Найо Марш

Последний рубеж

Роковая ошибка

Ngaio Marsh

LAST DITCH

GRAVE MISTAKE

Серия «Золотой век английского детектива»

Перевод с английского Е. Матвеевой («Последний рубеж»), И. Дорониной («Роковая ошибка»)

Серийное оформление и компьютерный дизайн В. Половцева

Печатается с разрешения литературных агентств Aitken Alexander Associates Ltd. и The Van Lear Agency LLC.

© Ngaio Marsh Ltd, 1977, 1978

© Перевод. И. Доронина, 2019 Школа В. Баканова, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

* * *

Найо Марш (1895–1982) – ярчайшая звезда «золотого века» английского детектива, автор 32 романов и множества пьес.

Ее имя стоит в одном ряду с такими признанными классиками жанра, как Агата Кристи и Дороти Л. Сэйерс.

За свои литературные достижения она была удостоена звания дамы-командора ордена Британской империи.

Последний рубеж

Посвящается семейству с фермы «Грецкий орех»

Глава 1

Дип-Коув

Хотя супруги Фарамонд слыли простыми в общении людьми, Рики Аллейн сразу почувствовал, что им присущ некий аристократизм.

Эта мысль посетила его еще до того, как хозяева дома появились в гостиной – большой привлекательно обставленной комнате с лимонно-желтыми стенами, натертым до блеска паркетом и изысканными, небрежно брошенными на пол китайскими ковриками. С противоположных стен друг на друга смотрели два портрета: сердитого джентльмена в военной форме и чем-то недовольной полногрудой женщины с веером. А еще по стенам были равномерно распределены необрамленные рисунки, пришпиленные кнопками; один из них вообще имел фривольный, если не сказать неприличный характер.

Рики повернулся к окнам, за которыми море сливалось с небом, и тут в комнату быстрым шагом вошел Джаспер Фарамонд.

– Рики Аллейн! Очень рад. Мы все рады. – Он весело встряхнул гостю руку и жестом пригласил его сесть в кресло. – Вы похожи на обоих родителей. Вдвойне повезло!

Рики смущенно пробормотал, что родители передают самый теплый привет и что они много рассказывали ему о путешествии, которое когда-то совершили вместе с четой Фарамонд.

– Они были ужасно добры к нам, – сказал Джаспер. – Просто не представляете. Хотя сами – знаменитости.

– Они не чувствуют себя знаменитостями.

– Поэтому с ними так приятно общаться. Скажите же, что привело вас на остров и как вам жилье, которое подыскала Джулия?

Чувствуя, что краснеет, Рики ответил, что надеется проработать все летние каникулы, и что комнаты, которые предоставило в его распоряжение одно из семейств в деревне – как раз то что нужно, и он в большом долгу перед миссис Фарамонд.

– О, она обожает заниматься подобными делами. Итак, вы с честью и со всевозможными отличиями преодолели все трудности учебы и теперь в столь юном возрасте можете сами зваться преподавателем?

Рики что-то пробормотал. Джаспер улыбнулся, отчего его небольшой, чуть загнутый книзу нос опустился, а уголки губ приподнялись. Улыбка придавала ему сходство с фавном, а копна густых волос довершала образ.

– Знаю, – сказал он. – Вы пишете книгу.

– Только начал.

– И не хотите пока о ней говорить. Что ж, разумно. А вот и остальные, вернее, некоторые из них.

В комнату вошли двое: молодая женщина и подросток лет тринадцати, чье внешнее сходство с хозяином дома не оставляло сомнений в том, что он тоже носит фамилию Фарамонд.

– Джулия, – объявил Джаспер. – И Бруно. Мои жена и брат.

Джулия была прекрасна. Она поприветствовала с чрезвычайной учтивостью Рики, сияя улыбкой, расспросила его о том, как он устроился, а потом обратилась к мужу:

– Дорогой, у нас тут сюрприз. К нам пришла девушка.

– Какая девушка? Где она?

– С детьми в саду. И у нее будет ребенок.

– Прямо сейчас?

– Разумеется, нет, – рассмеялась Джулия.

Она издавала звуки, похожие на шипение сифона для газированной воды, которое перемежалось неразборчивыми словами. Муж посмотрел на нее с опаской. Бруно захихикал.

– Да что это за девушка? – спросил Джаспер. – И обратился к Рики: – Простите Джулию. У нее что ни день, то очередная драма.

– Просто мы без конца попадаем в какие-то пикантные ситуации, – весело пояснила Джулия. – Если Джаспер прекратит меня перебивать, я все объясню.

– Уже прекратил.

– Мы с Бруно и детьми, – начала Джулия, – поехали на конюшню под названием «Лезерс», хотели узнать, можно ли взять у них лошадей покататься. Конюшню держат Харнессы[1].

– Харкнессы, – поправил ее Джаспер.

– Харкнессы. Мистер и мисс Харкнесс. Дядя с племянницей. Ну, так вот, их не было в конторе и в конюшне. Мы собирались посмотреть на выгоне и тут услышали вой. Вот прямо настоящий вой. А в ответ кто-то ругался грозным голосом. Звуки доносились из закрытого сарая. Можно было разобрать, что мистер Харкнесс угрожает пристрелить кого-то по имени Мунго, потому что тот лягнул рыжую кобылу. Наверное, Мунго – конь. И пока мы там стояли в растерянности, мистер Харкнесс назвал мисс Харкнесс вавилонской блудницей. Ужасно было неудобно. Вот вы бы что сделали?

– Убрался бы оттуда подальше, – ответил Джаспер.

– Из вежливости или из страха?

– Из страха.

Джулия посмотрела на Рики огромными глазами.

– Я тоже, – торопливо сказал тот.

– Ну, возможно, я поступила бы так же из-за детей, но тут вдруг раздался звук пощечины, дверь распахнулась, и из сарая выбежала мисс Харнесс.

– Харкнесс.

– Ну да, в общем, она вылетела оттуда, промчалась мимо нас и скрылась за домом. А мистер Харкнесс с ремнем в руке стоял в дверях сарая и выкрикивал ей вслед ветхозаветные проклятия.

– И что ты сделала?

– Сказала тоном полицейского: «В чем дело, мистер Харкнесс?», и он ушел.

– А потом?

– Мы уехали. Не бежать же мне было за мистером Харкнессом, раз он явно не в духе.

– Он же мог и нас ударить, – вставил Бруно по-мальчишески срывающимся голосом.

– А теперь поподробнее о девушке, которая сейчас с детьми в саду. Что-то мне подсказывает, что это мисс Харкнесс.

– Она самая. Мы встретили ее по пути домой. Несчастная стояла на краю утеса, и у нее было такое странное выражение лица… Я остановила машину и заговорила с ней. Оказывается, она на девятой неделе беременности. Думаю, она не признается, кто отец ребенка, потому-то мистер Харкнесс и взялся за ремень.

– А тебе она сказала, кто отец?

– Так сразу? Да и вообще, лучше на нее не давить. Всему свое время. Пойдите поздоровайтесь с ней.

Едва Джулия договорила, как в комнату вошли еще двое Фарамондов: мужчина чуть старше Рики и молодая женщина, очень похожие на Бруно и Джаспера. Их представили как «наши кузены, Луи и Карлотта». Рики сначала подумал, что они брат и сестра, но потом Луи обнял Карлотту и поцеловал в шею. Тогда Рики заметил обручальное кольцо у нее на пальце.

– Что за девушка там в саду с детьми? – спросила Карлотта Джулию. – Она ведь из конюшни?

– Да, но я не буду пересказывать всю историю заново, ладно, дорогая? Мы собираемся с ней поздороваться, пойдем с нами.

– А мы с ней только что разошлись на узенькой тропинке, так что избежать приветствия не было никакой возможности, – ответила Карлотта.

– Наверное, лучше пригласить ее в дом, – заявила Джулия. – Бруно, дорогой, будь добр, позови сюда мисс Харкнесс. – И добавила ему вслед: – И детей приведи познакомиться с Рики. – Она одарила последнего очаровательной улыбкой. – Видите, какой непростой нас ожидает ланч?

– Ничего, я справлюсь, – ответил тот.

Фарамонды посмотрели на него одобрительно.

– У тебя ведь были вещи примерно такого размера? – обратилась Джулия к Карлотте.

– Как у кого?

– Ну, дорогуша, как у мисс Харкнесс. Разумеется, я имею в виду нынешний ее размер. Ограничимся заботами дня сегодняшнего и не будем забегать вперед.

– К чему все это? – требовательно спросила Карлотта. – Что Джулия задумала?

– Да уж поверь, ничего хорошего, – пробормотал Джаспер и обратился к жене: – Ты предложила мисс Харкнесс остаться у нас? Не побоялась?

– Ей ведь больше некуда пойти. Не к мистеру же Харкнессу, чтобы он ее побил. В ее состоянии нечего туда и соваться. Ну, сам-то подумай!

– Идут, – сообщил Луи, который все это время смотрел в окно. – Так, я ничего не понял. Она остается на обед?

– Очевидно, и после тоже, – сказала Карлотта. – Джулия вон хочет, чтобы я ей отдала свою одежду.

– Не отдала, а одолжила, – поправила ее Джулия. – Завтра что-нибудь придумаем.

В холле раздались детские голоса. Дверь открыл Бруно, и в гостиную с шумом вбежали две маленькие девочки лет пяти и семи. Обе были в джинсовых комбинезончиках. Они подбежали к матери, которая нежно их обняла и воскликнула с умилением:

– Дорогие мои!

И тут в комнату вошла мисс Харкнесс – девушка с внушительными формами, загрубевшим от солнца лицом и такими мозолистыми руками, что Рики тут же подумал о лошадиных копытах. Слегка припухшие глаза гостьи свидетельствовали о недавних переживаниях, связанных с возникшими в ее жизни осложнениями. На ней были бриджи для верховой езды и клетчатая рубашка.

Пока Джулия представляла ее присутствующим, она переминалась с ноги на ногу, кивала и иногда произносила неопределенное «мм». Фарамонды поддерживали ничего не значащий разговор, Джаспер поставил на стол поднос с напитками. Рики и Бруно выбрали пиво, хозяева – шерри и белое вино. Мисс Харкнесс низким хриплым голосом сказала, что пригубит виски, и тремя шумными глотками осушила стакан. Луи Фарамонд завел с ней разговор о лошадях – Рики слышал, как он сказал, что пробовал играть в поло, когда был в Перу, но у него плохо получалось.

Рики смотрел на Фарамондов и поражался, какие они все бледные. Будто им, как овощам в парнике, долго не хватало солнечного света. Даже у Джулии – Фарамонд только по мужу – лицо было лишено красок. Однако бледность ей шла – она театрально оттеняла дерзкий взгляд и изгиб рта, делая Джулию похожей на героиню картин Обри Бердсли[2].

За обедом Рики сидел справа от Джулии; с другой стороны его соседкой оказалась Карлотта. Наискосок от него, рядом с Джаспером и слева от Луи, расположилась мисс Харкнесс с новым стаканом виски с содовой в руке, а напротив нее, по левую руку от своего отца, сидели девочки, Селина и Джульетта. От остальных Фарамондов Луи отличали смугловатый цвет лица и светский лоск – тонкие черные усики, гладко зачесанные назад волосы, шелковистый джемпер. Полуобернувшись к мисс Харкнесс, он вел односторонний разговор, игриво посмеиваясь, в то время как ответом ему было лишь угрюмое выражение лица. Карлотта – жена Луи – время от времени бросала на него удивленные взгляды.

– Вы видели «нашу Трой»? – обратилась Джулия к Рики, указывая на картину над головой Джаспера.

Рики видел, но не осмеливался заговорить о ней. Картина изображала беседующих мужчину и женщину – они сидели на фоне прогуливающихся на сильном ветру людей, чьи яркие фигурки резко вырисовывались на фоне безмятежного неба.

– Мы с Джаспером на борту «Орианы», – пояснила Джулия. – Обожаем эту картину. А вы рисуете?

– К счастью, даже не пытаюсь.

– Может, у вас склонности к работе в полиции?

– И этого тоже нет. Боюсь, я пошел совершенно не в родителей.

– Джаспер у нас – математик, – продолжала его супруга. – Пишет книгу о биноме Ньютона, только не говорите никому, он не хочет, чтоб об этом знали. Селина, дорогая, еще одна такая гримаса, и ты выйдешь из-за стола без клубники со сливками.

Селина растянула пальчиками уголки губ и, хитро прищурившись, уставилась на мисс Харкнесс. После слов матери лицо ее мгновенно приняло нормальное выражение, но потом она откинулась на стуле и сделала вид, что смотрит на всех исподлобья. Ее сестру Джульетту разбирал смех.

– Дети безобразничают и думают, что всем от этого ужасно весело, – пожаловалась Джулия. – Вчера за ланчем Джульетта заладила: «Пудинг из грязи, пудинг из грязи», и они обе хохотали до слез. Нам с Джаспером было очень стыдно.

– Подрастут и станут серьезнее, – заверил ее Рики.

– Надеюсь. – Джулия наклонилась к нему ближе. На Рики, уловившего исходивший от нее аромат, внезапно нашло странное оцепенение. – Пока все идет неплохо, – шепнула она. – Гостья ведет себя тихо.

– И ест с аппетитом, – пробормотал Рики.

Джулия просияла ему в ответ. У Рики резко поднялось настроение.

«Да что со мной такое?!» – удивленно подумал он.

Рики ушел от Фарамондов, чувствуя себя кораблем, который только что отправили в плавание по неизвестным водам.

«Удивительная дама, – думал он по дороге к своему временному пристанищу в деревне. – Очень милая и совершенно удивительная».

II

Рыбацкая деревушка под названием Дип-Коув располагалась в северной оконечности острова и представляла собой кучку домов, рассыпанных по берегу ничем не примечательной бухты. В деревне имелись магазин, почта, паб «Треска и бутылка» и церковь. Когда случался хороший улов, его увозили на фургоне в Маунтджой на южном побережье. Маунтджой – единственный город на острове – был туристическим центром с тремя маленькими гостиницами. Деревня Дип-Коув (или просто Коув) находилась от него в восьми милях, но туристы из Маунтджоя туда, как правило, не доезжали, поскольку в деревне не было достопримечательностей, да и лежала она в стороне от главной дороги. Наведывались приезжие разве что в «Лезерс» – школу верховой езды, которую держали Харкнессы. Она располагалась в миле от Дип-Коува, а точнее, на полпути между деревней и имением Фарамондов, которое носило название Л’Эсперанс[3] и, по словам Джаспера, принадлежало семейству с середины восемнадцатого века. Дом стоял на высоком утесе и в ясную погоду был виден за много миль.

Рики сел на взятый напрокат велосипед, который дожидался его во внутреннем дворике, спустился с холма по тряской тропе, какое-то время смело катил по шоссе, чувствуя, как соленый ветер щекочет ноздри, а затем по резко уходящей вниз дороге направился в Коув.

Дом мистера и миссис Феррант стоял на территории порта; в распоряжении Рики были спальня на втором этаже и крошечная гостиная. Он предпочитал работать в спальне у окна, из которого открывался вид на гавань, узкую песчаную полоску берега и причал с маленькой флотилией рыбацких лодок. Чайки с характерной для этих пернатых настырностью наполняли воздух криками – звуковой фон, типичный для морского побережья.

Подъезжая к дому, Рики почувствовал запах пропаренного белья. Во двор вышла миссис Феррант – привлекательная дородная женщина лет тридцати пяти с черными волосами, тщательно собранными в узел, черными глазами и смугловатой кожей. Как и у большинства жителей острова, в ее внешности отчетливо угадывались черты галльских предков.

– А, вы вернулись, – констатировала она. – Чаю хотите?

– Большое спасибо, миссис Феррант, пока нет, – ответил Рики. – Я очень поздно обедал.

– В Л’Эсперанс?

– Верно.

– Наверное, богатый был стол и сервирован прекрасно?

Ее манера речи не поддавалась точному определению. Говорила миссис Феррант почти так же, как жители западных графств, но в словах слышался призвук французского «р».

– Они там хорошо живут, – пояснила она.

– Да, все было очень хорошо, – пробормотал Рики.

– И все были в сборе? Все семейство?

– Наверное. Я точно не знаю, сколько в нем человек.

– Мистер и миссис Джаспер и дети. Еще Бруно, когда он не на учебе.

– Верно, – согласился Рики. – Бруно тоже был.

– И больше никого?

Рики почувствовал себя загнанным в угол.

– Были, – ответил он. – Мистер и миссис Луи Фарамонд.

– А-а, – протянула миссис Феррант, помолчав. – Они.

Рики уже повернулся, чтобы уйти, но она снова спросила:

– И все?

Рики начинала раздражать такая настойчивость.

– Еще была одна гостья, – ответил он и направился к дому.

– Какая? – не сдавалась миссис Феррант.

– Мисс Харкнесс.

– А она-то что там делала?

– Обедала, – очень холодно ответил Рики и взбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Внизу миссис Феррант хлопнула кухонной дверью.

Рики пытался поработать, но так и не смог – кто же начинает работу далеко за полдень. Так что он выпил два бокала пива. Ему вспоминалось, как Джулия с нежным, как цветок магнолии, лицом говорила о молодой беременной женщине, словно это была лошадь, как Луи Фарамонд флиртовал с гостьей, а Селина строила всем гримасы. Потом вдруг откуда-то возникла миссис Феррант в образе фурии.

– А, вы вернулись, – проговорила она одними губами.

«Сейчас как завопит», – подумал Рики и проснулся.

Полуденное солнце золотило гавань, придавая яркости лодкам и одежде жителей деревни. В группке мужчин у пристани Рики узнал хозяина дома, мистера Ферранта.

Мистер Феррант был местным водопроводчиком и на все руки мастером. Ему принадлежали довольно новая машина и небольшая лодка, которая, помимо паруса, была оснащена мотором. На ней он рыбачил в гавани, а иногда и довольно далеко в море. В целом, Ферранты казались весьма обеспеченной семьей. Глава семьи – крупный мужчина с масленым и, пожалуй, хитроватым взглядом – выглядел довольно привлекательно, благодаря румяному лицу и густым кудрям. Рики подумалось, что он моложе жены, и ей, наверное, приходится за ним приглядывать.

Мистер Феррант что-то живо рассказывал своим собеседникам. Когда он добрался до сути рассказа, слушатели уже складывались пополам от хохота, держа руки в карманах. Постепенно «собрание» стало расходиться. Мистер Феррант повернул к своему дому и, увидев в окно Рики, слегка дернул головой – в Коуве это движение служило приветствием. Рики махнул ему рукой в ответ. Хозяин подошел к дому, хлопнула входная дверь, в коридоре раздались шаги.

Рики решил доставить себе удовольствие и написать благодарственное письмо Джулии Фарамонд. Он сделал несколько попыток, однако письмо выходило то чересчур восторженным, то сухим. В итоге он написал:

«Дорогая миссис Фарамонд!

С Вашей стороны было очень любезно пригласить меня на обед. Мне все очень понравилось.

С огромной благодарностью,

Рики.

P. S. Надеюсь, Ваша гостья удобно устроилась».

Теперь следовало найти в деревне почту и отправить письмо. Рики приехал только вчера вечером и не успел толком осмотреться.

Собственно, осматривать было и нечего. Вдоль берега пролегала центральная улица, а от нее довольно круто вниз по склону расходились маленькие улочки с рядами домов. На углу, по соседству с коттеджем Феррантов, стоял полицейский участок. Единственный магазин под названием «Ткани и предметы обихода» сочетал в себе функции почты, бакалейной и москательной лавок; здесь же продавалась одежда, канцелярские принадлежности и игрушки. Снаружи висели на натянутых веревках бушлаты, матросские куртки, дождевики и свитеры; в темных недрах магазина угадывался остальной ассортимент товаров. Рики неожиданно захотелось что-нибудь купить. Он распахнул дверь и тут же получил удар под дых.

Крутанувшись на месте, он оказался лицом к лицу с пышной копной волос, темными очками, рубашкой в цветочек, бусами и бахромой.

– Ой! – воскликнул Рики, схватившись за живот. – Что это было?

Голос из-под копны сказал нечто неразборчивое, потом его обладатель махнул рукой на свое плечо, с которого на ремне свисал ящичек, странным образом знакомый Рики.

– Я просто выходил, – пробормотал голос.

– Ладно, – произнес Рики. – Ребра вроде целы.

Голос зловеще хохотнул, а его хозяин протиснулся мимо Рики и с этюдником на плече поковылял прочь.

– Как неаккуратно, – заметил вынырнувший откуда-то из темноты мистер Мерсер – владелец магазина и по совместительству единственный продавец. – Не одобряю я такое поведение. Что вас интересует?

Рики, которому все еще было больно, интересовал синий джемпер-поло с ярлычком «Товары местного производства. Специальное предложение!»

– Хороший свитер, – сказал Рики.

– Да, прекрасная ручная работа, сэр. Миссис Феррант – непревзойденная мастерица.

– Миссис Феррант?

– Ну да, сэр. Вы же у них остановились, верно? Джемпер будет вам точно впору. Примерите?

Рики примерил и купил не только джемпер, но и синюю матросскую куртку, которая превосходно с ним сочеталась, и решил сразу же надеть обновки.

Главная улица заканчивалась у ступенек, ведущих к берегу. Там, перед мольбертом, спиной к Рики стоял тот самый человек из магазина. В руке у него была палитра, у ног лежал раскрытый этюдник.

Сначала художник покрыл холст широкими мазками, которые, казалось, не имели никакого отношения к простиравшемуся перед ним пейзажу. Потом в ход пошла яркая черная краска – на холсте появилась обнаженная женская фигура с несоразмерно маленькими ногами, внушительной задней частью и без головы. Художник отступил на пару шагов, присмотрелся, затем кинулся к мольберту и набросал гигантскую длинношеюю птицу, вознамерившуюся клюнуть обнаженную фигуру. «Леда, – решил Рики. – А птица, соответственно – лебедь»[4].

Изображение сразу же напомнило ему эскизы из гостиной в Л’Эсперанс. Интересно, что бы сказала об этой картине мать, чья живописная манера была очень далека от академической. По мнению Рики, эскизу не хватало цельности.

Художник, по всей видимости, решил, что картина закончена. Он почистил палитру и сложил ее вместе с кистями в этюдник. Затем выудил откуда-то пачку сигарет и спички, отвернулся от ветра и увидел Рики.

Сначала он вроде бы угрожающе нахмурился – из-за обильной растительности на лице определить его выражение не представлялось возможным. Темные очки придавали ему сходство с какой-нибудь сомнительной личностью с Лазурного берега.

– Здравствуйте еще раз, – сказал Рики. – Надеюсь, вы не против, что я немного понаблюдал за вашей работой.

Борода и бакенбарды шевельнулись, послышался какой-то глухой звук. Художник открыл спичечный коробок, который оказался пустым.

– Огонька не найдется? – скорее угадал, чем услышал Рики.

Он спустился по ступенькам и протянул художнику свою зажигалку. Воспользовавшись ею, тот снова принялся складывать принадлежности.

– Как вам здешние места? – спросил Рики, пытаясь найти какую-то тему, которая не вызвала бы в собеседнике враждебности. – Тут так и хочется творить, например, пейзажи писать, да?

– Только не какие-нибудь дурацкие картинки, – ответил голос. – Здесь чувствуется мощь, меня такое больше вдохновляет.

– А не мог ли я видеть ваши работы в Л’Эсперанс – у Фарамондов?

Художник вновь остановил на Рики долгий взгляд, потом сказал:

– На днях я продал несколько работ одной женщине. На уличной выставке в Маунтджое. Бледная такая женщина с черными волосами. Болтала много, конечно, да они все такие. Но, вообще говоря, ничего так дамочка, я бы за ней приударил.

Рики захотелось пнуть художника.

– Ладно, – сказал он. – Я пойду.

– Вы тут остановились?

– Да.

– Надолго?

– Не знаю, – ответил Рики, собираясь уходить.

Похоже, художник был из тех людей, чья потребность выказать собеседнику свое расположение возрастает пропорционально снижению заинтересованности со стороны последнего.

– А куда торопитесь-то?

– Поработать надо.

– Поработать?

– Именно. Доброго вечера.

– Вы ведь пишете, да?

– Пытаюсь, – сказал Рики, не оборачиваясь.

– Гил Феррант так и сказал. Что пишете.

Рики ничего не ответил. Всю обратную дорогу он размышлял о том, что, по всей видимости, уже вся деревня знает и где он остановился, и что пытается писать.

Так что он пошел в коттедж и в очередной раз сел за работу.

Персонажи у него уже были. И отношения между ними он продумал, а вот куда их поместить – не знал: они то топтались на месте, то слонялись без дела. Рики захотелось добавить еще одного персонажа – женщину с нежной, как цветок магнолии кожей, черными волосами и глазами и заразительным смехом.

Миссис Феррант принесла ужин на подносе в гостиную наверху. Рики спросил ее про художника, и она небрежно и резковато ответила, что его зовут Сидни Джонс, и у него «ужасная старая конура» у Рыбачьей лестницы.

– Так он местный?

– Иностранец. Но в Коуве уже давно околачивается.

– Вам нравятся его картины?

– Да мой Луи лучше намалюет, – фыркнула она.

Луи был ее десятилетним сыном-сорванцом.

Уже выходя с пустым подносом из комнаты, миссис Феррант заметила:

– Какой у вас странный старомодный джемпер.

– А мне кажется – отличный, – громко сказал Рики ей вслед.

В ответ ему хмыкнули и сказали что-то по-французски.

Сытый и довольный, Рики зажег трубку и отправился в «Треску и бутылку». Никто и никогда не пытался добавить лоска этому заведению – старый паб пребывал в своем первозданном виде. Единственным украшением служили пожелтевшие фотографии местных знаменитостей и карта острова. На стене висела утыканная дротиками мишень для игры в дартс, а на столе в глубине бара лежала доска для игры в «Толкни монетку»[5]. В огромном камине полыхала охапка плавника, отчего в пабе приятно пахло дымком.

Бар был полон посетителей, табачный дым смешивался с пивными парами. Спиной к барной стойке стоял Феррант, вальяжно опершись об нее локтем и явно красуясь перед приятелями. Увидев Рики, он поднял пивную кружку и, как обычно, слегка кивнул.

Бармена и по совместительству хозяина «Трески и бутылки» звали Боб Мэйстр. Он эффектно подал Рики заказанную пинту.

Рики направился к свободному стулу в углу. Сидя там, можно было сохранять позицию наблюдателя. Заслонявшие обзор игроки в дартс закончили партию и перешли в бар. Рики, к своему неудовольствию, увидел за дальним столиком в углу Сидни Джонса – художника – с кружкой пива и поспешил отвернуться, пока тот его не заметил.

Между ними встали новые посетители: рыбаки, судя по разговору. Феррант отделился от стойки бара и вразвалочку приблизился к ним. Завязался разговор, по большей части неразборчивый; к тому же в речи старших жителей острова по-прежнему слышались отголоски давно исчезнувшего нормандского диалекта.

Наконец Феррант оставил своих собеседников и подошел к Рики.

– Добрый вечер, мистер Аллейн, – сказал он. – Знакомитесь с жизнью острова?

– Надеюсь познакомиться, мистер Феррант.

– Не слишком ли у нас тут тихо?

– Мне это и нравится.

– Нравится? Надо же.

Говорил Феррант одновременно шутливо и безразлично. Он постоял с Рики минуту или чуть больше и раза два картинно приложился к пиву.

– Ну, ладно, хорошего тогда вечера, – сказал он наконец, повернулся и очутился лицом к лицу с мистером Сидни Джонсом.

– Глядите-ка, кто к нам пожаловал! – От души хлопнув Джонса по спине, Феррант вернулся к своим приятелям.

Мистер Джонс, по всей видимости, не признавал никаких условностей этикета. Он уселся за столик Рики, вытянул ноги и уставился куда-то в пустоту. Возвращение Ферранта к стойке бара было встречено громким хохотом, заглушившим какие-то слова, которые произнес Джонс.

– Извините, – сказал Рики. – Не расслышал, что вы сказали, – он подался вперед.

– В конуру мою заглянуть не хотите? – пробился сквозь шум голос.

Этого Рики сейчас хотелось меньше всего.

– Очень любезно с вашей стороны, – ответил он. – Я бы хотел взглянуть на ваши работы как-нибудь в один из дней, если позволите.

– Не «в один из дней», а прямо сейчас, – произнес Джонс, подражая акценту Рики.

– Сейчас? – сказал Рики, пытаясь потянуть время. – Ну…

– У меня не заразно, – ухмыльнулся тот. – Если вас это пугает.

«Ну вот, – подумал Рики. – Теперь еще и обиделся. Ну что за надоедливый тип».

– Что вы, приятель, я ни о чем таком и не думал.

Джонс допил свою пинту и поднялся с места.

– Вот и правильно. Тогда пошли? – сказал он и, даже не взглянув на Рики, вышел из бара.

На улице было темно и зябко – с моря дул резкий ветер; вокруг фонарей на пристани стоял туманный ореол. В мол ударяли высокие волны.

В полном молчании Джонс и Рики дошагали до того места на берегу, где художник писал днем. Потом свернули налево в темноту и начали подниматься по нескончаемым мокрым, разбитым ступеням между коттеджей, которые постепенно редели, а потом исчезли.

Поскользнувшись, Рики едва не упал, но успел схватиться за мокрую грязную траву.

– Что, крутовато для вас? – сказал мистер Джонс, кажется ухмыльнувшись при этом.

– Нисколько, – бодро ответил Рики.

– Осторожно. Я пойду первым.

Они вышли на очень мокрую и очень неровную тропу. Теперь Рики видел перед собой только фигуру Джонса в тусклом отсвете грязных окон.

Неожиданно совсем рядом кто-то всхрапнул и затопал.

– Это еще что такое?! – воскликнул Рики.

– Лошадь.

Невидимая лошадь шумно вздохнула.

Впереди показались окна и дверь. Джонс пнул дверь, и та со скрипом отворилась. Сзади она была завешена какой-то грязной тряпкой, изображающей портьеру.

Не пригласив Рики войти, да и вообще ничего не сказав, Джонс исчез внутри. Рики шагнул за ним и, к своему немалому удивлению, оказался лицом к лицу с мисс Харкнесс.

Глава 2

Конура Сидни Джонса и Маунтджой

Голосом, который показался ему совершенно чужим, Рики промямлил:

– О, здравствуйте! Добрый вечер. Снова встретились.

Мисс Харкнесс посмотрела на него с презрением.

– Мы встречались за обедом в Л’Эсперанс сегодня.

– Надо же, – произнес Джонс с крайним отвращением, потом обратился к мисс Харкнесс: – Какого черта ты там делала?

– Никакого, – пробубнила та. – Зашла и почти сразу ушла.

– Да уж, надеюсь. У них там что, мои картины висят?

– Ага.

Джонс хмыкнул и исчез за дверью в противоположной стороне комнаты. Рики попытался завязать разговор с мисс Харкнесс, но безуспешно. Она буркнула что-то еле слышно и отошла к проигрывателю, поставив какую-то какофонию.

Вернувшись, Джонс плюхнулся на некое подобие тахты, накрытой чем-то вроде лошадиной попоны. Вид у него был необъяснимо взволнованный.

– Садитесь! – рявкнул он Рики.

Рики попытался сесть на стул, однако не рассчитал и сел слишком близко к краю, отчего стул с глухим стуком опрокинулся, а Рики очутился в нелепой позе – колени около ушей. Джонс и мисс Харкнесс расхохотались. Рики вынужденно к ним присоединился, и они тут же замолкли. Тогда он вытянул ноги и огляделся.

Насколько можно было рассмотреть в тусклом свете двух грязных ламп, они сидели в гостиной ветхого коттеджа. Угол, где распластался Рики, почти полностью занимала скамейка, загроможденная художественными принадлежностями. Вдоль стен были расставлены картины; для одной из них, очевидно, послужила музой мисс Харкнесс или ее бриджи, выписанные с неожиданной реалистичностью. Остальное пространство комнаты занимали диван-кровать, стулья, грязный умывальник, цветной телевизор и стереопроигрыватель. Знакомый резкий запах скипидара, масляных красок и свинцовых белил перебивал вонь канализации.

Рики начал задавать себе вопросы, на которые не было ответа. Почему мисс Харкнесс не осталась в Л’Эсперанс? Не Джонс ли отец ее будущего ребенка? Откуда в донельзя запущенном доме цветной телевизор и стереопроигрыватель? Хорошие у Джонса картины или плохие?

Как будто в ответ на последний вопрос, Джонс встал и начал выставлять на мольберт одну за другой картины, очевидно желая продемонстрировать их гостю.

Рики была хорошо знакома эта процедура. Сколько он себя помнил, к матери всегда приходили, заручившись чьей-то рекомендацией или же просто набравшись наглости, начинающие художники, желающие представить свои работы на ее суд. Рики хотелось думать, что он умеет правильно оценивать картины, однако он так и не научился легко и непринужденно рассуждать о живописи, а встречавшиеся ему художники – как хорошие, так и плохие – были на редкость косноязычны. Так что странное молчание мистера Джонса, возможно, объяснялось характерной особенностью профессии.

Но что обычно говорила Трой, мать Рики, о картинах? Похоже, Джонс не ограничивал себя рамками какого-то одного стиля. Изображение с натуры переходило в абстракцию, абстракция в коллаж, коллаж в сюрреализм. Рики буквально слышал сухие слова матери: «Боюсь, работы так себе, бедняга».

Выставка и концерт популярной музыки подошли к концу, а с ними закончилось и воодушевление Джонса. Наступила полная тишина, и Рики почувствовал, что должен хоть что-то сказать.

– Большое спасибо, что показали мне свои работы.

– Да уж не за что. – Джонс подавил зевок. – Ясно же, что вы их не поняли.

– Мне жаль.

– Да мне плевать на самом деле. Курите?

– То, что вы, похоже, имеете в виду, не курю.

– А я ничего не имел в виду.

– Значит, я ошибся, – сказал Рики.

– И что, никогда таким не баловались?

– Нет.

– Воспитание, что ли, не позволяет?

– Да хоть бы и так. – Не без труда Рики поднялся на ноги.

Мисс Харкнесс лежала на тахте, возможно, даже спала.

– И что, вкусам своим никогда не изменяете?

– А зачем? Лучше проверенное старое…

– Вы хоть видели что-нибудь, что лежит за пределами вашего мирка?

– Что вы имеете в виду?

– Ну, не знаю, – протянул Джонс. – Да хоть работы Трой, например. Вы вообще знаете, кто это такая?

– Послушайте, – сказал Рики. – Хотя вы все равно подумаете, что я не признался раньше из вредности, но да, я очень хорошо знаю, кто такая Трой. Она, нет… придется все же сказать… она – моя мать.

У Джонса отвисла челюсть. Об этом можно было судить по резкому движению бороды вниз. Еще у него непроизвольно дернулись ноги и руки. Он взял большой тюбик краски и принялся делать вид, что тщательно изучает надпись на нем, потом сказал неестественно звонким голосом:

– Откуда я мог знать.

– Конечно, не могли.

– Вообще-то, у меня уже прошел период восхищения ее работами. Вы, конечно, со мной не согласитесь, но, пожалуй, она исписалась.

– Неужели?

Джонс бросил тюбик на пол, и Рики тут же его поднял.

– «Джером и К°», – прочел он. – Новая фирма? Кажется, они присылали матери образцы. Вы их из Франции выписываете?

Джонс забрал у него краску.

– Я в основном пишу акриловыми.

– Что ж, – сказал Рики. – Отправлюсь-ка я спать, пожалуй. Спасибо еще раз, что пригласили в гости.

Они поглядели друг на друга, словно два совершенно разных представителя фауны в зверинце.

– Так или иначе, – подытожил Рики, – в одном мы точно сходимся: оба говорим по-английски.

– Вы уверены? – произнес Джонс и, помолчав, добавил: – А, к черту разногласия, давайте по пивку.

– Не откажусь, пожалуй, – согласился Рики.

II

Если сказать, что общение в конуре Джонса проходило гладко, то такая характеристика тех странных ночных «посиделок» не вполне соответствовала бы действительности, но по крайней мере тон разговора стал менее враждебным. Джонс пришел в приподнятое расположение духа и сообщил Рики, что тот может называть его Сид. Художника обуревало желание узнать больше о матери Рики, ее методах работы и прозондировать щекотливый вопрос – берет ли она учеников. Рики такая перемена в поведении хозяина одновременно и радовала, и раздражала.

Мисс Харкнесс не принимала участия в разговоре, а мрачно подносила банки с пивом, да и сама употребила изрядное его количество. Лошадь, от которой Рики шарахнулся в темноте, принадлежала ей. Значит, она не собиралась ночевать у Сида, а планировала впотьмах преодолеть путь до конюшен и даже (неужели она на такое решится?) до Л’Эсперанс, хотя, по-видимому, не очень-то нуждалась в покровительстве Фарамондов.

К полуночи Рики узнал, что Сид родился в Новой Зеландии – это отчасти объясняло специфическую манеру речи. Родные пенаты он оставил, когда ему было семнадцать лет, в этой дыре живет уже год и подрабатывает разнорабочим в «Лезерс» – конюшне, которую держало семейство мисс Харкнесс, и откуда ее саму, похоже, выдворили.

– Навоз выгребает, – заметила мисс Харкнесс в единственном за все время порыве словоохотливости. А затем почему-то разразилась громким смехом, похожим на лошадиное ржание.

Еще выяснилось, что Сид периодически наведывается в Сен-Пьер-де-Рош – ближайший порт на нормандском побережье, куда еженедельно ходит паром.

В четверть первого Рики покинул «конуру», сделал шагов шесть в темноте и плюхнулся лицом в грязь. Где-то рядом заржала – очевидно, от испуга – лошадь мисс Харкнесс.

Деревня крепко спала под звездным небом, шумел прибой, не заглушаемый гулким стуком резиновых подошв по мощеной набережной. Где-то в гавани подскакивал на волнах одинокий фонарь – наверное, мистер Феррант предается своему хобби: ночной рыбалке. Рики остановился посмотреть и понял, что фонарь горит ближе, чем ему казалось, и постепенно приближается к берегу. Слышался ритмичный плеск весел.

На берегу стояла старая скамья. Рики решил сесть и подождать мистера Ферранта, если это и вправду он. Фонарь исчез за дальним концом пирса. Борт лодки глухо стукнул о причал, затем кто-то стал убирать весла и переставлять какие-то предметы. Потом на берегу, привязав лодку, возник человек с фонарем и вещевым мешком на спине. Он зашагал вдоль причала. Разглядеть, кто это, не получалось из-за расстояния.

Рики уже хотел пойти навстречу, но тут, будто по мановению волшебной палочки, рядом с незнакомцем возник еще один человек. Рики остался сидеть на скамье в темноте.

Человек поднял фонарь повыше, и Рики увидел его лицо. Это и в самом деле был Феррант, освещенный светом фонаря, словно персонаж с картины Рембрандта – золотым ореолом. Рики сидел очень тихо, чувствуя, что обнаруживать свое присутствие не стоит. Феррант со спутником направились в его сторону. Феррант произнес что-то неразборчивое, а его собеседник ответил с неместным выговором:

– Ладно, только осторожно. Спокойной ночи.

На этом они расстались. Незнакомец быстро пошагал к повороту, ведущему к шоссе, а Феррант перешел дорогу и направился к своему дому.

Рики неслышно шмыгнул за ним. Феррант стоял к нему спиной – вставлял ключ в замок.

– Доброе утро, мистер Феррант, – сказал Рики.

Мистер Феррант резко обернулся, выставив вперед весло.

– Простите, – пробормотал Рики, не ожидавший столь резкой реакции. – Не хотел вас напугать.

Феррант буркнул что-то по-французски и еле слышно рассмеялся.

– Искали ночных развлечений? В Коуве с этим туго.

– Я был у Сида Джонса.

– Надо же, – удивился Феррант. – Подумать только. – Он открыл дверь и пропустил Рики вперед. – Что ж, спокойной ночи, мистер Аллейн.

Войдя в дом, Рики услышал где-то вдалеке звук мотора. Автомобиль взбирался по крутому склону на выезде из Дип-Коува. И только тут Рики сообразил, что второй человек с пристани – Луи Фарамонд.

Дом погрузился в темноту. Рики тихонько поднялся к себе. Еще не успев захлопнуть дверь в спальню, он услышал, как где-то совсем рядом закрылась другая дверь.

Какое-то время Рики лежал, слушая шум прибоя, потом задремал, и ему приснилось, что персонажи его будущей книги обрели черты Фарамондов, Сидни Джонса, мисс Харкнесс и Феррантов, так что было не разобрать: какие из них выдуманные, а какие настоящие.

Утро выдалось холодным и ясным; дул мартовский ветер. Миссис Феррант подала к завтраку кефаль – видимо, ночной улов мужа.

В десять утра Рики решительно принялся за работу. Он писал от руки; каждое слово давалось мучительно. И почему у него никак не получается заранее продумать, о чем писать? Раз или два показалось, что в голове забрезжил какой-то сюжет. Один из персонажей, женщина, выделялась из всех, о ней так и хотелось написать. По прошествии значительного времени он понял, что имеет дело с Джулией Фарамонд.

К удивлению Рики, прошло два часа. Он размял руку и набил трубку.

В окно ударила россыпь мелких камешков. Рики выглянул на улицу – внизу, задрав голову, стоял Джаспер Фарамонд.

– Доброе утро, – проголосил он альтом. – К вам можно? Или я нагло нарушил творческое уединение?

– Конечно, можно. Заходите.

– Я на минутку.

Слышно было, как миссис Феррант прошла по коридору и открыла дверь, а потом на лестнице раздался голос Джаспера:

– Спасибо, Мари. Я знаю, куда идти.

Рики вышел к лестнице и смотрел, как Джаспер поднимается к нему. Тот делал вид, что подниматься ужасно тяжело: раскачивался из стороны в сторону, топал ногами.

– О, антураж соответствующий! – сказал он, запыхавшись. – Лестница на чердак и писатель, затворившийся от мира. Главное, голодом себя не заморите. Можно войти?

Уверенно, словно он уже не раз тут бывал, Джаспер уселся на кровать и махнул рукой в сторону стола со стопкой бумаги.

– Что ж, вид многообещающий.

– Само место многообещающее, – дружелюбно отозвался Рики. – Я очень вам благодарен за то, что вы мне его подыскали. Ходили по деревне и инспектировали лестницы?

– Нет-нет, Джулия предложила сразу заглянуть к миссис Феррант.

– Вы с ней знакомы?

– Она работала в Л’Эсперанс до того, как вышла замуж. Так что мы давние друзья, – пояснил Джаспер.

Рики подумал, что, пожалуй, этим объясняется любопытство миссис Феррант.

– А я с приглашением, – продолжал Джаспер. – Надумали съездить в Маунтджой в субботу – поужинать и прогуляться, и вот не знаем, удастся ли уломать вас поехать с нами.

– Поеду с удовольствием, – сразу ответил Рики.

– Мы вам симпатичную спутницу подберем.

– Не мисс Харкнесс, надеюсь?

– А кстати, о мисс Харкнесс! – взволнованно воскликнул Джаспер. – Тут такое случилось, прямо трагедия. Она исчезла!

– Когда?

– Вчера вечером. Перед ужином. Проскользнула к выходу и больше не появлялась. Бруно волнуется, как бы с утеса не прыгнула – даже подумать страшно о таком!

– Можете не волноваться, не прыгнула, – заверил его Рики и подробно рассказал про вечер с Сидом Джонсом и мисс Харкнесс.

– Ну надо же! – удивился Джаспер. – До чего нелюдимая девушка! Не сомневаюсь, что художник и есть причина ее позора и отец ребенка. А что он собой представляет? Что вы можете сказать о его работах, например?

– Вам лучше судить. Некоторые из них висят у вас в гостиной.

– Я так и знал! – театрально вскричал Джаспер. – Еще одна находка Джулии! Она купила эти картины на уличной ярмарке в Маунтджое. Сейчас я ей расскажу… – Джаспер энергично поднялся с кресла. – Вот умора! Нет, лучше вместе расскажем.

– А где она?

– Внизу, в машине. Пойдемте, повидаетесь с ней.

Теперь Рики не мог думать ни о чем другом, кроме как о том, что Джулия совсем рядом. Он последовал за Джаспером вниз по лестнице, и сердце его при этом колотилось, как от быстрого бега.

Внизу стоял роскошный спортивный автомобиль, и Джулия выглядела под стать ему – сногсшибательно и экстравагантно. Она сидела на водительском месте, положив руки на руль – края перчаток загнулись, обнажив изящные запястья. Джаспер тут же принялся рассказывать ей о мисс Харкнесс, призывая Рики в свидетели. А тот поражался тому, как заинтересованно Джулия слушает, и тому, насколько Фарамондам присущ этот всепонимающий вид. Интересно, теряют энтузиазм они так же быстро?

Выслушав ответы Рики на интересующие ее вопросы, Джулия заметила:

– Как раз тот случай, когда подобное притягивает подобное. Они оба постоянно молчат, будто воды в рот набрали. Не сомневаюсь, что она у него и поселилась.

– А я бы не был в этом так уверен, – возразил Рики. – У нее там лошадь расхаживала в темноте.

– Вряд ли она бы так на ночь лошадь оставила, так что, пожалуй, это был краткий визит, – сказал Джаспер.

– Странно даже представить, что мисс Харкнесс под утро разъезжала по Коуву, – сказала Джулия. – Надеюсь, она вас не разбудила.

– Наверное, мимо моего окна она не проезжала.

– Ну ладно, – подытожила Джулия. – Мне что-то надоело обсуждать мисс Харкнесс. Плохо, что она так невежливо поступила с нами – просто ушла, ничего не сказав.

– Было бы хуже, если бы она осталась, – заметил Джаспер.

Раздался стук ботинок по мощеной улочке – сын Ферранта Луи бежал домой из школы. Увидев автомобиль, он замедлил шаг и пошел задом наперед.

– Привет, Луи, – поздоровался с ним Рики.

Мальчик не ответил. Темные миндалевидные глаза зыркнули на Рики с бледного лица под копной темных волос. Он медленно попятился, повернулся и неожиданно припустил по улице.

– Это юный Феррант, – сказал Рики.

Секунды две они смотрели вслед мальчику, потом Джаспер заметил вскользь:

– Надо же! Будто только вчера его мать была у нас то ли кухаркой, то ли горничной.

– Я ее уже не застала, – промолвила Джулия. – А вообще, она прекрасная прачка и до сих пор нас обстирывает. Дорогой, мы задерживаем Рики. Может, мы ему помешали написать какую-нибудь гениальную фразу. Здорово, что вы сможете поехать с нами в субботу, Рики!

– Заедем за вами ближе к восьми! – прокричал ему Джаспер, торопливо садясь в машину.

Они уехали, а Рики поднялся к себе в комнату. Но к работе вернулся не сразу. Казалось, он привел с собой Фарамондов, а с ними малыша Луи Ферранта, так что комнату заполнили люди с бледными лицами, черными волосами и умными смоляными глазами.

III

Маунтджой составлял такой контраст с Коувом, словно находился на другом острове и вообще в другом море. Бывшая французская рыбацкая деревушка со временем превратилась в модный курорт со стоянкой для яхт, яхтенным клубом, серфингом, полосатыми зонтиками и, самое главное, – знаменитым отелем «Маунтджой» с бальным залом, стеклянный купол и многочисленные окна которого сверкали на солнце и были видны издалека. Здесь заказывали дорогие ужины и танцевали под знаменитый оркестр, и именно здесь субботним вечером за столиком у окна сидели Фарамонды, Рики и девушка по имени Сьюзи де Уэйт.

Ели лобстера и салат, пили шампанское. Рики разговаривал и танцевал со Сьюзи, как от него и ожидалось, стараясь не слишком часто смотреть на Джулию Фарамонд.

Джулия выглядела обворожительно и то и дело рассыпалась искристым смехом. Еще в Л’Эсперанс Рики заметил, что за столом она ведет себя весьма свободно и ест очень торопливо. Иногда она облизывала пальцы. Однажды, глядя на нее за этим занятием, Рики поймал на себе веселый взгляд Джаспера.

– За столом Джулия ведет себя чуть лучше дрессированной мартышки, – пошутил он.

– Дорогой, – отозвалась Джулия, махая рукой, пальцы которой она только что облизала, – я люблю тебя больше жизни.

«Вот бы она на меня так смотрела», – подумал Рики.

И она тут же посмотрела, из-за чего его неопытное сердце заколотилось в груди, и он покраснел до кончиков волос.

Рики считал, что вполне освоился в этом действе под названием жизнь, однако сейчас ему казалось, что все события, которые происходили прежде, были чем-то вроде реплик, призванных заполнять паузы перед появлением на сцене настоящей звезды. И такой звездой, без сомнения, была Джулия.

Сейчас она вальсировала с кузеном Луи. Танцором тот был умелым, и Джулия следовала за ним безо всяких усилий. Они не разговаривали во время танца, а просто красиво кружились, словно плыли над залом.

Рики подумал, что, пожалуй, не так-то уж ему и нравится Луи Фарамонд. Весь какой-то прилизанный. Да и вообще, что он делал в Коуве в час ночи?

Свет почти полностью выключили. Сверху опустились сотни воздушных шаров, светящихся в ультрафиолете, и теперь они покачивались под куполом, как сверкающие мыльные пузыри. Оркестр играл так тихо, что музыка походила на шепот волн за окнами. Танцевавшие под музыку пары напоминали серые тени на экране ненастроенного телевизора.

– Потанцуем? – обратился Рики к Сьюзи де Уэйт.

Однажды мать сказала ему, что успех отца в качестве следователя во многом обусловлен его умением вызвать человека на откровенность.

– Поразительно, – говорила она. – Почти никто не может ему сопротивляться.

– А ты?

– Сопротивлялась, – ответила Трой. – Но недолго.

Итак, Рики попросил Сьюзи де Уэйт рассказать о себе и удивился тому, с какой готовностью она отозвалась на его просьбу. Не менее удивительно было то, какими неинтересными оказались ее откровения.

А потом вечер вдруг заиграл новыми красками. К ним подошли Джулия и Луи.

– Рики, если вы сейчас же не потанцуете со мной, я обижусь, – сказала Джулия.

И вот она в объятиях Рики. Над головой будто бы кружились звезды, в ушах пел прибой, и весь вальс Рики пребывал в состоянии блаженства.

Уезжали они в два ночи в большом автомобиле, принадлежащем, по всей видимости, Луи Фарамонду. Вел он сам, рядом с ним сидели Сьюзи де Уэйт и Бруно. Рики оказался на заднем сиденье, между Джулией и Карлоттой, а Джаспер сидел на откидном сиденье лицом к ним.

Когда выехали на дорогу в Коув, Луи спросил Сьюзи, не хочет ли она порулить, и когда она с восторгом согласилась, обнял ее за плечи. Она пересела за руль.

– А это безопасно? – спросила Карлотта. – Она сможет?

– Ой, как здорово! – затараторила Сьюзи. – Безопаснее некуда. Клянусь! Ой! Простите!

«Ну что за дурочка», – подумал Рики.

Джулия взяла Рики и Карлотту за руки.

– Прекрасный вечер, да? – она легонько постучала костяшками их пальцев друг об друга. – Вам понравилось?

Рики ответил, что очень. Рука Джулии по-прежнему покоилась в его руке. Рики хотел галантно поцеловать ей руку прямо на глазах у мужа, но не решился. Джулия легонько сжала его руку, отпустила, потом подалась к мужу и поцеловала его.

– Милый, – протянула она. – Ты у меня просто чудо! Посмотрите, Рики, вон там конюшня «Лезерс», где работает мисс Харкнесс. Надо будет нам съездить с ней на конную прогулку, пока не поздно.

– Что значит «пока не поздно»? – спросил ее муж.

– Потом мисс Харкнесс не сможет предаваться таким упражнениям, разумеется. А вдруг она специально их продолжит? Нет, это было бы так глупо с ее стороны, даже слов нет, как глупо, – сказала Джулия, посерьезнев.

Сьюзи взвизгнула, потом захихикала – автомобиль дернулся вперед, выдвинувшись на середину дороги.

– Луи, твои выходки сейчас неуместны, – резко сказала Карлотта.

Луи пошловато хохотнул, покрепче обнял Сьюзи и накрыл своей ладонью ее руку, лежащую на руле.

– Аккуратнее. Будь хорошей девочкой и больше не шали.

Они подъехали к крутому спуску, за которым начинался Коув. Луи повел сам, на скорости съехал вниз и подрулил к коттеджу Феррантов.

– Вот и обитель прекрасной смуглянки Мари, – сказал он. – Она все так же смугла и прекрасна, кстати?

Никто не ответил.

– А дети у нее есть? О, конечно, я и забыл.

– Заткнись, – осадил его Джаспер таким тоном, какого Рики раньше не слышал.

Все пожелали Рики доброй ночи. Он закрыл дверцу так тихо, как только мог, и отступил в темноту. Луи развернулся очень резко и быстро и выкрикнул: «Передай, что я ее люблю!» Автомобиль, натужно рыча, пополз вверх по склону.

Стоя на верху темной лестницы, Рики услышал громкий храп Ферранта и представил, как тот – румяный и рыжеволосый – спит с широко открытым ртом. Очевидно, этой ночью он на рыбалку не ходил.

IV

В своей студии в Челси Трой сунула письмо сына в карман рабочей блузы и сообщила:

– Он увлекся Джулией Фарамонд.

– Теперь ею, значит, – отозвался Аллейн. – Прямо так и пишет?

– Нет, но умудрился вставить ее имя чуть ли не в каждое предложение. Сам посмотри.

Аллейн читал письмо сына, приподняв бровь.

– Да, вижу, – сказал он спустя некоторое время.

– Что ж, – пробормотала Трой. – Одна девушка, другая, а потом, если повезет, та самая, единственная и очень хорошая. А эта Джулия очень привлекательна, да?

– Ну, хотя бы не как те, с грязными ногами, в джинсах и с браслетами, окунающимися в суп.

– Значит, красивая, – заключила Трой.

– Ему может надоесть ее очаровательная импульсивность.

– Думаешь?

– На мой взгляд, да. Похоже, они с ним довольно много носятся. Мило с их стороны. – Аллейн усмехнулся и продолжил читать в тишине.

– Как думаешь, почему они живут на этом острове? – спросила Трой.

– Налоговая уловка. Да и жить предпочитают своим кланом, обособленно. Те двое тоже там.

– Кузены, которые подсели к нам в Акапулько?

– Ага.

– Луи и его жена живут с семьей Джаспера?

– Похоже на то. – Аллейн перевернул страницу. – Даже если парню и вскружили голову, на манере письма это не отразилось.

– Рори, хорошо ли у него получается? Тебе любопытно?

– Конечно, любопытно, – сказал он, подходя к ней.

– Бывает, поначалу туго идет.

– А ты сама разве через такое не проходила?

– Ну, если подумать, – заметила Трой, выдавливая на палитру белила, – то да. Я не рассказывала родителям о моих поклонниках и картины свои не показывала. Понятия не имею, почему.

– Зато мне все рассказала, когда я впервые тебя увидел. Ну, о картинах.

– Неужели? Да нет же. Брось! – рассмеялась Трой и принялась за работу.

– Новые краски? «Джером и К°»? – спросил Аллейн, беря в руки тюбик.

– Прислали бесплатно. Наверное, надеются, что буду всем расхваливать. Белила и земляная палитра еще ничего, но основные цвета так себе. Странно, что Рик про них пишет, да?

– Рик? Где?

– Ты еще не прочитал про его нового приятеля-художника и беременную всадницу.

– Да боже ты мой! – Аллейн крякнул и вернулся к письму. – А ведь хорошо пишет, – сказал он, закончив чтение. – Очень хорошо, дорогая. Я серьезно.

Трой положила палитру, обняла мужа и прижалась головой к его плечу.

– Мы еще будем им гордиться, да? Но какое странное совпадение, не находишь? Я про краски «Джером и К°».

– Да, пожалуй, странно, – согласился Аллейн.

V

Наутро Рики извинился перед миссис Феррант за шумное возращение из города в столь поздний час, и хотя ему отчетливо помнился громкий храп мистера Ферранта, он все же выразил опасение, что шум мог потревожить сон хозяина дома.

– Да он от такого нипочем не проснется, – ответила миссис Феррант, которая никогда не называла мужа по имени. – Вот вас я слышала. Точнее, не вас, а его, Фарамонда-старшего. – Она как-то странно посмотрела на Рики. Как именно, он понять не мог: насмешливо? вызывающе? хитро? Кухарке такие взгляды не свойственны. Словно перед Рики приподнялась некая завеса – и тут же опустилась, а что за ней, рассмотреть не удалось.

