем надула губы, потом повернулась, чтобы налить мне кофе и протянула мне кружку.

– Будешь ждать здесь четыре часа?

– Да.

– Народу полно, тут негде…

– Уэстон! Mon homme tranquille!

Из-за прилавка появился Эдмон де Гиш и обнял меня за плечи. – Так приятно тебя видеть, друг мой.

– Я тоже рад вас видеть, Эдмон.

Огромный француз ослепительно улыбнулся Отем.

– Как хорошо, правда?

Девушка заправила за ухо рыжую прядь. Покупатель, стоявший у меня за спиной, громко вздохнул.

– Чем могу помочь? – спросил Эдмон. – Чего желаешь? Присесть за столик? – Он окинул свою переполненную пекарню оценивающим взглядом. Какой-то человек занял большой стол возле двери, предназначенный для инвалидов, и вольготно устроился за ним, поставив перед собой ноутбук и обложившись книгами. Эдмон бросился туда, как ястреб за добычей.

– О! Сэр! Не будете ли вы так любезны…

– Эдмон, подождите! – воскликнул я ему вслед. – Мы можем уместиться за столом вместе…

Слишком поздно. Эдмон выпроводил парня из-за стола и, радостно улыбаясь, поманил меня рукой. Чувствуя, как пылают щеки, я забрал свой кофе и сказал Отем:

– Тогда я буду вон там.

Она плотно сжала губы, чтобы скрыть улыбку, потом сдержанно кивнула.

– Если ты настаиваешь.

– О да, – провозгласил Эдмон, когда я подкатил к столу. – Это мне нравится.

Он ущипнул меня за щеку, затем разразился очередным отрывком из какой-то арии и вернулся за прилавок.

Раз уж мне предстояло как-то скоротать четыре часа, я достал собственный ноутбук и учебники. Ради визита сюда я прогулял занятия, но если Отем согласится меня выслушать, оно того стоило.

«Я готов вообще бросить универ ради возможности еще хоть раз посидеть рядом с ней».

Я сделал вид, что полностью погружен в изучение экономики, но цифры и факты сливались у меня перед глазами в нечитаемую массу. Мой взгляд постоянно возвращался к Отем. Несмотря на огромное количество народа, она не суетилась и ни разу не нахмурилась. Каждого покупателя она встречала улыбкой и постоянно перехватывала мои взгляды. На третий раз она подняла брови и уперла руки в бока.

Я тихо усмехнулся, прикрывшись учебником. Можно подумать, у меня был выбор: я не мог не смотреть на нее.

«Ты ослепительно красива, а я просто смертный мужчина».

Час спустя утренний наплыв посетителей немного спал, и Отем подошла ко мне, чтобы долить в мою кружку кофе.

– Ты голоден? – спросила она. – Принести тебе чего-нибудь?

– Всё хорошо.

– Точно, Уэстон? У тебя и впрямь всё хорошо?

Я поглядел на нее снизу вверх: она смотрела на меня пытливо, изучающе.

– Отем, я…

Девушка замахала рукой.

– Не отвечай. Подожди, пока я освобожусь и смогу уделить тебе всё свое внимание. – Она посмотрела на часы. – А это случится еще через три часа.

– Я подожду.

– Ты подождешь, – повторила она. – Извини, я просто…

– Что?

– Зачем ты здесь?

Я открыл рот, но она снова взмахнула рукой и мило покраснела.

– Не отвечай.

Я тихо рассмеялся, а Отем быстро вернулась за прилавок. Спустя два часа двадцать пять минут она снова возникла передо мной.

– Итак? – спросила она.

– Теперь я могу говорить?

– Да.

– Ты уверена?

Она поглядела на меня с прищуром, и я засмеялся. Боже, одно ее присутствие мгновенно разогнало черное облако, так долго довлевшее надо мной.

– Вообще-то это не смешно, – заметила Отем, скрещивая руки на груди. – Я рада тебя видеть, но мне это дается нелегко.

Улыбка мгновенно сбежала с моего лица.

– Я причинил тебе боль.

– Да, причинил.

– Прости. Мне нет оправданий, ты была права. Я был не в лучшем состоянии, когда…

Отем выгнула бровь.

– Вышвырнул меня из своей жизни? Дважды?

– Да.

Я откинулся на спинку кресла, разрываясь между желанием вздохнуть с облегчением и рассмеяться.

Глаза Отем сердито засверкали.

– Что тут смешного, а?

– Каким бы моральным уродом я ни был…

– А мы оба знаем, что ты можешь быть очень неприятным.

– Такова моя подлая натура, – согласился я, улыбаясь от уха до уха. – Все разговаривают со мной так, будто я рассыплюсь на части, если мне по сто раз на дню не напоминать, какой я сильный. Все, кроме тебя.

– Человек надломленный, но не сдавшийся? – проговорила Отем, нерешительно улыбаясь.

– Точно, – подтвердил я. – Хотя «надломленный» – это еще мягко сказано.

– Ты не…

– Мне тоже недостает нашей дружбы.

Отем вскинула глаза, и наши взгляды встретились.

– Правда?

– Да. Вообще-то ты единственный человек, с которым мне хочется общаться. Только ты говоришь правду в глаза. Всё, что ты говоришь, хорошо и по-настоящему.

Отем не дрогнув выдержала мой взгляд, ее блестящие, как драгоценные камни, глаза смотрели на меня, и я понял: она видит меня таким, какой я есть.

– Я не стал бы тебя винить, если бы ты больше не захотела иметь со мной ничего общего, – сказал я. – Если хочешь, я уйду и, обещаю, больше никогда тебя не побеспокою. – Я сглотнул набухший в горле ком, только сейчас сообразив, сколь многое стоит на кону. – Я этого не заслуживаю, но, надеюсь, ты дашь мне еще один шанс.

Отем смотрела на свои сложенные на столе руки и молчала. Потом бросила взгляд на наручные часы.

«Разговор окончен. Она больше не хочет со мной общаться. Ей нужно работать, учиться и…»

– Время обеда уже прошло – сказала Отем. – Я проголодалась, а ты прождал меня здесь четыре часа. – Она посмотрела на меня, на ее полных губах заиграла улыбка, взгляд потеплел, и я понял, что прощен. – Хочешь чего-нибудь перекусить?

– Ага, – ответил я хрипло. – Хочу.

Глава семнадцатая

Отем

Декабрь

– Извините, Отем, – сказала моя научная руководительница. – Знаю, это не то, что вы хотели услышать.

– Да, не то. – Я крепче вцепилась в телефон. – Что же мне теперь делать?

Я спрашивала скорее не ее, а себя. Гарвард отклонил мой проект, посвященный возобновляемому биотопливу, и эта новость придавила меня тяжелым камнем.

– Послушайте, – сказала мисс Робинсон, – можно подать заявку еще раз, следующей весной или даже зимой. Вы можете изменить проект, попробовать снова или вообще поменять тему. Или можете передохнуть, направить свои усилия в другое русло.

Я отчетливо услышала в ее словах подтекст: «Передохни и соберись, девочка».

– Да, хорошо, – ответила я. – Я подумаю.

– У вас по-прежнему есть все шансы закончить Амхерст с отличием, так что выше нос, дорогая, и с праздниками.

– Спасибо, и вас тоже с праздниками.

Мы одновременно дали отбой, и я уронила мобильный на колени.

– Вот зараза.

Месяцы тяжелой работы, упорного труда – и всё коту под хвост. Сидеть в пустой, тихой квартире и переваривать эти новости в одиночку не было ни сил, ни желания. Я снова взяла мобильный и написала сообщение Уэстону.

Нужно поговорить.: (

Мгновенного ответа не последовало. Я написала Руби такое же сообщение, и тут же сообразила, что подруга перестала быть моим первым номером на случай чрезвычайных ситуаций и стала номером вторым. А первое место занял Уэстон

«В этом есть смысл, – подумала я. – Руби сейчас за тысячи миль отсюда, а мы с Уэстоном видимся практически каждый день. Только и всего».

Руби написала: Что стряслось?

Гарвард отклонил мой проект. Можно тебе позвонить? Мы так давно не разговаривали.

Пауза. Потом Руби ответила: Конечно.

Я набрала номер виллы, на которой Руби жила в Специи. Смешной сигнал вызова проиграл трижды, прежде чем Руби взяла трубку.

– Привет, подружка. – Голос Руби звучал напряженно и немного недовольно. – Значит, в Гарвард ты не идешь?

– Они сказали, тема слишком узкоспециализированная.

– Они много потеряли.

– Еще не всё потеряно, – сказала я. – Моя научная руководительница говорит, что еще есть время представить им новый проект.

– Точно. Круто, наверное. В смысле, если ты этого хочешь.

Я нахмурилась.

– Я позвонила в неподходящее время? У тебя какой-то отстраненный голос.

– Ничего подобного, подружка, я здесь! – сказала Руби громче. – Итак, что будешь делать? У вас там еще день, да?

– Ага. Мы с Уэстоном пойдем закупаться продуктами.

– Горячее свидание в продуктовом магазине. Очень на тебя похоже.

У меня жар прилил к щекам.

– Это не свидание, мы просто друзья.

– Ты всё время так говоришь.

– Потому что это правда.

– Ну конечно. Ты проводишь уйму времени с мистером Тёрнером. Произошло что-то интересное, о чем мне следует знать?

– За те шесть секунд, прошедшие с тех пор, как я тебе сказала, что мы просто друзья? Нет. Мой статус не изменился.

– Жаль. Было бы веселее, если бы ты сказала «всё сложно».

– Я верна своим клятвам и полностью сосредоточена на работе, а Уэстон всё еще привыкает к новой жизни. Ни мне, ни ему не нужно большего.

– Звучит практично, безопасно и скучнее, чем кукурузный бензин, – фыркнула Руби. – Ладно, как там дела у Уэса?

– Хорошо. Определенно намного лучше, чем в тот последний раз, когда ты его видела. Он изучает экономику, проходит реабилитацию, и с каждым днем повседневная жизнь дается ему всё легче и легче.

– Хорошо. Супер. Рада это слышать.

Ее голос вновь звучал отстраненно.

– Руби, что?..

– Слушай, мне надо идти. Повеселитесь в продуктовом магазине, парочка сумасшедших малышей, – добавила она и рассмеялась. Смешок показался мне натужным.

– Хорошо. Созвонимся на днях?

– Очень скоро, – пообещала Руби. – И, Отем?..

– Да?

Короткая пауза.

– Мне жаль, что твой гарвардский проект не удался. Правда, жаль.

– Ладно. Спасибо, Руби.

– Люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

Я дала отбой, надув губы, посмотрела на телефон. Должно быть, у Руби множество дел, наверное, именно поэтому она так странно со мной говорила. Она очень умная, вкалывала до седьмого пота – именно поэтому ее пригласили учиться в Италию.

Я снова проверила входящие сообщения. От Уэстона ни слова. К настоящему времени он уже должен был уйти с реабилитации, к тому же в последнее время мы отвечали на сообщения друг друга почти сразу же.

«Потому что так поступают друзья. И нет тут “ничего сложного”».

Падал снег, когда я вышла из своей квартирки на Роудс-драйв и быстро пошла к шикарному жилому комплексу, в котором жил Уэстон, – недалеко от кампуса. На фонарных столбах висели рождественские гирлянды, и золотистые лампочки горели в сером свете гаснущего дня.

Сердце билось у меня в груди веселой птицей, а с губ не сходила улыбка. Разговаривая с Руби, я не призналась, как сильно жду совместного с Уэстоном похода по магазинам.

Я постучала в дверь его квартиры, потом нажала кнопку звонка. Наконец я услышала безжизненное, равнодушное «да».

Уэстон говорил так, будто неохотно отвечал на телефонный звонок. «Я всё еще здесь».

Он всегда оставлял дверь незапертой, чтобы я могла войти в любое время; я прошла вглубь квартиры и нашла его на кухне: он согнулся пополам в своем инвалидном кресле и как завороженный смотрел на осколки стекла, поблескивающие под колесами кресла.

Один осколок хрустнул под подошвой моего ботинка, когда я подошла к Уэстону.

– Батюшки, что случилось? Как ты?

Уэстон поднял голову, его сине-зеленые глаза напоминали неспокойное море в шторм.

– Я наливал воду в стакан, – проговорил он. – Уронил стакан и услышал выстрел.

На долю секунды меня охватила паника, но потом я поняла, что он говорит о своем прошлом. О войне.

– Всё хорошо, – сказала я. – Всё закончилось.

– Я не чувствую, что всё закончилось, – ответил Уэстон. – Я слышал не те выстрелы, когда стреляли в меня. Это я стрелял. – Он посмотрел на меня покрасневшими глазами, в его голосе зазвучала злость. – Я убил шесть человек, Отем, а может, и больше. Может быть, намного больше.

– Ты делал то, ради чего тебя послали на войну. Защищал свой взвод. Спас жизнь Коннору.

– Я уже давно так отвратно себя не чувствовал. Словно я под водой. – Он вдруг поморщился и потянулся к правому бедру. – И еще эти проклятые мышечные спазмы…

– Позволь мне. – Ногой я сгребла в сторону осколки, присела на корточки и стала растирать его обтянутую джинсами ногу. Я заметила, что на его запястьях черные пятна, а ладони покрыты волдырями.

– Разве ты не говорил, что, по словам твоего психотерапевта, гнев накатывает волнами? – спросила я.

– Ага.

– Это такая волна. Сейчас ты под водой, но волна схлынет.

Я продолжила разминать его икру.

Уэстон смотрел на мои руки, в его взгляде, в опущенных уголках губ читались тоска и сожаление. Я вдруг очень остро осознала, что прикасаюсь к Уэстону; пусть это невинное прикосновение через одежду, и всё же я к нему прикасаюсь. Наверное, ему неприятно, что я это делаю, учитывая, что он сейчас парализован.

– Извини, – сказала я, отдергивая руки. – Я просто хотела помочь.

– Ты помогла, – ответил Уэстон. – Но я понимаю, это отвратительно.

– «Отвратительно»? Почему ты так говоришь?

– Потому что мои ноги мертвы.

– Неправда, – возразила я. – Ты чувствуешь давление, у тебя бывают спазмы, а значит, твои ноги живы. – Я взяла его испачканную, покрытую волдырями руку в свою. – В тебе нет ничего отвратительного, Уэстон. Ты…

«Величественный».

Мы смотрели друг другу в глаза, и воздух в комнате вдруг потяжелел. Тоска и сожаление в глазах Уэстона на секунду стали еще ярче, и мне вспомнилась та ночь, когда мы с ним оказались на диване.

«Вот бы туда вернуться…»

Я вскочила и пошла в кладовку за щеткой и совком для мусора, сердце отчаянно колотилось у меня в груди.

– Ты не обязана это делать, – сказал Уэстон, когда я начала сметать осколки в совок.

– Я уже это делаю, – ответила я, высыпая осколки в мусорное ведро. – Сегодня никакого похода по магазинам. Я приготовлю нам ужин, или можно что-нибудь заказать. Или я могу уйти, если ты хочешь побыть один…

– Нет, – резко бросил Уэстон. Потом произнес уже спокойнее: – Нет. Пожалуйста, останься.

Наши взгляды снова встретились.

– Хорошо, – мягко сказала я.

Уэстон был так красив. Сегодня на нем была серая футболка с V-образным вырезом. Интересно, это, случайно, не та футболка, которую я надела по ошибке после ночи, проведенной с Коннором, думая, что она принадлежит ему?

«Вот только это была футболка Уэстона, и я еще никогда в жизни не чувствовала себя так уютно в мужской футболке».

Требовалось срочно отвлечься, и тут я заметила на кухонном столе несколько брошюр.

– Что это? – Я взяла один рекламный буклет и пробежала его глазами. – Гонки на инвалидных колясках, баскетбол в инвалидных колясках, поло…

– Это ерунда. Просто Фрэнк, терапевт, который занимается со мной на реабилитации, дал мне это. Глупо.

– А по-моему, звучит заманчиво. Ты мог бы заняться спортом. Смотри, тут есть гонки…

– Я не хочу об этом говорить, ясно? Не хочу говорить ни о чем, что как-то связано со мной. Меня тошнит от темы «про меня».

Уэстон замер, весь напрягся – очевидно, ждал, что я предложу ему поговорить об этом, скажу, что ему станет лучше, если он не будет замыкаться в себе, потому что тогда я сама почувствовала бы себя лучше.

– Ты не обязан, – сказала я. «Не со мной». – Давай найдем какой-нибудь глупый фильм и поедим пиццу.

Он вздохнул с облегчением, его плечи заметно расслабились.

– Звучит многообещающе.

– Сейчас закажу.

– Отем. – Он поймал меня за запястье, когда я доставала из сумочки мобильный.

– Да, Уэстон?

Он посмотрел на свою покрытую рубцами руку, сжимавшую мое запястье, и разжал пальцы.

– Спасибо.

– Не за что, – сдавленно ответила я.

«Для этого и нужны друзья».

Мы заказали пиццу и стали смотреть «День сурка». Уэстон сидел на диване, а я на полу рядом с ним. Он ни разу не засмеялся, а под конец фильма вообще заснул.

Я выключила телевизор и осторожно уложила Уэстона, по очереди приподнимая его ноги, потом укрыла его сверхсовременным одеялом, улучшавшим кровообращение. Наверное, одеяло и впрямь помогало, потому что икра Уэстона под моими пальцами казалась сильной и твердой.

– Ты сильный, – прошептала я, укрывая его. – Ты сильнее, чем сам думаешь.

Даже во сне брови Уэстона были насуплены. Я гладила его по голове, пока черты его лица не смягчились, а сама думала о той ночи на другом диване. Мы с Уэстоном целовались и ласкали друг друга, его крепкое тело прижималось к моему. Сила ощущалась в каждом его движении и в его взгляде. У меня кровь закипела в жилах. Даже спустя столько времени я всё еще чувствовала его поцелуи, помнила, как он шептал мое имя, словно это молитва.

Я сглотнула ком в горле, чувствуя прилив «весьма непростых» эмоций, взяла сумочку и тихо вышла.

Глава восемнадцатая

Уэстон

За десять дней до Рождества Отем постучала в дверь моей квартиры.

– Открыто! – крикнул я.

Она вошла, принеся с собой запах зимы, снега и мороза; отороченный мехом капюшон ее куртки обрамлял ее овальное лицо, подобно нимбу.

– Готов к нашему отложенному походу по магазинам? – Она посмотрела на часы. – У меня еще есть четыре часа до отъезда.

Отем собиралась сесть на поезд до Бостона, чтобы оттуда на самолете долететь до Небраски, и всё же пожелала потратить несколько часов своих каникул на меня, вместе закупая продукты. Ее не пугал даже предрождественский наплыв народа в магазинах. Покупка еды была одним из заданий, выданных мне терапевтом. Чем больше я буду выходить из дома, тем меньше вероятность, что я полностью стану зависимым от доставки еды на дом и покупок на «Амазоне».

– Почти готов, – ответил я, затягивая шнурки. – Напомни еще раз, зачем вся эта морока с ботинками? Кого я пытаюсь обмануть?

– Ботинки нужно надевать, чтобы твои ноги не мерзли, – терпеливо повторила Отем. Потом протянула мне коробку, завернутую в зеленую бумагу и перевязанную бантом. – С Рождеством.

При виде ее самодовольной улыбки я нахмурился.

– Мы же поклялись ничего друг другу не дарить на Рождество, помнишь? – напомнил я. – Торжественно поклялись.

– Я плохо запоминаю клятвы. – Ее самодовольная улыбка стала застенчивой. – К тому же это мелочь… просто безделица. Открой.

В коробке лежала пара перчаток без пальцев из высокотехнологичного нейлона. Снаружи влагоустойчивые и крепкие, изнутри мягкие.

– Я поискала в Интернете, и получается, что эти самые лучшие, – сказала она. – Перчатки не помешают тебе крутить колеса, но предотвратят появление волдырей, и твои руки останутся чистыми.

– Они идеальны. – Я повертел перчатки в руках, потрясенный тем, как тронул меня такой, казалось бы, простой подарок. Я поднял глаза и посмотрел на Отем. – Спасибо.

– Немного странно, что твой терапевт не порекомендовал тебе носить перчатки.

– Уверен, он рекомендовал, только я не слушал.

– Уверена, ты даже не показал ему свои волдыри.

– Я подумал, они рано или поздно пройдут. И никто не любит нытиков.

Отем уставилась на меня своими добрыми глазами.

– Что?

– Ничего. – Она слегка покачала головой. – Давай выгуляем твои новые перчатки.

На обочинах дорог возвышались сугробы, в воздухе пахло льдом.

– Пойдем пешком или поедем? – спросила Отем. Она «поиграла» бровями. – Или поедем с ветерком на твоей коляске?

Я застонал.

– Это ужасно.

– Правда? – Отем рассмеялась.

– Пойдем, – решил я. – А обратно поедем.

Мне хотелось провести с Отем как можно больше времени, прежде чем она уедет.

Тротуары были очищены от снега, хотя меня дважды сильно тряхануло, когда я пытался переехать через трещины в асфальте.

– Казалось бы, город должен был позаботиться о таких вещах, – пробормотала Отем. – Простая вежливость по отношению к тем, кто пользуется инвалидными колясками, а также к тем, кто не хочет споткнуться и упасть.

– Казалось бы, – фыркнул я.

С тех пор, как у меня отнялись ноги, я успел составить список длиной в милю, в котором перечислялись разные способы облегчить жизнь людям, передвигающимся в инвалидном кресле, но я не видел смысла еще больше раздражать Отем.

В продуктовом магазине она тут же схватила тележку, но я только отмахнулся.

– Я должен практиковаться, а иначе никогда не смогу делать это в одиночку.

– Нужно было каждый раз с тобой ходить.

«Ах, если бы».

– Откуда начнем?

– Без разницы, – ответил я. – Мне нужна еда на три дня. Ничего замороженного. Другой совет, который я получил на реабилитации, – готовить самому.

– Это довольно просто, – сказала Отем.

Я фыркнул.

– Я и раньше-то готовить не умел. Будет чудом, если я не спалю дом.

Мы направились в отдел фруктов и овощей – еды, до которой я мог дотянуться сам.

– Неужели еду для вас двоих готовил Коннор? – спросила Отем. – Не могу себе представить подобную картину.

– Нет. Мы питались пиццей, сэндвичами и жареными куриными крылышками, – ответил я, наблюдая за девушкой.

«Скучает ли она по Коннору? Жалеет, что проводит последние часы перед рождественскими каникулами со мной, а не с ним?»

– Я по нему скучаю, – сказала Отем.

«Она скучает по Коннору, Носочный Мальчик».

– И я тоже, – сказал я. Меня вдруг захлестнула тоска, и, вместо того чтобы попытаться ее подавить, я окунулся в нее с головой. Последовал еще одному совету своего терапевта.

Отем грустно улыбнулась.

– Мне просто хочется, чтобы у него всё было в порядке.

– Его мать говорит, что у него всё хорошо. Коннор периодически ей звонит.

– Он по-прежнему отказывается сообщить, где находится?

– Отказывается.

– И не приедет домой даже на Рождество?

Я покачал головой и попытался объехать вокруг прилавка с дынями, толкая перед собой тележку.

– Плохо. – Отем взяла с прилавка лимон. – Надеюсь, он сейчас в окружении людей, которые о нем заботятся.

– А ты до сих пор о нем печешься? – спросил я. Мне не хотелось слышать ответ, но я должен был узнать.

Отем быстро посмотрела на меня, потом отвернулась.

– Я всегда о нем пекусь, ведь он часть моего прошлого. Но я не скучаю по нашим отношениям, разве что по некоторым моментам. Главным образом по его смеху и великодушному сердцу.

«Но не по его словам?»

Мы обогнули стенды с овощами и фруктами – Отем что-то выбирала и клала в тележку – а я следовал за ней и слушал.

– Знаешь, когда Коннор со мной порвал, я поклялась себе кое в чем. Пообещала, что больше не стану жить по велению своего сердца, что не позволю романтическим идеям и надеждам управлять мною, потому что они принесли мне только боль. Сначала с Марком, потом с Коннором.

«И со мной».

– Я поклялась больше никогда не любить, пока не пойму, что меня искренне любят в ответ, пока не буду абсолютно уверена в том, что встретила того самого человека.

Я кивнул, злясь на себя за то, что всё это происходит с Отем из-за меня. Я встретил такую живую, полную любви девушку, как Отем Колдуэлл, но из-за меня она отказывается от любви.

– Но, знаешь, какую клятву я забыла принести? Любить себя и доверять себе. Возможно, у меня ничего не получится, но я не привыкла отступать. Когда мы спотыкаемся и падаем, мы придаем слишком большое значение самому факту падения и неудачи, зачастую забывая о том, что нужно искать выход. Тебе так не кажется?

Я медленно кивнул и подумал: «Единожды рожденный и дважды рожденный». Перед глазами как наяву встала картина: машина моего отца уезжает всё дальше и дальше.

Человек падает, но потом поднимается.

Престает бежать, но шагает дальше.

– Я начинаю думать, что мой отец был прав, – продолжала Отем. – Любовь, которую я могу подарить другому человеку, – вовсе не слабость, но сила.

– Он прав, – ответил я. – Прав на сто процентов.

Девушка улыбнулась и хлопнула в ладоши.

– Яблоки?

– Конечно.

Отем положила в мою тележку сетку яблок.

– Всё равно мне больно после того, что произошло между мной и Коннором. Я по нему скучаю, но думаю, всему есть причины. И все пути ведут сюда, в настоящее. В продуктовый магазин, в который я пришла вместе с тобой.

Она отвернулась взять зажим для пластикового пакета и не увидела мою реакцию. Боже, наверное, в тот момент я выглядел очень незащищенным. Сердце отчаянно заколотилось в груди, и я судорожно втягивал в себя воздух, чтобы успокоиться, пока Отем не вернулась. Мы продолжили наш путь по магазину, выбирая курицу, рис, картошку, а потом перешли в отдел супов.

– Какой хочешь? – спросила Отем.

– Томатный. Тот, который стоит на самой верхней полке, разумеется.

Девушка потянулась за банкой, но потом замерла.

– Подожди. Мне можно тебе помогать? Что говорит по этому поводу твой терапевт?

– «Вы ни в коем случае не должны уходить без нужных вам вещей, непременно попросите о помощи», – процитировал я.

Отем кивнула, привстала на цыпочки и выхватила банку с полки.

– На твой взгляд, люди всегда готовы помочь?

– В большинстве случаев. Хотя некоторые не горят желанием помогать.

– Но ты не позволяешь трудностям встать у тебя на пути.

– Ты не слышала мое новое прозвище в кампусе?

Отем поставила банку с супом в тележку.

– Надеюсь, лучше, чем Амхерстская Задница.

– Уэстон «Ты не достанешь это для меня?» Тёрнер.

Девушка сдавленно хихикнула.

– Еще я отзываюсь на «Я здесь, внизу, придурок» и «Со слухом у меня всё в порядке, просто ноги не ходят».

Отем нахмурилась.

– А что насчет твоего слуха?

– Некоторые разговаривают со мной так, будто я глухой. – Я проехал по проходу между стеллажами, одной рукой крутя колеса, а другой таща за собой тележку. – Или так, будто я умственно отсталый.

– Такое часто случалось?

Я пожал плечами.

– Не единожды.

– Людям следует говорить друг с другом как с… людьми, – проговорила Отем. – Нельзя что-то решать за другого человека, пока он сам не сказал, что ему нужно.

– И из этих соображений ты собираешься спасать мир, начав с нашего сельского хозяйства. – Я взял с полки банку кукурузы. – Бензин в наши дни дешев.

– О, боже, я ведь так тебе и не рассказала, – воскликнула Отем. – Гарвард отклонил мой проект.

– Без шуток? Проклятие, мне жаль. – Я покачал головой. – Погоди-ка, нет, мне не жаль. Ты терпеть не могла всё это биотопливо.

– Знаю, но чувствую себя так, словно подвожу свою семью. И какую тему выбрать теперь? Я металась целый год, прежде чем остановилась на биотопливе. – Она вздохнула и облокотилась на ручку продуктовой тележки. – Может быть, мне стоит сменить специализацию.

– Ты же собиралась помогать людям.

– Да, но откуда начать?

Я пожал плечами.

– Делай то, что подсказывает тебе сердце, то, что считаешь правильным.

Отем потерла ладонью подбородок.

– Один мудрый человек как-то сказал: «Чувства – как миндалевидные железы».

– Тот человек не был мудрым, он был идиотом, раз сказал подобную чушь такой девушке, как ты.

– Такой, как я?

Я отвел глаза и пихнул тележку вперед. «Ляпнул, не подумав».

– Эти твои перчатки настоящее чудо, черт возьми.

Отем улыбнулась.

– Я рада. Пойдем отсюда. Давай выпьем горячего шоколада в «Белом султане». Хочу перед отъездом попрощаться с Эдмоном.

Мы выложили мои покупки на ленту перед кассой, и кассирша их пробила.

– Наличные или карта? – спросила она у Отем.

– Карта, – ответил я.

– Тридцать три доллара, пятнадцать центов, – объявила кассирша, обращаясь к Отем.

– Я понял, – сказал я, вставляя карточку в машинку.

Отем наблюдала за представлением, прищурившись и скрестив руки на груди. Когда кассирша протянула девушке чек, та не выдержала.

– Это чек молодого человека, – проговорила она, засовывая руки в карманы куртки. – Господи, он же прямо перед вами.

Я бледно улыбнулся женщине и забрал у нее чек.

– Приятного вам дня.

Снаружи Отем сердито засопела.

– Ну почему люди так себя ведут? Такое часто случается?

– Довольно часто, – ответил я.

Отем снова сердито фыркнула и возвела глаза к небу.

– Серьезно? Не хочу устраивать сцену и смущать тебя, но это просто непорядочно.

Я пожал плечами и стал перекладывать продукты в висевший на спинке инвалидного кресла рюкзак.

– Я привык.

– Правда?

– Нет, – признался я. – Но что я могу сделать?

Отем прикусила нижнюю губу, вид у нее сделался задумчивый. Глядя на нее, я невольно улыбнулся.

«И что же ты собираешься делать, Отем?»

Ϛ.

– Mon homme tranquille и моя задумчивая девушка! – воскликнул Эдмон, ставя перед нами две чашки с горячим шоколадом. – Как славно.

Он запел какую-то арию Пуччини и широким шагом удалился в кухню, а вернувшись, принес нам одну клюквенную лепешку на двоих. Отем замахала было руками, отказываясь, но француз поставил тарелку на стол и, повернувшись, пошел обратно в кухню, ни на секунду не прекращая петь. Однако, уходя, он бросил на меня многозначительный взгляд и подмигнул.

Отем разломила лепешку пополам. В этот миг она была невероятно красива. Рыжие, шелковистые волосы и жемчужно-белая кожа так и сияли на фоне снежно-серого пейзажа за окном.

Давным-давно, в другой жизни, Эдмон как-то раз сказал по-французски: «Порой сердце прячется за разумом».

«Но что, если сердце вынуждено прятаться, чтобы не навредить той, кого любит?»

– Уэстон? – проговорила Отем. – Ты голоден?

Я моргнул и вернулся к реальности.

– Ага, выглядит очень аппетитно, – брякнул я первое, что пришло в голову. – Съешь немного?

Отем одарила меня доброй и немного нервной улыбкой, значения которой я не понял.

– Думаю, пара кусочков мне не повредит.

Ϛ.

Мы направились к дому Отем, забрали ее чемодан, потом сели в такси и поехали на вокзал. Дороги были загружены – все ехали на праздники в Бостон. На нужную платформу мы прибыли за десять минут до начала посадки на поезд. Отем присела на свободный край скамьи, а я остановил свое кресло рядом.

– Ничего, что ты остаешься в Бостоне один на каникулы? – спросила девушка.

– Как-нибудь выживу.

Она кивнула и до упора застегнула молнию на куртке.

– Жаль, что…

– Что?

Она улыбнулась и покачала головой.

– Ничего.

Время истекало. Мне хотелось, чтобы люди, сидевшие на скамье, свалили куда подальше, но ничего не поделаешь. Сейчас или никогда. Я сунул руку под кресло – под сиденьем была натянута сетка – и вытащил оттуда подарок, завернутый в белую бумагу и перевязанный красной лентой.

У Отем округлились глаза.

– Мы же поклялись, Уэстон Тёрнер. Ты пообещал…

– Кто бы говорил. – Я помахал ей рукой, затянутой в новенькую перчатку. – Клятвопреступница.

– Дело не в этом. – Отем вздохнула и украдкой промокнула глаза.

– Ты даже не посмотрела на подарок, – поддразнил я ее. – Может, это календарь «Лучшие сортиры мира».

Она слегка толкнула меня локтем.

– Заткнись. Упаковка такая красивая.

Девушка развернула бумагу и достала тетрадь в твердом переплете. На обложке красовались белые одуванчики на фоне розового с золотом восхода, ветер уносил вдаль семена-парашютики.

– Уэстон, как красиво.

Отем погладила обложку.

– Я подумал, ты могла бы записывать сюда свои блестящие планы по спасению мира, – сказал я. – Может, это поможет тебе выбрать какую-то тему и всерьез ею заняться.

Девушка кивнула, не сводя глаз с тетради, ее пальцы снова и снова обводили один из одуванчиков.

– Обожаю одуванчики. Весной на нашей ферме они повсюду. Мама называет их сорняками, но папа всегда говорил, что эти цветы нужны для загадывания желаний. Наверное, в детстве я загадала сотни желаний.

Я легко представил себе эту картину: маленькая девочка с рыжими косичками зажмуривается, изо всех сил дует на одуванчик, и ее мечты улетают в большой мир. Она мечтает изменить этот мир к лучшему, хочет помочь своей семье. Я представил, как эта малышка превращается в девушку, и ее поэтичное сердце мечтает встретить того, с кем она проживет всю жизнь.

«Кого-то достойного ее».

– Спасибо, – сказала Отем.

– Не за что.

Она положила тетрадь на скамью и встала, потом наклонилась, чтобы меня обнять, но колеса кресла мешали ей это сделать. Мне хотелось, чтобы она прижалась ко мне, чтобы мы крепко обнялись. Хотелось держать ее в объятиях.

Отем сжала мои плечи, потом выпрямилась.

– Извини, так ничего не получится.

И, прежде чем я успел сообразить, что происходит, она села ко мне на колени.

Села боком, и я ощутил легкое давление на ноги. Теперь наши лица оказались на одном уровне, всего в нескольких дюймах друг от друга.

– Так лучше? – спросила она.

– Ага. – Я тяжело сглотнул. – Лучше.

Отем обняла меня за шею, и я тоже ее обнял и прижал к себе; она была такая худенькая и хрупкая, что мои руки скрестились поверх ее спины.

Ее маленькая грудь прижалась к моей, так что два сердца забились рядом. Наше объятие походило на неторопливый поцелуй, и я дышал этим мгновением. Дышал ею. Я чувствовал, как под моими руками поднимается и опускается ее грудная клетка, ее теплое дыхание щекотало мне шею. Еще секунда, и я бы сорвал с рук подаренные перчатки, запустил бы пальцы в ее волосы и под куртку, чтобы ощутить гладкость и тепло ее кожи.