В течение недели он не виделся с Фарамондами, если не считать одного любопытного происшествия в четверг вечером. Чувствуя потребность изменить привычный маршрут, Рики по крутому подъему выехал на дорогу в Маунтджой и, немного не доезжая до Л’Эсперанс, оставил велосипед на обочине, а сам пошел к утесу.

Вечер был чудесный, на голубых водах пролива играли солнечные блики. Молодой человек прислонился спиной к теплому камню. С утеса открывался вид на овраг, по дну которого между кустов ракитника вилась тропинка к морю. В воздухе стоял пряный аромат, на губах чувствовался привкус соли. Пел жаворонок, и Рики представилась живописная картина, как по тропинке между кустов ракитника поднимается очаровательная девушка с беззаботным лицом, озаренным блеском солнца.

Однако вместо девушки на тропинке появился Луи Фарамонд. Он поднимался в гору, размахивая руками и глядя под ноги.

Не желая встречаться с ним, Рики юркнул за камень и припал к земле. Луи прошел с другой стороны утеса. Сам не понимая, почему он так себя ведет, Рики лежал и ждал, когда затихнут шаги.

Молодой человек уже собирался встать, как вдруг по тропе скатился кем-то потревоженный камень. Внизу показались голова и плечи. Несмотря на неудобный ракурс, Рики сразу же понял, чьи они. Он снова спрятался за камнем и стал ждать, когда мисс Харкнесс пройдет мимо. Потом сел на велосипед и поехал обратно в коттедж.

Постепенно Рики становился в пабе персона грата. Ему даже сказали «добрый вечер» и отнеслись особенно тепло, когда он в честь того, что сегодня удалось хорошо поработать, заказал всем выпить. Билл Прентис – водитель рыбного фургона, предложил подвезти его до Маунтджоя, когда он пожелает. Условились о поездке завтра же утром. И тут в паб вошла мисс Харкнесс.

Посетители заерзали на стульях и принялись обмениваться едва заметными ухмылками. Мисс Харкнесс заказала рюмку портвейна. Феррант, стоявший у стойки бара в своей излюбленной позе, оглядел ее, бросил какую-то фразу и гоготнул. Она слегка улыбнулась. Рики отметил про себя, что в «Треске и бутылке» не нашлось ни одного мужчины, который не обратил бы внимания на мисс Харкнесс. Очевидно, этого она и добивалась.

Рано утром Рики привязал велосипед к крыше фургона и взобрался на переднее сиденье. Он был несказанно удивлен, когда узнал, что вместе с ними поедет Сид Джонс. Художник уже был на месте: сгорбленная фигура в болотного цвета дождевике, с плеча свисает этюдник, в руке полиэтиленовый пакет, у ног – неподъемного вида чемодан.

– Привет, – поздоровался с ним Рики. – О, какой чемодан! В гостиницу «Маунтджой» перебираешься?

– За каким чертом мне туда перебираться?

– Ладно, ладно. Извини.

– Что-то не веселит меня твой богатейский юмор.

– Ошибочка вышла, – извинился Рики. – По вечерам я шучу лучше.

– Не сказал бы.

– Возможно, ты и прав. А вот и Билл. Куда поставишь чемодан? На крышу рядом с моим богатейским велосипедом?

– Вперед. Ноги убирай. Осторожно. – Сид не без усилий взгромоздил чемодан в кабину, запихал его под ноги Рики и взобрался сам. Благоухающий рыбой Билл Прентис сел за руль, Сид с этюдником в руках устроился с краю, а Рики оказался зажатым между ними.

Фургон, дребезжа, взобрался на склон холма, залитый солнцем, и погрохотал по дороге в Маунтджой. Настроение у Рики было превосходным.

Они проехали ворота «Лезерс» с табличкой: «Конюшни. Катание на лошадях и пони. Квалифицированные инструкторы». Рики подумалось, что, наверное, мисс Харкнесс где-то рядом.

– Ты там не каждый день бываешь? – прокричал он Сиду.

– За каким чертом мне там бывать каждый день?! – прокричал тот в ответ.

Дорога огибала густую рощу и терялась за поворотом. Билл ехал по встречной, да еще и со скоростью сорок миль в час.

Неожиданно перед фургоном возникла мисс Харкнесс на гнедой лошади. Перед лобовым стеклом промелькнули лошадиные зубы, глаза, копыта, потом брюхо и подпруга. Взвизгнули тормоза, грузовик занесло, мир накренился, и пассажирская дверца распахнулась. Сид Джонс вместе с этюдником и чемоданом вылетел наружу. Фургон еще раз качнулся и выровнялся, подняв облако пыли. Лошадь лежала на земле, ее хозяйка стояла рядом, все еще держа поводья в руках. Мотор заглох, и воздух тут же наполнился ругательствами. В нестройном хоре различимы были три голоса: Билла, Сида, но в основном – мисс Харкнесс.

Билл выключил зажигание, поставил фургон на ручной тормоз и направился к мисс Харкнесс, которая в самой грубой манере велела ему не приближаться. Не прекращая сыпать ругательствами, она помогла животному встать, проверила, может ли лошадь двигаться, и начала осторожно ее осматривать; ее большая мозолистая ладонь с необычайной нежностью скользила по дрожащим ногам и вздымающемуся брюху. Глаза у лошади были лиловые.

– Не вздумайте подходить, – процедила мисс Харкнесс. – А то не такое услышите. – Она провела лошадь по краю дороги, как можно дальше от фургона. Животное всхрапывало и норовило броситься вперед. Отойдя на значительное расстояние, мисс Харкнесс села на лошадь, и вскоре топот копыт стих вдали. Билл вновь разразился проклятиями.

Рики осторожно вылез из машины. Открытый этюдник валялся на земле – его содержимое разлетелось по траве. Защелки чемодана отстегнулись, крышка откинулась; внутри он был полон новехоньких тюбиков краски «Джером и К°». Сидя на корточках, Джонс собирал краски и складывал обратно в чемодан.

Рики наклонился ему помочь.

– Отойди! – рявкнул Сид.

– Ладно, ладно, приятель, – сказал Рики, хотя ему очень хотелось запустить одним из тюбиков Сиду в голову. Попятившись, он нечаянно наступил на большой тюбик красной киновари, отчего крышечку сорвало, и ботинок заляпало краской.

– О, черт, прости! Прости, пожалуйста! – Рики наклонился к тюбику, но его выхватили у него из-под носа.

Сид, сидя на коленях, тряс выпачканными в красной краске руками и ругался.

– Послушай, – сказал Рики. – Я же извинился. Я заплачу за краску, а если хочешь подраться, так давай, поведем себя как два придурка. Что скажешь?

Сид продолжил собирать краски, только пробормотал «Ладно, забудь». Чувствуя себя глупо, Рики побрел к фургону, который Билл Прентис осматривал с тем же тщанием, что и мисс Харкнесс свою лошадь. Запах бензина смешивался с запахом рыбы.

– Все в порядке, – наконец сказал Билл и забрался на свое место. – Вот дура чертова, – добавил он, имея в виду мисс Харкнесс, и завел мотор.

С другой стороны к фургону подошел Сид с этюдником, который он перевязал своим ремнем. Джинсы теперь висели на нем как на вешалке.

– Погоди минутку! – крикнул художнику Билл. Он включил передачу, и фургон выкатился обратно на дорогу. Сид стоял и ждал. А когда Рики обошел машину и подошел к пассажирской дверце, он, к его несказанному удивлению, выдал что-то вроде примирительного: «Велосипед не сломался?»

Они уселись на свои места, и путешествие продолжилось. Слова, какими Билл все еще вспоминал мисс Харкнесс, выразительно описывали его недовольство, которое сводилось к тому, что дорога – для автомобилей, и лошадей на ней быть не должно.

– Чего она так раскричалась? С лошадью же нормально все.

– Это Мунго, – пояснил Сид. – Ее любимчик. Совершенно дикая зверюга.

– Это почему?

– Меня укусил, старика лягнул. Он хочет его пристрелить.

– А ее Мунго не трогает? – спросил Рики.

– Ее слушается. Только с другими так себя ведет.

Они доехали до единственной автозаправки между Коувом и Маунтджоем. Билл пошел заправлять фургон, попутно в исчерпывающих подробностях рассказывая заправщику об инциденте.

– Мне еще на чертов паром успеть надо, – протянул Джонс.

Рики, который до этого твердо вознамерился не заговаривать с Сидом, взглянул на наручные часы и сказал, что время еще есть.

Воцарилось неловкое молчание.

– Просто я никому не доверяю свои художественные принадлежности. Терпеть не могу, когда к ним прикасаются, понимаешь? Если кто-нибудь возьмет краску из тюбика, я ею пользоваться не смогу. Для меня она будет испорчена, понимаешь?

Рики счел его слова напыщенной чепухой, однако понимающе хмыкнул, и Сид продолжил разговор, пытаясь, очевидно, таким образом извиниться за свое поведение. Из его пространной речи Рики удалось уловить только то, что Сид – некто вроде коммивояжера в «Джером и К°». Он разносит бесплатные образцы красок по художественным магазинам и мастерским известных художников, а за это ему бесплатно присылают столько красок, сколько он попросит, и еще платят небольшой процент от продаж. Он даже продемонстрировал визитку, на которой было написано: «Мистер Сидни Джонс – представитель «Джером и Ко», и список художников, который ему прислали из компании. Рики совсем не удивился тому, что первым в списке стоит имя матери.

Неуклюже пытаясь быть учтивым, Сид выразил надежду, что Рики «не будет сам спрашивать ее про краски», что можно было интерпретировать, как просьбу познакомить его с Трой.

– И когда ты хочешь обходить художников из списка? – поинтересовался Рики.

Оказалось, что уже завтра, и Сид как раз направлялся в Лондон, где собирался заночевать у друзей в Баттерси[6]. В компании «Джером и К°» выразили пожелание, чтобы Сид вначале привел в порядок свою внешность.

– Вся эта коммерческая чушь! – скривился он. – Блевать от нее тянет.

К пристани они подъехали в половине девятого. На паром погрузили ящики с рыбой, Джонс поднялся по сходням, и Рики подождал, пока паром отчалит. Сид сначала исчез, но перед самым отплытием показался на палубе все в том же ужасном дождевике и с этюдником через плечо.

Рики приятно провел день в Маунтджое и ближе к вечеру вернулся в Коув на велосипеде.

Удивительно, но у Феррантов оказался телефон, и Рики позвонил родителям и предупредил их о грядущем визите Сидни Джонса.

Глава 3

Овраг

– Мне кажется, что он собирается свести нас с каким-то чудовищем, – сказал Аллейн.

– Наверное, считает, что будет забавно увидеть того, о ком мы столько всего слышали.

– Ладно, если только забавно.

– Всего на пару минут…

– И когда он явится?

– Думаю, с утра.

– А спорим, он останется на ланч?

Трой стояла перед Аллейном в позе, которая ему особенно нравилась – прямая спина, руки в карманах рабочей блузы, голова опущена, как у нашкодившего мальчишки, который ожидает выговора.

– И спорим, – продолжал Аллейн, – ты еще название краски выговорить не успеешь, а он уже будет показывать тебе «только одну свою работу?».

– Тогда совсем другое дело, – важно заметила Трой. – С такими я давно научилась разговаривать. Да и вообще, он заявил Рики, что я исписалась.

– Этот персонаж становится все привлекательнее.

– Странно он себя повел, когда Рики наступил на тюбик с краской.

– Да, весьма, – согласился Аллейн после некоторого молчания. – Учитывая, что они ему достаются бесплатно.

– По выражению Рики, его прямо трясло от ярости, даже борода дергалась.

– Прелесть какая!

– Ну ладно, – внезапно посерьезнела Трой. – Пока не увидишь – не узнаешь.

– Вот именно. Все, мне пора идти. – Аллейн поцеловал жену. – Не позволяй этому Джонсу тебе надоедать. Как обычно, терпеливая моя Пенелопа, неизвестно, когда я вернусь домой. Может к ланчу, а может, вообще отправлюсь в Париж. По тому делу с наркотиками. Если что, попрошу, чтобы тебе позвонили. Хорошего дня!

– Тебе тоже, – весело отозвалась Трой.

Она рисовала деревце, видное из окна мастерской. Центром композиции была тонкая белая березка, на которой только начали распускаться листья. Выписана она была тщательно и реалистично, но в то же время представляла собой некое стилизованное изображение, которое плавно переходило в абстракцию из двух соседних деревьев. Аллейн решил, что картина, похоже, символизирует трудное расследование, где все теряется в тумане, кроме самого факта преступления.

В работе Трой продвинуться не удалось – не замедлил явиться мистер Сидни Джонс.

В его внешности не было ничего примечательного. Коротко подстриженная бородка, полные и, пожалуй, чувственные, но какие-то нечетко очерченные губы, волосы средней длины, чистые с виду. Одет он был в свитер и джинсы. О том Сиде Джонсе, которого описывал Рики, напоминали только гротескно-устрашающие темные очки. В руках он держал чемоданчик и газетный сверток.

– Здравствуйте. – Трой протянула гостю руку. – Полагаю, вы и есть Сидни Джонс? Рики звонил, предупредил, что вы приедете. Пожалуйста, садитесь.

– Это не обязательно, – пробормотал Джонс и громко шмыгнул.

Видно было, что он весь вспотел.

– Вы курите? – спросила Трой, присаживаясь на ручку кресла. – У меня сигарет нет, но если у вас есть, кури́те, я не возражаю.

Джонс поставил на пол чемодан, положил на него сверток и закурил сигарету. Затем снова взял сверток в руки.

– Вы хотели поговорить о красках «Джером и К°», так ведь? – спросила Трой. – Лучше сразу скажу, что переходить на них я не хочу, так что с рекламой, к сожалению, помочь не смогу. Да и вообще я таким не занимаюсь. Извините. – Она подождала ответа, однако Джонс молчал. – Рик говорил, вы рисуете…

Жестом, таким резким, что Трой подскочила, Джонс сунул ей сверток. Газета развернулась – внутри оказались три связанные вместе картины.

– Ваши?

Джонс кивнул.

– Хотите, чтобы я на них взглянула?

Он что-то буркнул под нос.

Сердитая из-за того, что ее напугали, Трой разозлилась:

– Бога ради, скажите что-нибудь, иначе меня не покинет ощущение, будто я разговариваю сама с собой. Поставьте их так, чтобы я могла их рассмотреть.

Дрожащими руками Джонс по очереди показал ей работы. Первой шла большая картина, которая показалась Рики абстрактным изображением Леды и Лебедя. Вторая представляла собой калейдоскопическое нагромождение фигур в темно-коричневых и ярко-голубых тонах. Третья – пейзаж, более презентабельный, чем остальные картины: дома с черными, зияющими пустотой окнами, над темной рекой. «Понимание фактуры есть, однако написано довольно небрежно», – подумала Трой.

– Знакомый пейзаж, – заметила она. – Это ведь Сен-Пьер-де-Рош в Нормандии?

– Угу, – подтвердил Джонс.

– Ближайший к вашему острову французский порт? Часто там бываете?

– А-а… да, – ответил Джонс, переминаясь с ноги на ногу. – Это место меня вдохновляет. Или вдохновляло. Мне надоело его писать.

– Неужели?

Возникла долгая пауза.

– А покажите еще раз первую, – попросила Трой. – «Леду».

Джонс показал.

– Что ж. – Трой помолчала. – Сказать вам, что я думаю? Или не надо?

– Ну, можно, – пробормотал Джонс и широко зевнул.

– Как скажете. Невозможно предугадать, станете вы хорошим художником или нет. Все три вещи не оригинальны. Пока вы молоды, это нормально; если приложите усилия и проявите настойчивость, то со временем выработаете собственную манеру. Пока что не вижу, чтобы вы особенно старались. В «Леде» что-то есть – похоже, у вас хорошее чувство ритма. А еще… – Трой строго на него посмотрела. – Вы наркотиками не балуетесь?

– Нет! – громко ответил Джонс после очень долгой паузы.

– Хорошо. Я спросила только потому, что у вас дрожат руки, и ведете вы себя суетливо… – Она осеклась. – Погодите-ка, вам нехорошо. Сядьте. Нет, правда, садитесь.

Джонс сел. Его трясло, шея вспотела, а лицо приобрело оттенок очищенного банана. Темные очки перекосились на переносице. С шумом втягивая воздух и облизывая губы, он поправил их дрожащей рукой, и они свалились у него с носа, открыв бесцветные невыразительные глаза. В мистере Джонсе не осталось ничего таинственного.

– Я в порядке, – выдавил он.

– Не похоже, – возразила Трой.

– Праздник. Вчера отмечал.

– Какой?

– Ну, веселый.

– Вижу.

– Со мной все нормально.

Трой сделала ему крепкий кофе, а сама вернулась к работе. Бесплотные деревья еще теснее окружили одинокую березу посередине.

Когда в четверть второго Аллейн вошел в мастерскую, то увидел такую картину: его жена работала, а в кресле полулежал молодой человек и жадно наблюдал за ее работой.

– О, привет дорогой! – воскликнула Трой, махнув Аллейну кистью, и пристально на него посмотрела. – Сид, это мой муж. Рори, это друг Рики, Сид Джонс. Он показал мне свои работы и останется на ланч.

– Хорошо! – сказал Аллейн, пожимая тому руку. – Какая приятная неожиданность!

II

Через три дня после вылазки Рики в Маунтджой, ближе к обеду, ему позвонила Джулия Фарамонд. От волнения Рики не сразу понял, что она говорит.

– Вы ведь катаетесь верхом?

– Совсем чуть-чуть.

– Хотя бы не падаете с лошади?

– Бывает, но нечасто, – пошутил Рики.

– Ну, вот и славно. Значит, договорились.

– О чем?

– У меня есть планы на завтра. Возьмем пару кляч у Харкнессов и прокатимся в Бон-Аккорд.

– У меня нет с собой нужной экипировки.

– Джаспер одолжит все, что пожелаете. Я решила позвонить вам, пока его нет дома, иначе скажет, что из-за меня вы отложили работу. Вы ведь не отложите?

– Отложу. Причем с радостью, – сказал Рики и услышал знакомый смех, похожий на лопающиеся пузырьки.

– В общем, решено, – подытожила Джулия. – С утра пораньше садитесь на велосипед и приезжайте в Л’Эсперанс завтракать, а после все поедем в конюшни. Будет весело!

– А мисс Харкнесс поедет?

– Что вы, нет! Она может потерять ребенка!

– Тем не менее она не боится рисковать, – заметил Рики и рассказал о происшествии на дороге в Маунтджой.

Слушая его, Джулия то и дело увлеченно охала и ахала.

– Отчего вы сразу не позвонили нам?!

– Вы же сказали, что вам наскучили разговоры о ней.

– Нет, мне снова стало интересно. Значит, она вернулась в «Лезерс» и помирилась с мистером Харкнессом?

– Понятия не имею.

– Но вы же должны были это понять или догадаться.

– Как?

– По ее словам.

– Я слышал исключительно ругательства.

– Жду не дождусь, когда сама увижу ее в «Лезерс». А мистер Джонс будет выгребать навоз, как обычно?

– Он недавно уехал в Лондон.

– В Лондон? Зачем?

– В частности, чтобы встретиться с моими родителями.

– Нет, вы решительно невозможны. Столько всего интересного произошло, а вы молчите!

– Обещаю все рассказать. Я, кстати, совсем не уверен, что она и Сид Джонс влюблены друг в друга.

– О, предоставьте судить мне… Ну вот, Джаспер идет, сейчас признаюсь ему, что я сбила вас с пути истинного. Прощайте!

– И это чистая правда!

Он услышал, как она засмеялась, и повесил трубку.

Наступило утро, обещающее прекрасный день, и в половине десятого Рики, одетый в бриджи и ботинки Джаспера и джемпер, связанный миссис Феррант, предложил сфотографировать всех Фарамондов, включая специально позванных для этого малышек. Фарамондам явно нравилось позировать, особенно Луи, который выглядел чрезвычайно импозантно в бриджах, сапогах, жокейской куртке и перчатках.

– Луи, дорогой, – сказала Джулия, оглядывая его. – Ты шикарен до неприличия. Не хватает только клюшки для поло!

– Не понимаю, как это у него получается, – поддакнула ей Карлотта. – Всегда выглядит как с иголочки.

Рики подумалось, что, пожалуй, единственное, по поводу чего Луи нельзя сделать комплимент, – это его лицо. Легкий загар выглядел искусственно и призван был создавать впечатление цветущего здоровья, которое на самом деле было подорвано разгульным образом жизни.

– Я купил этот костюм в Акапулько восемь лет назад, – пояснил Луи.

– Помню. У свергнутого принца, который оставил все свои деньги на столах, покрытых зеленым сукном.

– А мне помнится, что у какого-то бывшего гангстера, хотя я могу и ошибаться, – сказала Карлотта.

Селина, которая исчерпала свой репертуар уловок, тщетно пытаясь обратить на себя внимание взрослых, неожиданно повисла на руке Луи, задрыгала ногами и радостно завизжала.

– Ты маленькое чудовище. Чуть пуговицу не оторвала, – нахмурился он, осматривая свой рукав.

Селина невозмутимо отошла.

– Ну, давайте, Рики наконец нас сфотографирует, и поедем, – предложил Бруно.

– Изобразим сливки общества! – объявила Джулия. Она уселась в кресло-качалку, изящно положив ногу на ногу, и картинно закинула руку над головой.

Джаспер тут же поднес ее руку к губам.

– Мадам, вы очаровательны, нет, просто неотразимы сегодня утром.

Селина высунула язык. Бруно с нетерпеливым видом замер.

– Спасибо, готово, – поблагодарил всех Рики.

После фотографирования они погрузились в автомобиль Луи и поехали в «Лезерс».

Длинная улица вела к уродливому викторианскому особняку, позади которого располагались сами конюшни, а за ними, на некотором расстоянии от остальных зданий – старый амбар.

– Тише! – театрально воскликнула Джулия. – Слушайте! Луи, остановись.

– Зачем? – удивился Луи, но машину остановил.

Где-то за домом мужской голос выкрикивал проклятия.

– Боже мой! Мистер Харкнесс снова не в духе.

– Ну и что нам делать? – спросила Карлотта. – Попробовать незаметно улизнуть?

– Да ладно вам, – поморщился Джаспер. – Может, лошадь ругает или того же мистера Джонса.

– Рики сказал, что мистер Джонс в Лондоне.

– Был, – поправил Рики.

– Нет уж, я не намерен отказываться от удовольствия прокатиться верхом, – заявил Бруно. – Поехали, Луи.

– Подожди, Бруно. Тише.

Луи открыл окно. Теперь отчетливо слышался и женский голос:

– И если я, черт побери, хочу прыгнуть через эту чертову изгородь, я, черт побери, прыгну и прыгну на Мунго, клянусь!

– Исчадие ада! Бог тебя накажет!

– И не смей поднимать на меня руку, я беременна! – вопила мисс Харкнесс.

– Потаскуха!

– Заткнись!

– Девка гулящая!

– Да пошел ты!

– Давай же, поезжай, Луи, – сурово сказала Карлотта. – Увидят нас – сразу перестанут ругаться. До чего же все это неприятно…

– Все согласны?

Машина въехала во двор. Взорам всей компании предстали шесть денников, над дверцей каждого из которых висела лошадиная голова в уздечке, а по бокам от них располагались сбруйный сарай и каретник. В нем стоял маленький автомобильчик, а на полу были разбросаны мотки ржавой проволоки, старая экипировка, инструменты и пустые мешки. Среди всех этих вещей стоял крупный краснолицый мужчина с густыми бакенбардами. Он возвышался над стоящей перед ним мисс Харкнесс, которая глядела на него с выражением крайнего презрения.

– Только тронь меня, и я вызову полицию!

Мистер Харкнесс, поскольку это, разумеется, был он, стоял спиной к въехавшему во двор автомобилю. Заметив, что лицо племянницы вытянулось, он обернулся и остолбенел.

Его тон и манера поведения моментально изменились. Широко улыбаясь, он пошел навстречу гостям.

– Доброе утречко. Все уже готово. Шесть самых лучших лошадей! – прокричал мистер Харкнесс. Он открыл дверцу машины, протянул каждой из дам веснушчатую ручищу, поросшую светлыми волосами, и, весело смеясь, препроводил гостей на другой конец двора.

– Дульси их сюда вывела заранее, – сообщил он.

Джулия одарила мистера Харкнесса ослепительной улыбкой, к его очевидному изумлению, и весело попеняла мисс Харкнесс за то, что она тогда неожиданно уехала от них.

– Джонс! – крикнул мистер Харкнесс.

Из дверей сбруйного сарая выскользнул Сид Джонс и, бросив косой взгляд на Рики, подошел к денникам.

Джулия протянула ему руку, пояснив мистеру Харкнессу, что они с Сидом давние друзья. При этом было непонятно, кто из двух мужчин больше смутился.

Сид вывел первую лошадь – гнедого коня, ростом в шестнадцать ладоней[7], и мисс Харкнесс выразила уверенность, что он прекрасно подойдет Джасперу. Тот забрался в седло и проехал круг по двору. Другие последовали его примеру. Джулия восседала на красивой серой кобыле. Теперь Рики стало окончательно ясно, что Фарамонды – прирожденные наездники. Ему же дали рыжего мерина, который, по выражению мисс Харкнесс, показывает себя с лучшей стороны, когда с ним обращаются ласково. Рики пустил мерина шагом, потом трусцой, надеясь, что это достаточно ласковое обращение.

Бруно досталась резвая медно-рыжая кобылка, которая, по словам хозяев, могла легко нести на спине восьмидесятикилограммового всадника в скачках с препятствиями.

– Вы хотели приятную прогулку, – сказал мистер Харкнесс Бруно. – Вы ее получите. Ну, управитесь с лошадкой?

Бруно важно ответил, что справится. Будучи явно не прочь покрасоваться, он поехал на небольшой выгон, где были установлены три барьера, направил лошадь на них, и та грациозно преодолела препятствия. Рики с неудовольствием почувствовал, что конь под ним загарцевал.

– Ну-ка перестань, – пробормотал он.

С ним поравнялась Джулия; судя по выражению ее лица, она явно наслаждалась происходящим.

– Рики! – она слегка наклонилась к нему. – Побаиваетесь?

– Побаиваюсь?! – воскликнул он. – Да я в ужасе! Ну вот, сейчас вы станете надо мной смеяться, – добавил молодой человек, слыша, как закипает пузырьками ее смех.

– Постараюсь не засмеяться, если вы упадете. Да вы же сидите в седле как влитой!

– Увы, нет.

– Ну, почти… Да что ж такое? Опять он за свое.

Мистер Харкнесс вновь грозно ругался, но на этот раз его гнев был обращен на Бруно. Выгон спускался по отлогому склону холма к полю, от которого его отделяла густая и довольно высокая изгородь из терна. Бруно направил лошадь к прогалу в изгороди; животное ретиво вскинулось, как обычно делают лошади перед прыжком.

– Нет, стой! Нельзя! Сюда! Вернись! – закричала мисс Харкнесс. – И потом обернулась к Джасперу: – Скажите ему, чтоб вернулся. Он шею себе сломает. И лошадь убьет. Остановите его!

Фарамонды закричали, однако Бруно ударил лошадь пятками в бока, кобыла оторвалась от земли – в воздухе мелькнули копыта – и исчезла между кустов. Спустя мгновение, показавшееся вечностью, послышался глухой удар и затихающий стук копыт.

Мистер Харкнесс бежал по выгону к изгороди. Джаспер проскакал мимо него, и тут на склоне холма по другую сторону изгороди возник Бруно, осаживающий гарцующую лошадь. Чуть поодаль на склоне резвился, то подбегая к изгороди, то удаляясь от нее, одинокий конь.

Бруно торжествующе помахал всем рукой.

– Ну, позер мелкий! – негодующе сказала Джулия, подъехавшая к Рики. – Доберусь я до него.

Мистер Харкнесс яростно голосил, приказывая Бруно вернуться к остальным через калитку. Фарамонды собрались вокруг Джулии и Рики.

– Мне стыдно за Бруно, – сказал Джаспер.

– А что там, на другой стороне? – спросила Карлотта.

– Глубокий и широкий овраг. Но Харкнессы дружно уверяли, что этой кобыле все нипочем.

– А Бруно все же молодец.

– Перепугал только всех и продемонстрировал замашки свои фиглярские.

– Да ладно тебе, – сказала Джулия и, склонившись в седле, погладила руку мужа.

Рики неожиданно почувствовал себя очень несчастным.

Фарамонды с сердитыми лицами ожидали нашкодившего Бруно, а мистер Харкнесс хвалил за смелость Рыжуху – такое было прозвище у этой выдающейся кобылки. Еще он позволил себе ряд угрожающих намеков на то, какие шаги он предпринял бы, если бы Рыжуха сломала ногу и ее пришлось бы усыпить.

Когда Бруно, неловко улыбаясь, вернулся на лошади во двор конюшни, мисс Харкнесс, про которую все уже позабыли, внезапно странно себя повела.

Сначала она злобно посмотрела куда-то поверх двери пустого денника. Потом щелкнула по ней хлыстом, с которым, похоже, вообще никогда не расставалась, и торжествующе вскричала:

– Так тебе, так тебе, старый хрыч! Она, черт подери, прыгнула, так что накося-выкуси!

Мистер Харкнесс молча кинул на племянницу гневный взгляд. Джаспер, Карлотта и Луи что-то неслышно выговаривали Бруно, который неохотно слез с лошади. Сида Джонса нигде не было видно.

– Надо подружить Бруно с Дульси, у них, похоже, много общего, – сказала Джулия Рики. – Что вы ему там говорили? – обратилась она к подошедшему к ней мужу.

– Что ему дадут другую лошадь.

– Но дорогой!..

– Ему еще надо учиться ездить верхом, милая. Да Харкнесс и сам не даст ему больше эту кобылу после такой выходки.

– Надо признать, он прекрасно с ней управился.

– Ему не велено было прыгать.

Откуда-то вдруг появился Джонс, увел кобылу, а потом вернулся, ведя под уздцы лошадь, больше похожую на пожилого поло-пони. Бруно посмотрел на него с явным отвращением.

Инцидент был исчерпан. Прошествовав мимо своего дяди, Дульси энергично пожала руку надувшемуся Бруно, удалилась в дом и захлопнула за собой дверь.

– Дульси склонна слишком остро на все реагировать, – сказал мистер Харкнесс.

– Отважная она девушка, – заметила Джулия. – Карлотта, дорогая, не пора ли нам выдвигаться? Все, мальчики, вперед.

Однако их ждал еще один сюрприз. Со странной, почти смущенной улыбкой мистер Харкнесс приблизился к Джулии и протянул ей какой-то конверт.

– Одно небольшое дельце, личное, – пояснил он. – До вечера. Хорошего дня.

– И что это может быть? – спросила Джулия, когда они выехали со двора.

– Уж не счет точно, – сказала Карлотта. – Иначе он так не сказал бы.

– Ну, не знаю. Может, и счет. – Джулия извлекла из конверта какую-то брошюрку и принялась ее изучать. – Не может быть! – воскликнула она, оторвавшись от чтения и обведя всех недоуменным взглядом. – Не может такого быть!

– Чего не может быть? – раздраженно спросила Карлотта. – Давай уже говори, Джулия.

Джулия отдала брошюрку Рики.

– Читайте вы, – попросила она. – Вслух.

– ЗНАЙТЕ ЖЕ, что вам грозит ГЕЕННА ОГНЕННАЯ! – прочел Рики. – СУДНЫЙ ДЕНЬ ГРЯДЕТ! ГОРЕ ВОЗВЕЩАЕТ ПРОРОК! Так СТОЙТЕ ЖЕ, СТОЙТЕ, ОСТАНОВИТЕСЬ!

– Похоже, сам это сочинил, – перебила его Джулия.

– Почему?

– Он как будто обращается к лошадям. Стойте, стойте!

– Дальше все в том же духе, – подытожил Рики, переворачивая страницу. – Про конец света и грехи наши тяжкие. А погодите-ка… Вот еще, слушайте.

– Что?

– Сим вы приглашаетесь на собрания «Избранных братьев», которые проходят в конюшне «Лезерс» по воскресеньям в семь тридцать вечера. Председательствует брат Касберт (Кас) Харкнесс. Лекция, обсуждение, легкий ужин. С джентльмена – пятьдесят пенсов, с дамы – корзинка с едой.

– Так, так, – сказал Джаспер, помолчав. – Это все объясняет, да?

– Похоже на то, – сказала Джулия неуверенно. – Мистер Харкнесс, к которому следует обращаться не иначе как «брат Кас»…

– То есть?

– Он явно религиозный фанатик, потому так и воспринял беременность мисс Харкнесс.

– Ну, разумеется. У таких ведь ужасно строгое к этому отношение, – согласился Джаспер.

– Интересно, что они делают на своих собраниях. Было бы забавно взглянуть.

– Ничего забавного, Джулия, – усмехнулся Луи. – Все строго, женщин без еды вон вообще не пускают.

– Поехали уже, – с нетерпением воскликнула Карлотта. – Мистера Харкнесса можно и потом обсудить. Там за углом тропа, вся утопает в зелени!

Фарамонды и Рики поехали вверх по склону. Какое-то время цепочка всадников тянулась по вершине холма, являя собой живописное зрелище на фоне величественных облаков. Потом тропа нырнула в долину, и всадники скрылись из виду.

III

Обедали они в маленьком пабе в Бон-Аккорде на северной оконечности острова. Паб, который назывался «Приют рыбака» действительно был полон посетителей в гернсийских свитерах[8] и резиновых сапогах, и там пахло рыбой. Хозяин паба оказался кузеном Боба Мэйстра из «Трески и бутылки».

Джаспер угостил всех присутствующих выпивкой, а Джулия принялась расспрашивать мужчин о тонкостях рыбной ловли в открытом море. Далее она перевела разговор на мистера Харкнесса, тем самым вызвав поток откровений, которые Луи позже назвал «деревенскими сплетнями».

– Когда Кас Харкнесс только переехал сюда, довольно разумный был парень, – рассказал хозяин паба. – Тренер по выездке, что ли, в кавалерии служил. А потом на почве религии тронулся.

– Да, нормальный был, пока на святости не свихнулся, – добавил кто-то. – Все про геенну огненную твердит.

– Мисс Харкнесс тоже ходит на собрания? – спросил Луи, и Рики заметил, что упоминание ее имени вызвало ухмылки и косые взгляды.

– Дульси? – выпалил кто-то, будто одно это имя уже говорило о многом. – Вы про нее?

Кругом послышались приглушенные смешки.

– У нее поинтереснее занятия есть, – заключил хозяин паба, чем вызвал новый приступ всеобщего оживления.

– Та еще девица, да? – непринужденно спросил Луи, проводя бледной ладонью по своей жокейской шапочке из лаковой кожи. – Правда, я сам-то не знаю.

Когда Карлотта и Джулия вышли на улицу, Рики присоединился к ним.

– Да уж, надеюсь, не знает, – сказала Карлотта.

– Ты про кого, про Луи? – переспросила Джулия.

– Ну да. Про него. Про моего мужа. Нам не пора? – Она улыбнулась Рики. – Вот такое у нас веселое семейство. Так ведь, Джулия?

– Да уж, – отозвалась та. – По коням! Где Бруно?

– С ними, наверное. Все еще дуется.

Бруно перестал обижаться, когда все пустились наперегонки по полю. У Рики застучала кровь в висках и заболела поясница. Когда группа подтянулась к концу поля, Луи неожиданно издал короткий стон, потом вдруг спешился и запрыгал на левой ноге.

– Нога затекла? – спросил Джаспер.

– А ты думаешь, я в классики решил поиграть? Придется снять этот чертов сапог, – стонал Луи. – Эй, Бруно!

Бруно быстро стянул с него сапог. Луи принялся массировать ногу, кривясь от боли. Потом встал и, прихрамывая, прошелся.

– Нет, плохо. Придется вернуться.

– Я поеду с тобой, – предложила его жена.

– Не надо. – С сапогом в руке Луи забрался в седло. Правую ногу он не поставил в стремя, а свободно свесил и стал ждать остальных, сдерживая лошадь, которой явно не терпелось рвануть с места.

– Доедешь? – спросил Джаспер.

– Да, если вы все наконец-то тронетесь. – Луи повернул лошадь и поехал обратно по полю.

– Оставь его, – сказала Карлотта. – Рассердится только. Сам знает, что делает.

Несмотря на усиливающуюся боль от сидения в седле, Рики прекрасно провел остальную часть прогулки. В Коув они возвращались по окружным тропам, и солнце стояло далеко на западе, когда с очередного холма неожиданно открылся вид на Л’Эсперанс – одинокий особняк очень романтично смотрелся на фоне закатного неба.

– Ах, посмотри на наш прекрасный дом! – воскликнула Джулия и запела испанскую песню, а остальные Фарамонды к ней присоединились. Они пели всю дорогу до «Лезерс».

– Интересно, Луи уехал или ждет нас? – спросил Бруно.

– Заждался бы, – заметил Джаспер.

– Пешком домой идет, наверное, – сказала Карлотта. – Если нога затекла, полезно пройтись.

Они завернули за дом и въехали во двор. Автомобиль стоял там же, где Луи его оставил. Внутри никого не было.

– Точно пешком пошел, – заключил Джаспер. – Мы его догоним.

Во дворе было пусто. Кругом стояла тишина.

– Сейчас найду кого-нибудь, – пообещал Джаспер. Он отвел лошадь в конюшню и отправился на поиски.

Уже забывшему про нагоняй Бруно теперь явно хотелось похвастаться своей недавней выходкой.

– Джулия, иди посмотри, как я прыгаю. Рики, пойдешь? И Карлотта тоже. Все идемте!

– Если мы и пойдем, это не означает, что мы одобряем такое поведение, – строго сказала Джулия. – Ну что, посмотрим? – обратилась она к Рики и Карлотте. – Я бы взглянула.

Они направили усталых лошадей к выгону, а потом спустились по склону холма. Около терновой изгороди их накрыло тенью, в воздухе почувствовался холодок.

Рики ощутил, как вздымаются бока мерина. Тот заржал, подняв голову, и встал на дыбы.

– Эй! – воскликнул Рики. – Да что с тобой?!

Мерин опустился на землю и загарцевал. Откуда-то из-за изгороди на дальнем склоне холма послышалось ответное ржание.

Джулии тоже пришлось утихомиривать свою лошадь. Она направила ее к прогалу в изгороди, через который недавно прыгнул Бруно. Едва завернув в прогал, лошадь вдруг фыркнула и встала как вкопанная, вся дрожа. Джулия наклонилась в седле и похлопала ее по шее. Потом заглянула за изгородь. Рука в перчатке сжала поводья. На мгновение Джулия замерла, а когда повернулась к Рики, он в жизни не видел такого бледного лица.

– Да что такое с лошадьми? – произнесла Карлотта у него за спиной. – Джулия, что там?

– Рики, – произнесла Джулия не своим голосом. – Отдай лошадь Бруно и подойди сюда. Бруно, отведи Карлотту и лошадей обратно во двор и оставайся там. Карлотта, делай так, как я сказала. Быстрее. И найди Джаспера, скажи ему, чтобы немедленно шел сюда.

Все последовали ее указаниям. Рики подошел к спешившейся Джулии.

– Посмотрите, – произнесла она. – Там, внизу. Там.

Рики заглянул в прогал. Внизу в темноте блестела грязная вода. Берег оврага был изрезан скользкими тропками. Кругом стояла мертвая тишина. А в грязной канаве лежал мертвый человек – руки и ноги вывернуты под неестественными углами, во рту грязь, остекленевший взгляд широко раскрытых глаз устремлен в никуда. По склону холма бродила, прихрамывая, оседланная лошадь и беспорядочно пощипывала траву. Иногда она поднимала голову и тихо ржала. Сверху ей вторил Мунго – конь с лиловыми глазами.

IV

– Говорил я ей, – всхлипывал мистер Харкнесс. – Сколько раз говорил не прыгать. Увещевал всячески. Даже руку на нее поднял ради ее же блага… И все равно ведь не послушалась! Гордыня ее обуревала, вот Господь и наказал за грехи. – Он принялся тереть глаза, как ребенок, потом сердито огляделся по сторонам и неожиданно взревел: – Где Джонс?!

– Похоже, здесь его нет, – решилась ответить Джулия.

– Прячется где-то. Это все он. Он ее убил.

– Джонс?! – воскликнула Карлотта. – Убил?!

– Я же велел ему к кузнецу с ней пойти, переднюю правую переподковать. Если бы он сделал, как велено, Дульси бы тут вовсе не было. Я специально ему велел увести ее отсюда.

Джулия и Карлотта беспомощно что-то забормотали. Бруно пнул распахнутую дверь денника. Рики замутило. Из дома доносился голос Джаспера – он разговаривал с кем-то по телефону.

– Что он делает? – вопросил мистер Харкнесс. – С кем это он? Что он им говорит?

– Врача вызывает, – пояснила Джулия. – И карету «Скорой помощи».

– А ветеринара? – требовательно спросил мистер Харкнесс. – Ветеринара вызвал? Боба Блэкера? Она ногу, наверное, сломала, усыпить придется. Об этом вы не подумали? Она лежит там в таком ужасном виде. Кому-нибудь глаза ей закрыть надо. Я сам не могу, но кто-то же должен.

Рики, к своему ужасу, ощутил, как в горле поднимается крик. Мистер Харкнесс все продолжал бормотать и всхлипывать. Почти невозможно было определить, когда он говорит о племяннице, а когда о лошади.

– А другие лошади что? – причитал он. – Их расседлать надо, помыть, накормить. Она согрешила. Перед Богом согрешила! За такое в ад попадают. Скорее всего. Так что с лошадьми?

– Бруно, – сказала Джулия. – Займешься?

Бруно с явным облегчением направился в ближайший денник. Оттуда почти сразу донеслись успокаивающе-обыденные звуки конюшни: фыркнула лошадь, переступая копытами, упало на землю переброшенное через дверцу седло, что-то железное ударилось о дерево.

Сам мистер Харкнесс нырнул в соседний денник так неожиданно, что там раздался топот копыт.

– Спокойно, девочка, – успокаивал он серую лошадку, прерывая свои слова всхлипами. – Стой спокойно.

– Как ужасно, – вздохнула Джулия. – Что же делать?

– Ничего, – ответила Карлотта.

– Может, принести ему выпить? – спросил Рики. – Бренди или еще что-нибудь?

– Он, должно быть, не пьет – страшится геенны огненной, – предположила Джулия. – А если выпьет, вдруг его совсем развезет?

– Наверное, стоит попытаться. – Зайдя в дом с черного хода, Рики пошел на голос Джаспера и обнаружил его у телефона в кабинете, где мистер Харкнесс, очевидно, вел бухгалтерию.

– Да, благодарю вас. Сразу, как только сможете, пожалуйста. – Джаспер положил трубку. – Что теперь делать? Как он?

– Бормочет, будто не в себе. Но сейчас в конюшне, занялся лошадьми. Дамы решили предложить ему глоток чего-нибудь крепкого.

– Вряд ли мы что-нибудь найдем.

– Поищем?

– Не знаю. А надо ли? Вдруг он совсем от этого голову потеряет?

– Да, мы тоже подумали, что такое может случиться, – кивнул Рики.

Джаспер оглядел комнату и направился к маленькому угловому буфету. Чуть поколебавшись, он открыл дверцу и тут же наткнулся на листок бумаги с нарисованным на нем красными чернилами черепом с костями. Рисунок сопровождала следующая надпись:

ОСТЕРЕГИСЬ! Не то попадешь прямиком в ад!!!

Все это было прикреплено к бутылке виски.

– И что нам теперь делать?

– Понятия не имею. Но я знаю, что делать мне, – мрачно усмехнулся Джаспер. Он открутил крышечку и приложился к бутылке. – Как раз то, что нужно, – выдохнул он и предложил бутылку Рики.

– Нет, спасибо. И так мутит.

– Кто как реагирует, – ответил Джаспер, вытирая рот и ставя бутылку обратно в буфет. – Врач едет. Ветеринар тоже. – Он показал список номеров на листке над телефоном. – И карета «Скорой помощи». И каждый из них сказал, что ее нельзя трогать.

– Понятно.

– Ветеринар имел в виду лошадь, конечно.

– Разумеется.

– Боже мой. Как это ужасно!

– Ужасно.

– Пойдем к остальным?

– Да.

Они вернулись в конюшню. Бруно и мистер Харкнесс все еще были в денниках, откуда слышалось лошадиное чавканье и фырканье.

Джаспер обнял жену за плечи.

– Ты как?

– Ничего. Ты выпил.

– Хочешь?

– Нет.

– Где Бруно?

Джулия кивнула в сторону денников.

– Идите-ка сюда, – сказала она и подвела Джаспера и Рики к автомобилю.

На водительском месте сидела Карлотта и курила.

– Послушайте, – сказала Джулия. – Я насчет Бруно. Вы, конечно, понимаете, что он думает?

– Что?

– Что это его вина. Он прыгнул первым, и она решила, что тоже сможет.

– Даже если так, он не виноват.

– Я говорю то же самое, – вставила Карлотта.

– Постарайтесь его убедить! Ему не велели прыгать, а он не послушался, и вот что из этого вышло. Так думает Бруно.

– Вот дуралей.

– Да она еще до нас собиралась прыгнуть! – напомнил Рики. – И прыгнула бы.

– Вот именно, Рики, – с жаром поддержала его Джулия. – Именно так. Этой линии поведения мы и должны придерживаться с Бруно.

– Конечно, будет расследование, и этот факт всплывет, – заметил Джаспер.

– Черт, – выругалась Карлотта.

К дому подъехал автомобиль. Из него вышел мужчина в твидовом костюме и с чемоданчиком в руке.

– Доктор Кэри? – спросил Джаспер.

– Блэкер. Я ветеринар. Где Кас? И что вообще случилось?

– Я сейчас все объясню, – сказал Джаспер.

Пока он рассказывал о происшествии, прибыл второй автомобиль, откуда тоже вышел мужчина в твидовом костюме и с чемоданчиком в руке. Это был доктор Кэри. Джаспер повторил все, что случилось.

– Где она? – спросил доктор Кэри, когда Джаспер закончил, и сразу направился к выгону.

– Когда приедет «скорая», проводите их к месту, – бросил доктор через плечо. – Харкнессом я займусь позже.

– Наверное, мне надо поговорить с Касом, – сказал ветеринар. – Ужасная трагедия. Где он?

Будто отвечая на вопрос, над дверью денника неожиданно возник мистер Харкнесс.

– Боб… Боб, она совсем охромела. Рыжуха наша, Боб. Охромела и убила Дульси.

Наконец прибыла карета «Скорой помощи».

Рики стоял в углу двора, и все происходящее казалось ему нереальным. Ветеринар куда-то отошел, и мистер Харкнесс, что-то громко ему говоря, сначала порывался последовать за ним, затем вдруг остановился и вытер рот, растерянно глядя то на одну, то на другую удаляющуюся фигуру в твидовом костюме и с чемоданчиком, как будто они – часть какого-то сюрреалистического пейзажа. Потом мистер Харкнесс побежал к санитарам, которые вытаскивали из автомобиля носилки и брезентовый чехол, и попытался их остановить, отчаянно причитая. Санитары, похоже, как-то его успокоили и выслушали Джаспера, который показал им, куда идти. Мистер Харкнесс все время его перебивал и давал собственные указания.

– Там мимо не пройдешь. Сразу там прямо. Где прогал в изгороди. Я покажу. Мимо не пройдешь.

– Мы все поняли, сэр, спасибо, – ответили санитары. – Не беспокойтесь, мы найдем. – И зашагали прочь с носилками.

Мистер Харкнесс смотрел им вслед, оттягивая пальцами губу и что-то бормоча. К нему подошла Джулия, по-прежнему очень бледная.

– Мистер Харкнесс, пойдемте в дом, я сварю вам кофе покрепче, – заговорила она, как обычно, быстро и решительно. – Не ходите туда, теперь уже ничем помочь нельзя. Пойдемте. – Она взяла его под локоть, продолжая говорить, и он позволил увести себя в дом.

Карлотта осталась в машине. Джаспер пошел к ней. Бруно нигде не было видно.

Рики вдруг сообразил: что делать в такой ситуации прекрасно знает его отец. Он, как всегда, прибыл бы на полицейской машине и вновь имел бы дело со смертью, теперь настигшей мисс Харкнесс, и размышлял бы над зрелищем, от воспоминаний о котором Рики сразу становилось дурно. Аллейн не обсуждал работу с семьей, однако Рики, который очень любил отца, в душе часто удивлялся, как такой утонченный человек мог выбрать такую профессию. «Нет, я, наверное, спятил, – сказал он себе. – Думаю о произошедшем так, будто это не чертов несчастный случай, а преступление».

Джулия вышла из дома.

– Сидит в гостиной, – сообщила она. – Пьет растворимый кофе, в который я влила изрядное количество шотландского виски. Не знаю, учуял ли он спиртное и делает вид, что нет, или просто находится в таком состоянии, что ничего не замечает.

Послышался шорох шин по гравию, и из-за дома показался полицейский на велосипеде.

– Всем добрый вечер, – прокряхтел он, слезая с велосипеда. – Что тут у вас случилось?

Джулия поспешила к нему, протягивая руку.

– Вы это сказали! – вскричала она. – Вы правда это сказали! Это же просто чудесно!

– Простите, мадам? – переспросил полицейский, оглядывая ее с ног до головы.

– Я думала, это только в анекдоте полицейский приезжает и спрашивает: «Что тут у вас случилось» – и еще говорит: «Всем добрый вечер».

– А почему бы и не сказать? – удивился полицейский.

– Нет, можно, конечно, – кивнула Джулия.

– У моей жены сильный шок, – вмешался Джаспер. – Она нашла тело.

– Да, верно, – произнесла Джулия дрожащим голосом. – Меня зовут Джулия Фарамонд, я обнаружила труп и поэтому немного не в себе.

Полицейский расправил брюки и, достав из кармана блокнот, что-то быстро записал.

– Да, очень-очень прискорбно. Значит, вы миссис Джулия Фарамонд из Л’Эсперанс… Это вы звонили в участок, сэр? – обратился он к Джасперу.

– Нет, полагаю, вам звонил доктор Кэри. А я позвонил ему. Или, возможно, из «Скорой помощи» сообщили.

– Ясно, сэр. Я так понимаю, мы имеем дело с летальным исходом. Падение с лошади?

Все дружно кивнули.

– Прискорбно, – повторил сержант. – Мне следует приступить к осмотру места происшествия.

Джаспер снова показал, куда идти. Вслед за предшественниками сержант направился в сторону выгона и изгороди.

– Ты бы тоже выпила кофе с виски, дорогая, – сказал Джаспер.

– Я глотнула немножко между делом. Сама не пойму, почему я так с сержантом себя повела. Так неучтиво! Пожалуй, ты прав, это из-за того, что я видела. – Джулия разразилась то ли рыданиями, то ли смехом.

Джаспер обнял ее.

– Надо увести ее отсюда, – он посмотрел на Рики, потом на Карлотту.

– Почему бы нам всем просто не уйти? Какой от нас тут толк?

– Мы не можем оставить мистера Харкнесса, – всхлипывала Джулия мужу в куртку. – Кто знает, что взбредет ему в голову. Кроме того, сержант захочет, чтобы я дала показания, и Рики тоже, наверное. Это очень важно, так ведь, Рики? Взять показания на месте преступления.

– Какого преступления?! – воскликнула Карлотта. – Ты что, с ума сошла, Джулия?

– А где Бруно? – спросил Джаспер.

– Ушел в сторонку, его тошнит, – сказала Карлотта. – Сейчас вернется.

Джаспер усадил Джулию на заднее сиденье автомобиля и какое-то время стоял с ней рядом. Вернувшийся Бруно, на котором лица не было, не проронил ни слова. Безлюдный пейзаж перед ними наконец стал оживать. Сначала на дороге у дальней стороны изгороди показался ветеринар, ведущий под уздцы рыжую лошадь; ее голова и твидовая кепка ветеринара то появлялись, то исчезали за изгородью. Потом сквозь прогал, частично скрытый кустами терна, стало видно, что из оврага что-то подняли, вернее, вытянули на берег. Это были носилки с мисс Харкнесс.

Глава 4

Смена обстановки

Мисс Харкнесс в брезентовом чехле лежала в машине «Скорой помощи», ее дядя был у себя в конторе с врачом, а Карлотта повезла домой Джулию и Бруно. Рики с Джаспером все еще ждали во дворе конюшни, потому что им не хотелось уезжать. Рики рассеянно бродил по двору, почти не обращая внимания на происходящее и в мыслях постоянно возвращаясь к мертвой Дульси Харкнесс. Он забрел в старый сарай. Рядом с автомобилем, сломанной двуколкой, обрывками снаряжения и кучей мешков с гвоздями на стене свисал моток старой проволоки. Рики рассеянно потрогал ее и обнаружил на конце свежий срез.

В деннике стояла рыжая кобылка с перевязанной ногой. Время от времени, она отрывалась от еды и шумно вздыхала.

– Очень сильное растяжение передней ноги, – сообщил вышедший из ее денника ветеринар. – И порез глубокий, чуть не до малоберцовой кости. Не понимаю, откуда он. В овраге должно было быть что-то острое… Пойду посмотрю. Теперь, когда оттуда убрали, ну… э-э… туда можно идти.

– Там сейчас сержант, – сказал Рики. – Он вернулся после того, как мисс Харкнесс забрали.

– Старина Джоуи Планк? – спросил ветеринар. – Профессионал!.. Кстати, буду признателен, если вы пойдете со мной. Я бы хотел посмотреть, откуда именно юноша прыгнул. Не люблю загадки. Хотя, конечно, всякое случается. Дульси крупная девушка, и все же, не сомневаюсь, смогла бы перепрыгнуть через тот же овраг, что и тринадцатилетний паренек. Вряд ли она оплошала бы, если бы уж решилась прыгать. Пойдемте.

С одной стороны, идти с ветеринаром Рики хотелось меньше всего на свете, как, наверное, и Джасперу, но отказаться они не могли, да и так хотя бы будет предлог уйти со двора, где на передних сиденьях «Скорой помощи» сидят двое санитаров, а закрытые задние дверцы скрывают носилки с мисс Харкнесс. Джаспер пытался пояснить, что все стояли на другой стороне выгона, когда Бруно прыгнул, однако мистер Блэкер, не обращая внимания на его слова, пошагал вниз по склону.

Мягкая почва была испещрена следами копыт. На расстоянии нескольких футов от оврага ветеринар подал знак остановиться.

– Все, пришли. Здесь они оторвались от земли – вот следы задних копыт; первые – это прыгнул мальчик, а вторые поверх и поглубже – мисс Харкнесс. Лошадь очень сильно отталкивается задними ногами для прыжка. Видите разницу между следами от задних и передних копыт?

В прогале возник сержант Планк в рубашке с короткими рукавами; лицо его покраснело от усилий.

– Жуткое какое происшествие, Джоуи, – сказал ветеринар.

– А? Да. Очень. Еще и загадочное. Рад, что эти два джентльмена к нам спустились. Я заодно и показания у них по-быстрому возьму о том, как лежало тело. Раз уж таков порядок. Погодите чуток. – Вместо того чтобы подняться через прогал, он пошел с внутренней стороны изгороди – туда, где повесил пиджак на куст. Извлек из кармана пиджака блокнот с карандашом, вернулся и пристально посмотрел на Рики ярко-голубыми глазами.

– Я так понимаю, вы первым увидели погибшую, сэр…

По телу Рики прошла нервная дрожь.

– Миссис Фарамонд увидела первой труп, – сказал он. – Я – потом.

– Простите, понял. Назовите свое имя, пожалуйста, сэр.

– Родерик Аллейн.

За его словами последовала долгая пауза.

– А, да? – спросил сержант. – Продиктуйте по буквам, пожалуйста.

Рики продиктовал.

– Надо же! Вы точно не шутите, сэр? – голос сержанта стал строгим.

– Я? Зачем?.. О! – сказал Рики, краснея. – Нет, сержант. Я бы и не подумал. Я его сын.

– Я имел удовольствие, – помолчав, сказал сержант Планк, – работать под руководством старшего суперинтенданта во время расследования одного дела в западном графстве. Правда, я всего-навсего в карауле стоял. Он, конечно, меня не вспомнит.

– Я ему передам.

– Все равно не вспомнит. Но с ним действительно было здорово работать.

Еще одна долгая пауза была прервана мистером Блэкером.

– Вот так совпадение, – удивился он.

– Да уж, – покачал головой сержант Планк. Затем добавил, обращаясь к Рики: – Что ж, сэр, хоть и получилось весьма занятно, но, возможно, вы в состоянии как-то помочь расследованию.

– Конечно, мистер Планк, всем, чем только могу.

Рики рассказал, что он увидел, когда Джулия подозвала его к себе. Сержант аккуратно начинал каждую новую строчку около полей и дописывал строго до следующих. После он записал показания Джаспера, а потом предупредил, что порядок требует, чтобы он взял показания у Джулии и Бруно.

– Будет расследование, сэр, и как вы, конечно же, понимаете, вашу супругу обязательно вызовут в качестве свидетеля, поскольку тело обнаружила она. А вашего младшего брата попросят рассказать о его прыжке. Все это формальности, разумеется.

– Да, полагаю, что так, – кивнул Джаспер. – Хотя лучше бы, конечно, обойтись без этого. Мальчик очень расстроен. Похоже, вбил себе в голову, что мисс Харкнесс не прыгнула бы, если бы он не подал пример. Похоже, она была в восторге от его выходки.

– Правда? В восторге?

– Ну, конечно, – вмешался мистер Блэкер. – Насколько я понял из разговора с Касом Харкнессом, этот прыжок стал чем-то вроде яблока раздора. Он говорил ей, чтобы даже не пыталась прыгать, а она его не слушала. Это то, что я смог понять. Кас сейчас не в себе.

– У него шок, – сказал сержант, продолжая писать. – Не удивительно. Кто ему сообщил?

– Мы с женой, – ответил Джаспер.

– Он в полном смятении. Говорит то о кобыле, то о племяннице, причем, похоже, не всегда их различает, если вы понимаете, о чем я говорю.

– Да уж, понимаю.

Ветеринар отошел к изгороди, сквозь прогал окинул взглядом дно оврага и противоположный берег. Кое-где из-под кустов терна выступали остатки деревянной изгороди. Ветеринар наступил на нижнюю балку, проверяя, выдержит она его вес или нет.

– Я был бы признателен, мистер Блэкер, – сказал сержант Планк, поднимая ярко-голубые глаза от блокнота, – если бы вы этого не делали. Да, формальность, но ее надо соблюсти. Ничего личного.

– Что? О да, конечно, – опомнился Блэкер. – Простите.

– Ничего, сэр, – ответил сержант и вновь обратился к Рики: – А не могли бы вы показать, где именно вы и миссис Фарамонд стояли, когда заметили тело?

Рики никак не мог понять, почему это интересует сержанта, тем не менее рассказал, что Джулия подозвала его, он спешился, передал лошадь Бруно и подошел к Джулии. Она тоже спешилась, и Рики заглянул в прогал.

– Вот так, – пояснил он, раздвинув несколько ветвей.

Левый столб изгороди держался в земле некрепко. С внешней его стороны, под колючими ветками, на мшистой земле виднелась свежая полоса, уходящая в кусты. Столб по правую сторону от прогала скрывал терн. Рики перешел туда и увидел сломанные ветки и царапину на столбе.

– Не заметили ли вы чего-нибудь странного в прогале, сэр? – прозвучал за спиной голос сержанта.

Подпрыгнув от неожиданности, Рики повернулся и встретил взгляд голубых глаз.

– Я был слишком потрясен, чтобы разглядывать.

– Да, это совершенно естественно, – сказал Планк, делая пометки в блокноте, потом, не поднимая головы, указал карандашом на ветеринара. – А у вас, мистер Блэкер, есть мнение относительно того, как именно произошел несчастный случай? Как, по-вашему, все случилось на этой стороне во время прыжка? Или лошадь перепрыгнула овраг, но сорвалась с берега?

– Если бы вы позволили мне пойти туда и посмотреть, – ответил Блэкер несколько кислым тоном, – тогда я бы смог сказать, что я думаю.

– Совершенно верно, – сконфуженно признал сержант. – Полностью согласен. Посмотрите на тот берег – а его отсюда хорошо видно – колышками я отметил контуры тела (необычные, надо сказать, учитывая положение конечностей и так далее). Хотя следы на земле и так достаточно красноречивы. Я больше скажу: есть и другие признаки, причем они просто бросаются в глаза, согласны? Человек с таким опытом, как у вас, мистер Блэкер, прочитает все как открытую книгу.

– Я бы не стал пока заходить в предположениях так далеко, – примирительно произнес ветеринар. – Могу сказать, что лошадь приземлилась на том берегу – вон, виднеется след от стремян в грязи, – а затем, похоже, повалилась на Дульси. А вот перелетела ли Дульси через голову лошади или упала вместе с ней, не ясно.

– Вы прямо по полочкам все разложили. И с характером повреждений ваша версия совпадает. Вы ведь не видели тело, мистер Блэкер?

– Нет.

– Понятно. Голова размозжена копытом. Ужасное зрелище. Вы, несомненно, заметили, в каком виде было ее лицо, мистер Аллейн.

Рики кивнул. Во рту у него пересохло. Он не то что заметил, а рассмотрел.

– Что ж, я пойду переговорю с ее дядей, – сообщил мистер Планк.

– Это будет нелегко, – предупредил Джаспер.

Сержант Планк хмыкнул. Он не без труда облачился в пиджак, закрыл блокнот и направился к дому.

– Да уж, представляю, – бросил он через плечо. – Однако осталась еще одна маленькая формальность. Опознание. Нужен родственник.

– О, нет! – воскликнул Рики. – Вы же не заставите его проходить через такое?

– Постараемся смягчить насколько возможно.

– Смягчить?

– Сначала я с ним поговорю.

– Мы вам больше не нужны? – спросил Джаспер.

– Нет-нет, – ответил Планк. – Где вас искать в случае чего, мы знаем. Я заеду в Л’Эсперанс, если вы не возражаете, сэр, просто чтобы ваша супруга подписала показания, и, пожалуй, кратко побеседую с юным лихачом. Попозже вечером будет удобно?

– Это ведь риторический вопрос, сержант? Но честно признаюсь, – сказал Джаспер с очаровательной улыбкой, – я надеялся, что мои близкие будут избавлены от дальнейших потрясений хотя бы на сегодня.

– Понимаю, – сочувственно произнес сержант. – Да и вас бы от них не мешало избавить. Увы, таков порядок, сэр! А теперь извините, мне нужно сообщить обо всем суперинтенданту Кюри в Маунтджой. Мое почтение, мистер Аллейн. Надо же какое совпадение. À ce soir[9]! – Улыбнувшись им, он направился к карете «Скорой помощи», переговорил с санитарами, после чего один из них вышел из машины, открыл задние дверцы и исчез внутри. Дверцы захлопнулись. Сержант Планк ободряюще кивнул Джасперу и Рики и пошел к дому.

– Как считаете, много таких сержантов Планков в нашей полиции? – спросил Джаспер у Рики.

– Есть, но не в таком изобилии, как раньше, пожалуй.

– Что ж, дорогой Рики, полагаю, можно теперь совершить освежающую прогулку в Л’Эсперанс.

– А вам не кажется…

– Что?

– Что нам следует остаться, пока он… не посмотрит на нее.

– Врач ведь с ним?

– Да, с ним.

– Ну, тогда незачем…

И все же оба колебались, будто бы и «Скорая помощь», и ее пассажиры непостижимым образом влекли их к себе. Джаспер закурил сигарету. Рики достал трубку, но не стал ее разжигать.

– Тот еще денек выдался, – покачал головой Джаспер.

– Да уж.

Они пошли к воротам.

– Боюсь, вас все это ужасно расстроило. Как и бедняжку Джулию, и моего неугомонного братишку… его, правда, по другой причине.

– А вас разве нет?

Джаспер резко остановился.

– Расстроило? Ну, не так глубоко, как вас, наверное. Я ведь ее не видел. По моей теории, шок и ужас от смерти человека ощущаешь в полной мере, только если был ее свидетелем. Однако должен признаться, у меня возникло некое побуждение, за которое мне, пожалуй, стыдно. А может, и нет.

– Расскажете?

– Почему бы нет. Когда санитары внесли во двор закрытые носилки с мисс Харкнесс, я подумал: «Слава богу, что не я их нашел». Ну, останки, или как там правильно говорят. А затем санитары вдруг без предупреждения направились в мою сторону, и у меня вдруг возникло ужасное желание подойти и откинуть брезент. Думаю, что если бы все это можно было сделать мгновенно и одним движением, я бы так и поступил. Подобно тому, как Антоний явил Цезаря римлянам. Конечно, брезентовый чехол был застегнут, я бы провозился с застежкой, да никто и не позволил бы мне это сделать. Но почему вообще мне в голову пришла такая мысль? Плохо же мы знаем сами себя, согласны?

– Похоже, что так.

– Чистосердечное признание облегчает душу, – сказал Джаспер. – Но сам акт признания вызывает глубокое чувство стыда.

– Вон он идет.

Из дома вышел мистер Харкнесс с сопровождением, как и полагается родственнику жертвы несчастного случая. Его поддерживали под руки – с одной стороны доктор Кэри, с другой – сержант Планк. Водитель вышел из машины и открыл задние дверцы. Оттуда выглянул санитар.

– Это быстро, – пообещал доктор Кэри.

Повинуясь какому-то общему порыву, Джаспер и Рики отвернулись и зашагали прочь. В полном молчании они обогнули дом и вышли за ворота. Со стороны утеса с рокотом промчался мотоцикл и, почти не сбавляя скорости, повернул к воротам.

– Глядите-ка, кто едет, – удивился Джаспер.

Это был Сид Джонс. Сначала им показалось, что он их не заметил, но в последний момент Сид заглушил мотор и резко остановился.

– Здрасте, – произнес он мрачно, обращаясь только к Джасперу. – Как дела?

Рики и Джаспер переглянулись.

– Дульси не видели? – поинтересовался Сид.

II

У Рики в голове пронеслась целая вереница возможных ответов. На какое-то мгновение ему показалось, что Сид спрашивает, не видел ли он, Рики, погибшую Дульси с переломанными конечностями. Следующая его мысль была: «Надо ему сказать», а затем он подумал, что, возможно, ребенок покойной Дульси был от Сида, да и вообще впервые по-настоящему осознал, почему про Дульси говорили «в ее положении». Он не знал, как долго проносились в его голове все эти сбивчивые мысли, но, наверное, молчание или поведение его и Джаспера, показались Сиду странными.

– Что не так? – спросил художник, снова обращаясь к Джасперу и даже не глядя на Рики.

– Произошел несчастный случай, – ответил Джаспер. – Боюсь, новости плохие.

– Очень плохие, Сид, – подтвердил Рики.

Он чувствовал, что надо что-то сказать, и его вдруг захлестнуло сострадание к Сиду, поэтому он положил руку ему на плечо, но Сид ее стряхнул, даже не повернув головы.

– Несчастный случай с Дульси Харкнесс, – пояснил Джаспер.

– А что с ней? Что за несчастный случай? Ну-ка говорите! Что вы скрываете? Она что, умерла?

– Боюсь, что да, Сид, – вмешался Рики.

– Бедная старушка Дульси, – произнес после долгой паузы Сид. – И как это случилось? – обратился он снова к Джасперу.

Джаспер все ему рассказал. Рики знал, что Сид весьма неэмоциональный человек и что на это следует сделать скидку. Он выглядел мрачным, ошеломленным, даже возмущенным, однако совершенно не потрясенным. И по-прежнему не смотрел на Рики.

– Что-то не верится…

Какое-то время он, по всей видимости, обдумывал новость, потом спросил:

– А вы знали, что она была беременна?

– Да, – ответил Джаспер. – Знали.

– Это ведь обнаружится, да?

– Полагаю, что так.

– Очень плохо.

Джаспер покосился на Рики.

– А кто отец? – спросил он.

– Не знаю, – ответил Сид чуть ли не радостно. – Да она и сама, наверное, не была в курсе. Та еще была девица.

Кто-то уже о ней недавно так говорил. Рики вспомнил – Луи. Луи Фарамонд в «Приюте рыбака» в Бон-Аккорде.

– А старик где? – спросил Сид Джаспера.

– В доме. С врачами. И сержантом полиции.

– А ему-то что там понадобилось? – требовательно спросил Сид.

– Полиция обязана приезжать, если несчастный случай заканчивается летальным исходом, – пояснил Рики, но его снова проигнорировали.

– Он очень огорчен, – сказал Джаспер.

– Кто?

– Мистер Харкнесс.

– Он ее предупреждал, так ведь? Вы ведь тоже слышали?

– Конечно, предупреждал.

– Тогда у него совесть чиста. Ему не о чем волноваться.

– Боже мой! – не выдержал Джаспер, однако взял себя в руки. – Дорогой Джонс, – сказал он уже спокойно. – У него ужаснейший шок. Племянница погибла. Ему предстоит опознать тело. Он…

– А-а… Вы про это… ну да, – протянул Сид и внезапно побледнел. – Да, другое дело. Это противно, наверное. – Он постоял немного, уставившись на свои ботинки, затем пожал плечом, уселся на мотоцикл и завел мотор.

– Куда вы? – прокричал ему Джаспер.

– Обратно. Чего мне там делать? Я к ней ехал. – Сид оттолкнулся ногой от земли, повернул мотоцикл и с грохотом помчался туда, откуда приехал.

– Чудовище бесчувственное, а не человек, – пробормотал Джаспер.

– Может, и чудовище, – кивнул Рики. – Но хотя бы в одном можно быть уверенным.

– В чем? А ну да, понял. Полагаю, да.

Звук мотора затих вдали.

– Ужасно дорогой мотоцикл, – заметил Рики.

– Да?

– Новый.

– Правда? – спросил Джаспер равнодушно. – Ну что, пойдем?

Вечер переливался красками, будто бы на невыразительный пейзаж сквозь небесное сито просеяли золотую пыль. Даже игра света и тени изменилась; знакомые детали пейзажа теперь были подернуты золотистой дымкой. Л’Эсперанс словно вознесся над землей – у подножия особняка проплывали облака. Преображение пейзажа было бы необычайно прекрасным, если бы не его недолговечность. Все сияло в золотом свете, однако вскоре он померк, и наступил холодный вечер.

– Рики, пойдемте к нам, – предложил Джаспер. – Поужинаем и выпьем. Все будут рады, если вы зайдете.

Однако Рики предпочел отказаться, и у ворот они с Джаспером расстались. Усевшись на велосипед, Рики тотчас почувствовал, как болят мышцы после седла.

Новость о несчастном случае уже достигла Коува. Миссис Феррант ждала Рики в коридоре.

– Как ужасно, – объявила она без предисловий и впилась в лицо молодого человека проницательным взглядом черносливовых глаз.

Ему не хотелось обсуждать с ней произошедшее. Помня, как миссис Феррант всегда реагировала на упоминание о Дульси, Рики предчувствовал, что на него сейчас обрушится поток вопросов.

– Говорят, она с лошади упала, – продолжила миссис Феррант. – А еще говорят, что ссорилась с дядей, потому что прыгала уж очень рискованно. Вы правда видели, как все произошло? Это ведь вы ее нашли? Да, как бы она себя ни вела, а все же кара слишком суровая…

Рики пытался вежливо пресечь тему, но миссис Феррант подавала ему ужин – превосходно приготовленный омлет, – и каждое ее появление сопровождалось новой порцией вопросов. Рики явно проигрывал словесную битву. В конце концов ему пришлось рассказать, как все было.

Вдруг в коридоре послышался какой-то шум и шарканье.

– Это он, – пояснила миссис Феррант. – Как обычно, поедет утренним паромом в Сен-Пьер-де-Рош на выходные.

– Не знал, что есть такой паром.

– «Островная красавица» называется. Заходит сюда раз в неделю по пути из Маунтджоя.

– Неужели? – Рики обрадовался возможности направить мысли миссис Феррант в другое русло. – Надо будет прокатиться туда в один из дней.

– Очень рано отходит. В пять утра.

Откуда-то из коридора раздался требовательный голос:

– Эй, Мари!

– Иду, – тут же отозвалась миссис Феррант и вышла, закрыв за собой дверь.

Рики покончил с ужином и поднялся к себе, неожиданно почувствовав усталость. Да и мышцы болели так, что он не смог бы дойти до «Трески и бутылки», куда сначала собирался. К тому же там на него уж точно накинутся с расспросами. Писать тоже не было сил. Рики принял горячую ванну – он едва не охнул, когда в нее опустился, – не без труда наклеил пластырь на мозоли, лег в кровать и забылся тяжелым сном.

Проснулся он от бледного утреннего света, струившегося в окно. Внизу в коридоре слышались приглушенные голоса. На дорожке у черного хода раздались шаги.

Рики вылез из постели и подошел к окну.

Держа в каждой руке по чемодану, мистер Феррант направлялся к пристани, куда уже подходила «Островная красавица». В том, как она скользила по водной глади в рассветный час, было нечто удивительное, даже нереальное. Издалека доносились тихие голоса, шлепанье каната по мокрой пристани. На фоне тишины и умиротворения отчетливо выделялась одинокая фигура мистера Ферранта, решительно шагавшего с багажом к парому. Чемоданы у него были поистине великолепные! Не пластмассовые, а из мягкой кожи, наверняка купленные в очень дорогом магазине. Самого мистера Ферранта едва можно было узнать – пальто из верблюжьей шерсти, мягкая шляпа с загнутыми кверху полями, замшевые туфли, красивые перчатки. Он повернулся, и Рики увидел, что он в темных очках.

Мистер Феррант – единственный садящийся на паром пассажир, поднялся по сходням и исчез на борту. На берег сгрузили несколько посылок и почтовую сумку, а затем «Островная красавица» почти бесшумно отошла от пристани, поблескивая тусклыми огнями в занимающемся утреннем свете.

Рики вернулся в постель и снова уснул. Когда в девять утра он проснулся, то отъезд мистера Ферранта показался ему сном.

Через три дня в мэрии Коува провели коронерское дознание[10]. Коронер приехал из Маунтджоя. В присяжные позвали местных жителей – в некоторых из них Рики узнал постоянных посетителей «Трески и бутылки».

Джулию и Рики вызвали дать показания о том, как они обнаружили тело, а мистера Харкнесса – чтобы подтвердить личность погибшей. Харкнесс находился в подавленном состоянии, говорил тихим слабым голосом и дрожал; вид у него был крайне скорбный. Он пытался сказать, как предупреждал племянницу об опасности прыжка и как это привело к ссоре между ними.

– Я поддался гневу. – Харкнесс устало оглядел присутствующих. – Слишком далеко зашел и слишком много наговорил. Довел ее, наверное. – Потом он замолчал, и ему позволили покинуть помещение.

Доктор Кэри дал показания относительно характера телесных повреждений – многочисленных и обширных. Среди них были видимые – нанесенные, по всей вероятности, копытами лошади, и переломы. Внутренние же повреждения, скорее всего, были вызваны тем, что лошадь упала на наездницу. Установить точнее не представлялось возможным. Доктор Керри также добавил, что срок беременности составлял восемь-девять недель. Эти слова вызвали заметное оживление в зале. Суперинтендант Кюри из Маунтджоя, который номинально возглавлял расследование, находился на лечении в больнице, но, к удивлению присяжных, ходатайствовал через сержанта Планка об отсрочке дела, и его просьбу удовлетворили.

Выйдя на озаренную солнцем улицу, Рики решил поговорить с Джулией и Джаспером. Это была их первая встреча после несчастного случая, все это время они общались только по телефону. Джулия была одета просто, но вместе с тем элегантно и смотрелась очень экзотично в деревенской обстановке.

– Я вообще ничего не поняла. Зачем нужна отсрочка? Рики, объясните.

– Почему вы думаете, что я понимаю это?

– Потому что ваш отец – выдающийся полицейский. Тоже, наверное, все время просит отсрочку, хотя все ждут не дождутся, когда это… – Она осеклась и посмотрела Рики в глаза, затем быстро проговорила: – Будет забыто и похоронено.

– Честно говоря, я ничего не знаю о том, каков обычный порядок в таких случаях. Отец не рассказывает о делах, которые расследует. У нас много других тем для разговоров, – просто ответил Рики. – Наверное, полиции нужно крайне тщательно и досконально изучить все обстоятельства дела.

– Не понимаю, зачем кому-то, даже скорбящему мистеру Харкнессу, знать вперед: упала бедная Дульси, на бок или назад. Боже мой, Джаспер, дорогой, ну почему все, что я говорю, всегда звучит так бессердечно и жестоко!

– Потому что ты реалистка, милая, да это все и правда не имеет значения, – ответил тот. – Было бы до чрезвычайности лицемерно притворяться, что ты убиваешься по малознакомой девушке со скандальной репутацией. У тебя был сильный шок, потому что это ты ее нашла. Если бы ты просто услышала, что она погибла, то сказала бы: «Как жаль бедного Каса» и послала цветы на похороны. Кстати, мы, наверное, должны так сделать. Как думаешь?

– Рики, – сказала Джулия, не обратив внимания на слова Джаспера, – может ли быть такое, что полиция, как обычно пишут в газетах, не исключает возможность насильственной смерти? Может? А, Рики?

– Не знаю. Правда, не знаю, – ответил Рики и под пристальным взглядом Фарамондов неожиданно выпалил: – Мне приходила в голову такая мысль.

III

«Это просто мысль, – читал вслух Аллейн. – Наверное, ты сочтешь ее очень глупой. Но если нет, как думаешь, стоит мне поговорить с сержантом или я выставлю себя совершенным идиотом и дилетантом? Велика ли вероятность, что такая мысль придет в голову и Планку? А она должна прийти, если он не зря носит погоны».

– По-моему, было бы лучше, если бы Рики не лез во все это, а занимался своей книгой, – вздохнула Трой.

– Согласен. Зачем ему вообще ввязываться, черт подери? – Аллейн потер кончик носа и покосился на жену. – Хотя, конечно, примечательно, что он обратил внимание на такую, казалось бы, незначительную, деталь. «Срез, по всей видимости, свежий».

– Может, предложить ему вернуться домой? – поинтересовалась Трой и тут же сама себя дернула: – Нет, глупости говорю.

– Его могут вызвать на повторное дознание, и тогда какой смысл кататься туда-сюда. Беспокоиться не о чем. Вряд ли эта находка что-то значит, так что он сам прекрасно со всем справится. – Аллейн снова взялся за письмо. – Пишет, что Джулия была безмерно огорчена, но превосходно держалась и очень складно дала показания. Так, снова она.

– Надеюсь, она не находит его скучным.

– Когда это женщине не нравилось внимание симпатичного молодого человека?

– Да уж.

– И все же он наткнулся на нечто странное, – сказал Аллейн, продолжая читать. – Что сто́ит один только хозяин дома – непонятно где работающий водопроводчик, который вырядился как франт и на рассвете отчалил в Сен-Пьер-де-Рош.

– Это довольно живописное местечко. Я рисовала там пейзажи, когда училась. Так называемый художник Сид превратил такой потрясающий вид в жалкую мазню. Но туда не ездят в пальто из верблюжьей шерсти и модных костюмах.

– Может, для Ферранта это отправная точка для поездки на какой-нибудь фешенебельный южный курорт?

– А еще Луи Фарамонд, – продолжала вслух размышлять Трой. – Что у него за дела были с бедной мисс Харкнесс? Странно как-то. Или нет?

– Прибавь сюда твоего недавнего гостя с бесплатными красками и приступом головокружения. И вот, послушай дальше, – сказал Аллейн. – «Миссис Феррант как-то уж слишком язвительно реагирует на любое упоминание о Дульси Харкнесс, помимо обычного осуждения за скандальное поведение. И мне все думается, а не проявлял ли мистер Феррант непозволительный интерес к мисс Харкнесс?» Нет, серьезно! – воскликнул Аллейн. – Довольно свободные нравы у них там царят. А мисс Харкнесс, похоже, была на редкость сговорчива.

– Уже надоело про нее слышать! – покачала головой Трой.

– Понимаю. А еще, зачем этому ужасному Джонсу было так возмущаться, когда Рики наступил на краску? Разве бы ему не прислали еще кучу таких? К тому же бесплатно. Да и если уж на то пошло, с чего бы ему игнорировать Рики? Он ведь намеренно не смотрит на него и не разговаривает с ним. И ни слова не сказал про ланч у нас.

– Обычный хам. Не слишком ли много значения мы придаем не связанным между собой мелким происшествиям?

– Может, и многовато. – Аллейн закончил читать письмо, сложил его пополам и убрал. – Рики явно старался, когда писал это письмо. Очень длинное и очень подробное. Даже содержимое старого сарая описал.

– Просто все это не выходит у него из головы, и он подумал, что если напишет об этом, то избавится от навязчивых мыслей.

– Пытается «провести линию». Как в детских книжках, когда рисуешь по точкам: соединяешь их в заданной последовательности и получаешь, например, фигурку кошки. Только у Рика эти точки не пронумерованы, и он не знает, куда вести линию.

– Если она вообще есть.

– Может, никакой «кошки» и нет.

– Ты ведь и сам все время тем же занимаешься, разве нет?

– В каком-то смысле да, сокровище мое. В каком-то смысле.

– О! – воскликнула Трой. – Очень надеюсь, что линии и вправду нет и что мисс Харкнесс не была…

– Что не была?

– Убита, – закончила фразу Трой. – На самом деле письмо ведь об этом.

– Ну да, – согласился Аллейн. – Об этом.

Зазвонил телефон, Аллейн взял трубку и услышал голос помощника комиссара. Будучи человеком вежливым, он, как обычно, начал разговор издалека.

– Рори, прости, что беспокою тебя дома, – сказал он. – Если я правильно помню, ты как-то говорил, что твой мальчик сейчас на том острове, где «Саннидэй энтерпрайзез», ну, или как они там называются, устроили что-то вроде курорта?

По какой-то неведомой причине помощнику комиссара нравилось в начале разговора притворяться, что он не может вспомнить нужное имя, название места или событие.

– Да, сэр, он сейчас там, – ответил Аллейн, почему-то совершенно не удивившись.

Хотя эта мысль казалась совершенно абсурдной, он как будто подсознательно желал именно такого развития событий.

– Он ведь остановился в отеле под названием… Как его? Маунт чего-то там?

– «Маунтджой»? Нет, конечно. У тамошнего водопроводчика комнату снял, в непопулярной у туристов части острова.

– Это в Бэй или Дип-Бэй?

– В Дип-Коуве, – поправил его Аллейн, настораживаясь.

– Да, точно. Теперь припоминаю, что ты говорил что-то насчет водопроводчика и Дип-Коува, – вкрадчиво произнес помощник комиссара.

«К чему ты клонишь, хитрый старый черт?» – думал Аллейн, ожидая продолжения.

– В общем… – Помощник комиссара помолчал. – Вдруг он сможет нам помочь? Помнишь то дело о наркотиках, которое ты раскрыл в Риме? Группировку Зигфельдта?

– А, вы про это, – с облегчением выдохнул Аллейн. – Помню.

– Ну так вот, как нам всем, к сожалению, известно, Зигфельдт свои махинации не прекратил.

– Да уж. Перестроил замок свой бутафорский в Ливане. Туалеты на каждом этаже.

– Противно все это, – отозвался помощник комиссара. – Ну так вот, Рори, дружище, по последним сведениям из Интерпола и от наших людей в соответствующем подразделении, путь поставки товара изменился. Сырье по-прежнему ввозят из Измира в Марсель через разные итальянские порты и в лабораториях где-то под Марселем синтезируют из морфина героин. А дальше каналы сбыта варьируются. Частично героин отправляют через французские порты, иногда очень маленькие. Ну, ты уже, наверное, догадался, к чему я клоню.

– Не через Сен-Пьер-де-Рош ли случайно?

– А оттуда на этот твой остров.

– Он не мой, – заметил Аллейн.

– …а далее – в Англию. Наверняка мы ничего не знаем, но определенные предположения есть. И есть один тип, на которого у нас кое-что имеется. В последнее время он демонстрирует признаки невесть откуда взявшегося благосостояния – можно так выразиться.

– Позволите ли спросить, сэр, как зовут этого типа? – спросил Аллейн.

– Это водопроводчик без определенного места работы. Живет в Дип-Коуве. Фамилия его Феррант.

– Надо же, – произнес Аллейн тоном, не выражающим никаких эмоций.

– Занятное совпадение, да?

– Жизнь полна совпадений.

– Вот я и подумал, может быть, твой мальчик заметил что-нибудь странное?

– Заметил, что хозяин дома по фамилии Феррант, водопроводчик, на рассвете сел на паром в Сен-Пьер-де-Рош и при этом был разодет в пух и прах и нес два кожаных чемодана.

– Ага! – вскричал помощник комиссара. – Молодец ваш сынок! Очень хорошо! Здорово! – В состоянии воодушевления он начинал выражаться как вожатый в лагере скаутов.

– А нет ли у наших людей сведений о некоем типе по фамилии Джонс? Занимается красками, – поинтересовался Аллейн.

– Красками? То есть маляр?

– Вы недалеки от истины. Хотя сам он называет себя художником.

– Джонс. Джонс. Нет. Ни про каких Джонсов не слышал. А что?

– Он распространяет художественные принадлежности фирмы под названием «Джером и К°», у которой фабрика в Сен-Пьер-де-Рош. Часто наведывается в Лондон.

– Художественные принадлежности?

– Полуфунтовые тюбики с масляной краской.

На том конце провода повисло молчание.

– Вот как?! – произнес наконец помощник комиссара изменившимся голосом.

Очевидно, время витиеватых вступлений прошло, и теперь разговор велся исключительно по делу.

– Имя его назовите? – деловито запросил помощник комиссара.

– Сидни.

– Где проживает?

– В Дип-Коуве. Фирма пытается всучить бесплатные образцы красок известным художникам, в том числе Трой. Он заходил к нам сюда по рекомендации Рики. И у него были странные симптомы…

– Обычно они не так действуют. Главы группировок. Чтобы явно пытаться подослать наркодилера…

– Нет, конечно. Но вряд ли он типичный наркодилер. Сказал, что погулял на вечеринке накануне. Симптомы были как при ломке, но, судя по тому, как Рики его описывал, он вроде не похож на наркомана.

– А что еще можете про него сказать?

Аллейн рассказал об инциденте на дороге, когда Рики наступил на тюбик киновари.

– Пятно осталось?

– Вероятно.

– Надо бы взглянуть.

– Да, я и сам об этом думал.

– Пока из наших на острове никого нет. В Сен-Пьер еще только направили соответствующую директиву. А что твой мальчик там делает, Рори?

– Пишет книгу, сэр, – очень твердо ответил Аллейн. – Поехал туда в поисках уединения и поставил себе временные рамки.

– Пишет книгу! – с досадой воскликнул помощник комиссара. – Книгу?! – и добавил: – Чего только молодежь не придумает нынче! Мои вон по дискотекам бегают.

Аллейн молчал.

– Все это, разумеется, неофициально, но не можешь ли попросить его сообщать обо всем, что покажется ему интересным? – попросил помощник комиссара.

– Все интересное он изложит в своей книге, надеюсь.

– Ладно, ладно. Кстати, тут интересные сведения пришли, буквально час назад. Еще одно совпадение, пожалуй. И опять с твоего острова.

– Да?

– Сержант из Маунтджоя звонил. Сержант Планк. Там произошел несчастный случай с летальным исходом. Две недели назад. Похоже на несчастный случай, но полиция этим выводом не удовлетворилась. Назначили дознание. Проблема в том, что у суперинтенданта совершенно некстати аппендицит осложнился перитонитом, поэтому начальство хочет, чтобы за это дело взялись мы. Ты что-то сказал?

– Нет.

– А то шум какой-то.

– Это я зубами скриплю, наверное.

Помощник комиссара визгливо хохотнул.

– Можешь взять с собой Фокса, конечно. И пока этим занимаешься, поищи-ка… – Все тем же резким голосом он продолжил давать указания.

IV

Отправив обстоятельное письмо родителям, Рики подумал, что теперь, пожалуй, получится хотя бы на время забыть о Дульси Харкнесс и вернуться к работе. Дня три он искал ответ на мучивший его вопрос, а когда тот нашелся, то породил с десяток предположений, почему на столбах изгороди были свежие царапины, как будто от проволоки, почему куска проволоки нигде не нашли, откуда у кобылы на ноге рана, происхождение которой ветеринар не смог объяснить, и почему на мотке старой проволоки был свежий срез. Отец в ответном письме, возможно, посоветует ему не учить ученого, то есть сержанта Планка.

Завтра «Островная красавица» снова должна была на рассвете зайти в Коув. В Сен-Пьер-де-Рош три раза в неделю летал небольшой аэроплан, но Рики больше нравилась идея прокатиться на корабле. Если погода будет хорошая, он съездит в Сен-Пьер-де-Рош и вечером вернется в Маунтджой, либо пройдя пешком примерно восемь миль, либо на такси. Вдруг небольшая перемена обстановки поможет ему взглянуть на вещи шире? Или же он изобретает причудливый предлог, чтобы не работать?

«Я могу случайно наткнуться на мистера Ферранта в какой-нибудь гостинице, – размышлял Рики. – Или даже увижу фабрику «Джером и Ко». Все, решено, еду».

Он сообщил миссис Феррант о своем намерении, и эта странная женщина сначала одарила его одним из своих фирменных долгих взглядов, а потом сказала, что приготовит ему что-нибудь перекусить в полпятого утра. Рики попросил ее не беспокоиться – просто налить ему в термос с вечера кофе, а он сам отрежет на кухне кусочек хлеба.

– Не понимаю, зачем вам туда ехать, – недоумевала миссис Феррант. – Там ничего примечательного нет.

– Но мистеру Ферранту же нравится?

– А, ему-то.

– Если вы хотите ему что-то передать со мной, миссис Феррант, я с удовольствием помогу.

– У него есть все, что ему нужно. – Она странно хмыкнула и отвернулась.

Уже спускаясь по лестнице, миссис Феррант пробормотала, что вероятность встретить там ее супруга ничтожно мала.

Рики проснулся в четыре утра; небо было ясное, светила ущербная луна. За окном, точно шелковое полотно, расстилалась гавань с узором из перевернутой деревни. Несколько чаек неподвижно восседали на своих отражениях, на пристани не было ни души.

Одевшись и побрившись, Рики тихонько спустился на кухню. Это была самая большая комната в доме, служившая Феррантам гостиной. Там стояли телевизор, радиоприемник, кресла и громоздкий буфет с изрядным количеством фарфоровой посуды и олеографий на религиозные темы. Плита и холодильник выглядели новехонькими, как и всевозможные сковородки и кастрюльки. У Рики возникло ощущение, будто он потревожил мирный сон кухни.

Было тепло и пахло свежеприготовленной пищей. Посередине стола, рядом с термосом, лежал перевернутый конверт, на котором было написано: «Мистер Аллейн, еда в духовке».

В духовке обнаружилось блюдо гренок с беконом. Должно быть, миссис Феррант приготовила завтрак, пока Рики умывался. Гренки были вкусные. Покончив с ними и выпив кофе, он аккуратно вымыл за собой посуду. На часах двадцать минут пятого. Рики вдруг почувствовал, что ему хочется приключений. Может, стоит задержаться в Сен-Пьер-де-Рош на несколько дней? Повинуясь импульсу, он вернулся в свою комнату и запихал в рюкзак пижаму, еще одну рубашку и джинсы.

Затем Рики вновь спустился на кухню и написал на том же конверте: «Спасибо. Очень вкусно. Возможно, задержусь на день-два, но, скорее всего, вернусь вечером».

Он вышел из дома и зашагал по пустой улице к причалу. Спящие дома казались невзрачными и незнакомыми.

«Островная красавица» уже пришвартовалась. Двое местных жителей, которых Рики встречал в пабе, загружали на борт деревянные ящики. Он обменялся с ними приветствием и поднялся по сходням. Матрос, который принимал ящики на борту, поздоровался с Рики.

«Красавица» была суденышком водоизмещением не более пятисот тонн. В основном она перевозила товары на острова и в ближайшие французские порты, а регулярных рейсов в Девон и Корнуэлл не совершала.

Пожилой бородатый капитан отсалютовал Рики. Ударила рында. Сходни подняли, а один из местных мужичков отвязал канаты. «Красавица» отчалила от берега. Деревня осталась позади и постепенно уменьшилась в размерах. Рики спустился в салон, где в будке с окошком сидел стюард в форменной фуражке, и купил обратный билет. В пустом салоне стояли три стола, скамьи у стен и маленькая обшарпанная стойка бара. Вернувшись на палубу, Рики не без опасения обнаружил, что они уже в открытом море, и паром ощутимо качает. В лицо ударил порыв холодного утреннего ветра. На палубе громоздился груз, в том числе ящики с рыбой, накрытые просмоленной парусиной. За ящиками, спиной к Рики, неподвижно стоял человек в натянутой на уши вязаной шапочке цвета фуксии и пальто с поднятым воротником. «Наверное, матрос», – подумал Рики. Ощущая какую-то неприятную тяжесть в желудке, он попытался обойти груз, и в это самое мгновение мужчина в шапочке обернулся. Это был Сидни Джонс.

В последний раз Рики видел его на дороге в «Лезерс» в тот день, когда произошел несчастный случай. Тогда необъяснимое нежелание Сида смотреть на Рики и говорить с ним, казалось, положило конец их общению. Мать Рики кратко описала в письме визит Джонса к ним. «Стоило твоему бедному отцу обмолвиться, что он полицейский – ему нужно было с обеда вернуться в Скотленд-Ярд, – писала она, – как Джонс поспешил ретироваться. Мы абсолютно ничем его не обидели. Папа́ считает, что он пришел с похмелья. А работы у него посредственные. Прости, милый».

И вот теперь они очутились лицом к лицу, правда, ненадолго. Сид с кислой физиономией отвернулся, и Рики вновь пришлось смотреть ему в спину поверх ящиков с рыбой.

«Ну, нет, на этот раз ты не отмолчишься», – подумал Рики и, обойдя груз, подошел к Сиду.

– Послушай, – сказал он. – Что случилось?

Сделав обманное движение в одну сторону, Сид попытался проскользнуть мимо Рики в другую, но тут «Красавица» подскочила на волнах, так что, совершив вынужденную перебежку по палубе, оба оказались лицом к лицу, разделенные грудой ящиков, будто бы качка застала их в разгар мирной беседы. Темные очки съехали Сиду на нос, приоткрыв бесцветные глаза.

Несмотря на усиливающуюся тошноту, Рики расхохотался. Рот Сида, обрамленный отрастающей бородой, дернулся – он выругался.

– Ну, давай же, – сказал Рик. – Выскажи мне все, что думаешь. Оскорбить меня все равно не получится! Скажи, в чем дело. – Его начало знобить, очевидно, из-за нарастающего недомогания.

Сид посмотрел на него с нескрываемым презрением.

– Ну, так что?

Наклонившись к ящику с рыбой и всем своим видом источая ядовитую злобу, Сид завопил:

– Да в том, что я такой, какой есть и хочу таким быть, черт подери. Понял? И хватит ко мне липнуть. Я не по этой части… Мне такого не нужно, ясно? Так что сделай одолжение…

Судно снова накренилось, помешав Сиду договорить.

– Ты неслыханный грубиян! – прокричал в ответ Рики, одновременно пытаясь удержать равновесие. – Я ошибся. У тебя получилось меня оскорбить, причем сильно. И если бы ты сказал то, о чем я думаю, я бы тебе башку оторвал. Липнуть к тебе?! – повторил Рики, с трудом сдерживая рвотный позыв. – Слизняк и то привлекательнее, если уж на то пошло. – Он попытался презрительно махнуть рукой, однако палуба снова накренилась, и Рики, не удержавшись, пробежал несколько шагов прямо к поручням, где, злясь на себя, дал волю рвотным позывам. Когда он оглянулся, то увидел, что Сид предается тому же занятию.

Рики отодвинулся от него как можно дальше и всю оставшуюся часть недолгого пути расхаживал между скамьей и поручнями.

Городок Сен-Пьер-де-Рош лежал в тенистой бухте между двумя непримечательными мысами. Стоящие рядами белые дома таращились на бухту ничего не выражающими глазами-окнами. Над домами торчал церковный шпиль, позади, на склоне холма, вырисовывались административные здания.

По мере приближения парома к берегу стало видно с полдюжины гостиниц на берегу. Обозначились маленькие улочки и витрины магазинов с вывесками на французском: «Братья Дюпон», «Товары на все случаи жизни», «Черная кошка», а над длинной крышей здания на склоне холма еще одна: «Джером и К°», при виде которой Рики, еще бледного, но почти оправившегося от приступа морской болезни, охватило волнение.

Твердо вознамерившись избежать новой встречи с Сидом Джонсом, Рики убедился, что тот сошел на берег, выждал для надежности еще пять минут и спустился по сходням. Миновав здания с надписями «Таможня» и «Обмен валюты», он зашагал по мощеной улочке городка Сен-Пьер-де-Рош.

До него донесся самый прекрасный аромат в мире: аромат свежесваренного кофе и только что испеченных бриошей и круассанов. Морская болезнь бесследно прошла. Поблизости находилась забегаловка «Черная кошка», из раскрытой двери которой вместе с порывами теплого ветра и доносились аппетитные ароматы. Кафе было заполнено завтракающими рабочими, возможно зашедшими туда после ночной смены. Рики вдруг почувствовал зверский аппетит.

В маленьком бистро было довольно темно. Лампы не горели, а утреннего света еще не хватало. В воздухе висела голубоватая пелена табачного дыма. Несмотря на полный зал посетителей, разговоров почти не было слышно.

Рики подошел к стойке и тщательно изъясняясь на французском, обратился к хозяйке – грузной женщине с бюстом устрашающих размеров. За Рики в очереди уже стоял следующий посетитель.

Рики сел за единственный свободный столик, обращенный к двери, и ему подали завтрак. Обычно аромат кофе бывает вкуснее, чем сам напиток, но здесь его вкус почти не разочаровал. Масло и джем в маленьких баночках были отменными, и Рики щедро намазал ими теплые бриоши. Приключение начиналось.

Он почти закончил завтракать, когда из бистро вдруг стали выходить люди – послышался скрип ножек стульев, покашливание, обмен шутками с хозяйкой кафе. Рики остался в компании еще трех посетителей.

Или двух? Может быть, ему почудилось, что кто-то сидит в углу у него за спиной? Нет, все же там кто-то был.

Решив, что лучше не оглядываться и не проверять, Рики поднял глаза на стену впереди и увидел прямо перед собой лицо Сидни Джонса.

Испытав сильный шок, Рики не сразу сообразил, что темные очки и все остальное – отражение в замызганном зеркале и что именно Сид все это время сидел в углу и наблюдал за ним.

Есть нечто странное и неприятное в том, чтобы встретиться взглядами с кем-то в зеркале: будто бы два наблюдателя неожиданно застали друг друга за каким-то тайным занятием. В этом же случае такое ощущение было еще сильнее. Какое-то мгновение Рики и Сид смотрели на отражения друг друга почти с ужасом, затем Рики вскочил, оплатил счет и поспешно вышел на улицу.

Идя по улице с рюкзаком на спине, он задавался вопросом, уж не вознамерился ли Сид испортить ему поездку в Сен-Пьер-де-Рош, прикинувшись кем-то вроде зловещего персонажа из сказок Андерсена. Со времени гибели Дульси Харкнесс Рики мало задумывался о странном поведении Сида, его больше занимали другие загадки: свежие бороздки на деревянных столбах и рана на ноге лошади. «Ну почему этот Джонс так себя ведет? Были бы мы в приятельских отношениях, можно было бы у него спросить про проволоку», – подумал Рики и тут же с пугающей ясностью осознал, что кого-кого, а Сида спрашивать об этом не стоит.

Миновав несколько магазинов и маленький кабачок, он вышел к площади, где находились ратуша, центральный парк, статуя какого-то напыщенного господина с бакенбардами и в сюртуке, общественный туалет, тумба для афиш и газетный киоск. Еще там были несколько рядов каких-то контор, одно или два административных здания и «Отель-де-Рош», вид которого сразу же понравился Рики.

Утро было в разгаре, солнце весело заливало светом центральную площадь, и Рики отметил, что его тянет переночевать в этом городке, и, возможно, не слишком большим роскошеством будет остановиться в «Отель-де-Рош». Внутри это был добротный, провинциального вида отель, в котором пахло воском. В зале, открывавшемся сразу после холла, типичная до карикатурности семья буржуа читала утренние газеты. Туговато соображающий администратор подтвердил, что для месье найдется номер, и портье сопроводил Рики на стареньком лифте в номер с двуспальной кроватью, умывальником, креслом и огромным платяным шкафом. Оставшись один, Рики вымыл руки, которые еще пахли рыбой, а затем выглянул на улицу из окна с ромбовидными стеклами. Перед ним разворачивалась сцена, достойная кисти какой-нибудь французской «бабушки Мозес»[11]. По центральной площади сновали фигурки людей преимущественно в черном. Джентльмены снимали шляпы в знак приветствия, дамы слегка кивали, дети в платьицах, галстучках и беретах бегали по аллеям парка, хозяйки в платках торопились на рынок. Позади виднелся порт с «Островной красавицей» у причала.

Рики подумалось, что этот антураж совсем не подходит Сиду Джонсу, не говоря уже о мистере Ферранте в его пальто из верблюжьей шерсти и мягкой фетровой шляпе. Молодой человек переоделся в джинсы и футболку, оставил рюкзак в номере и пошел осматривать окрестности. Сначала он решил взобраться на холм. Вскоре городок остался внизу. Сады на склоне, ступеньки и дорога на кладбище привели его к церкви, ожидаемо названной в честь святого покровителя города. Церковь была примечательна разве что установленной на краю скалы скульптурой святого в светлых одеждах и со связкой ключей. «Ты – Петр, – гласила надпись. – И на сем камне Я создам Церковь Мою…»[12]

За небольшую плату можно было подняться на башню. Рики так и сделал и в награду получил вид на город, окрестности, поблескивающую гладь моря и далекие очертания своего острова где-то там в Ла-Манше.

Совсем рядом находилась штаб-квартира «Джером и К°» с подсвеченной лампочками вывеской, на которой был изображен гигантский тюбик с выползающей из него «колбаской» краски. Рики вспомнил утро, когда он наступил на краску Джонса. Может, тот приехал в Сен-Пьер, чтобы пополнить запас бесплатных образцов, а посему обязательно наведается в «Джером и К°»? Положив руки на перила, Рики смотрел на идущих внизу по улице людей. По дороге, ведущей на холм, растянулась похоронная процессия. Катафалк украшал венок из лилий. Головная часть процессии повернула к кладбищу – теперь Рики было видно только священника, паренька, размахивающего кадилом и несколько людей в черном. Почудилось, что он чувствует запах ладана. Процессия тем временем скрылась за большим памятником. Рики полностью увлекло праздное созерцание, ему не хотелось уходить со смотровой площадки. Он все стоял, опершись о перила и смотрел на пейзаж. Тем временем в группу прохожих влился какой-то человек, только что вышедший из церкви; на нем была вязаная шапочка цвета фуксии и пальто с поясом, а с плеча свисал какой-то квадратный предмет.

Неожиданно громкий трезвон отдался эхом в грудной клетке Рики – часы на церкви внизу пробили десять.

Глава 5

Буря

В воздухе еще звенел последний удар часов, когда фигурка внизу двинулась вверх по улице, а затем, вполне предсказуемо, повернула к воротам фабрики «Джером и К°». Правда ли, что Сид вышел из церкви? Или он уже прятался в темном углу, когда туда вошел Рики? Или вообще давно шел за ним? Зачем он отправился в церковь? Помолиться? Поискать вдохновения? Дать отдых ногам? Заполненный тюбиками с краской этюдник, наверное, ужасно тяжелый. Хотя, судя по той легкости, с которой Сид перекидывал его с одного плеча на другое, вряд ли он много весил. Возможно, сейчас этюдник пуст, и Сид как раз собирался наполнить его бесплатными образцами красок.

В голове Рики одна за другой проносились тревожные мысли. Неужели Сидни Джонс действительно подумал, что он, Рики преследует его, шпионит или – что уж совсем неслыханно! – гоняется за ним из похотливых побуждений? Или же дело обстоит с точностью до наоборот, и это Сид шпионит за Рики? Что если он по какой-то необъяснимой причине последовал за ним на борт «Островной красавицы»? И в бистро тоже? И в церковь на холме? А будучи загнанным в угол тогда, на пароме, наговорил гадостей в жалкой попытке сбить его с толку? Кто из них охотник, а кто – добыча?

Сид стал вести себя враждебно после возвращения из Лондона и смерти Дульси. Почему? Что такого могло случиться за ланчем у родителей? Может, все из-за того, что Трой оказалась невысокого мнения о его картинах? Или потому, что спросила его, не балуется ли он наркотиками?

И тут Рики неожиданно вспомнил, как оказался лицом к лицу с Сидом у ящиков с рыбой и как у Сида соскользнули на нос темные очки. У него же зрачки были сужены! И он все время шмыгал носом и потел! А тогда ночью в логове он спросил Рики, не пробовал ли тот курнуть, и вел себя так, будто сам только что курнул. Может, дело в наркотиках? Это все объясняет: и истерику, которую Сид закатил из-за того, что на его краску наступили, и беспричинную обиду, и махание кулаками.

Однако это простое, связанное с пагубным пристрастием объяснение не вполне устроило Рики. Было что-то еще. Ему вдруг подумалось, что было бы хорошо разобраться во всем этом вместе с отцом.

Рики спустился с башни и вышел на улицу. Куда теперь? На холм к фабрике «Джером и К°»? Или обратно в город? Так ничего и не решив, он безотчетно повернул направо и почти подошел к воротам фабрики.

Напротив было кафе, где под навесом стояли столики и стулья. День становился жарким, а Рики довольно много ходил, да к тому же поднимался на башню. Он выбрал столик рядом с фикусом в кадке. Листья закрывали Рики, ему же со своего места было хорошо видно вход на фабрику. Он заказал пиво с булочкой и почувствовал себя героем детективного романа. Наверное, отцу часто приходится таким заниматься. Рики тут же представил, как тот с непринужденной элегантностью час за часом ведет наблюдение за объектом, и перед ним растет стопочка из тарелок. «В одном маленьком кафе в предместье городка Сен-Пьер-де-Рош…» Так обычно начинались романы в эпоху зарождения детективного жанра.

Пиво оказалось холодным и вкусным. Интересно было сидеть и наблюдать, пусть даже и бесцельно, за тем, что происходит вокруг.

На столе лежала забытая кем-то газета «Ле Монд». Рики принялся усердно ее изучать, время от времени поглядывая на ворота фабрики сквозь листья фикуса. Под удивленными (как ему показалось) взглядами официантов и всех посетителей кафе, Рики продырявил газету на случай, если Сиду взбредет в голову освежиться после посещения фабрики. Время тянулось очень медленно. Стало ужасно жарко. Газета почти выпала из рук. Рики резко дернулся, открыл глаза и сквозь фикус увидел, что Сид Джонс переходит дорогу к кафе.

Рики расправил газету и закрылся ею. Дырка оказалась бесполезной. Он окинул кафе взглядом поверх газеты, Сид как раз садился за дальний столик спиной к Рики. Этюдник – теперь совершенно точно тяжелый – он опустил на соседний стул.

Рики спросил себя, какого черта он тут делает и почему ему так важно выяснить, отчего Сид Джонс вдруг стал испытывать к нему неприязнь. И зачем ему знать, употребляет ли Сид наркотики? Может, потому, что отдельные детали не желали складываться в цельную картину? Или, может, хотя такое, конечно, даже глупо предполагать, они имеют какое-то отношение к смерти Дульси Харкнесс?

Официант принял заказ у Сида и спустя некоторое время принес ему черный кофе и стакан воды.

Теперь Рики мог наблюдать за Сидом только через газету, так как тот почему-то стал оглядываться по сторонам. Кроме Рики, в кафе было только три посетителя, но Сид выбрал столик подальше от всех. Неожиданно (насколько Рики удалось разглядеть сквозь дыру в газете) Сид взял стакан с водой со стола и поставил его на стул себе между ног. Потом достал что-то из нагрудного кармана рубашки. Он сидел с низко опущенной головой, положив левый локоть на колено и будто бы сосредоточившись на каком-то не видном Рики предмете. Какое-то время Сид не шевелился. Через несколько секунд его правая рука слегка дернулась, он как будто бы что-то убрал, а затем поднял голову и весь расслабился, будто нежась на солнышке.

«Вот и ответ на вопрос о наркотиках», – подумал Рик.

На остальные вопросы, увы, ответов по-прежнему не было.

Сид начал постукивать ботинком по земле, словно в такт какой-то неслышной мелодии, а пальцами правой руки отбивать ритм на крышке этюдника. Потом он удовлетворенно рассмеялся. К столику приблизился официант и посмотрел на Сида. Тот сунул руку в карман и бросил на столик пригоршню монет. Официант забрал столько, сколько причиталось за заказ, и теперь стоял в ожидании чаевых. Сид щедро махнул рукой в сторону монет и сказал на ломаном французском:

– Не стесняйтесь, берите. Все забирайте.

Официант кивком поблагодарил его, сгреб монеты со стола и, повернувшись к своему напарнику, пожал плечами. К кофе Сид не притронулся.

– Доброе утро, мистер Аллейн.

Рики показалось, что в его теле дернулся каждый нерв. Он издал нечленораздельное восклицание, выронил газету и обернулся. Позади него стоял улыбающийся мистер Феррант.

II

Первоначальный шок сменился ужасным смущением. Как долго мистер Феррант стоял сзади и наблюдал, как Рики, щурясь, с довольной миной пялится сквозь дырку в газете на Сида Джонса?.. Мистер Феррант в расклешенных по моде белых брюках, розовой полосатой футболке, белых замшевых сандалиях и с медальоном на серебряной цепочке. Мистер Феррант с густыми кудрями и наглой ухмылкой. Мистер Феррант, якобы водопроводчик, живущий на случайные заработки.

– Вы меня напугали, – сказал Рики. – Здравствуйте. Миссис Феррант сказала, что я вас здесь встречу.

Мистер Феррант жестом подозвал официанта.

– Не против, если я к вам подсяду? – спросил он.

– Конечно-конечно, пожалуйста, – сказал Рики неестественным голосом. – Что будете пить?

Феррант выбрал пиво. Рики заказал два бокала, хотя пиво уже в него не лезло. Феррант, в каждом жесте которого (так казалось Рики) сквозило высокомерие, сел за столик и вытянулся на стуле.

– А вы-то когда приехали? – поинтересовался он.

– Сегодня утром.

– Правда? – небрежно переспросил Феррант и кивнул в сторону Сида: – Он тоже.

Сид теперь ерзал на стуле и поглядывал на часы. Казалось, он вот-вот обернется и увидит их – и что тогда будет?

Официант принес им пива. Феррант зажег сигарету, закурил и отогнал дым мозолистой рукой.

– И что же вас привело сюда?

– Любопытство, – ответил Рики и поспешно добавил: – Хотел отдохнуть от работы.

– От работы? Это от писательства, что ли? – спросил Феррант таким тоном, будто слово «писательство» казалось ему подозрительным. – А остановились где?

Рики ответил.

– Неплохой старый отельчик, тесноватый только, – заметил Феррант. – Я предпочитаю гостиницу «Прекрасный берег». – Он взял «Ле Монд» у Рики и просунул указательный палец в дырку. – Ох и увлекательная статья, наверное, не оторваться, да, мистер Аллейн?

– Послушайте… – Рики приложил руку к лицу и почувствовал, как оно горит. – Вы, наверное, думаете, странно, что я смотрел, смотрел на… Просто так. На самом деле я это делал просто так. Объяснить не могу, но…

– Я-то думаю?! Да вот еще, ничего я не думаю. – Феррант осушил бокал и со стуком поставил его на стол. – У каждого свои причуды. Так почему бы нет? Пиво тут хорошее. – Он встал из-за стола. – Я тут с Сидом словечком перемолвлюсь. Надо же какое совпадение! Он тоже утренним паромом прибыл. А погода какая хорошая! Только грозу может надуть к вечеру. – Сказав это, Феррант направился по проходу между пустых столов, специально повиливая бедрами. Рики хотелось его пнуть, но себя хотелось пнуть еще сильнее.

Казалось, прошла вечность, пока Феррант дошел до Сида, который вроде как задремал. Будучи не в силах двигаться, как в кошмарном сне, Рики не мог оторвать от них взгляда. Феррант потеребил Сида за волосы, причем не так чтобы нежно.

Сид открыл глаза. Феррант покосился на Рики и что-то сказал художнику. Тот моргнул и прищурился, будто у него не получалось сфокусировать взгляд, потом слегка дернул головой, пытаясь убрать руку Ферранта. Тот еще раз, шутя, встряхнул его и отпустил. Лицо Сида приобрело осмысленное и злобное выражение.

Феррант переставил этюдник на пол и сел на стул, потом положил ладонь Сиду на колено и склонился к нему, наверное, чтобы дать тому какой-то важный совет. К столику Рики подошел официант. Рики заплатил за заказ и оставил чаевые.

– Какой забавный тип, – мимоходом заметил официант, имея в виду Ферранта.