«Дотронуться до ее обнаженной спины, погладить бархатистую кожу и на этот раз не останавливаться. В соседней комнате никого нет, назавтра не нужно никуда уезжать».

Отем рядом со мной, в моих объятиях, она обнимает меня, и этого достаточно. Всё идеально.

– С Рождеством, Уэстон, – прошептала она мне на ухо.

– С Рождеством, Отем, – хрипло ответил я.

Она встала и снова присела на скамью, не глядя на меня, а я не мог отвести от нее глаз. Боже правый, она буквально светилась. Щеки разрумянились, а в глазах горело… желание? Не может быть. Мое тело сломано, мне нечего ей предложить. И всё же она взирала на меня с тоской, вбирала меня взглядом всего, с головы до колес, а ее губы медленно приоткрылись.

Как будто она хотела меня поцеловать.

Волшебный момент разрушило объявление по громкой связи: начиналась посадка на поезд. Отем взяла тетрадь, ухватилась за ручку чемодана и напоследок помахала.

– Скоро увидимся.

Я кивнул; невзирая на холод, меня согревала надежда, и ее жар медленно растапливал лед отчаяния и злости, которые так долго были частью моей новой жизни. Вот только время и расстояние убьют воспоминания об этом моменте, как убили память о той ночи на диване. Отем вернется в Амхерст, верная своим новым клятвам, чтобы ее сердцу ничто не угрожало.

«И правильно сделает».

Я наблюдал, как она садится в вагон, и не двинулся с места, пока поезд не растаял вдали.

Три дня спустя я сидел в своей квартире и паковал вещи, готовясь к самому жуткому Рождеству в своей жизни. Старый дом Ма строили, вероятно, до изобретения инвалидного кресла. Передвигаться по нему было адски трудно. Я положил одну пару перчаток поверх одежды, а другую надел, потому что они унимали мою боль.

Сидя в серебристом седане Пола, который вез меня на запад, я смотрел в окно. По радио передавали одну из песен группы «Steely Dan», и Пол крутил баранку, насвистывая в такт.

– Отем уехала в Небраску? – спросил он.

– Ага.

– Как у нее дела?

– Отлично.

Я с трудом сдержал улыбку.

«Она возвращает меня к жизни».

Глава девятнадцатая

Отем

17 января 20–

Уэстон подарил мне эту тетрадь, чтобы я записывала в нее свои идеи и соображения для гарвардского проекта, с помощью которого я «спасу мир», но, думаю, я буду использовать ее как обычный дневник, буду записывать сюда свои мысли и чувства. Мне нужна отдушина. Руби со мной почти не разговаривает, даже сообщения редко присылает, а если мы созваниваемся, то разговоры получаются короткими. Впрочем, даже если мы говорим долго, ее голос звучит отсутствующе. Знаю, она занята там, в Италии, но я по ней скучаю. Пару раз я заходила в гости к Джулии и Деборе, моим соседкам, но в основном мне нравится проводить время с Уэстоном.

С тех пор как после рождественских каникул я вернулась из Небраски, мы проводим вместе довольно много времени. Встречаемся почти ежедневно и разговариваем по телефону почти каждый вечер, иногда часами. Мне так с ним легко. Не нужно вести светские беседы, Уэстон ненавидит сплетни так же сильно, как и я, и терпеть не может банальности. Общаясь с ним, я как будто гляжусь в зеркало, вижу свое отражение в его глазах, и девушка, которую я вижу, начинает мне нравиться. Надеюсь, время, проведенное вместе, для него хотя бы вполовину так же ценно, как для меня.

Уэстон с головой погружен в изучение экономики, и я вижу, что занятия ему нравятся. Какая-то часть его души начинает открываться миру.

Не знаю, что это, но это нечто более значимое, чем цифры. Возможно, до сих пор эта часть его души была похоронена в песках Сирии.

Пески Сирии… звучит как название телевизионного фильма.

Уэстон может дать другому человеку намного больше, чем сам думает. Мне кажется, однажды он немного привыкнет к своей новой жизни, откроет эту часть себя и избавится от своих внутренних пут, которые сковывают его сейчас. Его удерживает не паралич, а нечто неуловимое. Я еще не знаю, что это, но уверена: в один прекрасный день Уэстон станет величественным.

Кажется, я слишком часто использую слово «величественный» по отношению к Уэстону.

Да, я помню свои клятвы и верна им. Я рассказала о них Уэстону, когда мы вместе ходили за продуктами – потому что самые важные и значимые разговоры обычно происходят в отделе «Фрукты и овощи», правда? Мне всё еще нужно работать над собой, и всё же я доверяю себе всё больше и больше.

Я всё больше и больше доверяю Уэстону.

Вот смотрю сейчас на эти слова и даже не понимаю, что они означают. В чем я ему доверяю? Вспоминаю ту ночь, когда мы целовались на диване – с тех пор прошел почти год. Я много об этом думаю, почти каждый день, если говорить начистоту (а с кем еще мне откровенничать, если не с собственным дневником). Интересно, вспоминает ли Уэстон о той ночи? Вероятно, нет, а если и вспоминает, то как о чем-то, случившемся в «другой жизни». Подозреваю, он считает, что его тело слишком повреждено, чтобы быть сексуально привлекательным. По моему скромному мнению, он глубоко заблуждается. Надеюсь, доктор, к которому Уэстон отправится в эти выходные, скажет ему то же самое.

Мы с Уэстоном едем на три дня в Бостон. Уэстона ждет ежегодный осмотр у врачей. Мы остановимся в гостинице (в разных комнатах, спасибо большое), а после того как он посетит врачей, пойдем ужинать. Может быть, отправимся на какую-нибудь экскурсию по Бостону или пообедаем с Полом и матерью Уэстона…

Вообще-то мне всё равно, чем мы будем заниматься.

Это плохо? Он же лучший друг Коннора. Но Коннор ушел и забрал свои слова с собой. Я начинаю гадать, был ли его уход предначертан судьбой, дабы показать мне, что все те красивые слова ничего не значат, если за ними не стоит настоящее чувство. Я с восторгом читала те письма и стихи, и Коннор это знал, но теперь понятно, что он с легкостью от них отказался. Я долго мучилась, пытаясь понять, как он может писать такие глубокие письма… не воспользовался ли он ими, чтобы удерживать меня рядом?

Не думаю, что он намеренно причинил мне боль… я знаю, он отчаянно пытался найти самого себя и вырваться из-под давления родителей.

Однако факт остается фактом: он манипулировал моими чувствами, вместо того чтобы их уважать.

И, раз уж речь зашла о фактах, я сама не уважала собственные чувства. Мне так сильно хотелось, чтобы наши с Коннором отношения были столь же прекрасны, как его письма, что я потеряла саму себя, с головой окунулась в переживания. Нужно уважать мои чувства, а сейчас все они направлены на Уэстона.

И мне кажется, в этом нет ничего плохого.

Глава двадцатая

Уэстон

– «Ритц-Карлтон»? – недоверчиво спросила Отем. Когда такси остановилось перед отелем, девушка посмотрела в окно и слегка шлепнула меня по руке. – Ты же сказал, мы остановимся «в какой-нибудь милой гостинице».

– «Ритц» – довольно милая гостиница.

– Это же роскошный пятизвездочный отель, – фыркнула Отем. – Немного больше, чем просто «милый», дружище.

Водитель такси достал из багажника мое кресло. Я перебрался в него, а Отем покатила оба наших чемодана ко входу.

– Я еще никогда не останавливался в роскошном отеле, – сказал я. – А ты?

– Нет, никогда, – ответила девушка. – Это впервые.

Мы обменялись понимающими взглядами. Двое бедолаг, обучающихся на стипендию, вполне могли немного себя побаловать. Я мысленно хлопнул самого себя по подставленной ладони, довольный, что могу порадовать Отем.

Пока я нас регистрировал, Отем рассматривала шикарный холл со всеми его мраморными полами, изысканными светильниками и дорогой мебелью.

– С ума сойти, – проговорила она. – Пусть это бестактно, но не могу не спросить: ты точно можешь себе это позволить, не растранжирив все деньги Коннора, про которые ты говорил?

– Ты можешь спрашивать меня о чем угодно. И, нет, я не трогал деньги Коннора, чтобы оплатить гостиницу.

Я живу как скряга и почти не притрагиваюсь к этим деньгам. Мне ненавистна эта ситуация, и всё же…

– Знаю, – проговорила она. Мы направились к лифтам. – Тебе всё это не нравится, но тебе нужны эти деньги.

– В точку. Но эта поездка – небольшой бонус от «дяди Сэма», что-то вроде пенсионной выплаты. Мне показалось, сейчас самое время потратить эти деньги, да и место подходящее.

«И подходящий человек рядом, на которого хочется тратиться».

Отем улыбнулась мне сверху вниз, ее глаза сияли.

– Спасибо, Уэстон. Чудесный сюрприз.

– Только не плачь, еще рано, мы пока только лифты видели.

– Тогда перестань делать мне приятное, – усмехнулась Отем и хлюпнула носом.

– Должен же я отплатить тебе за любезность, раз ты поехала со мной по врачам, – заметил я.

Двери лифта открылись перед нами.

Я успел довольно хорошо изучить Амхерст и знал, куда можно и куда нельзя поехать в инвалидной коляске, но Бостон был старым, колониальным городом. Одни только вымощенные кирпичом тротуары сулили множество проблем, и мне совершенно не улыбалось застрять где-то, на потеху публике, одному, без поддержки.

«Симпатичная история, Носочный Мальчик. Уверен, прося Отем поехать с тобой, ты совершенно не думал о том, что она будет спать в соседнем номере».

У нас были смежные комнаты с видом на Бостон-Коммон и Общественный сад. Не успел я заехать в свой номер, как дверь, соединяющая наши номера, распахнулась, и внутрь ворвалась Отем.

– Это потрясающе. Ты видел свою ванную? Ты должен увидеть ванную комнату.

Столики и душ были из серого мрамора, мое кресло спокойно умещалось в ванной комнате, и еще оставалось место, а рядом с самой ванной имелся бар.

– Ты сможешь управляться здесь сам, да? – сказала Отем.

– Легко.

– Слава Богу. Знаешь, я тут посмотрела, куда мы можем сходить на экскурсию в эти выходные, и теперь просто вне себя: во множество мест ты либо вообще не сможешь попасть, либо сможешь, но с большим трудом.

– Полагаю, об автобусной экскурсии не может быть и речи?

– Угадал, – многозначительно проговорила Отем. – Отменяются также круизы по гавани и девяносто процентов Тропы Свободы[6].

– Бостон – старый город. Я этого ожидал.

– Тебя это не беспокоит? – спросила Отем. – Это чертовски беспокоит меня.

– Это заметно. – Я огляделся вокруг. – Может, продолжим этот разговор где-нибудь за пределами ванной?

Отем снова улыбнулась.

– Все лучшие беседы происходят именно в ванных комнатах и в отделах овощей и фруктов.

Она наклонилась, поцеловала меня в щеку и пошла обратно в главную комнату. Я покатил за ней, сопротивляясь желанию коснуться своей кожи там, где секунду назад были губы Отем,

В обеих наших комнатах был стол у окна, двуспальная кровать и огромный телевизор с плоским экраном, установленный на стене напротив.

– Уэстон, это довольно шикарная комната, – заметила Отем и раздвинула оконные шторы, так что открылся отличный вид на парк. – Пожалуй, даже слишком шикарная, на мой вкус.

– Не-а. Ты классно здесь смотришься.

Очаровательная улыбка девушки стала немного застенчивой.

– Я собираюсь быстренько освежиться, а потом поедем к твоему доктору. Вечером поужинаем?

– Ага.

– И куда пойдем?

Я улыбнулся.

– В какое-нибудь милое местечко.

Ϛ.

Мы взяли такси до Бостонского медицинского центра, а там нас направили в отделение ортопедии и вертебрологии, пятый этаж.

– Уверена, что не хочешь пока сходить в кафе или на экскурсию? – спросил я, зарегистрировавшись. – Это займет некоторое время.

– Нет, всё в порядке, – заверила меня Отем, листая брошюру о мышечных спазмах. – Тут есть что почитать, скучать не буду.

– Да уж, чтение захватывающее, – пробормотал я.

Девушка тронула меня за плечо; она была в синей водолазке, длинной черной юбке, сапогах и выглядела просто потрясающе.

– Ты в порядке?

– Конечно.

– Я имею в виду, ты нервничаешь?

– Не совсем, – признался я. – Знаю, врачи скажут, что мое состояние стабилизировалось. В больнице Уолтера Рида они говорили, что если и будет какой-то прогресс, то он проявится через шесть месяцев после травмы. Шесть месяцев уже прошли.

– Мне жаль, Уэстон.

Я передернул плечами.

– Просто хочу бороться до конца.

Отем сжала мою руку.

– Знаю.

Я вздохнул с облегчением. Отем никогда не промывала мне мозги душеспасительной ерундой, от которой я якобы должен был почувствовать себя лучше или ощутить вдохновение, чтобы мне веселее было жить своей новой жизнью, которую я не выбирал. Если мне хотелось унывать, Отем мне в этом не мешала.

«Какая ирония: рядом с ней я унываю всё меньше и меньше».

– Серьезно, осмотр займет часа два, а то и больше. Я должен показаться двум врачам.

– Всё нормально, – заверила меня Отем. – Я видела внизу небольшой «Старбакс». Куплю себе кофе и расположусь с удобством.

Я не стал настаивать. Хорошо, что Отем не спросила про второго врача – это был уролог, который наверняка станет обсуждать, как именно я теперь не смогу заниматься сексом.

Дверь кабинета открылась, вышла медсестра и, сверившись со списком, громко объявила:

– Уэстон Тёрнер?

– Задай им жару, – напутствовала меня Отем, напоследок крепко пожимая мое плечо.

Меня провели в кабинет и велели переодеться в длинную больничную рубашку. Через несколько минут пришел доктор Серенак, довольно молодой, совершенно лысый врач. Он держался очень дружелюбно, любил задавать вопросы и сам же на них отвечал, донося таким образом информацию до пациента. Доктор внимательно меня осмотрел, потом спросил, как я адаптируюсь к коляске, нет ли у меня пролежней и мышечных спазмов.

– Они меня уже достали, постоянно случаются, – ответил я, имея в виду спазмы. – Почему я не чувствую боли в ногах, но чувствую эти чертовы спазмы?

– Я пропишу вам кое-что, – сказал доктор Серенак. – Но массаж и акупунктура тоже могут помочь.

– Опять иголки, – пробормотал я. – С ума сойти.

Доктор пощупал мое бедро, но я ощутил лишь едва уловимое нажатие. Потом он осмотрел мою спину и нажал пальцем на один из шрамов, оставшийся от пулевого отверстия.

– О, черт! – воскликнул я. Меня как будто ожгло льдом и одновременно окатило жаром. – Что вы только что сделали?

– Так больно?

– Нет, – ответил я. – Просто горячо… и в то же время холодно.

И как будто там что-то двигается. В смысле, я чувствую это в верхней части спины и в груди. Что это?

– Рефлекторное ощущение, – сказал доктор Серенак. – Это последствия реорганизации ваших чувствительных проводящих путей, там, где заканчивается здоровая часть спинного мозга и начинается поврежденная. – Он продолжил осмотр. – Некоторые пациенты с травмами спинного мозга отмечают, что стимуляция этой зоны вызывает приятные ощущения.

– Я трогал это место сотни раз, и раньше ничего подобного не чувствовал. Это значит, ко мне возвращаются ощущения?

– Реорганизация проводящих путей может занять не один месяц. Прогресс ли это? Не обязательно. После осмотра я скажу, как наши дела.

«Так же, как и всегда: я прикован к инвалидному креслу».

Доктор потыкал мои ноги шестидюймовыми иглами, чтобы проверить, чувствую ли я боль и надавливание. Я затаил дыхание, чувствуя, как отчаянно бьется сердце, и надеялся, что мой мозг распознает боль. Ничего. Давление чувствовалось, а боль – нет. Я знал вердикт еще до того, как доктор Серенак его огласил.

– Думаю, можно с уверенностью заключить, что ваша неполная травма спинного мозга стабилизировалась, – сказал врач. – Что это для вас означает? Вероятно, вы не увидите никаких значительных улучшений, коль скоро сенсорная и двигательная функции отсутствуют.

– То есть на этом всё, – проговорил я.

Врач кивнул.

– Да. Но сейчас есть потрясающие разработки в области робототехники. У вас неплохой мышечный тонус; вы поддерживаете себя в хорошей форме. Если вам это интересно, я внесу вас в список участников испытаний, которые начинаются этим летом.

– Испытаний чего? – вяло спросил я. В голове снова и снова звучали слова: «На этом всё».

– Новые технологии позволяют парализованному человеку ходить при помощи роботизированного экзоскелета, который крепится на поясе, ногах и ступнях. Думаю, вы стали бы отличным кандидатом.

– Ходить, – пробормотал я. – Если бы я мог хотя бы стоять. Мне хочется встать из этого проклятого кресла. Не на тренажере, держась за брусья, а по-настоящему.

«Рядом с Отем».

– Возможно, эти испытания – именно то, что вам нужно. В первую очередь экзоскелеты предлагают ветеранам войны. – Врач похлопал меня по плечу. – Я внесу ваше имя в список.

Двадцать минут спустя доктора Серенака сменил доктор Рински. Уролог был человеком средних лет, с седеющими волосами, доброй улыбкой и крайне прямолинейной манерой поведения.

Он задал мне тысячу вопросов о состоянии моего кишечника, катетеризации и пищеварении.

– Как насчет эрекций?

– А что насчет них?

– У вас они бывают?

– Я не пробовал.

Доктор Рински оторвался от своих записей и посмотрел на меня.

– Вы не пробовали?

– Ладно, я пробовал, но это занимает целую вечность, и закончить дело я всё равно не могу. Я знаю, что это значит. Это значит, я никогда не смогу жить нормальной жизнью.

«Потому что “на этом всё”».

– Необязательно, – сказал доктор Рински. – В правильной обстановке, с правильным партнером и при большом количестве общения вы, вероятнее всего, сможете вести нормальную жизнь.

Я стиснул зубы.

– Это унизительно и неправильно – ждать, что женщина станет мириться с этим. – Я указал на нижнюю часть своего тела.

– Женщина, которая вас любит, не увидит в жизни с вами ничего унизительного. Скорее она поймет, что вы такой, какой есть.

– Ага, ладно, теперь мне можно одеваться?

Доктор Рински снял очки и скрестил руки на груди.

– У вас есть кто-то, с кем можно об этом поговорить? Хороший друг или, возможно, ваш отец?

– Не-а, – ответил я. – Ни друзей, ни отцов у меня нет.

Врач достал с полки на стене брошюру «Травмы спинного мозга и сексуальность» и протянул мне.

– По крайней мере, прочтите это.

Я взял буклет, чтобы сделать врачу приятное. Неслучайно это не книга, а тонкая брошюрка: вся информация о сексе после травмы спинного мозга может легко уместиться на паре страниц.

– И, Уэстон, – сказал доктор Рински, – ваше тело не такое, как прежде, но оно на многое способно. Вам теперь приходится прикладывать больше усилий во всём, и, возможно, эту практику стоит распространить на поиск женщины, которая с пониманием отнесется к тому, что эта область вашей жизни не такая, как у всех. И, уверяю вас, такие женщины существуют.

Он улыбнулся мне на прощание и закрыл за собой дверь.

«Отем существует».

Из всех женщин на планете я хотел быть только с Отем, и если кто и мог принять мои ограничения, то это она. Но даже если бы она захотела быть со мной, как скоро она поймет, что ей нужно нечто большее?

Через несколько месяцев? Через несколько лет? Она заслуживает нормальной, насыщенной жизни. Она заслуживает возможности иметь детей, которых не придется выращивать в пробирке. Черт, она заслуживает возможности пойти куда угодно, не уточняя предварительно, есть ли там специальные пандусы.

«Кстати говоря, вспомни, как ты манипулировал ею и врал ей в лицо месяцами».

Я закончил одеваться и выбросил брошюру в мусорное ведро.

Когда я вкатился в зону ожидания, лицо Отем сначала просияло при виде меня, а потом помрачнело.

– Всё как я и ожидал. Лучше мне уже не станет, – сообщил я. – Я никогда не буду ходить, разве что меня превратят в робота.

– Мне жаль, – сказала Отем. – Хочешь вернуться в отель? Давай никуда не пойдем. Можно заказать еду в номер…

– Нет, я хочу куда-нибудь выбраться. Хочу сводить тебя поужинать. Я же обещал.

– Да, но если ты не в настроении…

– Всё в порядке. Честно.

«Мне нужно увидеть тебя за столом, при свечах, чтобы их свет отражался в твоих глазах».

Некоторая поэтичность этой мысли изрядно меня удивила, и когда мы покидали медицинский центр, мое отвратное настроение немного улучшилось.

Тем вечером я принял душ – это заняло полчаса, хотя раньше я управился бы за десять минут – потом переоделся в темно-серый костюм, белую рубашку и темно-красный галстук. Я уже забронировал столик в «Артизан бистро» внизу. Мы встретились в коридоре у дверей наших номеров, и при виде Отем у меня перехватило дыхание. На ней было белое платье с пышной юбкой, по подолу которой шел узор из черных цветов и лоз. Черные туфли на высоком каблуке и черный клатч. Почти никакого макияжа, только губы подкрашены рубиново-красной помадой.

«Потому что она хочет привлечь внимание к своим губам. Хочет, чтобы ее поцеловали…»

В последнее время стоило мне подумать об Отем, как мои мысли мгновенно выходили из-под контроля; я боролся с собой, стараясь сохранять спокойствие, и не сразу заметил, что Отем тоже не скрываясь меня рассматривает. Ее щеки порозовели.

– Какой ты красивый. Выглядишь опасным, – сказала она.

У меня пересохло во рту.

– Опасным?

– Да. При виде подобной красоты девушки делают глупости.

«Например?»

Меня так и подмывало спросить, о каких глупостях говорит Отем, но язык не повернулся. Во мне нет ничего опасного. Больше нет. Только не теперь, когда я в этом кресле.

«Но она не смотрит на мое кресло, она смотрит на меня, потому что такие женщины, как она, существуют».

– Моя очередь, – заявил я, поняв, что пауза затянулась. – Ты…

Прекрасна, ослепительна, невероятна – всё это так, но это скучные слова. Избитые. Мой мозг заработал на полную катушку, чего с ним не случалось почти год, я пытался сочинить такой комплимент, который друг никогда не скажет подруге.

«Ты совершенная. Есть какая-то возвышенная поэзия в очертаниях твоей шеи, в округлости груди, в изгибе твоих губ. Ты – словно идеальный стих, и я хочу выучить каждую его строчку…»

– Уэстон?

Я моргнул.

– Что?

Отем рассмеялась.

– Кажется, ты пялишься на меня.

– Правда? Извини…

– Ничего. – Она улыбнулась. – Потрясенное молчание – это чудесный комплимент.

Нет, этого недостаточно, особенно для женщины, которая несколькими фразами сорвала покровы с моей души, обнажив пульсирующее сердце, полное слов. До сих пор мне казалось, что все слова в моей душе мертвы, но они никуда не делись.

Похороненные, слабые, но они остались на месте.

Глава двадцать первая

Отем

Мы сидели в гостиничном бистро, устроившись за маленьким столиком, и между нами стояла горящая свеча. Мы оба были красиво одеты, обстановка – в высшей степени романтическая. Мы множество раз сидели вот так, рядом, но впервые наша встреча напоминала свидание.

Интересно, Уэстон именно это планировал?

Я не могла отвести от него взгляд, и наверняка он, с его блестящим умом, заметил мое пристальное внимание. Если бы он спросил, в чем дело, я не знала бы, что ему ответить. Закон должен запретить Уэстону облачаться в строгий костюм: в нем он настолько красив, что я испытывала счастье, просто сидя рядом с ним.

«Боже, но это же значит, что у нас с Уэстоном свидание. Правильно?»

За ужином Уэстон то и дело пытался завязать разговор. Не раз он заговаривал на какую-то тему, но тут же умолкал и принимался гонять еду по тарелке. Я решила на него не давить. В конце концов, он сегодня услышал плохие новости, и неважно, ожидал он того или нет. Ему сейчас нужен друг, а не ополоумевшая от его обаяния девица, которая раздевает его взглядом каждую секунду.

Ужин нам подали чудесный, и Уэстон поддерживал непринужденный разговор, но был сам на себя не похож. Наконец мы поднялись наверх и остановились перед дверями наших номеров, погрузившись в неловкое молчание. Мне снова показалось, что Уэстон хочет что-то сказать, и я почувствовала, что не стоит на него давить, но оставлять его в одиночку переживать сегодняшние плохие новости тоже не хотелось.

– Я напилась кофе на десерт, – наконец сказала я. – И совершенно не устала. Хочешь посмотреть какой-нибудь фильм или еще что-нибудь?

– Не знаю… – Лицо Уэстона исказила гримаса, он наклонился и схватился за правую икру. – Проклятые спазмы.

– Знаешь, я сегодня кое-что купила, возможно, это поможет. Подожди немного, я только переоденусь. Увидимся в восемь часов?

Уэстон помолчал, словно колеблясь, потом кивнул.

– Хорошо.

Переодеваясь в пижамные штаны и рубашку на пуговицах, я посматривала на пакет с подарком, лежащий на моей кровати. Пока я сидела в зоне ожидания возле кабинета врача, я прочитала в одном из буклетов, что при травмах спинного мозга полезен массаж – помогает стимулировать нервные окончания. Перед ужином я зашла в гостиничный спа-салон и купила бутылочку масла для массажа.

Я негромко постучала в смежную дверь между нашими номерами.

– Да, – откликнулся Уэстон.

Он сидел на кровати, откинувшись на прислоненную к спинке подушку; на нем были футболка и тренировочные штаны, и выглядел Уэстон так же сногсшибательно, как и в костюме. Внезапно моя невинная затея сделать ему массаж показалась мне не такой уж невинной. Прикоснуться к его обнаженной коже… до чего заманчиво.

– Пока я ждала тебя в медицинском центре, мне на глаза попался один буклет, и там было написано, что массаж помогает облегчить боль и снять стресс. Вот я и подумала, что могу… потереть тебе спинку? Вообще-то, ты и сам должен был уже давно об этом подумать, массаж нужно делать несколько раз в месяц, и выполнять его должны профессионалы. Может, мне записать тебя на завтра в спа?

Я вдруг поняла, что лепечу абы что, только бы говорить. Я еще никогда не вела себя так в обществе Уэстона.

«Веди себя по-взрослому. Он же твой друг».

Уэстон покачал головой.

– Не знаю.

– Ничего, – сказала я. – Нам не обязательно это делать. Я просто хотела помочь.

– Знаю.

Одно долгое мгновение он смотрел мне в глаза, и я придвинулась ближе к кровати.

– Тебе больно? Скажи правду.

– Правду, – пробормотал Уэстон и издал тихий, горький смешок.

– Уэстон…

– Ты действительно хочешь ко мне прикоснуться?

Он боролся с предвзятым отношением к себе, а я боролась с желанием сказать ему, что он идеален. У меня уже чесались руки, так я мечтала прикоснуться к нему.

– Думаю, массаж поможет, – проговорила я, чувствуя, как учащенно бьется сердце. – Но только если тебе будет комфортно.

Он помолчал, на его посуровевшем лице промелькнула нервозность. Наконец он кивнул, а потом снял футболку.

Бутылочка с маслом едва не выпала у меня из рук.

Кровь закипела у меня в жилах, на память живо пришла та ночь, когда мы сплелись в объятиях на диване. Тело, которое уже однажды прижималось к моему, вес которого я ощущала, теперь оказалось прямо передо мной, и каждый его дюйм остался таким же твердым и совершенным, как в моих воспоминаниях. Его грудь была словно высечена из мрамора, на животе четкие «кубики» брюшного пресса, а его руки…

За те месяцы, что Уэстону приходилось крутить колеса инвалидного кресла, его руки превратились в произведение искусства. Мне понадобилась вся сила воли, чтобы отвести взгляд от его бицепсов, плеч и даже предплечий – особенно предплечий – четко очерченных, загорелых, с гладкой кожей…

– Мне лечь на живот? – спросил он.

– М-м-м, да. Пожалуйста.

Уэстон перекатился на бок, подтянул одну ногу, перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку.

Я вылила несколько капель прозрачного масла ему на спину – мышцы на ней были вылеплены так же идеально, как мышцы груди и живота. Твердые мускулы под гладкой кожей. Я растерла масло по его плечам и верхней части спины.

– Так хорошо?

Уэстон кивнул, не поднимая головы от подушки, его голос звучал слегка приглушенно.

– Идеально.

– Я так и думала, – проговорила я, вздыхая с облегчением. – В буклете было сказано, что очень важно поддерживать свое тело в тонусе.

Я провела ладонями по его спине сверху вниз, нажимая кончиками пальцев на идеально вылепленные мышцы, всё ниже и ниже…

– Черт! – воскликнул Уэстон, его торс внезапно дернулся под моими ладонями.

Я отдернула руки.

– Что? Прости! Я сделала тебе больно?

– Нет, нет, это шрам. То место, куда попала пуля. Когда к нему прикасаешься, возникают странные ощущения. – Уэстон снова лег на живот. – Так сегодня сказал доктор. Извини, нужно было тебя предупредить.

Мой взгляд остановился на поясе его брюк, над которым белела полоска шрама, протянувшаяся вдоль позвоночника.

– Что ты чувствуешь? – спросила я.

– В груди что-то екнуло. Как будто меня одновременно обдало холодом, жаром, и возникло покалывание.

– Это хорошо или плохо?

Уэстон помолчал.

– Хорошо, – проговорил он наконец. – Ощущения… приятные.

– Мне продолжать? Осторожно?

Он кивнул в подушку.

– Ага. Продолжай.

Я провела ладонями по его бокам, потом снова прикоснулась к нижней части его спины. Уэстон резко вдохнул, мышцы его спины напряглись – какое удивительное, прекрасное зрелище!

– Лучше мне остановиться, – сказала я. «По многим причинам». – Кажется, я делаю тебе больно.

Уэстон не подтвердил и не опроверг это мое утверждение, только сказал:

– Давай закончим. Мне лучше. Спасибо.

Однако он не двинулся с места, и я предположила, что он ждет каких-то действий с моей стороны.

– Пойду, смою масло с рук.

– Отлично, – ответил Уэстон.

Я прошла в ванную комнату, открыла кран и тщательно намылила руки. Масло я смыла, но пальцы всё еще помнили, как касались кожи Уэстона. Лицо отражавшейся в зеркале девушки сильно покраснело, глаза блестели; мой пульс зашкаливал.

«Что только что произошло?»

Я тихо приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Уэстон успел надеть футболку и снова сидел, прислонившись к спинке кровати; одну подушку он подложил под спину, а другая лежала у него на коленях. В руке он держал пульт от телевизора и быстро переключал каналы. Вся его поза, выражение лица свидетельствовали о каком-то внутреннем конфликте, уголки рта были опущены, но глаза оживленно поблескивали.

О чем я только думала? Из-за меня ему стало неудобно, и теперь хрупкое равновесие между нами нарушено. Сейчас Уэстону не хочется никакого интима, а может быть, никогда не захочется. И уж точно не со мной.

«Возможно, так лучше. Я должна хранить верность своим клятвам. Уэстон – мой лучший друг, и я не собираюсь рушить нашу дружбу».

Я выключила свет в ванной и вернулась в комнату.

– Показывают «Криминальное чтиво», – объявил Уэстон, не отводя взгляда от телевизора. – Похоже, ничего лучшего нам не светит.

– Классика, – сказала я. – Можно присесть?

Я указала на край огромной кровати. Потому что мы с Уэстоном друзья; мы множество раз сидели рядом, и было бы странно и неловко, если бы я вдруг пожелала усесться на подлокотник инвалидного кресла Уэстона.

Он кивнул, и я забралась на кровать, подгребла к себе пару подушек и уселась, опершись на спинку кровати. Мы смотрели фильм, и, несмотря на противоречивые чувства, обуревавшие меня весь вечер, – а может быть, именно из-за них – мои веки потяжелели, глаза начали закрываться, примерно в тот момент, когда Брюсу Уиллису пришлось вернуться за своими часами. Я уснула и проснулась, как мне показалось, спустя много часов.

В комнате было темно.

Меня обнимала крепкая рука.

Я инстинктивно прильнула к тому, кто меня обнимал, к Уэстону. Прижалась к его теплому, сильному телу, потому что рядом с ним все противоречивые чувства перестали существовать, осталась только умиротворенность. Меня обняли крепче, грудь Уэстона поднялась и опустилась под моей щекой – он глубоко вздохнул.

Когда я уже проваливалась в глубокий сон, в моей голове мелькнула последняя мысль: «Вот где мне следует быть».

Глава двадцать вторая

Уэстон

Отем спала в моих объятиях, ее тело впечаталось в мое, точно расплавленный воск. Я прижимал ее к себе так крепко, как только осмеливался, и вдыхал исходящий от нее аромат корицы, к которому примешивался запах масла, оставшийся на моей спине.

Месяцами я мечтал о ней, но мечты не шли ни в какое сравнение с ощущением ее рук на моей коже. Когда она коснулась чувствительного нервного узла в основании моей спины, я ощутил какое-то шевеление в паху. Слегка повернувшись, я посмотрел вниз и понял, что у меня случилась эрекция. Тогда я поспешно прикрылся подушкой, но вашу мать.

Руки Отем разбудили что-то внутри меня, нечто большее, чем просто похоть и желание. Они сломали стены, за которыми оказались заперты мои слова, и я вдруг захотел писать стихи. Нет, я ощутил потребность сочинять стихи.

Несколько часов я лежал без сна, выжидая, потом, уже глубокой ночью осторожно высвободился из рук Отем, забрался в кресло и подъехал к стоявшему возле окна столу. При свете луны я взял лист бумаги со штампом гостиницы и начал писать.

Моя ручка без остановки порхала над бумагой, и в каждое слово я вкладывал безнадежное желание прикоснуться к Отем своими загрубевшими руками, запачканными грязью и чувством вины.

Когда стихотворение было закончено, я запихнул лист бумаги в свой чемодан и вернулся в постель.

Больше я не прикасался к Отем, просто лежал на краю кровати, глядя в потолок, а суровая правда неумолимо трубила в моем объятом тьмой разуме: «Ты ее любишь. Твои слова вернулись. Теперь у тебя нет выбора, нужно рассказать ей правду».

Руки в грязи

На тебя глаза не смею поднять,

Ибо темен и мрачен мой взгляд.

Черной пропастью разделяет нас

Моей лжи убийственный яд.

Разве смеют нечистые губы мои

Твое имя произнести?

Все слова, что хотелось тебе сказать,

Растерял я и сбился с пути.

Прикоснуться к тебе не посмею вовек,

Ибо руки мои черны.

Мои руки грязны, грубы, иссечены

И запятнаны чувством вины.