Когда Рики вышел из кафе, Феррант помахал ему рукой.

Рики отправился обратно в город, чувствуя себя пристыженным. Больше всего он мучился от сознания того, что к этому времени Феррант рассказал Сиду про дыру в газете.

Жара превратилась в пекло, накалившиеся булыжники мостовой обжигали ступни. Рики дошел до набережной и спрятался от жары в деревянной беседке. Там он сбросил сандалии, закурил трубку, и ему стало легче.

«Островная красавица» все еще стояла у причала. После ссоры с Сидом Рики забыл узнать, когда паром отплывает обратно в Маунтджой. Может быть, на этом стоит поставить точку, вернуться и заняться наконец книгой?

Отдыхающие из Франции приезжали и уезжали, к полудню жара еще усилилась, беседка почти не спасала от зноя. Рики поковылял к группе из трех гостиниц, у каждой из которых был частный пляж. Он зашел в первую из них под названием «Прекрасный берег», взял напрокат плавки и полотенце и пошел купаться среди чинных буржуа, надеясь, что море освежит его и поднимет настроение.

Вскоре он проголодался. Не в силах даже подумать о том, чтобы куда-то снова тащиться по раскаленным улицам, он вернулся в отель на такси, пообедал в маленькой темной столовой, удалился в номер и крепко заснул.

Проснулся Рики в три часа дня, чувствуя себя прескверно, и выглянул на улицу. Слышались раскаты грома, с севера на город наползали свинцовые тучи. Море посерело и покрылось рябью, «Красавица» качалась на волнах у причала. Редкие прохожие шли очень быстро, явно ища, куда бы спрятаться.

Рики принадлежал к числу людей, плохо переносящих грозы. От них у него шли мурашки по телу, и появлялось ощущение надвигающейся катастрофы. В детстве его вообще лихорадило от волнения: ему то хотелось спрятаться куда-нибудь подальше, то встать у окна или даже выйти на улицу и посмотреть в глаза страху. Со временем он научился контролировать свои эмоции и почти никак не проявлял их внешне, однако даже сейчас гроза вызывала в нем почти невыносимое чувство тревоги.

Комнату озарила молния. Рики непроизвольно считал секунды. Одна, две… На седьмой прогремел гром. Это означало (по крайней мере, Рики всегда так думал), что сама гроза бушует на расстоянии семи миль от города и неизвестно, дойдет ли вообще до него.

Небо окончательно нахмурилось и стало темным, как на гравюрах Гюстава Доре[13]. Сквозь узкий прогал в тучах пробился столп света, будто сам бог стремился покарать непокорное море. Стены номера вдруг сдвинулись. Накатило желание реабилитироваться в собственных глазах. «Пусть я провалил слежку, но я не буду сидеть в номере и дрожать от страха из-за пары несчастных тучек. К черту их!» Он вытащил из рюкзака дождевик и, на ходу его накидывая, сбежал по лестнице. Пожилой администратор спал за столом.

Город словно затаил дыхание. Любые звуки: приглушенные шаги, бессвязные обрывки разговоров, шуршание автомобильных шин казались слишком громкими. Окончательно стемнело.

Небесный свод прорезала молния, и почти сразу же над головой ударили в огромный жестяной поднос. Женщина на улице перекрестилась и прибавила шаг. Рики подумалось, что если сейчас расчесаться гребнем, то пойдут искры от разрядов.

Крупные капли дождя ударили в дорожную пыль, а затем на землю обрушился ливень.

Буря разбушевалась. По улицам неслись потоки воды, небо то и дело прошивала молния, гром смешивался с оглушительным шумом дождя, поливающего крыши, море, булыжные мостовые… Рики чудилось, что он идет босиком, а не в сандалиях. Но он продолжал спускаться к морю, внутренне торжествуя, несмотря на царившее вокруг светопреставление. Вот бистро, в котором он завтракал, вот прибрежные магазинчики. На набережной ни души, ее щедро поливает дождь, вода поднимается все выше и выше. Гостиница «Прекрасный берег» как раз выходила фасадом на набережную – за стеклянными дверями стояли люди и смотрели на то, что творится на улице; возможно, среди них и был Феррант.

Волны раскачивали «Островную красавицу», сходни гремели о причал. Здание пристани было закрыто, только под навесом грузового склада стояли три автомобиля. Там Рики и укрылся. Вокруг царила тьма. Дождь безжалостно барабанил по крыше. В какой-то момент Рики показалось, что кроме него на складе кто-то есть. Ощущение было настолько сильным, что он даже крикнул:

– Эй, есть тут кто-нибудь?

Никто не ответил. Рики стряхнул воду с дождевика и с капюшона и носовым платком вытер лицо, потом задумался над тем, какой же все-таки странный выдался день и как бы его получше завершить.

Очевидно, «Красавица» пока отплывать не собирается. Еще не загружены на борт автомобили и рыба. Рики вспомнилось, что он видел табличку на сходнях со временем отправления. Перспектива вернуться в Коув и, вообще, на свой остров становилась все привлекательнее. Надо узнать, когда отплывает «Красавица», вернуться в отель за рюкзаком, оплатить счет и сесть на паром.

Надвинув капюшон пониже, Рики шагнул навстречу буре.

До парома идти было всего ничего. Он вздымался и опускался на волнах, и сквозь шум бури доносился скрежет борта о причал. Рики шагал вперед почти вслепую. Подойдя к парому, он остановился на краю причала и попытался разглядеть, нет ли кого на борту.

Сначала ему показалось, что в спину ударили дождь и ветер. Пристань ушла из-под ног, паром полетел вверх. «Что это еще за такое?» – успел подумать Рики, и получил удар по лицу. Со всех сторон его окружала холодная зеленоватая вода, во рту тоже была вода. Тогда он понял, что происходит.

Падая с пристани, он обо что-то ударился, погрузился в воду и вынырнул. От соленой воды жгло в носу и саднило в горле. Он барахтался между опорами пристани и выпуклым бортом парома.

«Сам упал или столкнули?» – думал Рики, пытаясь выбраться из ловушки и понимая, что его столкнули.

III

Он не знал, насколько далеко паром может откатиться на волне и не раздавит ли его бортом об опоры пристани – единственные неподвижные предметы в этой качающейся вселенной.

В голове прояснилось. Сначала он держался на плаву инстинктивно, но теперь взял себя в руки. Мелькнула мысль: «Надо позвать на помощь». Ответом ему был далекий раскат грома. Рики перевернулся на спину; паром накренился в другую сторону, открыв взгляду узкий серп дневного света в прогале туч. С огромным трудом молодой человек поплыл, временами задевая деревянные сваи пристани и наросты на борту парома и обдирая руки и ноги. Наконец качающийся над ним борт, а затем и весь паром остался позади. Впереди были Сен-Пьер-де-Рош с гостиницей «Прекрасный берег», холмом и церковным шпилем.

Снова позвать на помощь? А вдруг где-то рядом прячется тот, кто хотел, чтобы Рики утонул, чтобы его раздавило паромом – в общем, чтобы он был мертв? Рики поднял голову над водой и огляделся.

Буквально в трех футах от него обнаружилась железная лестница. Уже хватаясь за нее, он подумал, что тот, кто на него напал, может подстерегать рядом. Но Рики совсем окоченел от холода и понимал: придется рискнуть, оставаться в воде больше нельзя. Он стал медленно карабкаться по лестнице. Сандалии потерялись, наступать босыми ногами на железные перекладины было больно. Где-то вдалеке раздался голос. Наверное, почудилось. На середине лестницы Рики замер. Кругом было тихо. Дождь кончился.

– Эй! Эй, там! Вы не ранены?

Сначала он никого не увидел – голос будто шел с неба. Затем увидел на носу парома человека в штормовке и зюйдвестке. Перегнувшись через ограждения, тот махал ему рукой и кричал:

– Эй, приятель! Ты как?

Рики попытался ответить, но получилось какое-то хриплое карканье.

– Держись! Я сейчас! Держись!

Рики с трудом преодолел еще три перекладины, поднявшись головой над пристанью. Он продел левую руку между перекладин и прижался к лестнице, придерживаясь за нее правой рукой. Кто-то бежал в тяжелых ботинках по сходням, потом по пристани – к нему на помощь.

– Все будет хорошо, – заверил голос где-то над ухом.

Рики поднял голову. Красное лицо под зюйдвесткой выглядело обеспокоенным и казалось очень большим на фоне неба. К нему потянулась рука с загорелой ладонью.

– Ну же, давай. Еще две ступеньки.

– Я… больше не могу, – прошептал Рики.

– Можешь. Все хорошо. Постарайся.

Он постарался, его поймали за руки и спасли.

Оказавшись на пристани, Рики шептал:

– Извините, извините.

Его вырвало.

Человек с парома снял с себя плащ и накрыл им Рики, зубы которого отбивали барабанную дробь. Он лежал на спине и смотрел, как облака проплывают по небу и исчезают вдали. Солнце согревало лицо.

– Все хорошо, приятель, – сказал его спаситель. – Давай-ка поднимемся на борт и выпьем чего-нибудь для сугреву. Ты же с нами плыл утром, да?

– Да, утром.

– Скоро с якоря снимаемся. Так, осторожно. Вот и славно.

Рики поднялся на ноги. Они медленно пошли по пристани.

– Тут есть еще кто-нибудь? – спросил Рики.

– Кто?

– На нас кто-то смотрит.

– Вы пока не в себе малость. Ничего, ничего, все пройдет. Так, идем, аккуратно.

Рики с трудом поднялся по сходням. Матрос отвел его в маленькую каюту, помог снять мокрую одежду, принес фуфайку и теплые кальсоны. Рики уложили на скамью, накрыли одеялом и несколькими пальто и влили в него полстакана неразбавленного виски, от которого дыхание перехватило, по телу разлилось тепло.

– Отлично, – пробормотал Рики. – Просто отлично.

– Чего случилось-то, приятель? Поскользнулся, что ли?

– Меня толкнули. Нет, я не брежу, и я в своем уме. Пока что. Меня изо всех сил толкнули в спину. Я клянусь. Слушайте…

Матрос слушал, чесал подбородок, пристально смотрел на Рики и время от времени качал головой.

– Я пытался рассмотреть, нет ли кого на палубе. Хотел узнать, когда отплывает паром. Стоял почти на краю. До сих пор чувствую – меня двумя руками толкнули в спину. Я упал в воду и обо что-то ударился. Фингал, наверное, есть.

– Да уж, расцветает синячище, – подтвердил матрос, заглядывая ему в лицо. – Точно.

– Вы никого не заметили?

– Я? Да я в каюте дрых, внизу. Потом проснулся – от грома, наверное. Выхожу на палубу, а тут ты, в воде барахтаешься и за лестницу хватаешься. Я кричу-кричу, а ты не слышишь. Ну, не сразу услыхал.

– Он, наверное, прятался на складе. И шел за мной до пристани.

– Похоже, ты догадываешься, кто это мог сделать, да? Зуб, что ли, кто на тебя имеет? – матрос внимательно посмотрел на Рики. – Досадил кому? Да по тебе не скажешь, что ты на такое способен, ни по виду твоему, ни по разговору.

– Там все запутано, – вздохнул Рики.

Его начало клонить в сон.

– Послушай, – сказал матрос, – мы отплываем в шесть. Ты с нами хотел? Я просто заранее спрашиваю, торопиться-то некуда.

– Да, хотел бы. Очень, – ответил Рики.

– А вещи у тебя где?

Усилием воли прогнав сонливость, Рики ответил. Матрос подозвал своего напарника, которого он должен был сменить на вахте в четыре тридцать. Тот предложил забрать вещи Рики из отеля и оплатить счет. Рики выудил водонепроницаемый бумажник из внутреннего кармана дождевика. Банкноты почти не промокли.

– Я вам очень обязан, – сказал Рики. – Возьмите такси. И купите себе бутылку виски от меня, ладно?

Матрос согласился. Еще он сказал, что его зовут Джим Леконт, и Рики нужно нормально одеться к приходу капитана.

К шести часам Рики сидел в салоне. На коленях у него лежал плед. В этот раз море было спокойнее, и, к своему удивлению, Рики не мучился от морской болезни, а почти всю дорогу проспал. В Маунтджое он попрощался с новым другом.

– Джим, я так вам обязан, – сказал он. – Сделаете еще кое-что для меня?

– Ну?

– Забудьте о том, что я говорил. Я просто поскользнулся и упал. Мне ничего не угрожает. Честное слово. Пожалуйста, пусть все это останется между нами.

Какое-то мгновение Леконт смотрел на него, склонив голову набок.

– Ну ладно, – наконец сказал он. – Как скажешь. Поскользнулся и упал, значит.

– Хороший вы человек, – сказал Рики.

Он сошел на берег с рюкзаком, полным мокрой одежды, и взял такси до Коува. Подъехал к дому и сразу поднялся к себе, миновав миссис Феррант, которая разговаривала по телефону.

Когда он вошел в комнату, ему навстречу из кресла поднялся очень высокий человек.

Это был его отец.

IV

– Я здесь по работе, – сказал Аллейн. – Нам с Фоксом выделили по фешенебельному номеру в «Нео-Риц», или как там этот отель называется, предоставили полицейскую машину и завалили скучной работой. Я бы не стал обсуждать с тобой дела, Рик, но, по досадному стечению обстоятельств, ты можешь сообщить нам кое-какую полезную информацию.

– Про мисс Харкнесс? – взволнованно воскликнул Рики.

– Это почему? – резко спросил Аллейн.

– Просто подумал.

– Вообще, я не стал бы посвящать тебя в детали, но в целях расследования, полагаю, придется. Только мне нужно быть совершенно уверенным в том, что ты никому об этом не расскажешь. Никому-никому. Ни единого слова. Как если бы я тебе ничего не говорил, ладно?

– Ладно, – ответил Рики с оттенком разочарования в голосе.

– Никому, – повторил Аллейн. – И уж, конечно, ни в коем случае Джулии Фарамонд.

Рики покраснел.

– Если спросят, мы с Фоксом приехали обсудить меры по улучшению взаимодействия между полицией острова и центральным управлением. И все время будем пропадать на нескончаемых и ужасно скучных совещаниях. Придерживаемся этой версии, понял?

– Да, шеф.

– Разумеется, никто этому не поверит, когда мы начнем рыскать в конюшне. Тогда скажем просто, что раз уж мы здесь, местная полиция захотела узнать наше мнение. Кстати, о местной полиции. Суперинтендант Маунтджоя не очень-то помог расследованию тем, что угодил с аппендицитом в больницу. Сержант из Коува, Планк – ах, да, ты ведь его знаешь, – в курсе истинной цели нашего визита. Теперь что касается тебя… Нам нельзя проявлять никакого интереса к уикендам мистера Ферранта, а еще мы знать не знаем никакого Сида Джонса.

– Но я уже сказал Фарамондам, что он приходил к вам, – возразил Рики.

– Черт. Ну да ладно. Ничего там такого особенного не произошло, и последствий никаких не было.

– Как скажешь.

– Именно так.

– Хорошо, шеф.

– Вот и славно. Ты, кстати, голоден?

– Теперь да.

– А нельзя ли уговорить ту строгую леди внизу дать нам что-нибудь поесть?

– Конечно, можно. Сейчас спрошу.

– Скажи ей, что поскользнулся на мокрой пристани, упал и ударился о столб.

– Она подумает, что я был пьян.

– Вот и хорошо. От тебя и так разит виски. Ты точно в порядке, а, сынок? Уверен?

– Да, в полном. Ладно, пойду поговорю с миссис Феррант.

Рики ушел, а Аллейн смотрел из окна на вечерний Коув и размышлял над рассказом сына о поездке в Сен-Пьер-де-Рош и предшествующих ей событиях. Он думал о том, что люди любят сравнивать криминальные расследования со складыванием пазлов, и по большей части это верно. Сейчас же нет никакой уверенности, что имеющиеся детали – от одной картины. «Надо только соединить…»[14] – с изумлением декларировал в своем романе Форстер. Эта фраза могла бы с успехом заменить учебник по криминалистике.

Аллейн никогда не хотел, чтобы Рики пошел по его стопам. Когда сын только начал учиться в школе, Аллейн изо всех сил старался сделать так, чтобы его работа никоим образом не касалась мальчика. Успехи Рики на академическом поприще были более чем удовлетворительными, и казалось, что его путь лежит далеко в стороне от лишений, рутины, ужасов и цинизма, с которыми сопряжена работа полицейского.

И что теперь? Они оба участвуют в расследовании дела, которое на поверку может оказаться сочетанием всего вышеперечисленного. Более того, Рики едва избежал того, что с полной уверенностью можно назвать покушением на жизнь. От одной мысли об этом отцовское сердце сжималось. Нет, надо как можно аккуратнее вытащить парня из этой передряги, пока он не увяз еще глубже. Однако Аллейн вынужден был признаться самому себе, что это вряд ли возможно, так как степень участия Рики в деле уже слишком велика. Придется воспринимать его как ценного свидетеля, который может сообщить полиции полезную информацию.

Так почему, кроме крайнего недовольства таким развитием событий, Аллейн испытывал странное теплое чувство, похожее на потаенную радость? Не потому ли, что от этого сгладилось – или ему так показалось – чувство вечного одиночества?

Рики вернулся с уверениями, что миссис Феррант стряпает блюдо, от одного аромата которого текут слюнки.

– Ее прямо-таки гложет любопытство, – сказал Рики. – Зачем ты приехал? Чем занимаешься? Что будешь делать? Ругал ли ты меня? Прямо все хочет знать. Она и монаха-трапписта[15] заставит говорить. Жду не дождусь.

– Чего?

– Когда она за тебя примется.

– Рик, – сказал Аллейн, – это миссис Феррант, а мистер Феррант, как ты сам говорил, обладает загадочным богатством, ночью рыбачит в одиночестве, отлично одетый наведывается в Сен-Пьер-де-Рош и, похоже, водит тесную дружбу с Джонсом. С Джонсом, который тоже ездит в Сент-Пьер-де-Рош, а еще возит свои краски в Лондон, с Джонсом, который, узнав, что твой отец – полицейский, начал питать к тебе отвращение. Ты подозреваешь, что Джонс употребляет наркотики. Я тоже так думаю. Феррант, похоже, имеет какую-то власть над Джонсом. Один из них, по-видимому, пытался тебя убить. Разве из этого не следует, что с миссис Феррант надо быть настороже?

– Конечно. Я всегда был с ней настороже. Еще и потому, что она любопытна до чертиков. Особенно ее интересуют Фарамонды. В частности Луи.

– Луи?

– Да. И знаешь, по-моему, когда она работала кухаркой или кем-то там еще в Л’Эсперанс, у нее была интрижка с Луи.

– Почему ты так думаешь?

– Из-за того, как он о ней говорит. В очень фривольной манере. И еще из-за ребенка.

– Сына Феррантов?

– Да. Такое явное сходство! Смуглый, шустрый. И плутоватый, похоже.

– А зовут как?

– Ты удивишься.

– Луи?

Рики кивнул.

– Ну, это распространенное французское имя, – пожал плечами Аллейн.

– Конечно, – согласился Рики. – Но когда столько всего сходится, невольно задумаешься. Да еще и назвать его так, если Луи действительно… – Рики махнул рукой. – Может, это все мой извращенный ум, конечно. И… ну…

– Тебе не нравится Луи Фарамонд?

– Не особо. Заметно?

– Немного.

– Он был в том путешествии, когда ты с ними познакомился, да? – спросил Рики.

Аллейн кивнул.

– А тебе он понравился?

– Не очень-то.

– Вот видишь…

– Что означает: совсем не понравился.

– У него что-то было с мисс Харкнесс.

– У него тоже? – поднял брови Аллейн. – И у скольких еще? С чего ты взял?

Рики поведал о случае на утесе.

– Наверняка встречались тайком, – многозначительно сказал он. – По виду было понятно.

– Не знаю, как ты углядел, если лежал за камнем.

Рики сдержал ухмылку.

– Тем не менее. Уверен, что я прав. Подозрительный тип.

– Рик, – сказал Аллейн, помолчав. – Вообще-то, у меня тут два задания – у помощника комиссара такой макиавеллиевский план: сэкономить. Я здесь, потому что, во-первых, местная полиция обеспокоена смертью Дульси Харкнесс и попросила нас подключиться к расследованию, а еще мне поручено, не привлекая внимания, исследовать вероятность того, что этот остров – предпоследний перевалочный пункт в одной из цепей поставок героина в Великобританию.

– Ничего себе!

– Да. Конечно, ты читал о том, как ведется наркоторговля. Задействуются всевозможные способы переправки товара из страны в страну: в светильниках провозят, в деталях для слуховых аппаратов, в протезах, в пупках тучных людей, да в любой полости. Если здесь на самом деле что-то происходит, то должен быть какой-то способ переправки товара из Марселя, где из сырья получают героин, в Сен-Пьер, а оттуда – на остров и в Великобританию. Мысли какие-нибудь есть?

– Например, почему Джонс так взъярился, когда я наступил на краску?

– Продолжай.

– Он, похоже, часто ездит… О! – перебил Рики сам себя. – Значит, в деле замешаны «Джером и К°»?

– Может, и замешаны, пока это только догадки.

– А Феррант? Он о чем-то шушукался с Сидом в Сен-Пьере. Может, они в сговоре? А на Ферранта что-нибудь есть?

– Человек из отдела по борьбе с наркотиками говорит, что они за ним приглядывают. Он как-то слишком часто отправляется отдохнуть в Сен-Пьер, а еще периодически летает в Марсель и на Лазурный берег – там его видели в компании известных наркодельцов.

– Но что именно он делает?

– На него нет ничего конкретного. Возможно, он проворачивает свои делишки, когда едет на так называемую рыбалку в безветренные ночи. Возьмем самое дикое предположение: некий джентльмен выезжает из Сен-Пьера с партией масляных красок. До поездки их вскрывают со стороны донышка и начиняют капсулами с героином, а затем заполняют доверху краской. Затем из тюбика выдавливается некоторое количество краски, и он выглядит так, будто его уже использовали. Потом эти тюбики попадают в этюдник Джонса с художественными принадлежностями, и он направляется в Лондон. Нет, конечно, товар, который он развозит по магазинам и мастерским художников абсолютно чист – краска как краска. На таможне привыкают к нему и к его этюднику. Возможно, раньше они его проверяли, когда он еще этим не занимался. Даже сейчас, если кто-то заинтересуется, вероятность того, что попадется не тот тюбик, ничтожно мала. Скорее всего, Джонс перевозит очень малое количество поддельного товара среди обычных тюбиков с краской. И тот тюбик киновари, на который ты наступил, был как раз таким товаром.

Аллейн посмотрел на сына и увидел на его открытом лице знакомое выражение, в котором сочетались неверие и интерес.

– Возможно, это просто мои измышления и совесть мистера Джонса чиста как свежевыпавший снег. Но подумай, Рик, какая у него еще может быть причина тебя ненавидеть? Ты идешь к нему домой и проявляешь интерес к краске «Джером и К°». Через несколько дней ты наступаешь на тюбик с киноварью и пытаешься его поднять. Отправляешь Джонса к нам, и там мать спрашивает его, не употребляет ли он наркотики. Ну и в довершение всего он узнает, что твой отец – полицейский. Он едет на фабрику, и кто же ошивается возле груза на пароме? Ты, дружище. От страха он бросает тебе первое попавшееся обвинение. И в довершение всего ты идешь по его следу практически до ворот фабрики… Хотя все это, повторяю, может оказаться полной чепухой.

– А как же Феррант? Они вместе проворачивают темные делишки?

– Похоже на то. Итак, Феррант тебя нашел. Что именно ты делал? Покажи мне.

– Лучше не надо.

– Давай, давай. – Аллейн взял в руки вчерашний номер «Таймс». – Покажи.

Рики развернул газету и проделал дырочку в центральном сгибе. Потом приставил газету к лицу, и, прищурившись, посмотрел в отверстие.

– Бу! – сказал Аллейн, заглянув поверх газеты.

В комнату вошла миссис Феррант.

– Скромный ужин готов, – объявила она, удивленно глядя на Аллейна и Рики. – Я накрыла в гостиной.

Отец и сын смущенно последовали за ней вниз.

В гостиной витал тонкий, всепроникающий и в то же время ненавязчивый аромат. Стол был изящно сервирован: в центре стояло главное блюдо, а также разложены были все необходимые столовые принадлежности. Миссис Феррант, держа в руке соусницу, ложкой поливала соусом из морепродуктов горячее рыбное филе.

– Боже мой! – воскликнул Аллейн. – Это же морской язык по-дьеппски[16]!

Расположение, которым хозяйка дома прониклась к гостю, было сопоставимо только с кулинарным шедевром, который она ради него сотворила. Мало что понимая из разговора на французском, Рики с возрастающим изумлением наблюдал за тем, как между его отцом и миссис Феррант мгновенно установилось взаимопонимание. Он расспрашивал ее о морском языке, о креветках и устрицах. Через каких-то несколько минут он выяснил, что у мадам (как он вежливо ее называл) маман была родом из Дьеппа[17], от нее-то мадам и унаследовала свой кулинарный талант. Отец уже собирался попросить Рики сбегать в магазин за бутылочкой белого бургундского, но миссис Феррант, торжествующе усмехнувшись, принесла вино из своих запасов. Аллейн поцеловал ей руку и принялся упрашивать ее разделить с ними трапезу. Она согласилась. Глаза Рики становились все шире и шире от удивления. Странное маленькое празднество продолжалось, и Рики начал хотя бы частично что-то понимать. Отец умело завел разговор о Фарамондах и тех днях, когда миссис Феррант работала в Л’Эсперанс. В разговоре раз или два всплывало имя Луи.

– У него изысканные манеры и светскую жизнь он, похоже, любит?

– Можно и так сказать, – миссис Феррант пожала плечами.

Настала ее очередь спрашивать, например, хорошо ли месье Аллейн знаком с семейством Фарамондов. Не сказать, чтобы хорошо, но как-то раз они путешествовали вместе. Сын ведь не ожидал, что месье приедет? Нет, конечно, получился сюрприз. До чего же смешное у Рики было выражение лица, когда Аллейн вошел в комнату. Рот раззявлен, глаза круглые. Аллейн очень живо изобразил эту сцену и весело похлопал сына по плечу. Ах, мадам спрашивала про фингал!.. Аллейн переключился с французского на английский и попросил Рики рассказать, что он с собой сотворил в Сен-Пьере. Может, с дурной компанией связался? Рики рассказал басню про железный столб. Проницательные глаза цвета чернослива хитро заблестели, миссис Феррант сказала по-французски что-то вроде «не надо нам тут сказок».

– Не иначе вы в какой-то переделке побывали, – заметила она. – Вон в рюкзаке вся одежда мокрая, хоть выжимай.

– Я под дождь попал.

– Из водорослей? – спросила миссис Феррант, впервые за все время их знакомства хихикнув, и, к раздражению Рики, отец поддержал ее веселость.

– Да, мадам! – воскликнул Аллейн, заговорщицки глядя на миссис Феррант. – Ох уж эта молодежь!

Она закивала.

«Интересно, – подумал Рики, – чем я, по ее мнению, занимался?»

За морским языком по-дьеппски последовали нежнейший сорбет, сырная тарелка, кофе с коньяком.

– Последний раз я так изысканно ужинал, когда был в Париже, – воскликнул Аллейн. – Вы непревзойденный кулинар, мадам!

Разговор шел на двух языках и теперь вращался вокруг мисс Харкнесс и того, что Аллейн с двусмысленной сдержанностью назвал неосторожной верховой ездой.

Лицо миссис Феррант приняло скорбно-торжественное выражение.

– Это привело к ужасным последствиям, – признала она.

Рики тут же вспомнилось искаженное страшной гримасой лицо со стеклянным взглядом.

Аллейн намекнул, что, возможно, мисс Харкнесс в целом была склонна к безрассудствам. Миссис Феррант подчеркнула, что «к разного рода безрассудствам», и тихонько хмыкнула.

– Кстати, Рик, – обратился Аллейн к сыну. – Я не говорил, что твой мистер Джонс навестил нас в Лондоне?

– Правда? – изобразил удивление Рики. – Зачем ему было вас навещать? Хотел маме краски продать?

– Ну, не продать, а прорекламировать. И некоторые свои работы показать.

– И что она сказала?

– Да особо и нечего было сказать.

Тут наступила очередь миссис Феррант поинтересоваться: разве миссис Аллейн художница, а может быть, даже известная, и не рисует ли сам мистер Аллейн, сюда же он наверняка приехал в отпуск?

– Нет-нет, – ответил Аллейн. – По делу.

Он пояснил, что собирается провести несколько дней в Маунтджое, а сюда заехал, пользуясь возможностью навестить сына. Вот уж совпадение, что Рики сейчас в Коуве.

– Повезло ему! – заключил Аллейн, потом снова похлопал Рики по плечу и склонился над пустой тарелкой.

Миссис Феррант пока еще прямо не спрашивала, кем работает Аллейн, но явно собиралась. Рики подумал, что, наверное, отец попытается обойти эту скользкую тему, однако же тот добродушно ответил, что он полицейский. Миссис Феррант заохала. Надо же, никогда бы не подумала! Полицейский! По-английски она пожурила его за то, что он, наверное, ее разыгрывает, а по-французски сказала, что он совсем не похож на полицейского.

Все это было сказано чересчур оживленно, и Рики не поверил ни единому ее слову. Его мнение о миссис Феррант успело за это время несколько раз поменяться, частично из-за того, что она говорила по-французски. Он мало что понимал, но в целом французская речь придала некий налет утонченности ее манерам. В его глазах она перешла в разряд солидных людей. Что касается отца, Рики казалось, что он видит перед собой незнакомца, который смеялся, льстил хозяйке и чуть ли не флиртовал с ней. Вот какова профессиональная сторона его натуры? О чем они только что говорили? О мистере Ферранте и его поездках в Сен-Пьер и о том, что за границей так вкусно не накормят, как дома. У него деловые связи во Франции? Нет. Там родственники живут, и любит навещать тетушек…

Рики пережил долгий и тяжелый день, полный загадок. Невозможно было поверить, что еще этим утром они с Сидни Джонсом стояли нос к носу у ящиков с рыбой на качающейся палубе. Как странно выглядели люди внизу, когда он наблюдал за ними со смотровой площадки, – просто насекомые, которые спешат куда-то. Ужасно было бы туда упасть. И все же он падал: все ниже и ниже в это отвратительное море.

– А-а-а! – попытался он закричать, а потом увидел перед собой лицо отца и почувствовал на плечах его руки.

Миссис Феррант в комнате не было.

– Пойдем, дружище, – ласково произнес Аллейн. – Пора отдыхать.

V

Инспектор Фокс как раз заказывал пинту эля, когда Аллейн вошел в паб «Треска и бутылка». Инспектор вел степенный разговор с хозяином заведения, тремя местными завсегдатаями и сержантом Планком и, как всегда, имел успех. Окружающие ловили каждое его слово. Фокс стоял спиной к двери, так что Аллейн подошел к нему незамеченным.

– И тут он ставит жирную точку, сержант, – говорил инспектор. – Спокойно и невозмутимо. Вы ведь работали с ним?

– Ну… – сержант Планк прокашлялся. – Только косвенно, мистер Фокс. Но я заметил то, о чем вы говорили.

– Ага, заметили. Вот и я тоже, продолжаю замечать. И уже столько лет, мистер, – обратился Фокс к хозяину бара, пытаясь вовлечь его в разговор. – И что это были за годы! Quoi qu’il en soit[18]… – Фокс осекся, заметив Аллейна.

Местные жители говорили на двух языках, поэтому Фокс никогда не упускал возможности попрактиковаться во французском или в спокойной и степенной манере похвалить достоинства своего начальника. Аллейн редко заставал его за этим занятием, но когда такое случалось, после выговаривал ему за это. Фокс не обращал внимания, говорил только, что этот метод помогает подобраться к тем, от кого надо получить информацию.

– Людям нравится узнавать больше о полицейских, если сами они вне подозрений, – говорил Фокс. – Им любопытно с вами пообщаться, мистер Аллейн, а когда они слышат о ваших маленьких слабостях, то и на вопросы отвечают охотнее. Говоря театральным языком, это подготавливает публику к появлению на сцене главного героя.

– А говоря простым языком, – мягко возразил Аллейн, – это выставляет меня полным дураком.

Фокс еле заметно улыбнулся.

Стало ясно, что и в этом случае был применен фирменный метод Фокса, а также, что сержант Планк явно ему подыграл. Аллейн стал объектом пристального внимания всех присутствующих в «Треске и бутылке» и заодно предметом их размышлений.

Фокс, у которого была железная память на имена, представил всех друг другу, и Аллейн пожал руки по очереди всем присутствующим. Слышалось смущенное покашливание и шарканье. У Боба Мэйстра тоже был свой метод – по праву хозяина заведения он за всех спросил у Аллейна, как там молодой человек, и правда ли, что бедняга попал в неприятности в Сен-Пьер-де-Рош? Аллейн бодро отчитался, что сын потерял равновесие на мокрой пристани, ударился челюстью о железный столб и упал между пристанью и паромом «Островная красавица».

– Все могло быть гораздо хуже, насколько я могу судить, – подытожил он, – если бы не тот парень с парома, Джим Леконт, так ведь его зовут?

Оказалось, что Джим Леконт из Коува, и его имя повлекло за собой пересказ местных сплетен, под умелым руководством Планка перешедший в обсуждение мистера Ферранта, сопровождающееся кивками и понимающими ухмылками, которые означали, что Гил Феррант тот еще удалец и гуляка.

– Хорошо ему, – небрежно заметил Аллейн. – Может во Францию просто так развеяться съездить, я так вот не могу.

Тут же были высказаны разнообразные предположения относительно источника средств Гила Ферранта: богатые тетушки в Бретани, феноменальные выигрыши во французских лотереях, и в целом было отмечено, что посетитель он довольно щедрый.

Разговор о мистере Ферранте, к скрытому негодованию Аллейна, прервал сержант Планк, предположивший, что суперинтенданту приходилось бывать и по другую сторону Ла-Манша. Как от него и ожидалось, в ответ на это Аллейн рассказал пару баек, в том числе и о сенсационном деле, когда с помощью французской полиции в Марселе в ходе погони был арестован маньяк, убивавший детей. Как позже заметил Фокс, рассказ хорошо пошел, но имел нежелательный эффект: местные сплетни больше не обсуждались.

– Вы хотели, как лучше, сержант, – признал Фокс, – однако нить разговора была потеряна. Поток информации прервался.

– Да я сам – источник местных сплетен, мистер Фокс, – возразил сержант Планк. – И расскажу вам все, что вы хотите знать.

– В каком-то смысле да, сержант, но вы недооцениваете один очевидный факт. Как неоднократно подчеркивал старший суперинтендант, наша профессия делает из нас одиночек. Вот живете вы, к примеру, в деревне, дружите с кем-то. Нарушение границ земельных участков, порча имущества, проблемы с соседями – все эти случаи – ваша епархия. Однако стоит произойти чему-то посерьезнее, и вы попадаете в изоляцию. Все сбиваются в стадо как овцы, а вас к себе не принимают. Сначала неприятно, потом привыкаешь.

Фокс чуть-чуть помолчал, давая собеседнику время поразмыслить над услышанным, затем кашлянул и продолжил:

– Именно это и произошло, когда вы сменили тему. Поток сплетен прервался. Чего всем сразу захотелось? Побольше узнать о старшем суперинтенданте. Зачем пожаловал? Связан ли его приезд с гибелью мисс Харкнесс, а если нет, то с чем? А если да, то почему? Вот так на месте расследования и создается неблагоприятная обстановка.

То ли в подтверждение этих высказываний, то ли просто так, но обстановка в «Лезерс» на следующее утро была далека от благоприятной, хоть и создавал ее один только мистер Харкнесс. Прибыв на место в восемь тридцать, Аллейн, Фокс и Планк обнаружили закрытые ставнями окна и пришпиленную к двери записку: «Конюшня закрыта на неопределенное время». Они стучали и звонили, но им никто не открыл.

– Он где-нибудь в задних помещениях, – сказал Планк и повел всех в конюшню.

Сначала им показалось, что там никого нет. Пахло сеном и навозом, вокруг жужжали мухи. По каретному сараю важно расхаживали два голубя, что-то поклевывая, потом птицы взлетели на балки под потолком, откуда бесцеремонно испражнились на крышу поломанной машины. Из дальнего денника высунулась рыжая лошадь. Она закатила глаза, навострила уши и, раздувая ноздри, довольно громко заржала.

– Пойти разбудить мистера Харкнесса, сэр? – предложил Планк.

– Погодите, Планк. Не спешите.

Аллейн подошел к деннику.

– Привет, старушка. Как дела? – Он встал, опершись руками о дверцу, и оглядел кобылу. На ее ноге все еще белела повязка. Лошадь пожевала его ухо бархатными губами.

– Скучно, да? – посочувствовал ей Аллейн и вернулся в каретный сарай мимо пустых денников.

Моток проволоки висел там же, где его в последний раз видел Рики, – на гвозде над кипой пустых мешков. Эта проволока была толще той, которую обычно используют для картин, и, похоже, висела тут давно. На конце мотка виднелся свежий срез, который заметил Рики. Аллейн подозвал Фокса и сержанта. Форменные ботинки Планка громко стучали по двору, он пошел на цыпочках, и стук сменился жутковатым скрипом.

– Смотрите, – пробормотал Аллейн.

– Ага, вижу, – сказал Планк.

Он осматривал проволоку так сосредоточенно, что даже пыхтел от натуги.

– Кажется, подходит.

– Похоже на то, – отозвался Аллейн.

В углу стоял ящик с инструментами, наполненный всякой всячиной. Аллейн взял оттуда кусачки и с необычайным проворством отрезал дюйма три от другого конца мотка.

– Такое вот, сержант Планк, – сказал он, кладя кусачки на место, – мы никогда не должны делать.

– Постараюсь запомнить, сэр, – кротко ответил Планк.

– Похоже, мистер Харкнесс проснулся, – сказал Фокс.

И действительно из дома донесся ужасающий кашель. Аллейн в мгновение ока подскочил к двери, остальные встали за ним. Аллейн постучал в дверь.

В коридоре послышались шаги и неразборчивое ворчанье. В замке повернули ключ, и дверь чуть-чуть приоткрылась. Из щели на них смотрел, моргая, небритый мистер Харкнесс, от которого разило виски.

– Конюшня закрыта, – пробасил он, собираясь захлопнуть дверь, но Аллейн уже поставил ногу на порог.

– Мистер Харкнесс, – сказал он, – прошу прощения за беспокойство. Мы из полиции. Не могли бы вы уделить нам минутку?

Несколько мгновений оба стояли и молчали. Потом мистер Харкнесс распахнул дверь.

– Полиция? А насчет чего? Снова насчет моей несчастной племянницы-грешницы? Господи прости ее, хотя это и было бы неслыханной щедростью с его стороны. Входите. – Он провел посетителей в контору, подал им стулья и, кажется, впервые за все это время заметил сержанта Планка.

– Джоуи Планк, опять ты! Что ж ты не отступишься никак? Что толку? Ее не вернешь. «Мне отмщение. Я воздам, – говорит Господь»[19]. Так что теперь ей воздается там, куда она попала. Кто эти джентльмены?

– Старший суперинтендант, приехал к нам решить кое-какие административные вопросы, мистер Харкнесс, – представил Аллейна Планк. – И любезно предложил помочь с нашим небольшим затруднением.

– Почему вы так по-дурацки выражаетесь?! – раздраженно воскликнул мистер Харкнесс. – Это не небольшое затруднение, это тяжелое прегрешение и муки вечные, и она навлекла их на себя, а я поспособствовал. Простите, – сказал он Аллейну, внезапно переходя на нормальный тон. – Я, наверное, кажусь вам ужасно грубым, но вы же понимаете, какое это для меня потрясение.

– Конечно, понимаем, – ответил Аллейн. – И просим прощения за то, что нагрянули без предупреждения. Нас попросил суперинтендант Кюри из Маунтджоя.

– Ну, наверное, он знает, что делает, – проворчал мистер Харкнесс. Теперь в его тоне слышались одновременно беспомощность и раздражение. Глаза покраснели, руки дрожали, а от него самого ужасно пахло. – Про какую это вероятность умышленных действий тогда говорили? Кем они меня считают, а? Если бы были какие-то умышленные действия, разве я бы не потребовал наказать виновных? Не стал бы бдеть день и ночь, как ангел правосудия, пока не вскроется страшная правда? – Он поглядел на Аллейна увлажнившимися глазами и вскричал: – Ну! Скажите же! Разве не поступил бы я так?!

– Уверен, что поступили бы, – поспешно согласился Аллейн.

– Это было бы совершенно естественно и правильно, – добавил Фокс.

– А вы молчите, – рассеянно и беззлобно произнес Харкнесс.

– Мистер Харкнесс, – начал Аллейн и осекся. – Должен ли я обращаться к вам по званию?

Дрожащая рука мистера Харкнесса потянулась к его усам щеточкой.

– Я не настаиваю, – пробормотал он хрипло. – Как хотите. И так сойдет. – На смену хозяину конюшен снова пришел рассеянный святоша: – Гордыня – самый тяжкий грех. Так что вы говорили? – Он наклонился к Аллейну, изображая заинтересованного слушателя.

Тщательно подбирая слова, тот объяснил, что если происшествие повлекло за собой чью-то гибель, полиция обязана исключить все прочие варианты, кроме несчастного случая.

– Порой всплывают обстоятельства, которые не позволяют сразу же прийти к этому заключению. Чаще всего эти обстоятельства в результате оказываются незначительными, однако нам следует в этом убедиться.

– Ну, конечно. Неплохой спектакль разыграли, – усмехнулся мистер Харкнесс.

Не без труда Аллейн заставил его припомнить промежуток времени между отбытием и возвращением компании в тот день. Выяснилось, что мистер Харкнесс большую часть дня провел в конторе, сочиняя речь для религиозного собрания. Затруднившись припомнить подробности, он сказал, что запер племянницу в ее комнате, откуда она позже сбежала, и рассеянно добавил, что еще днем, во сколько точно – не помнит, ходил в амбар помолиться, но не видел ничего необычного и никого не встретил. К концу разговора он совсем сник.

– А где вы обедали? – спросил Аллейн.

– Извините, – бросил мистер Харкнесс и вышел из комнаты.

– Куда это он?! – воскликнул Фокс.

– По зову природы? – предположил сержант Планк.

– Или по зову бутылки. – Аллейн оглядел контору: взгляд его упал на выцветшие фотографии со скачек и стройного, едва узнаваемого мистера Харкнесса в форме кавалериста. На более позднем снимке была запечатлена сердитая молодая женщина на рыжей лошади.

– Это Дульси, – пояснил сержант Планк.

Письменный стол был завален счетами, квитанциями, брошюрами с описанием пород лошадей и памфлетами, провозглашающими неотвратимое и ужасное приближение Страшного суда и вечных мук. В центре стола лежал исписанный листок бумаги – аккуратный поначалу почерк к концу превращался в неразборчивые каракули. Похоже, это был черновик речи о плотских искушениях. Слева от стола, в углу, возвышался буфет, который заметили Рики и Джаспер Фарамонд. Аллейн приоткрыл незапертую дверцу. Внутри стояла бутылка виски, а за ней, подальше, но все равно на виду, лежала записка с нарисованным на ней красными чернилами черепом с костями и грозной надписью: «ОСТЕРЕГИСЬ! Не то попадешь прямиком в ад!» Бутылка была пуста.

Аллейн двумя пальцами приподнял записку, и за ней обнаружилась маленькая коробочка, наполовину заполненная таблетками.

– Взгляни-ка, Фокс, – сказал он.

– Так, так, – произнес Фокс, нацепив очки и внимательно посмотрев на коробочку. – «Братья Симон». Что нам про них известно?

– Амфетамины. Препарат запрещен в Великобритании. – Аллейн положил одну таблетку себе на ладонь. Едва он успел убрать коробочку на место, а таблетку положить в карман, как Фокс бросил:

– Идет.

Только Аллейн успел закрыть дверцу буфета и уселся обратно на стул, как звук неровных шагов возвестил о приходе мистера Харкнесса в облаке свежего перегара.

– Прошу прощения, – сказал Харкнесс. – Желудок вдрызг расстроился. Последствия шока. Так что вы говорили?

– Да я уже закончил, – ответил Аллейн. – Хотел только спросить, не будете ли вы возражать, если мы осмотрим ваши владения: место происшествия и так далее.

– Да смотрите где хотите, – ответил Харкнесс. – Только ради бога, умоляю вас, не заставляйте меня туда идти.

– Нет-нет, конечно, можете не ходить, если не хотите.

– Мне этот овраг снится, – прошептал Харкнесс, потом после долгого молчания добавил: – Меня заставили на нее смотреть. Опознание. Ужасное зрелище. Ладно, не смею вас задерживать. Удачной охоты. – Он издал лающий звук, похожий на смех, не без труда встал на ноги и всхлипнул.

Когда Аллейн, Фокс и Планк уже были у выхода, Харкнесс, шатаясь, проковылял по коридору к Аллейну и всучил ему розовую брошюрку.

«ВИНО – ГЛУМЛИВО, – гласил яркий заголовок. – СИКЕРА[20] – БУЙНА[21]».

– Прочитайте, – проговорил, запинаясь, мистер Харкнесс. – Изучите, запомните и хорошенько усвойте[22]. До встречи в воскресенье. – Он резко повернулся и удалился, на ходу помахав рукой. Звук его неровных шагов затих в коридоре.

– Такими темпами он долго не протянет, – покачал головой Фокс.

– Бедняга не в себе, мистер Фокс, – сказал Планк, будто чувствуя необходимость оправдать поведение земляка. – Совершенно не в себе. Это все выпивка.

– Да уж, понятно.

– Он не привык к алкоголю.

– Как я погляжу, успешно привыкает, – констатировал Фокс.

– А раньше он пил? – спросил Аллейн.

– Ни капли в рот не брал. Говорил, что пьяниц ждет геенна огненная. А его душа, мол, спасена, – добавил Планк.

– От чего? – удивился Фокс. – А, ну да, вечные муки в аду и все такое… А про воскресенье он что сказал? Кто-то собирался встретиться с ним в воскресенье?

– Я встречаться с ним не собирался, – ответил Аллейн. – Погодите-ка. – Он пригляделся к брошюрке. За описанием ужасных последствий невоздержанности следовал призыв приходить на воскресное собрание в старый амбар в «Лезерс», где будет служба и ужин; вход: с джентльменов пятьдесят пенсов, с дам – корзинка с едой.

Поверх печатного текста было размашисто написано: «Особый день! День гнева! 13 мая!!! Помните!!!»

– А что такого особенного в дате 13 мая? – спросил Планк и тут же сообразил: – Ах, ну да, конечно. Дульси.

– Поминальная служба? – предположил Фокс.

– Так или иначе, мы там будем, – сказал Аллейн. – Пойдемте. – И вышел первым.

Утро было солнечное и безветренное. На выгоне две лошади пощипывали друг другу бока. На склоне холма за терновой изгородью паслись еще три, помахивая хвостами и время от времени вскидывая головы.

– Умиротворяющая картинка, да? – спросил сержант Планк.

– Действительно. Вон там, что ли, старый амбар? – Аллейн указал на здание поодаль от конюшни.

– Да, сэр. Там он и проводит свои собрания. Как ни странно, многим в округе они пришлись по вкусу. Судя по всему, у него немало последователей.

– Были на собрании, Планк?

– Не, я на такие мероприятия не хожу. Мы с хозяюшкой моей к англиканской церкви принадлежим, а собрания эти, говорят, больше на устрашающие представления похожи.

– Ладно, на амбар позже глянем.

Они направились к прогалу в изгороди. Место, откуда дважды прыгнула рыжая кобыла, было обнесено импровизированным заборчиком, наспех сколоченным, но прочным. Следы копыт кто-то огородил досками.

– А это по чьему распоряжению поставили? – спросил Аллейн. – Суперинтенданта?

– Э-э… нет, сэр, – ответил Планк, после некоторого колебания.

– Сами сделали?

– Да, сэр.

– Правильно, хорошая работа.

– Спасибо, сэр, – отозвался пунцовый от похвалы Планк, убирая доски. – Человеческих следов не так много было, да еще дождь сильный лил. А вот следы копыт были повсюду.

– И вы их сохранили.

– Даже слепки сделал, – пробормотал Планк.

– Да вам за это памятник ставить надо, – восхитился Аллейн.

Они подошли к прогалу. Ветки терна были пригнуты к земле. Аллейн окинул взглядом дно оврага и противоположную сторону, где стояло нечто вроде палатки. Над этим строением и вокруг него была прокопана канавка.

– Черт, ничего себе прыжочек, – сказал Аллейн.

На той стороне, где они стояли, земля значительно оползла, а на противоположной стороне виднелось множество смазанных следов копыт.

– Судя по следам, – начал Планк, – лошадь сорвалась вниз и придавила хозяйку.

– Кажется, вы недалеки от истины, – поддержал его Аллейн. Он осмотрел столбы по бокам от прогала. Ветки скрывали их наполовину, но под ними виднелись борозды, которые заметил Рики: на одном столбе они были тонкими, шли вкруговую и, по всей видимости, появились недавно, на другом – тянулись снизу вверх. Оба столба держались в земле непрочно.

Аллейн с трудом продрался сквозь кусты к левому столбу.

– Землю вокруг как будто взрыхлили, – кряхтя, сообщил он, потом порылся в кармане и достал трехдюймовый кусок проволоки из каретного сарая.

– Начинается рутинная работа, – заметил Фокс.

Обернув руки носовыми платками, они с Планком раздвинули колючие ветки. Аллейн обхватил основание столба поцарапанной рукой и обернул его проволокой – она легла точно по борозде.

– Тютелька в тютельку, – прокомментировал Фокс.

– Теперь второй.

Они приложили проволоку к другому столбу – результат тот же.

– Ну, Планк, – сказал Аллейн, высасывая кровь из ранки на руке. – Как вы интерпретируете улики?

– Так же, как и раньше, сэр, хоть я и не связал бороздки с проволокой из сарая. Надо было, конечно, но я упустил это из виду.

– И?

– Похоже, она-то и была натянута между столбов, причем когда-то давно, потому что моток ржавый. – Планк осекся. – Нет, постойте, – сказал он. – Глупость я сморозил.

– Не торопитесь.

– Ага. Забудьте, что я сказал. Сэр, она была здесь давно, потому что борозды заросли терном.

Фокс прокашлялся.

– А вы что скажете, Фокс? – спросил Аллейн.

– Нет, не вполне сходится. Надо посмотреть поближе, – ответил Фокс. – Могли и с той стороны кустов натягивать.

– Да, я тоже так думаю. А вы, Планк?

– Сэр, – сконфуженно ответил тот.

– Нет-нет, продолжайте. Когда проволоку взяли из сарая?

– Недавно. Срез-то свежий.

– И что все это означает?

– Я бы предположил, – осторожно заметил Планк, – что она ее убрала перед тем, как прыгнуть. Проволока – это ведь очень опасно, сэр. Незаметная особенно.

– Очень.

– А молодой человек заметил бы ее, если бы она там была? – спросил Фокс.

Аллейн вернулся к следам копыт там, где лошадь начала прыжок и заглянул в овраг.

– Проволока старая и не блестела бы на солнце, верно? Придется спросить юношу.

Планк кашлянул.

– Простите, сэр. Я еще вдоль изгороди посмотрел, там нигде проволоки нет. И не было.

– Верно, – сказал Аллейн неуверенно. – Планк, я не могу переговорить с вашим суперинтендантом, пока он в больнице, так что я задам вам вопросы, которые в другой ситуации обсуждал бы с ним.

– Сэр, – сказал Планк, изо всех сил стараясь не выказывать радости.

– Почему решили не закрывать дело?

– Из-за проволоки, сэр. Я сообщил о своих выводах касательно бороздок на столбах, и суперинтендант сам их осмотрел. Это было в тот день, когда он слег с болью в животе. Ну, в тот вечер, когда у него лопнул аппендикс и ему сделали операцию. Его последние указания мне были такими: «Ходатайствуйте о дополнительном расследовании и держите рот на замке. Дальше делом займется Скотленд-Ярд».

– Ясно. Мистеру Харкнессу говорили про проволоку?

– Да, но толку-то, насколько я понял из его слов, она тут была так давно, что он и забыл про нее. Еще даже до того, как он купил конюшню. Он помнит, что Дульси отрезала ее перед прыжком, и я подумал, что это логично, если к его показаниям вообще можно применить слово «логично». – Планк снял свой полицейский шлем и заглянул внутрь, будто там скрывался ответ на вопрос. – Он был в таком состоянии, что спорить с ним было невозможно. На ту сторону не желаете взглянуть, сэр? Где она лежала?

Они исследовали противоположную сторону оврага, а пришедшие с поля лошади смотрели на них, пренебрежительно раздувая ноздри. Планк убрал пленку с колышков, которыми он обозначил место, где лежала мертвая Дульси Харкнесс.

– Фотографии сделали? – спросил Аллейн.

– Фотография у меня вроде хобби, – ответил Планк и извлек из кармана фотокарточки – Я везде ношу с собой фотоаппарат – вдруг да какой-нибудь хороший снимок получится.

Надев очки, Фокс, глянул на фотографии и прищелкнул языком.

– Просто ужасно! Неприглядное зрелище. Бедная девушка.

Планк придирчиво смотрел на свою работу, склонив голову набок.

– Если бы не рубашка, ее и узнать-то нельзя было бы, – небрежно заметил он.

Аллейну вспомнилась фотография, которую он видел в конторе: крупная, неряшливого вида девушка в клетчатой рубашке, восседающая на рыжей лошади. Он сложил снимки обратно в конверт и убрал его в карман. Планк снова накрыл колышки пленкой.

– Кто находился в конюшне в промежутке между тем, как компания уехала кататься, и тем, как обнаружили мисс Харкнесс? – спросил Аллейн.

– С этим тоже загвоздка! – с досадой воскликнул Планк. – Только Кас Харкнесс. Вот, слушайте! – Он извлек из кармана блокнот, послюнявил палец и перевернул несколько страниц. – Харкнесс, Касберт. Я спросил мистера Харкнесса, где находились и чем занимались мисс Харкнесс, мистер Сидни Джонс и он сам после отъезда компании. Мистер Харкнесс ответил, что он отправил Джонса в Маунтджой за овсом, и тот отправился туда чуть позже. Дальше мистер Харкнесс не смог совладать с эмоциями и принялся путано объяснять что-то про Джонса, мол, тот не сводил лошадь к кузнецу, как ему было велено. Вообще рассказ Харкнесса часто прерывался слезами. Мистер Джонс показал, что мистер Харкнесс ссорился с покойной, которая тогда была в своей комнате и отвечала ему из окна, а сам он был во дворе конюшни. Я спросил мистера Харкнесса, была ли его племянница заперта в своей комнате. Он ответил, мол, она разошлась до такой степени, что он поднялся тихонько наверх и повернул ключ в замке. Я осмотрел дверь: ключ торчал в замке с внутренней стороны, и дверь была не заперта. Я заметил зазор в три четверти дюйма между дверью и полом. Под дверью лежал тонкий половик. Мистер Харкнесс на это ответил, что он оставлял ключ снаружи. Я осмотрел половик и то место, где он лежал, и пришел к выводу, что его втащили в комнату – пыль на полу была смазана. Мистер Харкнесс косвенно подтвердил мою догадку, сказав, что когда покойная еще училась в школе, она нередко так сбегала из дома.

Планк поднял голову от блокнота.

– Ключ у меня, сэр, – пояснил он.

– Хорошо. То есть вы предполагаете, что она подождала, пока дядя уйдет, а потом сбросила ключ на половик. Но чем?

– У нее был такой старинный перочинный нож с крюком, чтобы выковыривать камешки из конских копыт. Она носила его в кармане бриджей.

– Как раскрыть дело в два счета – пособие для начинающего детектива, – пробормотал Аллейн.

– Сэр?

– Да-да, конечно. Вполне возможно. Итак, вы полагаете, что после ссоры она открыла дверь, спустилась, отрезала проволоку и выбросила ее куда-то. А кусачки положила в сарай…

– А, да, я и забыл, – сказал Фокс.

– …потом оседлала рыжую кобылу и поехала навстречу смерти. Как-то не вяжется одно с другим. – Аллейн задумчиво потеребил кончик носа. – Не очень правдоподобно. Хотя кто знает, что было на уме у этого бедного создания. Какой она была, Планк?

– Крупной, – ответил Планк после долгого раздумья.

– Это понятно. Я имею в виду характер.

– Ну, если бы она была кобылой, то можно было б сказать, что у нее все время случной сезон, – ответил Планк.

– Как-то вы странно выражаетесь, сержант, – строго заметил Фокс.

– Мой сын сказал нечто похожее по смыслу, – подтвердил Аллейн.

Они вернулись во двор. На полпути к выгону Аллейн остановился и поднял что-то с земли.

– Кто-то обронил пуговицу. Довольно красивую. С рукава, похоже.

– А я и не заметил, – удивился Планк.

– Ее лошади втоптали в грязь.

– Как зовут ветеринара, Планк? – спросил Аллейн.

– Блэкер, сэр. Боб Блэкер.

– Вы видели рану на ноге у лошади?

– Нет, сэр. Он почти сразу наложил повязку.

– Придется снять. Позвоните ему, Планк.

Мистера Блэкера, похоже, взволновала новость, что в конюшне полиция, и он даже не пытался скрыть любопытство.

– Что-то обнаружили?

Аллейн спросил, можно ли ему взглянуть на ногу лошади. Блэкер начал было возражать, но больше для проформы, нежели из опасений, что это может навредить лошади. Он отправился в денник к Рыжухе, и там был принят с полной благосклонностью и с доброжелательным равнодушием, с каким животные относятся к ветеринарам.

– Ну, как поживает наша девочка? – спросил Блэкер.

На лошади был недоуздок. Блэкер провел ее по двору и вернулся с ней в конюшню.

– Сейчас уже ничего серьезного? – осторожно предположил Планк.

Раздувая ноздри, кобыла потянулась к Аллейну.

– Подержите? – попросил ветеринар.

Аллейн взялся за недоуздок. Кобыла неуклюже ткнулась в него головой, пустила слюну и не обратила никакого внимания на то, что с ее ноги сняли повязку.

– Вот, – сказал мистер Блэкер. – Благополучно заживает.

Вокруг глубокого горизонтального пореза, дюйма на три выше копыта, уже начала отрастать бритая шерсть.

– Чем нанесена рана? – спросил Аллейн.

– Не совсем ясно. Были царапины от терна – там ветки примяты, ну, вы сами видели, синяки еще и одна или две царапины, приземлилась-то она на мягкую землю. Я не смог найти ничего, чем мог быть нанесен такой порез. Глубокий, почти до кости. В изгороди не было ничего такого…

– Что на это скажете? – Аллейн вынул из кармана кусок проволоки, который он отрезал от мотка в каретнике, и приложил его к шраму. – Совпадает?

– Боже мой! – удивился ветеринар. – Полностью!

– Спасибо вам большое за помощь, – сказал Аллейн.

– Рад помочь. Э-э… сэр, – запнулся мистер Блэкер. – Я полагаю… э-э… то есть хочу сказать… э-э…

– Хотите спросить, почему мы здесь? Ваш суперинтендант попал в больницу и попросил, чтобы мы взглянули на место происшествия.

Они вышли во двор конюшни. Лошади из «Лезерс» паслись у бровки холма.

– Который здесь Мунго с лиловыми глазами? – поинтересовался Аллейн.

– Жеребец тот? – сказал Блэкер. – Усыпили мы его неделю назад. Кас давно хотел это сделать, обозлился после того, как Мунго его лягнул. Вообще-то, да, тот еще был злодей. Но Дульси его любила. Хотела тренироваться прыгать на нем, в соревнованиях участвовать. Вот уж удумала! Ну ладно, я пойду. Хорошего утречка вам.

– Взглянем теперь на амбар? – спросил Аллейн, когда ветеринар ушел. – Если он открыт, конечно.

Каменный амбар позади конюшен, по словам Планка, когда-то был частью фермы, существовавшей еще до «Лезерс». Со временем соломенную крышу заменили железной. Над дверью висел ключ, а на двери было нацарапано: «Добро пожаловать».

– Вот и разрешение, – сухо констатировал Фокс.

Незакрытые ставнями окна давали много света. Потолок под железной крышей отсутствовал, слышно было, как снаружи по ней ходят птицы. От помещения исходило ощущение напряженного ожидания, какое обычно воцаряется в полном людей зале при появлении постороннего. Перед небольшим возвышением со ступеньками располагалась примерно сотня стульев, разномастные скамьи и фисгармония. На возвышении стояли стол, большой стул и шесть стульев поменьше. Стол украшала подставка для книг и какая-то железная штука с изображением костра с крестом и мечом по бокам.

– Криса Била работа, кузнеца, – пояснил Планк. – Сюда на собрания ходит.

В глубине возвышения белела стена с дверью. Она вела в комнатушку, где виднелись газовый котел, раковина и несколько шкафов с посудой.

– С дамы – корзинка, – пробормотал Аллейн и вернулся к возвышению.

Над дверью висел огромный, почти наполовину стены, алый плакат с грозной надписью белыми буквами: «ВОЗМЕЗДИЕ ЗА ГРЕХ – СМЕРТЬ»[23].

Сбоку стены тоже были украшены плакатами с религиозными догмами, включая цитаты из двадцать седьмой главы Второзакония[24]. Одна из цитат привлекла внимание мистера Фокса. Она гласила: «Итак бодрствуйте, ибо не знаете, когда придет хозяин дома»[25].

– А они думают, что знают? – спросил Фокс Планка.

– Знают что, мистер Фокс?

– Ну, когда он придет.

Словно в ответ на его вопрос дверь открылась, и на пороге возник мистер Харкнесс. Он стоял против света, слегка покачиваясь и что-то нечленораздельно мыча.

Аллейн направился к нему.

– Надеюсь, – начал он, – вы не против, что мы вошли. На двери написано…

– Придет один – придут все! – возвестил голос из недр мистера Харкнесса. – «Много званых, а мало избранных»[26]. Увидимся в воскресенье. – Он неожиданно рванулся к возвышению и, шатаясь, поднялся по ступенькам к двери в комнатушку. Там обернулся и прорычал в своей привычной манере: – Вы ничего подобного в жизни не видели. Благодарю.

С этими словами Харкнесс отдал честь и скрылся за дверью.

– Да уж, не сомневаюсь, – сказал Аллейн.

Глава 6

Утро в Коуве

В полдесятого утра Рики швырнул ручку на рукопись, взъерошил волосы и погрузился в пучину сомнений и тягостных раздумий, которые с неизменной периодичностью посещают всякого, кто занимается литературным трудом.

«Плохой из меня писатель. Пишу одно, а получается другое – претенциозная неумелая писанина. Или вообще ничего не получается. Пора с этим завязывать». – Его мысли нестройно, как куча плавника, устремились к событиям прошедших недель. Рики то снова барахтался между паромом и пристанью в Сен-Пьер-де-Рош, то видел насмешливую улыбку Джулии Фарамонд, которая вдруг сменялась страшным, похожим на маску лицом мертвой Дульси. В сотый раз возник вопрос, кто его пытался утопить: Феррант или Сид Джонс? И в сотый раз пришло чувство удивления, что кто-то вообще пытался его утопить. И все же он очень хорошо знал, что это правда и что отец ему верит.

Потом он принялся думать об отце и Фоксе, который был его крестным, о том, как именно они обычно расследуют дело и не осматривают ли они сейчас «Лезерс». И тут с поразительной уверенностью Рики осознал, что писать он сегодня не может не из-за вчерашних событий, фингала, боли во всем теле и не из-за того, что с ужасом вспоминает мертвую Дульси Харкнесс, а просто потому, что ему очень хочется быть там, с отцом, и вести расследование.

«Ну, нет уж! Это не мое дело. У меня есть чем заняться».

Он не видел Фарамондов с того дня, когда отложили дознание. Джаспер звонил и приглашал на ужин, но Рики сказал, что у него трудный период в работе и он запретил себе развлекаться, покуда не добьется прорыва. Ему было слышно, как Джулия выкрикивает указания Джасперу:

– Скажи, чтобы приносил свою книгу сюда, мы ее напишем за него!

Джаспер сказал, что Джулия в ванной, и она тут же издалека прокричала, что если Рики не приедет, они все обидятся. Оказалось, что на следующий день Фарамонды улетают в Лондон на балет и задержатся в городе на неделю или больше, если подвернется что-нибудь интересное. Рики выстоял и не поехал ужинать в Л’Эсперанс, о чем потом сожалел добрую половину вечера.

В Лондоне ли еще Фарамонды? Они всегда и всюду вместе? Так ли они богаты, как кажутся? Джулия сказала, что Джаспер унаследовал состояние от дедушки, который жил в Бразилии. Луи тоже унаследовал состояние? Луи, похоже, вообще нигде не работал. Джаспер хотя бы писал книгу о биноме Ньютона, а Луи… Рики не удивился бы, если бы тот занимался чем-то рискованным, например, совершал бы опрометчивые сделки на бирже или затевал предприятия сомнительного свойства. Хотя на самом деле ему не было дела до Луи с его маслеными взглядами. Луи принадлежал к тому типу мужчин, который по неведомой причине привлекает женщин. Даже его кузину Джулию – вон как они танцевали.

Джулия. Пожалуй, даже к лучшему, если она все еще в Лондоне; отец не зря предостерегал его насчет чрезмерной словоохотливости. Будь Джулия в Л’Эсперанс, она бы захотела узнать, почему приехал отец Рики, пригласила бы их обоих на ужин и сказала бы – он уже живо представил ее лицо цвета магнолии и дерзкий взгляд, – что они оба лукавят и чего-то недоговаривают. Возможно, отец бы не пошел, но рано или поздно к ним отправился бы Рики, а попади он вновь под очарование Джулии, смог бы он удержаться и не сболтнуть лишнего? Нет, будет гораздо лучше, если Фарамонды задержатся в Лондоне. Гораздо лучше.

Решив для себя этот вопрос, Рики почувствовал, что готов продолжить работу, и взял ручку.

Внизу зазвонил телефон; миссис Феррант вышла из кухни в коридор, впустив с собой шум работающего телевизора.

Рики знал, что звонят ему и что это Джулия.

Миссис Феррант позвала его снизу и вернулась к телевизору.

Как обычно, у Рики возникло ощущение, что он стремительно несется вниз на лифте. Телефон был в коридоре, и еще подходя к нему, Рики слышал, как Джулия говорит в трубке дочери:

– Селина, напихать грязи в нянин ридикюль – самая несмешная выходка, какую только можно представить, и такая глупая. Уйди, пожалуйста.

– Я только подошел и ничего не слышал, – сказал Рики.

– Рики?

– Он самый.

– У вас какой-то странный голос.

– Запыхался, пока спускался.

– Вы что, бегом бежали?

– Нет, – сердито сказал Рики. И решился: – Это вы на меня так действуете.

– Потрясающе! Надо Джасперу сказать.

– Когда вы вернулись?

– Только что. Балет был неземной, а некоторые партии – бесподобны. Друзей столько встретили!

Рики почувствовал укол ревности.

– Как мило…

– Я звоню узнать, правда ли, что ваш знаменитый папа́ находится совсем рядом с нами?

«Ну вот, началось», – подумал Рики.

– Откуда вы узнали?

– Луи видел его в гостинице вчера вечером.

– Вы же сказали, что только что вернулись.

– Луи не ездил в Лондон. Он не любит балет. Он жил в Маунтджое – сбежал подальше от Селины и Джульетты. Трой тоже приехала?

– Нет, она занята, рисует дерево в Лондоне.

– Луи говорит: ваш папа был в компании какого-то пожилого полисмена.

– Да, в местном полицейском управлении какая-то реорганизация.

– Сержанта Планка вознесут до головокружительных высот? Я бы этого хотела, а вы?

– Очень.

– Вы на что-то дуетесь, да?

– Нет! – вскричал Рики. – Вовсе нет. Было бы на что!

– Было на что?

– Нет-нет, я говорю, что и не думал дуться.

– Значит, вы, как обычно, хитрите и не хотите со мной делиться последними новостями.

Наступила пауза, затем голос в трубке сказал:

– Рики, дорогой, сама не знаю, почему я вас поддразниваю.

– Я совсем не против.

– Правда? Тогда скажите, уместно ли будет позвонить вашему отцу и пригласить его к нам на ужин? Ну, или на обед?

– Э-э… да, конечно, разумеется. Он будет очень рад. Единственно, он, похоже, ужасно занят.

– Неужели? Ладно, можно хотя бы попытаться, – сказала Джулия прохладно.

Рики чуть не спросил: «Ну и кто тут дуется?», но лишь что-то неопределенно промычал.

– Конечно, вы тоже приглашены, – бросила Джулия.

– Спасибо, Джулия.

– Все равно вы сегодня какой-то странный.

– Я упал в море в Сен-Пьере.

– Ух, вот это да! А что вы делали в Сен-Пьере? И в море, если уж на то пошло? Вот сказали бы об этом сразу, и мы бы тут не спорили, как два клоуна в телевизоре. Рики?

– Да, Джулия.

– Дознание возобновили?

– Нет.

– Ясно. Так мы никогда и не избавимся от мисс Харнесс.

– Харкнесс.

– Да я не специально. Для меня она Харнесс.

– Я знаю, что не специально.

– Я по глупости надеялась, что балет и развлечения вытеснят из головы мысли о ней. Не помогло. – Потом Джулия добавила поспешно, чуть ли не шепотом: – Она мне снится. Ужасно, да?

– Мне тоже, если это вас хотя бы немного успокоит.

– Правда? Наверное, нехорошо будет, если я скажу, что рада. Рики, не отвечайте, если не можете, но, Рики, ее убили?

– Я не знаю. Честно. Откуда мне знать?

– Ваш отец.

– Джулия, пожалуйста, не надо.

– Простите. Как продвигается работа?

– Не так быстро, как хотелось бы.

– А как поживает мистер Джонс? Хотя бы о нем-то я могу вас спросить?

«Да, боже мой!» – мысленно сказал себе Рики, а вслух произнес:

– Он в отъезде. В Сен-Пьер-де-Рош.

– Понятно. Ладно, мне надо проверить, что делает Селина. У няни свободный вечер, и в доме как-то подозрительно тихо. До свидания.

– Я много думал о всех вас.

– Правда?

– До свидания.

– До свидания.

Рики охватило уныние. Ему совершенно не хватило этого разговора. Казалось, что дружба с Джулией разрушена; он барахтался среди оправданий и уклончивых ответов, а ее тон становился все холоднее. Она даже не засмеялась. Ни разу.

Миссис Феррант открыла дверь на кухне, выпустив в коридор льстиво-вкрадчивые голоса из телевизионной рекламы и тонкий аромат беарнского соуса[27].

– Не собиралась спрашивать, – сказала она, – но вы видели его в Сен-Пьере?

– Да, – ответил Рики. – Случайно встретились.

– Ничего передать не просил?

– Нет. Ничего конкретного.

– Живописный какой у вас фингал, – заметила миссис Феррант.

Рики вернулся к себе в комнату.

II

Закончив осмотр двора, Аллейн зашел в контору – спросить у мистера Харкнесса разрешения взглянуть на комнату племянницы. Харкнесс оглушительно храпел в кресле. Привести его во вменяемое состояние не получилось. В присутствии Фокса Аллейн для проформы высказал свою просьбу и удовлетворился ответом в виде храпа.

Комната Дульси выглядела в точности так, как можно было ожидать: стены, обклеенные фотографиями лошадей, комод и платяной шкаф, набитые одеждой для верховой езды, на полу – сапоги. Постель была скорее скомкана, чем заправлена. На столике рядом с кроватью лежали три потрепанных книжечки порнографического содержания. В ящике комода обнаружился наполовину пустой флакончик противозачаточных таблеток.

– Наверное, проявила неосторожность, – сказал Фокс.

Стали осматривать комнату тщательнее. После нескольких минут бесплодных поисков Планк спросил:

– А вдруг она надеялась, что этот ужасный прыжок подействует, сэр?

– Кто ж знает. Пока больше похоже на то, что прыжок стал кульминацией ссоры с дядей. Часто они ссорились, Планк?

– Только после того, как он своей странной религией увлекся – так в Коуве говорят. До этого они неплохо ладили. Он учил ее ездить верхом и очень гордился тем, какая она выросла.

Фокс откинул голову, рассматривая поверх очков предмет нижнего белья, принадлежавший мисс Харкнесс.

– Свободного поведения, – задумчиво произнес он. – Судя по тому, что говорят. Или, точнее, судя по тому, что вы говорите, сержант.

Сержант Планк покраснел.

– Поговаривают, что это и было камнем преткновения между ними. После того, как Харкнесс на этом своем братстве помешался, стал уж очень сильно злиться на Дульси из-за ее образа жизни. По общему мнению, он пытался выбить из нее эту дурь, но безрезультатно. Я бы даже сказал, что беременность была последней каплей. – Сержант открыл дверь платяного шкафа и наполовину исчез в нем среди пальто.

– Когда Фарамонды и мой сын брали лошадей в конюшне, то как раз стали свидетелем их ссоры: она кричала, что беременна, а он назвал ее вавилонской блудницей.

– Как считаете, могло ли подобное отношение привести к чему-то серьезному? – спросил Фокс.

Планк, все еще с красным лицом, вынырнул из шкафа.

– Нет, мистер Фокс, – громко сказал он. – Не стал бы он натягивать проволоку. Только не Кас Харкнесс. Лошади и конюшня – для него все! А той рыжей кобылкой он дорожит как зеницей ока. Разве стал бы он такое делать хоть пьяный, хоть трезвый, хоть в своем уме, хоть не в своем? – Планк посмотрел на Аллейна. – Я этого человека четыре года знаю, черт побери! Простите. Не в его характере это преступление, если там и правда имело место преступление. Не видать мне повышения по службе, если я не прав!

– Хорошо сказано, – заметил Аллейн. – Только не забывайте, чему нас учили.

– Чему, сэр?

– Не принимать дело слишком близко к сердцу.

– Да уж, – сказал Фокс. – Об этом всегда приходится помнить, сержант. Всегда.

– Я знаю, мистер Фокс. Но даже учитывая…

– Даже учитывая, что Харкнесс запер ее в комнате и под страхом геенны огненной и вечных мук в аду запретил прыгать? – спросил Аллейн. – Это вы хотели сказать, Планк?

– Да, сэр.

В карманах жокейской куртки, висевшей на спинке стула, нашлись грязный носовой платок, немного мелочи и мятый конверт из хорошей бумаги, подписанный аккуратным почерком. Аллейн вынул из конверта листок бумаги с оттиснутым заголовком: «Л’Эсперанс» и адресом. На листке было аккуратным почерком написано: «Утес. Четверг. В обычное время. Л.Ф.»

Аллейн продемонстрировал письмо остальным.

– Л.Ф.? – переспросил Фокс.

– Вряд ли это означает «легкий флирт», – сказал Аллейн. – Разве что в каком-то ироничном смысле.

– Планк, – обратился Аллейн к сержанту, когда они отъезжали от «Лезерс». – Припомните-ка все, что вам говорил Сидни Джонс о разговоре, который у него состоялся с Харкнессом сразу после отъезда компании из конюшни. Не только про ссору с Дульси, но и то, что он говорил самому Джонсу. Не надо заметок, просто расскажите своими словами.

Планк, сидевший за рулем, начал рассказ. Джонс слышал, что они осыпали друг друга проклятиями: Харкнесс со двора, Дульси – из окна своей комнаты. Дульси кричала, что может перепрыгнуть через овраг не только на Рыжухе, но и на Мунго. Дядя угрожал запереть ее в комнате и с яростью запрещал прыгать, особенно на рыжей кобыле. Еще он зачем-то сказал, что она сидит в седле как мешок с картошкой. Она выругалась и с шумом захлопнула окно.

– А потом?

– По словам Джонса, мистер Харкнесс велел ему заехать в Маунтджой и купить несколько мешков овса на корм лошадям.

– По словам Рика, – добавил Аллейн, – после того, как обнаружили тело, мистер Харкнесс сказал, что велел Джонсу переподковать рыжую кобылу у кузнеца, что он специально отдал это распоряжение, чтобы увести ее подальше от Дульси. Харкнесс еще сказал, что раз Джонс не выполнил указание, то, может, он и есть убийца. Джонс упомянул об этом?

– Нет, сэр.

– Уверены?

– Готов поклясться, сэр.

– Мистера Харкнесса нельзя назвать надежным свидетелем. Про кузнеца он мог и придумать, – произнес Фокс.

– Тогда он не пил, мистер Фокс. Это позже с ним началось, – пояснил Планк, который, похоже, твердо вознамерился представить мистера Харкнесса в лучшем свете. – А тогда он находился в состоянии потрясения, – добавил Планк. – В полном раздрае.

– Все равно, как-то не похоже, чтобы он сказки сочинял. Поговорю еще раз с Риком, – произнес Аллейн с досадой и попросил Планка ехать в Коув. – На крестника хоть посмотришь, Фокс, – предложил он инспектору и обратился к Планку: – Высадите нас на углу возле участка. Сэкономите время и раньше к делам приступите.

– Да не смешите, сэр!

Они проехали дом Феррантов, свернули на боковую улочку и остановились возле углового дома, который к тому же служил и полицейским участком. Миниатюрная розовощекая женщина с туго завязанными в узел волосами энергично копалась в саду. Рядом с ней девочка – копия Планка – лепила куличики из грязи.

Планк проворно выскочил из машины и открыл дверь Аллейну и Фоксу.

– А это миссис Планк? – спросил Аллейн и направился к ней, сняв шляпу.

Она засмущалась и принялась извиняться за то, что у нее руки в земле. Ей представили Фокса. И он, и Аллейн выказали восхищение садом.

– Да, уже получше выглядит, – кивнула миссис Планк. – Совсем заброшенный был, когда мы сюда переехали четыре года назад.

– Вы часто переезжали? – спросил Аллейн супругов Планк, и те ответили, что это третий раз.

– Да, это дело сложное, – согласился Аллейн, который знал, как надоедают частые переезды.

Вскоре они уже оживленно обсуждали и то, как переезд сказывается на образовании детей, и то, как сложно обживаться на новом месте, когда не знаешь, по-дружески к тебе отнесутся местные жители или враждебно, и то, что в целом люди в Коуве неплохие, надо только привыкнуть, что тебя всегда будут держать на некотором расстоянии.

Аллейн перевел разговор на соседей. Знает ли миссис Планк Феррантов с соседней улицы, у которых остановился его, Аллейна, сын?

Миссис Планк ответила, что не очень хорошо, миссис Феррант держится замкнуто, и миссис Планк ее жаль.

– Правда? – удивился Аллейн. – Почему же?

Чувствуя себя неловко из-за того, что ей приходится пересказывать сплетни, миссис Планк ответила, что половину времени Феррант проводит во Франции, и откуда у них деньги, никто не знает, и он никогда не берет жену с собой в поездки, а когда бывает дома, то счета деньгам не ведет и покупает ей посудомоечные машины и холодильники, ну и, в общем, всем кажется, что миссис Феррант можно только пожалеть. Хотя, если уж на то пошло, сама миссис Феррант когда-то тоже…

– Ну, ладно, дорогая, скажи, – смущенно разрешил Планк.

– Ну, это то, что я знаю, – ответила миссис Планк. – Да и ты знаешь, Джоуи.

В мозгу Аллейна возник образ деревенской жительницы, жены полисмена, которая лишена возможности посекретничать с соседками, которой всегда приходится держать язык за зубами и, по большому счету, оставаться для всех чужой.

– Я уверен, что миссис Планк – сама скрытность, – сказал Аллейн. – Но мы будем признательны за любую информацию об обстановке в деревне, так ведь, Планк? Вы говорили что-то о миссис Феррант?

Оказалось, что есть только одна соседка, с которой миссис Планк может по-дружески поболтать. Это вдова из соседнего дома, которая была швеей в Л’Эсперанс в то же время, когда там работала миссис Феррант.

– Десять лет назад, – пояснила миссис Планк и добавила, покосившись на мужа, что миссис Феррант потом ушла с работы и вышла замуж. А мальчику ее еще нет одиннадцати. И зовут его Луи.

– Они французы, – добавила миссис Планк.

– Как и большинство жителей острова, дорогая, – сказал Планк.

– Ты же знаешь, Джоуи, – кивнула она ему, – что были неприятности. С ним.

– Какие неприятности? – спросил Аллейн.

– Содержание, – сказал Планк. – Ребенка. Даже до Бон-Аккорда слухи доходили.

– Ага, что я говорила? Тот еще тип! – триумфально воскликнула миссис Планк.

Мистер Фокс пошутил, что миссис Планк надо было служить в разведке, и на этом они расстались.

Аллейн и Фокс свернули на главную улицу и подошли к коттеджу Феррантов. Окно в комнате Рики было широко распахнуто, в нем виднелась копна непослушных волос. Молодой человек сидел, склонившись над письменным столом. Аллейн пристально посмотрел на него, желая, чтобы сын поднял голову. Он поднял, и лицо его с фингалом под глазом озарилось улыбкой.

– Доброе утро, шеф, – сказал Рики. – Доброе утро, дядя Фокс. Подниметесь? Или мне спуститься?

– Поднимемся.

Вид у Рики, открывшего парадную дверь, был слегка смущенный, в руке он держал открытку.

– Миссис Феррант ушла на рынок, – пояснил он. – Глядите. У двери лежала на коврике, вместе с моей почтой. Только что принесли.

На открытке была изображена красочная базарная площадь с подписью: «La place du marche, La Tourniere»[28]. Рики перевернул открытку. Под французским штемпелем было небрежно написано: «Мистеру Ферранту». И больше ничего.

– Почерк его, – сказал Рики. – Он мне квитанции давал. Так он и подписывается. Посмотри на штемпель, шеф.

– Час ночи, Ля-Турньер. Отправлена вчера. Авиапочтой.

– Однако вчера он был в Сен-Пьере. Даже если не Феррант столкнул меня с пристани, то в кафе-то точно был он. А где это, Ля-Турньер?

– К северу от Марселя.

– Марселя?! Но это же…

– Примерно шестьсот или семьсот километров от Сен-Пьера. Пойдем наверх, – сказал Аллейн.

Он положил открытку обратно на коврик и добрался до верхней ступеньки лестницы, когда остальные двое только преодолели ее половину. Едва они успели войти в комнату Рики, как в замке внизу повернулся ключ.

– Как ты узнал, что она идет? – спросил Рики.

– Она задевает сумкой о дверь, пока ищет ключ. Ты не слышал?

– Не-а, – сказал Рики.

– Ну, не у всех феноменальный слух, – сказал мистер Фокс, благодушно глядя на крестника.

– Рик, почему ты думаешь, что тебя столкнул Феррант? – вдруг спросил Аллейн.

– Почему? Просто знаю, что это он и все. А почему… не знаю. Я был уверен. Хотя, если подумать, это мог быть и Сид.

– Предположим чисто теоретически, что тебя столкнул Феррант. Возможно, сразу после он решил убраться куда-нибудь на время, каким-то образом улетел в Ля-Турньер и отправил открытку из аэропорта. Во сколько ты упал с пристани?

– Мои часы остановились в три часа восемь минут.

– Когда вчера мы прибыли в Сен-Пьер в четыре дня, самолет как раз вылетал в Марсель. Если бы даже он сделал остановку в Ля-Турньер, – мистер Фокс скривил рот в причудливой ухмылке, – то был бы там к шести-тридцати, верно?

– А что мешало Ферранту быть в Ля-Турньер и вылететь в Сен-Пьер вчера самым ранним рейсом?

– Как вы там раньше говорили, мистер Аллейн? – спросил Фокс с серьезным видом. – Да хватит смеяться. Устами младенца!..

– Да, именно так я и говорил, – подтвердил Аллейн. – В любом случае, надо будет связаться с «наркокомандой», как ты, Фокс, называешь французское отделение по борьбе с наркотиками. Феррант у них тоже на учете. Предполагается, что он знаком с кем-то из преступной верхушки.

– Где? – спросил Рики.

– В Марселе.

– Ничего себе! А вдруг ему приказали от меня избавиться? Потому что Сид доложил, что я догадался про его махинации с красками?

Фокс взглянул на Аллейна и громко кашлянул.

– Не забывай, что у нас пока нет никаких доказательств насчет Джонса и красок. Может быть, доказать это невозможно, как и существование херувимов. Возможно, он чист аки ангел небесный. Но эту версию надо разработать. Допустим, когда Сид в следующий раз отправится в Лондон со своим этюдником, наши ребята задержат его в Уэймуте, перетряхнут все белила и ничего не найдут, кроме одной несчастной таблетки амфетамина. Тогда окажется, что он либо чист, либо почуял опасность и прикрыл лавочку.

– А нельзя ли его причастность доказать каким-нибудь другим способом?

– Как? – сказал Фокс, склонный считать своего крестника младенцем, который глаголет истину.

– Ну… например, обыскать его конуру.

– Если он еще во Франции, – сказал Аллейн.

– Самое время.

– Мы с Трой когда-то договорились, – сказал Аллейн, обращаясь к Фоксу, – по некоторым соображениям, не посвящать сына в тонкости полицейской работы. И блестяще в этом преуспели, как видишь.

– Да ладно тебе, – усмехнулся Рики.

– Однако мы пришли сюда не методы расследования обсуждать, а спросить тебя, что говорил Харкнесс насчет указаний, которые он дал в тот день Сиду. Можешь вспомнить?

– То, что он велел Сиду отвести Рыжуху к кузнецу и ужасно разозлился, когда Сид этого не сделал? Он еще сказал тогда, что вот, мол, Сид ее и убил.

– А что на самом деле делал Джонс?

– Довольно быстро ушел. После того, как съездил за овсом.

– Мы не знаем, – с нажимом сказал Фокс, – кто находился в конюшне после вашего отъезда и до возвращения. Кроме Харкнессов, разумеется. Или Планк уже занимался этим вопросом?

– Узнаем у него. Ладно, Рик, не будем больше тебя мучить вопросами.

– Лучше мучить вопросами, чем вообще ни во что не посвящать.

– Можно спросить, как продвигается работа? – поинтересовался Фокс, уважительно глядя на толстую пачку исписанных листов на столе.

– С трудом, дядя Фокс.

– Так может, чем больше труда вложено, тем лучше получится?

– Какие приятные слова! – сказал Рики. – Буду надеяться, что вы правы.

– Он часто оказывается прав, – подтвердил Аллейн.

– А-а… про тех, кто был в «Лезерс» тогда днем, – сказал Рики. – Луи Фарамонд еще. У него свело ногу, и он вернулся раньше.

– И нам никто не сказал! – с шутливой укоризной заметил Аллейн. – Во сколько бы он добрался до «Лезерс»?

– Если бы поторопился, то, думаю, примерно около трех. Он ехал, держа правый сапог в руке и вынув правую ногу из стремени. Наездник он очень хороший.

– Он не упоминал, что Харкнессы ссорились, когда он приехал?

– Забавно, – произнес Рики, уставившись на отца. – Не знаю.

– Его разве не вызывали свидетелем на дознании?

– Нет, не вызывали. Наверное, никто не думал, что он вернулся раньше.

– Не может же быть, чтобы никто из вас об этом не сказал!

– Может, другие говорили; я никого не видел со дня дознания. Или, может, он расседлал лошадь, отвел ее в конюшню и ушел, никого не встретив. А мы позже вернулись. Конечно, если бы он что-то заметил, то сказал бы, разве нет?

После длительной паузы, во время которой Фокс несколько раз кашлянул, Аллейн пояснил, что как детективы-следователи они разрабатывают сразу две версии: и убийства, и крупной поставки героина и что было бы проще, если бы удалось обнаружить связь между этими двумя преступлениями.

– Ага, – сказал Рики.

– Что? – переспросил отец.

– Совсем забыл. А теперь ты упомянул связь…

– Объясни, объясни, образованный отрок[29], – терпеливо процитировал Аллейн.

– Да пустяки, наверное, но в ту ночь, когда я вернулся от Сида… – И он описал встречу Ферранта и Луи Фарамонда на пристани.

– Во сколько это было? – спросил Аллейн, помолчав.

– Около часу ночи.

– Странное время для встреч, да?

– Я подумал, что Луи Фарамонд рыбачит с Феррантом. Но не разглядел, вместе они приплыли или нет.

– А не было впечатления, что они только что встретились?

– Да, было.

– И ты слышал только, как Луи Фарамонд сказал: «Ладно» или «Ладно, осторожно» или «Осторожно». Да?

– Прости, шеф, – извинился Рики. – Дальше случилось столько всего, что я совсем забыл про эту встречу.

– Да уж, понятно, – сказал Фокс.

Аллейн решил, что так или иначе придется нанести визит Фарамондам. Рики смущенно признался, что ему звонила Джулия и выразила намерение пригласить их на обед.

– Я ответил, что ты бы с удовольствием, но пока ужасно занят. Правда ведь?

– По крайней мере половина этого высказывания верна. Ты сама тактичность, Рик. Уверен, что не хочешь пойти в дипломаты? Как она вообще узнала, что я здесь?

– Луи видел тебя в гостинице. Вчера вечером.

– Ясно. По-моему, сейчас не время для званых ужинов. А сегодня утром они дома? Не знаешь?

– Возможно.

– И вот еще что, Рик. Боюсь, придется прервать твои каникулы в Коуве.

Сын уставился на него недоуменно.

– Нет! – воскликнул он. – Почему?

Аллейн подошел к двери и открыл ее. Миссис Феррант, стоя на коленях, натирала воском нижние ступеньки лестницы. Она подняла голову, и они с Аллейном встретились взглядами.

– Bonjour madame![30] – весело поприветствовал ее Аллейн. – Comment ça va?

– Pas si mat, monsieur[31], – ответила она.

– Toujours affairée, n’est pas[32]?

Она сказала, что да, так и есть, а он – что как раз собирался ее искать. Потерял ручку и хотел спросить, не находила ли мадам ее в гостиной вчера вечером после его ухода. Нет, мадам не находила. Отпустив несколько комплиментов, Аллейн вернулся в комнату и закрыл дверь.

– Шеф, но почему… – начал Рики взвившимся голосом.

Аллейн и Фокс одновременно приложили указательные пальцы к губам.

Рики невольно хихикнул.

– Вы похожи на мальчиков-переростков из детского хора, – сказал он уже тише. – Может, окно закрыть? А то вдруг по улице кто подозрительный шатается?

– Закрой, – попросил Аллейн.

Рики закрыл окно, и шутить ему расхотелось.

– Ладно, извини, – сказал он. – Но почему?

– Если Феррант скоро вернется, то нельзя оставаться в доме, хозяин которого хотел тебя убить.

– Я хочу остаться! Мне сейчас работается лучше. И я – невольный участник всех этих событий. Да и вообще, он еще не вернулся. Больше всего я хочу посмотреть, как это дело раскроют.

Фокс и Аллейн взглянули на молодого человека так сурово, что Рики стало не по себе.

С улицы раздался прерывистый автомобильный гудок.

– Это Джулия, – не своим голосом пробормотал Рики.

Аллейн открыл окно и высунулся на улицу. Рики услышал знакомый волнующий голос.

– Вы?! – воскликнула Джулия. – Как здорово! А мы вас ищем.

– Я сейчас спущусь. Минутку.

– Встретимся у Планка, – кивнул Аллейн Фоксу, потом обратился к Рики: – Пока, старина.

Спускаясь по лестнице, он думал: «Черт, надо же, как побледнел. Крепко парень влип».

III

Джулия сидела в своем роскошном спортивном автомобиле, а Бруно чуть ли не вдвое сложился на откидном заднем сиденье позади нее. Она была вся в белом, и Аллейну вспомнилось, что на корабле она повязывала на голову алый шарф и носила перчатки. Огромные солнечные очки подчеркивали бледность ее кожи и красивый изгиб рта. Когда она смеялась, то слегка кривила верхнюю губу, становясь похожей на озорную девчонку, что выглядело чрезвычайно привлекательно.

«Бедный Рик, – подумал Аллейн. – Он бы никак не смог устоять. Хотя в целом, пожалуй, ему это на пользу».

Рики, стоя у окна, видел, как отец пожал руку Джулии и по ее приглашению сел на пассажирское сиденье рядом с ней. Она посмотрела на него так же, как иногда смотрела на Рики и, сняв темные очки, улыбнулась. Она о чем-то живо говорила, а отец – удивительно! – слушал ее вежливо и внимательно. Когда она говорила так с Рики, то он, например, мог только улыбаться, и ему приходилось следить за своим выражением лица, чтоб не выглядеть совсем уж глупо и время от времени закрывать рот.

Отец же совсем не выглядел нелепо.

Джулия замолчала и перестала смеяться. Наклонившись к Аллейну, она внимательно слушала, что он ей говорил все с тем же вежливо-отстраненным выражением лица. Так мог бы вести себя врач или, например, адвокат.

О чем они говорят? О Луи?

– Рики, – объяснял в это время Аллейн, – попал в небольшую переделку. Это я велел ему держать язык за зубами.

– А я-то ему надоедала. Бедняжка! – воскликнула Джулия и разразилась искрящимся смехом.

– Ничего, он справится. Несмотря на дипломатию, которую развел сержант Планк, всем в Коуве понятно, что не все так просто.

– Вы про несчастный случай?

– Да.

– Это был не несчастный случай?

– Пока нет убедительных доказательств, что это несчастный случай. Ваши кузены сейчас у вас?

– Кто вас интересует? Луи или Карлотта?

– Луи.

– Вы сидите на его куртке. Он ушел за сигаретами.

– Простите, – Аллейн вытащил из-под себя куртку и расправил ее. – Какая красивая, жокейская!

– Уж слишком красивая. Накинет ее себе на плечи и перед вами – сам Дэвид Нивен[33].

– О, пуговицы на рукаве не хватает. Может, оторвалась, когда я сел на куртку? Как ужасно, сейчас поищу.

– Не нужно. Дочка моя могла оторвать. А зачем вам Луи?

– Спросить, не видел ли он чего-нибудь необычного, когда вернулся в «Лезерс».

Джулия обернулась и посмотрела на своего юного деверя.

– Вроде бы нет. Ты не знаешь, Бруно?

– Он только сказал, что никого не видел или что-то вроде этого, – произнес Бруно ломающимся голосом.

– И кстати, – сказал Аллейн, – перед тем, как прыгнуть через овраг – великолепный, кстати, прыжок! – вы не спускались его осмотреть?

– Нет, – произнес Бруно после долгого молчания.

– Правда? То есть, если бы там было что-то странное, вы бы не заметили?

Бруно покачал головой.

– Например, железная труба вдоль изгороди?

– Там не было трубы.

– Только терн? А проволока?

Аллейну показалось, что Бруно сейчас что-то скажет, однако тот молча покачал головой и уставился в пол.

Джулия подмигнула Аллейну и заговорщицки толкнула его колено своим.

– Можно я пойду в магазин? – спросил Бруно.

– Конечно, дорогой. Если увидишь Луи, скажи ему, кто здесь, ладно? Он сигареты, наверное, покупает в «Треске и бутылке».

Бруно выскользнул из машины и, ссутулившись, пошагал вдоль улицы.

– Не обращайте внимания, – сказала Джулия. – Он переживает из-за прыжка.

– Почему?

– Считает, что подал идею мисс Харнесс.

– Харнесс?

– Постоянно путаю ее фамилию. Все думают, что я говорю так ради смеха, но я не специально.

– Я так понимаю, она была одержима этим прыжком.

– Бруно вообразил, что он сыграл решающую роль, и корит себя за это. Если прыжок не упоминать, он, конечно, забывает про него и как ни в чем не бывало лазает по скалам и наблюдает за птицами. А с Касом что? – спросила Джулия и, видя замешательство Аллейна, пояснила: – Ну, Кас. Дядя.

– Замкнулся в себе.

– Горничные сказали няне, что он пьет беспробудно из-за угрызений совести. И откуда только узнали? Хотя понятно: почтальон, посетители конюшни, приятель Рика Сид. Правда, он сбежал.

– Сбежал?

– Наш осторожный Рик сказал, что просто уехал в Сен-Пьер-де-Рош, но в деревне считают, что сбежал. Няня так сказала. У нее обширный круг друзей, и все как один утверждают, что Сид удрал.

– А почему, как они думают?

– Только это вы тоже не принимайте всерьез, – сказала Джулия, распахивая глаза, и затараторила: – Во-первых, она говорит, слухи поползли, еще когда дознание отложили, к тому же все знали про беременность. То есть, Кас прилюдно негодовал из-за этого, поэтому все и знали. А поскольку она часто бывала у Сида, то сложить два и два труда не составило. – Джулия осеклась, потом продолжила изменившимся тоном: – Вы когда-нибудь задумывались, насколько более точным было бы это выражение, если бы вместо два и два говорили один и один?

– Мне это в голову не приходило.

– Дарю идею. Так на чем я остановилась?

– Кажется, собирались мне рассказать о чем-то, к чему не нужно относиться всерьез.

– А, спасибо! Ну, так вот, когда приехали вы, все решили, что полиция следит за Сидом, потому что он… э-э… предположительный отец? Няня-то, конечно, не так выразилась.

– Предполагаемый или возможный.

– Да, именно. Предполагаемый отец. Но почему-то я в это не верю. И хотя больше ничего конкретного няня не говорит, общий смысл таков: Сид боялся, что Кас возьмет в руки кнут и заставит его жениться на Дульси.

– И что сделал Сид?

– Ну, так прямо об этом не говорят, только намекают.

– На что?

– На то, что Сид подтолкнул ее. К прыжку. В надежде…

– Ясно.

– Ну, а потом ваше появление…

– Да я только вчера вечером приехал.

– Наша няня вчера ходила играть в вист. Некоторых женщин мужья встречали по пути домой из «Трески и бутылки», а сержант Планк вас представил тем, кто там был.

– Ясно, – повторил Аллейн.

– Вот мы и подошли к главному: женщины, которые играли в вист, говорят, что все это как-то странно. Никто не верит, что вы приехали просто проверить, как работает Планк с ребятами. Они, кстати, все очень взволнованы вашим приездом.

– Как любезно с их стороны.

– Мы тоже, конечно. А вот и Луи с Бруно. Вы, наверное, хотите с Луи побеседовать? Я тогда ненадолго поднимусь к Рики.

– У него фингал, он будет стесняться, но обрадуется.

Аллейн проворно выбрался из машины и открыл Джулии дверцу.

– Как мило, – сказала Джулия, пристально на него посмотрев, и ушла.

Появление на набережной Луи Фарамонда временно превратило маленький порт и рыбацкую деревню в подобие модного курорта. Шелковистый синий джемпер-поло, брюки из гладкой блестящей ткани, золотые наручные часы, золотой медальон на тонкой цепочке – во всем этом не было перебора, но складывалось ощущение, что только благодаря чистой случайности Луи не пошел дальше и не надел какой-нибудь вычурный перстень или даже серьгу.

Бруно, который плелся за Луи, сунув руки в карманы джинсов, нырнул в магазин. Луи подошел к машине и сгладил неловкость, возникшую было между ним и Аллейном улыбками и заверениями в том, что чрезвычайно рад снова его видеть.

– Какой приятный сюрприз! – воскликнул он, протягивая Аллейну руку. – Кто бы мог подумать, что мы так скоро встретимся вновь!

Неподалеку стояла выцветшая на солнце скамейка, где по утрам любил сидеть Рики. Иногда здесь собирались какие-нибудь деревенские знаменитости, столь колоритные, что хоть репортаж о них делай. Ответив на бурные приветствия Луи, Аллейн предложил ему сесть на скамейку и побеседовать.

– Полагаю, вы поняли, что я здесь по работе, – начал Аллейн.

Луи был само внимание.

– Мы так и подумали. По поводу девушки из школы верховой езды, да? Ужасное происшествие.

Несколько неуверенно он спросил, не означает ли все это, что полиция подозревает нечто более серьезное, нежели несчастный случай?

«Интересно, сколько еще раз придется сказать, что мы обязаны все проверить?» – подумал Аллейн.

– Предположить нечто другое было бы невероятной нелепостью, – продолжал Луи. – Что это еще может быть, как не несчастный случай? – И он описал ситуацию так, как ее видели Фарамонды.

– Она была просто одержима этим прыжком. А учитывая ее вес – уж не будем деликатничать, девушкой она была крупной, не меньше одиннадцати стоунов[34], – результат был предсказуем.

Аллейн согласился, что, по всей видимости, так и есть.

– Мы просто пытаемся как можно точнее установить, когда это произошло, – пояснил он. – В отчете коронера сказано, что примерно за четыре-пять часов до того, как ее обнаружили. Но даже это нельзя утверждать с уверенностью. Возможно, она еще какое-то время была жива, несмотря на полученные травмы. А возможно, скончалась сразу же.

– Понятно.

– Когда вы вернулись в «Лезерс»? Я знаю, что у вас свело ногу.

Луи сидел, сцепив руки между коленей.

– Я? Точно не скажу. Наверное, около трех часов. Я вернулся кратчайшей дорогой. Ногу вскоре отпустило, я надел сапог и большую часть пути ехал легким галопом.

– Когда вы приехали, был ли там кто-нибудь?

– Ни души. Я расседлал лошадь и пошел домой.

– Встретили кого-нибудь?

– Нет, никого.

– Не смотрели случайно на изгородь, хотя бы издалека?

– Не могу припомнить. – Луи провел ладонью по затылку. – Возможно. Если и да, то ничего особенного не заметил.

– Новых прогалов в изгороди, например?

Луи покачал головой.

– Рыжую кобылу на холме не видели?

– Конечно, нет. Правда, я туда не смотрел.

– А я думал, вас заинтересует прыжок Бруно.

– Бруно повел себя как дурень. Простите, боюсь, от меня нет никакого толку.

– Вы ведь знали миссис Харкнесс?

– Она приходила как-то на обед в Л’Эсперанс… когда Рики был у нас в первый раз. Он, наверное, вам рассказывал.

– Да, рассказывал. А кроме этого?

– Ну, я бы не сказал, что я ее «знал», – ответил Луи.

На мгновение показалось, что он пытается увильнуть от прямого ответа.

– Она иногда приходила в паб, когда я был там, – продолжил Луи. – Один или два раза, не вспомню уже. Она была не из тех женщин, при виде которых дух захватывает. Бедняжка.

– А встречались ли вы с ней в четверг днем на утесе?

Луи дернулся всем телом, но тут же подавил эту почти рефлекторную реакцию. Удивительно, что при этом он остался спокойно сидеть на скамейке.

– Боже мой!.. Да, по-моему, виделся. Как вы узнали? Да-да, это было в тот день, когда я гулял по берегу. Так что да, виделся.

– Вы условились о встрече заранее?

Луи вскочил и прислонился к бетонной стене мола. На фоне сверкающей гавани и ясного неба он выглядел так, будто сошел со страниц модного каталога мужской одежды. Ветер ласковой ладонью трепал ему волосы.

– Послушайте, – сказал Луи. – Мне это все не нравится. Потрудитесь объяснить, что вы имели в виду.

– С удовольствием. Вашу записку нашли в кармане ее куртки.

– Черт, – тихо выругался Луи.

Он выждал мгновение, а затем с порывистой грациозностью вновь уселся рядом с Аллейном.

– Я бы ни за что на свете не пошел на такое.

– Неужели?

– По нескольким причинам. Во-первых, из-за Карлотты. То есть да, я иногда, бывает, развлекаюсь, и она тоже… Однако в свете произошедшего, если она узнает…

Аллейн молчал.

– Вы же понимаете, ничего серьезного. Абсолютно никакой… привязанности. Просто Дульси оказалась необычайно хороша в одном деле и совершенно не церемонилась. Поймите, я ужасно не хочу, чтобы об этом стало известно Карлотте. Чтобы это где-нибудь всплыло. Учитывая обстоятельства.

– Не всплывет, если не будет иметь значения для дела.

– Ну и слава богу. Хотя не вижу, какое это может иметь значение.

– Встреча на утесе была единственной?

– Не помню точно… Да, пожалуй.

– А в записке сказано: «В обычное время».

– Хорошо, хорошо. Я ведь сказал, что не помню точно.

– Ну, такое вы бы вряд ли забыли, – мягко сказал Аллейн.

– Просто все это для меня ничего не значило. Я же уже объяснил. Чистая случайность.

– Вы уверены?

– Что вы хотите сказать, черт побери?

– Она была беременна.

– Если вы пытаетесь намекнуть… – Луи осекся.

Он говорил громко, однако, взглянув на окно Рики, резко замолчал. В последовавшей тишине можно было услышать голос Джулии. Аллейн оглянулся и увидел, как она мелькнула в окне. Потом помахала им и отвернулась. Рики было едва видно на заднем фоне.

– Это совершенно исключено, – сказал Луи. – Можно даже не рассматривать такую возможность.

– Есть ли у вас какие-либо предположения насчет того, кто отец?

Какое-то время Луи молчал, потом сказал, что если откровенно, то отцом мог быть кто угодно. Аллейн не сомневался, какой будет его следующая фраза.

– Та еще была девица… Это все, о чем вы хотели со мной поговорить?

– Пожалуй. Мы пытаемся установить, не заходил ли кто в «Лезерс» в тот день. Для порядка. Обычная формальность.

– Да, понимаю. Простите, что не совсем благосклонно отнесся к тому, что меня допрашивают с пристрастием.

– Жаль, если вам так показалось.

– Ну, вы же подловили меня на записке.

– Вы еще не видели, как мы допрашиваем с пристрастием, – улыбнулся Аллейн.

– Я из-за Карлотты… Вы ведь понимаете?

– Вероятно.

– Наверное, меня уже не исправить… – Луи потянулся, словно сбрасывая с себя напряжение. – Рики, похоже, нравятся прелести жизни в Дип-Коуве и в доме Феррантов. Не представляю, какие занятия он для себя находит, когда не пишет.

– Он говорил что-то насчет ночной рыбалки и встречи с мистером Феррантом рано утром… Вы не рыбачите?

Луи не ответил. На какое-то мгновение он застыл, как будто в замедленной съемке – кадр уже сменился, а с лица еще не исчезла улыбка из предыдущей сцены. Заминка была так мимолетна, что могла просто привидеться.

– Я? Нет. Слишком ценю блага цивилизации и личный комфорт. – Он вынул из кармана сигаретницу и недрогнувшей рукой заполнил ее сигаретами из новой пачки. – Что-нибудь еще?

– Все, – бодро ответил Аллейн. – Простите, что вызвал к жизни духов прошлого.

– Ничего, – пожал плечами Луи, – переживу. Жаль, что помощи от меня было мало. – Он взглянул на окно Рики. – А что это за прыжок с пристани, про который все говорят?

Аллейн объяснил, что Рики поскользнулся на мокрых досках и, падая в море, ударился о железную сваю.

– Вид у него тот еще, – добавил он. – Не хочет никому показываться.

Луи сказал, мол, это мы еще посмотрим, и с наигранной жизнерадостностью запустил в окно пригоршней гравия (несколько камешков попали в парадную дверь). В окне появился недовольный и пунцовый от смущения Рики. Луи сделал ему знак открыть окно, а когда тот послушался, театрально продекламировал:

– «Но тише! Что за свет блеснул в окне?!»[35]

Джулия встала позади Рики и взяла его за руку.

– Сбавь громкость, Луи, – велела она. – Смущаешь обитателей местных.

Местные обитатели в лице согбенного древнего старика, плетущегося к пабу «Треска и бутылка», и трех дошколят, остановились и уставились на Луи. В соседних домах открылись два окна. Мистер Мерсер вышел из магазина и зашел обратно.

Гораздо более интересным было то, что парадная дверь дома Феррантов распахнулась, и оттуда вылетела миссис Феррант, крича на ходу:

– Louis, assez de bruit![36] Что ты творишь? Petit mechant.[37]

Чуть не столкнувшись нос к носу с Луи Феррантом, она замерла и резко закрыла рот.

– Доброе утро, Мари, – сказал Луи. – Меня ищешь?

Глаза ее сузились, кулаки сжались. На мгновение Аллейну показалось, что она сейчас набросится на Луи, но вместо этого она повернулась к суперинтенданту:

– Простите, мистер Аллейн, глупая ошибка. Мой сын иногда шалит и бросает камушки. – И она величаво вернулась в дом.

– Надо признать, меня тут не очень-то жалуют. – Луи посмотрел на Джулию в окне и прокричал: – На ланч опоздаем! Идешь?

– Найди Бруно, – отозвалась Джулия. – Я сейчас спущусь.

Аллейн посмотрел на наручные часы.

– Я ужасно опаздываю. Простите, должен вас покинуть.

– Простим все, что угодно, – крикнула сверху Джулия. – Кроме отказа прийти к нам в гости. Au revoir[38].

IV

Рики предпочел бы, чтобы Джулия не видела его с фингалом – глаз был полузакрыт, из-за чего казалось, что Рики игриво подмигивает. Он сконфузился и оробел, когда она вошла в комнату. Джулия посмеялась, но по-доброму и сначала не стала спрашивать о подробностях инцидента. Как ни странно, наряду с облегчением, он ощутил и некоторую обиду из-за того, что она ни о чем не спросила.

Не стала она мучить его и расспросами о делах отца, а вместо этого рассказывала о приключениях Фарамондов в Лондоне, спрашивала, как ему пишется, и повторяла свое смешное предложение помочь ему с книгой. Она постоянно перескакивала с одной темы на другую. Пожаловалась, что дети ведут себя ужасно.

– Вечно дурачатся и корчат рожи, и вообще стали такие заурядные! Я уже начинаю думать, что нам их подменили.

– Да ну что вы, – сказал Рики.

– Серьезно! Нет, конечно, я люблю их до умопомрачения и балую больше всех. Мы решили, что им нужен гувернер.

– А они не слишком маленькие? – удивился Рики.

– Совсем нет. Он необязательно должен учить их всему; хотя бы пусть держит в ежовых рукавицах и придумывает всякие игры, чтобы гонять их до изнеможения. Может, мистер Джонс?..

– Вы ведь это сейчас не всерьез сказали?

– Нет, пожалуй. Подумала, что он мог бы учить их живописи. У Селины похожий стиль рисования. Если направить ее способности в нужное русло… Впрочем, если он все еще кутит в Сен-Пьер-де-Рош…

– Я не знаю, где он сейчас.

– А разве вы не вместе развлекались в Сен-Пьере?

– Нет-нет, – поспешно сказал Рики. – Не вместе. Просто в одно и то же время там оказались. Я ездил всего на один день.

– Понятно, – сказала Джулия, внимательно глядя ему в лицо. – Похоже, не очень ваша поездка задалась.

Рики неохотно поддержал ее веселость. Тогда Джулия подошла к окну и помахала Аллейну и Луи.

– Их вид не предвещает ничего хорошего, – сказала она, а потом добавила, безуспешно стараясь, чтобы ее слова прозвучали как можно небрежнее: – Они такие разные.

– Не понимаю. В чем именно?

– Ну, как две противоположности. Так ведь говорят? О, ладно вам, Рики. Вы прекрасно знаете, о чем я. Они как бриллиант и стекляшка. Причем сразу ясно, кто есть кто.

Это было настолько не похоже на все, что Джулия говорила Рики за время их краткого знакомства, и так откровенно, что он не нашелся с ответом. Джулия подошла к нему ближе и пытливо посмотрела ему в глаза, будто собираясь сказать еще что-то очень смелое и неожиданное.

У Рики побежали мурашки по рукам и заколотилось сердце.

– Бедный, бедный Рики. – Джулия коснулась ладонью его здоровой щеки. – Я совсем вас запутала. Не обращайте внимания.

В голове Рики пронесся вихрь противоречивых мыслей. «Ну вот, все кончено», – подумал он сначала. И сразу же: «Вот это да, Джулия в моих объятиях, я держу ее за талию» и «Что она имела в виду, так отзываясь о Луи?».

И сразу после этой мысли он поцеловал ее.

– Нет-нет, – сказала Джулия. – Мой дорогой мальчик, не надо. Что ты делаешь? Рики, пожалуйста, не надо.

Она отстранилась.

– Боже мой, ты застал меня врасплох. – Она изобразила крайнее удивление и, шутя, процитировала: – Стыд и срам таким наглецам![39]

«Она даже не смутилась, – подумал Рики. – С таким же успехом ее могла поцеловать Селина».

– Прости, – сказал он. – Ты в некотором смысле меня к этому подтолкнула.

– Я? Как мило! Приятно знать, что я не потеряла сноровку. Надо Джасперу сказать, ему понравится.

– Как ты можешь? – тихо спросил Рики.

– Мой дорогой, прости. Это жестоко. Я не скажу Джасперу, даже в мыслях этого не было. – Она чуть-чуть помолчала, а потом как ни в чем не бывало продолжила говорить, будто он робкий гость, а она должна сделать так, чтобы он забыл о стеснении. Рики старательно отвечал и даже не всегда невпопад, но все равно испытывал унижение и, как ни странно, досаду.

– Ты получил приглашение на вечеринку к Касу? – спросила она.

– На вечеринку? Нет.