Мрачен, страшен и холоден темный лес

В нем надежды потерян след,

Но во тьме твой голос вдруг зазвучал

И вдали забрезжил рассвет.

Часть V

Февраль

Глава двадцать третья

Уэстон

Я выкатился со стоянки на беговые дорожки. Стадион был старше нашего амхерстского, располагался в нескольких милях к югу от города, и рядом с ним имелся гольф-клуб. Мужчины и женщины мчались на колясках треугольной формы, имевших три колеса – два сзади и одно спереди, на выступающей вперед раме. Гонщики сидели в колясках не как в обычных инвалидных креслах, а поджав под себя ноги.

Из небольшой толпы появился мужчина лет этак пятидесяти, в ветровке, обтягивающей брюшко, и подошел ко мне.

– Уэс Тёрнер?

– Это я. А вы – Иэн Браун?

– Зови меня «тренер». – Он пожал мне руку. – Фрэнк говорит, ты интересуешься гонками?

Я пожал плечами.

– Может быть. – Я посмотрел на пару гонщиков, как раз проносившихся мимо нас – наверное, они развили скорость миль тридцать в час. – Раньше я занимался бегом. – Я решил, что ничего не будет плохого, если я буду честным. – Мне не хватает скорости.

Иэн улыбнулся от уха до уха.

– Не сомневаюсь. Хочешь опробовать гоночную коляску?

– Конечно.

Пока я ехал следом за тренером к одной из модифицированных колясок, гонщики и тренеры из разных местных команд кивали мне. Я кивал в ответ.

– Вот наша стандартная гоночная коляска, – сказал тренер, указывая на модель с синей рамой. Судя по облупившейся краске и потертому сиденью коляски, она была далеко не новой. – Чтобы перебраться в нее из твоего кресла, нужно пересесть вот на эту боковую раму, а ноги поставить сюда. Потом садишься вот так, сгибаешь колени, и твои руки располагаются как раз над колесами.

Чувствуя себя так, словно за мной наблюдает большая часть населения Массачусетса, я подъехал к гоночной коляске и постарался следовать инструкциям тренера. В конце концов я сумел сесть, поджав под себя ноги, так что мою грудь зафиксировал потертый кожаный ремень, а руки свободно располагались над колесами.

– Как ею управлять?

Тренер показал мне пружинный механизм, расположенный между мной и передним колесом.

– Когда нужно повернуть налево, дергаешь вот так, влево. Когда нужно повернуть направо, дергаешь вправо. Вот ручной тормоз.

– Ладно, вперед.

Тренет тихо хохотнул.

– Вперед, говорит он.

Он нахлобучил мне на голову шлем и протянул специальные перчатки – незаменимая для гонщика-колясочника вещь, ведь во время гонки нужно очень быстро крутить колеса.

– Для начала поезжай медленно, – предупредил тренер. – Попривыкни к коляске.

– Само собой, – заверил я его. – Медленно и аккуратно.

Я вытащил из рукава подключенные к айподу наушники – те самые, которые раньше надевал во время пробежек, включил песню «Natural» группы «Imagine Dragons» и выехал на центральную дорожку. Я быстро почувствовал баланс коляски и понял, насколько она быстрее обычного инвалидного кресла. Потребовалась пара минут, чтобы освоить повороты, а потом я покатил вперед, крутя колеса всё быстрее и быстрее.

Где-то позади тренер заорал, чтобы я ехал медленнее.

«Гори всё синим пламенем».

Я врубил музыку на полную громкость.

Беговая дорожка мчалась мне навстречу, быстрее, чем во время пробежек. Руки болели от напряжения, в кровь хлынул адреналин, неся с собой волну воспоминаний о былых забегах. Я чувствовал горе, оживление, ностальгию, а еще предвкушение того, что несет мне будущее.

Песня лилась мне в уши, как мой личный гимн, который я бросал в лицо всему свету.

«Вот так-то, уроды, – думал я. – Пусть я на самом краю, но я не дрогну».

Я крутил колеса всё быстрее и быстрее, лихо поворачивал, чтобы вписаться в изгиб беговой дорожки.

В последний раз проходя поворот, я едва не упал на траву, резко свернул в другую сторону, чтобы выровняться, и вылетел на соседнюю дорожку – в настоящей гонке такой фортель скорее всего означал бы столкновение с другим гонщиком.

Но я был быстр. Черт побери, я летел, как птица.

Я пересек финишную черту, проехав мимо тренера – тот стоял на центральной дорожке и махал мне обеими руками. Я воспользовался ручным тормозом, чтобы остановить коляску, и снял шлем. Потом выключил музыку, и песня у меня в ушах сменилась громкими аплодисментами – другие гонщики и зрители хлопали мне.

Подошел тренер Иэн, и сначала мне показалось, что он вне себя от злости, однако он хохотал.

– Ну и ну, один раз живем! – Он хлопнул меня по плечу. – А ты чокнутый засранец.

– У вас найдется место для чокнутого засранца? – спросил я.

Я запыхался, и из-за прерывистого дыхания неприкрытая надежда в моем голосе была не так слышна.

– Вообще-то есть.

Через несколько часов я на своем инвалидном кресле лихо подкатил к зданию факультета искусств, а потом добрался до двери кабинета профессора Ондивьюжа. Я въехал в кабинет без стука, но профессор спокойно поднял глаза от книги и поглядел на меня с веселым изумлением.

Тяжело переводя дух, я с размаху припечатал листок со стихом «Руки в грязи» к письменному столу профессора.

– Как же я задолбался.

– Я тоже очень рад вас видеть, мистер Тёрнер, – сказал профессор Ондивьюж, забирая принесенный мною листок. – Этот стих написали вы?

– Ага, угадали. И знаете, где я только что был? На стадионе, ездил на долбаной гоночной инвалидной коляске.

Профессор выставил перед собой открытую ладонь.

– Тс-с-с, я читаю.

Я вздернул кресло на два задних колеса и, пока профессор читал, балансировал, стараясь не упасть. Наконец профессор Ондивьюж откинулся на спинку стула и, не выпуская из пальцев листок, другую руку прижал к губам.

– Итак? – спросил я, с грохотом опускаясь на все четыре колеса.

– Судя по тому, как написано это стихотворение, я бы не сказал, что его автор «задолбался».

– Неважно, насколько оно плохо написано; суть в том, что я вообще его написал. Я снова пишу. Мне хочется сочинять. Мне плохо от одного вида учебников по экономике. О, а я говорил, что вступил в команду гонщиков-колясочников?

– Сдается мне, друг мой, ты, как и написано в этом стихотворении, выходишь из темного леса своей травмы в свет нового дня. Остается лишь один вопрос: почему ты не празднуешь? Почему не гордишься собой? – Он помахал листком со стихотворением. – Уэстон Тёрнер, попробуй хоть одну минуту порадоваться своему триумфу.

Я сгорбился.

– Я бы радовался, но это она вернула меня к жизни, а я не могу праздновать вместе с ней.

Профессор Ондивьюж отложил лист бумаги в сторону и сложил ладони «домиком».

– Ты так и не рассказал ей правду.

– Не рассказал. И теперь, когда я снова могу писать, я должен ей признаться. Следовательно, я дико задолбался. – Я с силой потер ладонями лицо, и нейлоновые перчатки, подарок Отем, больно впились в кожу. – Господи, я не могу сделать ничего хорошего, обязательно всё изгажу.

– Что тебе мешает рассказать ей всю правду?

– Помимо того, что, признавшись, я ее потеряю? Помимо того, что я впервые за долгое время счастлив?

– А есть еще что-то помимо всего вышеперечисленного?

– Я ей лгал. Врал ей в лицо. Манипулировал ее чувствами… – Я покачал головой, чувствуя глубокое отвращение к самому себе. – Она наконец поверила в себя и в меня. Рассказав ей правду, я ее просто убью…

Профессор Ондивьюж кивнул.

– И всё же так дальше продолжаться не может? – мягко спросил он. – Потому что ты любишь ее, а она любит тебя.

Его слова хлестнули меня по сердцу раскаленной плетью, я зажмурился.

– Боже. Возможно. Не знаю.

Но в голове уже прокручивались воспоминания, связанные с Отем. Наши с ней долгие беседы и веселый смех. Она постоянно заходила ко мне, носилась со мной, а я поддразнивал ее и называл сентиментальной. На Рождество она подарила мне объятие, которое было лучше, чем секс. Как она смотрела на меня в отеле «Ритц»: она видела меня, а не инвалидное кресло. Она никогда не смотрела на это проклятое кресло.

«Она влюблена в мою душу, – сказал Коннор. – А моя душа – это ты…»

Скрипнул стул, а в следующую секунду профессор Ондивьюж присел на край стола и положил руку мне на плечо, как будто благословлял меня.

– Если есть любовь, есть и надежда на прощение.

– Мне не нужно ее прощение, – прошептал я. – Не хочу снова причинять ей боль.

– Возможно, избежать этого не удастся, но знай: ты достоин прощения, и неважно, как сильно ты ее ранил. На мой взгляд, Уэс, вся проблема изначально была в твоей броне; ты так ее укрепил, что она не столько защищала тебя, сколько тянула вниз.

Он снова сел за стол, выдвинул один из ящиков и положил на столешницу красного дерева какую-то бумагу.

– Это заявление на посещение моих занятий в качестве вольного слушателя. Заполни его. Напечатай свое стихотворение и будь готов его сдать. Рассчитываю увидеть тебя в понедельник утром. Никаких исключений.

Я ухватился за бумагу, как за спасательный трос.

– Обязательно буду.

Я уже развернул кресло к двери, но профессор Ондивьюж меня окликнул.

– Уэс, еще кое-что.

– Да?

– Прости себя за то, что ты ее обманул. Переверни эту страницу своей жизни. Торжественно поклянись начать всё заново, но на этот раз всегда говори своей любимой только правдивые слова, и пусть они исходят из твоего сердца. Потому что вы оба заслуживаете счастья.

Глава двадцать четвертая

Отем

День выдался холодный, серый, и в «Белом султане» почти не было посетителей. Мы с Уэстоном расположились в глубине зала, разложив на столике учебники и тетради. Я склонилась над книгой, а Уэстон даже не открыл учебник по экономике. Он балансировал на двух задних колесах кресла, сдвигая колеса то вперед, то назад, чтобы удержать равновесие.

– Перестань, – попросила я. – Из-за тебя у меня комплекс неполноценности разовьется.

Уэстон опустил кресло на все четыре колеса.

– Хочешь кофе?

– Конечно…

Уэстон укатил прежде, чем я успела закончить фразу. Быстро и уверенно маневрируя между столиками, подъехал к прилавку, а обратно вернулся так же ловко, перемещая кружку из одной руки в другую, чтобы крутить колеса. Поставив кофе рядом с грудой моих учебников и папок, он снова принялся балансировать на задних колесах.

– Я серьезно, Уэстон. Глядя на тебя, я страшно нервничаю.

– Занимайся своими делами, Колдуэлл. Работай, не отлынивай.

Я скомкала салфетку и бросила в него, но Уэстон легко отбил ее рукой, не прекращая своих упражнений на равновесие. Он выглядел энергичным и полным жизни. Вступление в команду гонщиков-колясочников сотворило с ним настоящее чудо: теперь он тренировался с новой командой три раза в неделю и казался счастливым. Таким счастливым он не был, даже когда бегал за Амхерст.

Однако сегодня Уэстон был чересчур взбудоражен, и я не понимала причины такой оживленности. То и дело я ловила на себе его взгляды, и по его лицу было видно: что-то Уэстона беспокоит.

«Что-то происходит…»

Отрицать это и дальше бессмысленно. Я стояла на краю, готовая прыгнуть в пропасть, и наслаждалась этим моментом, смаковала это захватывающее ощущение – смесь восторга и страха. Ждала знака – какого-то мгновения, события, слова – ждала, что вселенная меня подтолкнет. И этот знак приближался, я это чувствовала. Видела в глазах Уэстона.

– Разве тебе не надо работать? – спросила я, в очередной раз перехватив его взгляд. – Мне казалось, мы пришли сюда заниматься.

– Я всё сделал.

– Вроде бы у тебя скоро важный экзамен?

Уэстон откинулся на спинку кресла.

– Ага.

– И?

– Я его уже сдал.

Я снова склонилась над книгой, преисполненная решимости окончить Амхерст с отличием, дабы в Гарварде, если я попробую подать новую заявку, сочли меня достойным кандидатом. И тут мне в голову пришла одна идея, так что сосредоточенность улетучилась, и сконцентрироваться на учебе уже не получалось.

– Итак, Уэстон.

– Итак, Отем.

Уэстон снова встал на два колеса и нагло улыбался, явно вознамерившись довести меня до ручки.

– У меня к тебе предложение.

– Валяй.

– У нас скоро три дня выходных, и я собиралась слетать в Небраску. Хочешь со мной?

– Я? – Уэстон с громким стуком опустил кресло на все четыре колеса. – В смысле, познакомиться с твоей семьей?

– Ну да. – Я заправила за ухо прядь волос. – И посмотреть ферму. Думаю, тебе там понравится. Восходы прекрасные, и это хорошая возможность сменить обстановку.

На лице Уэстона появилось знакомое мне выражение: смесь боли и страстного желания.

– Можешь отказаться, – мягко заметила я.

– Я поеду, – тут же ответил он.

– Правда?

– Ага, звучит заманчиво. Поеду с удовольствием. – Он кашлянул. – Никогда еще не был на ферме.

– Отлично, – подытожила я. Губы сами собой складывались в широкую улыбку, а в груди возникло приятное тепло. – Скажу родным, что ты тоже приедешь.

Ϛ.

В пятницу утром, перед нашим отъездом в Небраску, Уэстон встретил меня возле моего дома. Он был так мрачен и угрюм, что я решила: он передумал ехать.

– Что случилось?

– Не могу найти свой рюкзак. Ты его не видела?

– Нет. А ты когда его видел в последний раз?

– Не уверен. Пару дней назад? Вчера вечером начал собирать вещи и понял, что рюкзака нет.

– Ой, вот досада. В рюкзаке остался твой бумажник?

– Нет, только учебники и… кое-какие бумаги.

– Может быть, он в пекарне. Сейчас позвоню Эдмону.

Я достала мобильный и набрала номер своего шефа, а Уэстон наблюдал за мной с каким-то напряженным выражением лица.

– Хорошо, спасибо, Эдмон. – Я дала отбой. – Эдмон говорит, что не видел твой рюкзак.

Уэстон кивнул.

– Мне жаль, – сказала я. – Будем надеяться, он найдется.

– Ага. – Уэстон натянуто улыбнулся. – Будем надеяться.

Ϛ.

Мы сели на поезд до Бостона, а потом на такси добрались до Международного аэропорта Логана. У Уэстона не было багажа, который следовало зарегистрировать, но сотрудник аэропорта велел зарегистрировать инвалидное кресло. Пришлось ждать минут двадцать, пока принесли «дежурное» инвалидное кресло, в котором Уэстон смог бы доехать до входа на посадку.

– Эта штука весит целую тонну, – проворчал Уэстон, с усилием крутя колеса.

– Не понимаю, почему тебе нельзя было остаться в своем кресле, – заметила я. – Это всё равно что заставлять человека без ноги отстегнуть протез и использовать тот, который выдаст аэропорт.

Уэстон пожал плечами.

– Такова жизнь.

Мы встали в очередь на посадку. Когда пришел наш черед, Уэстон проехал через рамку-сканер, и красные огоньки погасли.

– Сюда, – сказал сотрудник транспортной безопасности, взмахом руки предлагая Уэстону отъехать в сторону. – Если вы не можете пройти через детектор, придется пройти досмотр с помощью ручного металлодетектора.

Тон, которым это было сказано, мне не понравился; я прошла через детектор и надела ботинки, наблюдая, как сотрудник водит металлодетектором над Уэстоном. Когда сотрудник провел прибором над левым бедром Уэстона, раздалось бибиканье.

– Что тут у нас? – спросил сотрудник.

– Титановый штифт, плюс металлические пластины в позвоночнике, – ответил Уэстон. – Тут куча железяк.

Сотрудник нахмурился.

– Подождите. – Он отошел в сторонку, посовещался с другим сотрудником службы безопасности, потом вернулся к нам. – Сэр, вам придется пройти более тщательный досмотр. – Он указал на отгороженный занавеской отсек, предназначенный для личного досмотра.

– Неужели это обязательно? – спросила я. – Он ветеран армии США.

Сотрудник предупреждающе поднял руку.

– Мэм, вы должны отойти. Сейчас же.

– Всё в порядке, – заверил меня Уэстон. – Ничего со мной не случится.

Я прикусила губу, глядя, как его конвоируют за занавеску. Через несколько минут он вернулся, и нам позволили двигаться дальше.

– Не могу поверить, что тебе пришлось проходить через всё это, – сказала я.

– Да? – откликнулся Уэстон, крутя колеса неудобного кресла. – Ему следовало хотя бы купить мне ужин.

– Я серьезно. По-моему, это чересчур.

– Люди просто делают свою работу. – Уэстон понизил голос. – Но… спасибо.

Поскольку мы находились в группе льготных пассажиров, нам удалось занять места в самолете раньше всех. Стюардесса взялась за спинку коляски и отвезла Уэстона в переднюю часть салона, где находились наши места.

– Вам вернут вашу коляску по завершении полёта, – сообщила она Уэстону, пока тот пересаживался в кресло.

Я посмотрела на нее и нахмурилась.

– А если возникнет чрезвычайная ситуация? Как ты выберешься из самолета?

Уэстон пожал плечами.

– Уверен, на этот случай есть соответствующая инструкция. Хотя без колес и впрямь чувствуешь себя странно. Как в ловушке. – Он издал негромкий смешок. – Забавно, когда я впервые сел в инвалидное кресло, мне показалось, будто часть меня умерла. А теперь… Я практически с ним сроднился.

Я достала блокнот, ручку и начала записывать свои впечатления, начиная от регистрации багажа и заканчивая посадкой. У меня в голове зарождалась одна идея.

Уэстон фыркнул.

– Строчишь гневное письмо в Федеральное авиационное агентство?

– Возможно, – ответила я. – То, с чем мы столкнулись – это совершенное безобразие. А как же пользоваться туалетом? Наш рейс короткий, но что, если бы мы летели из Австралии в Японию?

Тут я поймала себя на том, что сказала «мы», а не «ты». Воображение тут же нарисовало мне несколько заманчивых картин того, как я путешествую вместе с Уэстоном по всяким экзотическим местам. Например, мы могли бы поваляться на пляже в Кэрнсе или посидеть под цветущими сакурами в Токио.

Стараясь не смотреть Уэстону в глаза, я принялась ожесточенно строчить в блокноте.

«Проклятие, подруга! – У меня перед глазами возникла Руби. – Ну ты и попала».

Когда мы прилетели в Омаху, пришлось ждать, пока все пассажиры покинут самолет. Минут десять мы просидели одни в пустом салоне, потом к нам наконец подошла стюардесса.

– Приношу извинения за задержку, – сказала она. – Мы ждем, пока сотрудники аэропорта найдут и привезут ваше кресло.

– Конечно, без проблем, – ответил Уэстон, хотя его встревоженное лицо и нервно переплетенные пальцы говорили ровно об обратном.

Прошло двадцать минут.

– Полный идиотизм, – пробормотала я. – Извините, – обратилась я к другой стюардессе, когда та пошла по проходу, собирая мусор. – Где его кресло? – Я говорила ровным тоном, хотя в душе вся кипела от гнева.

Стюардесса переговорила с членами экипажа и вернулась к нам, вид у нее был виноватый.

– Вашу коляску всё еще ищут, но у нас есть другое инвалидное кресло, в нем вы сможете покинуть самолет.

– Как вы могли потерять его кресло?

– Оно не потеряно, просто его еще не выгрузили…

– Отем. – Уэстон покачал головой. – Всё в порядке.

– Нет, не в порядке, – возразила я. – Ты не должен мириться с подобным отношением. Ты должен иметь возможность передвигаться в собственном кресле, вместо того чтобы сдавать его в багаж.

Стюардесса натянуто улыбнулась.

– Как бы то ни было, нам нужно готовиться к следующему рейсу, так что я скажу наземной команде принести вам…

– Нет, спасибо, – перебил ее Уэстон. – Я подожду здесь.

Стюардесса раздраженно вздохнула и удалилась.

– Какое безобразие, – проворчала я. Потом набрала сообщение брату, ждущему нас на парковке возле аэропорта, а сама гадала, как долго всё это будет продолжаться.

Прошло еще двадцать минут, и вот, наконец, Уэстону доставили его кресло.

– Прости, что тебе пришлось пройти через всё это, – сказала я, когда мы выходили из здания аэропорта.

– Это же не твоя вина.

– Я чувствую себя виноватой. В смысле это ведь я предложила тебе поехать со мной.

– А я согласился.

– Знаю, я просто…

«Хотела, чтобы всё было идеально».

А вместо этого всё пошло наперекосяк.

На парковке нас встретил мой брат – он стоял возле своего пикапа. Мы с Трэвисом обнялись, потом они с Уэстоном пожали друг другу руки, и только тут я сообразила, как тяжело будет Уэстону перелезть из инвалидного кресла в кабину пикапа.

Сначала внутрь забралась я, чувствуя себя отвратительно, потому что Уэстону пришлось сначала усесться на пол кабины, а потом подтянуться, чтобы занять свое место на сиденье. Трэвис закрыл дверь кабины и стал грузить коляску и багаж в кузов пикапа.

– Мне так жаль, – сказала я Уэстону.

– Не извиняйся. Я очень рад, что поехал с тобой.

Я смотрела на него, чувствуя наплыв самых разных эмоций. Одно хрупкое мгновение Уэстон смотрел мне в глаза, и мое сердце сладко замерло в груди. Потом Трэвис забрался на водительское место, точно бык, ворвавшийся в библиотеку.

– Готовы зажигать? – спросил он, включая радио.

Уэстон улыбнулся.

– Всегда.

Мы въехали в небольшой городок Линкольн, и Трэвис взял на себя обязанности гида.

– Видишь, вон там «Счастливый бильярд»? Там папа учил нас с сестрой гонять шары. А вон там, видишь? – Он взмахнул рукой у нас перед лицами, указывая куда-то за окно. – Закусочная «У Люси»? Там у Отем было первое свидание.

– Правда? – спросил Уэстон. – А можно поподробнее?

Я пихнула брата локтем.

– Не вздумай ничего ему рассказывать.

– Брэд Миллер, да, Отем? – Старина Брэд, у него еще были «скобки» на зубах, и он никогда не менял одежду после целого рабочего дня на конюшне.

– Мне было четырнадцать, – сказала я. – И я еще не могла нести ответственность за свой выбор.

– Когда она вернулась, от нее исходил весьма своеобразный запашок, – продолжал Трэвис, весело хихикая.

– О, боже. Заткнись.

– Что это значит? – спросил Уэстон.

Я скрипнула зубами.

– Я тогда в первый раз поцеловалась. К тому же Брэд был настоящим джентльменом. – Я сильно пихнула Трэвиса локтем в бок. – Вообще-то он даже накинул мне на плечи свою куртку, так что домой я пришла, благоухая сеном.

– Которое успело побывать в животе у лошади.

– Я придушу тебя во сне, – пообещала я братцу.

Уэстон рассмеялся.

– И с этим парнем ты в первый раз поцеловалась?

– Ага, – подтвердил Трэвис. – Прямо на дорожке возле закусочной «У Люси».

Я округлила глаза и скрестила руки на груди.

– И что? Это было мило; вполне романтический момент, и я об этом не жалею.

– В этом вся моя сестра, – заявил Трэвис, выезжая из городка и сворачивая на проселочную дорогу. – Как это говорится? Неисправимый романтик. Она чуть телик не сломала, постоянно смотрела «Титаник», и каждый раз плакала, когда Леонардо Ди Каприо помирал. Каждый. Раз.

– Тебе не обязательно было при этом присутствовать – вот всё, что я могу сказать. – Я посмотрела на Уэстона. – А твои сестры такие же несносные, когда дело доходит до неловких воспоминаний о детстве?

Уэстон покачал головой и едва заметно улыбнулся.

– Я могу слушать про твое детство целый день.

Его сине-зеленые глаза показались мне бездонными. Мы сидели так близко, что наши губы могли бы случайно соприкоснуться. Вот если бы пикап сильно тряхануло на ухабе…

– Приехали, – объявил Трэвис, тормозя возле нашего дома.

Мы с братом вылезли из машины.

– Боже, я смотрю, у вас тут лило как из ведра? – спросила я при виде луж жидкой грязи возле дома.

– Не то слово.

Я содрогнулась при мысли о грязевых потоках, которые, очевидно, текли от сарая к загону.

– И так весь год?

– Большую его часть, – ответил Трэвис. – А что? Ой.

Он посмотрел на инвалидное кресло. Уэстон не смог бы тут проехать, если бы грязь не подсохла.

Трэвис весело улыбнулся.

– Ну, надеюсь, к завтрашнему дню еще подсохнет.

Уэстон сполз на пол кабины, а уже оттуда перелез в кресло. Потом мы направились к крыльцу.

На крыльцо вели три ступеньки, и я, схватив брата за руку, прошипела ему на ухо:

– Ты же сказал, что позаботишься об этом!

– Я позаботился.

Трэвис зашел за угол дома, вернулся с большим листом фанеры и положил его на ступеньки, так что получился пандус.

– Пойдет, – сказал Уэстон и начал штурмовать подъем. Наклон был слишком крутой, лист фанеры прогнулся в середине, но Уэстон справился, хоть это далось ему с трудом. У меня защемило сердце.

– Мама сейчас в магазине, закупает продукты для ужина, – сообщил Трэвис, придерживая дверь открытой. – А папа, наверное, в сарае.

Любимый дом вдруг показался мне маленьким и тесным. Интерьер представлял собой минное поле из предметов мебели, стоявших слишком близко друг к другу, все коридоры были слишком узкими. Мне хотелось показать Уэстону поля, но я совершенно забыла про ступеньку между кухней и задней дверью. Уэстон легко преодолел это препятствие и подъехал к краю поля. Солнце опускалось за горизонт, золотя влажные, тонкие кукурузные стебли.

Уэстон молча наблюдал за игрой света.

– Извини, – сказала я. – Я плохо всё спланировала, и получилось так…

– Идеально, – тихо проговорил Уэстон. – Всё просто идеально.

Глава двадцать пятая

Уэстон

Колдуэллы разместили меня в комнатке на первом этаже. По сути, это была не гостевая комната – я спал не на кровати, а на диване. Зато рядом с комнаткой имелась отдельная ванная, и при должной сноровке я мог протиснуть свое инвалидное кресло в дверь.

Отем очень смущалась из-за плохих, как она считала, жилищных условий, и очень расстраивалась, потому что дороги вокруг фермы развезло и проехать по ним было непросто. Я редко выбирался дальше крыльца, но не переживал по этому поводу. Лужи на дорогах и диван в комнате меня нисколько не огорчали, мне просто нравилось быть рядом с Отем, жить в доме, где она выросла, познакомиться с людьми, которых она любила, – всё это я расценивал как привилегию.

Генри Колдуэллу было пятьдесят восемь лет, но он выглядел старше своего возраста. Пережитый недавно сердечный приступ высосал из отца Отем много сил и здоровья. Генри был очень умен, с ним было интересно беседовать, и я видел, что Отем унаследовала от него свое чувствительное сердце. Линетт Колдуэлл чем-то напоминала мне сержанта-инструктора Денроя из тренировочного лагеря, правда, мать Отем была не так вспыльчива и не сыпала отборными ругательствами каждую минуту. Солнце заходило и вставало исключительно с ее позволения. Она была не так сердечна, как Генри, но любовь к своей семье сквозила во всём, что она делала.

Трэвис оказался веселым, смешливым малым. Он выглядел полностью довольным жизнью, и, по-моему, ничто не могло надолго лишить его душевного равновесия.

Он напоминал мне Коннора.

Вечером второго дня моего пребывания на ферме мы с Генри сидели на крыльце, а Отем бродила по двору среди подсолнухов.

– Итак, скажи мне, Уэс, – проговорил Генри. – Что ты думаешь о Небраске?

На Отем было хлопковое платье, галоши, куртка и шарф. Свет заходящего солнца играл в ее волосах, превращая рыжие пряди в расплавленную медь.

– Она мне нравится, – сказал я. – Она прекрасна.

– Правда? В моих глазах она прекраснее, чем когда бы то ни было прежде. И бесценна.

«Для меня она тоже бесценна. Не хочу ей навредить».

– Всё изменилось после того, как у меня случился сердечный приступ, – продолжал Генри. – Думаю, тебе знакомо это чувство, а? Когда стоишь на грани между жизнью и смертью.

Я кивнул.

– В такие моменты на многое начинаешь смотреть по-другому. Всё несущественное отходит на второй план. Когда стоишь на краю, видишь только то, что действительно важно. Лишь одно имеет значение.

Я заставил себя отвести взгляд от Отем.

– И что же это?

– То, как сильно ты любишь свою жизнь. – Он тихо рассмеялся и откинулся на спинку качелей. – Ох, хорошо, что Линетт меня не слышит, она терпеть не может такие разговоры. И всё же в больнице я кое-что понял. Ничто в этом мире не происходит просто так, даже если это что-то плохое. – Он покачался на качелях взад-вперед, придерживая шерстяное одеяло, которым были укрыты его ноги. – Подожди немного, и увидишь причину случившегося с тобой. Если не сопротивляться, причина открывается довольно быстро.

На крыльцо взбежала Отем, ее щеки разрумянились от холода.

– Папочка приобщает тебя к своей новой жизненной философии?

Она чмокнула отца в макушку.

– Всё, что я ему говорю, он и так уже знает. Правда, Уэс?

Я кивнул, чтобы не огорчать Генри.

– Да, сэр.

Я только и умел, что сопротивляться. Всю жизнь я боролся, моя борьба началась сразу после побега отца. Я сопротивлялся изо всех сил, так что едва не уничтожил себя.

«Профессор Ондивьюж прав, – подумал я. – Моя броня слишком тяжела, и она никогда по-настоящему меня не защищала».

Дверь кухни открылась, изнутри повеяло теплом, запахом жареной курицы и свежего хлеба.

– Ужин почти готов, – объявила Линетт. – Трэвис, Отем, Уэстон, садитесь за стол.

Генри подмигнул мне. Этот дружеский жест так живо напомнил мне Пола, что я захлопал глазами, не понимая, нравится ли мне такое сравнение.

Я вздернул кресло на задние колеса, перевалил через порог кухни – словно поднялся на корабль, капитаном которого была Линетт. Трэвис присоединился к нам, как дисциплинированный член команды.

– Отем, стаканы! – скомандовала Линетт. – Трэвис, приборы! О, Уэстон. – Она поставила мне на колени стопку тарелок. – Отнеси-ка это в столовую.

Отем бросила на меня извиняющийся взгляд.

– Обычно она не нагружает гостей работой по дому.

– Так она показывает, что ты ей нравишься, – подсказал Трэвис, выкладывая на стол вилки, ножи и ложки. – Приобщает тебя к работе.

Мы заняли места вокруг полированного деревянного стола, Генри и Линетт разместились по краям, Трэвис – с одной стороны, мы с Отем – с другой. Висевший под потолком светильник «под старину» заливал стол мягким янтарным светом. Со всех стен на нас смотрели вставленные в рамочки фотографии семьи Колдуэлл. Приготовленная Линетт еда была простой, но я еще никогда не ел ничего вкуснее, даже ужин в отеле «Ритц» уступал стряпне миссис Колдуэлл. Запеченная курица, зеленая фасоль с огорода, салат и булочки. В нашей семье редко устраивали такие совместные ужины, когда я был ребенком. У нас было много пиццы, еды навынос и того, что моей матери удавалось добыть, когда она не пила.

Мне вдруг пришло в голову, что я не помню, когда в последний раз видел, чтобы мать пила что-то крепче пива.

«Она изменилась после знакомства с Полом».

– Куда вы двое сегодня вечером отправитесь? – спросил Генри, поочередно указывая вилкой на Отем и меня.

– Я думала показать Уэстону «Счастливый бильярд», – сказала Отем.

– Ага. Будете гонять шары? – Генри подмигнул дочери. – Покажите им, где раки зимуют.

Она улыбнулась.

– Посмотрим.

– Ты играешь в бильярд, Уэс? – спросил Генри.

– У меня лучше получается играть в дартс.

Трэвис вскинул голову.

– О, я неплохо играю в дартс! Сто лет не играл. Я пойду с ва…

– Да, ты хорошо играешь, – проговорила Линетт, не поднимая глаз от своей тарелки. – Жаль, что ты обещал починить ступеньку винтовой лестницы. В последнее время она сильно шатается.

Трэвис поморщился.

– Сейчас? Сегодня же суббота.

Отем прожигала брата взглядом, а Генри усмехнулся в свой стакан воды.

– Обещание есть обещание, – заявила Линетт. Она наколола на вилку кусочек курицы и подняла глаза. – Верно?

Трэвис ссутулился.

– Да, мэм.

Отем повернулась ко мне.

– Тогда остаемся только мы с тобой.

– Ага, – пробормотал я. – Только ты и я.

«Это свидание».

Ϛ.

После ужина Отем пошла наверх переодеться. Я перебрал свой нехитрый багаж и достал единственную рубашку, которую взял с собой на всякий случай – черную, дорогую и, вероятно, чересчур шикарную для похода в бильярдную.

Отем спустилась вниз, одетая в белое платье, усыпанное мелкими розовыми цветочками, ее распущенные волосы свободно ниспадали на плечи.

– Собираешься в «Счастливый бильярд» в этом? – фыркнул Трэвис. – Не слишком ты вырядилась?

– А ну цыц! – шикнула на него мать. В прихожей собралось всё семейство, дабы нас проводить.

«Потому что это настоящее свидание».

– Чудесно выглядишь, – сказала Отем.

– И ты тоже, – ответил я.

Дальше нам следовало бы пожать руки – такой натянутый и формальный поучился диалог. Увы, я ни на секунду не забывал, что отец Отем за мной наблюдает. Каким бы сентиментальным ни был Генри, уверен, он без колебаний оторвет мне кое-что ценное, если я обижу его дорогую дочурку.

– Наденьте куртки, – напомнила Линетт. – Ночью обещали дождь.

– Повеселитесь, – напутствовал нас Трэвис. – Только в меру.

– Хорошо, – сказала Отем, сдергивая с вешалки наши куртки. Выйдя наружу, она покачала головой. – Прости, мои родные чересчур навязчивы.

– Я рад, – ответил я и взял ее за руку, прежде чем она сошла с крыльца. – И ты вовсе не вырядилась. Ты сногсшибательно выглядишь.

Она сжала мою ладонь.

– Спасибо.

Мы замолчали, глядя друг на друга. Я видел, что мы оба чувствуем волшебство момента, что каждый хочет заговорить. Признаться. Если бы Отем сейчас сказала то, что, как мне казалось, могла бы сказать, это был бы самый идеальный момент в моей жизни.