– Ну, не на вечеринку, конечно, хотя мы же все помним про корзинки с едой. Я про его религиозное собрание. В амбаре «Лезерс» в воскресенье. Тебя обязательно пригласят. Приходи. И отца приводи. Вообще, похоже, все приглашены. С джентльменов – пятьдесят пенсов. Нас всех пригласили. Пожалуй, мы пойдем, хотя Луи, возможно, уедет. На последней странице приглашения написано «Истина!» с кучей восклицательных знаков и «Откровение!» огромными буквами. После поедем в Л’Эсперанс ужинать, если еды в корзинках не хватит.

Тогда-то Луи и швырнул гравием в стекло. Рики подошел к окну. На улице стоял Луи, а за ним – Аллейн, будто бы иллюстрируя смелое наблюдение Джулии. Рики взглянул на отца как-то по-новому – такой невозмутимый, и вид у него авторитетный. А Луи – напыщенный красавчик с лукавым взглядом и широкой улыбкой… Рики стало понятно, что Джулия имела в виду, когда сказала, что они такие разные.

Рики открыл окно, Луи прокричал свою дурацкую цитату из «Ромео и Джульетты», Джулия попросила его не шуметь, а миссис Феррант выскочила из дома и зашла обратно.

По-деловому разобравшись с ситуацией, Джулия закрыла окно и вернулась к Рики.

– Все, Фарамондам пора убираться. – Она посмотрела ему в глаза, засмеялась своим фирменным смехом и быстро поцеловала его в здоровую щеку.

Уходя, она радостно поприветствовала миссис Феррант.

Рики остался неподвижно стоять в комнате. Он слышал, как завелся мотор, как автомобиль с урчанием въехал на холм, направляясь к главной дороге. Потом выглянул из окна. Отца нигде не было видно, маленькая улочка полностью обезлюдела.

«А теперь, – подумал он, – пора сесть за работу».

V

В доме за углом, в кабинете сержанта Планка, Аллейн разговаривал с марсельским коллегой, инспектором Дюпоном. Разговор велся на французском, и мистер Фокс изо всех сил в него вслушивался. У Дюпона был провансальский выговор, который при надлежащей степени громкости напоминает металлический грохот, тем самым полностью исключая возможность возражений со стороны собеседника. Голос инспектора проникал в каждый уголок комнаты, вгоняя Фокса в ступор. Наконец, когда после обмена прощальными словами, Аллейн повесил трубку, Фокс откинулся на спинку стула, расслабил сведенные от напряжения брови и глубоко вздохнул.

– Уж очень быстро говорит, – устало произнес он и добавил с сожалением: – И на линии шумновато было. – Потом обратился к сержанту: – А вы все поняли?

– Я, мистер Фокс? Я не говорю по-французски. Мы сюда переехали всего четыре года назад. Пытались выучить, и хозяюшка моя, и я сам, но что-то не особо получилось, да и у них тут свой говор. Я когда в «Треску и бутылку» захожу, местные всегда на него переходят.

«Еще один признак того, как одинок сельский полицейский», – подумал Аллейн.

– Ну что ж, – сказал он вслух. – Ферранта видели в Ля-Турньер и в Марселе.

– Что я говорил? – оживился Фокс.

– А еще он ездил в местечко близ Марселя, где живет, причем на широкую ногу, один тамошний туз, насчет которого у полицейских имеются серьезные подозрения. Но ничего вменить ему они не могут. Все как обычно. Давняя история.

– И что они предпринимают?

– Много чего. Мимо «наркокоманды» муха не пролетит незамеченной; стоит им что-то заподозрить, как они тут же начинают копать. Однако французы без особого энтузиазма берутся за расследования, которые не сами начали. Ну и, между нами говоря, не так строго они следят за мелкими портами, как надо бы. Дюпон – один из лучших профессионалов. С ним очень даже хорошо можно работать, главное – никоим образом не задевать его самолюбие. Он говорит, что у них на этого персонажа – кстати, корсиканца, как и большинство таких типов, – уже талмуд целый набрался: по образованию химик, почти миллионер, живет в шикарном особняке между Марселем и Ля-Турньер, рядом – оборудованный по последнему слову техники якобы научно-исследовательский центр, где этот «эксперт» превращает морфин в героин.

– Ничего себе! – воскликнул Фокс. – И его до сих пор не повязали?

– Согласно французским законам, для ареста требуются подробные и убедительные доказательства. Их у наших коллег недостаточно. А за Ферранта они сейчас взялись всерьез. В Ля-Турньер он всегда останавливается в дорогом отеле, который известен как место встречи наркоторговцев. Вчера утром он неожиданно съехал оттуда. Да, помню, Рики так и сказал. Ферранта пасут уже несколько недель. Информация, похоже, поступила от разгневанной бывшей любовницы, узнавшей, что он женат.

– Дюпон ведь сказал что-то про Джонса? – спросил Фокс.

– Да. Ища улики против Ферранта, они решили выяснить, не совершает ли еще кто-нибудь из жителей острова регулярные поездки в Сен-Пьер, и вышли на Сида. Пока что это мало что дало, но как вы, возможно, заметили, когда я сказал Дюпону, что Джонс – приятель Ферранта, децибел в его голосе прибавилось. Так чаще всего и бывает в делах с контрабандой наркотиков: за каждым явным подозреваемым стоит фигура на следующей ступени преступной иерархии, контролирующая поставки на остров. Схема очень разветвленная и продумана до мелочей. В каком-то смысле это похоже на трудовые лагеря в странах с тоталитарным режимом: надсмотрщик рапортует начальнику, а за ним самим тоже кто-то наблюдает и рапортует на самый верх. Разумеется, между ними должен быть еще кто-то, скажем, агент типа Ферранта и главарь, как тот миллионер в замке возле Марселя. Дюпон уверен, что такой человек есть.

– И что все это нам дает? – поинтересовался Фокс.

Аллейн беспокойно зашагал по маленькому кабинету, на подоконнике зазвенела синяя стеклянная бутылка. На кухне миссис Планк разговаривала с дочкой.

– Ну, мне, например, – сказал наконец Аллейн, – это дает одну фантастическую версию, основанную только на предположениях, а потому недостойную внимания.

– А нам можно ее услышать?

– Ладно, расскажу. Может, хоть тогда перестану думать о ней. В общем, так. На рассвете Феррант прибывает в Ля-Турньер, а Сид Джонс – в Сен-Пьер. Сид теперь убежден, что Рик поехал в Сен-Пьер, чтобы за ним шпионить. Беспокойство его нарастает, и по прибытии он звонит Ферранту. Разговаривают они полунамеками, но у них есть своя секретная фраза, которая означает «Надо поговорить». Феррант прилетает в Сен-Пьер первым утренним рейсом – Дюпон говорит, что есть самолет в семь утра. Они встречаются в кафе напротив фабрики «Джером и К°». Рик сидит в кафе, изображает ищейку и следит за Сидом через дыру в газете. За этим нелепым занятием его застает Феррант. Рик уходит из кафе. Сид, совсем потеряв присутствие духа, да еще и вколов себе дозу наркотиков, рассказывает о своих подозрениях Ферранту, и Феррант, который сам видел моего сына с газетой, помня о том, что я полицейский, решает, что Рики надо убрать. Кто-то из них следит за ним, тут как раз начинается гроза, и парня сталкивают с пристани. – Аллейн на мгновение закрыл глаза. – Если бы паром сидел в воде ниже… – Он осекся.

– Да, пожалуй, так, – сказал Фокс.

Планк прокашлялся.

Какое-то время все трое молчали. Миссис Планк тихонько пела на кухне, а дочка все время донимала ее вопросами.

– Он считает, что это был Феррант, – наконец сказал Аллейн.

– А этот… Джонс плотно сидит на наркотиках?

– Мы не знаем точно, Фокс.

– Если он принимает их, а похоже, так и есть…

– Да.

– И под влиянием Ферранта…

– Это только догадка, – сказал Аллейн. – И ее не обязательно принимать на веру, так же как необязательно есть, скажем, невкусный торт, который поставили перед вами.

– Однако все сходится, – произнес Фокс после долгого молчания.

Планк утвердительно кашлянул.

– Итак, что дальше? – спросил Фокс.

– Продолжим фантазировать, – сказал Аллейн. – Что делает Феррант? Затаился в Сен-Пьер и ждет новостей о найденном у берега теле? Чтобы вернуться в Ля-Турньер и отрапортовать о том, что дело сделано? Если да, то кому? А что будет делать Джонс? Допустим, он получил новую партию своих напичканных наркотиками красок. Он останется пережидать в Сен-Пьере? Или, окончательно испугавшись, исчезнет в неизвестном направлении?

– Если он наркоман, – сказал Фокс, – то наркотики у него под рукой.

– Простите, мистер Фокс, что вы имеете в виду?

– Его работодателей.

– Наркодилеры обычно не используют тех, кто плотно подсел, Планк, – пояснил Аллейн. – Такие курьеры становятся непредсказуемыми, а потому слишком опасными. Если Джонс подсел, он вылетит из дела.

– Заляжет на дно где-нибудь во Франции?.. – спросил Фокс и тут же добавил: – Впрочем, сейчас это неважно, мистер Аллейн. Если предположить, что ваша гипотеза верна, то мне совсем не нравится, во что ввязался наш молодой человек. Полагаю, вам тоже.

– Конечно, не нравится, – сказал Аллейн с таким нажимом, что сержант Планк вздрогнул. – Никак не могу решить, не отослать ли его домой. Он упорствует в своем желании остаться, и, если честно, я его понимаю.

– Но что будет, когда эти двое обнаружат, что парень выжил и уже рассказал вам все, что знал? У них ведь не останется причин избавляться от него?

– Я об этом тоже думал, Фокс. Вряд ли эти люди так глупы, чтобы открыто убирать со своего пути тех, кто им мешает. И все же… – Он замолчал и посмотрел на сержанта Планка, который взирал на суперинтенданта с пиететом и жадным любопытством. – Дело все в том, что мне трудно смотреть на вещи объективно. Не должен ли я просить об отстранении от дела по причинам личной заинтересованности?

– Джоуи! – позвала миссис Планк с кухни.

Планк извинился и вышел.

– Фокс, – сказал Аллейн, – как надлежит поступить уважающему себя полицейскому, если его сын попал в опасную переделку? Отправить его за границу? Это не выход – у них длинные руки и повсюду связи. Обращаться с Риком как с ребенком я тоже не могу. Он взрослый мужчина. Более того, я не уверен, что он меня послушается. И не хочу, чтобы послушался.

После некоторого раздумья Фокс заключил, что ситуация необычная.

– Не припомню, чтобы в моей практике, да и в вашей тоже, мистер Аллейн, было подобное. Случай уникальный. Если бы это не касалось лично вас, возможно, вы бы углядели в нем некий пикантный момент.

– Какой же, Фокс?

– Вы сказали, что не знаете, какую линию поведения избрать?

– Именно.

– Тогда, при всем моем уважении, думаю, стоит позволить ему поступать так, как он хочет. Пусть останется и действует строго по вашим инструкциям.

– Здесь?

– Здесь.

– А если Феррант вернется? Или Джонс?

– Будет интересно взглянуть на их реакцию.

– Помня о том, что именно пытался сделать Феррант? Или Джонс?

– Ну да. Возможно, Феррант по-прежнему ждет, когда всплывет тело – уж простите, мистер Аллейн, что я так говорю. Думает, что оно застряло под пирсом. Если, конечно, тот матрос с парома не проболтался.

– Паром отплывает в Сен-Пьер только через несколько дней. А Рики взял с матроса обещание, что он будет молчать.

– Допустим, – сказал Фокс. – Но всем известно, что алкоголь развязывает язык.

– Да, как бы то ни было, велика вероятность, что Феррант позвонил жене и узнал, что Рики вернулся целым и невредимым. Кстати, интересно, это у него привычка такая, посылать жене открытки без текста?

– Сообщает, где он?

Сержант Планк вернулся с тарелкой огромных сэндвичей с сыром и солеными огурцами и большой кружкой пива.

– Уже почти три часа, – пояснил он. – Хозяюшка моя говорит, вы, наверное, ужас как проголодались, мистер Аллейн.

– Ваша хозяюшка, сержант Планк, – сказал Аллейн, – просто сокровище, так ей и передайте вместе с нашей благодарностью.

Глава 7

Снова в конуре Сида

Рики пообедал в одиночестве и теперь не мог ни на чем сосредоточиться. Утро выдалось чрезвычайно волнительное – воспоминания о том, как сминается под пальцами блуза Джулии, о ее теплом теле, аромате и гладкой коже щеки казались одновременно и восхитительно явственными, и какими-то нереальными. Гораздо более реальным было то, с какой легкостью она его отвергла.

«Играючи пресекла мое сумасбродное поведение, – думал Рики. – Наверняка она мастерица отшивать восторженных юнцов».

Он впервые остро ощутил их разницу в возрасте и задался неприятным вопросом: а сколько же, собственно, лет Джулии?

Фоном к этим мыслям шли другие, не менее тревожные – о предложении отца уехать из Коува. Этот вариант казался Рики абсолютно неприемлемым, и он с грустью думал о том, как бы им не поссориться.

Занимало его и расследуемое дело: довольно запутанное, с постоянно смещающимися акцентами, противоречиями и непонятным мотивом преступления.

Работать не хотелось. Гавань блестела под полуденным солнцем; где-то далеко, за мысом, нес свои бледно-голубые воды Ла-Манш. Рики решил прогуляться и первым делом поглядел на себя в зеркало в надежде, что лицо выглядит чуть менее карикатурно, чем раньше. К счастью, «лукавый» прищур исчез, хотя синяк еще напоминал по цвету перезрелую сливу.

Со времени возвращения Рики не покидало чувство, что миссис Феррант если не следит за ним, то приглядывает. Вот и сейчас, стоило ему покинуть дом, как в окне гостиной колыхнулись занавески. Это было крайне неприятно.

Он зашел в магазинчик мистера Мерсера, чтобы заменить утерянные сандалии новой парой. Мистер Мерсер, который также выполнял функции почтмейстера, находился в маленьком кабинете, отведенном для нужд почтовой службы Ее Величества. Увидев Рики, он поспешил в магазин, неся в руках письмо и открытку.

– Доброе утро, сэр, – приветливо поздоровался мистер Мерсер, бросив крайне удивленный взгляд на фингал. – Чем могу вам помочь? И нельзя ли воспользоваться вашей добротой? Сегодня почта немного задержалась, мальчик-посыльный только ушел ее разносить. Если не сложно, будьте так любезны, захватите с собой вот это. Премного обязан.

Письмо было от матери Рики, а открытка, как он мельком заметил, – из Сен-Пьера с видом той самой пристани. Адресат – миссис Феррант.

Выйдя на улицу, Рики осмотрел открытку. Снова подпись Ферранта и никакого текста. Молодой человек вернулся к дому и засунул открытку и купленные сандалии в почтовый ящик. Письмо от матери он положил в карман и быстрым шагом направился по набережной к «Треске и бутылке», но заходить в паб не стал.

Вот и улочка, по которой он шел той темной ночью из конуры Сида – как же это было давно! Название, намалеванное краской на кривом потрепанном указателе, гласило: «Рыбачья лестница».

«Я не я буду, если не поразведаю тут немного», – подумал Рики.

Тогда, в темноте, он едва видел старые и разбитые ступеньки, просто шел за Сидом почти наощупь, различая силуэты двух-трех коттеджей по сторонам улицы. Теперь же было видно, что в них никто не живет. Ступеньки переходили в крутую, заросшую травой тропу, по сторонам которой валялись ржавые консервные банки. На тропе виднелось множество следов от лошадиных копыт. «Как странно, это же следы Мунго, коня Дульси, которого похоронили, как и его хозяйку», – заметил Рики.

Он подошел к жилищу Сида – коттеджу в форме буквы «Т», с комнатами по обеим сторонам от коридора. На какой-то стадии упадка две передние комнаты объединили, и получился длинный нестандартный зал, в котором он побывал той ночью. Дом имел совершенно запущенный вид. На заднем дворе, заросшем сорняками, стояла уборная.

Следы повернули направо и оборвались у грязной канавы с нависшим над ней колючим кустом, к которому, наверное, и привязывали жеребца.

Со странным ощущением того, будто он участвует в каком-то молчаливом противоборстве, Рики сквозь ветки обозревал дом, и тут ему показалось, что одна из грязных занавесок на окнах колыхнулась.

Рики замер. Он прекрасно понимал, что если кто-то смотрит из окна, то этот человек может его заметить. Занавески, как ему помнилось, были довольно легкими, почти прозрачными. Допустим, Сид Джонс вернулся и стоит сейчас там; тогда в Рики он увидит шпиона, который прячется в кустах.

Он достал трубку, зажег ее и сделал вид, что укрылся от ветра покурить. Раскурив трубку, вышел из-за куста и огляделся, будто решая, куда пойти, а потом (как он надеялся) с видом человека, решительно настроенного совершить оздоровительный моцион, шагнул на тропу и прошел рядом с домом. Тропинка становилась все круче и у́же и примерно через пятьдесят футов закончилась.

Рики продолжил взбираться на холм к подлеску из сосенок; пахло разогретой полуденным солнцем хвоей. Три пасущиеся рядом коровы окинули его пренебрежительным взглядом, затем отвернулись и снова принялись щипать траву. Открывшийся вид был вполне привлекателен: крыши коттеджей, набережная, дальше гавань и море, где явственно виднелась Нормандия. Рики сел на траву и, поглядывая на дом Сида, принялся размышлять, не почудилось ли ему, что за ним наблюдают из-за занавесок, – может, они и не колыхнулись вовсе, а просто свет так упал на грязное стекло?

Если Сид вернулся, то когда и каким образом? Как далеко он зашел по темной тропе служения пороку? Вспомнилось, как он смотрел на Сида через дурацкую дыру в газете: шарящая в кармане рука, склоненная голова, сгорбленная спина, торопливые движения, дрожь…

Забрал ли Сид партию фальшивых красок на фабрике? Или он сам начиняет их наркотиками в своем жилище и как раз этим сейчас занимается за грязными занавесками? Как он вернулся? На самолете вечерним рейсом? Или первым утренним? На какой-нибудь лодке из Сен-Пьера? Или притворился, что рыбачит по ночам, как Феррант?

Что произошло между Феррантом и Сидом после того, как Рики ушел из кафе? Феррант продолжал третировать Сида? Они ушли вместе и отправились куда-то, чтобы Сид проспался? Или что?

А что, если Феррант каким-то образом навязал Сиду идею избавиться от него, от Рики? Он ничего не знал о том, как действует на сознание героин, и можно ли так подтолкнуть человека к совершению насильственных действий.

И наконец: это Сид под влиянием Ферранта, или наркотиков, или и того и другого спрятался на пристани и столкнул его за борт?

Чем больше Рики размышлял, тем более вероятной казалась эта версия.

Сам того не зная, он пришел почти к тому же заключению, которое излагал сейчас его отец в кабинете сержанта Планка. Почти, потому что именно в этот момент Аллейн прикончил последний сэндвич миссис Планк и сказал:

– Вообще-то, есть еще одна вероятность. Сидни Джонс мог сбежать от Ферранта и под воздействием наркотиков действовать в одиночку. Рики говорит, что когда он укрылся от дождя на товарном складе, то чувствовал там чье-то присутствие.

– Может быть, Джонс спрятался, чтобы принять очередную дозу, – размышлял Фокс, – и повел себя спонтанно? Все люди разные, на всех по-разному действует.

– Между прочим, Фокс, его пагубное пристрастие вполне могло стать причиной, почему он так и не отвел Рыжуху к кузнецу.

– Удрал куда-нибудь за дозой?

– Ну, это уже совсем из разряда фантазий.

– А вот еще, интересно, это Джонс снабжал мистера Харкнесса таблетками? Декси, вы говорили. Которые во Франции продают.

– Дюпон сказал, что их можно вполне свободно купить в Сен-Пьере.

– Простите, – вмешался Планк. – А что такое декси?

– Наркоманы так называют амфетамины, – ответил Аллейн. – Стимулирующие вещества. В умеренных дозах вполне безобидны; совсем другое дело – в больших. Некоторые звезды употребляют их, чтобы завести себя перед выступлением. Некоторые известные ораторы тоже… – Он осекся. – Посмотрим, как выступит в воскресенье мистер Харкнесс.

– Если на ногах устоит, – ухмыльнулся Фокс.

– Уж он постарается, не сомневаюсь. Он же фанатик, одержимый идеей про геенну огненную, и он уверен, что она грозит всем нам. Нет, он выступит, хоть с таблетками и виски, хоть без.

– Может быть, – начал Планк, – именно поэтому Сид Джонс и дал ему таблетки?

– Может, все может, – проворчал Аллейн. – Разумеется, Планк. Может такое быть, если Джонс действительно наркодилер.

– Еще бы знать, где сейчас Джонс с Феррантом, – вздохнул Фокс.

Рики на холме думал о том же самом. Ему ужасно надоело смотреть на ржавую крышу дома и уборную во дворе. Однако он никак не мог избавиться от ощущения, что Сид за ним следит из своей конуры, так же, как миссис Феррант в коттедже. А вдруг Сид выполз из логова и поджидает его в кустах с каким-нибудь тупым предметом?

Желая избавиться от этого наваждения, Рики распечатал письмо от матери. Когда он читал ее письма, у него возникало ощущение, что она с ним разговаривает. Мама спрашивала о его работе, немного рассказывала о своих картинах. Рики так увлекся чтением, что не слышал ничего вокруг: ни криков чаек в Коуве, ни щебетания птиц в сосновой роще, ни шевеления ветвей, ни далеких выстрелов – наверное, кто-то охотился на кроликов. И даже когда он краем уха услышал шаги рядом, то подумал, что это коровы.

Только когда на письмо упала тень, Рики поднял голову и увидел, что рядом с ним стоит ухмыляющийся Феррант с пистолетом в руке.

II

Примерно в это же время – в полчетвертого пополудни – сержанта Планка откомандировали в Маунтджой за ордером на обыск «Лезерс». Для операции ему придали двух констеблей из центрального отделения.

– Вряд ли мы там обнаружим что-нибудь интересное, – сказал Аллейн. – Разве что недостающий кусок проволоки. Кто-то же отрезал его между десятью тридцатью утра и шестью часами вечера, перед тем как Дульси Харкнесс совершила прыжок. И тот же самый человек, после того как Дульси разбилась, убрал проволоку с места происшествия и куда-то выбросил. Харкнесс, когда не скандалил с племянницей и не запирал ее для виду в комнате, был в конторе – писал памфлеты про геенну огненную. Джонс уехал за овсом, вернулся и не выполнил поручение отвести Рыжуху в кузницу. Неизвестно, куда он поехал и чем занимался в этот промежуток времени. Луи Фарамонд пришел и ушел, как он говорит, около трех. Никого не встретил и не заметил ничего необычного. Кстати, интересно, кто потерял дорогую, обтянутую кожей пуговицу на выгоне, на который Луи, по его словам, не заходил. У него на рукаве куртки такая же.

– Надо начать с изгороди, Планк, и оттуда продвигаться к конюшне и амбару. За сегодня не управитесь. Ну, и чтобы закончить на оптимистичной ноте: нельзя исключать возможность, что кто-то посторонний явился в «Лезерс», подготовил ловушку, подождал, пока Дульси погибнет, убрал проволоку и скрылся вместе с ней.

– Да уж, – чинно произнес Планк.

– Учитывая все это, лучше приняться за дело поскорее.

– Да, сэр.

– Хорошо. Про расторопность, тщательность и усердие не нужно напоминать?

– Думаю, нет, сэр, – сказал Планк и добавил: – Я бы хотел спросить, мистер Аллейн, есть ли связь между двумя расследованиями: смертью Дульси и провозом наркотиков?

– Вопрос на засыпку, – проговорил Аллейн. – Зацепки есть, но настолько слабые, что могут ни к чему не привести.

Планк выслушал его с тщательно сдерживаемым энтузиазмом. После этого они приступили к окончательному распределению обязанностей. Сначала позвонили в аэропорт и навели справки о пассажирах недавнего рейса. Им сказали, что среди них не было никого, кто хотя бы отдаленно напоминал Ферранта или Джонса. Договорились, что в пять тридцать Планк позвонит в свой домашний офис и сообщит, как проходит обыск. Если ни Аллейна, ни Фокса там не окажется, миссис Планк запомнит, что нужно им передать.

– Если вдруг по какой-то необычайно счастливой случайности вы обнаружите что-то раньше, сворачивайтесь и несите находки сюда, и осторожно там с отпечатками пальцев.

– Машину взять, сэр?

– Да, возьмите. Лучше, если у вас будет транспорт на случай, если придется срочно прислать за нами. Сможете организовать?

– Суперинтендант сказал, что вы можете располагать его автомобилем, сэр, если понадобится.

– Очень любезно с его стороны. Ну что, за дело?

– Да, сэр.

– Не подведите, Планк.

– Благодарю за доверие, сэр, – ответил Планк и ушел сказать что-то жене на кухне.

– А как же мы? – спросил Фокс, когда Планк ушел.

– «А как же я, любовь моя?» – пропел Аллейн строчку из песни. – А нам пора взглянуть на плавучее средство мистера Ферранта.

– Разве мы знаем, где он его держит?

– Нет, и мадам я спрашивать не хочу. Сами разнюхаем. Пойдем засвидетельствуем почтение миссис Планк. – Аллейн понес поднос с посудой на кухню.

Миссис Планк гладила белье.

– Большое спасибо, – сказал Аллейн, сгружая посуду в раковину. – Тут ведь можно помыть? – Он взялся за кран.

– Ой, не трогайте! – воскликнула миссис Планк. – Простите, сэр, вы очень добры, но Джоуи мне не простит.

– Почему же?

– Ну, это уж совсем неудобно, – смутилась она. – Ни в какие рамки не лезет.

– Да почему же?! Иди-ка сюда, – позвал Аллейн пухленькую малышку, которая кокетливо поглядывала на него из-под стола. – Поможешь посуду вытереть?

Та покачала головой.

– Мала еще, – ответила ее мать.

– Ну ладно, зато Фокс может, – объявил Аллейн, когда его напарник появился в дверном проеме. – Поможешь?

– Да с удовольствием!

– Кстати, миссис Планк, – начал Аллейн. – Не знаете ли, случайно, где Гил Феррант держит свою лодку?

– Наверное, в порту. Хотя вообще-то она не простаивает, – добавила она.

– На рыбалку ночную ездит?

– Да, если это правда рыбалка.

Аллейн очень удивился такому ответу. Выяснилось, что, по мнению миссис Планк, Феррант использует «Фифи» – так называлась его лодка – для любовных похождений.

– И как его жена с этим мирится, ума не приложу, – пожала плечами миссис Планк. – Хотя разве у нее есть выбор?

– Да уж. – Фокс прищелкнул языком и принялся сурово разглядывать только что вытертый стакан.

Не сдерживаемая присутствием мужа, миссис Планк сообщила, что, по словам соседки, люди видели, как та бедная девушка поднималась на борт «Фифи» вместе с Феррантом после наступления темноты, а уж что касается ее и Джонса… Тут миссис Планк издала короткий смешок и велела дочери пойти в сад и слепить еще куличик.

Малышка потопала в сад, оглядываясь на Аллейна с таким восхищением, будто он был королевской особой. Конечно же, она споткнулась о порог и упала на плетеную рогожку. Когда Аллейн и Фокс уходили, малышка еще плакала.

– Да, ничего хорошего, – пренебрежительно заметил Фокс, когда они вышли на набережную. – Я про девушку. Мы, конечно, знаем, что она была… как там принц Генрих назвал девицу легкого поведения?[40]

– «Проезжая дорога»?

– Верно. Наш юный друг (так Фокс обычно называл крестника) меня в театр водил. Неплохая пьеса, очень даже. Ну так вот, мы, конечно, знаем, что собой представляла бедняжка.

– Но мы не знали, что у нее, возможно, было что-то с Феррантом. Если это правда. Или что она ночью каталась с ним на лодке.

– Если это правда, – сказали оба хором.

– Может, это и есть недостающая зацепка, – заметил Фокс. – В общем, в список, думаю, его стоит включить.

– Да, возьмем на заметку. И если Рики не ошибся насчет того, кто на него напал, думаю, к характеристике Ферранта можно прибавить «склонен к насилию».

– И это тоже, – согласился Фокс.

Они стояли напротив коттеджа Феррантов. Аллейн посмотрел на все еще закрытое окно Рики. За письменным столом его не было.

– Пойду поговорю с ним, если он дома. Я на минутку.

Рики дома не оказалось. Миссис Феррант сказала, что он ушел примерно полчаса назад. Передавать ничего не просил, а его велосипед стоял в сарае. Наверное, посылка в прихожей – его.

– Видимо, решил немного размяться, – предположил Фокс. – Тяжелая эта работа – писательство, если подумать.

– Да, Фокс, дружище, так оно и есть, – ответил Аллейн, дружески взглянув на своего старинного приятеля и коллегу. – А пока надо найти неуловимую «Фифи». Судя по тому, что Рики рассказывал про ночную встречу Ферранта и Луи Фарамонда, похоже, иногда лодка стоит пришвартованная в конце пирса. Там их четыре. Сможешь разобрать названия?

Страдающий дальнозоркостью Фокс прочитал:

– «Тинкер», «Марли́н», «Бонни Белль»… Так, погодите, еще одна качается. Да, вторая справа, под брезентом. «Фифи»!

– Черт.

– Может, раздобыть шлюпку и проверить?

– Под самым носом у миссис Феррант?

– Думаете, увидит?

– Готов поспорить, что да. Надо сделать вид, что мы прогуливаемся по пирсу.

Они дошли до конца пирса и остановились, держа руки в карманах и делая вид, что смотрят на море. Аллейн показал на виднеющийся вдали берег Франции.

– Не смотри вниз, шлюпка от «Фифи» там, привязана к пристани длинной веревкой, чтобы не унесло прибоем.

– Правда? – Фокс покосился вниз. – Вижу. «Фифи» на корме написано. И что, он так обычно ее и оставляет? Биться же о пристань будет.

– Там автомобильные покрышки вместо кранцев. Но почему было не подтянуть ее к берегу, туда, где стоят другие шлюпки? А если хозяин на борту, то привязать к «Фифи».

– И что все это нам дает?

– Давай-ка вернемся.

Они вернулись на набережную и уселись на обветренную скамейку. Аллейн достал трубку.

– Смотри, какие новости, Фокс. Вчера вечером эта шлюпка стояла у берега. Я целый час прождал Рики у него в комнате и большую часть времени смотрел в окно. Она стояла там, а якорь был воткнут в песок.

– Правда? Так-так, ну и что вы про это скажете? – спросил Фокс.

– Да то же самое, что и про остальное – радоваться нечему. Феррант мог одолжить шлюпку какому-нибудь приятелю из Коува на время своего отъезда.

– Разве этот приятель не оставил бы ее на берегу?

– Пожалуй. – Немного помолчав, Аллейн добавил: – Когда я уходил вчера в десять вечера, начинался прилив. Небо все было в тучах, и стало очень темно. Утром шлюпки на берегу не было.

Он зажег трубку. Какое-то время оба молчали.

Вдруг дверь коттеджа хлопнула, и оттуда вышел малыш Луи с прилизанными черными волосами. Вопреки обыкновению, он был опрятно одет и выглядел настоящим французом в тельняшке и коротких шортах.

Парнишка увидел Аллейна и Фокса, сунул руки в карманы и, насвистывая, вприпрыжку перебежал дорогу.

– Привет, – сказал ему Аллейн. – Ты ведь Луи Феррант, да?

Парнишка кивнул и с нарочито небрежным видом прислонился к стене, как Луи Фарамонд утром. Аллейна при этом посетило странное чувство, будто он смотрит фильм, смонтированный так, что фигура у стены в считаные секунды превратилась из детской во взрослую, а потом снова в детскую.

– Куда направляешься? На рыбалку? Ты вообще часто рыбачишь?

Мальчик покачал головой.

– Иногда, – небрежно бросил он.

– С папой, наверное?

– Его дома нет.

– А один ты в море выходишь? На лодке.

Луи пожал плечами.

– А-а, ты, наверное, грести не умеешь, – предположил Аллейн.

– Нет, умею. Я умею грести! Папа́ только мне разрешает на этой лодке плавать. Больше никому. Я один могу грести, даже в непогоду. И вдоль берега могу и до мыса. Легко.

– Ну, уж ночью-то ты один точно в море не выходишь.

– Ха! Да легко! Часто! Я… – Мальчишка осекся и настороженно глянул на коттедж. – Могу я грести, – пробормотал он и повернулся, чтобы уйти.

– Надо будет с тобой сплавать как-нибудь ночью, – сказал ему вдогонку Аллейн.

Луи припустил вниз по дороге и скрылся за углом.

– Послушай-ка сказочку, Фокс, – сказал Аллейн.

– С удовольствием, – ответил Фокс.

– Про маленького мальчика, который не лег спать, потому что мама не велела. Когда совсем стемнело и начался прилив, она сказала ему бежать на берег, где стояла шлюпка. Мальчик снял шлюпку с якоря и подплыл на ней к отцовской лодке под названием «Фифи», привязал шлюпку и стал ждать отца, который на самом деле вовсе не был ему отцом. А может, ночь стояла тихая, и он поплыл к мысу и ждал его там. Французский корабль высадил отца на берег и направился обратно во Францию. А вот маленький мальчик и его отец вместе вернулись домой и шлюпку привязали к пирсу.

– А что его папа́ делал дальше? – фальцетом спросил Фокс.

– А вот это загадка, – ответил Аллейн. – Вряд ли улегся в постель к законной супруге и с тех пор прячется в спальне. Или прячется?

– Возможно.

– Или заночевал в другом месте, – продолжал Аллейн.

– В каком, например?

– В конуре Сида.

– А зачем он вернулся? Обстановочка-то накалилась.

– Вероятно, он хочет избавиться от улик.

– Где? Нет, не говорите. В конуре Сида. Или, – продолжал Фокс, – только не смейтесь… он решил избавиться от самого Сида?

– Потому что Сид покушался на жизнь Рики, но неудачно, и теперь ему нельзя доверять и лучше убрать его? Твоя очередь предполагать.

– Тогда вот что я предположу. Вернемся к покойной. Она дружила с Сидом, пришла к нему в гости и наступила на там что-нибудь, – сказал Фокс.

– На что же она могла наступить? А, понял. На тюбик с фальшивой краской или вообще наткнулась на сами наркотики.

– Затеяла ссору с Сидом, мол, она беременна от него, а он не готов к ответственности, и пригрозила всем об этом рассказать, – оживился Фокс, войдя во вкус. – Или же… О! Сид раскусил Ферранта. То был его ребенок, и он ее убил. Продолжать?

– Валяй.

– Ну так вот, кто-то из них или они вместе устраивают смертельную ловушку для Дульси. И все – дело сделано! – Фокс усмехнулся.

Аллейн не ответил. Он встал и посмотрел на по-прежнему закрытое окно Рики. В деревне было очень тихо в это время дня.

– Куда же он мог пойти, – задумчиво произнес Аллейн. – Я надеялся, он вернется, пока мы здесь.

– Он не мог нас не заметить.

– За столом его нет – когда он пишет, его хорошо видно с улицы. Боже мой, я начинаю себя вести как курица-наседка.

Лицо Фокса выражало беспокойство.

– Рассиживаемся тут, бездельничаем, – сказал Аллейн. – Есть ли у нас хоть какие-то доказательства, которые можно увидеть и потрогать? Нет, черт побери.

– Пуговица.

– Разве что.

– Она ведь была не рядом с изгородью, – сказал Фокс. – Может, он просто забыл?

– Может, и забыл, но вряд ли. Фокс, я хочу получить ордер на обыск конуры Джонса.

– Серьезно?

– Да. Больше тянуть нельзя. Даже если все, что мы тут насочиняли, просто фантазии, Джонс не только крайне сомнительный тип, но еще и связующее звено между двумя запутанными преступлениями. Надеюсь, Дюпон со своей стороны нарыл что-нибудь конкретное, только пока не тронул крупную рыбу, чтобы не распугать мелкую рыбешку. Бездействию есть предел, и мы к нему подошли.

– На поиски! – Фокс поглядел на французский берег вдалеке. – Как вы думаете, они оба вернулись? И Джонс, и Феррант?

– В аэропорту говорят, что нет.

– Ну, тогда по морю, как мы и представили. Ночью.

– Скоро узнаем. Вон, констебль на машине суперинтенданта едет. Нам надо в ближайший суд за ордером.

– Жаль будет, если в конуре никого не окажется, – заметил Фокс. – Тогда версии нашей конец, и придется вернуться к тому же, с чего начали. – Какое-то время он раздумывал над таким исходом. – Нет, хоть я и не верю во всякие там предчувствия, сдается мне, в конуре кто-то есть.

III

По-настоящему удивительной особенностью положения, в котором оказался Рики, была неспособность поверить, что все это происходит на самом деле. Ему приходилось постоянно напоминать себе, что у Ферранта настоящий пистолет. Он заявил, что пустит в ход оружие, если Рики не сделает того, что ему велят. Но даже после этого Рики с трудом поверил в происходящее и еле удержался от того, чтобы не припустить вниз по холму на свой страх и риск.

Ситуация, в которой он оказался, скорее смущала его, нежели пугала. Когда из дома вышел Сид и ремнем связал ему руки за спиной, Рики еще казалось, что их троица выглядит очень глупо, и сохранить серьезное выражение лица не получится. Эта реакция была тем более странной, что он понимал: Феррант с Сидом не шутят и пора по-настоящему испугаться.

И вот – он снова в конуре Джонса, сидит на том же самом сломанном стуле, что и в прошлый раз, в ужасно неудобной позе из-за связанных рук. В комнате та же вонь и то же запустение, что и раньше. Окна занавешены одеялами. Свет шел только от настольной лампы с абажуром. Руки болели, пружины сиденья впивались в мягкое место.

Однако, помимо одеял на окнах, в комнате изменилось еще кое-что. Там, где к стенам были пришпилены наброски, теперь висела картина, кое-как оформленная в раму: «Леда с лебедем».

Феррант прислонился к столу, безуспешно пытаясь придать своему лицу оскорбительно-надменное выражение. Сид лежал на кровати и время от времени украдкой поглядывал на пленника. Рики заговорил первым:

– Что все это значит? Меня похитили?

– Верно, мистер Аллейн, – ответил Феррант. – Именно так. Мы взяли вас в заложники. – Он закурил, выпуская дым через ноздри.

«Как театрально!» – подумал Рики.

– А с какой целью, не расскажете?

– С удовольствием, мистер Аллейн. С превеликим удовольствием.

«Просто сцена из дешевого чтива», – думал Рики. Вслух он сказал:

– Говорите.

– Вы напишете маленькую записочку своему отцу, мистер Аллейн.

По спине Рики впервые за это время пробежал настоящий холодок.

– И что писать?

Феррант вел себя как гангстер из низкопробного фильма. Рики напишет записку и ее доставят (кто – неважно) в полицейский участок Коува.

Рики ответил, что ему плевать, кто ее доставит. Что еще он мог сказать?

– Полегче, полегче. – Феррант обошел вокруг стола, сел напротив Рики, взгромоздил ноги в очень подходящих гангстеру туфлях на стол и, поставив руку с пистолетом между коленей, нацелил его на Рики.

Рики, который сам испытывал ужасное неудобство, подумал, что в такой позе долго не просидишь.

Раскрытый перочинный нож, кружки и полупустая бутылка коньяка на столе свидетельствовали о том, что тут недавно кутили. Около лампы лежал лист альбомной бумаги и художественный мелок. С другой стороны стола, напротив Ферранта, стоял стул.

– Вот такая у нас идея, – сказал (или, как бы написали в дешевом романе, «промурлыкал») Феррант. – Приступим к делу? – Он важно кивнул Сиду.

Тот встал с кровати, подошел к Рики и склонился над ним, избегая смотреть ему в глаза.

– У тебя изо рта воняет, Джонс, – сказал Рики.

Сид грязно выругался – первые его слова за все это время – и попытался перетащить Рики на другое место. Какое-то время они безуспешно боролись друг с другом, пока наконец стул вновь не занял прочное положение на полу прямо перед Феррантом.

– И что теперь?

– Действовать будем преде-ельно аккуратно и тихо, – сказал Феррант, и Рики подумал, что он все ждал, когда кто-нибудь произнесет эту фразу.

«Значит, аккуратно и тихо», – повторил он про себя, а вслух сказал:

– Если вы хотите, чтобы я что-то писал, придется развязать мне руки.

– Тут я отдаю приказы, ясно, приятель? – рассердился Феррант. Он снова кивнул Сиду, и тот встал позади Рики.

Руки затекли, уже трудно было ими пошевелить. Крепко связанные предплечья онемели.

Феррант слегка приподнял пистолет.

– Мы ведь не будем глупить, правда? Мы внимательно все выслушаем и послушно исполним то, что скажут. Так ведь? – Он подождал ответа и, когда его не последовало, начал излагать свой план: Рики напишет записку отцу своими словами; если попытается схитрить, будет переписывать. В записке надлежало сообщить, что его взяли в заложники и освободят только при условии, что полиция даст Ферранту и Сиду уехать.

– Пиши, что если вздумает хоть что-то сделать, то с тобой разберутся. Радикально!

«Сколько мыслей может быть у человека в голове одновременно?» Рики ощущал и какое-то оцепенение, и глубокую неспособность поверить в происходящее, как будто через несколько мгновений он должен быть где-то в другом месте, цел и невредим. Вместе с этим в душе поднимался ужас, приходило осознание, что необходимо трезво оценить непосредственную угрозу.

– Допустим, я не стану писать, – сказал он. – Что вы тогда сделаете?

– Что-то очень нехорошее. Что-то, чего мы не хотим делать.

– Если вы имеете в виду, что пристрелите меня, то вы, наверное, спятили. Чего вы добиваетесь? Удрать, потому что вляпались по самые уши? Вы меня не пристрелите.

– Мы не шутим, – промямлил Сид. – Помнишь ведь, что было вчера?

– Заткнись, – велел ему Феррант.

– Ага, – сказал Рики. – Вчера. А что было вчера? Всего лишь неудачная попытка со мной расправиться.

К своему собственному удивлению, он вдруг разозлился на Сида.

– Ты все это время вел себя как полный кретин! Думал, я вынюхиваю, что ты там делаешь с наркотиками? Да мне бы это в голову не пришло, если бы ты себя не вел как осел. Ты думал, я послал тебя к моим родителям, потому что мой отец полицейский? А я по доброте душевной тебя к ним отправил. Думал, я за тобой слежу и в Сен-Пьер за тобой увязался поэтому? Да ты вообще ничего не понял и сам себе навредил. Какой ты идиот, Сид. И если ты меня пристрелишь, тебе конец. Как думаешь, что сделает мой отец? Достанет вас обоих где угодно с помощью полиции двух стран. Так что вы блефуете. Феррант из тебя делает дурака, а ты то ли слишком глуп, то ли перебрал с наркотиками, чтобы это понять. Называешь себя художником! А сам просто посыльный на побегушках и неудачник.

Сид ударил его по лицу. Зубы впечатались в верхнюю губу. По щекам непроизвольно потекли слезы. Рики пнул Сида, отчего тот отлетел и плюхнулся задом на пол. Сквозь слезы Рики увидел в руке Сида нож.

Бормоча ругательства, Феррант встал со своего места. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Он обошел вокруг стола и кулаком ударил пленника под ребра. Сложившись от боли пополам, Рики чувствовал, как Феррант чем-то связывает ему лодыжки. Потом тряхнул его за плечи и стал бить ладонью по больной щеке.

Теперь нож был у Ферранта. Он схватил Рики за волосы и приставил нож ему к горлу.

– Теперь убедился, что тут не шутят? – прошипел Феррант. – Еще хоть раз вякнешь, умник, я заткну тебе рот. Только попробуй не послушаться – глотку перережу и утоплю за домом. Папаша твой тебя там не найдет, а если найдет, то не узнает. – Употребив французский эквивалент слова «дерьмо», Феррант встряхнул Рики за волосы и снова ударил его по лицу.

Позже вспоминая этот эпизод, Рики не мог понять, затуманилось ли его сознание от такого обращения или, наоборот, прояснилось. Он вдруг явственно увидел за кругом света, отбрасываемым единственной лампой, знакомые чемоданы – те самые очень дорогие с виду чемоданы («Шикарные до неприличия». Кто-то уже говорил так, но кто?), которые Феррант держал в обтянутых перчатками руках, идя к пристани ранним утром.

Рики смутно увидел на столе знакомый открытый этюдник, а рядом лежащие в беспорядке тюбики с краской; один из тюбиков зиял развернутым концом.

«Сматывают удочки. Готовятся сбежать со всеми уликами. Сегодня. Притащили меня сюда, а теперь не знают, что со мной делать. На ходу придумывают».

Из тумана возникло лицо Ферранта.

– Ну что, приступим к делу? Теперь будешь слушаться? Напишешь письмо?

Рики попытался ответить, но язык его не слушался. Вместо слов выходило нечто нечленораздельное.

– Боже мой, ты его почти прикончил, – ужаснулся Сид.

Рики сделал над собой неимоверное усилие.

– У вас не получится… – произнес он, как ему показалось, отчетливо.

Феррант слушал с преувеличенным вниманием.

– Что-что у нас не получится? Не беспокойся, все получится. Знаешь, как? Ты с нами пойдешь на пирс, ясно? А если твой папаша и его чертовы ищейки зашевелятся, тебе конец. – Он коснулся шеи Рики острием ножа. – Понял? Чувствуешь? Все, давай пиши.

Правую руку освободили, а левую привязали к стулу. Феррант подтолкнул к Рики листок альбомной бумаги и попытался всунуть мелок в несгибающиеся пальцы.

– Бери, – велел он. – Ну, бери же.

Рики кое-как согнул пальцы, сжал руку в кулак, разжал. Чувствовал он себя ужасно. Голос Ферранта доносился откуда-то издалека, его перекрывал какой-то стук. Рики уперся лбом во что-то твердое. Стол.

– Нет, Гил, не надо, – говорил Сид. – Черт, Гил, не сейчас. Еще не время. Слушай, Гил, давай рот ему заткнем, свяжем и пусть сидит. Сами соберемся тихо, пока время есть, а его тут бросим, а?

– Мне что, еще раз повторить?! Его старик начал задавать вопросы. Мари говорит, подозревает он что-то. Они повсюду рыскать будут, уж не сомневайся. Оставим парня здесь – угодим прямо в ловушку. А если с собой возьмем, они увидят, что дело серьезное, и нас не тронут. Не решатся. Доплывем на шлюпке до лодки, а там – за борт его. К тому времени, как тело выловят, мы уже будем далеко.

– Мне это не нравится. Посмотри на него. Вырубился.

Рики не мог пошевелиться. Феррант потянул его за волосы. Рики застонал, открыл глаза и снова закрыл.

«Я должен слушать, слушать, слушать», – думал он.

Ужасно трудная задача! Гораздо легче было сдаться, подчиниться, принять любой удар, пощечину или тычок. А что делать с письмом? Что будет, если он напишет? А что напишет? То, что сказал Феррант, – записку отцу.

– Давай пиши. Живо.

Его снова дернули за волосы. Кожа головы уже болела сильнее, чем разбитая губа.

Пальцы с трудом сомкнулись вокруг мелка. Рики перетащил руку на лист.

«Похищен, – написал он. – Порядке. Не тронут, если дадите им уйти. Если нет, плохо. Прости». – Он попытался собраться с мыслями и подписал записку: «К.О.Н.» Мелок выскользнул из пальцев.

Феррант прочел записку.

– Что еще за К.О.Н? – спросил он требовательно.

– Инициалы. Кристофер Оливер Николас, – солгал Рики и тут же невольно отметил, что имя получилось как у монаршей особы.

– А «Рики» тогда что?

– Прозвище. Я подписываюсь так всегда.

Листок выдернули из-под руки. Рики уронил гудящую голову на руку и закрыл глаза. Голоса вокруг слышались все тише, он больше не мог разобрать, что они говорят. Как было бы приятно уснуть, даже несмотря на боль.

Все вокруг исчезло, осталась только то вспыхивающая, то утихающая боль, а в лодыжки все сильнее вреза́лось то же, что и в ногу рыжей лошади.

IV

На то, чтобы получить ордер, ушло гораздо больше времени, чем ожидалось. Суд был закрыт, пришлось ехать домой к мировому судье. Жил он на окраине Маунтджоя, в особняке в самом начале крутого переулка. Сначала они с трудом его нашли, а когда нашли, судья долго суетился, опасаясь вынести решение. На обратном пути машина заглохла на подъеме в гору, так что Фоксу, с его недюжинной комплекцией, пришлось попотеть, подталкивая ее, пока Аллейн наконец рывками не доехал до вершины, где ему пришлось ждать запыхавшегося коллегу. Потом оказалось, что бензин почти на нуле, а на первой попавшейся автозаправочной станции заправщик сообщил им, что в шине небольшой прокол.

Когда они вернулись в Коув, уже смеркалось, а сержант Планк за это время дважды звонил из «Лезерс».

Миссис Планк, отдувавшаяся за весь участок, в котором не хватало сотрудников, сообщила, что новостей нет, но что муж снова позвонит с докладом в семь тридцать вечера. Предложила поужинать; они отказались. Аллейн оставил Фокса отвечать на звонки, а сам пошел к Рики, который к тому времени уж точно вернулся с прогулки.

У Рики было по-прежнему закрыто. В дом Аллейна впустил сын хозяев, Луи.

Миссис Феррант вышла из кухни под обычный аккомпанемент телевизора.

– Добрый вечер, месье, – сказала она. – Ваш сын еще не вернулся.

Из телевизора донеслись завершающие аккорды дурацкой рекламной заставки.

– Что-то он припозднился, – промолвил Аллейн.

Миссис Феррант пожала плечами.

– Наверное, до Бон-Аккорда дошел и остался там ужинать.

– А он ничего про это не говорил?

– Нет. А зачем?

– Чтобы вы не ждали его к ужину. С его стороны было бы невежливо не предупредить вас.

– C’est pen de chose[41].

– Раньше он так делал?

– Может, один раз. Или больше. Не помню. Извините, месье. Мне нужно сына кормить.

– Разумеется. Ваш муж еще не вернулся?

– Нет, месье. Я его не жду. Простите. – Она закрыла за собой дверь на кухню, а Аллейн задумчиво поднес кулак ко рту, глубоко вдохнул и отправился наверх, в комнату Рики. Возможно, тот оставил записку, которую ему по какой-то причине не хотелось доверять миссис Феррант.

Записки не было. На столе лежала рукопись, прижатая камнем-голышом. Родители с фотографии смотрели на пустую комнату, куда-то мимо стоящего сейчас в ней Аллейна. Пахло, как и всегда в комнате Рики: твидовым костюмом, кремом для бритья и трубкой, которую он курил.

«Она лжет, – подумал Аллейн. – Не пошел он в Бон-Аккорд. Как назывался тот паб, в котором они обедали?» «Приют рыбака» – тут же подсказала ему память, натренированная за годы работы в полиции. Рядом с рукописью лежал листок, вырванный из блокнота; рука сына вывела номер телефона, а после буквы – «Л’Э».

«Он бы не пошел туда, – думал Аллейн. – Или пошел бы? Может, ему позвонила Джулия? Нет, он бы меня предупредил. Хотя как?»

Нижний листок блокнота был весь исписан – Аллейн прочитал исчерпывающее изложение событий, произошедших до визита Рики в Сен-Пьер и после.

На мгновение Аллейн закрыл глаза. Мадам Ф. было тут что почитать.

Он записал номер телефона Л’Эсперанс и оставил под камешком записку: «Извини, просто соскучился. Шеф».

«И это она, конечно, тоже прочитает», – подумал он, спускаясь по лестнице. Дверь на кухню была приоткрыта, телевизор молчал.

– Bon soir, madame[42], – бодро попрощался Аллейн и вышел из дома.

Придя в полицейский участок, он позвонил в «Приют рыбака» в Бон-Аккорде, и ему, под шум, характерный для питейного заведения, сообщили, что Рики там нет и не было. Фокс, уже некоторое время вновь наслаждавшийся гостеприимством миссис Планк, слушал разговор Аллейна с пабом, и по лицу его было видно, что он крайне обеспокоен.

Затем Аллейн позвонил в Л’Эсперанс. Ему ответил Бруно.

– Здравствуй, – сказал Аллейн. – Это суперинтендант Аллейн. Прости за беспокойство, Рики, случайно, не у вас?

– Нет, сэр, мы не видели его с… – Бруно умолк.

На заднем фоне произнесли имя Аллейна, а затем он отчетливо услышал голос Джулии.

– А, это вы! Какой приятный сюрприз! Сына потеряли?

– Да, что-то не могу найти пока.

– Мы его с утра не видели. Может, он к вам пошел в гостиницу? Встретил Луи, и они развлекаются вместе в Маунтджое?

– А Луи в Маунтджое?

– Думаю, да. Карлотта! – мелодичным голосом крикнула Джулия. – Луи в Маунтджое? – И спустя мгновение сказала в трубку: – Она не знает.

– Очень сожалею, что побеспокоил вас.

– Никакого беспокойства. Совсем наоборот. Надеюсь, вы его найдете.

– Сам найдется, – веселым тоном ответил Аллейн. – До свидания и спасибо.

Он повесил трубку, и они с Фоксом пристально посмотрели друг на друга.

– Выяснится какая-нибудь ерунда, – сказал Фокс.

– Если так, то он у меня попляшет. Тебе приходит в голову какое-нибудь простое объяснение, Фокс? Мне – нет.

– Пошел гулять и подвернул ногу?

– Да, что-то вроде этого.

– А в «Лезерс» он не может быть?.. Нет, Планк бы сказал.

Зазвонил телефон.

– Наверняка Планк. – Фокс взял трубку. – Фокс слушает. Да. Ничего? Сейчас спрошу у шефа. – Он посмотрел на Аллейна, который совершенно нехарактерным для него жестом провел рукой по глазам.

– Скажи ему, что… Нет, погоди. Скажи, пусть заканчивает там и возвращается сюда. Хотя все-таки поинтересуйся…

Фокс поинтересовался и получил ожидаемый ответ.

– Да, лучше бы все это происходило не на самом деле, – сказал Аллейн. – Черт, надо было мальчишку сразу отсылать.

После затянувшегося молчания Фокс произнес:

– Сомневаюсь, мистер Аллейн. Надеюсь, вы не против, что я так говорю.

– Не против, конечно, Фокс.

– Наверняка он просто загулялся.

– Ты не слышал, что сказала миссис Феррант? Я думаю, она что-то знает.

Фокс замолчал.

– Мы должны сделать то же, что бы сделали, если бы кто-то заявил о пропаже человека, – сказал Аллейн.

– Подождем еще чуть-чуть, – проговорил Фокс. – Если до темноты не вернется, тогда мы… ну…

– Начнем поиски.

– Верно, – кивнул Фокс.

– Ладно, у нас еще официальное расследование есть. Кого Планку на подмогу выделили, он не говорил?

– Парней, с которыми он уехал, – сказал Фокс, имея в виду полицейских из Маунтджоя.

– Возьмем их с собой. Кто знает, на что мы там наткнемся, – подытожил Аллейн.

Глава 8

Ночная операция

Самое неправдоподобное в гангстерских фильмах – то, как там показывают связанного человека: стоит развязать жертву, как она, пошатнувшись раз-другой, вновь становится прыгучей, как блоха, и идет в драку. Если когда-нибудь развяжут Рики, ноги его не послушаются, рук он не почувствует, а голова будет так болеть, что просто безвольно повиснет, как увядший цветок.

Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как ему в рот засунули кляп. Джонс оторвал кусок ветоши, Феррант с силой всунул его Рики между зубами, а другой лоскут завязал вокруг головы. От тряпки воняло скипидаром, рассеченную губу жгло. Рот ему заткнули, когда Сид сказал, что слышал какой-то шум снаружи. Феррант выключил свет, и они сидели очень тихо, а потом в дверь кто-то тихонько поскребся.

– Это мальчик. – Феррант приоткрыл дверь, а потом очень тихо ее закрыл. Сид включил свет. В комнате стоял малыш Луи. В черном комбинезончике и берете он походил на французского школьника. На спине у него висела сумка. С зачерненного лица на Рики с жадным любопытством уставились два черносливовых глаза.

Феррант протянул руку, и Луи вложил в нее записку. Феррант прочитал ее – очевидно, она была очень короткой – и отдал Сиду.

– Папа́, он спросил меня, умею ли я грести, – сказал Луи.

– Кто спросил?

– Легавый. Еще, не побоюсь ли я выйти в море ночью.

– И что ты ответил?

– Что не боюсь. А больше я ничего не сказал, папа́. Честно.

– Да уж, не дай бог.

– Маман говорит, он беспокоится о нем. – Луи показал на Рики. – Ты ему рот завязал, чтобы он разговаривать не мог, да, папа́? А ты его побил? Что ты с ним сделаешь, папа́?

– Tais-toi donc[43]. Держи язык за зубами. Passe-moi la boustifaille[44].

Луи отдал ему сумку.

– Хорошо. Вот тебе еще задание. Возьми этот конверт. Не открывай. Видишь, на нем имя того полицейского? Слушай внимательно. Подсунешь письмо под дверь участка, и чтобы тебя никто при этом не видел! В почтовый ящик не кидай. Под дверь просунь. Потом позвони в звонок и, пока дверь не открыли – пулей домой быстро и тихо. Очень быстро. И очень тихо. Повтори.

Луи повторил все в точности.

– Хорошо. Теперь иди.

– Я лицо черным накрасил. Как гангстер. Чтобы меня никто не увидел.

– Хорошо. Свет, Сид.

Сид выключил свет и включил только тогда, когда дверь закрылась.

– Его не поймают? – спросил Сид.

– Нет. За дело давай.

На Рика внимания не обращали, как будто, связанный, он превратился в неодушевленный объект.

Дел у них, похоже, было много. Причиняя пленнику мучительную боль, его оттащили от стола так, чтобы перед собой он видел только стену. Было что-то сказано про повязку на глаза, однако Рики сидел с закрытыми глазами и опустил голову пониже, так что его оставили сидеть с кляпом во рту, а сами деловито расхаживали по комнате.

Рики открыл глаза. Картина «Леда и лебедь» исчезла со стены. Теперь она лежала у его ног изображением вниз. Рики узнал раму и удивился, как она вообще висела на стене – ни проволочной, ни веревочной петли на ней не было, а из стены торчали гвозди.

Говорили Феррант и Сид редко и вполголоса, но чувствовалось, что они торопятся. Периодически они о чем-то спорили. Рики отчаянно желал, чтобы его ноги освободили от пут, которые больно впивались в кожу. Как там отец? Будет вместе с Фоксом смотреть на это из окна комнаты Рики и не сможет ничего предпринять, потому что, если попытается, то?.. Получит ли он вообще записку? Где он сейчас? Сейчас, когда он так нужен Рики…

«Нет, это слишком. Вчерашний день, гроза и молния, море, фингал, а теперь еще все это: лицо, губа, ноги… Нет, это слишком». Стена поехала куда-то вверх, глаза закрылись, и Рики потерял сознание.

Малыш Луи не побежал к набережной, а свернул направо. Темная фигурка скользила по извилистым тропкам на холмах, пробиралась по задворкам домов – в одних горел свет, другие были заброшены.

Луна еще не взошла, однако Луи хорошо знал дорогу и шел уверенно. Он был взволнован и чувствовал себя супергероем из любимого комикса.

Вынырнув из лабиринта улочек в конце улицы, сбегающей по холму к полицейскому участку, мальчик какое-то время крался по темной стороне улицы. Можно было и не таиться – на улице не было ни души, но ему так больше нравилось. Он прижался к стене и поглядел с холма вниз.

Над полицейским участком горел синий фонарь, в окнах было темно, светилась только жилая часть дома. То ли по радио, то ли по телевизору играла музыка – семья полицейских смотрит телевизор, а он тут совсем один в темноте, как супергерой!

Вжуух! Черной тенью через дорогу. Конверт. Под дверь. Засунуть. Подвинуть. Звонок. Нажать. Дзинь!!!

Вон маман ждет его у черного хода. Руки в карманы. Круто! Небрежной походкой – к ней.

– Eh bien?[45] – Миссис Феррант оглядела сына. – Tu es fort satisfait de ta petite personne, hein?[46]

За углом на пороге полицейского участка стояла миссис Планк. Оглядывая улочку, она говорила себе, что время слишком позднее для таких игр – позвонить в дверь и убежать. Если только это не юный Луи из дома за углом, который гуляет допоздна и хулиганит напропалую. Потом миссис Планк заметила конверт у своих ног и подняла его. Адресован суперинтенданту, запечатан. Она закрыла дверь, прошла на кухню и остановилась, задумчиво вертя конверт в руках.

Кто знает, во сколько все вернутся, может быть, очень поздно. Джоуи почти ничего не объяснил, когда заходил, но по тому, как растянулись в улыбке его губы, было понятно, что он доволен. Сказал только, что в доме Сида проведут обыск и что об этом никому говорить нельзя.

«Знает, что буду молчать», – подумала миссис Планк.

Письмо доставили очень странным образом. Вдруг там что-то важное, о чем надо сразу же сообщить мистеру Аллейну, не дожидаясь, когда он придет? Он ведь может вообще не зайти. Вдруг тогда случится что-то непоправимое? С другой стороны, Джоуи, мистер Аллейн и мистер Фокс могут быть крайне недовольны, если она пойдет к ним с письмом, а оно окажется дурацким розыгрышем.

Миссис Планк перебрала все варианты, прикидывая и так, и эдак. Тщательно осмотрела конверт, особенно надпись «МИСТЕРУ АЛЛЕНУ», сделанную чем-то вроде мелка крупными печатными буквами. Похоже, тот, кто это писал, не знал, как правильно пишется фамилия инспектора.

«Будь что будет», – сказала себе миссис Планк. Она открыла конверт и прочла письмо.

II

Перед тем как отправиться в конуру Сида, Аллейн провел краткий инструктаж для Фокса, Планка и двух констеблей из Маунтджоя, Криббиджа и Мосса.

– У нас есть серьезные основания подозревать, что там спрятаны наркотики. Обыск надо провести очень тщательно, и, как всегда в таких случаях, дело это неприятное. Те два человека, которые нас интересуют, вчера были в Сен-Пьере, но нам удалось установить, что они вернулись на остров. Причем не по воздуху. Кроме того, ни одно рейсовое судно в Коув не заходило, и ваши люди, – он посмотрел на констеблей, – проверили паром в Маунтджое. Однако есть вероятность, что они прибыли ночью на французском корабле – их высадили на мысе, а оттуда на шлюпке Ферранта они приплыли домой. Мы ничем… – он замялся на мгновение и посмотрел на Фокса, – ничем не можем подкрепить эту теорию, это просто предположение. Если же все произошло именно так, то Феррант с Сидом сейчас дома у последнего и, возможно, проворачивают какое-то нехорошее дело. У мистера Фокса и сержанта Планка будут с собой наручники. – Он посмотрел на четыре сосредоточенных лица. – Ну что, пойдем? Фонари взяли?

Планк принес две карбидки в дополнение к пяти мощным фонарям на случай, если те разрядятся, и маленький фонарик с синим светом.

Они проехали по набережной мимо «Трески и бутылки» и остановились возле Рыбачьей лестницы.

Рики живо описал свой визит в конуру Сида, и теперь Аллейна не покидало ощущение, что он уже был там раньше. По ступенькам поднимались молча. Планк, хорошо изучивший местность за время службы в Коуве, шел впереди и фонариком подсвечивал трудные участки дороги.

– Естественно, мы не хотим, чтобы нас заметили, – сказал Аллейн. – С другой стороны, нам всего-навсего надо провести обыск, а не захватить Квебек, карабкаясь на скалы[47]. Если в доме кто-то есть, но нам не откроют, сами войдем. Если в доме никого нет, тоже войдем.

Они преодолели половину лестницы и прошли последний на улице дом, когда Планк сказал:

– Дом Сида справа, сэр. Если бы в нем горел свет, отсюда было бы видно.

– Я вижу крышу.

– Может, сидят в комнате, которая выходит во двор, – предположил Фокс.

– Не исключено. Планк, вы хорошо знаете местность. Когда подойдем к дому, возьмете с собой помощника и незаметно подберетесь к черному ходу. Мы втроем подойдем к главному. Самое главное – действовать тихо. Не торопитесь, фонариком зря не светите и направляйте его как можно ниже.

Полицейские медленно продвигались вперед, поскальзываясь в грязи и тяжело дыша. Увалень-констебль из Маунтджоя упал, выругался и тут же извинился. Планк сделал ему выговор. Они продолжали взбираться на холм вслед за Планком, который то и дело оборачивался и проверял, не отстал ли кто.

В очередной раз обернувшись, он коснулся рукой Аллейна.

– Сэр, кто-нибудь отстал?

– Нет, все здесь. А что?

– За нами «хвост».

Аллейн обернулся. Далеко внизу на ступеньках вспыхнул свет фонарика, потом погас и зажегся снова, уже ближе.

– Кто-то из местных возвращается домой? – предположил Фокс.

– Погодите.

Фонарик снова вспыхнул на мгновение, теперь совсем близко. Послышались чьи-то неровные шаги и тяжелое дыхание. Человек почти бежал вверх по ступенькам.

– Боже мой! – воскликнул Планк. – Это же хозяюшка моя!

Миссис Планк, ужасно запыхавшаяся, ухватилась за Аллейна и сунула ему в руки листок бумаги.

– Ш-ш-ш, – сказала она. – Ничего не говорите. Читайте.

Аллейн заслонил свет ее фонарика полой пиджака и стал читать.

Стоявший рядом Фокс увидел, как листок в руке суперинтенданта дрогнул. Маленькая группка замерла. Тишину нарушали громкие голоса посетителей, покидающих «Треску и бутылку», и шум прибоя. Аллейн кивком велел подойти ближе. Все сгрудились вокруг него и склонились над запиской, освещаемой фонариком. Фокс первым нарушил тишину.

– Подписался К.О.Н.? Почему?

– Почерк его. Хоть и неуверенный, но его. Это подсказка. Конура. Наверное, они не придали этому значения, иначе вычеркнули бы.

– Разумно, – пробормотал Фокс. – И что нам делать?

Аллейн перечитал записку, сложил ее вдвое и спрятал в карман. Миссис Планк выключила фонарик.

– Миссис Планк, вы не представляете, как я вам благодарен. Как записка оказалась у вас?

– У меня такое ощущение, – сказала она, закончив рассказ, – что ее подбросил Луи Феррант. Он, бывает, балуется так – позвонит в дверь и убежит.

– Правда? Теперь вам надо вернуться. Будьте осторожны. И спасибо.

– Они… они не?.. С ним все будет хорошо?

– Ну что ты, дорогая, – сказал ее муж. – Конечно, все будет хорошо.

– Тогда спокойной ночи, – сказала миссис Планк и ушла.

– Фонарик не включила, – заметил Фокс.

– Она знает дорогу, да и вниз легче идти, – объяснил Планк.

Все это время они разговаривали вполголоса, почти шепотом.

– Теперь вопрос в том, рискнуть нам и заговорить с ними снаружи или подойти незаметно и ворваться в дом, – произнес Аллейн медленно и не так уверенно, как обычно. – Не думаю… – он помолчал, – что я на это решусь.

– Нет, – сказал Фокс. – Так не надо. Слишком рискованно.

– Да. Похоже, они… плохо с ним обошлись – почерк очень неровный.

– Но хотя бы написано «Порядке». Значит, он в порядке.

– Это можно еще понять, как «в порядке, если дадим им уйти». А уйти они могут только так, как мы предполагали, Фокс. То есть ночью выйдут из дома с вещами, а заложника возьмут с собой. Они это спланировали, чтобы мы ничего не предприняли из-за Рики. Ладно, придерживаемся первоначального плана. Мы не знаем, с какой стороны они будут выходить, так что двое встанут у черного хода, трое – у главного. Будем ждать, когда они высунутся.

– И тогда нападем?

– Да, – решил Аллейн. – Нападем.

– Быстро и решительно?

– Они будут вооружены.

– Ничего, справимся, – сказал Фокс.

Остальные одобрительно хмыкнули.

– Думаю, это самое разумное, что мы можем сделать. Хотя, может быть, – голос Аллейна впервые дрогнул, – ждать придется долго. Это будет… непросто.

Операция проходила нелегко. Очертания дома становились все явственнее в отсветах огней от деревни внизу. Впереди шел Планк. Он останавливался и делал предупреждающий знак рукой, если впереди было препятствие вроде тернового куста, к которому мисс Харкнесс привязывала лошадь и за которым Рики демонстративно закурил трубку. Двери и окна дома были погружены в темноту.

Они подходили ближе мелкими шажками, то и дело останавливаясь, прислушиваясь и шаря вокруг руками. С моря подул бриз. Слышались шорохи, какие-то ночные звуки; наверху на холме шумела сосновая роща.

Аллейн думал о том, что, возможно, за ними все-таки наблюдают, что свет выключили специально и кто-то подглядывает через окно. Как же поступят те, кто засел внутри? Еще есть вероятность, что Рики держат в каком-то другом месте – например, в одном из заброшенных домов. Нет-нет, он ведь написал «К.О.Н.». Разве только они переместились куда-то уже после… Может, Фоксу вернуться и попытаться надавить на миссис Феррант? Но здесь может возникнуть экстренная ситуация, и тогда им не хватит людей.

Они подошли к месту, где ухабистая дорожка разветвлялась, уходя за дом, к черному ходу.

– Мы подскочим к вам, сэр, если выйдут с главного, – прошептал сержант Планк. – Дверь видите?

В знак ответа Аллейн сжал его локоть и скорее почувствовал, нежели услышал, как Планк и Мосс уходят.

Да, вот дверь. Они тихонько приблизились к ней; Аллейн встал с одной стороны, а Фокс с Криббиджем – с другой. Раздался слабый треск – Криббидж наступил то ли на ветку куста, то ли на сухую палку. Все замерли. Налетевший порыв ветра принес влагу с моря, оставляя на губах солоноватый привкус. Вокруг по-прежнему было тихо.

Аллейн принялся осторожно ощупывать стену, дверь и ступеньку крыльца. Фокс делал то же самое со своей стороны.

Потрепанная ветром и дождями дверь открывалась вовнутрь. Ручка находилась со стороны Аллейна. Он нашел замочную скважину, присел и заглянул в нее, но ничего не увидел. Очевидно, изнутри в замок вставили ключ. Впрочем, Рики ведь говорил, что дверь изнутри занавешена плотной шторой? Кажется, говорил.

В маленький зазор между дверью и полом пробивался слабый свет.

Аллейн скользнул пальцем вдоль щели и наткнулся на что-то теплое. Палец Фокса. Аллейн начертил на волосатой руке коллеги слово «СВЕТ». Фокс подтвердил, что понял шефа, таким же образом «нарисовав» на его руке «ДА».

Аллейн опустился на колени, приложил правое ухо к двери, а левое закрыл ладонью.

Изнутри доносились какие-то звуки. Кто-то мягко ходил по дому в носках или в тапочках. Затем послышались едва различимые голоса.

Аллейн напряженно вслушивался, не чувствуя боли в коленях и полностью обратившись в слух. Говорили несколько человек, один – чуть громче. Но ни один из голосов не принадлежал Рики.

Рики по ту сторону двери? Или заперт в другой комнате? Ему заткнули рот? Что такого с ним сделали, что его четкий, слегка витиеватый почерк превратился в каракули немощного старика? Как ужасно просто ждать и ничего не делать! Может, надо ворваться внутрь? Если его и Фокса сразу застрелят, то что сделают с Рики?

Звуки были очень слабыми – наверное, люди разговаривали где-то в дальнем углу комнаты. Аллейн встал, удивившись тому, как сильно затекли ноги. Переждал минуту-две, затем тихонько перебрался на ту сторону двери, где стоял, прислонившись спиной к стене, Фокс.

– Слышите голоса? – прошептал он.

– Да.

– Ну, хотя бы понятно, что мы пришли по адресу.

– Да.

Аллейн вернулся на свою сторону.

Темнота перестала быть непроглядной. Уже виднелись силуэты деревьев и кустов, тени разных форм и размеров и блики света. Над сосновой рощей взошла половинная луна – скоро все вокруг зальет лунный свет. Аллейн уже видел Фокса, а за ним, у стены, – Криббиджа: голова опущена, шлем констебля сполз на нос. Криббидж спал.

Только Аллейн подался вперед, чтобы обратить внимание Фокса на его соседа, как колени Криббиджа подогнулись. Он сполз по стене и грузно плюхнулся на землю, задев ногой карбидку.

В доме воцарилась абсолютная тишина.

Аллейн сделал знак Фоксу, а тот с полным осознанием важности момента – неуклюжему Криббиджу. Ступая как можно осторожнее, они перешли к Аллейну и теперь все трое стояли, прижавшись спинами к стене.

– Если… – выдохнул Аллейн, – то действуем.

– Да.

Свет, который едва пробивался через порог, погас. Аллейн отпрянул и сделал знак Фоксу. Через несколько минут, показавшихся вечностью, послышался шорох и звук отдергиваемой занавески.

В замке повернулся ключ.

Дверной косяк заслонял обзор, но Аллейн знал – она приоткрылась. Тот, кто выглянул из-за двери, не заметил ничего подозрительного. Чтобы увидеть Фокса с Криббиджем, понадобилось бы открыть дверь шире, высунуться и посмотреть направо.

Дверь заскрипела.

Будто в замедленной съемке, из-за нее показался берет, ухо, висок, щека, затем – подбородок и глаз. Глаз посмотрел прямо на Аллейна, широко открылся, и Аллейн впечатал кулак в появившуюся челюсть.

Из двери вывалился Феррант. Фокс подхватил его под мышки, а Криббидж – под колени. Аллейн закрыл дверь.

Правая рука Ферранта разжалась, и Аллейн подхватил падающий пистолет.

– Уберите его отсюда, быстро!

Фокс и Криббидж унесли Ферранта с повисшей головой и болтающимися руками за дом. Операция прошла практически бесшумно и заняла несколько секунд.

Аллейн вернулся на свой пост у двери. Из дома по-прежнему не доносилось ни звука. Фокс и Криббидж тоже вернулись на свои места.

– В отключке, – пробормотал Фокс и сообщил, что Феррант прикован к дереву наручниками, и рот у него завязан.

Все трое заняли прежние позиции. У Аллейна теперь был французский армейский пистолет.

Из дома послышался глухой стук и неразборчивое восклицание, похожее на ругательство. Потом осторожные шаги и снова скрип открывающейся двери.

– Гил! – прошептал Сид. – Что случилось? Ты где? Ты тут, Гил?

Как и Феррант, он открыл дверь пошире и высунул голову.

Аллейн и Фокс направили фонарики на дверь. В ней торчало ничего не выражающее, похожее на бородатую маску лицо Сида. Он заморгал от света и обнаружил, что на него смотрит дуло пистолета.

– Руки вверх и живо в дом! – скомандовал Аллейн.

Фокс пинком распахнул дверь, вошел в дом и включил свет. Аллейн вел Сида, за ним шел Криббидж.

В дальнем углу комнаты, лицом к стене сидел привязанный к стулу Рики с кляпом во рту.

– Фокс, – позвал Аллейн.

Фокс взял у суперинтенданта пистолет и принялся скороговоркой произносить обязательный текст:

– Сидни Джонс, вы арестованы…

Подоспевший Планк надел на Джонса наручники.

Аллейн склонился над сыном.

– Это я, старина. Все будет хорошо. Это я.

Он убрал изо рта Рики окровавленную тряпку, осторожно взял его голову в свои ладони.

– Больно, шеф, – с трудом произнес Рики. – Больно!

– Я знаю. Все почти закончилось. Сейчас я тебе помогу. Потерпи еще немного.

Аллейн развязал ему руки, и они безвольно упали. Потом опустился на колени, чтобы развязать ноги.

Белые носки Рики пропитались кровью. Аллейн отвернул их намокшие края. Ноги Рики были туго стянуты проволокой.

III

В грязной кухоньке Мосс вскипятил воды в кастрюле и разорвал простыню на лоскуты. Сержант Планк ушел в участок звонить врачу и вызывать «Скорую помощь».

Феррант и Сид Джонс, пристегнутые наручниками друг к другу, сидели лицом к столу. Фокс стоял рядом с ними, Аллейн – напротив, а Криббидж деликатно ушел в глубь комнаты. Настольную лампу наклонили так, чтобы свет бил в лица арестованным.

На столе на листке бумаги лежала расправленная проволока; на бумаге остался красный след.

Рики, лежащему на кровати и всем телом чувствующему пульсирующую боль от ран, была знакома эта сцена. Яркие, как театральные софиты, лампы, окрики, уклончивые ответы и завуалированные угрозы – так обычно выглядели сцены допросов в фильмах про полицейских.

Однако отец и Фокс ни на кого не кричали, никому не угрожали, говорили с арестованными спокойным, ледяным тоном, отчего становилось только страшнее.

– Это ваша проволока? – обратился Аллейн к Сиду.

Тот что-то промычал.

– Картина висела на ней? Где вы ее взяли?

– Я не помню.

– В «Лезерс»?

– Д-да.

– Когда?

– Не знаю.

– Прекрасно знаете. Когда? До несчастного случая?

– Да. Нет. После.

– Где?

– В конюшне.

– Где именно?

– Не знаю.

– Знаете. Где?

– Висела на стене. Там целый моток.

– Вы отрезали этот кусок?

– Нет. Он уже был отрезан. Валялся рядом. А что такого? – Попытка Сида изобразить возмущение выглядела жалкой. – Подумаешь, кусок старой проволоки! Вот я и взял его картину повесить. И что?

Перемежая английские ругательства с французскими, Феррант велел ему придержать язык.

– Я его не связывал, – огрызнулся Сид. – Это все ты.

– Merde[48].

– Вас обоих препроводят в полицейский участок в Маунтджое и там предъявят обвинения. Все, что вы скажете с этого момента, будет запротоколировано и может быть использовано против вас в суде. Пока все.

– Встать! – скомандовал Фокс.

Криббидж помог арестованным подняться, потом вместе с Фоксом препроводил их в дальний угол комнаты. Когда они проходили мимо кровати, Фокс положил им ручищи на плечи и заставил повернуться.

Глядя в лицо Рики, Феррант изобразил полное равнодушие, а Сид, чья вялая физиономия и так всегда напоминала внутренности матраса, закатил глаза.

Фокс подтолкнул их в спины, и под надзором Криббиджа арестованные проследовали в дальний конец комнаты.

Констебль Мосс принес с кухни кастрюлю с прокипяченными лоскутами и поставил ее перед Аллейном.

– Спасибо, Мосс, – сказал Аллейн. – Не знаю точно, что можно делать до приезда врача. Наверное, только обтереть раны.

– Лоскуты стерильные, сэр, – сказал Мосс. – Десять минут кипятил.

– Отлично.

Пока Мосс держал кастрюлю, Аллейн очень аккуратно протер сыну рот и глаза.

– Хорошо.

Аллейн снова осмотрел лодыжки сына. В раны попали нитки от носков.

– Здесь я лучше трогать не буду, – кивнул Аллейн. – Скоро приедет врач.

– Все будет нормально.

– Конечно, будет. Тебе, наверное, ужасно больно?

Рики попытался ответить, но не смог, потом все же с усилием проговорил:

– Так вколите мне что-нибудь из того, что найдете. – И подмигнул отцу.

В ответ Аллейн состроил трагикомичную гримасу: опустил уголки рта и приподнял брови.

– Рик, это важно, иначе я бы не стал сейчас мучить тебя расспросами… Как ты тут оказался?

– Погулять вышел, – кое-как прохрипел Рики.

– Ясно. Значит, погулять. Именно здесь, да?

– Хотел разведать обстановку.

– Боже мой, – тихо сказал Аллейн.

– Они меня схватили.

– Все, это я и хотел узнать, – сказал Аллейн. – Прости, что мучаю…

– Да ладно, – слабо отозвался Рики.

– Фокс, начинаем обыск!

– А с ними что? – Фокс кивнул на арестованных. В его голосе прозвучали такие нотки, каких Аллейн прежде не слышал. – Может, проволокой свяжем?

– Нет, – покачал головой Аллейн. – Нам нельзя.

Спустя полчаса были открыты тридцать тюбиков с краской: в восемнадцати из них обнаружились наркотики. Аллейн позвал Фокса на кухню.

– Ну что, – сказал он, – вещественные доказательства у нас есть, однако мы не знаем, как все это работало. Джонс забирал краски в Сен-Пьере, но были ли они уже готовыми, или же ему давали наркотики, а начинял он ими краски сам? Пока похоже на второй вариант.

– «Начинка» осталась?

– Да. Они собирались улизнуть – возможно, им приказали спрятать то, что они не смогут унести. Но тут пришел мой инициативный сын, разведать, как он выразился, обстановку.

– И им пришлось поменять планы, – пробормотал Фокс.

– Да, решать, что с ним делать. Решили схватить. Похоже, связь с мадам Феррант держали с помощью того малолетнего хулигана. И не исключено, что план прикрытия отхода с помощью Рики удался бы, если бы не эта воистину чудесная женщина, миссис Планк… Да где же «скорая»?!

– Я уверен, с ним все будет хорошо, – сказал Фокс, имея в виду Рики.

Полицейские продолжили искать улики: под кроватью, под столиком со стереопроигрывателем, на полках, в шкафах, в кучах хлама… Уже собираясь переходить к невообразимо маленькой спальне в задней части дома, Аллейн сказал:

– Когда мы ждали снаружи, еще до того, как вышел Феррант, я слышал металлический скрежет. Очень слабый.

– В доме?

– Да, вы слышали?

– Я – нет, – ответил Фокс.

– Давайте посмотрим на кухне. Вы двое, – Аллейн обратился к Криббиджу и Моссу, – продолжайте здесь. – Он снял пиджак и закатал рукава рубашки.

На кухне царил такой же беспорядок, как и в остальном доме. Подозрительнее всего смотрелась древняя угольная печь с котлом и краном по одну сторону и плитой – по другую. Похоже, ею вообще не пользовались – сверху стояла маленькая современная электроплитка. Аллейн переставил ее на стол и принялся осматривать печь: поднял чугунные кольца и пошарил внутри кочергой, прислушиваясь к звуку. Потом открыл заслонку, посветил внутрь фонариком, постучал по стенкам. Выдвинул решетку из духовки, потом другую. Фокс хмыкнул.

– Что? – спросил Аллейн.

– Личные запасы, – сказал Фокс.

– Где?

– На верхней полке шкафа. За старой поваренной книгой. Весьма подходящее место.

На улице завыла сирена.

– «Скорая», – сказал Фокс. – Сейчас придет врач.

Аллейн почему-то не ответил. Фокс повернулся к нему – суперинтендант засунул голову в печь.

– Должна быть ниша… Что-то не вижу… А, да, сюрприз! – Он потянул и частично вытащил на свет какой-то плоский предмет.

На улице снова раздался вой сирены, теперь уже ближе.

– Да, «Скорая помощь», – сказал Аллейн. – Фокс, вытаскивай. Посмотри, нет ли еще. – И прежде чем Фокс успел что-либо сказать, он вернулся к Рики.

Парень сонно взглянул на отца и хриплым голосом попросил его не смешить.

– Чем не смешить?

– Ты когда успел черно-белым менестрелем заделаться?[49] Лицо… Ой, не могу смеяться.

Аллейн вернулся на кухню и поглядел на себя в треснутое зеркало на стене. Нос у него был весь черный. Он стер сажу неиспользованным лоскутом и вымыл руки. Фокс тем временем извлек из печи черный плоский чемоданчик и, со всей силы надавив на замок, открыл его.

– И сколько бы за такой запас дали на подпольном рынке?

– Тысячи две фунтов, если не больше, – ответил Аллейн и вновь пошел к сыну. – Мы нашли личный запас Джонса. И транзитную партию. – С этими словами он направился в комнату, туда, где на полу сидели, скрючившись, Феррант с Джонсом.

– Полагаю, вы слышали.

Феррант в своем модном костюме и розовой рубашке в цветочек плюнул в Аллейна, но промахнулся. За все это время он не произнес ни слова, кроме того ругательства в адрес Сида.

Зато Сид дрожал и зевал, и у него текло из носа.

– Дайте мне дозу, а? Только одну. Мне очень нужно. Необходимо. Ну, ради бога. – Он неожиданно закричал: – Дайте мне дозу! Я все расскажу! Дайте дозу!

IV

Уже в больнице Маунтджоя, до того, как Рики дали обезболивающее и снотворное, молодой человек подробнее поведал о своих злоключениях.

В два ночи в немилосердно освещенном кабинете полицейского участка пахло немытыми телами, несвежим дыханием, табаком и едва уловимо – моющим средством.

Ферранта, отказавшегося давать показания без адвоката, увели в камеру – ждать, когда сержант участка дозвонится до кого-нибудь из адвокатов. Страдающий от ломки Сид Джонс скулил, просился в туалет, зевал, вытирал рукавом текущий нос и умолял дать ему дозу. Вызванный доктор Кэри сказал, что ничего с ним не случится, если пока не давать ему наркотик.

Джонс полностью подтвердил их догадки и даже с оттенком жалкого самодовольства похвастался своей изобретательностью в том, что касалось тюбиков с краской. А еще небрежно, будто в каком-то пустяке, признался, что именно он пытался утопить Рики. Упорствовал Сид Джонс только в одном: не желал говорить о Луи Фарамонде.

– Про него ничего не знаю! – заявил он в очередной раз и замолчал с испуганным видом.

– Почему вы не отвели Рыжуху к кузнецу после того, как съездили за овсом?

– К чему вы клоните? – Сид запустил пальцы в свои спутанные лохмы. – Это-то здесь при чем? Ладно, допустим, я тогда в конуру к себе поехал. И что?

– Вколоть дозу?

– Ну да. Да! – В двадцатый раз он вскочил с места и принялся расхаживать по кабинету, прихрамывая и хватаясь за ногу. – Ногу отсидел, – сообщил он, потом остановился возле Фокса. – Я буду жаловаться. Расскажу, как вы тут со мной обращаетесь. Садисты. Свиньи фашистские.

– Не глупи, – сказал Фокс.

– Док, – воззвал Сид к доктору Кэри, – вы мне поможете? А, док? Вы же должны, да? Умоляю вас, док.

– Придется подождать, – ответил ему доктор Кэри, глядя на Аллейна.

Сид совсем расклеился и зарыдал.

– Дайте ему то, что он просит, – сказал Аллейн.

– Серьезно?

– Да, серьезно.

Доктор Кэри вышел из кабинета.

Сид принялся теребить свою бородку и кусать грязные пальцы. Потом издал смешок.

– Я уже не мог больше, – пробормотал он, косясь на Аллейна.

Тот молча отвернулся.

– Это Гил его проволокой связал, не я.

Фокс подошел к Планку, который уже несколько долгих часов вел протокол.

– Это все правда? – спросил он Сида. – Что ты сказал про проволоку? Где ты ее взял и зачем.

– Ну да. Да, да, да. Для картины.

– Почему про Луи Фарамонда не хочешь говорить?

– Нечего сказать.

– Кто стоит над Феррантом? Кто отдает приказы?

– Я не знаю. Где док? Куда он ушел?

– Сейчас придет, – сказал Фокс. – Получишь дозу, если расскажешь о своем боссе. Нет, не о Харкнессе. Кто отдает приказы? Луи Фарамонд?

– Я не могу. Не могу. Меня прикончат. Я бы рассказал, если бы мог. Они найдут меня. Честно. Я не могу. – Сид вернулся на стул и принялся всхлипывать.

– Оставь его, Фокс, – сказал отошедший в дальний конец комнаты Аллейн, не поворачиваясь.

Доктор Кэри вернулся со шприцем и ваткой. Дрожащей рукой Сид закатал рукав.

– Боже мой, – ужаснулся доктор. – Какие вены!.. – Он сделал укол.

Реакция последовала мгновенно. Произошла полная метаморфоза, как будто прежний Сид растаял и превратился в нового, блаженствующего.

– Чудесно! – хихикнул он, развалившись на стуле.

Какое-то время доктор Кэри внимательно на него смотрел, потом ушел к Аллейну в другой конец кабинета.

– Получил десять миллиграммов, и теперь ему хорошо, – сообщил он Аллейну. – Классическая наркотическая эйфория. Симптомы ломки вы наблюдали до этого.

– Могу ли я задать вам гипотетический вопрос? – спросил Аллейн. – Возможно, глупый.

– Ну, давайте попробуем, – сказал доктор Кэри.

– Допустим, в тот день, когда погибла Дульси Харкнесс, Джонс побывал днем у себя в конуре и принял дозу. Мог ли он после этого вернуться на мотоцикле в «Лезерс», отрезать кусок проволоки в конюшне, натянуть ее между кустов, подождать, пока Дульси Харкнесс умрет, убрать проволоку и вернуться в свою конуру, а вечером, как ни в чем не бывало, сесть на мотоцикл?

Какое-то время доктор Кэри молчал. Сид Джонс что-то напевал себе под нос.

– Честно говоря, я не знаю, что вам ответить, – наконец сказал Кэри. – За время моей работы в травматологическом отделении больницы Святого Луки я не имел дела с наркоманами. Симптомы значительно разнятся от случая к случаю. Лучше проконсультироваться со специалистом.

– И все же вы не стали бы исключать такую возможность?

– Полностью исключать бы не стал.

– Я разделаюсь с этим придурком, – радостно сообщил Сид Джонс. – Я с ним, черт побери, разделаюсь.

– С каким придурком? – спросил Фокс.

– А не скажу. Сам догадайся. Что, не можешь, легавый?

– Как мой сын? – спросил Аллейн у доктора.

– Ему гораздо лучше, хотя еще присутствуют болевые ощущения и последствия сильного шока. Ему дали снотворное. И сделали несколько уколов на всякий случай – от столбняка и так далее. Хуже всего – раны на ногах. Некоторое время будет у нас под наблюдением.

– Спасибо, – кивнул Аллейн. – Я сообщу его матери.

– Жаль, что меня держат в полном неведении относительно обстоятельств произошедшего, – посетовал доктор Кэри. – А ведь я полицейский врач как никак. К тому же скоро будет дознание по предыдущему делу.

– Дружище, – устало произнес Аллейн, – я понимаю и очень сожалею. Вы обо всем узнаете. Пока что надо решить, что делать с этим субъектом.

Сид Джонс под мрачным взглядом Фокса рассмеялся, пробормотал что-то и принялся напевать.

– От него сейчас ничего связного не добьешься. Я отведу его в камеру. Скоро уснет, – пообещал доктор Кэри.

Радостно смеющегося Сида увели. Фокс ушел за констеблем, который будет сторожить Сида, а Аллейн, который чувствовал себя так, будто по нему проехал каток, собрался с силами и кратко посвятил доктора Кэри в обстоятельства дела. Они сидели на ужасно неудобной скамье у стены. Было десять минут четвертого. Сержант принес горячего чая – его заваривали уже в третий раз за прошедшие пять часов.

– Нет, спасибо, я – спать. – Доктор Кэри встал, протянул руку Аллейну и окинул его профессиональным взглядом. – У вас измученный вид. Неудивительно. Пойдете отдыхать?

– Думаю, да.

– А где вы остановились?

– В Маунтджое.

– Дать вам снотворного?

– О, нет, – отказался Аллейн. – Я просто упаду и усну. Доброй ночи.

* * *

Добравшись до постели в номере, он лег и сразу же уснул. Завтрак был заказан на семь тридцать. Проснувшись в семь, Аллейн позвонил жене.

– Я тебя разбудил, – сказал он.

– Да ничего. Что-нибудь случилось?

– Да, но теперь все в порядке.

– Рики?

– Кто ж еще? Повторяю, дорогая, сейчас все в порядке.

– Рассказывай.

Он рассказал.

– Во сколько первый самолет? – спросила Трой.

– В девять двадцать из Хитроу. Пересадка в Сен-Пьер-де-Рош.

– Поняла.

– Отель в Маунтджое и больница Георга Шестого.

– Рори, скажи, если ты считаешь, что мне лучше не приезжать. Ты ведь сказал бы?

– Тебе действительно лучше приехать, просто я не знаю, где буду я, – в деле может наступить перелом.

– Ты забронируешь мне номер?

– Да, тот, в котором я сейчас живу.

– Ладно. До встречи. – Трой повесила трубку.

Аллейн позвонил в больницу. Ему сказали, что ночь Рики провел хорошо и идет на поправку. Аллейн принял ванну, оделся, позавтракал и хотел позвонить администратору, но тут снова раздался телефонный звонок. Он ждал звонка Фокса, поэтому неприятно удивился, услышав в трубке голос Джулии Фарамонд.

– Доброе утро, – поздоровалась она.

Она говорила очень тихо, и ее голос звучал как-то непривычно.

– Простите, что беспокою, да еще в такой ранний час. Я бы не стала звонить, но у нас неприятности, и я… вернее, мы с Джаспером подумали, что лучше позвонить.

– Что случилось?

– Карлотта тоже сказала, что лучше позвонить.

– Карлотта?

– Да. Я не хочу, – зашептала Джулия в трубку, – говорить об этом по телефону. À cause des domestiques[50]. Черт, забыла, что они говорят по-французски.

– Можете хотя бы намекнуть?

– Луи, – многозначительно произнесла Джулия после секундного замешательства.

– Выезжаю, – сказал Аллейн.

Он вызвал Фокса. Пока тот звонил Планку, Аллейн оставил у администратора номер телефона Л’Эсперанс, заказал такси в аэропорт для Трой и переписал номер на ее имя.

– Не могли бы вы принести цветы в номер? Ландыши.

– Сколько? – спросила величественная дама за стойкой администратора.

– Побольше, – сказал Аллейн. – Сколько сможете.

Дама снисходительно улыбнулась и протянула ему письмо.

– Из участка доставили, – пояснила она.

Письмо было адресовано Аллейну: неровный почерк, множество исправлений. Однако в целом оно оказалось более связным, чем можно было ожидать. На фирменном бланке со штампованным изображением лошадиной головы в уголке значилось:

«Сэр, мне стали известны некоторые факты касаемо моей племянницы, и Он велел мне сообщить о них Пред Всеми, дабы облегчить мою совесть. Посему в следующее воскресенье (см. приложение) я изложу все пред Господом Воинств Небесных, что вещает устами моими, и да свершится воля Его. Грешник предстанет перед лицом Господа и паствы Его. Аминь. Аминь. Буду крайне признателен, если вы любезно согласитесь присутствовать.

Всего наилучшего.

Ваш и так далее и так далее,

К. Харкнесс

(Брат Кас)»

Аллейн показал Фоксу письмо вместе с прилагающимся к нему очередным религиозным воззванием. Фокс прочитал его, когда они уселись в машину суперинтенданта Кюри.

– Ему определенно есть что сказать, да? Вам тоже показалось, что он знает, кто…

– Да.

– И что будем делать с этим собранием?

– Пойдем туда всем составом.

Дальше ехали молча. Утро выдалось ясным и теплым. Вдалеке поблескивали воды пролива, и казалось, что до побережья Нормандии рукой подать.

– Как думаете, что натворил мистер Луи Фарамонд? – спросил Фокс.

– Угадай с одного раза.

– Удрал?

– Точно. Но даже если бы мы знали, как бы мы его остановили?

– Следовало повнимательнее за ним приглядывать, – задумчиво сказал Фокс.

– Разве мы смогли бы ему помешать смыться? На каком основании? На том, что его видели беседующим с Феррантом в час ночи?.. Итак, первый вопрос: связан ли он с контрабандой наркотиков? Потерял в «Лезерс» пуговицу с рукава. Утверждал, что не ходил на выгон. Теперь говорит, что забыл. Все, точка. Второй вопрос: убил ли он Дульси Харкнесс? Если да, ему бы не удалось так долго сохранять невозмутимый вид перед Фарамондами.

Джаспер ждал посетителей на террасе Л’Эсперанс. Аллейн представил ему Фокса.

Явно удивленный их скорым приездом, Джаспер был чрезвычайно обходителен и провел туда, где под тентом стояли стол и стулья, повернутые к морю.

– Джулия сейчас придет. Прежде чем предпринимать что-либо, мы решили поговорить с вами. Кофе будете? Или может быть позавтракаете?

Стол был уже накрыт, от круассанов и бриошей шел превосходный аромат. Аллейн и Фокс приняли приглашение.

– Все это поистине странно, – продолжал Джаспер, щедро намазывая круассан маслом и медом. – И тревожно. Луи просто исчез. А, вот и Джулия.

Из двери дома торопливой походкой вышла Джулия в белом брючном костюме. Она сбежала по ступенькам, протягивая руки для приветствия. Фокс пил кофе и встал со слегка смущенным видом.

– Ужасно любезно с вашей стороны, что вы оба приехали! – воскликнула Джулия. – Нет, слишком любезно, учитывая то, что у вас столько хлопот. Как Рики?

– В больнице, – сказал Аллейн, пожимая ее протянутую руку.

– Разве! Из-за фингала?

– Частично. Расскажите нам про Луи.

– А разве Джаспер еще не рассказал? Луи исчез. Бесследно.

– Когда?

Джаспер, у которого рот был набит едой, махнул Джулии, чтобы она ответила сама.

– Вчера, – сказала Джулия. – Помните, еще вчера утром он красовался в своем модном костюме и разговаривал с вами на набережной? В Коуве.

– Помню, – подтвердил Аллейн.

– Ну так вот. После этого мы поехали домой обедать. А когда приехали, он хлопнул себя по лбу и сказал, что забыл отправить телеграмму в Лиму, что это важно и ему придется вернуться. У Луи в Перу… как это называется?..

– Бизнес. Мы ведь родом из Перу. Но только у него остались там деловые связи. Он очень богат, наш старина Луи.

– Вот-вот, – подтвердила Джулия. – Ему часто необходимо звонить в Лиму или отправлять телеграммы. Из Коува не так просто отправить телеграмму на испанском или позвонить в Перу. Поэтому приходится ездить в Маунтджой. Сначала мы думали, что он остался там обедать.

– Вы не проверяли, взял ли он что-нибудь с собой? Дорожную сумку, например?

– Проверяли, – ответила Джулия. – Понятнее ничуть не стало. У Луи столько модных костюмов, шелковых пижам и ужасно дорогих чемоданов, что мы толком не поняли. Даже Карлотта не поняла.

– Что еще вы предприняли? – спросил Аллейн.

Он вспомнил, как сильно беспокоился, когда пропал Рики. Интересно, испытывает ли Карлотта нечто подобное? Джаспер и Джулия волновались – но в меру.

– Довольно долго мы вообще ничего не предпринимали, – пожала плечами Джулия. – Думали, он домчит до Маунтджоя, отправит там свою телеграмму и быстро вернется. Когда он не появился, мы решили, что он остался на обед, а может, и на ночь в Маунтджое. Он часто так делает, когда малышки слишком ему докучают. Но он всегда звонит и предупреждает. Когда он не позвонил и не вернулся к ужину, Карлотта позвонила в отель, и оказалось, что его там не было. С тех пор мы его не видели и ничего не знаем о его местонахождении.

– Я даже позвонил в паб в Белль-Вю.

– А что с машиной?

– Мы звонили на стоянку, которой Луи пользуется. Он оставил машину там через двадцать минут после того, как выехал из дома.

– Что нас больше всего беспокоит, – продолжала Джулия, – так это странное состояние, в котором он находился вчера утром. После того, как мы от вас уехали. А вы заметили?

Аллейн на мгновение задумался. Вспомнил Луи, и то, как он, такой суперэлегантный и суперостроумный, разыграл спектакль на набережной.

– В чем выражалась эта странность? – спросил суперинтендант.

– Он был какой-то притихший, и вместе с тем чувствовалось, что он в ярости. Извините, что спрашиваю… между вами не произошло ссоры?

– Нет.

– Он ничего не сказал о вашем «допросе с пристрастием», и вообще ему не понравилось, что я так сказала, хотя это была просто шука. Понимаете? Но ему почему-то не понравилось, вот я и задумалась.

– Поэтому вы попросили меня прийти?

– На самом деле мы рассчитываем на ваш совет, – ответил Джаспер. – Не хочется выносить все это на публику, и вместе с тем нельзя просто так сидеть и ждать у моря погоды.

– А раньше он так поступал?

– Так – нет, – ответил Джаспер.

– Не совсем так, – сказала Джулия.

Они посмотрели на Фокса и отвели взгляды.

– Миссис Фарамонд, вы не будете возражать, если я отойду? – спросил Фокс. – Мы по пути прокололи шину. Если я пока не нужен, сэр, то я схожу поменяю колесо.

– Да, конечно. Мы позовем, если будет нужно.

– Очень вкусный кофе, – сказал Фокс, слегка поклонившись Джулии, и сбежал по лестнице на нижнюю террасу, где был припаркован автомобиль.

«Хорошо, – подумал Аллейн, – что отсюда машину не видно».

– Ну надо же! – восторженно сказала Джулия, широко распахивая глаза. – Надо же! Сколько такта! Часто ли встретишь такого человека?

– У нас этому обучают, – сказал Аллейн. – В департаменте уголовного розыска.

– Что касается вашего вопроса… – продолжил Джаспер. – Луи всегда нас предупреждал, если ему приходилось неожиданно куда-то срываться.

– И часто такое случалось?

– Ну…

– О, давай не будем скрытничать, дорогой, – выпалила Джулия. – Мы сами попросили приехать такого занятого человека, так чего юлить? Да, Луи довольно часто уезжает по тайным делам, возможно, сомнительного свойства. Не может он не волочиться за женщинами.

– Джулия!

– И что это порой за женщины! Похоже, перед ним ни одна устоять не может. Стоит ему только показаться в казино в Лиме – и вокруг него уже целая толпа дам. Может быть, его похитили и продали в рабство каким-нибудь изголодавшимся по любви женщинам, а он и рад, потому что сочетает приятное с полезным?

– Ну что ты такое говоришь! – хихикнул Джаспер.

– Дорогой, признай же, ты и сам не в восторге от него. Просто мы очень любим Карлотту, – сказала Джулия. – А к Луи мы привыкли, ну, как привыкаешь к надоедливым мухам, например. Джасперу он вообще седьмая вода на киселе.

– Какие шаги, по вашему мнению, нам следует предпринять? – спросил Джаспер.

Аллейн ответил, что можно заявить об исчезновении Луи в полицию сейчас или немного еще подождать. Лучше, пожалуй, второе.

– А вы не проверяли, – спросил он, – на месте ли его документы: паспорт, медицинские справки и тому подобное? Раз он часто ездит в Перу, возможно, всплыло какое-то чрезвычайное дело? Например, он получил телеграмму, в которой говорилось, что необходимо срочно приехать. Может, он телеграфирует вам позже?

Джаспер с Джулией переглянулись и покачали головами. Аллейн пытался вспомнить, в какие латиноамериканские страны можно направить запрос об экстрадиции.

– Но если спросить вас как полицейского, – сказала Джулия, – а нам всегда так трудно помнить, что вы – полицейский, было бы очень затруднительно для полиции начать поиски? Ну, то есть вы же сейчас ужасно заняты делом Харкнессов, и все такое. Не сочтут ли в полиции, что заявление не стоит внимания?

– Не сочтут, – заверил ее Аллейн.

Все трое замолчали. Джаспер потянулся было за кофейником, но передумал. Он пристально посмотрел на Аллейна, потом на жену.

– Есть ли что-то, что вы знаете, а мы – нет? О Луи?

К ним вышла Карлотта, очень бледная, и без сил опустилась на стул.

– Я кое-что обнаружила. Пропали паспорт Луи вместе с чемоданчиком для бумаг и папкой, которую он всегда берет с собой, когда уезжает в Лиму, – мне удалось открыть ящик письменного стола. Не кажется ли вам, – произнесла она, – что он бросил меня?

– Ты будто бы и не удивишься, если это так, – сказала Джулия.

– Нет, не удивлюсь. У нас уже давно все сложно. Да вы и сами, наверное, заметили. Не могли не заметить.

Ответом ей было молчание.

– Конечно, я знаю, – продолжала Карлотта, – что вы всегда считали его весьма неприятным человеком. Что поделать. У меня есть такая теория, что многим женщинам нравятся мужчины, которых трудно удержать. Я принадлежу как раз к такому типу. Ну вот и не удержала.

– Карла, дорогая, давай не будем торопиться с выводами. Мы же все-таки не знаем, почему он сбежал. Если он вообще сбежал.

– Мне почему-то кажется, что Родерик – если нам по-прежнему позволено его так называть, – что-то знает. Что-то не связанное с тобой, Карла. – Джулия повернулась к Аллейну. – Я права?

– Если вы имеете в виду, что я знаю наверняка, что он сбежал, – медленно произнес Аллейн, – то нет, не знаю. У меня нет никакой информации о его последних перемещениях.

– Но он попал в неприятности, ведь так? Пора нам всем это признать.

– Что Луи натворил? – требовательно спросила Карлотта. – Он ведь что-то натворил, да? Я такое всегда чувствую.

– Девушки, думаю, следует помнить, что мы разговариваем с полицейским, как бы сильно он нам ни нравился, – сказал Джаспер с незнакомой ноткой в голосе.

– О, дорогой, ну конечно, – согласилась Джулия и продолжила, скорее раздраженно, нежели встревоженно: – Значит, нам следует скрытничать и юлить, а он будет пытаться нас подловить на лжи, и когда мы попадемся в ловушку, он скажет что-то вроде: «Я не знал наверняка, вы сами это только что сказали»? В полиции ведь всегда так? – обратилась она к Аллейну.

– Что-то мне не шутится сегодня, – ответил тот.

– Надеюсь, ты не будешь против, если я скажу, Карла, дорогая… – произнесла Джулия. – Я предпочитаю говорить открыто – я всегда считала Луи скользким типом.

Карлотта, которая до этого задумчиво смотрела на нее, встрепенулась.

– Правда? Да, похоже, ты права. Или нет? – Она повернулась к Аллейну.

Тот встал со стула. Все трое смотрели на него… как? С вежливым интересом? Озабоченно? Пожалуй, да, только Карлотта была бледнее обычного, рука Джаспера слегка дрожала, когда он ставил чашку с кофе на блюдце, а Джулия вдруг как по волшебству лишилась своей обычной живости.

– Я полагаю, – начал Аллейн, – что в ситуации, которая является двусмысленной, если не для вас, то для меня, придется смотреть правде в глаза. Неприятной правде. Я – полицейский. Если происходит нечто подозрительное, я, как сотрудник уголовного розыска, должен это расследовать. Поэтому я и нахожусь здесь, на острове. Причем характер расследования таков, что если кто-то решает скрыться по неизвестным причинам, он автоматически становится человеком, которого полиция захочет допросить. Ваш кузен – человек, которого я хотел бы допросить.

– Мне кажется, у вас не так много шансов на это, – сказал Джаспер после долгого молчания.

– Мне тоже так кажется.

– Полагаю, нам нельзя узнать, по поводу чего вы хотели бы его допросить?

– Я уже и так сказал лишнего.

– Но это не связано с той девушкой? – спросила Карлотта. – Боже мой, только не это!

– Что толку спрашивать, Карла. – Джулия обняла Карлотту. – Суперинтендант все равно не скажет. – Она посмотрела на Аллейна, и в глазах ее снова заплясали чертики. – Мы попросили вас приехать и помочь нам. Но это же то же самое, как если бы мухи пригласили к себе паука, да?

– Увы! – кивнул Аллейн. – В каком-то смысле, да. Сожалею.

На крыльце появилась малышка Селина и начала спускаться, перепрыгивая через ступеньки.

– Беги поиграй где-нибудь, – хором сказали ее родители.

Селина продолжала прыгать.

– Селина, – сказал ее отец. – Что тебе было сказано?

– Но я не могу, – ответила она, перепрыгнув через последнюю ступеньку.

– Чепуха, – сказала ее мать. – Почему не можешь?

– У меня сообщение.

– Сообщение? Какое сообщение? Потом скажешь, а пока беги поиграй.

– Там звонят по телефону. Я взяла трубку.

– Почему же ты сразу не сказала?

– Ему звонят, – Селина показала пальцем на Аллейна и состроила гримасу.

– Не делай так и не показывай на людей пальцем, – машинально пожурила ее Джулия. – Вас к телефону, – обратилась она к Аллейну.

– Спасибо, Селина, – сказал Аллейн. – Покажешь, куда идти?

– Оки-доки-тра-та-та, – сказала Селина и взяла Аллейна за руку.

– Видите? – обратилась Джулия к Аллейну. – Это ужас какой-то!

– И ничего не поделаешь, – покачал головой Джаспер.

Поднималась Селина, тоже перепрыгивая через ступеньки и повисая на руке Аллейна. Когда они добрались до половины, девочка сказала:

– Кузен Луи – грязный старикашка.

Аллейн, не поведя бровью, посмотрел на нее сверху вниз. Вредная Селина была по-своему милым ребенком.

– Почему? – мягко спросил он.

– А кто это, грязный старикашка? – спросила Селина.

– Санта-Клаус, который провалился в трубу.

– Ты такой глу-упый! – протянула девочка и, просунув свою ручку в его ладонь, добавила уже обычным тоном: – Это Луи так сказал.

– То есть?

– Луи Феррант говорит, его мама так кузена Луи назвала.

– Ты знаешь Луи Ферранта?

– Няня знает его маму. Мы встретили их в деревне. Он меня старше. И говорит всякое.

– Какое?

– Ну, я не помню, – смутилась Селина.

– Вряд ли надо слушать то, что говорит Луи Феррант. – Аллейн подхватил девочку к себе на плечо, она взвизгнула от удовольствия, и так они вошли в дом.

Звонил Планк.

– Я подумал, вам надо об этом знать, сэр. Звонили из Маунтджоя. Джонс готов сотрудничать со следствием.

– Правда? И что он предлагает?

– Насколько мы поняли, он знает что-то про Дульси. Однако говорить будет только с вами. У него ломка, и он болтает всякую ерунду.

– Я приеду.

– И еще кое-что, мистер Аллейн. Звонил мистер Харкнесс. По поводу своей завтрашней проповеди. Очень хочет, чтобы все пришли. Всякое несет. «Мне отмщение», – говорит Господь[51], и еще что-то из Ветхого Завета. Ему, мол, велено открыть имя грешника пред всем народом.

– Да ну?

– Ага. Ему было явление во сне. Ахинея полнейшая.

– Он снова напился?

– До белой горячки, похоже.

– Думаете, много народу придет?

– Да, – ответил Планк. – В деревне только об этом и говорят. В паб и в магазин от него принесли длиннющие объявления.

– Кто принес?

– Мальчик-посыльный из «Трески и бутылки». Мистер Харкнесс ужасно расстроился, когда я ему сказал, что Джонс и Феррант не придут. Заявил, что Господь беспощадно накажет полицейских и ввергнет их в геенну огненную, если Джонс с Феррантом не явятся. Совсем рассудок потерял, сэр.

– Похоже на то. Придется, конечно, пойти. Но сначала Джонс. У вас есть срочные дела в Коуве?

– Нет, сэр. Миссис Феррант я сообщил, что ее муж находится под арестом и предстанет перед судом в понедельник.

– И как она отреагировала?

– Ни слова не сказала, но взгляд у нее был, я вам скажу…

– Да уж, представляю, какой. Приеду сразу, как только смогу, – пообещал Аллейн и повесил трубку.

Фарамонды по-прежнему молча сидели за столом на террасе.

– Сержант Планк звонил, – пояснил Аллейн. – Меня вызывают. Словами не выразить, как мне жаль, что дела приняли такой оборот.

– Это не ваша вина, – сказала Джулия. – И не наша тоже. Мы все – жертвы обстоятельств. Почему Рики в больнице?

– Его избили.

– Не?.. – Карлотта осеклась.

– Нет-нет. Гил Феррант и Сид Джонс. Завтра они предстанут перед судьей. Рик в порядке.

– Бедный-бедный Рики, – сказала Джулия. – Ну что за напасть! Передавайте ему самый сердечный привет.

– Обязательно передам, – заверил ее Аллейн.

– Конечно, если появится Луи, Фарамонды в любом случае сплотят свои ряды.

– Разумеется.

– И я вместе с ними, – она протянула руку Карлотте, та взяла ее. – Хотя вообще-то, – продолжала Джулия, – я не Фарамонд, я Лампри. Много лет назад вы встречали кого-то из моих родственников.

– Да, верно, – сказал Аллейн.

Глава 9

После бури

«Опять то же самое», – подумал Аллейн, когда к нему привели Сидни Джонса с теми же неприглядными симптомами ломки. Очевидно, доктор Кэри не расщедрился еще на одну дозу.

Сид первым делом заявил, что разговаривать будет только с Аллейном, без свидетелей.

– Какая тебе разница-то, болван ты этакий, – спросил Фокс, не постеснявшись в выражениях.

Но Сид знал, что его послушают, и стоял на своем.

В конце концов Фокс с Аллейном переглянулись, и Фокс вышел.

– Дозу дадите? – сразу спросил Сид.

– Только если разрешит врач.

– Мне есть что рассказать. О Дульси. Очень важное.

– И что же это?

– Нет уж! – воскликнул Сид. – Нет уж, уговор есть уговор.

– Если вы сообщите мне информацию, на основе которой можно будет предъявить обвинение, тот факт, что вы это сделали, причем по своей доброй воле, будет принят во внимание. Если же окажется, что эту информацию мы могли бы получить и от другого лица, скажем, от Ферранта…

Сид пришел в лихорадочное возбуждение и принялся сыпать ругательствами. Оказалось, что Феррант – виновник всех его бед. Это Феррант подсадил его на тяжелые наркотики, это Феррант связал его с «Джером и К°», Феррант подбил его следить за Рики в Сент-Пьер-де-Рош, и Феррант же похитил Рики и привел его в конуру.