Но то, в чем хотел признаться я, скорее всего, разрушило бы наши отношения.

Затянувшееся молчание закончилось.

– Идем? – едва слышно спросила Отем.

Я кивнул, поскольку то, в чем я хотел признаться, полностью убило мое красноречие.

– Ага.

Ϛ.

Отем привезла нас в центр Линкольна и припарковала машину своей матери возле «Счастливого бильярда». Она заглушила мотор, и с минуту мы просто сидели и смотрели на мигающие неоновые огни.

– Это место напоминает мне бар «У Янси», – тихо проговорила девушка.

– Мне тоже, – согласился я. – Не думаю, что готов играть в бильярд. Я думал, что это хорошая идея, но теперь не могу.

– Нет желания играть без Коннора?

– Ага, – признался я. – Точно.

Отем посмотрела на меня.

– Скучаешь по нему?

– Каждый день. Как будто я потерял часть себя самого. – Я побарабанил пальцами по нечувствительному бедру. – А ты?

Она снова посмотрела на неоновые огни, и ее лицо озарилось красным и золотистым.

– Мне недостает его веселья, но по печальным аспектам наших отношений я не скучаю. Его письма меня раздели, но его молчание оставило меня обнаженной. Открытой. В этом есть смысл?

– Да, – медленно проговорил я. – Еще какой.

– Не знаю, почему я тебе всё это говорю, но… мне кажется, я могу это сделать. Я могу рассказать тебе всё на свете.

«Боже мой, Отем».

Она завела машину.

– Поедем в закусочную «У Люси». Там подают убойные молочные коктейли.

– А разве не там случился твой первый поцелуй?

Я ждал, что она шлепнет меня по руке, но вместо этого Отем задумчиво улыбнулась и кивнула.

– Так и есть.

* * *

Я ждал, что закусочная «У Люси» окажется типичным кафе небольшого провинциального городка, выдержанным в стиле пятидесятых годов прошлого века: яркий свет, красные виниловые сиденья и хромированные ножки. Вместо этого внутри царил полумрак, и повсюду размещались музыкальные инструменты. Сами стены были от пола до потолка оклеены театральными и концертными афишами, плакатами и обложками музыкальных альбомов. Группа «The Beatles» соседствовала с «Foo Fighters», Рой Орбисон улыбался рядом с Беком, а Пэтси Клайн – с Аланис Мориссетт.

– Круто, правда? – заметила Отем. – Именно здесь я открыла для себя альтернативную музыку. В здешнем музыкальном автомате есть не только кантри и блюзы.

Большая часть столиков пустовала. Пахло сливочным маслом и яблочным пирогом. Мы устроились за столиком и заказали молочные коктейли: шоколадный для меня, клубничный для Отем.

– Итак, каков твой вердикт? – спросила Отем.

– По поводу?

– По поводу клана Колдуэллов.

– Раньше я думал, что семьи, подобные твоей, существуют только в телесериалах.

– Это хорошо или плохо?

– Хорошо. Я еще никогда не встречал таких людей, как твои родители. Они словно планеты в одной Солнечной системе, вращаются вокруг тебя и Трэвиса. Никогда не сталкиваются, но всегда остаются на своих орбитах, движутся с идеальной синхронностью. Видно, что они живут так уже много лет и проживут еще долго-долго.

– Ух ты, – мягко сказала Отем. – Какое красивое сравнение ты подобрал, Уэстон.

Я отвел глаза, не в силах вынести ее взгляд.

– В общем, я хотела поговорить с тобой кое о чем, – сказала Отем.

– Я тоже, – произнес я, с трудом цедя слова. – Мне нужно кое-что тебе сказать.

– Да? – Отем откинулась на спинку сиденья. – Звучит серьезно.

Я колебался. Господи, как же она прекрасна. В ней столько жизни и света, она полна чудесных воспоминаний: о счастливом детстве, о первых поцелуях, о счастье. Линкольн, штат Небраска – это ее дом, и я просто не мог всё испортить. Только не сегодня.

– Не-а. Это неважно. Давай сначала ты.

Отем поиграла своей ложкой.

– Последние несколько дней я много думала и теперь знаю, чему будет посвящен мой новый проект для Гарварда.

– Правда? И чему же?

– Тебе.

– Тема твоего проекта – я?

– Фигурально выражаясь. – Она сложила руки на столе и подалась вперед. – Я видела, как трудно тебе даются какие-то повседневные вещи, то, что мы принимаем как само собой разумеющееся. И я говорю не только о больших ванных комнатах и большем количестве пандусов.

– Да? – спросил я. Впрочем, когда мы сидели в самолете, я уже видел в ее глазах страстное оживление. Я понял, что она хочет сказать; Отем решила посвятить свою жизнь тому, чтобы моя жизнь стала лучше. При мысли об этом мое недостойное сердце преисполнилось чувством вины.

Отем продолжала.

– Когда я увидела, что родители Коннора не считают посттравматический синдром настоящей травмой, только потому что ее нельзя увидеть и наложить на нее повязку… И потом я своими глазами увидела, какие трудности ты вынужден испытывать из-за инвалидного кресла. Так вот, в этот момент все кусочки мозаики у меня в голове встали на место. Я хочу работать над проектом, который поможет людям с ограниченными возможностями – особенно ветеранам, – чтобы им было легче в этом мире. Просто чтобы им было легче жить, чтобы они не чувствовали себя невидимками, чтобы к ним не относились, как к людям второго сорта. Я еще не проработала детальный план, но основная идея такова. – Она прикусила губу. – Что думаешь?

– Суть я уловил, – проговорил я, улыбаясь. – Ты решила на моем горбу въехать в Гарвард.

Отем рассмеялась.

– В точку. – Она облокотилась о стол и подперла щеку тыльной стороной ладони. – Но, если серьезно, именно этим я хочу заниматься. Эта тема кажется мне важной и правильной, по отношению к биотопливу у меня никогда не возникало такой уверенности.

– А если?..

– Что «если»?

– Не знаю. Что, если наступит время… когда мы перестанем быть друзьями? – Я прочистил горло. – Скажем так: вдруг однажды ты меня возненавидишь? Твой проект будет навсегда связан со мной, так что в итоге ты возненавидишь и его.

– С какой стати я должна тебя возненавидеть? – Отем фыркнула и презрительным взмахом руки отвергла мое предположение. – В любом случае у меня и раньше были мысли о том, чтобы работать в интересах прав людей с ограниченными возможностями.

В прошлом году я даже вносила этот вариант в свой список возможных тем, но теперь пришла к этой проблеме осмысленно. – Она снова подалась вперед. – Я хочу этим заниматься, и мне кажется, это правильно. Я в этом абсолютно уверена.

Я смотрел на нее во все глаза, в голове царил сумбур, на языке вертелось множество слов, но я не мог их произнести.

Улыбка сбежала с лица Отем, и свет в ее глазах погас.

– Я тебя обидела?

– Нет, вовсе нет, – хрипло проговорил я. – Думаю, это замечательная идея. Вообще-то я польщен.

Она улыбнулась с облегчением, и ее счастье едва меня не ослепило.

– Я так рада.

Мы допили коктейли, и я оплатил счет. Снаружи шел дождь, и мы остановились на крытой веранде закусочной. Из динамиков над дверью лилась песня «Африка» группы «Toto», заполняя тишину.

Наконец мы вышли из-под навеса, и на нас обрушились потоки дождя, так что мы мгновенно промокли до нитки. Капли текли по лицу Отем, и ее кожа казалась отлитой из фарфора, от влаги ее рыжие волосы потемнели, но всё равно отливали темно-красным и золотым. Она повернулась ко мне, и мое сердце переполнилось любовью к ней.

«Поспеши, парень, она ведь ждет…»

Остановиться я не успел, моя рука словно сама по себе рванулась к Отем, и мои пальцы сжали ее запястье. Я втащил ее к себе на колени, зарылся пальцами в ее волосы и поцеловал ее.

Поцеловал отчаянно. Я чувствовал вкус дождевых капель, тепло ее губ, привкус клубники из ее коктейля, но мне было мало. Я хотел большего. Всего сразу.

Отем изумлено ахнула, потом прижалась ко мне. Ее губы приоткрылись, голова запрокинулась, так что я мог изучать ее дюйм за дюймом, наши языки соприкасались.

Ее пальцы скользнули в мои мокрые волосы, а дождь струйками стекал по нашим лицам, вода попадала в наши рты. Я чувствовал вкус холодной воды на теплом языке Отем, ощущал ее горячее дыхание в холодном воздухе. Дыхание девушки стало прерывистым, она тихо застонала, и этот звук показался мне дивной музыкой.

Она прижималась ко мне, а ее поцелуй… Боже мой. Поцелуй Отем стер из моей памяти войну, болезненные воспоминания о больнице и реабилитации.

«Я словно вернулся домой».

Время перестало существовать. Только хихиканье парочки проходящих мимо парней вернуло нас в реальность.

Мы отпрянули друг от друга, тяжело дыша.

– Ты дрожишь, – прошептал я.

– Это не от холода. – Отем соскользнула с моих коленей и тихо рассмеялась. – И, надеюсь, ты счастлив, Уэстон Тёрнер. Ты полностью изгладил из моей памяти первый поцелуй с… как там его звали.

Мы сели в машину, с наших волос и одежды на сиденья текла вода. Несколько секунд мы молча смотрели на стекающие по ветровому стеклу струйки воды, и воздух между нами накалился. Отем посмотрела на меня, я посмотрел на нее, и мы снова прильнули друг к другу.

Мы целовались жадно и страстно. Слишком много одежды, слишком мало пространства, слишком много желания. Не прерывая поцелуй, Отем кое-как стянула с себя куртку, а я избавился от своей, после чего совместными усилиями мы запихнули лишнюю одежду на заднее сиденье, на котором лежало мое инвалидное кресло.

Платье Отем липло к телу, ее соски затвердели, и мне безумно хотелось вобрать их ртом. Я прижал ладонь к ее щеке, пытаясь привлечь ее еще ближе к себе, но нижняя часть моего тела приковывала меня к месту.

Отем была очень изящной; она легко перелезла через центральную консоль и уселась на меня верхом, а я опустил спинку своего сиденья, чтобы Отем было удобнее, потом наконец накрыл ее груди ладонями. Мои руки потянулись вверх, пальцы погрузились в пышные волосы девушки, сжались в кулаки. Она застонала, ее бедра терлись о мои. Давление было слабым, но в этом маленьком пространстве близость Отем наполнила меня, опьяняя теплым запахом ее кожи, чистым и сладким от дождя.

Я стал целовать ее шею, одной рукой сжал ее грудь, пальцем лаская сосок, в то время как другая моя рука заскользила по ее гладкому бедру поднимаясь, всё выше и выше.

– Уэстон…

– Тише, – приказал я хрипло. Я не имел права касаться Отем, потому что так и не рассказал ей всю правду, но сейчас мне было на это наплевать. – Я собираюсь довести тебя до экстаза и хочу слышать только твои стоны удовольствия. И больше ничего.

Она смотрела на меня широко открытыми глазами, потемневшими от желания, жилка на ее шее пульсировала. Я потянул ее к себе и впился в ее приоткрытый рот. Я прикусывал и посасывал, пил дождевую воду с ее кожи, а мои руки гладили ее шелковистую спину, бедра, ягодицы.

Дыхание Отем стало хриплым и прерывистым, когда я провел сверху вниз по ее животу, и мои пальцы скользнули еще ниже, за резинку трусиков.

– Да, – прошептала Отем. – О да…

Она была теплой и влажной. Я потер тугой бугорок ее самой чувствительной плоти, потом медленно проник в нее двумя пальцами. Свободной рукой я надавил ей на затылок, не давая ей возможности избежать моих поцелуев, пока мои пальцы двигались туда-сюда, снова и снова.

– О, боже мой… Уэстон…

Отем выдыхала мое имя мне в рот, но я удерживал ее на месте, ловил и проглатывал ее слова. Ее волосы рассыпались, накрыв нас шелковистым шатром, а дождь мерно молотил по капоту машины. Я не останавливался ни на секунду. Мои пальцы медленно, но верно возносили Отем на вершину блаженства, мои поцелуи пили и пили ее дыхание.

– Давай же, – прорычал я ей в рот. – Давай, Отем.

Ее губы раскрылись, она зажмурилась, всё ее тело напряглось. Она ахнула, и я накрыл ее губы своими. Из ее горла вырвался приглушенный стон наслаждения, и я выпил и его тоже. Я чувствовал, что она уже на грани, и сильнее нажал пальцами на мягкую плоть. Секунда. Вторая. Потом Отем содрогнулась, выгнулась дугой, и с ее губ сорвался крик чистого наслаждения.

Я медленно ласкал ее пальцами, наслаждаясь ее экстазом, а другой рукой надавил ей на затылок, чтобы ее рот снова накрыл мой. Мне нужно было целовать эти губы, погрузить язык ей в рот и поглотить последние, стихающие стоны.

Наконец она обмякла на мне, ее жаркое дыхание обжигало мне грудь.

– Боже мой, Уэстон, – выдохнула Отем, утыкаясь макушкой в мой подбородок. – У меня голова идет кругом. – Ее рука скользнула вниз. – Ты такой твердый. Можно я?..

– Нет, не здесь.

Она смотрела на меня, и в полумраке ее глаза поблескивали. Я пригладил ее упавшие на лицо волосы и покачал головой.

– Ты знаешь меня лучше, чем кто бы то ни было, – тихо пробормотал я. Погладил ее по щеке, потом снова зарылся пальцами в ее волосы. – Никто не знает меня так, как ты. Никто.

– Я чувствую то же самое. С тобой я могу быть самой собой.

– Мне столько нужно тебе сказать, – прошептал я.

Отем слегка отстранилась и нахмурилась.

– Что случилось? – спросил я.

– Ничего, – ответила она. – Просто… Давным-давно мне приснился один сон, и в нем ты тоже произнес эти слова.

– Это правда. Слишком много…

Она вздохнула.

– Знаю, страшно вот так рисковать нашей дружбой, но сейчас я чувствую… мне трудно это описать, но мне кажется, что сейчас мы именно там, где должны быть. Ты тоже это чувствуешь?

Я кивнул.

– Да, я тоже. Здесь и больше нигде.

– Давай пока остановимся на этом. Хорошо? – Она провела по моей скуле кончиком пальца. – Это такой идеальный момент.

Она медленно поцеловала меня, потом положила голову мне на грудь, уткнувшись затылком мне в подбородок. Мы обнимали друг друга, а дождь тихо барабанил по машине, и кругом царила темная ночь. Отем протянула тонкую руку и кончиком пальца начертила букву У и сердечко на запотевшем оконном стекле.

Я закрыл глаза и крепче прижал ее к себе. Наконец-то она в моих объятиях, и я боялся ее отпускать.

Глава двадцать шестая

Отем

2 марта 20–

Я влюблена в Уэстона.

Черт возьми, я люблю его до безумия, я чувствую эту любовь каждой клеточкой тела, каждой молекулой. Я не просто спрыгнула с утеса, я лечу вниз и весело хохочу.

Я не сомневаюсь в себе и не сомневаюсь в нем. Нет ни капли недоверия. Я даже не задаюсь вопросом, настоящие ли это чувства или плод романтических надежд и красивых слов, которые даже не были произнесены. Я чувствую нас. Вижу нас в глазах Уэстона. Я слышу нас в его голосе, когда он произносит мое имя.

Я еще никогда не испытывала ничего подобного. Никогда. Ни с кем. И я не могу представить, что испытаю нечто подобное в будущем с кем-то другим.

Впервые в жизни я знаю, кто я такая и чего хочу, и эта уверенность наполняет меня безграничной радостью. Это чувство настоящее. Я люблю Уэстона.

И я дорожу этой любовью, потому что она наша.

Я сидела, повернувшись к иллюминатору, и держала дневник так, чтобы Уэстон не видел, что я пишу.

Большую часть четырехчасового перелета до Бостона Уэстон сидел с закрытыми глазами, откинув голову на спинку кресла. Прошлой ночью он не спал, и я подозревала, что поездка порядком его измотала.

Мы приземлились и вышли из самолета. На этот раз авиакомпания не потеряла кресло Уэстона, но мне всё равно не нравилось, что ему приходится сдавать свое средство передвижения в багаж. Я поклялась сделать всё возможное, чтобы мой проект помог исправить эту несправедливость.

Боже, мой проект. Меня распирало воодушевление. Новая цель глубоко запала мне в душу. Я посмотрела на Уэстона, ехавшего рядом со мной по телескопическому трапу.

«Потому что он глубоко запал мне в душу и в сердце. Боже мой…»

Пока мы ждали машину, которая должна была отвезти нас на вокзал, Уэстон потянул меня за руку и усадил к себе на колени – мне ужасно нравилось, как ловко и стремительно он проделывал этот маневр.

– Ты такая красивая, – сказал он, но на его лице отражалась едва ли не боль. – Как же ты прекрасна.

Я погладила его по голове.

– Как же я счастлива.

Уэстон не ответил. В его океанских глазах промелькнуло нечто странное, и это нельзя было объяснить простой усталостью.

– Всё хорошо? Знаю, ты мало спал…

Он закрыл мне рот поцелуем, совершенно лишив дыхания. Мне показалось, я того и гляди расплавлюсь.

– Такси приехало, – тихо пробормотал он. – Пора ехать.

Мы сели на поезд до Амхерста, а затем отправились к дому Уэстона.

– Мне нужно зайти в пекарню, – сказала я. – Если я не получу зарплату, у меня будут проблемы с большой буквы П. Может, позже мы могли бы… – «Заняться всякими неприличными вещами». – Встретиться?

– Ага, – тихо проговорил Уэстон, потом добавил громче: – Да. Мне нужно, чтобы ты зашла. Я приготовлю тебе ужин, а потом мы сможем поговорить.

Я хотела было поддразнить его, спросив, не является ли слово «поговорить» паролем, означающим «раздеться», но меня остановила тревога в его глазах. Возможно, он нервничает, боясь, что его тело подведет его, если дело дойдет до секса? Мне хотелось сказать ему, что мне неважно, что случится и как, что мне просто хочется быть рядом с ним, даже если мы просто будем лежать рядом в постели и просто целоваться всю ночь напролет.

Но, сказав это, я, вероятно, смутила бы Уэстона еще больше. Не стоит нарушать его личное пространство. Нужно просто показать ему, что я люблю его таким, какой он есть, с таким телом, какое ему дано, и хочу быть с ним. Остальное неважно.

Я наклонилась и поцеловала его.

– Я заеду в пекарню, потом заскочу домой и приму душ. Вернусь к пяти, хорошо?

– Конечно.

– Что-нибудь принести?

– Нет. – Он сжал мое лицо в ладонях, погладил щеки большими пальцами. В его глазах я видела тысячи несказанных слов. – Скоро увидимся.

Я снова его поцеловала.

– Скоро увидимся.

* * *

По дороге в «Белый султан» я запоздало сообразила, что мой мобильный всё еще в режиме «в самолете», и поспешила переключиться на обычный режим. На экране появилось сообщение от Руби, отправленное несколько часов назад.

Привет, подруга. Направляюсь домой, останусь ненадолго. Скоро увидимся, целую.

Я улыбнулась от уха до уха и запихнула телефон обратно в сумку. Как же давно я не видела лучшую подругу. Я очень по ней скучала, и редкие сообщения вкупе с натянутыми телефонными разговорами не улучшали положение.

«Нам с ней нужно как следует поговорить и устроить девичник, после чего наша дружба снова войдет в прежнюю колею».

В пекарне Эдмон потчевал толпы посетителей оперными ариями – было воскресенье, и народ спешил закупиться свежей выпечкой, – а Фил метался от прилавка к кассе, принимая и выдавая заказы. Уже не в первый раз я задалась вопросом: почему Эдмон с его красивым баритоном не стал оперным певцом, выбрав вместо этого профессию пекаря?

Очередная ария закончилась, и посетители разразились аплодисментами.

– Отем, ma chère! – Эдмон налетел на меня и сжал в объятиях. – Ты вся светишься. Поездка домой в компании с моим тихим молодым человеком прошла хорошо, а?

– Да, хорошо, – согласилась я. Похоже, широкая улыбка намертво приклеилась к моему лицу. – Всё очень хорошо.

Эдмон внимательно посмотрел на меня, его большие темные глаза округлились, а потом он обеими руками схватился за сердце.

– О, моя дорогая девочка. Неужели моя задумчивая девочка и мой тихий молодой человек?.. Это правда?

Я кивнула и на секунду крепко зажмурилась.

– Эдмон, не заставляйте меня плакать.

Пекарь подхватил меня и закружил по залу.

– Чудесные новости! Я так за тебя рад! И за мистера Тёрнера тоже. Идем! – Он взял меня за руку и повел к прилавку. – Мы должны это отпраздновать. Думаю, пирожное подойдет.

Или миндальное печенье? Нет, это слишком мало для такого замечательного дня.

– Как насчет клюквенной лепешки?

– Ха! – Эдмон рассмеялся. – Mais, oui[7]. О, пока не забыл! Сегодня утром я обнаружил рюкзак мистера Тёрнера. – Он мрачно посмотрел на беднягу Фила. – Филипп нашел пропажу еще в четверг, но забыл положить в ящик для забытых вещей. Рюкзак валялся за мешком с мукой.

– Это чудесно! – воскликнула я, пока мы шли в кухню. – Уэстон будет очень рад. Сегодня же вечером отнесу ему.

«Сегодня вечером. О, Боже… Дзинь…»

Эдмон подцепил темно-синий рюкзак за лямки и протянул мне.

– Voilà[8]. И, позволь заметить, месье Тёрнер прекрасный поэт. Я и не подозревал, что он так талантлив.

Я замерла с протянутой рукой.

– Что вы сказали?

– Я понятия не имел, что мистер Тёрнер так красиво пишет.

Я уставилась на Эдмона, потом – на рюкзак в его руках. Медленно, с опаской я взяла сумку и присела на перевернутое ведро. Расстегнула молнию, дрожащими руками достала из рюкзака тетрадь и стопку отдельных листов.

– Прости меня, – всполошился Эдмон. – Я посмотрел лишь потому, что хотел удостовериться, кому принадлежит эта вещь. Я не хотел совать нос в чужие дела.

– Нет, всё в порядке. – С отчаянно бьющимся сердцем я нашла заявление на посещение курса «Стихосложение и поэзия». К заявлению было приложено стихотворение, написанное от руки, тем же неровным, но четким почерком – я сразу его узнала. Именно этим почерком, который отпечатался в моем сердце, были выведены слова, присланные мне из тренировочного лагеря.

Стихотворение называлось «Руки в грязи». Я начала его читать, и кровь загудела у меня в ушах, так что я перестала слышать встревоженные вопросы Эдмона.

Я читала строчку за строчкой, и каждое слово вонзалось мне в грудь, как острый нож, потому что стиль был мне знаком.

На тебя глаза не смею поднять,

Ибо темен и мрачен мой взгляд.

Черной пропастью разделяет нас

Моей лжи убийственный яд.

– О, боже… – Листок выпал из моих рук, но я не стала его поднимать, потому что уже лихорадочно просматривала остальные записи. Я нашла другие стихи, зарисовки, написанные всё тем же почерком. Самостоятельные работы по экономике, подписанные именем Уэстона, обрывки стихов на скомканных листах бумаги.

Я нашла слова, которые уже читала ранее, слова, воспламенившие мою душу.

Без тебя мне нечем дышать,

Я тону,

День и ночь едва различаю.

Сон нейдет, и в холодном поту

Твое имя с трудом выдыхаю.

Лишь увидев тебя, свет в твоих очах,

Я дыхание вновь обретаю.

Ты пришла – и я греюсь в твоих лучах.

Оживаю, дышу, воскресаю.

У меня в горле заклокотало рыдание. Я схватила другой листок, старый, запачканный пролитым кофе.

Тысячи несказанных слов

Между нами

Застыли

И крепкой удавкой

Мне горло сдавили

Я нем, но сердце болит

И горят в моей памяти

Осени яркие краски…

Слова расплылись у меня перед глазами из-за подступивших слез, я скомкала лист бумаги, и с моих губ сорвался тихий стон, исторгнутый из самого сердца.

– Ma chère, – донесся до меня напряженный голос Эдмона. – Посмотри на меня. Великан-француз присел на корточки рядом со мной. – Скажи мне, что случилось.

– Письма, которые Коннор присылал мне из тренировочного лагеря, – пробормотала я. – Думаю, именно тогда я догадалась.

– О чем догадалась?

– Но ведь я спрашивала. Я спросила их обоих, а они соврали… О, господи, они лгали мне множество раз…

– Кто, ma chère? Кто тебе лгал?

– Я спросила его, и он сказал «нет». Он этого не писал. Он не мог ничего написать. А я ему поверила. Я поверила ему, потому что доверяла.

– Отем…

Меня охватило оцепенение, как будто я упала в ледяную воду. Я вытерла слезы, запихнула бумаги обратно в рюкзак и поднялась на дрожащие ноги.

– Спасибо, Эдмон, – проговорила я ровным тоном. Попыталась улыбнуться, потому что в противном случае Эдмон ни за что бы меня не отпустил. – Со мной всё хорошо. Извините, что напугала вас. Просто эти стихи такие… красивые. – Я с трудом сглотнула. – Такие красивые. Но теперь я в порядке. Пойду, верну Уэстону его вещи.

Как только я произнесла имя Уэстона, сковавший меня лед треснул – и в моем сердце образовался кровоточащий разлом – но я усилием воли снова его заморозила. Следовало поскорее уйти.

Эдмон покачал головой.

– Отем, не знаю, что сейчас произошло…

– Я тоже не знаю. Вернее сказать, теперь я знаю, что произошло. Наконец-то. – Я вдохнула через нос и выпрямилась. – Увидимся завтра утром.

Я повернулась и ушла, ноги вынесли меня из теплой, благоухающей сладостями пекарни в холодные объятия вечера. Весь путь до дома Уэстона я прошла пешком.

Уэстон всегда оставлял дверь квартиры открытой, чтобы я могла войти, но сегодня я постучала, и от этого стука мое сердце содрогнулось, сковавший его лед снова треснул, и в щель хлынула боль.

Дверь открылась.

Я протянула рюкзак.

– Нашла твою вещь.

Глаза Уэстона стали просто огромными, и выражение его лица подействовало на меня, как оплеуха. Боль в его глазах подтвердила мои сомнения.

Правда вышла наружу.

Глава двадцать седьмая

Уэстон

«Всё кончено».

Эта мысль обрушилась на меня, как скала. Не «Возможно, у нас еще есть шанс», или «Я могу всё исправить», или даже «О, черт, ты клятый идиот», хотя всё это пришло мне в голову секунду спустя.

Сердце камнем ухнуло куда-то в нижнюю часть груди, когда я забрал рюкзак из рук Отем. Она обогнула мое кресло, прошла в гостиную, сгорбилась и обхватила себя за плечи. Я развернул кресло и поехал за ней, вспоминая наш первый разговор, состоявшийся в библиотеке Амхерстского университета. Тогда Отем сказала мне, что для нее очень важна честность, что, когда дело касается любви, она ждет искренности.

– Итак? – Она повернулась ко мне и указала на лежащий у меня на коленях рюкзак. – Ты об этом хотел поговорить сегодня вечером?

– Да. – Я сбросил предательский рюкзак на пол. – Да, об этом.

– И почему сегодняшний вечер такой особенный? – Она пыталась говорить ровным тоном, но ее голос то и дело срывался. – Чем были плохи все предыдущие вечера, миновавшие за последние полтора года?

Я проигнорировал ее сарказм и сказал правду. Впервые в жизни я произнес это вслух… и, черт возьми, слишком поздно.

– Потому что я люблю тебя. Я влюблен в тебя до безумия и уже давно…

– Нет. – Она покачала головой, крепко сжав губы. – Не нужно говорить такое, Уэстон. Только не сейчас.

Я придвинул инвалидное кресло ближе к ней.

– Я должен. Мне уже давно следовало… Проклятие, у меня было столько возможностей признаться, но я не смог или думал, что не могу…

– Это был ты, всё это время, – прошептала Отем. – Ты писал мне, а все сливки снимал Коннор.

Я кивнул.

– Почему? Почему ты так со мной поступил?

– Ты понравилась Коннору, – проговорил я, и собственные слова показались мне донельзя глупыми и жалкими. – Ты очень ему нравилась, но он не знал, о чем с тобой говорить.

– Значит, ты всё это делал ради него.

– Поначалу. Вскоре я уже делал это для вас обоих. Я думал… Я хотел помочь ему сделать тебя счастливой, потому что считал, что сам на это не способен.

– И я оказалась легкой целью, – припечатала Отем. – Потому что любила поэзию, романтику и красивые слова. – Она плотнее обхватила себя руками. – Как же это работало? Ты писал стихи и передавал их Коннору, как шпаргалку на школьном экзамене?

– Всё началось с сообщений, – признался я. – И на этом мне следовало остановиться, но первое стихотворение…

– Ты о стихотворении, прочитав которое, я переспала с Коннором? Ты это стихотворение имеешь в виду?

– Я написал его не для Коннора. Я написал его для себя. Для тебя. Но ты его нашла, а Коннор сказал, что это он его написал. Это не оправдание, но так уж получилось. Богом клянусь. Я не сочинял этот стих ради того, чтобы с его помощью Коннор тебя соблазнил. Я разозлился, узнав, что Коннор его украл…

– Ты разозлился на Коннора, – повторила Отем. – И всё же ничего не сделал, чтобы меня остановить. Ты не рассказал мне правду.

– Я подумал, что уже слишком поздно, – сказал я. – Я тебя любил, но Коннора я тоже любил. Мне хотелось, чтобы вы оба были счастливы.

Мгновение Отем смотрела мне в глаза, ее руки безвольно опустились, потом она прижала кончики пальцев к губам.

– Что еще? Стихи. Письма из тренировочного лагеря?

– Телефонный звонок в Небраску.

– Телефонный звонок? После того, как у моего отца случился сердечный приступ? Это был ты?

Я выдержал ее недоверчивый взгляд, потому что это было меньшее, что я сейчас мог сделать.

– Это был я.

Отем пошатнулась, сделала шаг назад и присела на край дивана.

– Господи. Какой же идиоткой ты меня, наверное, считал.

– Нет, я…

– Ты сказал, что у тебя простуда, а я так боялась за отца, так устала, что плохо соображала, а ты этим воспользовался…

– Нет, клянусь, всё было не так, – возразил я, стискивая ободы колес инвалидного кресла. – Мне нужно было с тобой поговорить и мне хотелось, чтобы ты почувствовала себя лучше. Мне хотелось, чтобы ты поняла, что тебя любят, а Коннор, не мог этого сделать, черт возьми.

Она покачала головой, оперлась локтями о колени и запустила пальцы в волосы.

– Боже, я провела столько времени, мучаясь из-за Коннора. Сколько бессонных ночей… Сколько месяцев я ждала, волновалась и сомневалась в наших отношениях. Я провела День благодарения в его доме рядом с его родителями. Я выставила себя полной дурой, мечтая над этими проклятыми письмами.

«Доволен, Носочный Мальчик? Твои худшие страхи стали реальностью».

У меня защемило сердце. Именно этого я больше всего боялся: что, узнав правду, Отем начнет винить себя, хотя никакой ее вины во всём случившемся не было, она просто всем сердцем поверила нам.

– Ты не дура, – сказал я. – Ты поверила нам, и у тебя не было никаких причин нам не верить.

– Верно, потому что мне и в голову не могло прийти, что вы так со мной поступите. И не раз. Вы поступали так очень долго. Даже когда ушли на войну, даже когда попали в больницу… и потом, когда мы с тобой общались…

Она покачала головой, слезы капали ей на колени.

– Знаю, – сдавленно проговорил я. – Прошло слишком много времени, и казалось невозможным отыграть назад. Когда Коннор ушел, я подумал, что не нужно ничего делать. Всё равно в то время я не мог написать ни слова. Все мои слова умерли, и я думал, что уже никогда их не найду. Я думал, что, рассказав тебе правду, причиню тебе еще больше боли.

– Мне больно из-за всего этого! – закричала Отем, вскидывая голову. – Нельзя измерить степень и меру этой боли; есть то, что случилось, и всё случившееся ужасно. Ты заставил меня полюбить Коннора, а потом он ушел, забрав с собой все слова.

– Ты права, – сказал я и попытался взять ее за руку. – Ты права. Я совершил сотню ошибок, и у меня закончились оправдания. Я люблю тебя…

– Перестань это повторять! – Отем отдернула руку и встала. – Ты не имеешь права говорить это сейчас.

– Я должен. – Я повысил голос. – Мне нужно произносить эти слова своим собственным голосом. Последние несколько месяцев были лучшими в моей жизни. Я выжил только благодаря тебе.

– Нет…

– Клянусь Богом, Отем: всё, что я написал, всё, что мы говорили друг другу до сего момента, было правдой.

– Правда, – прошептала она. – Правда – единственное, что мне нужно, но она каждый раз выскальзывает из моих пальцев.

– Твоя любовь была настоящей, просто ты любила не Коннора. – Глаза защипало от слез. – Ты любила меня.

Наши взгляды встретились, и на миг мне показалось, что появилась надежда. Я видел в глазах Отем желание простить меня.

– Та ночь на диване, – проговорила Отем. – Боже, я еще никогда так сильно не хотела мужчину. Я винила текилу и одиночество, но в глубине души знала, что между нами было что-то большее.

– Так и было.

Она покачала головой, посмотрела в потолок.

– Я прямо спросила тебя, написал ли Коннор те письма, а ты ответил «да». Я спросила Коннора, он ли написал те письма, и он ответил «да». Я поверила вам обоим. Я вам доверяла. Но ты не доверил мне свои чувства. Я переспала с Коннором по собственной воле, но после этого осталась с ним и спала с ним снова и снова, из-за затеянной вами игры. Вы водили меня за нос до самого отъезда на фронт. И когда я уже думала, что между мной и Коннором всё кончено, начали приходить письма из тренировочного лагеря. Боже мой, Уэстон, я влюбилась в эти письма всем сердцем.

«Она влюблена в мою душу, а моя душа – это ты».

– Прости меня, Отем. Мне так жаль.

Она покачала головой, взгляд ее был прикован к окну, за которым уже темнела холодная ночь.

– Самое печальное в том, что Коннор замечательный человек. Возможно, нам и не предначертано было быть вместе, но ему не стоило всё это проделывать.

– Он видел в тебе то же, что вижу я, – тихо сказал я. – Он знал, что, получив твою любовь, должен сделать всё, чтобы ее удержать. Только полный дурак смог бы от тебя отказаться.

– Но моя любовь предназначалась тебе, Уэстон. Вся моя любовь. Всё это время. Всё это время я хотела быть с тобой, но теперь…

– Не говори, что уже слишком поздно. Пожалуйста. Я не могу… – Я умолк, не в силах закончить фразу. В глазах стояли слезы.

– Знаешь, – сдавленным от рыданий голосом произнесла Отем. – Я читала те чудесные письма из тренировочного лагеря и думала: «Боже мой, всё это ради меня. Эти невероятные мысли и чувства воплотились в стихи и посвящены мне, они продиктованы любовью… И всё это для меня».

– Они предназначались тебе, – хрипло подтвердил я. – И до сих пор предназначены. Каждое слово в тех письмах – правда.

– Потому что ты меня любил.

Голос девушки сорвался, и мое сердце облилось кровью.

– Да.

– Ты так сильно меня любил, что, вернувшись из тренировочного лагеря, ничего не сказал. – Ее полный боли взгляд рвал мою душу на части. – А мы с Коннором отправились прямиком в постель.

Я закрыл глаза, объятый стыдом и чувством вины, а когда снова открыл, Отем протягивала руку к своей сумочке, лежащей на диване.

– Мне пора.

Когда она проходила мимо моего кресла, я схватил ее за руку.

– Отем, подожди. Могу я?.. Мы можем еще поговорить? Пожалуйста?

«Не может быть, чтобы всё закончилось вот так».

– Не знаю, Уэстон. Сейчас мне нужно побыть одной.

Я прижался губами к тыльной стороне ее ладони, потом заговорил, так что мои губы почти касались ее кожи. Я отчаянно надеялся, что эти слова проникнут в ее кровь и найдут путь к ее великодушному сердцу.

– Ты не заслужила всего этого, а я не заслуживаю второго шанса, но в последний раз побуду эгоистом и попрошу о прощении. Потому что сама мысль о том, чтобы жить без тебя… – Я зажмурился и прошептал: – Это невыносимо, Отем.

Несколько секунд она стояла, не двигаясь.

В молчании.

Потом выдернула руку из моих пальцев и ушла, тихо прикрыв за собой дверь.

Глава двадцать восьмая

Отем

Я вышла из дома Уэстона в темную, беззвездную ночь и крепко обхватила себя за плечи, хотя почти не чувствовала холода. В голове не осталось ни одной мысли, я переставляла ноги, движимая одним желанием: попасть домой, оказаться в безопасности, остаться одной. Я постаралась забыть прекрасное лицо Уэстона, искаженное виной и сожалением. Прежде всего мне требовалось разложить по полочкам собственные мысли и чувства.

Подойдя к двери своей квартиры, я вставила ключ в замок и поняла, что тот не заперт. Открыв дверь, я увидела Руби – она стояла посреди гостиной и что-то быстро печатала в телефоне, ее багаж стоял возле дивана.

«Слава богу», – подумала я.

При виде подруги, одетой, по своему обыкновению, непринужденно (обтягивающие джинсы и мягкая толстовка в горошек), я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

– Отем, что ты?.. – Взгляд Руби метнулся к коридору, туда, где располагались двери наших спален. – Я как раз пыталась написать тебе сообщение.

– Боже мой, Руби, как же я рада, что ты здесь.

Я шагнула к ней, и вдруг из ванны донесся шум сливаемой в унитаз воды.

– О, ты не одна? – Наверное, прихватила с собой нового бойфренда, какого-нибудь горячего итальянского парня. Сегодня у меня не осталось сил на знакомство с посторонними людьми. Мне хотелось пообщаться с Руби один на один.

Потом дверь ванной комнаты открылась, и оттуда вышел Коннор Дрейк.

Мне показалось, что желудок ухнул куда-то в область пяток, а следом полетело сердце: с каждым его ударом кусочки мозаики вставали на место. Через десять секунд я уже видела целую картину. Всё стало ясно. Теперь я доподлинно знала, где всё это время прятался Коннор.

– О, боже. – Сумочка выпала из моих ослабевших пальцев, взгляд метался от Руби к Коннору и обратно.

– Вот приспичило же тебе воспользоваться ванной, да? – пробормотала Руби, почти не разжимая губ.

– Привет, Отем, – сказал Коннор. Он прекрасно выглядел – загорелый и полный жизни. Ничто не напоминало о том сломленном человеке, с которым я рассталась в больничной палате.

Я попятилась.

– Это происходит не со мной.

– Нам нужно поговорить, – сказал Коннор, подходя ко мне.

– Правда? – Я ощетинилась. – Уэстона тоже пригласим, чтобы он переводил твои реплики?

Руби прикрыла глаза ладонью.

– О, боже мой.

– А, так ты тоже в курсе? – Я горько усмехнулась, чувствуя себя так, будто моя душа вдруг покинула тело. – Забавно: вечно я последняя обо всём узнаю.

– Нет, – тихо проговорила Руби. – Всё не так. В смысле, всё так, но… черт. Черт. Черт.

Она шлепнула Коннора по руке, и если у меня еще оставались какие-то сомнения, они пропали: жест получился очень интимный.

– Это неправильно. Нам следовало… О, господи. Отем, прости…

Она шагнула ко мне, но я сделала шаг назад.

– Малышка, – сказал Коннор, – ты не могла бы оставить нас на минутку?

Руби посмотрела на меня.

– Ты не против?

– Конечно, малышка, – ядовито ответила я. – Почему нет?

Руби схватила свою сумочку.

– Я буду внизу, в кафе «У Клэр». – Она двинулась к двери, но проходя мимо меня, остановилась. – Отем, прости. Совсем не так я хотела тебе сообщить.

– А как? Собиралась прислать мне письмо?

В глазах подруги заблестели слезы, и она быстро вышла.

– Хорошо выглядишь, – заключила я, – глядя на Коннора. – Похоже, твоя рука зажила.

Он согнул левую руку, потом опустил ее. Он стоял передо мной, высокий и сильный, одетый в джинсы, ботинки и короткую шерстяную куртку. От него исходила уверенность, которой я не ощущала прежде, даже в те времена, когда мы только-только познакомились.

– И как давно вы двое вместе? – поинтересовалась я.

– Из Амхерста я поехал прямиком в Италию, – ответил Коннор. – Но Руби не знала, что я приеду. Я просто появился у нее на пороге.

– И она с радостью тебя впустила.

– Нет. – На его губах появилась нежная улыбка. – Она захлопнула дверь у меня перед носом.

Я прислонилась затылком к двери.

– Мне ты такой возможности не оставил.

Улыбка сбежала с его лица.

– Слушай, это долгая история, но ты должна знать: мы никогда этого не планировали, клянусь. Мне нужно было убраться из Бостона, куда угодно. Я знал, что Руби в Италии, и отправился туда. Мы стали друзьями задолго до…

– До того как начали спать вместе.

Коннор вздохнул.

– Да.

Я опустилась на диван и прижала к груди подушку.

– Второй раз за день у меня выбивают почву из-под ног. Я сегодня в ударе.

– Прости. – Коннор придвинул к дивану стул и сел. – Уэс всё тебе рассказал?

Он встревоженно наблюдал за мной своими ярко-зелеными глазами. Эти глаза видели меня обнаженной, но никогда не видели, сколько бессонных ночей я провела в тяжелых раздумьях.

– Нет, – ответила я. – Ничего он мне не рассказывал. И ты ничего мне не рассказал. Когда Руби обо всём узнала? – Я говорила ровным тоном, но мои руки всё крепче сжимали подушку. – Она тоже ничего мне не рассказала. Количество людей, перед которыми я выставляла себя дурой, стремительно растет.

– Руби не знала. Вначале не знала.

– Но она узнала до сегодняшнего дня, верно? Узнала раньше меня. – Я покачала головой. – Знаешь, что? Это неважно. Кому есть до этого дело?

– Мне есть дело, – сказал Коннор. – И Руби. Она вся извелась, переживала, как ты воспримешь наши с ней отношения. Она не хотела тебя ранить.

– И всё же она ничего мне не рассказала. Все так заботились о моих чувствах, так боялись меня ранить. Действительно. Спасибо, что верили в меня.

Коннор на миг опустил голову.

– Когда я уезжал, я был в полном раздрае, – заметил он, потирая подбородок. – Ты сама меня видела. Я был полной развалиной. Мне нужно было выбраться, оказаться подальше от родителей. Итальянский пляж казался мне раем, черт возьми.

Я думал о Руби просто как о человеке, смешившем меня, когда мне действительно нужно было смеяться. Она позволяла мне быть самим собой, не ждала, что я стану кем-то, кем я не являюсь.

– Я никогда на тебя не давила, – тихо заметила я.

– Осознанно – нет, – ответил Коннор. – Но рядом с тобой я чувствовал себя виноватым. Ты заслуживала столь многого, а я не мог тебе всего этого дать, поэтому мне требовалась помощь Уэса.

– Ты мне лгал, – произнесла я дрожащим голосом. – Вы оба мне лгали. И Руби тоже лгала.

– Знаю. Прости. Перед отъездом я хотел рассказать тебе о письмах, но не смог. Не хотел навредить тебе еще больше. Потом, Руби стала периодически упоминать о ваших с Уэсом частых встречах. Она говорила, что вы много времени проводите вместе, и я молчал, чтобы не помешать вам.

Я уставилась на него, не зная, что делать, как реагировать на этот заговор молчания вокруг меня.

– Как поживает Уэс? – спросил Коннор хрипло. – С ним всё в порядке?

Всем своим видом он выражал любовь и заботу о своем лучшем друге, и эта искренняя тревога растопила твердый кокон сарказма, которым я себя окружила.

– Он в порядке, – ответила я. – И, мне кажется, тебе пора. Я больше не хочу с тобой разговаривать.

– Подожди, скажи только… ты всё еще хранишь письма из тренировочного лагеря?

– Да.

Он вздохнул с облегчением, и у меня кровь закипела в жилах от гнева.

– Мне следовало бы сжечь их, – проговорила я, отбросила подушку в сторону и вскочила. – Ты сказал, глядя мне в глаза, что сам написал эти письма. Я спросила тебя прямо, и ты соврал, глядя мне в лицо.

– Я не врал. Это не совсем ложь.

– «Не совсем ложь»?! – закричала я. – Господи, ты просто нечто!

– Ты спросила, было ли правдой всё написанное в тех письмах. И я ответил «да», потому что так и было.

– Чушь собачья.

– Это не чушь. Просто письма были не от меня, а от Уэса. Продиктованы его сердцем. Отем, он тебя любит.

– Перестань…

– Он любил тебя с самого начала, но я был одержим тобой, слишком эгоистичен и не видел, что Уэс подходит тебе больше. А Уэс был так верен мне, что не мог постоять за себя. Он всегда ставил меня на первое место, пытался меня защитить и… он такой упрямый, черт возьми…

Он грустно улыбнулся, в его глазах светилась любовь к лучшему другу. И к моей лучшей подруге.

– Мы с Руби… похожи. Мы делаем друг друга счастливыми. Впервые мне совершенно наплевать, что подумают мои родители, потому что теперь я знаю, что по-настоящему важно в жизни. – Коннор посмотрел на меня. – А ты счастлива с Уэсом? В смысле, была счастлива до того, как закрутилась вся эта заваруха?

Горячие слезы растопили ледяное оцепенение, сковывавшее мою душу на протяжении всего вечера.

– Нам было так хорошо, – прошептала я. – Я влюблена в него.

Коннор улыбнулся с искренним облегчением и радостью.

– Боже мой, Отем, он так тебя любит. Если хочешь на кого-то сердиться, сердись на меня. Уэс написал то первое стихотворение не для того чтобы помочь мне затащить тебя в постель. Я украл у него тот стих, а когда понял, что он тебя любит, поступил неправильно, взял и ушел, вместо того чтобы рассказать тебе правду.

Я смотрела на него, чувствуя бесконечную усталость.

– Неужели уже слишком поздно? – спросил Коннор. – Прошу, скажи, что еще не поздно.

– Я понимаю, чего ты от меня ждешь, – проговорила я. – Ты с Руби вместе, я с Уэстоном вместе. Мне следует понять и простить, потому что он меня любит. Мне следует обо всём забыть, потому что так будет лучше для всех. – Коннор открыл было рот, чтобы что-то сказать, но я не дала ему такой возможности. – На сегодня с меня довольно откровений. Сейчас я знаю одно: мне хочется, чтобы меня оставили в покое.

Я направилась к своей комнате, но Коннор удержал меня за предплечье, заставил повернуться и мягко положил руки мне на плечи.

– Не нужно… – прошептала я и зажмурилась, потому что глаза защипало от набежавших слез. Я уперлась руками ему в грудь. – Я очень рада, что ты жив и здоров, это большое облегчение… но, Коннор, я не могу…

– Не страшно, если ты возненавидишь меня, – пробормотал Коннор.

– У меня нет к тебе ненависти, я просто видеть тебя не могу.

– Понимаю, и мне жаль, но, пожалуйста, прочитай одно из тех писем еще раз. Знай, их написал Уэс, и он вложил свое сердце в каждое слово.

Он выпустил меня и погладил мою щеку ладонью.

– Всё написанное там – правда. Клянусь.

Глава двадцать девятая

Уэстон

Я лежал без сна, слушая шум дождя, и отсчитывал секунды, медленно перетекавшие в часы. Из-за неспособности легко перевернуться на бок я больше чем когда-либо чувствовал себя пригвожденным к месту и неподвижным. Спустя много долгих часов я наконец забылся беспокойным сном, и мой измученный разум превратил огромную подушку в Отем. Я прижался к ее теплому боку, и всё стало хорошо. Отем вовсе не ушла от меня, потрясенная и преданная. Она всё еще меня любит. Мы с ней вместе.

Когда холодный серый свет заструился в окна, я проснулся один, обнимая холодную подушку.

«Потому что всё кончено Носочный Мальчик. КОН-ЧЕ-НО».

Я швырнул подушку на пол, сбросил с ног улучшающее кровообращение одеяло и сел. Оглядел свою квартиру, полностью приспособленную для передвижения в инвалидном кресле, и меня охватило отчаянное желание убраться отсюда. Поступить так же, как Коннор. Встать и уйти. Сбежать.

Или хотя бы встать.

На память, словно полузабытый сон, пришли слова профессора Ондивьюжа.

«Возможно, вселенная подает тебе знак, а ты должен усвоить преподанный тебе урок».

Только что я был так близок к счастью, мог протянуть руку и коснуться его, прижаться к нему и спать. Но часть меня, та, что наблюдала, как уезжает мой отец, всегда управляла моей жизнью, постоянно заставляла меня гнаться за тем, что я никак не мог ухватить.

И я смертельно устал от этой гонки.

Я знал, что сегодня Отем целый день работает в пекарне. Не хотелось устраивать сцен и ставить ее в неловкое положение, но мне было жизненно необходимо ее увидеть. Нужно сказать ей, что я так просто не сдамся, буду бороться. И если придется говорить всё это на глазах у всех посетителей кафе, значит, так тому и быть.

Я оделся и отправился в пекарню – путь до нее от моего дома был неблизкий. К тому времени как я добрался до «Белого султана», солнце уже стояло высоко в небе, а перед прилавком выстроилась длинная очередь желающих отведать свежей выпечки.

Эдмон и Фил обслуживали покупателей, но Отем нигде не было видно.

Я остановился возле двери, но Эдмон заметил меня, и его лицо озарила неуверенная улыбка.

– Месье Тёрнер, – воскликнул он. – Рад вас видеть.

– Отем сегодня нет?

Пекарь покачал головой.

– Она позвонила и сказала, что заболела.

– Проклятие. Спасибо.

Я начал разворачивать коляску, но Эдмон меня окликнул.

– Уэстон, – сказал он, – я беспокоюсь за нашу девочку. Когда она вчера уходила, то была сама не своя.

Наша девочка. Я чуть не ляпнул, что больше не имею права называть Отем «нашей» девочкой, но вовремя прикусил язык. У меня в сердце еще горела крохотная искорка надежды, и я не собирался ее гасить.

– Я тоже беспокоюсь, – ответил я.

Выехав из пекарни, я пустился в нелегкий путь до Плезант Драйв, улицы, на которой жила Отем. Крутя колеса коляски, я, как заклинание, повторял слова профессора Ондивьюжа:

«Любовь способна уврачевать и простить всё».

Я ехал, опустив голову, в глубокой задумчивости, почти не смотрел по сторонам и в итоге чуть не сбил какого-то парня, шагавшего мне навстречу, но в последний момент затормозил.

– Черт побери, уйди с дороги…

Я поднял глаза и обомлел.

На меня сверху вниз смотрел Коннор: загорелый и сияющий, он стоял, засунув руки в карманы шерстяной куртки.

– Привет, – сказал он. Взгляд у него был ясный и спокойный, ни следа злости и тоски, омрачавших его лицо, когда он уходил в прошлый раз.

– Привет, – сказал я.

В голове стало пусто и звонко. Губы сами собой расплылись в улыбке, в груди потеплело от облегчения и счастья. Если бы я мог стоять, то крепко бы его обнял, чтобы все старые разногласия исчезли.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я. – Ты вернулся? Навсегда?

– Пока нет, просто приехал ненадолго. На пару дней. Но в июне мы вернемся.

– «Мы»?

Коннор вздернул подбородок.

– Руби и я.

– Руби.

Надежда, которую я до сего момента пытался сдерживать, едва не вырвалась наружу.

– Руби… Ты и Руби… – прокаркал я. – Это шутка?

– Нет. Мы вместе уже несколько месяцев, и я ее люблю.

– Ты ее любишь… – Я потер лицо обеими руками. – Отем знает?

Коннор потер шею.

– Знает.

– О, черт возьми, – пробормотал я, обмякая в кресле.

– Ага. Так неудачно всё совпало. Вчера вечером Руби как раз собиралась поговорить с Отем, а я именно в это время заскочил к ней из гостиницы, но мне приспичило помочиться, и тут – бах! – домой возвращается Отем.

– Вчера вечером?! – воскликнул я. – Ты шутишь, что ли, черт тебя подери совсем?

Тлеющий огонек надежды на то, что мы с Отем помиримся, погас.

– Уэс…

– Поверить не могу. Я разбил ей сердце, и тут заявляешься ты и добиваешь ее. Лучше и быть не может. – Я попытался объехать Коннора, но он преградил мне путь.

– Боже мой, Уэс. Подожди.

– Уйди с дороги, болван.

Он попятился.

– Мы можем поговорить?

– Ах, теперь ты хочешь поговорить?

– Да, хочу. Ты и впрямь зол на меня за мое долгое молчание? Это ты-то? Потому что это просто бред, Уэс, и ты это знаешь.

Я это знал, и осознание собственной неправоты выводило меня из себя даже больше, чем закрученный нами клубок тайн, лжи и разоблачений.

– Мне пора, – сказал Коннор. – Мне нужна была помощь. И желательно не такая, какую обычно обрушивали на меня родители. Мне нужно было начать всё с начала.

– Но шесть миллионов долларов, которые они перевели на твой счет, ты принял.

– Чувак, почему ты такой засранец?

«Потому что ты меня бросил. Ты, мой лучший друг, бросил меня в трудный момент моей жизни».

– Потому что ты свалил почти на год, не сказав, куда направляешься и всё ли с тобой хорошо.

– Я поддерживал контакт с родителями. Господи, Уэс, ты же сам меня видел. Головные боли, провалы в памяти; любой громкий звук выводил меня из себя. Если кто-то ронял рядом со мной ручку, мне казалось, будто грянул выстрел. – У него на скулах заходили желваки, но потом он улыбнулся – я еще никогда не видел у него такой улыбки. – Но рядом с Руби… мне было так хорошо. Я хочу сказать, она не мирится с моими закидонами, она уговорила меня пойти к психологу и помогла найти работу… Она удивительная. Наконец-то я нашел человека, которому подхожу.

– И это Руби, – проговорил я. – Из всех женщин мира ты выбрал именно ее.

– Мы не выбираем тех, кого любим, – ответил Коннор. – Мы так ужасно поступили с Отем, но вчера я во всём признался. Я сказал ей, что…

– Ты с ней говорил?

– Вчера вечером.

– И? – Я крепче сжал ободы колес инвалидного кресла, потому что боялся, что попытаюсь вскочить и схватить лучшего друга за грудки, а это закончилось бы позорным падением.

– Она очень расстроилась, – ответил Коннор. – Но я всё ей объяснил и сказал, что это моя вина.

– И всё мгновенно наладилось, правда? Отем тебе поверила и сразу побежала ко мне, бросилась в мои объятия и всё простила. – Сейчас моими устами говорил мерзкий тип по прозвищу Амхерстская Задница. – Ты извинился, улыбнулся своей очаровательной улыбкой, и на этом твоя роль в этой истории закончена. Твои руки чисты, так что вы с Руби можете, вальсируя, уйти в закат и оставить меня ни с чем.

– О чем ты, черт побери? Я же пытался…

– Забудь. – Я понял, что если немедленно не закончу этот разговор, то выдам какое-то непростительное оскорбление, после чего мы уже никогда не примиримся. – Возвращайся к своей девушке и к своим деньгам. Открой свой спорт-бар и будь счастлив. Ты ничего не понимаешь в чужих страданиях, так что лучше оставь это профессионалам.

– Верно, Уэс, – согласился Коннор. – В страданиях ты профи. Ты решил страдать всю жизнь. Только знаешь что? Именно это ты и получишь. – У него на скулах заходили желваки. – Ты никогда не сможешь постоять за себя. Когда доходит до дела, ты прячешься, прямо как сейчас.

Я уставился на него, но Коннор выдержал мой гневный взгляд, не моргнув глазом.

– Прости мою грубость, но это правда. Ты думаешь, что мы с Руби – последняя соломинка для тебя и Отем, но это не так. Действительно, всё очень неудачно совпало, но так уж вышло, и…

– Да уж, жизнь у тебя не сахар, – огрызнулся я вне себя от злости. – Порой человеку не остается другого выбора, кроме как забрать свое небольшое состояние и на целый год поселиться на Итальянской Ривьере, да?

– Мне нужно было уехать, – тихо повторил Коннор. – Я не мог…

– Не мог меня видеть. Я помню.

Коннор вздохнул и на миг возвел глаза к серому небу.

– Прости, что я это брякнул. Нельзя было такого говорить, но в то время меня съедало чувство вины. Именно я…

– Черт, нет. Я не собираюсь выслушивать эту чушь собачью по второму кругу.

Я объехал его, стиснув зубы, гнев придал сил моим рукам. Колесо провалилось в трещину на асфальтированной дорожке, и инвалидное кресло накренилось. Очень сильно. Я бы выпал из проклятой коляски, если бы Коннор не ухватил меня за плечо. Физический контакт пробил брешь в моей броне, я отдернул руку.

– Не смей ко мне прикасаться.

– Боже мой, Уэс…

– Знаешь, как погано я себя чувствую, когда ты говоришь, что из-за тебя я проведу всю жизнь в инвалидном кресле? Знаешь?

Он уставился на меня.

– Плохо, Коннор, просто отвратительно. Как будто твое существование предопределило мою судьбу, и теперь мы оба должны из-за этого страдать. Я не собираюсь с этим жить. Я слишком упорно и долго вкалывал, чтобы всю жизнь страдать из-за твоего чувства вины.

– Я понял. – Коннор возвысил голос. – И если бы ты хоть на секунду заткнулся… Проклятие, Уэс, мы не могли бы уйти с этого тротуара, посидеть где-нибудь и нормально поговорить?

– Вот здорово! Я бы с удовольствием, но сейчас у меня дела, – рявкнул я. – Мне нужно добраться до Отем и попытаться спасти наши с ней и без того непростые отношения. И большое спасибо, что поговорил с ней вчера вечером. Не сомневаюсь: узнав, что ты уже несколько месяцев трахаешь ее лучшую подругу, Отем испытала неимоверное облегчение.

– Руби сейчас там, – сказал Коннор.

Я остановился и обернулся.

– Сегодня вечером мы уезжаем в Бостон. – Безысходность в его голосе была даже хуже его разочарования. – Руби отказалась уезжать, не поговорив с Отем. Она хочет уладить все недопонимания, во всяком случае, хочет попытаться.

Он посмотрел мне в глаза. Наша способность понимать друг с друга с полуслова никуда не делась, несмотря на время и расстояние.

«Останься, – безмолвно попросил Коннор. – И поговори со мной».

Мне следовало остаться. Следовало сказать, что я по нему скучал. Эти простые слова так легко произнести.

«Я по тебе скучал».

«Я тебя люблю».

«Прости».

Но я продолжал убегать.

– Счастливого пути, – сказал я.

Потом развернул кресло и поехал домой.

Глава тридцатая

Отем

Я выглядела ужасно.

В зеркале отражались покрасневшие, опухшие от слез глаза, обведенные темными кругами. Ночью я несколько часов лежала без сна, слушала, как дождь барабанит по стеклу, и думала о том, что ночь оказалась вовсе не такой, как я ожидала. Я-то надеялась, что до самого рассвета буду лежать в объятиях Уэстона, прижимаясь к его теплому боку, что мы с ним будем счастливы.

Вместо этого я лежала одна в холодной постели и лила слезы в подушку.

Наконец я встала, доковыляла до дивана, выудила из сумочки телефон и позвонила на работу, сказать, что заболела. Голос Эдмона сочился тревогой, но в ответ на его вопросы я заверила шефа, что просто плохо себя чувствую, и быстренько дала отбой.

Потом завалилась на диван, укрылась одеялом и, вооружившись пачкой бумажных салфеток, включила телевизор. Снова показывали «День сурка». Я не стала переключать на другой канал – в конце концов, этот фильм очень напоминал мою собственную жизнь. Главный герой вынужден проживать один-единственный день снова и снова, страдает от одних и тех же ошибок, но в итоге исправляется и обретает настоящую любовь. Настоящая любовь.

«Однажды я приду в норму».

Я задремала, а проснулась от стука в дверь. «День сурка» уже закончился, и теперь показывали «Секс в большом городе». Ностальгия: это был один из наших с Руби любимых фильмов.

По большей части вкусы у нас были разные, но этот фильм нравился нам обеим.

Тяжело вздыхая, я сползла с дивана. Два дня назад я и помыслить не могла, что пойду открывать дверь в таком виде. Обычно я всегда старалась хорошо выглядеть, красиво одевалась, причесывалась, потому что если человек хочет быть успешным, он должен одеваться так, будто он уже успешен.

«А если вы хотите исцелить разбитое сердце, – подумала я, – ведите себя так, словно оно вовсе не разбито на миллион кусочков».

Я открыла дверь и увидела Руби – она тоже выглядела так, будто не спала всю ночь.

«Наверное, всю ночь занималась сексом с Коннором».

Странно: эта мысль почти меня не задела. Вообще-то мне было абсолютно всё равно.

– Можно войти? – спросила она.

– Это же твоя квартира, – пробормотала я. – Тебе не нужно мое разрешение.

– А мне кажется, нужно. Не говоря уже о том, что ты похожа на вампира. Разве вампир не должен пригласить человека в свой дом?

– Наоборот, – ответила я. – Это человек должен пригласить вампира к себе домой, иначе кровосос не сможет переступить порог. Итак… – Я распахнула дверь шире. – Ты входишь?

– Ой.

Я вернулась в свое гнездо на диване, и Руби последовала за мной.

– Нервничаю просто ужасно, – призналась она, – но мне очень нужно с тобой поговорить.

– Ни в чем себе не отказывай, – проворчала я, утыкаясь взглядом в телеэкран.

– Так вот… – Она присела на другой край дивана, у моих ног. – Во-первых, ты должна знать: я совершенно не планировала начинать отношения с Коннором.

– Знаю. Он мне об этом сказал вчера вечером. Он заявился к тебе внезапно, вы дружили…

– Нет. Я испытала шок, увидев его.

– Извини, ошиблась. Ты захлопнула дверь у него перед носом, потом вы стали друзьями, а потом начали спать вместе. Конец сказки.

– Вот только это не конец, – заявила Руби. – Это только начало. Мы с ним… я еще никогда не чувствовала ничего подобного. И я сто раз хотела всё тебе рассказать.

В фильме наступил День святого Валентина, и Миранда пыталась извиниться перед безутешной Кэрри, за то что слишком долго не рассказывала ей важный секрет.

– Проклятие, Кэрри Брэдшоу, я знаю. – Руби схватила пульт и выключила телевизор. – Ты не могла бы посмотреть на меня?

Я подтянула колени к груди, обхватила себя за плечи и посмотрела на Руби.

– Я не хотела причинять тебе боль, – сказала она.

– Ха-ха. Это я уже слышала. Почему все вокруг задались целью во что бы то ни стало меня защитить? Я что, хрупкая снежинка, которая растает, если на нее подышит красивый парень? Я не смогу сама справиться с правдой?

– Ты не…

– Слушай, я очень рада за вас с Коннором. Возможно, однажды мы сядем и в дружеской обстановке сравним свои впечатления о том, каков он в постели.

Руби поморщилась.

– Обязательно говорить гадости?

– Это ты мне скажи.

Она ожгла меня сердитым взглядом.

– Это не ты сейчас говоришь, – заявила она, скрещивая руки на груди. – Весь этот сарказм и демонстративное равнодушие ко всему происходящему. Тебе не всё равно, Отем, но это не делает тебя слабой.

– Правда? Никто в меня не верил, даже я сама. Я никогда в себя не верила, и это недоверие, как вирус, распространилось на всех окружающих. Эти двое дурачили меня много месяцев подряд. Лгали мне, зная, что я клюну на всю эту романтическую чепуху, потому что я дурочка и безнадежный романтик. И ты тоже это знала.

– Еще несколько дней назад я ничего не знала. Мы вернулись в Бостон не просто так. Как только Коннор мне всё рассказал, я поняла, что нужно вернуться. Вот только я ничего толком не спланировала, и Коннор мне тоже не помог. Ни он, ни я не знали, что сказать.

– Со мной всегда так, – пробормотала я.

– Прости, Отем. За всё. Мне очень жаль.

Я отвернулась, чувствуя, как горят щеки. Из-за того, что я сердилась на Руби, мне становилось еще хуже. Мне ужасно хотелось спрыгнуть с дивана и броситься в ее объятия и простить.

«Хочу, чтобы моя лучшая подруга вернулась».

Я утерла слезы.

– Итак? Коннор приехал к тебе в Италию. Что потом?

Руби вздохнула с облегчением.

– Клянусь, я ничего такого не планировала. Мне всегда казалось, что Коннор горячий парень и очень веселый, но когда он появился на пороге моей квартиры, он не был ни горячим, ни веселым. Он был в полном раздрае, много пил и никак не боролся со своим посттравматическим синдромом. Он считал, что если валяться на пляже, имея на счету шесть миллионов долларов, все его проблемы волшебным образом разрешатся. Но я заставила его пойти к психологу, заставила его начать работать. Коннор пошел к психологу и стал вкалывать. Он упорно трудился, а я так им гордилась. Я наблюдала, как он возвращается к жизни… тогда-то я в него и влюбилась.

Заметив изумление на моем лице, она вздохнула.

– Прости, Отем, но… – Она пожала плечами и стерла со щеки слезу. – Но это правда. Я люблю Коннора.

Руби никогда не плакала. Руби никогда не поддавалась эмоциям. Руби никогда не влюблялась.

– Ты любишь Коннора? – переспросила я. – Ты в него влюблена?

– Боже, я так влюблена, и он…

У меня из груди вырвалось рыдание, настоящее, неблагозвучное. Из глаз брызнули слезы, из носа потекли сопли, стало тяжело дышать.

– Боже, Отем, прости.

Я закрыла лицо руками и покачала головой.

– Нет, я плачу не потому, что расстроена. Я плачу, потому что рада за тебя. – Я взяла салфетку, которую мне протягивала Руби. – Боже, ну, почему я такая?

– Ты замечательная, – заверила она меня, придвигаясь ближе. – Ты милая, добрая, и ты моя лучшая подруга.

Я промокнула глаза и высморкалась.

– Я по тебе скучала.

– И я по тебе скучала. – Она тоже заплакала, и теперь уже я протянула ей салфетку. Руби вытерла слезы и протяжно вздохнула. – Мне хочется, чтобы всё стало по-прежнему, чтобы мы с тобой снова стали неразлейвода.

– Мне тоже этого хочется.

– И прямо сейчас я ужасно хочу тебя обнять.

– И я тоже.

Мы крепко обнялись, и в ее объятиях я снова зарыдала.

– Ты моя лучшая подруга, – прошептала Руби. – А я нарушила кодекс.

– Я влюблена в лучшего друга Коннора, – ответила я. – Мы нарушили много кодексов.

Мы засмеялись и потянулись за новой порцией салфеток, чтобы осушить потоп.

– Итак… – медленно проговорила Руби. – Ты не против, что мы с Коннором встречаемся?

Я кивнула.

– Просто мне нужно немного времени, чтобы привыкнуть. Боже, я ему изменила, но теперь, когда я обо всём этом думаю… Я понимаю, почему в глубине души мне казалось, что на самом деле никакой измены не было. Потому что моя истинная любовь всегда предназначалась Уэстону.

– Ты его простишь? – мягко спросила Руби. – Коннор сказал, что Уэс уже давно в тебя влюблен.

– Я так запуталась, что не знаю, как быть дальше.

– Ты запуталась, потому что не слушаешь свое сердце, – заявила Руби. – Послушай, они поступили с тобой ужасно, но… знаю, это прозвучит странно, особенно из моих уст… Коннор тоже тебя любил. Он испытывал к тебе настоящие чувства. Нельзя сказать, что он вел жестокую игру просто развлечения ради.

– Знаю.

– Ты перечитывала те письма? Читала их, зная, что они от Уэса?

– Нет. Я пока не могу этого принять. Это слишком.

– Ну, письма могли бы помочь тебе распутать этот клубок. Честно говоря, если отбросить в сторону все обиды, останется простая истина: Уэс тебя любит. Он – блестящий писатель, посвятивший тебе целую кучу писем и стихов. – Она «поиграла» бровями. – Он – поэт, а ты этого даже не знала.

Я застонала.

– Я поторопилась с критикой?

Я возвела глаза к потолку.

– Скажи спасибо, что я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю, – заверила меня подруга. Поэтому, признавайся, чего ты хочешь? Что тебе нужно? Коннор хочет поехать в Бостон сегодня вечером, повидать родителей, но мне с ним ехать не обязательно.

– Он уже видел Уэстона?

– Они разговаривают прямо сейчас. Надеюсь, всё проходит хорошо. Ты даже не можешь себе представить, как сильно Коннор скучал по Уэсу. Они очень привязаны друг к другу.

– Уэстон тоже скучал по Коннору.

– Тогда скажи, что ты намерена делать дальше. Если я тебе нужна, я останусь.

– Поезжай в Бостон с Коннором, будешь свидетельницей великого, эпического момента. Миссис Дрейк любит тебя, и Коннор будет очень счастлив.

Руби ослепительно улыбнулась, и, хоть мне и не хотелось ее отпускать, я знала, что приняла верное решение.

– Вообще-то я вся в нетерпении, – призналась она. – Даже нервничаю.

– А Коннор нервничает перед скорой встречей с семьей?

Руби покачала головой, ее темные глаза засияли от гордости.

– Он так изменился. Больше они не смогут им помыкать.

И не потому, что уже передали ему шесть миллионов. Это нечто большее. В нем появилась внутренняя уверенность.

– Он счастлив, – сказала я. – Ты делаешь его счастливым.

Руби округлила глаза, блестящие от слез.

– Ага, ладно. Будь ко мне снисходительна. – Она встала с дивана. – В рядах плакс я новичок.

Я проводила ее до двери, и уже на пороге мы обнялись.

– Перечитай письма, когда будешь готова, – посоветовала она. – Если, сделав это, ты захочешь помчаться в дом Уэса и перепихнуться с ним – не раздумывай. Просто сделай это.

– Таков твой мудрый совет?

– Всегда. – Она снова меня обняла. – Спасибо, что простила меня.

– Теперь мне гораздо легче; не могу на тебя сердиться. Злость очень утомительна.

– Очевидно, твое запутавшееся сердце подсказывает тебе, что делать. Просто слушай его.

Руби поцеловала меня в щеку и ушла. Не раздумывая ни секунды, я направилась в спальню и вытащила из-под кровати заветную коробку.

Усевшись по-турецки на полу, я перечитала письма из тренировочного лагеря. Все до единого. Попыталась представить, что все они написаны Уэстоном и стала ждать, когда меня затопит волна любви и восторга.

Ничего не получилось.

Когда я читала письма впервые, их содержание было для меня новым, каждое слово отпечаталось в памяти, оставило след, но мое сердце воспринимало их, как слова Коннора. В конце каждого письма стояла подпись Коннора.

– И что теперь? – прошептала я.

Я вернулась на диван, укуталась одеялом и снова включила телевизор. Дождь барабанил по окнам, и я заснула.

Он сажает меня к себе на колени и сжимает мое лицо в ладонях. Ладони у него мозолистые и заскорузлые, но прикосновение очень нежное, почти благоговейное. Большими пальцами он гладит мои скулы, наклоняется и целует меня. Поцелуй-вопрос, полный желания и потребности, которые я ощущаю всем своим существом.

Он отстраняется, и я открываю глаза.

– Мне так много нужно тебе сказать, – говорю я.

Какая у него красивая улыбка, она полна облегчения и надежды.

– Скажи…

И вновь меня разбудил стук в дверь, на этот раз весьма настойчивый и громкий. За окнами сгущался сумрак – похоже, я проспала весь день.

Я отбросила одеяло и одернула пижамную рубашку. Посмотрев в глазок, я увидела молодого человека в парадной военной форме, в фуражке и белых перчатках.

Дрожащими руками я открыла дверь, напоминая себе, что мои любимые мужчины давно вернулись с войны.

«Они дома. Они в безопасности. Это не то… о чем я подумала».

– Да?

– Отем Коуэл?

– Колдуэлл.

– Я лейтенант Оурен Бэнкс, авиационный врач первого батальона. Я был с Коннором Дрейком в июне прошлого года, когда нас вывозили из Сирии.

– Так, – медленно проговорила я. – Хотите зайти?

– Нет, мэм. Мое дело займет всего минуту, – заявил Бэнкс. Говорил он с легким бостонским акцентом. – Когда нас вывозили на вертолете, рядовой Дрейк передал мне кое-что, принадлежащее вам.

– Мне?

Он протянул мне маленькую плоскую коробку.

– Мы покидали зону боевых действий в спешке, там царил настоящий хаос. Было много раненых и один убитый. В общем, рядовой Дрейк отдал мне эту вещь, а я запихнул ее в рюкзак и… Мэм, я прошу у вас прощения. – Он смущенно посмотрел на меня. – Честно говоря, я совершенно забыл о его просьбе. Извините.

Я медленно открыла коробку.

– По окончании срока службы всё мое снаряжение приехало вместе со мной домой, и моя жена убрала вещмешок в кладовку. Я уехал в другую командировку, а когда вернулся, стал разбирать вещи и нашел… это.

Теперь мои руки уже неудержимо тряслись. Я открыла коробку и обнаружила внутри маленькую, покрытую пятнами тетрадь.

– Для Дрейка было очень важно, чтобы вы это получили, – продолжал Бэнкс. – А у нас не принято подводить однополчан. Я запомнил только ваше имя, первую букву названия улицы «П», ну и город, Амхерст. Так что у меня ушло некоторое время на то, чтобы вас разыскать. И вот я здесь. Мне очень жаль, что я так припозднился.

– Всё хорошо, – выдохнула я. – Спасибо вам. За всё.

– Всегда к вашим услугам, мэм.

Бэнкс кивнул и ушел.

Я закрыла дверь и вернулась в гостиную, не сводя глаз с тетради, села на диван и открыла ее.

Едва начав читать, я зарыдала и прижала руку к губам. Стихотворение было написано почерком Уэстона, полито его слезами и кровью.

Для тебя я бы звезды

С неба достал

И, расплавив в горне их жар,

Ожерелье сковал

И тебе преподнес,

Чтобы лик твой ярче сиял.

Для тебя я бы голой рукой поймал

Прихотливое пламя свечи

И зажег его вновь

Дыханьем своим,

Чтоб твой путь

Озаряла в ночи.

Для тебя соленые воды морей

Осушить я готов до дна.

Как бездонна ты,

Моя жизнь и любовь,

Знает только судьба одна.

И спуститься к самому центру земли

Я готов – ты лишь пожелай.

Хоть до края света дойду для тебя,

А захочешь – отправлюсь за край.

Мои руки связаны за спиной,

Я не мог набраться отваги.

Куда крепче цепей и веревок любых

Кандалы из чернил и бумаги.

Мои слезы упали на страницу, смешавшись с высохшими слезами Уэстона. Я прижала тетрадь к сердцу и сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, потом посмотрела, нет ли стихов на следующих страницах, но они были пусты. Только одна надпись, сделанная неровным почерком, как будто у человека, который это писал, тряслись руки.

Отем,

Это и всё остальное написал Уэс. Для тебя.

К

Тетрадь хранила прекрасные слова Уэстона, а слова Коннора подтверждали правду, и они были весомее любого извинения или признания. Стихотворение и подпись под ним наконец-то освободили меня от игры, связавшей нас троих. Любовь к этим двум мужчинам окатила меня и пролилась теплыми слезами. Я любила Коннора, и часть меня всегда будет его любить, но Уэстон…

Боже, любовь к нему нельзя было выделить в какую-то часть, она стала моей сутью. Я задохнулась от силы этой любви. Теперь я без смущения и сожаления вспоминала время, проведенное с Уэстоном – месяцы, недели и мгновения, которые мы провели вместе.

Она настоящая.

Любовь, о которой Уэстон написал в этой тетради, скрепленная слезами и кровью… Она настоящая.

И она принадлежит нам обоим.

Нужно пойти к Уэстону. Я положила тетрадь на столик, потом, поразмыслив, взяла ее, отнесла в спальню и положила на кровать. Тетрадь терпеливо ждала, пока я приму душ, оденусь и причешусь. Я поцеловала тетрадь, положила в сумку и вышла из квартиры.

Глава тридцать первая

Уэстон

По оконному стеклу монотонно барабанили тяжелые капли дождя. Я сидел на диване и таращился в телевизор, вспоминая другой дождь. В тренировочном лагере лило как из ведра, так что я промок до костей, пока выполнял отжимания, а сержант-инструктор Денрой орал мне в ухо, дескать, я безмозглый кусок дерьма.

«Он не ошибся, Носочный Мальчик».

– Заткнись, – пробормотал я.

Этот внутренний голос уже сидел у меня в печенках. Я сожалел о тех словах, которые бросил в лицо Коннору, и ненавидел себя за всю ту ложь, которой потчевал Отем, в то время как настоящие, искренние слова, порожденные моим сердцем, лежали на поверхности, ждали, что я их произнесу или запишу.

Я написал очень искреннее стихотворение, посвященное Отем, но оно осталось в Сирии. Те слова пропали, и мне их не вернуть, не повторить, потому что когда я их записывал, они пропитались моими слезами и кровью.

Я смотрел бейсбол, когда зазвонил мой мобильный: на экране высветился незнакомый номер.

– Уэс Тёрнер?

– Да?

– Это Иэн Браун.

– О, здрасте, тренер.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – Голос у тебя какой-то простуженный.

– Нет, я в порядке.

– Отлично, потому что в субботу ты мне нужен здоровый и готовый к бою.

– Отборочные? – Я нахмурился. – На последней тренировке вы сказали, что я еще не готов.

– Ты и не готов. – Тренер хохотнул. – Твои навыки управления коляской далеки от совершенства, мягко говоря, но ты быстрый, а мне нужна скорость. Зак потянул запястье, так что он выбывает, а ты в деле. Готов к борьбе?

«К чему ты готов, Носочный Мальчик? К гонке в инвалидной коляске? На глазах у толпы?..»

– Я в деле, – ответил я. – Я это сделаю.

– Отлично. Тренировки во вторник и в четверг, как обычно. Вне зависимости от погоды – хотя, надеюсь, она будет хорошей.

– Увидимся во вторник, тренер.

Охватившее меня радостное предвкушение быстро сошло на нет. Неужели теперь моя жизнь станет такой? Плохие дни будут еще хуже, а хорошие будут омрачены отсутствием Отем? Всё то же самое, только чуточку хуже? Потому что я сам разрушил наши отношения.

В памяти всплыли слова профессора Ондивьюжа:

«Ты должен бороться за себя, за того, кто ты есть. В конце концов, борись за себя и за свою любовь. За ту, кого ты любишь».

Я переключал каналы, пытаясь понять, как можно бороться за тех, кого любишь, не навредив им.

По кабельному шел «Гражданин Кейн»[9]. Я взял телефон и заказал пиццу, потом перебрался с дивана в инвалидное кресло, подъехал к двери и положил на столик двадцатку, заехал в ванную комнату, помочился и вернулся обратно на диван.

Смеркалось, из-за дождевых облаков ранний вечер казался ночью. Свет исходил только от экрана телевизора, черно-белые кадры зловеще поблескивали.

В дверь постучали.

– Открыто! – крикнул я, не оборачиваясь. – Просто оставьте на столе. Деньги там же.

– Спасибо, но я здесь не ради денег.

Мое сердце остановились, а потом сорвалось с места в карьер, я повернулся и увидел Отем.

– Можно войти?

Я кивнул, не в силах произнести ни слова. Девушка сняла куртку и повесила на вешалку.

На ней было темно-синее платье до колен, дождевые капли в рыжих волосах поблескивали, как бриллианты.

– Привет, – сказала Отем, открывая сумочку.

– Привет.

Я увернул звук в телевизоре и уставился на Отем. Боже мой, оказывается, до сих пор я просто умирал от необходимости увидеть ее лицо. Несколько секунд я впитывал ее образ, потом наконец обратил внимание на тетрадь, которую девушка держала в руках.

«Моя тетрадь».

У меня перед глазами мгновенно всплыли воспоминания о том, как я записывал свое последнее стихотворение в Сирии, в ушах загремели взрывы, пронзительные крики и выстрелы. Рядом взорвалась граната, расколовшая мою жизнь и в то же время спасшая меня. Секунды, в течение которых я совершал свой последний забег на двух ногах, которыми больше никогда не смогу воспользоваться. Тетрадь с посвященными Отем словами лежала у меня за пазухой, под сердцем, пока я бежал спасать своего лучшего друга.

– Я думал, она потерялась, – сдавленно проговорил я.

– Так и было. А теперь она нашлась.

Отем присела на корточки возле моих ног и протянула тетрадь мне. В ее глазах светилась доброта и…

«Прощение?»

Я не смел надеяться. С другой стороны, разве она пришла бы ко мне, если бы не простила?

Дрожащими пальцами я открыл тетрадь и стал читать стихотворение вслух. Слова, написанные в жаркой и душной пустыне, звучали не менее искренне в этот сырой, дождливый вечер.

– Посмотри на обороте, – подсказала Отем.

Я перевернул страницу и увидел надпись, накорябанную дрожащим почерком Коннора – там он своими собственными словами говорил правду. В груди у меня словно завязался тугой узел, я судорожно вздохнул и сказал:

– Это правда. Всё это я написал для тебя. И я прошу прощения. – Я сгорбился, судорожно сжимая в руках тетрадь. – Мне так жаль, что я тебе не признался…

Я почувствовал, как диванные подушки прогибаются: Отем присела на диван, поджав под себя ноги, и обняла меня. Мне показалось, я прямо сейчас умру от этого прикосновения. Ее прощение засияло, как восход солнца после темной, непроглядной ночи, и впервые за долгое время в моем холодном мирке стало тепло.

Я обнял ее и заплакал. Тело Отем под моими руками дрожало от рыданий. Когда она отстранилась, из ее глаз текли слезы, но взгляд был твердым, голос звучал нежно, но уверенно.

– Ваши с Коннором поступки причинили мне боль. Знаю, ты поступил так ради любви – любви к Коннору и ко мне, но я заслуживаю честности и уважения. Надеюсь, мне никогда не придется сомневаться в том, что мое место именно здесь. Я заслуживаю искренности.

– Да, – сказал я. – Да, заслуживаешь.

– И, Уэстон. – Ее пальцы погладили мою щеку. – Ты тоже этого заслуживаешь. Ты давно перерос того мальчика, бежавшего за машиной по пустой улице. Ты тоже заслуживаешь счастья. Скажи… – Ее голос дрогнул. – Последние несколько месяцев ты был счастлив?

– Да, – ответил я. – Я был счастлив, хотя прежде мне казалось, что счастье уже невозможно. Раньше я думал, что инвалидное кресло навсегда перечеркнуло мою жизнь. – Я поцеловал ее ладонь. – Один потрясающий человек сказал мне, что я должен принять себя таким, какой я есть, что нужно перестать убегать. И он оказался прав.

– Ты нравишься мне таким, какой ты есть, – проговорила Отем. – Ты очень мне нравишься.

Эти слова проникли мне под кожу, просочились в кости и спинной мозг. Ее любовь пронизала все клетки и молекулы моего тела. Даже в моем нынешнем половинчатом теле я ощущал эту любовь.

– Боже мой, Отем. – Я сжал ее лицо в ладонях. – Я так давно тебя люблю. Наша первая встреча в библиотеке стала чем-то вроде воссоединения. Мне кажется, я любил тебя на протяжении тысячи прошлых жизней. Понимаешь?

– Да, – прошептала она. – Я ждала тебя всю жизнь.

– Я здесь. – Она запустила пальцы в мои волосы, другая ее рука лежала у меня на груди, под ее ладонью билось мое сердце. – Я прямо перед тобой.

Я перетащил ее к себе на колени и поцеловал, вложив в этот поцелуй всё, что имел: все слова, которые когда-либо написал и все еще не написанные стихи. Я мог бы посвятить Отем множество стихотворений, и всё равно этого оказалось бы недостаточно.

Теплое, мягкое тело девушки прильнуло к моему, она отвечала на мой поцелуй со страстью и настойчивостью, брала всё, что я отдавал, и отдавала в ответ. В ее горле родился тихий стон, и я поймал его губами; я вдыхал аромат Отем, мои пальцы запутались в ее волосах, потом заскользили по спине вниз. Кончиками пальцев я вбирал каждый дюйм ее тела, потому что на этот раз Отем была настоящей.

Наши поцелуи становились всё более страстными. Отем прижималась ко мне, ее пальцы перебирали мои волосы, а мои руки скользили по ее телу, всё ниже и ниже, пока не оказались на ягодицах. Девушка застонала мне в рот.

Вначале мое тело ниже пояса почти ничего не чувствовало, но потом я как будто стал слышать далекое эхо: сигналы, поступающие с огромного расстояния – и всё же они зазвучали, становясь всё громче. Шрам на пояснице покалывало, ощущение поднялось выше, к груди, к сердцу, потому что там обитало огромное желание, которое я испытывал к Отем. Похоть, страсть и любовь превратились во всепоглощающую потребность.

Рука Отем скользнула между нашими телами и погладила мою промежность, прикрытую пижамными штанами.

– Боже, ты такой твердый, – прошептала она мне в рот. – Чувствуешь?

Я проследил за ее рукой и понял, что штаны становятся мне тесны.

– Чувствую, – ответил я. – Боже, я чувствую тебя.

Она наклонилась и поцеловала меня, наши языки соприкасались. Отем потянулась к завязкам моих пижамных штанов, а я начал расстегивать пуговицы на ее платье. Пуговиц было много, и я уже хотел разорвать платье, но тут в дверь позвонили, и мы, подскочив, отпрянули друг от друга.

– Черт возьми, – прошипел я и откинулся на спинку дивана, обессиленно уронив руки.

Отем тихо рассмеялась и прижалась лбом к моему лбу.

– Китайская еда?

– Пицца.

– Позже ты будешь рад, что она у нас есть. – Чмокнув меня в губы, она слезла с меня, подошла к двери, заплатила курьеру и отнесла пиццу на кухонный стол. Две минуты показались мне вечностью.

– Хочешь пойти в спальню? – предложил я, когда она наконец ко мне вернулась

Отем покачала головой и начала расстегивать платье.

– Предпочитаю диван. Хочу закончить то, что мы начали той ночью.

«Да, черт возьми…»

Я стянул с себя футболку, а Отем тем временем закончила расстегивать пуговицы, поочередно высвободила руки из рукавов, и темная материя упала к ее ногам. Она расстегнула застежку бюстгальтера и сняла трусики. Она стояла передо мной обнаженная, и в мерцающем свете черно-белого кинофильма ее кожа казалась сияющей и идеально гладкой.

– Боже мой, ты такая красивая, – хрипло пробормотал я.

Она наклонилась и снова меня поцеловала, ее волосы упали мне на грудь, от сладости ее губ кружилась голова. Отем взялась за пояс моих штанов.

– Я так тебя хочу, – прошептала она.

– Отем… – У меня перехватило дыхание. – Не знаю, как… смогу ли я это сделать.

– Давай просто попробуем, – предложила она. – Мне всё равно, что случится, но я не хочу останавливаться.

– Да, – выдохнул я. – Не останавливайся…

Она помогла мне снять штаны и белье, отбросила одежду в сторону. Все мои сомнения и тревога улетучились, когда Отем уселась на меня верхом. Я перестал думать о том, что могу и чего не могу сделать, и просто сделал.

Хрипло застонав, я обнял ее, приподнял и накрыл губами маленький сосок. Отем тихо вскрикнула и ухватилась за спинку дивана. Удерживая ее в таком положении, я переключился на вторую грудь.

– Сейчас, – умоляюще прошептала она. – Пожалуйста…

Я поцеловал ее, мои ладони скользнули по ее шелковистым бокам и обхватили тоненькую талию. Отем снова уселась на меня, и ее длинные волосы защекотали мне запястья.

Я погладил ее бедра, собираясь с духом, потому что первый раз бывает лишь однажды. Любовь и желание накрыли меня мощной волной, это ощущение распирало меня, так что я едва мог дышать.

– Я еще никогда не чувствовала ничего подобного, – прошептала Отем, прижимаясь мокрой щекой к моей щеке.

– Не плачь.

– Я не хотела плакать, просто всё так чудесно. Правда?

Я побоялся отвечать, потому что не знал, что сорвется с моих губ: плач, смех или ругательство. Вместо ответа я поцеловал Отем, а она просунула руку между нашими телами, и я почувствовал легкое давление.

– Ты готов? – прошептала она.

Я кивнул. Я знал, что никогда не смогу почувствовать ее так, как хотелось бы, никогда не узнаю, какая она горячая и влажная внутри. Я никогда не почувствую наше соитие в полной мере. На миг я выругал себя за то, что остановился в ту ночь, накануне отъезда на фронт. Не будь я таким принципиальным, смог бы почувствовать, каково это – быть в ней. В тот раз я остановился только потому, что Отем не знала правду.

Но теперь она знала всё.

Я затаил дыхание.

Отем вздохнула, потом ахнула.

– Боже… – Она поерзала, обняв меня за шею. – Чувствуешь меня?

Возможно, воспоминания и воображение заполнили лакуны, образовавшиеся в моем восприятии из-за парализованного тела, но я чувствовал Отем.

Слабое давление усилилось, стало теплее.

– Я тебя чувствую, – пробормотал я. – Чувствую.

Глядя мне в глаза, она поцеловала меня, ее длинные волосы рассыпались по моим плечам. Отем приподнялась и снова опустилась.

Еще один вдох, еще один поцелуй, на этот раз еще более страстный. Она хрипло выдохнула и запрокинула голову, на ее лице было написано наслаждение.

– Пожалуйста… Сильнее… – Она ухватилась за мои плечи. – Я так тебя хочу.

Я крепче сжал ее талию; мне ничего не стоило приподнять ее и снова опустить, сделать это сильнее и быстрее – на мой взгляд, она почти ничего не весила. Я смотрел, как Отем движется вверх-вниз, и от этого зрелища во мне проснулись ощущения, которые, как мне казалось, умерли навсегда.

Ладони Отем гладили мою грудь, плечи, спину, шею, волосы… Она двигалась, не останавливаясь ни на секунду, даря мне ощущения, которые я мог почувствовать.

– Хочу довести тебя до экстаза, – прошептал я.

– Да, – сдавленно прошептала она в ответ. Ее лицо было так ослепительно прекрасно в мерцающем свете телеэкрана. Я почувствовал, как напряглось ее тело, ее пальцы впились в мои плечи, стоны сделались громче.

– Сейчас, Отем, – пробормотал я сквозь зубы. – Покажи мне…

– Да. Да…

Голос Отем сорвался, тело выгнулось дугой, на миг она замерла, ее рот открылся в беззвучном крике, а потом она обмякла и привалилась ко мне. Ее мягкая грудь прижималась к моей груди, наши сердца стучали рядом, так, словно стали одним целым.

Немного отдышавшись, девушка прошептала мне на ухо.

– Теперь ты.

Наши губы встретились, мы стали целоваться, а рука Отем скользнула между диванными подушками и моей спиной. Ее пальцы нашли шрам от ранения и погладили его. Я хрипло застонал, в основании моей спины зажглась искра.

– Так хорошо?

– Да… Черт, да…

Тепло и жар ее тела, ее пот, ее губы. Ее рука поглаживала мое искалеченное тело, вдыхая жизнь в искореженную плоть. Она поглаживала и ласкала, даря мне всё более сильное наслаждение. Отчасти ощущение, отчасти воспоминание, отчасти желание, отчасти любовь.

Теплые волны нахлестывали друг на друга.

– Я люблю тебя, – прошептала Отем.

И я взорвался.

Это было не прежнее раскаленное добела ощущение удовольствия, скорее ощущение сдавливания, как будто мой детородный орган сжали в кулаке, а потом невидимые пальцы разжались, и получилась причудливая смесь жара и холода. Это ощущение затопило мою грудь, отозвалось в шраме, оставшемся в нижней части спины. Мое тело пело. Любовь и вожделение слились в идеальной гармонии и нарастали, пока волна не достигла пика и не взорвалась. Она окатила меня с головой, а потом схлынула, оставив чувство умиротворения.

Я содрогнулся и разжал пальцы, убрав руки с бедер Отем – на ее нежной коже остались отметины.

«Потому что она принадлежит мне», – возникла у меня в голове первобытная мысль.

«А я принадлежу ей. Отныне и до самой моей смерти».

– Уэстон, у тебя получилось, – пробормотала Отем и поцеловала меня. – Я почувствовала.

– О, черт, да… Я чувствовал… всё.

Она сжала мое лицо в ладонях, снова поцеловала меня, а потом обняла. Ее кожа была липкой от пота, теплое дыхание щекотало мне плечо.

Наши тела соприкасались в тысяче разных мест, и я чувствовал каждое.

Глава тридцать вторая

Уэстон

Дождь наконец прекратился, и к субботе беговые дорожки успели подсохнуть. По полю ездили передвижные закусочные, организаторы гонки переходили от одной команды к другой, собирали информацию и раздавали участникам номера. Тот я, который остался в прошлом, никогда бы не обратил внимания на подобное мероприятие, оно осталось бы незамеченным мною, таким же невидимым, каким я порой себя ощущал. Отборочное соревнование перед началом сезона – всё равно что детский пикник.

«Вот это настоящая жизнь».

Моя команда входила в одну из шести лиг полупрофессиональных гонщиков на инвалидных колясках, которая устраивала состязания в Новой Англии. Это была небольшая лига, зато с тренером нам повезло: несколько тренировавшихся у него спортсменов завоевали медали на Паралимпийских играх.

Члены моей команды были классифицированы под номером Т 54 – мы все были подвижны выше пояса. Под другие классификации подпадали спортсмены с церебральным параличом или более тяжелыми травмами позвоночника. Утро выдалось пасмурным, однако на трибунах собиралось всё больше зрителей: меньше, чем я видел на соревнованиях в Амхерсте, но неплохо для отборочных соревнований.

Когда я выкатился на дорожку, один из членов моей команды, Рон Селлерс, у которого были ампутированы обе ноги, кивнул мне.

– Как жизнь, Уэс?

Он протянул мне руку. В прежней жизни я бы сохранял дистанцию. Раньше я участвовал в соревнованиях, чтобы побеждать, а вовсе не для того, чтобы обзавестись друзьями.

Но сейчас я жил не До, а После.

Я хлопнул его по подставленной пятерне, а потом мы стукнулись кулаками.

– Как дела, Рон? Готов надрать кому-нибудь задницу?

– Всегда. – Он рассмеялся. – Твоя первая гонка. Нервничаешь?

Я кивком указал на наших соперников.

– За них? Чертовски переживаю.

Рон хохотнул, а потом нас позвал тренер.

– Тёрнер, – обратился он ко мне. – Это твоя первая гонка. Главное – не вывались из коляски – таков мой основной и единственный наказ.

– Сделаю всё возможное, тренер.

В небе набухли серые облака, зато воздух после дождя был свежий. Новый. Словно всё старое и плохое смыл дождь.

Я перебрался в гоночную коляску – пока у меня не было собственной, я пользовался казенной – и сел, поджав под себя ноги. Тренер протянул мне гоночные перчатки – толстые подушечки, которые оборачивались вокруг запястий – и хлопнул меня по плечу.

– Ты же не думал, что я ограничусь советом «не завались», правда?

Он присел на корточки возле моей коляски и посмотрел на дорожки, указывая пальцем то на одно место, то на другое.

– Возьми хороший старт – это будет твое лучшее преимущество. Держись на внутренней дорожке, пока не вырвешься вперед. В противном случае тебя затрут. Держаться на равных с опытными бойцами будет трудно, но используй свою силу на прямых участках, ясно?

Прежде советы старших неизменно меня сердили, буквально выводили из себя. Где-то в глубине души я оставался маленьким мальчиком, который ждал возвращения своего настоящего отца и не терпел попыток занять его место.

Сегодня я почти не испытывал своего извечного раздражения, оно куда-то исчезло – как будто старая рана перестала болеть.

– Спасибо, тренер, – поблагодарил я.

– И смотри, не свались.

Моя гонка была последней по счету – заезд на восемьсот метров. Я болел за своих товарищей по команде, внимательно за ними наблюдал, старался подмечать, как они движутся. Когда объявили мою гонку, я переоделся в желтую майку участника соревнований. Тренер в последний раз хлопнул меня по плечу.

– Задай им жару, чокнутый засранец!

– Есть, сэр!

Я выехал на третью дорожку и встал перед стартовой чертой вместе с семью другими участниками заезда. Парень, занимавший вторую дорожку, повернулся ко мне.

– Привет. Ты новенький?

«Ко мне обращается враг».

– Ага, – ответил я.

– Круто. Удачи, новобранец.

Сотни язвительных, остроумных и очень обидных ремарок вертелись у меня на языке, но так и остались при мне.

Я улыбнулся парню.

– И тебе удачи, чувак.

Прозвучала команда «на старт», и у меня в крови забурлил адреналин. Восемь пар рук напряглись, готовые начать крутить колеса.

Грянул выстрел.

Мы налегли на ободы колес, все коляски тронулись с места: в первые секунды они катились медленно, но стремительно набирали скорость. Хорошее начало – залог победы.

Я начал просто отвратительно.

Сразу вырваться вперед не удалось, в итоге пятеро гонщиков заблокировали меня. Как и предупреждал тренер, мне пришлось выехать на внешнюю дорожку. В итоге после первых двухсот метров я оказался в хвосте гонки. Глубоко вздохнув, я изо всех сил напряг руки, пытаясь догнать соперников, и отыграл две позиции.

На втором повороте я ослушался наказа тренера и вклинился между двумя колясками. Я буквально чувствовал, как парни слева и справа от меня со свистом рассекают воздух.

Откуда-то издалека – наверное, с трибун – донеслись приглушенные крики и аплодисменты.

Я умудрился не перевернуться и даже ни с кем не столкнулся, но от усилий по спине потек холодный пот. На последнем прямом участке я увидел выбоину в дорожке и вклинился между двумя другими гонщиками, чтобы не угодить в кучу малу. Руки ныли и требовали передышки, легкие горели огнем, но я отыграл еще две позиции и пересек финишную черту четвертым.

Прежний я сейчас был бы вне себя от ярости, потому что не сумел победить. Черт возьми, да прежнего Уэса взбесила бы даже победа! Зато когда нынешний я пересек финишную черту, я был в восторге.

А еще меня охватило облегчение: я ведь не устроил свалку из восьми гоночных колясок и их седоков.

Когда мы ехали мимо трибун, толпа радостно улюлюкала. Мои руки налились свинцом, но я нашел в себе силы обменяться рукопожатиями с парой победителей. А потом я услышал…

– Ты мой мальчик, Блу!

Мои руки сорвались с ободов колес, сердце отчаянно заколотилось в груди, я поднял глаза и стал прочесывать взглядом трибуны.

Его было нетрудно заметить: он стоял, в то время как остальные зрители сидели. Он хлопал в ладоши, хотя все остальные уже уткнулись в мобильные телефоны. Он сунул два пальца в рот и свистнул.

– Так держать, Тёрнер!

«Черт возьми, он здесь. Он приехал. Ради меня».

Наши взгляды встретились, и Коннор вскинул вверх руку и улыбнулся широкой, хоть и неуверенной улыбкой. Я тоже поднял руку, чувствуя, что сердце колотится где-то в горле, так что там образовался огромный ком.

Я подъехал к своей команде и перелез в свое кресло, стараясь двигаться как можно быстрее. Тренер высказал нам свои критические соображения, и я кивнул, хотя почти не слушал. Пара ребят спросили, не хочу ли я пропустить по пиву.

– Нет, спасибо, – отказался я, натягивая толстовку. – В другой раз. – Я помолчал, а потом добавил: – В другой раз обязательно, ладно?

– Заметано.

С учащенно бьющимся сердцем я подкатил к Коннору – тот стоял возле трибун, сунув руки в карманы.

– Привет, – сказал я.

– Отличная гонка, старина.

– Спасибо. Откуда ты узнал о сегодняшних соревнованиях?

Коннор округлил глаза.

– Когда это я пропускал твои соревнования?

– Никогда, – проговорил я хрипло. – Отем тебе рассказала?

– Отем сказала Руби, а Руби рассказала мне.

Мы двинулись по беговой дорожке в сторону парковки, и несколько секунд над нами довлела неловкость.

– Как у нее дела? – спросил Коннор.

– Отлично, – ответил я, а потом решил отбросить все экивоки. – Вообще-то, она просто чудо. Каждый день рядом с ней – лучший день в моей жизни.

– Я рад, старик. Я серьезно.

– А Руби?

Коннор надул щеки и резко выдохнул.

– Я ее люблю.

– Ага, тем вечером ты уже это говорил.

Он засмеялся.

– Знаю, но мне хочется постоянно это повторять, потому что это правда. Ощущение волшебное, и это так просто.

У меня защемило сердце от радости при виде его счастья. Он почти стал прежним, только в глазах появилась новая глубина. Мне подумалось, что у всех солдат, побывавших на войне, становится такой взгляд.

– Ты этого заслуживаешь, – сказал я.

Последние несколько футов, остававшиеся до конца трибун, мы проделали в молчании.

– Погоди секунду, – сказал Коннор. Он присел на край одного из сидений, чтобы наши лица оказались на одном уровне. – Мне нужно кое-что тебе сказать.

– Нет, ты не…

– Да, должен, так что заткнись хоть раз в жизни и выслушай.

Его голос звучал весело, но глаза смотрели серьезно.

Я заткнулся и стал слушать.

– Прости, что я тогда уехал. Я чувствовал себя ответственным за то, что с тобой случилось. Мне было мучительно больно видеть, во что превратилась твоя жизнь, но больше всего меня убивало то, что я ничего не мог исправить. Мне хотелось поменяться с тобой местами. – Он машинально потер левый локоть. – Поэтому я попытался исправить себя, но сделать это здесь и тем более в Бостоне я не мог.

Повисло короткое молчание. Раскол между нами существовал всегда, его подпитывали моя старая боль и разрушающая меня самого злость. Дрейки думали, что я поддержу Коннора, помогу ему в учебе, но, по правде говоря, это он годами поддерживал меня – без него я бы давно уничтожил самого себя.

– Ты был во всём прав, – признался я. – Я действительно не мог постоять за себя, отвергал всё хорошее, что было в моей жизни, потому что полагал себя недостойным счастья и никому не верил. Я заранее считал, что меня отвергнут, и поэтому портил отношения с людьми до того, как они начинались. – Я посмотрел на него. – С тобой я вел себя так же. Ты был лучшим, что случилось в моей жизни с того самого дня, когда тот парень, как там его звали, опрокинул тарелку с едой мне на колени. А я никогда тебе об этом не говорил.

– Тебе и не нужно было этого говорить, старик.

– Нужно. Некоторые вещи нужно говорить вслух.

Коннор кивнул.

– Ты спас мне жизнь в Сирии. Закрыл меня от взрыва и спас.

– Я не задумываясь поступил бы так снова, если бы пришлось. Потому что ты тоже спас мне жизнь, и я говорю не только о Сирии.

Он на миг нахмурился, а потом его лицо озарилось пониманием, и на губах заиграла улыбка.

– Как ты? – спросил я, чтобы скрыть неловкость. – В смысле… после всей этой заварухи?

– Лучше. – Взгляд Коннора блуждал по зеленой траве, растущей вдоль беговых дорожек, но я знал: друг видит сухую пустыню и обгоревшие остовы домов. – Столько долгих ночей я лежал без сна и слышал выстрелы, а когда засыпал, они мне снились. Мне казалось, это никогда не закончится.

– Ага, – сказал я. – Но мы оба всё еще здесь, да?

– Ага. Мы всё еще здесь. – Он подался вперед и положил руку мне на плечо. – Я тебя люблю, старик.

Вес его ладони всколыхнул в памяти множество воспоминаний. В школе я писал за него сочинения. Вступил в армию. Бросился прямо под взрыв гранаты. Отказался от любви всей своей жизни ради его счастья. Я сделал всё это, потому что любил Коннора, но никогда не произносил этого вслух.

Я положил ладонь ему на затылок и прижался лбом к его лбу.

– Я тоже тебя люблю, – хрипло проговорил я. – Спасибо тебе… – Я на секунду стиснул зубы.

«Скажи это. Произнеси это вслух».

– За тебя.

Коннор кивнул, прижимаясь лбом к моему лбу.

– Я тоже, Уэс. Черт возьми, я всегда буду тебя любить.

На несколько секунд мы замерли, потом отстранились друг от друга, утирая глаза рукавами.

– Ну что, готов?

– Ага. Вперед.

Мы направились к парковке.

– Возвращаешься обратно в Италию? – спросил я.

– Через несколько дней. – Он оглядел парковку. – Кто тебя забирает?

– Я собирался вызвать такси.

Коннор дернул подбородком, указывая на свой «Додж Хэллкет».

– Я тебя подвезу. Как в старые добрые времена. – Он ткнул меня кулаком в плечо. – Ты наверняка устал после соревнований. Не так-то просто занять четвертое место.

– Отвали, – фыркнул я. – Я впервые принял участие в гонке.

– Какая разница. В последний раз ты пришел четвертым, когда больной кишечным гриппом бежал эстафету четыре этапа по четыреста метров. Кстати говоря, а где же знаменитая рвота после соревнований? – Он с мрачным видом покачал головой. – Я заплатил приличные деньги, чтобы посмотреть эту гонку.

Я средним пальцем оттянул вниз кожу под глазом.

– Прости, что разочаровал.

Коннор повторил мой жест, потом хитро улыбнулся, и я почувствовал, что между нами всё стало по-прежнему. Любовь, более сильная, чем дружба, чем любое родство. Проверенная в бою связь, впитавшаяся в плоть и кровь.

Друзья навек.

Глава тридцать третья

Отем

После утренней смены в «Белом султане» я вернулась к Уэстону, чтобы принять душ – смыть муку и пот после работы в переполненной пекарне. Прошло всего несколько дней, но ни я, и Уэстон не могли удержаться и остаться на ночь каждый в своей постели, в одиночестве. Он вернулся домой как раз в тот момент, когда я вытиралась банным полотенцем.

– Отем?

– Я здесь, – крикнула я. – Расскажи мне всё.

Уэстон въехал в спальню; на нем всё еще была форма для бега и толстовка, и вид у него был как у охотника, только что убившего зверя. Он окинул меня голодным взглядом, и у меня по коже побежали мурашки.

– Итак? – спросила я, стараясь не обращать внимания на разом наэлектризовавшуюся атмосферу. – Как всё прошло с Коннором?

– Отлично, – ответил Уэстон, не сводя глаз с моих голых ног. – Всё хорошо.

– И только? – уточнила я, усмехаясь. – «Всё хорошо»?

Он кивнул и подъехал ко мне. Я отступала, пока не натолкнулась на кровать; сердце колотилось в груди, как сумасшедшее, и внизу живота уже разгорался жар.

– Извини, что пропустила гонку, – выдавила я. – Хотела дать вам двоим возможность спокойно поговорить.

Уэстон ухватил меня за запястье, потянул и втащил к себе на колени.

– Я тебя прощаю, – проговорил он низким голосом, в котором слышалось с трудом сдерживаемое желание. – Его рука скользнула под полотенце. – И я хочу тебя прямо сейчас.

– Очень многообещающе, – сказала я, напуская на себя равнодушный вид, хотя с трудом могла дышать. – В спальне ты настоящий тиран.

Разумеется, личность Уэстона не сводилась к одной этой черте, но его ненасытность мне нравилась: когда он становился таким, у меня кровь закипала в жилах.

Я легко прикоснулась губами к его губам и прошептала:

– Скажи, чего ты хочешь.

Он поцеловал меня, настойчиво и требовательно.

– Ложись на кровать.

Я сползла с его колен и пересела на кровать, всё мое тело пылало в предвкушении

– Ложись на спину, – велел он. – Я собираюсь довести тебя до экстаза.

Он сказал это как нечто само собой разумеющееся, как будто подытоживал условия заключенной сделки; мне оставалось только делать всё, как он говорил. Уэстон придвинул свое кресло вплотную к кровати и стащил с меня банное полотенце. Секунду я чувствовала тепло его дыхания на своей коже, а потом он стал целовать мой живот, спускаясь всё ниже, ниже, еще ниже… Когда его язык коснулся меня там, я вскрикнула.

– О, Боже мой… Уэстон…

Я выгнулась дугой, но Уэстон не останавливался ни на секунду. Он слегка покусывал, лизал и посасывал, и скоро я уже едва могла сдержать крик. Я извивалась, но он удерживал меня на месте. Безжалостный.

– Отлично, – прорычал он. – А теперь кричи, Отем. Хочу слышать твои крики восторга, а потом я возьму тебя снова.

– Боже… – простонала я.

Его слова окончательно меня добили, и меня накрыл головокружительный оргазм. Уэстон продолжал работать языком, и тогда я приподнялась на локте и схватила его за волосы. Он закинул мои ноги себе на плечи, и после этого я уже не могла сдерживать крики. Я вопила так, что тряслись стены. В конце концов он выпустил меня, и я, задыхаясь, упала на кровать.

– Черт возьми. – Потолок надо мной качался. – Кажется, я забыла собственное имя.

Поморгав, я нашла в себе силы встретиться взглядом с Уэстоном. В его глазах светились восхищение и нежность. Мое тело гудело, как электропровод под напряжением, но мне было мало.

– Иди сюда, – проговорила я, отодвигаясь от края кровати.

Уэстон снял футболку, открыв моему взгляду идеальное, загорелое тело.

– Ты пялишься, Колдуэлл.

– Я пускаю слюну, Тёрнер.

Он перебрался из кресла на кровать, подтягиваясь на руках, улегся рядом со мной и положил голову на подушку возле с моей головы. Мы потянулись друг к другу одновременно, движимые отчаянной потребностью соединиться. Я никак не могла насытиться нашими поцелуями, мое тело жаждало его, мои руки хотели коснуться каждого сантиметра его кожи.

Мы отстранились друг от друга, чтобы избавиться от последней оставшейся на Уэстоне одежды, и он лег на бок.

– Я потный.

– Хорошо.

– Хочу оказаться в тебе, – пробормотал он, мягко целуя меня. Его сине-зеленые глаза были полны нежности. – Хочу быть сверху. Хочу всё сразу…

Он поцеловал меня настойчивее, заставил меня откинуться на спину и навис надо мной, упираясь в матрас сильными руками. Мне нравился жар его тела, его тяжесть, прикосновение его кожи. Мне нужно было стать с ним одним целым, это единение было нужно мне, как воздух. Я сама направила его в себя.

– Уэстон… Боже мой…

– Тебе тяжело?

– Нет, просто ты так глубоко во мне… Мне это нравится. Я тебя люблю.

Уэстон приподнялся на руках, и в ярком свете дня линии его тела были хорошо видны – все четко очерченные мышцы. Его руки были настоящим совершенством. Меня снова окатило жаром при виде его плеч и бицепсов, шеи и широкой груди.

– Боже мой, Уэстон, – прошептала я. – Не могу насытиться тобой.

Он улыбнулся такой ослепительной улыбкой, что у меня защемило сердце. Я знала, что он всё еще не принял свое нынешнее положение, но его внутренняя борьба постепенно утихала. Человек, считавший, что неизбежно подведет тех, кого любит, уходил в прошлое. Он выходил на свет из тьмы.

«Мои океанские глаза и блестящий ум, – подумала я, пока мы двигались, касались друг друга и целовались. – Боже, он прекрасен. Так прекрасен».

Я гладила его широкую спину, скользя ладонями сверху вниз, туда, где на его теле остался рубец. Мои пальцы гладили эту шероховатую плоть снова и снова.

– Боже, я люблю тебя, – хрипло выдохнул он. – Я тебя люблю…

Наши синхронные движения всё ускорялись. Нам приходилось подлаживаться друг под друга, но мне нравилось, что мы делаем это друг для друга. Это наш способ любить друг друга, и больше ничей.

– Никто не будет любить меня так, – пробормотала я.

– Отем…

– Я хочу, чтобы отныне меня любили только так.

Уэстон поцеловал меня и взорвался.

– Теперь ты сверху, – выдохнул он. – Мне нужно, чтобы ты двигалась.

Он перекатился на спину, и я уселась на него верхом. Его руки сомкнулись на моей талии, помогая мне приподниматься и опускаться. Горячая волна, зревшая внизу моего живота, накрыла меня с головой, обожгла раскаленным добела пламенем.

– Уэстон, я сейчас…

– Давай, Отем, – процедил он сквозь зубы. – Ну же.

Я ощущала его внутри себя, и его слова подбросили дров в полыхающий внутри меня пожар.

Мое тело выгнулось дугой, волна поднялась, грозя унести меня, лишив голоса, а потом постепенно схлынула.

– О, господи… Уэстон… Да… Да…

Уэстон не останавливался, его мощные руки приподнимали и опускали меня снова и снова, и от осознания того, что он использует мое тело, чтобы достичь высшей точки блаженства, я второй раз за несколько минут испытала экстаз.

– Отем…

Уэстон стиснул зубы, зажмурился, и я поняла, что его тоже захлестывает волна. Его движения ускорились еще больше, дыхание стало прерывистым. Прежде он говорил мне, что, испытывая оргазм, ощущает его в своей груди.

Вожделение, которое он чувствовал теперь, было неразрывно связано с любовью ко мне, которая жила в его сердце. Наконец я обессилено упала на него, и какое-то время мы лежали неподвижно. Я прижималась щекой к его груди и слушала биение его сердца.

– Так хорошо, – пробормотала я. – Боже мой, как здорово…

– Этого достаточно?

Я приподняла голову и увидела, что он нахмурился, а взгляд его омрачен сомнениями.

– Сейчас всё хорошо, – проговорил он. – Но через несколько лет…

– И через несколько лет, и через несколько десятилетий я буду чувствовать то же самое. Ничего другого мне не нужно.

Уэстон погладил мои волосы.

– Я никогда не смогу, вернувшись с работы, взять тебя, прижав к стене. Перегнуть тебя через край кровати и…

– Достоинства секса возле стены слишком переоценивают. И, возможно, я не хочу, чтобы меня перегибали через край кровати.

– Когда ты это говоришь… – Его улыбка погасла. – Но может быть, настанет время, когда тебе захочется большего, чем то, что я могу тебе дать.

Я провела пальцем по его груди и принялась вычерчивать на ней замысловатые линии и завитушки.

– Никто не может дать мне того, что даешь ты. Сейчас я чувствую именно то, о чем всегда мечтала, нет, даже больше, чем я когда-либо могла представить.

– Я тебя люблю, – сказал Уэстон, сжал мое лицо в ладонях и поцеловал меня. – Я так тебя люблю, черт возьми.

– И я тебя люблю, – прошептала я. – И мне нравится всё это – лежать с тобой в одной постели, болтать и целоваться. Это для меня так же важно, как секс, а может, даже важнее.

– Везет тебе, – хмыкнул Уэстон. – У меня отлично получается лежать в постели.

– У тебя отлично получается многое. Расскажи, как прошла гонка.

– Четвертое место, – проворчал он, пожимая плечами.

– Четвертое? – Я схватила его за руку. – Уэстон, это же замечательно. Ведь ты участвовал впервые! Почему ты мне сразу не сказал?

– Это неважно. Мне просто понравилось быть там. И Коннор пришел. – Уэстон просиял. – Это ведь твоих рук дело.

– Я просто сказала, что ты там будешь, а дальше его уже было не удержать.

Уэстон не ответил, но я видела: он глубоко тронут.

– На обратном пути мне позвонил Пол, – признался он, немного помолчав. – Хочет собрать всех на ужин в Бостоне на день рождения Ма. Подозреваю, он собирается просить ее руки.

– Это чудесно, – воскликнула я. – Он замечательный человек и так хорошо относится к твоей маме. – Я погладила Уэстона по щеке. – Разве это не к лучшему?

Уэстон кивнул и тоже погладил меня по щеке.

– Согласен. Но сначала мне кое-что нужно сделать. – Ладонь у него была мозолистой и шершавой, но прикосновение – очень нежным. – Пойдешь со мной?

– Куда угодно, – ответила я. – Куда направимся?

Взгляд Уэстона стал напряженным.

– Домой.

Глава тридцать четвертая

Отем

Судя по виду за окнами такси, Уоборн, расположенный в штате Массачусетс, был очень милым городком: здания в колониальном стиле, окруженные парками и красивыми лесами. Уэстон крепче сжал мою руку, когда такси свернуло с шоссе на городскую улицу, на которой было меньше зелени, и стояли обшитые досками домики.

– Это здесь? – спросил водитель.

Уэстон кивнул.

– Ага. Здесь.

– Вас подождать?

– Нет, спасибо, не нужно.

Я вышла из машины, а Уэстон перебрался в инвалидное кресло. На улице было тихо и безлюдно.

– Который? – спросила я.

Уэстон указал на маленький синий дом с белой крышей, стоявший в самом конце заканчивавшейся тупиком улицы. Хрипло вздохнув, Уэстон начал крутить колеса, и я пошла за ним.

– Всё кажется таким маленьким, – заметил он, – когда мы добрались до конца улицы. – Я не был здесь с тех пор, как нам пришлось переехать. – Он помрачнел, стал задумчивым.

– В детстве всё вокруг кажется больше, чем есть на самом деле.

– Вот тут, – сказал Уэстон, подъезжая к краю тротуара. Здесь стояла машина, прямо напротив дома, а потом он сел за руль и уехал. Ма кричала ему вслед и плакала.

Его бостонский акцент зазвучал отчетливее.

– А этот урод не остановился. Я гнался за ним. Он не мог не видеть меня в зеркало заднего вида и всё равно не остановился.

У него в глазах заблестели слезы. Я ждала, что он нахмурится и поскорее вытрет их, но Уэстон не стал этого делать.

– Он не остановился, черт побери. – В его хриплом голосе звучали злость и боль. – Уехал. Бросил Ма. Бросил ее ни с чем. И бросил нас, бросил своих детей… Проклятие. А самое худшее… Я… – Он покачал головой, борясь с собой. – Я до сих пор его люблю. Надеюсь, он горит в аду, но я по-прежнему его люблю.

Его голос сорвался, плечи задрожали. Он оперся локтем о колесо инвалидного кресла и прикрыл глаза ладонью. Не выдержав, я наклонилась и, как могла, обняла его. Уэстон прижался лбом к моему плечу, его слезы промочили рукав моего кардигана. Он плакал отчаянно, а я его обнимала. Его боль сжигала меня дотла, но я чувствовала: это – начало исцеления. Рана, гнившая столько лет, наконец-то очищена.

– Прости, – прошептал он, утыкаясь лицом мне в плечо. – Не слишком веселая получилась поездка.

Я обошла кресло и села к Уэстону на колени, обняла его крепче и заглянула в глаза.

– Это лучшая поездка в моей жизни.

– Почему?

– Возможно, ты удивишься, узнав, что я безнадежный романтик.

– Это ты-то? Да ладно!

– С самого детства я мечтала, что однажды встречу своего человека. Того самого. Я фантазировала о том, какой будет наша встреча, и в этих мечтах не было ни свадебного платья, ни за́мков, ни рыцарей в сияющих доспехах. Вместо этого я представляла, как покажу своему человеку нашу ферму в Небраске. Я хотела познакомить его со своей семьей, чтобы он увидел место, в котором я родилась. А взамен он показал бы мне место, в котором вырос он, чтобы я могла лучше его понять. Мы с ним понимали бы друг друга с полуслова, и это была бы самая настоящая любовь. – Я пожала плечами и погладила Уэстона по щеке. – И вот мы здесь.

– И вот мы здесь, – повторил он.

Он поглядел на старый дом, на пустую улицу, и по его щеке скатилась последняя слеза.

Я улыбнулась.

Наконец-то Уэстон, моя любовь, стал настоящим.

Уэстон

Мы приехали в Бостон, зарегистрировались в отеле «Интерконтиненталь» и заселились в номер с видом на залив. На сегодняшний вечер Пол зарезервировал столик в ресторане «Мьель». Я переоделся в темно-серый костюм, а Отем надела темно-зеленое платье.

– Ты прекрасна, – сказал я, судорожно затягивая узел галстука.

– А ты нервничаешь. – Отем наклонилась и поправила мне галстук. – Думаешь, Пол сегодня действительно сделает твоей маме предложение?

– Думаю, да.

– И что ты чувствуешь по этому поводу?

Я дернул плечом.

– Пока не знаю.

– Ну, как по мне, это просто чудесно. – Она чмокнула меня в щеку. – Давай дадим им шанс, хорошо?

Я промычал нечто нечленораздельное.

Мы прибыли в ресторан без десяти семь. Руби и Коннор уже были там. Коннор тоже нарядился в серый костюм, только чуть более светлый, чем у меня, а Руби была в красном.

Дамы поприветствовали друг друга и принялись непринужденно болтать, как будто расстались несколько минут назад. Мы с Коннором пожали друг другу руки и обнялись. Но потом Коннор и Отем повернулись друг к другу, и мы с Руби одновременно попятились, чтобы дать бывшей паре возможность поговорить.

«Только не переходи границы, Дрейк».

– Привет, – пробормотал Коннор, потирая шею.

Отем тихо рассмеялась и покачала головой.

– Ой, ради всего святого…

Она обняла Коннора, и тот с видимым облегчением обнял ее в ответ. Он что-то прошептал ей на ухо, и я точно знал, что именно. «Спасибо».

Прибыли Дрейки, в том числе Джефферсон и Кассандра. Поведение Коннора в присутствии семьи разительно изменилось.

С его плеч словно сняли тяжкий груз, и, хотя я знал, что полученное им небольшое состояние тоже сыграло свою роль, из его глаз исчезла тревога, с которой он прежде взирал на отца, ожидая одобрения.

– Привет, папа, – сказал Коннор, обнимая мистера Дрейка. – Мама. – Он поцеловал Викторию в щеку, потом кивнул Джефферсону. – Как жизнь, Джеффи?

Джефферсон возвел глаза к потолку.

– Ты же знаешь, я терпеть не могу это имечко.

– А зачем я, по-твоему, так тебя называю?

Я сделал себе мысленную пометку. «Отныне Джефферсон будет Джеффи. Навсегда».

Последними приехали Пол, моя мать и сестры: они влетели в холл гостиницы, как стая чирикающих птиц.

– Ух ты, только посмотри, – пробормотала Отем.

Я молча таращил глаза. Фелиция нарядилась в брюки и красивую блузку. Ее волосы были аккуратно подстрижены и теперь доходили до плеч. Усталое, обреченное выражение исчезло с ее лица, как будто после стольких лет бессонницы она несколько месяцев отсыпалась.

Кимберли выглядела такой расслабленной, что я едва ее узнал. Раньше сестра всегда была напряжена, вечно настороже, каждую секунду готова бороться с превратностями судьбы. Как обычно, на лице у нее был толстый слой макияжа, на голове замысловатая прическа, но никогда прежде сестра не выглядела такой спокойной, почти безмятежной.

Кимберли наклонилась, поцеловала меня в щеку и засмеялась.

– Кто-нибудь, сфоткайте нас.

– Хватит его тискать, – вмешалась Ма, тоже наклоняясь ко мне. – Только посмотри, какой ты красивый, мой малыш.

Ма обняла меня, окутав облаком духов. Крашеные светлые волосы Ма рассыпались по плечам, ее акриловые ногти были, как всегда, длинными и блестящими, но Ма буквально лучилась счастьем.

Носочный Мальчик умер на улочке Уоборна несколько часов назад, и с моих глаз словно спала пелена. Я посмотрел на Пола Уинфилда: тот выглядел, как учитель математики пятого класса, одетый в строгий костюм по случаю вручения дипломов ученикам – усы расчесаны, лысина и очки блестят в янтарном свете ламп.

Я вдруг понял, что Пол несет ответственность за мою мать и сестер. Не за их счастье, но за возможность дать им шанс на счастье.

– Мои мужчины такие красивые! – воскликнула Ма, отступила на шаг и оглядела меня и Коннора. – Как приятно видеть вас вместе, Боже мой.

Мое сердце того и гляди выпрыгнет из груди. Как есть выпрыгнет, это я вам точно говорю.

– С днем рождения, Ма, – сказал я.

– С днем рождения, Миранда, – добавил Коннор.

– Только посмотрите, твоя улыбка вернулась! – Ма ухватила Коннора за подбородок и слегка потрясла. – А ты, – она повернулась ко мне. – Наконец-то с твоего лица исчезла прежняя кислая мина.

– Спасибо, Ма, – пробормотал я.

Она повернулась к Отем.

– Это благодаря тебе, прелестный ангел.

– С днем рождения, миссис Тёрнер, – сказала Отем. – Извините. Миранда.

– Так-то лучше. – Ма отступила на шаг и оглядела нас четверых. – Итак. Занятная рокировка у вас вышла, а?

– Господи, Ма.

Коннор усмехнулся в кулак, его плечи затряслись. Руби и Отем разом покраснели.

Пол поспешил спасти ситуацию.

– Зато все счастливы, правда? – Он посмотрел на меня. – Разве это не главное?

Сенатор Дрейк подошла к стойке менеджера, потом вернулась к нам.

– Наш столик готов. Не пройти ли нам в зал?

Я прижал пальцы Отем к губам.

– Встретимся там.

Она наклонилась и поцеловала меня.

– Веди себя хорошо.

– Ты так говоришь, будто у меня репутация пай-мальчика.

– А ты представь, что так оно и есть. – Она округлила глаза и рассмеялась, потом пошла в зал следом за остальными.

– Пол, можно вас на минутку? – спросил я.

– Мне следует начать нервничать? – пошутил он, но последовал за мной, когда я отъехал в сторонку. – Вообще-то я хотел кое о чем тебя попросить.

– Вы хотите жениться на моей матери.

Пол кашлянул в кулак.

– Таков был план, но сначала я хотел попросить твоего благословения. Благословения, а не позволения, – уточнил он. – Не подумай, что я тебя не уважаю, но я люблю твою мать и собираюсь просить ее руки. Она делает меня счастливым. Она борец, понимаешь? Порой в своей борьбе она прибегает к нечестным методам, но она всегда хочет как лучше, и это мне в ней нравится.

– И мне тоже.

– Я не пытаюсь занять место твоего отца, но…

– Пол… – Я слегка передвинул инвалидное кресло, не в силах посмотреть Полу в глаза.

«Сегодня я уже один раз ревел, как ребенок, и одного раза вполне достаточно».

– Мне кажется, это было бы совсем неплохо… – Я кашлянул. – Думаю, я был бы очень рад иметь такого отца, как вы.

– Что ж… Это… – Пол снял очки, протер стекла носовым платком, снова надел и несколько раз моргнул. – Спасибо, Уэстон, – сказал он и тоже прочистил горло. – Ты даже не можешь себе представить, как много это значит для меня.

Он протянул мне руку. Я посмотрел на его ладонь, потом посмотрел в его полные слез глаза. Пол нервно хохотнул.

– Хорошо, – сказал он, наклонился и обнял меня, а я крепко обнял его в ответ. Потом мы похлопали друг друга по плечам, как настоящие мужчины, и немножко похлюпали носами.

– Отлично, – проговорил Пол. – Значит, решено.

Мы отправились в зал и подошли к нашему столику – один стул, рядом с Отем, отсутствовал – это было место для моего инвалидного кресла.

– Всё хорошо? – спросила она.

Я посмотрел на сидящую рядом со мной девушку: ее медно-рыжие волосы волнами ниспадали на плечи, обрамляя прекрасное лицо, в удивительных глазах вспыхивали зеленые, золотые и коричневые искры. Острый ум и доброта – две черты, с помощью которых она склеила мой разлетевшийся на куски мир. Я оглядел собравшихся за столом людей. Моя мать всегда старалась видеть во всём только хорошее, а Дрейки затыкали дыры, с которыми она не могла справиться. Пол оказался лучшим человеком в жизни моей матери. Коннор и его возлюбленная счастливы. Я снова посмотрел на Отем.

Моя семья.

– Всё именно так, как и должно быть.

Эпилог

Уэстон

Январь, год спустя…

– Думаю, я нервничаю больше тебя, – сказала Отем.

Я толкал колеса своего кресла, а Отем шагала рядом со мной по дорожке кампуса Массачусетского технологического института.

– Знаю, – ответил я. – Потому что я вообще не нервничаю.

– Как такое возможно? – спросил Коннор, шагавший с другой стороны кресла. – На улице десять градусов, а с меня уже семь потов сошло.

Мы приближались к Центру атлетики имени Джонсона. Последние три недели я приезжал сюда на специализированные занятия, призванные подготовить меня к сегодняшнему дню. Доктор Серенак сдержал слово: внес мое имя в список участников испытаний экзоскелета, и меня наконец выбрали.

Мы вошли в здание центра, миновали несколько коридоров и добрались до одного из спортивных залов.

– Это здесь, – сказал я. Потом посмотрел на Отем: она была бледнее, чем обычно. Я сжал ее руку. – Всё в порядке?

Она застенчиво посмотрела мне в глаза и пожала плечами.

– Не знаю. Просто нервничаю. Не обращай на меня внимания.

Спортивный зал был довольно велик – тут можно было спокойно играть в баскетбол, только не было трибун для зрителей. Весь последний месяц доктор Энджи Маккензи и ее команда специалистов по робототехнике работали здесь безвылазно.

В первую нашу встречу Энджи была одета в джинсы, тяжелые ботинки и футболку с надписью на груди «Не все были бойцами кунг-фу». Я подумал, что она простой стажер, но, оказалось, Энджи недавно окончила Стэнфорд, где специализировалась на ортопедии и медицинской робототехнике. В настоящее время она была аспиранткой Массачусетского технологического института, создавала протезы для людей с ампутированными конечностями.

Но ее подлинным детищем был «Экзокостюм»: роботизированный экзоскелет, который крепился на бедрах, ногах и ступнях парализованного человека, давая ему возможность ходить.

Сегодня на Энджи был лабораторный халат поверх серой футболки с надписью «Это мой эпатажный костюм». Ее ассистент, Карл, высокий, костлявый парень, всегда отличался молчаливостью.

– Привет, Уэс! – поприветствовала меня Энджи и широким шагом подошла к нам. Ее темные, вьющиеся волосы рассыпались по плечам. – А вы, наверное, Коннор и Отем. Я доктор Маккензи, но вы можете называть меня просто Энджи. Во всяком случае, пока рядом нет моих родителей. Им нравится, когда меня называют «доктором», так им спокойнее за мой кредит на учебу. Итак, давай-ка подготовим тебя, Уэс. Сегодня большой день. Большой, большой день.

Экзоскелет уже стоял поодаль, зафиксированный в специальной раме. Он походил на рюкзак, к которому приделали механические ноги – и, строго говоря, так оно и было. Предполагалось, что эта штука, работающая от аккумуляторной батареи, поможет мне встать на ноги и пойти.

– Ладно, теперь я нервничаю – признался я.

Рука Коннора стиснула мое плечо, а Отем сжала мою руку.

Энджи направила меня в конец зала. Возле рамы с экзоскелетом стоял стол на колесиках, на котором была установлена компьютерная консоль; Энджи с Карлом поколдовали над пультом, потом подкатили раму ко мне. Я сдвинулся на край кресла, чтобы Карл помог мне забраться в «рюкзак».

– А это зачем? – спросил Коннор.

– Это аккумуляторная батарея, – пояснила Энджи. Между тем Карл закреплял у меня на груди ремни. – Эта малышка способна обеспечить экзоскелет энергией в течение восьми часов.

Коннор нахмурился, разглядывая провода и металлические скобы.

– Сложная конструкция.

– На первый взгляд, – ответила Энджи. – Но как только экзоскелет подстроится под Уэса, будет проще. Экзоскелет запомнит его движения, и тогда все эти аппараты будут не нужны. Только батарея, экзоскелет и сам Уэс.

У Коннора округлились глаза.

– Уэс сможет пользоваться этой штукой постоянно? Вместо инвалидного кресла?

– Не совсем. На ночь экзоскелет придется снимать, даже если он будет принадлежать Уэсу. В его состоянии нельзя пользоваться им непрерывно. Большинство пользователей по-прежнему считают коляску наиболее удобным средством передвижения. Но технологии продолжают развиваться. Это как с айфоном. – Она подмигнула. Постоянно разрабатываются новые, улучшенные модели, более умные, быстрые и легкие.

Отем прикусила губу, глядя, как Карл дает мне специальные костыли – каждая такая опора имела несколько кнопок на рукоятке.

– Важнее всего польза для здоровья, да? – спросила Отем.

– Чертовски верно, – откликнулась Энджи. – Экзоскелет сокращает риск образования пролежней, увеличивает плотность костей, улучшает циркуляцию крови и кровяное давление. Нам только нужно привлечь к делу страховые компании.

– А сейчас они не участвуют в проекте? – спросила Отем.

Энджи покачала головой.

– В настоящее время все экзоскелеты считаются экспериментальными моделями. Страховка их не оплачивает. – Она похлопала по сумке с батареей, закрепленной у меня на спине. – А эта малышка недешевая, хотя над этим мы тоже работаем.

– Я хочу помочь, – сказала Отем. – Я помогу. Что мне сделать?

Энджи ослепительно улыбнулась.

– Уэс всё мне про тебя рассказал. Нам с тобой как-нибудь нужно посидеть, выпить кофе и поговорить. Я…

– Как насчет следующей недели? – предложила Отем. – Я свободна в среду и в четверг во второй половине дня. В любой из этих дней, а можно и в тот и в другой.

Энджи засмеялась и посмотрела на меня.

– А ты, я вижу, не шутил.

– Не-а. – Я довольно осклабился. – Отем серьезно подходит к делу.

– Было бы замечательно встретиться в среду, – сказала Энджи, улыбаясь Отем. – А сейчас давай поставим твоего мужчину на ноги и отправим на небольшую прогулку.

«Встать на ноги и ходить».

– Черт возьми, это действительно происходит, – пробормотал я.

Энджи поправила скобы на моих ногах и ступнях, потом отступила на шаг.

– Сейчас я запущу экзоскелет, чтобы ты мог стоять. Используй костыли, чтобы удерживать равновесие. Шоу начинается. Постарайся не нервничать. Готов?

Я кивнул, так крепко сжимая рукоятки «тростей», что побелели костяшки пальцев. Отем и Коннор отошли на несколько шагов.

– Поехали, – провозгласила Энджи.

Она нажала кнопку на смартпэде, и экзоскелет поднял меня с кресла, так что мои колени выпрямились, и медленно поставил меня на ноги. Я становился всё выше и выше, пока не выпрямился в полный рост – шесть футов с небольшим.

Я стоял на ногах.

«О, черт возьми…»

Мои глаза оказались на одном уровне с глазами Отем и Коннора, больше не нужно было задирать голову, разговаривая с ними. Отем прижала пальцы к губам и смотрела на меня сияющим взглядом. У Коннора на скулах заходили желваки, он уперся руками в бока, посмотрел в потолок, потом снова на меня.

Внутри меня росло сильное чувство – зрело в костях и под кожей, горело в нервных окончаниях, действующих и недействующих – чтобы его описать, пришлось бы сочинить множество стихов, и всё же его можно было назвать одним-единственным словом.

«Любовь».

– Ну, как у нас дела? – мягко спросила Энджи.

– Сейчас разревусь, честное слово, – пробормотал Коннор.

Отем всё так же молча смотрела на меня сияющими глазами, не отнимая ладоней ото рта.

– Готов сделать первый шаг, Уэс?

Вместо ответа я кивнул, боясь, что голос меня подведет. Энджи и Карл в последний раз проверили мини-пульты в рукоятках моих костылей.

– Запомни: ты сам запускаешь свои шаги, – наставляла меня Энджи, указывая на кнопки, расположенные на рукоятках. – Когда почувствуешь, что тебе удобно, что ты стоишь устойчиво – делай следующий шаг.

– Понял.

– Двигайся медленно. Я буду прямо у тебя за спиной.

Я нажал кнопку, и моя левая нога сделала шаг вперед. Потом правая. Впервые слабое давление, которое я ощущал, шло от ступней, голеней, коленей и бедер. Нижняя часть моего тела двигалась подо мной, неся верхнюю половину вперед. Дежавю, сон или реальная жизнь – но всё происходящее со мной было сюрреалистичным и одновременно настоящим.

Левая нога.

Правая нога.

Коннор качал головой.

– Вот… черт…

– Очень метко подмечено.

Мне до чертиков хотелось заплакать или расхохотаться – либо сделать и то и другое, но следовало сосредоточиться на шагах. Месяцы тренировок на двух параллельных брусьях подготовили верхнюю часть моего тела к пользованию экзоскелетом. Я держал равновесие. Я шел вперед.

На своих ногах.

Отем прижалась к плечу Коннора, по ее щекам текли слезы. Я подошел к ним.

– Так держать, Тёрнер, – сказал Коннор дрожащим голосом.

– У тебя отлично получается, Уэс, – похвалила меня Энджи, шагавшая следом за мной. – Просто идеально.

– Как ощущения? – спросила Отем.

– Чувство нереальности происходящего. Я чувствую, что кровь течет по жилам по-другому.

– Он справляется, как профессионал, – заметила Энджи. – Хотите вместе с ним совершить круг почета?

Коннор встал справа от меня, Отем – слева. Я начинал привыкать к ритму шагов; мы медленно сделали круг по спортивному залу, а Энджи и ее команда наблюдали за нами и делали какие-то заметки.

– Как быстро я могу ходить? – спросил я.

– Ага, слышу голос бегуна. – Энджи рассмеялась. – Не переусердствуй, Барри Аллен. Максимальная скорость костюма – одна миля в час.

– Это начало, – сказал я.

Отем вытерла слезы и нахмурилась.

– Кто такой Барри Аллен?

– Флэш, – ответил я. – Доктор – фанатка комиксов. – Я одобрительно посмотрел на Энджи. – И большая умница.

Энджи рассмеялась.

– Аминь, брат.

Я посмотрел на Коннора. Мы с ним понимали друг друга без слов, и во взгляде лучшего друга я прочитал счастье и любовь.

Я посмотрел на Отем – не снизу вверх, а сверху вниз – и сказал:

– Какая у тебя красивая макушка.

Отем тихо засмеялась, но тут же плотно сжала губы. Я остановился, выпустил рукоятку костыля и коснулся ее лица.

– Как ты?

Отем кивнула, но тут же покачала головой.

Я повернулся к Коннору.

– Ты не мог бы оставить нас на минутку?

– Конечно, старина.

Он быстро сжал мое плечо и отошел к Энджи и Карлу.

Я посмотрел на Отем сверху вниз.

– Что не так, малышка?

– Это хорошо для тебя, – ответила она. – Этот экзоскелет сделает тебя здоровее. Я собираюсь заставить страховые компании оплачивать экзоскелеты, чтобы они стали доступны всем, кому он нужны. Но, Уэстон…

– Что такое?

– Несмотря ни на что, – проговорила Отем. Она погладила ремни, фиксирующие на мне экзоскелет – таким жестом женщина поправляет галстук и пиджак на любимом мужчине. Несмотря ни на что, я тебя люблю. Люблю вне зависимости от того, в инвалидном ты кресле или нет, сидишь или стоишь. Просто хочу, чтобы ты это знал.

– Я знаю, – ответил я, крепче сжимая рукоятки костылей. – Знаю.

Отем прижалась щекой к моей груди, точно к тому месту, где ремни, перетягивавшие мой торс, образовывали квадрат, оттянутый футболкой. Она обняла меня, насколько позволяла висевшая у меня за плечами батарея, но громоздкий аппарат не давал мне в полной мере ощутить прикосновение ее тела.

– Я не могу тебя обнять, когда на мне эта штука, – прошептал я ей в макушку.

– Всё равно я тебя чувствую. И я так счастлива. А ты счастлив?

Сейчас я испытывал искреннюю, незамутненную радость. И я это заслужил. Я встал на ноги задолго до того, как надел экзоскелет, и теперь мог постоять за себя. Если бы Энджи Маккензи повстречалась мне два года назад, я бы много месяцев переживал из-за ограничений, которые накладывал на меня экзоскелет – просто чтобы скрыть засевший в моей душе страх.

Я стал бы использовать экзоскелет, чтобы убегать.

– Я счастлив, – сказал я. – Я был счастлив задолго до того, как надел этот экзоскелет, и собираюсь быть счастливым, когда сниму его.

Из груди Отем вырвалось рыдание. Она отстранилась, вытянула шею, привстала на цыпочки и поцеловала меня.

– Я знала, что ты будешь чувствовать себя именно так, но мне хотелось услышать это от тебя. Чтобы ты произнес это вслух. – Ее глаза сияли, улыбка ослепляла. – Пойдем дальше.

Мы медленно зашагали по залу. Я делал один шаг за другим, а моя чудесная девушка шла рядом со мной. Ее мягкие пальцы обхватили мое запястье, потому что из-за костылей мы не могли держаться за руки. Пока не могли.

«Но это начало».

* * *

Август…

Я просматривал почту, и взгляд зацепился за один из конвертов.

Колледж Эммерсон, приемная комиссия

– Черт… – пробормотал я.

Окончив Амхерст и получив экономический диплом, я с полной самоотдачей отучился еще два семестра на курсе «Стихосложение и поэзия», с тем чтобы позже подать заявку в Колледж Эмерсон для получения степени в области писательского мастерства. Ответ наконец-то прибыл, но конверт оказался чертовски тонким, не может быть, чтобы в таком тоненьком конверте лежало письмо о зачислении.

Я не стал вскрывать письмо.

– Мать твою…

Мы с профессором Ондивьюжем договорились, что вместе откроем письмо из приемной комиссии, но на секунду я подумал: «К чему заморачиваться?»

И всё же я дал слово. Вместо того, чтобы разорвать конверт и подтвердить свое разочарование, я сунул его в рюкзак, где уже лежал томик «Последняя песня Африки», сборник стихов профессора Ондивьюжа, а затем направился в кампус.

Профессор Ондивьюж поднял глаза, когда я постучал костяшками пальцев по открытой двери его кабинета. Улыбка исчезла с его лица, когда он увидел мою мрачную мину.

– Оно пришло, – сказал он.

– Да, пришло. – Я положил конверт на стол.

Профессор разорвал конверт и достал письмо.

– Оно слишком тонкое, да? – проговорил я. – Если бы они сказали «да», то прислали бы толстый пакет с подробной информацией и…

– Т-с-с. Я читаю.

Я качался на задних колесах инвалидного кресла, пока профессор читал, его лицо было бесстрастным. С безумной медлительностью он положил письмо на стол, скрестил руки на груди и посмотрел на меня.

– Ну что?

– Мне жаль, Уэс.

Я приземлился на все четыре колеса, и мое сердце тоже упало.

– Дерьмо.

– Но тебя приняли в Колледж Эмерсон для получения степени в области писательского мастерства.

Разинув рот, я смотрел, как профессор, хохоча, подходит и обнимает меня.

– Вам жаль? – проговорил я, пытаясь, чтобы голос звучал зло, но получалось плохо, потому что меня затопило безмерное облегчение.

– Я очень рад за тебя, – сказал профессор Ондивьюж. – Но мне жаль, что ты уедешь.

– Мне тоже, – сказал я, – но она поступила в Гарвард.

Я никогда не уставал повторять это.

– Конечно, поступила. Прекрасная Отем, – сказал Ондивьюж с улыбкой и скрестил руки на груди. – Объект твоей страстной привязанности.

– Я многим вам обязан, – хрипло проговорил я.

– Ты ничего мне не должен. Я прошу у тебя одного: проживи свою жизнь с правдой, честью и уважением к мечтам и талантам своего сердца. – Он хитро улыбнулся. – А, и еще хочу иметь подписанный экземпляр твоего первого сборника стихов, когда его опубликуют.

Я кашлянул и прочистил горло, не желая уходить, однако пришло время двигаться дальше. Нужно было попрощаться с этим человеком, так же как Отем на другом конце города сейчас прощалась с Эдмоном (и наверняка рыдала ему в фартук).

Я не собирался плакать перед профессором Ондивьюжем, хотя сдержаться было очень трудно.

Тут я вытащил из своего рюкзака изодранный, потертый, весь в закладках томик его стихов «Последняя песня Африки».

– Кстати, раз уж об этом зашла речь… – Я передал профессору томик. – Не могли бы вы?..

Он подержал книгу в руке.

– Обычно моя душа содрогается при виде книги – любой книги – в таком плачевном состоянии. Но это … – Он пролистал страницы, на которых имелось множество подчеркиваний и заметок на полях. – Это невероятный комплимент, мистер Тёрнер.

Он взял ручку и написал несколько строк на первой странице, закрыл книгу и вернул мне.

– Не пропадай, Уэс, – сказал он. – Пожалуйста.

– Буду на связи.

Мы обнялись. Я закрыл глаза, и в моей душе всколыхнулась благодарность судьбе за этого человека, который показал мне, как сидеть в первом ряду моей жизни, а не забиваться на последний ряд.

«Сесть и принять себя таким, какой я есть, потому что это моя жизнь».

Выехав из здания факультета искусств, я остановился, открыл книгу и прочитал сделанную профессором надпись:

Для Уэса,

Писателя, гонщика, поэта-воина, который сбросил свои доспехи.

Дважды рожденный человек, который вышел из своего темного леса, чтобы осветить путь тем, кто идет за ним.

– Майкл Ондивьюж

* * *

Сентябрь…

Наша новая квартира в Бостоне располагалась на первом этаже в доме на Парк-стрит.

Можно быстро доехать в инвалидном кресле до Колледжа Эмерсон, а на метро можно по прямой добраться до Гарварда. Квартирка была маленькая, но в нее легко помещалась моя коляска, тем более что мы свели количество мебели к минимуму. Остаток денег, подаренных мне Коннором, мы пожертвовали на проект помощи инвалидам и вздохнули спокойно. Мы собирались строить свою жизнь сами – двое бедолаг, отучившихся на стипендию, – мебель для своей квартирки нашли на блошином рынке и строили грандиозные планы.

Отем окончила Амхерст с отличием, всё лето работала над программой, которая должна была помочь людям с ограниченными возможностями – зримыми и скрытыми. В приемной комиссии Гарварда сказали, что именно сейчас такие проекты наиболее актуальны.

Возможно, я необъективен, но целиком и полностью разделял это мнение.

Никогда прежде я так не гордился своей жизнью как в день, когда Отем пришло письмо о зачислении. Ее не просто приняли: ей выделили стипендию, покрывавшую весь период учебы. А поскольку Отем всегда доводила задуманное до конца, она показала свои наработки по биотопливу Виктории Дрейк, а та пообещала поделиться этой идеей со своими коллегами. Теперь к делу подключились целых три сенатора – от Небраски, Айовы и Канзаса – и вносили поправки в законодательство.

– Кукурузный бензин не был моим призванием, – сказала Отем, – но я не могла подвести свою семью.

Перевожу: если бы Отем пришлось помимо всего прочего получить диплом по химии, она бы это сделала. Она работала изо всех сил, и поэтому в тот полдень я с особенной радостью вернулся домой и рассказал Отем, чем занимался весь день.

Когда я въехал в квартиру, она сидела за письменным столом, но, услышав стук открывающейся двери, подняла глаза от книги.

– Привет! Как пообедали с Коннором?

– Отлично. – Я снял куртку и повесил ее на нижний крючок стоявшей у двери вешалки. – Пришлось закруглиться побыстрее из-за собеседования.

– Ты не говорил, что у тебя сегодня собеседование.

Я подъехал к ее столу и поцеловал Отем.

– Я и про свою работу тебе еще не говорил, но у меня она есть.

Отем так и подпрыгнула.

– Что?

– Работа на неполный день, каждое утро с восьми до полудня. Мои занятия в Эмерсоне проходят во второй половине дня, так что это идеальный вариант.

Отем скрестила руки на груди, было видно, что она пытается скрыть улыбку и не может.

– Ты расскажешь мне, что это за работа, или мне представить список своих догадок?

– Список, пожалуйста, – усмехнулся я. – В алфавитном порядке.

Отем шлепнула меня по руке.

– А ну, рассказывай.

– Это должность в бостонском совете по делам ветеранов, – признался я. – Буду работать с ветеранами, которые получили ранения и возвращаются к мирной жизни. Буду помогать им с заявлениями, бумажной работой, ну и по мере надобности советовать, как лучше приспособиться.

– Серьезно? Боже мой, Уэстон, это замечательно. – Отем обняла меня за шею и поцеловала. – А как же твоя терапия с экзоскелетом и гонки? У тебя останется на всё это время?

Переехав в Бостон, я был вынужден искать себе другую лигу. Тренер Браун свел меня с представителем отделения Бостонской ассоциации атлетов. Я скучал по тренеру, но зато периодически виделся с бывшими членами нашей команды – на беговой дорожке во время соревнований.

– Я найду время на всё, – заверил я Отем. – Гораздо важнее, что у тебя будет время.

– Ты о чем?

– Тебе выделили стипендию, армия оплачивает мое обучение, а теперь я нашел работу, так что тебе работать не придется.

Отем захлопала глазами.

– Не придется?

– Не-а. – Я вздернул кресло и стал балансировать на двух задних колесах. В последнее время мы оба искали работу – жизнь в Бостоне была намного дороже, чем в Амхерсте, – но оплата за работу, на которую меня взяли сегодня, оказалась выше, чем я ожидал.

– Уэстон…

Отем окинула взглядом громоздящиеся на столе кипы учебников и тетрадей.

– Вместо того чтобы обслуживать столики в баре «Чиз», ты сможешь посвятить всё свое время спасению мира.

Отем покачала головой.

– Уэстон, как же я тебя люблю.

– Знаю. – Я усадил ее к себе на колени. – Я тоже тебя люблю.

– И я так благодарна за то, что ты всё это делаешь для меня. – Отем поцеловала меня в шею.

– Правда? И как именно ты благодарна? – Моя рука скользнула ей под платье. – «Будем бездельничать до конца дня и будем делать это голышом»? Это такая благодарность?

Отем ущипнула меня за мочку уха, ее теплое дыхание обожгло мне кожу.

– Вообще-то я подумала «будем заниматься сексом, пока оба не впадем в кому». – Она медленно провела губами по моему подбородку и поцеловала в губы, потом посмотрела мне в глаза. – Как тебе такая благодарность?

Мои пальцы сжали ее упругое бедро.

– Звучит воодушевляюще. Может, мне стоит найти еще три подработки?

Мы быстренько избавились от лишней одежды, и вскоре стены квартирки содрогались от пронзительных криков Отем, а ее ногти впивались мне в шею.

После она привалилась ко мне, тяжело дыша, а я гладил ее нежную спину, и наши дыхания звучали в унисон. Наконец Отем слезла с моих коленей, и мы снова оделись.

– Кстати, раз уж речь зашла о «Чиз», – сказал я.

– А что насчет «Чиз»?

– В следующем месяце Коннор устраивает большое открытие.

Отем намотала на палец длинную рыжую прядь.

– Помещение, которое он выбрал, находится совсем рядом с баром «Чиз». Тебе не кажется, что конкуренция будет чересчур высокой?

– Нет. В смысле, Коннор прямо как персонаж Теда Дэнсона. Непьющий владелец бара.

– Точно. Я так им горжусь.

– Я тоже. И предполагается, что вечеринка будет с размахом. Там все соберутся.

– Жду не дождусь. – Отем поцеловала меня и направилась к двери в коридор. – Приму душ, а потом пойдем куда-нибудь. Нужно столько всего отпраздновать, что я прямо не знаю, с чего начать.

Дверь ванной закрылась, и я улыбнулся. У меня появилась идея…

* * *

Октябрь…

С благословения отца Коннор назвал свое заведение «Гриль-бар у Дрейка». Место он выбрал – удачнее не придумаешь: на Провинс-стрит, недалеко от театра «Орфеум». После спектаклей проголодавшиеся театралы наверняка будут толпами набегать в гриль-бар. Я мог легко добраться туда на общественном транспорте после занятий в колледже, так что отныне смог бы навещать Коннора, когда захочется.

В день, на который Коннор запланировал торжественное открытие, у Отем были занятия до пяти часов, так что мы с ней договорились встретиться в баре. Я освобождался в три часа, поэтому заехал домой, принял душ и переоделся в серый костюм и сине-зеленый галстук с узором пейсли.

По дороге в бар я раз сто ощупал карман пиджака, проверяя, на месте ли маленькая коробочка и лист бумаги, в который я ее завернул.

Я въехал в бар «У Дрейка», и Коннор, стоявший в окружении друзей, немедленно шагнул мне навстречу.

– Ну, что думаешь?

Я огляделся в растерянности. Пока здесь шел ремонт, я несколько раз заезжал сюда, но «готовый продукт» видел впервые. Пол был выложен красной и зеленой плиткой. Сиденья вокруг столиков обиты зеленым, а столы сделаны из красноватого дерева, блестевшего в свете висящих над столами светильников. На стенах были установлены ряды телевизоров, а на стене за баром, над стеллажами с бутылками и стаканами, разместились еще три гигантских плоских экрана. На стенах висели плакаты и вымпелы клубов «Брюинз», «Сокс» и «Пэтриотс». Полутемный бар выглядел шикарно, но не вычурно.

Но вот что поразило меня больше всего: в таком дорогом городе, как Бостон, с его высокой арендной платой, Коннор сократил количество столиков, чтобы расширить проходы между ними. Проклятие, у меня защипало глаза при виде главного бара: он имел два уровня – один с высокими барными табуретами, другой почти вполовину ниже, и перед ним стояли обычные стулья. Парни вроде меня смогут сидеть перед баром вольготно, не утыкаясь носом в край барной стойки.

– Коннор, старик, это просто невероятно…

– Туалеты тоже оборудованы как надо, – похвастался друг. – И, говоря «как надо», я имею в виду не просто минимальные требования. Не хочу, чтобы ты или кто-либо еще приходил сюда и чувствовал, что тут почти хорошо и удобно. Я хочу, чтобы в моем баре каждому человеку было более чем удобно. Потому что так должно быть, верно?

– Верно, – сказал я. – Безопасная гавань.

Лицо Коннора озарилось такой улыбкой, что у меня защемило сердце.

– Да, – сдавленно проговорил он. – Именно так.

Пару секунд мы помолчали, чтобы не испортить значимость момента, а потом друг хлопнул меня по плечу.

– Давай, покажу тебе всё.

Он устроил мне экскурсию по бару, показал бильярдные столы в глубине зала и три мишени для дартса. Затем я припарковал кресло перед низким баром, а Коннор зашел за барную стойку и налил мне пива.

– Выглядишь так, будто тебе срочно нужно выпить, – фыркнул он. – Готов?

– Я как раз подумывал…

– О, черт, поехали.

Коннор оперся ладонями о стойку; с перекинутым через плечо полотенцем он выглядел прирожденным владельцем бара. Я чертовски им гордился.

Я знал, что друг начал меняться к лучшему в Италии, когда Руби заставила его устроиться на работу. Сначала он трудился помощником бармена, затем барменом, и наконец был повышен до менеджера. Он досконально изучил основы работы бара на собственном опыте, проще говоря, усердным трудом получил нужные навыки, хотя изначально собирался просто нанять сотрудников, ни во что особо не вникая.

– Это твой вечер, – сказал я. – Пусть твоим он и останется.

– Вечер станет еще более моим, если ты сделаешь ей предложение здесь. – Коннор огляделся вокруг. – Это чертовски идеальное место, но ему требуется крещение, понимаешь? Нужно значимое событие. На счастье. Договорились?

Друг выглядел таким счастливым. Он сиял новой версией своей ослепительной улыбки. Новая улыбка была такая же дружелюбная, как и старая, но беспечный аспект «всё в мире правильно» исчез. Коннор увидел воочию, что не всё в этом мире правильно. Но он всё еще был здесь, всё еще улыбался, и в этом была какая-то идеальная поэзия. Пережитый им опыт боли и потери сделал всё, что Коннор любил, более ценным.

Знакомое чувство.

Руби прибыла вскоре после меня. Они с Коннором поцеловались и с минуту стояли вместе, непринужденно болтая. Всё это время они держались за руки и явно не замечали никого и ничего вокруг – только друг друга. Наконец Руби в последний раз поцеловала Коннора в губы, большим пальцем стерла с его лица губную помаду и присоединилась ко мне.

– Выглядишь сногсшибательно, Тёрнер, – заметила она, оглядывая мой костюм. – Что за повод? – Она подмигнула Коннору, стоявшему за барной стойкой. – Сегодня вечером затевается нечто, о чем я должна знать?

Я поверх стакана посмотрел на Коннора, но тот с невинным видом замахал руками.

– Шучу, – сказала Руби. – Я просто имею в виду, что с твоей стороны очень мило так нарядиться по случаю la festa del mio bellissimo amante[10]. Местечко получилось довольно шикарное, правда?

– Да, ничего так, – сказал я достаточно громко, чтобы услышал Коннор, проверявший напоследок свой запас выпивки. – Хотя владелец…

– Владелец просто святой, – фыркнул друг. – Пускает любых обормотов с улицы.

Я так смеялся, что забыл показать ему оттопыренный средний палец.

Вечеринка началась в семь часов. Были приглашены только близкие друзья и семья Коннора, но свободных мест почти не осталось. Моя мать, Пол и мои сестры прибыли и собрались вокруг меня рядом с низким баром, где я потягивал пиво и с каждой минутой нервничал всё больше. Где же Отем?

– Боже мой, Коннор, малыш, – сказала Ма. – Это место – просто сказка, не больше и не меньше. – Ма просто светилась радостью и здоровьем; на голове только что сделанная прическа, ногти, как обычно, блестят, на безымянном пальце обручальное кольцо. – Если бы я не завязала с алкоголем, то поселилась бы здесь на веки вечные.

Пол пожал мне руку, потом наклонился и обнял меня.

– Ничего себе! Выглядишь спокойным, как скала, – проговорил он, перекрикивая громкую музыку, бухающую из динамиков. – Так держать.

Я выдохнул: при виде Пола на меня накатило облегчение. Помимо Коннора только Пол знал о моих планах на сегодняшний вечер. Именно он ездил со мной в ювелирный магазин, выбирать обручальное кольцо.

– А вдруг она рассердится? – спросил я. – Вдруг откажет? Это же на всю жизнь…

– Ты слишком много думаешь, Уэс, – заметил Пол. Он вернул мне мой стакан пива и чокнулся со мной своей содовой. – Позволь поздравить тебя первым.

Его оптимизм не прогнал грызущую меня тревогу.

Приехали Дрейки, а следом за ними Джефферсон и Кассандра. Кассандра была на шестом месяце беременности и постоянно прикрывала живот руками, как будто один вид алкоголя мог пагубно сказаться на ребенке.

Я отхлебнул пива, чтобы скрыть улыбку, но едва не расплескал янтарный напиток, когда увидел входящую в бар Отем. На ней было черное платье с белой отделкой по лифу и подолу. Волосы она собрала в свободный пучок, перевязанный золотистой лентой, но несколько прядей падали на плечи красивыми волнами.

Она заложила небольшой круг по бару, восторженно оглядываясь по сторонам, потом заметила меня и подошла.

– Прости, что я опоздала, – сказала она, целуя меня. – Поезда долго не было и… о боже, Коннор, это просто чудо… – Она уперлась коленом о стул, который я занял для нее, перегнулась через барную стойку и обняла Коннора, потом выпрямилась и поцеловала Руби в щеку.

– Это место – настоящее чудо. Просто не верится, как красиво. Поздравляю.

– Спасибо, Отем, – поблагодарил Коннор. – Чего тебе налить? Грушевого сидра?

– С удовольствием… – Отем запнулась. – Ты шутишь. У тебя есть грушевый сидр?

– Разумеется. – Коннор подмигнул и налил Отем пинту сидра. – У меня серьезное заведение, а не то, что ты подумала.

Отем отхлебнула сидра.

– Лучше, чем в баре «У Янси». – Она посмотрела на меня. – Всё в порядке, дорогой?

Я кивнул.

– Ага.

«Не-а. Ничего не в порядке. Всё ужасно».

Виктория Дрейк выдала короткую, довольно официальную речь, но в конце все же произнесла душевный тост за счастье Руби и Коннора. Потом слово взял мистер Дрейк. Я затаил дыхание, но отец Коннора похвалил сына, причем сделал это так искренне, что я не испытал желания прибить оратора. Дрейки гордились Коннором по-своему, однако главный триумф заключался в другом: Коннор больше не нуждался в одобрении родителей. Он был счастлив, его родители радовались, видя его живым и здоровым, – а это самое главное.

Когда все тосты отзвучали, Коннор посмотрел на меня и многозначительно поднял брови.

«Пора», – говорил его взгляд.

Вот только я не чувствовал, что пора пришла. Бар «У Дрейка» – отличное место, и всё же это бар. Я вдруг представил, как мое признание будет выглядеть со стороны.

«Ты сошел с ума, черт тебя побери совсем? Собираешься сделать предложение такой девушке, как Отем, перекрикивая шесть телевизоров, в то время как в зале пахнет жареными куриными крылышками?

Я резко махнул рукой и покачал головой. Коннор подошел ко мне и перегнулся через барную стойку, покосившись на Отем: она сидела в нескольких футах от меня и в данный момент увлеченно обсуждала с Полом политику.

– Я не могу, – сказал я. – Не здесь. Извини, старик, но… это твой вечер.

Вечер Коннора, не наш. И, несмотря на то, что я любил его как брата, нашу общую с Отем жизнь следовало начинать вдвоем – только мы двое. В конце концов, это очень важно, ничего важнее этого нет.

– Уверен?

Я хлопнул его по плечу.

– Я горжусь тобой, старик. Ты это сделал. Всё будет отлично, я чувствую.

– Ага, – согласился Коннор, внимательно глядя на меня, но потом улыбнулся. – Такое место не для нее.

– Да. Не для нее.

– Ну, ты всегда был экспертом в области романтики.

– Ты правильно меня понял. – Я подался вперед, Коннор перегнулся через барную стойку и быстро меня обнял. – Люблю тебя, старик.

– Я тоже тебя люблю. Ладно уж, выметайтесь отсюда.

Переговорив с Ма и Полом – Ма негодующе запричитала, Пол одарил меня понимающим взглядом, – мы с Отем покинули бар и окунулись в теплую ночь.

– Я рада, что ты решил уйти, – сказала Отем, пока мы двигались по Тремонт-стрит. – Бар Коннора мне очень понравился, но, честно говоря, спорт-бары – не мое.

Я мысленно возвел глаза к небу, потому что едва не испортил самый важный момент в своей жизни.

«Черт возьми, и что теперь?»

Плана Б у меня не было. В голову не приходило ничего умного и романтичного. Я даже нигде не забронировал столик и не договорился с официантом, чтобы тот принес бокал шампанского, в котором плавало бы кольцо. Проклятие, бриллиант совсем крошечный, Отем, наверное, проглотила бы кольцо вместе с шампанским и не заметила.

Я покосился на Отем: в своем черно-белом платье она выглядела ослепительно, на полных губах играла полуулыбка. В последнее время она постоянно так улыбалась. Я подозревал, что Отем даже не осознает, что улыбается. Просто ее счастье прорывалось наружу, и мне хотелось бы поймать его и сберечь, защищать Отем любой ценой до конца моей жизни.

Начиная с этой минуты.

– Отем…

– О, смотри, – воскликнула она. – Там открыто.

Я проследил за ее взглядом и увидел Бостонскую публичную библиотеку. Прожектора подсвечивали сложенное из серого камня здание в стиле неоренессанса, его огромные арочные окна сияли янтарным светом. Перед входом собралась толпа: наряженные в строгие костюмы и вечерние платья люди медленно выходили из здания.

– Похоже, там сегодня проходило какое-то мероприятие, – сказал я.

– Давай проберемся внутрь, – предложила Отем. – Просто посмотрим одним глазком. Я еще никогда не видела эту библиотеку ночью, и она такая красивая.

– Хочешь устроить библиотечную вечеринку?

Я улыбнулся. «Идеально».

– Да, черт возьми, – заявила Отем. – Мы даже одеты соответственно, никто ничего не заподозрит.

Мы перешли улицу и направились к входу. Отем сунула мне в руки свой клатч, и я проворно запихнул его себе за спину. Мы остановились перед швейцаром, который провожал людей и желал им спокойной ночи.

– Мне так жаль, но я забыла внутри свою сумочку, – сказала Отем. – Можно я сбегаю и заберу ее? Это займет всего минуту.

– Конечно, – ответил швейцар и посторонился, пропуская нас.

Я покосился на Отем, выглядевшую весьма довольной собой.

– Уже проделывала подобный трюк? Девушка, вас точно зовут Отем?

Она рассмеялась.

– Более или менее.

Мы вошли в главный зал библиотеки и остановились, пораженные, рассматривая высоченные пилястры, вознесшийся на немыслимую высоту потолок, расчерченный кессонами – в центре каждого кессона красовался цветок.

Вдоль стен стояли книжные шкафы, заполненные старинными книгами, и в зале витал едва уловимый запах старой бумаги. Два ряда деревянных столов протянулись до конца зала, на каждом столе стояли лампы с зелеными абажурами. Зал был залит приглушенным золотистым светом, за огромными окнами темнела ночь.

– Какая красота, – прошептала Отем.

– Неповторимая красота, – согласился я, не сводя с нее глаз.

Мы медленно двинулись по центральному проходу, любуясь мраморными бюстами и старинными светильниками. Нас никто не беспокоил.

– Напоминает мне нашу первую встречу, – сказала Отем. – В библиотеке Амхерста. Сначала ты был так холоден со мной, пытался меня уязвить.

– Ты мне понравилась, – выпалил я. – С первого взгляда.

Она улыбнулась, подошла к полке с книгами, вытащила старинный том в кожаном переплете, открыла его и перевернула пару страниц.

– Ты читал Айн Рэнд и сравнил чувства с миндалевидными железами.

– Верно, но сначала я читал не Рэнд, – заметил я, чувствуя ком в горле. – Я читал Уитмена.

Отем уставилась на меня.

– О, боже… Ты прав. Ты читал…

– Стихи, – проговорил я. – Я читал стихи.

Рот девушки слегка приоткрылся, она снова обвела взглядом читальный зал.

– Точно. И ты тоже мне понравился. А потом…

Потом появился Коннор, и наши жизни разошлись – каждый пошел своей дорогой, через темные леса, в которых, казалось, просто невозможно выжить. Однако все тропинки вели к этой минуте, они создали этот миг, и сейчас передо мной стояла эта прекрасная девушка, а моя душа снова обрела способность любить, хоть мое тело и было покалечено.

– Я не стал бы ничего менять, – даже если бы мог изменить прошлое, – сказал я, беря Отем за руку. – Ничего.

– И я тоже. – Отем поставила книгу обратно на полку. Ее глаза сияли. – Пойдем.

Мы вышли из библиотеки во внутренний двор: там находился фонтан, на котором замерла в танце грациозная статуя. Вдоль широкой дорожки зеленела трава, здание библиотеки было озарено прожекторами.

И мы были одни.

Я покатил свое кресло, и Отем зашагала рядом со мной; мы обошли вокруг фонтана. Подсвеченная снизу вода переливалась золотым и синим, эти отсветы отражались в глазах Отем.

– Иди сюда, – сказал я.

Отем присела мне на колени и обхватила меня за шею.

– Просто идеальный вечер, – сказала она, перебирая мои волосы. – Всё в нем чудесно. И я люблю тебя. Миллион раз я представляла себе, каково это – любить кого-то так сильно. Прежде у меня и близко не было ничего подобного. Никогда.

– У меня тоже, – сказал я. – Не думал, что мне выпадет такое счастье. И не думал, что смогу сделать другого человека таким счастливым.

– Я счастлива, и это твоя заслуга.

Я сунул руку в карман пиджака и достал коробочку, обернутую листом бумаги, на котором было написано стихотворение.

Отем прижала ладонь к губам.

– Знаю, ты говорила, что красивые слова ничего не значат, если за ними не стоят настоящие чувства. – Я вложил коробочку в руку Отем. – И подумал: а что, если обернуть красивыми словами кольцо…

Отем нервно рассмеялась, развернула лист бумаги дрожащими пальцами. Я наблюдал, как она читает стих, надеясь по ее лицу угадать момент, в который мои слова достигнут ее сердца. В ее глазах заблестели слезы, потекли по щекам, а когда она дочитала, то без лишних слов положила листок себе на колени и крепко меня обняла.

– Ты даже не посмотрела на кольцо, – хрипло проговорил я.

Отем выпрямилась, утерла мокрые щеки.

– Одних этих слов было бы достаточно.

– Я хочу дать тебе больше. – Я открыл коробочку и показал Отем выполненное под старину кольцо, украшенное маленьким бриллиантом. – Отем… Ты выйдешь за меня замуж?

Она смотрела на колечко, и меня охватили сомнения, но они рассеялись, стоило мне увидеть свое отражение в ее глазах.

– Да, – прошептала Отем, потом сделала глубокий вдох. – Да, Уэстон. Больше всего на свете я хочу стать твоей женой. Ничего другого мне не нужно, только ты.

Я так торопился поцеловать Отем, что едва не выронил кольцо на траву. Я целовал свою любимую, чувствуя соленый привкус ее слез – или это были мои слезы? Своим поцелуем мне хотелось навечно запечатать свое обещание – любить Отем до конца жизни.

Она держала листок со стихом в правой руке, пока я надевал кольцо на ее левую руку. Оно плотно обхватило ее тонкий палец и заискрилось в свете огней фонтана.

– Это потрясающе, – пробормотала Отем. – И это… – Она посмотрела на листок. – Это…

– Лишь малая толика моих чувств.

Я сжал ее лицо в ладонях и большими пальцами погладил скулы.

– Отем, – сказал я. – Мне столько нужно тебе сказать.

Пусть не гаснет свет в твоих ясных очах

С мягким отсветом янтаря.

И сиянье его пусть растопит броню,

Что носила душа моя.

Пусть веселый смех с твоих льется уст,

И пусть ясный его перезвон

Заглушит гремящую память войны

И печального прошлого стон.

Пусть живое тепло твоих добрых рук

Согревает меня всегда,

Если ты со мной, верный, милый друг,

Не страшны мне ни скорбь, ни беда.

От автора

Как-то раз Изабель просматривала мои книги. Разумеется, ей пока не позволено их читать, но она всей душой за них болела, как художник и как человек, глубоко заботящийся о социальных проблемах, разнообразии и всеобщем единстве.

Изабель спросила меня:

– У тебя есть не белые персонажи?

Есть, сказала я.

– У тебя есть персонажи-инвалиды?

Я ответила, что написала книгу, один из героев которой слеп.

– А как насчет инвалидной коляски? И история не должна быть ТОЛЬКО о том, что герой в инвалидном кресле. Он просто есть.

Я ответила, что такого персонажа у меня нет. И тогда Изабель так на меня посмотрела… Этот взгляд ясно говорил: «Давай, мама. Принимайся за работу».

У меня уже была идея для книги, вдохновленная Сирано де Бержераком. В пьесе Сирано считает, что не достоин любви из-за своего физического недостатка (большого носа). Я планировала создать своего Сирано, который полагал, будто не достоин любви из-за своих внутренних демонов. Когда Изабель подала мне идею персонажа в инвалидной коляске, я не сразу поняла, что это Уэстон.

Война наносит ущерб тем, кто достаточно храбр, чтобы выдержать ее, и я поняла, что моих солдат она тоже не пощадит. Самоуверенная «недостойность» Уэстона изначально не была связана с его инвалидностью.

Скорее, инвалидность стала аспектом, который помог герою понять свою ценность. Эта книга о том, как главный герой, а также Коннор и Отем обретают себя благодаря любви, которую испытывают к другим.

Я и сама живу После и всё еще пробираюсь через темный лес, поэтому в первую очередь мною руководила не только идея того, что «ничего не происходит просто так», а того, что всё происходит именно так, как должно было случиться. Даже если произошедшее невообразимо. Мне казалось, что написать эту книгу невозможно. Я думала, что буду править рукопись вечно или вообще заброшу. Вместо этого каждая часть этой книги, каждый поворот сюжета, каждая эмоция, каждое слово находятся именно там, где и должны быть. Эта книга не была написана, она была обнаружена, как говорит Стивен Кинг, на заднем дворе моего собственного опыта. Книга должна была стать именно тем, чем стала, и именно так она меня спасла. Я пока не могу написать полную историю того, что произошло, но с помощью Изабель, До и После я написала эту дилогию.

Первая часть – До. Вторая часть – После. Именно так, как и должно было быть.

Спасибо, что прочли.

Примечания

1

Мой Бог (франц.).

2

Да (франц.).

3

Моя дорогая (франц.).

4

Прекрасная Италия (итал.).

5

Видеоигра, симулятор американского футбола.

6

Тропа Свободы – исторический пеший туристический маршрут в Бостоне.

7

Ну конечно (франц.).

8

Вот, держи (франц.).

9

Гражданин Кейн – американский драматический кинофильм 1941 года.

10

Праздник моего прекрасного возлюбленного (итал.).

Content

Эмма Скотт
Зажечь небеса

Благодарности

Плей-лист

Посвящение

Часть I Аль-Раи, Сирия

Пролог Коннор

Часть II Небраска – Июль

Глава первая Отем

Глава вторая Отем

Глава третья Отем

Глава четвертая Отем

Глава пятая Отем

Глава шестая Уэстон

Глава седьмая Отем

Глава восьмая Уэстон

Глава девятая Отем

Глава десятая Уэстон

Часть III Август

Глава одиннадцатая Отем

Глава двенадцатая Уэстон

Глава тринадцатая Уэстон

Глава четырнадцатая Уэстон

Часть IV Сентябрь

Глава пятнадцатая Отем

Глава шестнадцатая Уэстон

Глава семнадцатая Отем

Глава восемнадцатая Уэстон

Глава девятнадцатая Отем

Глава двадцатая Уэстон

Глава двадцать первая Отем

Глава двадцать вторая Уэстон

Часть V Февраль

Глава двадцать третья Уэстон

Глава двадцать четвертая Отем

Глава двадцать пятая Уэстон

Глава двадцать шестая Отем

Глава двадцать седьмая Уэстон

Глава двадцать восьмая Отем

Глава двадцать девятая Уэстон

Глава тридцатая Отем

Глава тридцать первая Уэстон

Глава тридцать вторая Уэстон

Глава тридцать третья Отем

Глава тридцать четвертая Отем

Эпилог Уэстон

От автора

Примечания