– Информация, которую вы хотите сообщить, тоже связана с Феррантом? – спросил Аллейн.

– Если они узнают, что это я его сдал, мне конец.

– Кто «они»?

– Ну, они. Он. Главный.

– Вы говорите о мистере Луи Фарамонде?

– Ох уж этот мистер. Мистер кривляка. Чертов-пречертов Фарамонд. Вы же не знаете, зачем мне нужна была та проволока. Или знаете?

– Чтобы картину повесить.

– Верно. Потому что она сказала, что у меня хорошее чувство ритма. Так и сказала.

«Это, – подумал Аллейн, – самая большая несправедливость, которая когда-либо со мной случалась».

А вслух произнес:

– Итак, ваши сведения касаются Ферранта?

– Ну, что-то вроде этого сказала, – все еще бормотал Сид.

– Феррант! – твердо произнес Аллейн, едва не закричав. – Так что с Феррантом?

– А что я за это получу? За информацию?

– Как суд решит. Вам предоставят адвоката.

– Его на подольше засадят? Если узнают, что это была его идея? Гила?

– Возможно. Если убедите в этом суд.

Сид вытер рукой лицо.

– Нет, только не в его присутствии. Не в суде. Ни за что!

– Почему?

– Они меня схватят.

– Кто схватит?

– Ну, они. Организация. Банда эта.

Аллейн отошел от него.

– Решайтесь, – сказал он и посмотрел на часы. – Я не могу больше ждать.

– Я не хотел его похищать. И бить не хотел, связывать проволокой и прочее. Это все Гил.

– Повторяю в последний раз: если у вас есть, что сообщить по поводу Ферранта, говорите.

– Мне нужна доза.

– Говорите!

Сид покусал пальцы, вытер нос, моргнул, изобразил, что собирается с духом, и прошептал:

– Это сделал Гил.

– Что сделал?

– Порешил ее. Дульси.

А затем из него, как вода из крана, полились признания. По его словам, Дульси Харкнесс узнала про наркотики в красках. Это случилось в одну из ночей, когда она «встречалась» с Сидом. Наверное, в ту, когда он привел Рики к себе. Ей взбрело в голову помыть стол, на котором он раскладывал краску, и она наткнулась на тюбик с открытым концом. Когда Рики ушел, она сообщила о своей находке Сиду. Тот испугался и сказал ей, что крышечка не отвинчивается, вот, мол, и пришлось открыть с другого конца. Дульси без труда отвинтила крышечку и пристала к нему с расспросами. Сид разозлился – к тому времени, он, по его собственному выражению, плотно сидел на «травке». Они с Дульси крупно повздорили, и она, уходя, сказала, что он или женится на ней, или ему же хуже будет.

Она наседала на него с разговорами о женитьбе и до, и после его поездки в Лондон. Ей от дяди все время доставалось, она хотела сбежать, а самый удобный путь к этому – поход с Сидом в загс. К тому времени выяснилось, что она встречается с кем-то еще, однако Сиду она пригрозила, что расскажет всем про краски.

– Этот кто-то – Луи Фарамонд?

Сид сказал, что неважно, кто это. Она его так запугала, что он рассказал обо всем Гилу Ферранту, и тот страшно разозлился – просто вне себя был от злости. Гил взялся за дело серьезно. Принялся угрожать Дульси, что разберется с ней, если она не будет молчать. Она только посмеялась и заявила, что в долгу не останется.

А потом был тот утренний визит, в день, когда произошел несчастный случай. Вернувшись из поездки за овсом для лошадей, Сид обнаружил, что Феррант ошивается вокруг конюшен. Приехал он на своей машине. Аллейн с удивлением услышал, что с ним была миссис Феррант. Ей надо было завезти выстиранное белье в Л’Эсперанс, вот они и заехали туда по пути. Феррант сказал, что на днях уезжает в Сен-Пьер – начальство, мол, приказало, – и что Сид должен последовать туда за ним, чтобы забрать партию. Еще Феррант спросил, как себя ведет Дульси. Сид рассказал ему про прыжок Бруно через овраг и про то, что она тоже вознамерилась прыгнуть и из-за этого поссорилась с дядей.

Феррант спросил, где она сейчас, и Сид сказал, что заперта в своей комнате, но это ненадолго. Она сбегала раньше и сейчас сбежит, и, зная Дульси, он нисколько не сомневается, что она тут же возьмет своего жеребца и пойдет прыгать.

– А где был ее дядя в это время? – спросил Аллейн.

Сид предположил, что сидел в конторе, писал памфлеты про геенну огненную.

– А где была Рыжуха?

– В конюшне.

– А миссис Феррант?

– Дожидалась в машине.

– Продолжайте.

Феррант снабжал Сида наркотиками, вот и в тот раз он отдал ему сверток и спросил, почему бы Сиду не присесть где-нибудь и не «отдохнуть». Впервые после их ссоры из-за Дульси он вел себя дружелюбно. Разговор происходил в каретном сарае, и Сид заметил, что Феррант все время оглядывается.

Сид зашел в один из свободных денников, устроился поудобнее на чистой соломе и принял дозу.

Следующее, что он помнит, происходило уже гораздо позже днем. Сид собрался с силами и пошел в каретный сарай, где стоял его мотоцикл. Тогда он и заметил кусок проволоки, совсем недавно отрезанный от мотка. Он подумал, что проволока как раз подойдет для картины, и забрал ее. Потом вспомнил, что должен был отвести рыжую кобылу к кузнецу. Он заглянул в денник, но ее там не оказалось. Уже было слишком поздно ехать, так что он отправился к утесу и там принял еще одну дозу. Спустя какое-то время ему захотелось узнать, что происходит в «Лезерс». Он поехал туда, а по дороге встретил Рики и Джаспера Фарамонда, который сообщил ему про Дульси.

Сид замолк и смотрел на Аллейна, дергая себя за бороду.

– Вы все рассказали?

– Да! Он это сделал. Я знаю. Видно было по тому, как он себя вел. Доволен был собой.

Тут Сид вдруг ударился в истерику, кричал, что если его вызовут свидетелем, он ни слова не скажет ни про наркотики, ни про Ферранта, потому что если скажет, то ему конец. Пусть Аллейн теперь решает, как распорядиться этой информацией, а он, Сид, не позволит сделать из него посмешище. Причем, как бы ни бушевал Сид, при упоминании Ферранта он неизменно понижал голос, будто боясь, что тот может его услышать.

Аллейн сказал, что попросит доктора Кэри осмотреть Сида, и распорядился отвести его в камеру. Затем они с Фоксом отправились в камеру Гила Ферранта и стали свидетелями демонстративного неповиновения. Феррант развалился на койке. Его модный французский костюм и розовая рубашка были изрядно помяты, а на лице за ночь отросла щетина. Он демонстративно жевал жвачку, широко открывая рот, и смотрел на вошедших сквозь полуприкрытые веки. Аллейну даже подумалось, что лучше уж иметь дело с Сидом.

– Доброе утро, – сказал он.

Феррант приподнял брови, демонстративно потянулся и зевнул.

– Вам, разумеется, объяснили, – начал Аллейн, – что вас наверняка осудят и приговорят к максимальному сроку. Если признаете вину, могут дать меньше. Желаете сделать заявление?

Феррант медленно покачал головой и перекатил жвачку во рту.

– Адвокат не советовал, – процедил он.

– Мы нашли столько наркотиков в доме у Джонса, что хватит засадить вас за решетку очень надолго.

– Это его дела.

– И ваши. Уж поверьте.

– Без комментариев. – Феррант закрыл глаза.

– Вы серьезно рискуете, – продолжал Аллейн. – Ваш главарь сбежал. Вы в курсе?

Веки Ферранта дрогнули, но глаза он не открыл.

– Советую вам сотрудничать, – добавил Фокс.

Все так же развалившись на койке, Феррант открыл глаза и посмотрел на Аллейна.

– Как там папочкин сынок поживает? – усмехнулся он, продолжая жевать жвачку.

В тишине, последовавшей за насмешкой, Аллейн отчетливо представил, почти почувствовал, как он бьет кулаком в заросший щетиной подбородок Ферранта. Он сжал кулак так, что ногти впились в ладонь и посмотрел на Фокса. На шее у того вздулись вены, а лицо побагровело.

Аллейну вспомнилась давно забытая фраза из «Крошки Доррит»: «Сосчитай до двадцати пяти, Тэттикорэм»[52]. Он даже начал про себя считать секунды, но тут вошел мистер Планк и объявил, что Аллейну звонит миссис Фарамонд.

Уже в коридоре суперинтендант сказал Планку:

– Со мной Феррант говорить отказался. Теперь очередь Фокса. Возьмите с собой блокнот.

Бросив на Аллейна ошарашенный взгляд, Планк вышел.

На том конце провода голос Джулии звучал почти как обычно.

– Какая удача! Я позвонила в участок Коува, и какая-то милая женщина сказала, что вы, скорее всего, здесь. Карлотта получила сообщение от Луи. Вы рады? Мы – да.

– Что за сообщение?

– Открытку с видом гостиницы «Маунтджой». На ней очень мелким почерком написано: «Подобрали на улице», а сама открытка испачкана в пыли. Текст на обратной стороне гласит: «Все в порядке. Напишу. Л.», и адресована открытка, конечно, Карле. Вы хотите знать, что мы об этом думаем?

– Да, конечно.

– Мы думаем, что Луи улетел в Бразилию. Надеюсь, там он и останется, и Карлотта, между нами говоря, тоже на это надеется. Луи стал совсем невозможным в последнее время. Правда ведь тот неизвестный, который подобрал открытку на улице и занес ее на почту, поступил по-доброму?

– Да, очень. Надпись на штемпеле прочитать можете? Когда отправлена?

– Подождите секундочку. Нет, не могу разобрать. Открытка вся в грязи.

– Можно мне на нее взглянуть?

– Нет, – быстро сказала Джулия, – если с ее помощью вы вернете его сюда. Мы просто решили, что надо вас известить.

– Благодарю.

– В общем, у нас у всех с плеч буквально камень свалился и появилось настроение пойти на завтрашнее собрание к мистеру Харкнессу. Бедный Рики, наверное, не сможет прийти? Как же должно быть скучно лежать в больнице! Мы собираемся его навестить. После собрания – заодно расскажем ему, как все прошло. К нему пускают посетителей?

– Да-да, сегодня прилетает его мать.

– Трой! Какая прекрасная новость!.. Джаспер! – крикнула Джулия в сторону. – Трой приедет навестить Рики.

На заднем фоне Джаспер что-то ответил радостным голосом.

– Боюсь, мне пора, – сказал Аллейн. – Спасибо, что сообщили про открытку.

– Вы ведь не обижаетесь на нас? У вас такой же голос, как у Рики, когда он дуется.

– Какой смысл мне обижаться. А кстати, миссис Феррант стирает для вас белье?

– Да, вещи, которые требуют ручной стирки. Всякие откровенные наряды, кружева, оборки, белье тонкой работы. Она просто волшебница в том, что касается глажки. Настоящая миссис Тигги-Винкл[53].

– Она сама забирает и привозит белье?

– Обычно мы и забираем, и привозим. А что?

– Мне надо бежать. Большое спасибо.

– Погодите минуточку, пожалуйста. Вы считаете, Луи бросил открытку на дороге специально, чтобы мы получили ее только после того, как он сбежит?

– Нельзя исключать такую вероятность. До свидания.

По пути в Коув Аллейн размышлял о том, что на месте Фарамондов очень многие мечтали бы избавиться от такого родственничка, как Луи, но только Фарамонды признались в этом открыто.

II

– Сначала навестим мадам Феррант, – сказал Аллейн, когда они въехали в Дип-Коув. – Оба пойдете со мной. Она явно не из тех, кого легко разговорить, однако попытаться стоит.

Дверь им открыла сама миссис Феррант с аккуратно убранными под черную косынку волосами, туго завязанным фартуком и закатанными рукавами. Она была бледнее, чем обычно, из-за чего ее глаза казались еще более темными.

Аллейн представил ей Фокса и изложил заранее придуманную причину визита. Он заберет вещи сына и, конечно, оплатит счет, если мадам будет так добра, чтобы сейчас его подготовить.

– А счет уже готов, – ответила миссис Феррант и пригласила их пройти в гостиную.

Там она открыла один из ящичков в маленьком бюро и достала счет. Аллейн заплатил, а она расписалась на счете.

– Мадам наверняка понимает, – сказал Аллейн по-французски, – что, как ни прискорбно, в сложившихся обстоятельствах дальнейшее пребывание здесь моего сына невозможно.

– Parfaitement[54].

– Особенно поскольку имеющиеся у него телесные повреждения нанесены мужем мадам.

Ни один мускул не дрогнул на лице миссис Феррант.

– Вам, разумеется, сообщили, – продолжал Аллейн уже на английском, – что он арестован. Возможно, от вас потребуется предстать перед судом в понедельник.

– Мне нечего сказать.

– Тем не менее, мадам, вам придется присутствовать.

Она слегка склонила голову набок.

– До суда вам разрешат повидаться с мужем.

– Я не желаю его видеть.

– Мне следует пояснить, что хотя он арестован за разбойное нападение, за этим обвинением может последовать более тяжкое: торговля запрещенными веществами.

– Это обвинение представляется мне абсурдным.

– О, вовсе нет, мадам. Позвольте напомнить вам, что прошлой ночью ваш сын переправлял записки от вас в дом Сидни Джонса и обратно. В дом, где ваш муж и Джонс хранили партию наркотиков, и где они, при вашем потворстве, готовились к побегу.

– Мне ничего об этом не известно. Ничего. Мой сын еще ребенок.

– По возрасту – несомненно, – вежливо ответил Аллейн.

Миссис Феррант была все так же невозмутима.

– Скажите, – продолжал Аллейн, – как давно вы знаете об истинной цели поездок вашего мужа в Марсель и на Лазурный берег?

– Не понимаю, о чем вы.

– Это увеселительные поездки? Вы сопровождаете его?

Она тихо фыркнула.

– Может, у него роман на стороне?

Ее взгляд выражал отвращение.

– Это рабочие поездки?

Миссис Феррант молчала.

– Ах, ну да, он же отправляет вам открытки, чтобы вы знали, где его искать в случае срочной необходимости.

Миссис Феррант принялась пересчитывать деньги, оставленные Аллейном на столе.

– Есть еще одна маленькая проблема, с которой вы можете нам помочь, – продолжал он. – Не будете ли вы так любезны припомнить тот день, когда была убита Дульси Харкнесс?

Миссис Феррант убрала руки за спину – резко, будто спрятала, но тут же сделала вид, что поправляет завязки фартука.

– Убита? – переспросила она. – Про убийство никто не говорил.

– Нет, говорили. Заезжали ли вы с мужем в «Лезерс» утром того дня?

Ее губы сжались в длинную прямую линию.

– Мадам, – сказал Аллейн, – почему вы так неразговорчивы? Вам не нравится слово, которое я употребил? Хорошо, возможно, то происшествие – действительно несчастный случай. Но чтобы установить, так это или нет, нам нужна любая информация, даже самая, казалось бы, незначительная о том, что происходило в «Лезерс» тем утром. Нам известно, что вы с мужем туда заезжали. Почему этот визит был для вас так важен? Связан ли он с зарубежными делами вашего мужа?

Философ-метафизик сказал бы, что последующее мгновение доказывало: человек думает не только головой, но всем телом. Миссис Феррант сделала глубокий вдох и замерла. Аллейн успел заметить, как на шее у нее запульсировала вена, и подумал – не признак ли это того, что миссис Феррант сейчас впадет в ярость?

Она разжала губы и взяла себя в руки.

– Простите. Надеюсь, вы понимаете, что у меня был шок, и я сейчас сама не своя. Я пережила потрясение в связи с тем, что у моего мужа неприятности.

– Конечно.

– Да, мы заезжали в «Лезерс» утром упомянутого вами дня. Мужа попросили там что-то починить – кажется, труба протекла, и он заехал туда предупредить, что пока не может этим заняться.

– Вы видели мистера Харкнесса?

– Я сидела в машине. Может быть, мой муж его видел. А может быть, и нет.

– А Сидни Джонса вы видели?

– Его-то? Да, он там был. Говорили что-то про ссору между Харкнессом и девушкой.

– Не помните, были ли в конюшне лошади?

– Я не видела. Не заметила, что там в конюшнях.

– А на выгоне? Или на холме?

– Не заметила.

– Во сколько вы заезжали?

– Около десяти тридцати. Или чуть позже.

– А еще где-нибудь были тем утром?

– В Л’Эсперанс.

– Вот как?

– Я стираю белье для дам из Л’Эсперанс, – сказала миссис Феррант по-французски, – вот и завезла постиранное.

– Обычно вы завозите белье?

– Нет, – ответила она сдержанно. – Обычно кто-нибудь из прислуги забирает. Но раз мы все равно ехали в ту сторону, а белье было готово, я доставила его сама.

– Говоря о доставке… Вам известно, что юный Луи – я так буду его называть, чтобы не путать со старшим Луи, – доставил адресованную мне записку от вашего мужа? В полицейский участок. Здесь в Коуве, прошлой ночью. Он подсунул ее под дверь, позвонил в звонок и убежал.

– Черта с два, вы врете, – заявила миссис Феррант по-английски.

До этих пор разговор велся на высокопарной смеси французского и английского и все сказанное на обоих языках звучало в высшей степени благопристойно. Странно было вдруг обнаружить, что миссис Феррант способна высказаться и как жена английского рыбака.

– Вовсе нет, – мягко сказал Аллейн. – Именно так все и было.

– Нет! Клянусь, что нет. Мальчик ничего не сделал. Ничего. В девять вечера он был в кровати и спал.

Хлопнула входная дверь.

– Маман! Маман! Ты где? – раздался детский голос.

Миссис Феррант медленно поднесла руку ко рту.

Малыш Луи пронесся по коридору, забежал в кухню и вернулся обратно.

– Ferme ton bec![55] – визгливо крикнула миссис Феррант. – Я занята. Перестань шуметь.

Но Луи промчался по коридору и вбежал в гостиную.

– Маман! Папа́ арестовали. Мальчишки говорят. Ночью в доме, где он отдал мне письмо. – Луи заметил Аллейна и уставился на него. – Он, – сказал Луи и показал на Аллейна пальцем. – Легавый. Он и арестовал.

Миссис Феррант явно привычным жестом занесла массивную руку.

– Нет, маман! – вскрикнул Луи, съеживаясь.

– И часто Луи получает от вас взбучку за то, что говорит правду, миссис Феррант?

Она швырнула в него счет.

– Забирайте это и убирайтесь сами! – велела она. – Мне больше нечего вам сказать.

– Так и сделаю. И сохраню прекрасные воспоминания о морском языке по-дьеппски.

Наверху, в комнате Рики, Фокс сказал:

– Ну и чего мы добились?

– Кроме подтверждения некоторых догадок и предположений, почти ничего. Если тебе интересно, я думаю, она ревнует мужа, хотя и испытывает к нему ненависть, и полностью находится под его влиянием.

Они сложили вещи Рики. Утро выдалось солнечным, и пейзаж за окном, который с такой любовью описывал Рики в письмах, предстал перед ними во всей своей красе. Гавань блестела в лучах солнца, чайки кружили над водой и пикировали вниз, а на набережной резвилась стайка мальчишек. Малыша Луи среди них не было.

Накрыв ладонью внушительную рукопись, Аллейн думал о том, как долго этот пейзаж будет вспоминаться его сыну. Возможно, всю жизнь, если из этой книги что-нибудь получится. Он накрыл стопку бумаги чистым белым листом и убрал ее в чемоданчик вместе с многочисленными заметками. Фокс складывал одежду. В ящике платяного шкафа обнаружились письма Рики от родителей.

– Миссис Феррант было что почитать, – мрачно сказал Аллейн.

Когда комната приняла нежилой вид, багаж Рики отнесли в машину. Аллейн из каких-то непонятных ему самому, но отнюдь не благородных побуждений оставил на туалетном столике пять фунтов.

Уже закрывая за собой входную дверь, они услышали, как миссис Феррант прошла по коридору и поднялась по лестнице.

– Сейчас деньги вам вслед швырнет, – предположил Фокс.

– На что спорим?

Они подождали. Миссис Феррант не стала швырять пять фунтов, она задернула занавески в комнате наверху, но не до конца, и по легкому их колыханию можно было предположить, что она наблюдает.

Аллейн и Фокс вернулись в Маунтджой после краткого визита в конуру Джонса, где они обнаружили Мосса и Криббиджа, завершивших тщательный обыск и выложивших на стол немалый улов, как Аллейн назвал найденные улики. Он надавил пальцем на несколько тюбиков с краской и ощутил под их поверхностью капсулы. Потом окинул взглядом находки: еще не спрятанные в краску капсулы, переложенные слоями ваты, ножки стула со следами от проволоки и пятнами крови.

– Вы очень хорошо потрудились, – похвалил он Планка. – Обычно в таких случаях я вызываю детектива Томпсона – моего напарника из Скотленд-Ярда, но поскольку у нас тут есть свой профессиональный фотограф, мы попросим сделать снимки вас, Планк. Возьметесь?

Пунцовый от похвалы Планк ответил, что, конечно же, с удовольствием, и его высадили возле участка – взять все необходимое для съемки. Мосс и Криббидж получили задание по очереди дежурить в конуре, пока оттуда не увезут вещественные доказательства, а Фокс с Аллейном поехали в Маунтджой. Съезжая по крутому спуску на главную дорогу, Аллейн глядел на Коув и думал о том, представится ли ему когда-нибудь возможность приехать сюда снова.

Войдя в свой номер в отеле, он увидел ждущую его Трой.

III

Безоблачное воскресное утро сулило прекрасный день. Рики шел на поправку, и хотя его лицо еще напоминало, по выражению Трой, живописнейший закат с полотен Тернера[56], переломы отсутствовали и не нужно было опасаться какого-либо непроходящего увечья. Лодыжки пока болели, но признаков инфекции врачи не обнаружили, и Рики надеялся, что уже завтра сможет выйти из больницы на костылях.

Утром Аллейн с Фоксом устроили «совещание» на балконе гостиничного номера: тщательно, шаг за шагом, проанализировали все факты, которыми они на тот момент располагали, привычно стараясь воссоздать картину событий.

– Видите ли, – сказал Фокс, сдвигая очки на лоб, пока Аллейн закуривал трубку, – дело крайне необычное и даже не поддается классификации. Если рассматривать его как убийство, то обычно в таких случаях сразу возникают подозрения, и остается лишь собрать достаточно улик для ареста подозреваемого. Здесь же все совсем не так, – признал он с досадой. – У вас свои предположения, мистер Аллейн, у меня – свои. Мы даже можем найти какой-то вариант, против которого не будет явных возражений ни у одного из нас, однако на деле все гораздо запутаннее. С одной стороны, у нас наркотики, с другой – та бедная девушка. Связаны ли эти случаи? Ее убили, потому что она пригрозила, что сдаст преступников полиции, если ей не удастся выйти замуж? И если так, которого она бы сдала? У нас три кандидатуры, если можно так выразиться, но только один из них подходил на роль мужа.

– Несчастный Сид.

– Да. А этот дядюшка? Ссоры, угрозы и все остальное. Чем не мотив? Однако в то время он не пил, и сложно представить, чтобы он стал так рисковать лошадьми. Ведь его любимая рыжая кобыла могла погибнуть. Да и к тому же, он грозил племяннице устроить ей взбучку, если она попытается прыгнуть. И он же велел Джонсу увести Рыжуху, чтобы Дульси не взяла ее. Нет, все сводится к тем троим… Черт, я тут только что подумал…

– О чем?

– Помните, вы вчера говорили про какую-то женщину во Франции? – Задумавшись, Фокс принялся ходить туда-сюда, покачал головой, потом снова заговорил: – Нет, мы не обладаем точными сведениями о времени. Мистер и миссис Феррант, Сид Джонс, Луи Фарамонд нигде не задерживались подолгу в конюшне, а мистер Харкнесс запер девушку. Она выбралась и убила себя. Еще и идиотские памфлеты… Нет, не понимаю, – признал он, снова опуская очки на нос. – Чепуха какая-то.

– Уже половина двенадцатого, – сказал Аллейн. – Пропустим по стаканчику.

– Серьезно? – удивился Фокс. – Как-то непривычно это от вас слышать, мистер Аллейн. Ну, раз вы предлагаете, закажу-ка я кружечку светлого.

Аллейн последовал его примеру. Коллеги сидели на балконе, глядя не на побережье Франции, а на запад – в сторону залива и Атлантики. На горизонте собирались тучи.

– Интересно, к чему это? – спросила вышедшая на балкон Трой. – Знать бы, куда ветер дует.

– А ветра-то и нет, – сказал Аллейн.

– Очень душно, – заметил Фокс. – И влажно.

– Тучи собираются прямо на глазах, – покачала головой Трой.

– Похоже, сама природа готовится к проповеди мистера Харкнесса, – сказал Аллейн. – Представьте: всполохи молнии, из огромного облака высовывается окладистая борода, а гигантская ручища начинает метать огненные стрелы. Страшноватая картинка.

– Говорят, такая погода типична для острова в это время года, – заметил Фокс.

– И в Сен-Пьер-де-Рош, судя по опыту Рики.

– Тягостно как-то, – вздохнул Фокс.

Небо на западе медленно темнело. К тому времени, как они закончили работу над материалами дела, туча была уже над Ла-Маншем и надвигалась на остров. После ланча она закрыла почти все небо и нависла так низко, что, казалось, церковный шпиль на холме над Маунтджоем скоро ее проткнет и на землю низвергнутся потоки воды. Однако дождя по-прежнему не было. Аллейн и Трой пошли в больницу, а Фокс нанес дежурный визит в полицейский участок.

Ко времени чаепития стало темно, как вечером.

В пять часов позвонила Джулия – спросить, не хочет ли Трой, чтобы они заехали за ней по пути на собрание, которое она упорно продолжала называть «вечеринка Каса». Трой ответила, что не намерена там присутствовать, а у Аллейна и Фокса есть машина. На заднем фоне в трубке Джаспер прокричал приветствие. Похоже, они с Джулией были в прекрасном настроении. Даже Карлотта присоединилась к общему радостному хору.

– Ты говорил, они только рады были, что этот ужасный Луи удрал.

– И не без причин.

– У него большие неприятности, Рори?

– Мы не знаем точно. И вероятно, не узнаем никогда.

Снова зазвонил телефон. Аллейн ответил, затем убрал трубку от уха, и Трой услышала престраннейшие звуки, будто кто-то говорил в репродуктор, громкость которого то увеличивали, то уменьшали. Иногда голос в трубке становился похожим на грозный рык. Трой разобрала слова «Божья кара» и «Страшный суд».

Аллейн слушал все это, скривившись.

– Я приду, – сказал он, когда голос в трубке умолк на мгновение. – Мы все придем. Уже договорились.

– Джонс! – проревел голос. – Джонс!

– С этим могут быть сложности… Впрочем, наверное, он тоже придет.

Голос в трубке перешел к громким увещеваниям.

– Это уже слишком, – возмутился Аллейн, кладя орущую трубку рядом с телефоном. Когда ему представилась возможность вставить хоть слово, он взял трубку и сказал:

– Мистер Харкнесс, я приду на вашу проповедь. Пока что до свидания. – И повесил трубку.

– Это правда был мистер Харкнесс? – спросила Трой. – Или какая-то разбушевавшаяся стихия?

– Первое. Погоди минутку. – Аллейн позвонил администратору, сказал, что ему звонит сумасшедший, и попросил не соединять больше с ним.

– Как вообще можно вести службу в таком состоянии? – удивилась Трой.

– Харкнесс одержим. Трудно сказать, что это: алкогольный угар, помутнение рассудка или нас и правда ждет какое-то чрезвычайно важное заявление.

– Чего же он хочет?

– Чтобы все пришли. Особенно Феррант и Джонс.

– Зачем?

– Потому что он собирается всем объявить, кто убил его племянницу.

– Во всеуслышание?!

– Да, именно так.

Служба была назначена на шесть часов вечера. Аллейн с Фоксом выехали из Маунтджоя без четверти шесть. Хотя небо затянула пелена туч, дождь никак не начинался.

Через минуту-две их обогнал полицейский фургон.

– Это Планк, – объяснил Аллейн. – Со своими молодцами в синей форме и их подопечными. Вообще-то, сегодня они форму не надели.

– А надо было? – настороженно спросил Фокс.

– Надеюсь, нет.

Поравнявшись с Л’Эсперанс, они увидели, как из ворот выезжает большой автомобиль Фарамондов, а около «Лезерс» проехали мимо группки прохожих и пристроились в хвост к колонне из трех автомобилей.

– Похоже, будет аншлаг, – присвистнул Фокс.

У дома были припаркованы еще два автомобиля, а полицейский фургон поставили во дворе конюшни. Рыжуха на выгоне вскинула голову и уставилась на Аллейна с Фоксом. Денники пустовали.

– Харкнесс один тут за всем смотрит? – задумчиво произнес Фокс. – Не верится мне, что он сейчас в состоянии заниматься конюшней.

Из автомобиля вышел ветеринар, мистер Блэкер, и направился к ним.

– Случай, без сомнения, очень необычный, – сказал он. – Я получил престраннейшее письмо от Каса с требованием прийти. Не так я обычно провожу воскресные вечера. Он ведь со всей округи народ созвал. Вы в этом как-то замешаны?

Прибытие Фарамондов избавило Аллейна от необходимости отвечать. Джулия и Карлотта были одеты в черные льняные костюмы и батистовые блузы – показатель того, что миссис Феррант достигла исключительных высот в прачечном ремесле.

– Ну, пойдем внутрь? – предложила Джулия, будто они в театре и только что прозвучал звонок к началу спектакля. – Мы же не хотим ничего пропустить?! – Она положила обтянутую перчаткой ладонь на руку Аллейна. – Только как же корзинки?! Взять их с собой или оставить в машине?

– Корзинки?

– Как, вы разве не помните? «С дам – корзинки». Мы с Карлоттой привезли сэндвичи с лангустами и майонезом. Как считаете, уместно?

– Не уверен, что до них вообще дойдет дело.

– Посмотрим. Если что, сами потом съедим, дома. Вы ведь приедете к нам на ужин? Вы с Трой? И мистер Фокс, само собой разумеется?

– Джулия, – сказал Аллейн, – мы с Фоксом – полицейские при исполнении, и как бы вкусны ни были сэндвичи с лангустами, вряд ли мы сможем принять ваше любезное приглашение. А теперь, будьте добры, займите первый ряд, только не обвиняйте меня потом в том, что увидите. Вход вон там, справа.

– Ах, да! Понятно. Простите.

Аллейн подождал, пока Фарамонды уйдут, и заглянул в полицейский фургон. Впереди сидели Планк и Мосс, а Криббидж и совсем юный констебль сзади сторожили Ферранта и Сида Джонса. Полицейские были в штатском.

– Дождетесь, пока все зайдут, и сядете сзади, ясно? Если мест не будет, будете стоять.

– Да, сэр, – отрапортовал Планк.

– Где остальные?

– Уже внутри, мистер Аллейн. Сели поближе к сцене. Там еще один полицейский из центра, как вы и велели. За дверью черного хода.

– Как тут наши два «сокровища»?

– Феррант чудит, мистер Аллейн. Не идет на контакт со следствием. Разговаривает только с Джонсом, да и то ругательствами. Врач приходил к Джонсу перед отъездом и дал ему уменьшенную дозу. Он тоже здесь.

– Хорошо.

– Говорит, мистер Харкнесс ему звонил, просил что-нибудь для бодрости, однако, похоже, и сам уже что-то принял.

– Где доктор Кэри?

– Внутри. Только что зашел. Просил передать вам, что психическое состояние Харкнесса неустойчивое, но он вменяем.

– Спасибо. Ладно, пошли, Фокс.

Они присоединились к людскому ручейку, огибающему конюшню и движущемуся по дорожке к старому амбару.

Сразу за дверью на входе стоял человек с блюдом для сбора пожертвований. Выудив из карманов мелочь, Аллейн спросил, нельзя ли ему кратко побеседовать с мистером Харкнессом, на что ему ответили, что Брат Кас молится в своей комнате и никого не принимает.

– Аллилуйя, – добавил мужчина, очевидно таким образом благодаря за пожертвование.

Аллейн и Фокс нашли свободные места в середине зала. Дополнительные стулья и деревянные ящики, очевидно, были принесены местными жителями из дома. «Паства» состояла, в основном, из жителей Коува и окрестных деревень и группки более модно одетых визитеров – очевидно, приехавших из Маунтджоя, а может, и просто любопытных туристов. Аллейн узнал несколько посетителей «Трески и бутылки». Там же, в четвертом ряду сидела миссис Феррант с непроницаемым лицом, а рядом с ней – малыш Луи.

Чуть дальше впереди, похожие на орхидеи на капустной грядке, сидели Фарамонды, демонстрируя безукоризненные манеры.

На трех первых рядах, судя по всему, сидели сами «братья». Держались они по-хозяйски и время от времени важно поглядывали в свои брошюрки.

Все актеры знают, что публика создает свою собственную атмосферу, которая ощущается в зале подобно отчетливому запаху. Так вот, от собравшейся в амбаре публики исходило тревожное ожидание.

Напряжение усилилось, когда к фисгармонии подсела худая бледная дама и принялась извлекать из нее надрывные, невообразимо фальшивые звуки.

«Соберемся у реки? – приглашала фисгармония собравшихся. – У прекрасной, прекрасной реки-и-и?»[57]

Благодаря этому вступлению, Планк с помощником незаметно провели в амбар арестантов. Их силуэты мелькнули в застекленном списке членов секты «Избранные братья».

Планк усадил своих «спутников» на скамье у задней стены.

Аккорды достигли мощного крещендо, и в конце зала открылся занавес. На возвышении стоял стол, за ним сидели шестеро мужчин – по три с каждой стороны от пустого стула в центре, очевидно предназначенного для главного действующего лица. По знаку одного из «Избранных братьев» публика встала.

В полной тишине, которая последовала за последней оглушительной руладой фисгармонии, из комнатушки за возвышением вышел мистер Харкнесс.

Хотя обстановка в целом не располагала к театральным эффектам, такой эффект, несомненно, был достигнут.

В черном костюме, черной рубашке и черном галстуке, однако с покрасневшими глазами, лицом в красных пятнах и дрожащими руками, мистер Харкнесс, тем не менее, выступил импозантно, и если бы был актером, то сорвал бы овации. Как и ожидалось, он опустился на стул в центре и сидел неподвижно все время, пока звучали гимны и молитвы. Кстати, молитвы – импровизированные – возносились крайне эмоционально по очереди каждым из шести братьев, которых позже Планк назвал «дружками Каса».

Когда вступительная часть закончилась и все вновь заняли свои места, Касберт Харкнесс встал со стула, намереваясь обратиться к аудитории. Не меньше минуты он просто стоял с опущенной головой и закрытыми глазами в полной тишине – только губы шевелились – очевидно, молился. Ожидание становилось невыносимым.

С первых же слов атмосфера в зале стала еще более напряженной.

– Братья! – воззвал проповедник. – Настал Судный день. В глазах нашего Великого Создателя все мы грешники. Грехи наши тяжки, и смыть их можно лишь кровью. Мы совершали мерзости. Неправедность наша смердит пред Всевидящим Господом. Никакими рангами и чинами не скрыть скверну, распутство и разврат. И убийство.

Его слова будто бы задели некий общий нерв аудитории – все до единого слушатели замерли. Да и сам он словно встал по стойке «смирно» – расправил плечи, поднял подбородок и выпятил грудь.

– Убийство! – взревел мистер Харкнесс. – Среди нас убийца, братья, здесь, в храме добродетели. И я открою вам имя его. Черное знание, подобно змее, таилось в моем сердце. Я сражался с ангелом тьмы, я мучился муками обреченных, но услышал глас вечного суда и теперь открою вам истину.

Он резко замолчал и диким взглядом обвел присутствующих. Затем поднял правую руку и указал на последний ряд.

– Грех! Все кругом погрязло в грехе! Утаивающий грех носит змею в сердце. Я обвиняю Сидни Джонса…

– Отстань от меня! – взвизгнул Сид. – Заткнись!

Все повернулись к нему. Слышно было, как сержант Планк просит сохранять спокойствие. Харкнесс же все громче выкрикивал ветхозаветные проклятья. Его указующий перст переместился.

– Гилберт Феррант! Горе тебе, Гилберт Феррант…

Теперь уже половина слушателей смотрела не на сцену, а на последний ряд.

– Горе тебе, Гилберт Феррант. Прелюбодей! Торговец запретными плодами!

И дальше в том же духе. Только «Избранные братья» оставались невозмутимыми, остальных «прихожан» охватил страх.

Мистер Харкнесс указал на миссис Феррант. Ее он обвинил в жестокосердии и алчности. После перешел к Бобу Мэйстру (пьянство) и нескольким незнакомым Аллейну людям (богохульство).

Проповедник ненадолго замолчал. Блуждающий взгляд налитых кровью глаз остановился на Фарамондах.

– А вы… – указал он на них. – Прожигатели жизни… – И продолжил громогласно нести вздор.

Все это время Фарамонды сидели неподвижно. Когда мистер Харкнесс замолчал, собираясь с силами для заключительного действа, наступившую тишину внезапно нарушили отрывистые звуки, будто кто-то снаружи принялся стрелять пульками по железной крыше амбара. Сначала звуки были редкими, затем участились. Наконец небеса разверзлись, и начался дождь.

После Аллейн подумал, что управление действом взяла на себя небесная канцелярия, решившая как следует проучить мистера Харкнесса и переусердствовавшая в этом. Однако проповедник, похоже, не слышал «пальбы» по крыше. Грохот все нарастал, а он меж тем возобновил свою «речь на плацу». Мистер Харкнесс выкрикивал проклятия в адрес племянницы и ее грехов, сравнивая ее с Иезавелью[58] и вавилонской блудницей. Цитировал шестой стих из двадцатой главы Книги Левит[59] и сказание о Содоме и Гоморре. Начал описывать обстоятельства гибели Дульси. Теперь его было еле слышно – слова заглушал шум дождя по крыше.

– И главного грешника… заклеймить… Каиновой печатью… пред всеми вами… провозглашаю… се, человек[60]… – Он воздел правую руку под столь подходящий грозный грохот, словно новоявленный король Лир, ударил себя кулаком в грудь и наконец-то, кажется, осознал, что на улице бушует стихия.

Какое-то мгновение он смотрел перед собой невидящим взглядом, потом указал куда-то рукой и с мольбой поглядел на слушателей.

Затем закрыл лицо руками и бросился в комнатку за сценой, хлопнув дверью с такой силой, что упал застекленный список членов секты. А дождь все грохотал и грохотал по железной крыше.

Аллейн, Фокс и Планк устремились к сцене. Из-за дождя ничего не было слышно. Аллейн первым добежал до двери. Она была заперта. Они с Фоксом разбежались и попытались высадить дверь. Она не поддалась, но тут к ним присоединился Планк. Дверь распахнулась, и они ввалились в комнату.

Брат Кас повесился на балке, под ним валялся стул. На пиджаке белела записка с признанием – она была пришпилена куском проволоки из старого каретного сарая.

IV

Аллейн подтолкнул записку по столу к Фоксу.

– Там все изложено. Наверное, несколько дней назад написал, ну, или тогда, когда надумал признаться.

– Решил уничтожить объект своих проклятий, а потом – себя. Такая возможность ему представилась после ссоры с Дульси из-за ее намерения перепрыгнуть овраг. Похоже, он видел в неповиновении племянницы нечто вроде оправдания возмездию. Наверное, он завершил все… приготовления, запершись в комнатке за сценой перед «службой». Если бы мы сломали дверь тогда, то спасли бы ему жизнь. Правда, он вряд ли нас поблагодарил бы.

– Не понимаю, сэр, – сказал Планк. – Он ведь рисковал рыжей кобылой. Как-то не похоже на него.

– Харкнесс не знал, что рискует кобылой. Он же велел Джонсу отвести ее к кузнецу и думал, что Дульси попробует прыгнуть на Мунго – норовистом Мунго, которого все равно хотел пристрелить. Во время ссоры он сказал племяннице, что Рыжуха у кузнеца, и та заявила, что прыгнет на Мунго. Так написано в признательной записке.

– Когда же он успел проволоку натянуть? – спросил Фокс, читая признание. – Ах, да, вижу. Как только Джонс уехал за овсом, думая, что Рыжуху к кузнецу тот позже отведет.

– А убрал после отъезда Феррантов, пока Джонс спал в деннике.

– И все же, мистер Аллейн, – вмешался Планк, – он ведь ее любил, племянницу. Удочерил ее.

– Что он там цитировал? Из Книги Левит? – спросил Фокс.

– Посмотрите в Библии, которую вам заботливо положили в номере, Фокс. Там сказано: «Никто ни к какой родственнице по плоти не должен приближаться с тем, чтобы открыть наготу»[61].

Фокс задумался, а потом возмущенно воскликнул:

– Я понял!

– Он же считал ее неисправимой греховодницей, – сказал Аллейн. – Вавилонской блудницей. Своим позором. В каком-то смысле ему, наверное, казалось, что он предает все воле Божьей: если племянница послушается и останется в комнате – ничего не случится. Если не послушается, все закончится плохо. Значит, так захотел Господь.

– Я по-другому понимаю сущность христианства, – пробормотал Планк. – Мы с моей хозяюшкой принадлежим к англиканской церкви.

– В каком-то смысле, – обратился Аллейн к Фоксу, – можно сказать, что Харкнесс – нечто среднее между Адамом и Старым моряком[62]. «Женщина ввела меня в соблазн, и я ел…»[63], помните? А затем наступило отвращение к себе, вызвавшее потребность признаться в содеянном перед всеми и умереть.

После непродолжительного молчания Фокс кашлянул.

– А как же пуговица? – спросил он.

– Ну, раз ее хозяин отсутствует, и спросить его мы не можем, остается гадать. Я полагаю, он пошел на выгон, чтобы посмотреть место, где Бруно прыгнул, и увидел мертвую Дульси – Дульси, которая угрожала сдать своих дружков-наркоторговцев. Ну, и оставаясь верным своему статусу влиятельной теневой фигуры, Луи решил, что он «ничего не видел», и потихоньку уехал из «Лезерс». Плохо, что пуговицу обронил.

– Да, – покачал головой Фокс, – «ошеломительного успеха», как вы это называете, в расследовании дела мы не добились. Самоубийство прохлопали, крупную рыбу в деле о наркотиках упустили, только пару мелких рыбешек поймали. А попутно пострадал наш юный друг. Как он, кстати, мистер Аллейн?

– Пойдем его проведаем, – предложил Аллейн.

Рики выписали из больницы. В гостиничном номере его встречали Джулия, Джаспер и Трой. Фарамонды принесли виноград, книги, шампанское и свежие сэндвичи с лангустами, потому что предыдущие сразу разлетелись. Джулия принялась рассказывать, как, с их точки зрения, прошла «вечеринка Каса».

– Дорогой Рики, – сказала она, – ваш папа́ был прекрасен. – А потом, обращаясь к Трой: – Нет, великолепен! Вы ведь подтвердите, мистер Фокс? – обратилась она к Фоксу, но, к его облегчению, не стала ждать ответа. – Так вот, ну и грохот же стоял! А бедный, разнесчастный Кас силился его перекричать, прямо Ной во время потопа. Тут ничего смешного нет, конечно, но такое сравнение само собой приходит в голову. Зрелище было довольно впечатляющее. Особенно когда он указал на нас и воскликнул, что мы – прожигатели жизни… египетские, уж не знаю, почему египетские. А потом эти… умышленные действия в отношении себя, так ведь, кажется, говорят, и… и… – Джулия осеклась. – Согласитесь, – обратилась она к Аллейну, – когда случается нечто по-настоящему ужасное, человек не должен опускаться до фальшивых ахов и охов. Понимаете? Ну, когда делают вид, что скорбят, а на самом деле – нет. Как вы считаете?

– Полагаю, уважающий себя человек – не должен.

– Именно, – кивнула Джулия. – Это все равно что говорить о покойнике с благоговением, которого на самом деле не испытываешь. – Она повернулась к Рики и наградила его одной из своих самых ослепительных улыбок. – Ну и опять же, благодаря вашему отцу мы стали свидетелями только сцены бури, как ее назвали бы в пьесе Шекспира. Потому что после того, как выломали дверь, занавес тут же закрылся, а потом вышел ваш папа́, как капельдинер в театре, и спросил, есть ли среди присутствующих врач, а потом сообщил, что произошел несчастный случай и попросил всех тихонько разойтись. Что мы и сделали. Конечно, если бы мы видели… – Джулия осеклась и изменилась в лице. – Все было бы совсем иначе.

Рики вспомнил, какое у нее было лицо, когда она увидела Дульси Харкнесс. В голове всплыли слова Джаспера: «Ужас от чьей-либо смерти ощущается в полной мере, только если ты ее видел».

Джулия и Джаспер стали собираться, и Аллейн вышел их проводить. Джаспер коснулся его руки и, дождавшись, когда Джулия пройдет вперед и сядет за руль, спросил:

– Что касается Луи… Это как-то связано с наркотиками?

– Мы полагаем, что есть такая вероятность.

– Мне иногда приходили в голову подобные мысли, но я их решительно отметал. Мы ни разу в жизни не видели наркомана.

– А если бы видели, – повторил Аллейн слова Джулии, – все было бы совсем иначе.

В номере его ждали Фокс, Трой и Рики, довольные тем, что Фарамонды уехали.

Аллейн обнял Трой.

– Ну что ж, Фокс, – сказал он. – Завтра будет новый день.

Роковая ошибка

Джералду Ласселлу

Глава 1

Верхний Квинтерн

– «Где верный меч, копье и щит?..»[64] – пропели дамы из Верхнего Квинтерна.

– «Где стрелы молний для меня?..» – вплыла в хор тонким дискантом достопочтенная миссис Фостер.

– «Пусть туча грозная примчит мне колесницу из огня…» – поставила свое условие жена викария, поправив пенсне на носу.

Миссис Джим Джоббин пела вместе со всеми. Она обладала колоратурным сопрано[65], а также чувством юмора, поэтому ей вдруг стало интересно: что стала бы делать миссис Фостер со стрелами молний, как прелестная мисс Престон из Киз-хауса управилась бы с копьем и каково было бы жене викария мчаться в колеснице из огня? Или, если уж на то пошло, кто бы мог сказать о таком работящем существе, как она сама, что оно способно уклониться от возведения ни более ни менее как Иерусалима здесь, в Верхнем Квинтерне, или где бы то ни было еще «в зеленой Англии родной»?

Тем не менее мелодия была приятна, а слова выразительны, хотя и немного вычурны.

Только что они зачитали протокол последнего собрания, а теперь предстояли соревнование и краткая речь викария, который посетил Рим безо всяких предубеждений.

Миссис Джим, как ее всегда называли в окру́ге, наметанным взглядом окинула гостиную дома миссис Фостер. Она сама сегодня утром «навела здесь блеск», а миссис Фостер расставила цветы, щедрой рукой нарвав белых камелий больше, чем посмела бы, знай, что этот Макбрайд, раздражительный приходящий садовник, бдительно наблюдает за ней.

Вспомнив о своей роли председательницы, миссис Джим встряхнулась и особым, «председательским» голосом выразила уверенность, что все присутствующие хотят разделить горе миссис Блэк в связи с ее недавней тяжелой утратой. Дамы защебетали, а маленькая невзрачная женщина, сидевшая в углу, безмолвно кивнула в знак признательности.

Затем началось соревнование. Оно состояло в том, что нужно было с помощью зашифрованных подсказок отгадать и вставить в пустые клеточки имена присутствующих дам. Миссис Джим играла не без удовольствия, но не сказать чтобы очень успешно. Она отгадала собственную фамилию, которая, как она отметила, была зашифрована весьма прозрачно, но не совсем точно как «не работающая вне дома». Ее фамилия Джоббин действительно на слух совпадала с выражением «работа внутри»[66], но на деле сама она как раз всегда трудилась «на стороне». Два раза в неделю помогала по хозяйству миссис Фостер из Квинтерн-плейса, постоянной прислугой у которой была Берил, племянница миссис Джоббин. Дважды в неделю ходила в поместье Мардлинг на подмогу постоянному штату прислуги. И дважды в неделю, в том числе по субботам, помогала мисс Престон в Киз-хаусе. После этих работ она возвращалась домой как раз вовремя, чтобы успеть приготовить чай детям и ужин своему прожорливому мужу. А когда мисс Престон изредка устраивала вечеринку, миссис Джоббин помогала на кухне – отчасти ради дополнительного заработка, но главным образом потому, что симпатизировала мисс Престон.

Миссис Фостер, по ее мнению, была немного с придурью – она постоянно выискивала у себя болезни и очертя голову бросалась во все предприятия, чтобы показать, как она жаждет быть полезной деревне.

Тем временем викарий, бросив самоуверенный взгляд на Ватикан, направлялся к Форуму. Миссис Джоббин, сделав над собой усилие, смиренно последовала за ним.

Верити Престон, вытянув длинные ноги в вельветовых брюках, смотрела на свои ботинки и недоумевала: зачем она здесь? Ей было пятьдесят лет, но выглядела она молодо. Достигалось это без каких бы то ни было ухищрений: скорее всего, дух ее, будучи заперт внутри тела среднего возраста, отказывался стареть. Еще пять лет тому назад она работала в постановочной части театра. Потом ее отец, видный кардиолог, умер и оставил ей Киз-хаус с достаточным количеством денег в придачу, чтобы Верити могла преспокойно жить и писать пьесы, что она и делала время от времени с переменным успехом.

Она родилась в Киз-хаусе, предполагала, что в Киз-хаусе и умрет, так что в силу соседского существования постепенно приходила к принятию ритма жизни Верхнего Квинтерна, который, несмотря на войну, бомбы, кризисы и инфляции, не так уж сильно изменился со времен ее детства. Основное отличие состояло в том, что – за исключением мистера Николаса Маркоса, человека нового в здешних краях, – местное общество теперь было гораздо беднее и, опять же в отличие от мистера Маркоса, не держало живущую в доме прислугу. Круг помощниц по хозяйству ограничивался миссис Джим, ее племянницей Берил да дюжиной менее известных женщин, и спрос на них был велик. Чтобы сохранить за собой их услуги, миссис Фостер шла на хитрости, считалось даже, что она прибегает к обману, подкупая их. Между собой кое-кто называл ее Пираткой.

Миссис Джим, по общему признанию, была категорически неподкупна. Миссис Фостер как-то предприняла попытку, но столкнулась с реакцией, заставлявшей ее краснеть каждый раз, когда она об этом вспоминала. Вернуть миссис Джим удалось только униженными мольбами, под предлогом сурового обострения люмбаго[67].

Миссис Фостер была несгибаемым ипохондриком, и в версию люмбаго никто ни за что бы не поверил, если бы Макбрайд, садовник в Верхнем Квинтерне, не признался, что однажды застал ее на дорожке собственного сада, ползущей к дому на четвереньках в своем лучшем твидовом костюме, шляпе и перчатках. Вид у нее в тот момент был совершенно убитый.

Викарий тем временем дошел в рассказе уже до аэропорта Леонардо да Винчи и, сообщив, что визит в Рим дал ему обильную пищу для размышлений, закончил свою речь на задумчиво-экуменической[68] ноте.

Наконец объявили, что чай подан, и все радостной толпой двинулись в столовую.

– Привет, Сиб, – сказала Верити Престон. – Могу я чем-нибудь помочь?

– Дорогая! – воскликнула миссис Фостер. – Буду чрезвычайно признательна. Не разольешь ли ты чай? Я просто не в состоянии. У меня такой артрит в запястьях!

– Должно быть, тебе очень больно.

– Честно признаться, слишком больно. Глаз ночью не сомкнула, и еще это собрание, а Пру унеслась наблюдать за соревнованиями дельтапланеристов (Прунелла была дочерью миссис Фостер), так что от нее никакой помощи. И в довершение всех несчастий этот жуткий Макбрайд объявил, что увольняется. Только представь себе!

– Макбрайд увольняется? Но почему?

– Говорит, что болен. Но если хочешь знать мое мнение, все это – его упрямство и несговорчивость.

– Ты с ним поссорилась? – догадалась Верити, ловко наполняя чашки, которые дамы на подносах относили в столовую.

– Вроде того. Из-за камелий, которые я нарвала сегодня утром.

– Но он еще здесь?

– Не спрашивай меня. Возможно, уже смылся. Разве только оплату он еще не получил. Я не удивлюсь, если он сейчас дуется в своем сарае с инструментами.

– Надеюсь, на меня его эмбарго не распространится.

– О боже, нет, конечно! – воскликнула миссис Фостер не без ехидства. – Ты же его обожаемая мисс Престон. В затуманенных глазах Макбрайда ты, дорогая, не можешь сделать ничего неправильного.

– Хотелось бы тебе верить. И что ты теперь собираешься делать, Сиб? Давать объявление? Или пойдешь с повинной?

– Ни за что! Никогда в жизни! О, миссис Блэк! – воскликнула миссис Фостер с медоточивой сердечностью. – Как хорошо, что вы пришли. Где хотите сесть? Вон там вам будет удобно? Отлично. А кто у нее умер? – пробормотала она, когда миссис Блэк удалилась. – По какому поводу мы выражали ей сочувствие?

– Муж.

– А, ну тогда все в порядке. Я не перестаралась.

– Брат приехал побыть с ней.

– Но он, конечно, не садовник, я полагаю.

Верити поставила чайник и уставилась на нее.

– Ты не поверишь, – сказала она, – но мне кажется, я слышала, как кто-то – миссис Джим, что ли, – говорила, что он как раз садовник. Да, я уверена. Садовник.

– Вот это да! Интересно, насколько хороший. Господи, какой это будет удар по самолюбию Макбрайда. Как ты думаешь, уместно ли сейчас взяться за миссис Блэк? Просто чтобы выяснить.

– Ну…

– Дорогая, ты меня знаешь. Я буду сама тактичность.

– Не сомневаюсь, – сказала Верити.

Она проводила взглядом миссис Фостер, решительно пробивавшуюся сквозь толпу. Столовая была слишком просторной, чтобы хоть что-то из ее слов можно было услышать, но Верити без труда догадалась, что миссис Фостер осы́пала комплиментами викария – весьма симпатичного мужчину – и перекинулась добродушными шутками с односельчанами. Затем она стала пробираться к миссис Блэк, которая скорбно сидела на стуле в дальнем конце комнаты. Пухлые кисти миссис Фостер безвольно свисали с запястий, а прическа из розовых волос колыхалась туда-сюда.

Верити увлеченно следила за встречей и последовательной сменой выражения лиц: глубочайшее сострадание, расширенные от удивления фарфорово-голубые глаза, сочувственное покачивание головой, и наконец обе дамы удалились из столовой, несомненно отправившись в будуар Сибил. А вот теперь, подумала Верити, она возьмется за дело всерьез.

Внезапно она почувствовала, что за ней самой наблюдают.

Миссис Джим Джоббин смотрела на нее с таким оживленно-приветливым выражением лица, что Верити захотелось ей подмигнуть. Ей вдруг пришло в голову, что из всей присутствовавшей компании сельчан – местной знати, обывателей, торговцев, – живущей в соответствии с вековыми классовыми традициями, – именно миссис Джим вызывала у нее наибольшее и подлинное уважение.

Налив себе чашку чаю, Верити, поскольку именно этого от нее и ждали, начала расхаживать по столовой, присоединяясь то к одному, то к другому разговору. По натуре она была женщиной застенчивой, но работа в театре научила ее справляться с этой особенностью характера. Более того, она почувствовала интерес к людям.

«Мисс Престон, – сказал ей мистер Николас Маркос во время их первой и единственной встречи, – мне кажется, что вы рассматриваете нас как сырой материал». И стрельнул на нее своими черными глазами. Хотя это замечание было вариацией идиотского «только не вставляйте меня в свою пьесу», оно не вызвало у нее привычного раздражения. На самом деле Верити в то время и впрямь обдумывала идею состряпать черную комедию из верхне-квинтернских «ингредиентов».

Она подошла к французскому окну, из которого открывался вид на лужайки, тропинки, розарии и очаровательную дальнюю панораму кентской части Уилда[69].

Стоя поодаль от остальных, она пила чай и с удовольствием взирала на перспективу за окном. Ей пришло в голову, что английский пейзаж как никакой другой окрашен в геральдические цвета собственной истории. «Именно там, – подумала она, – земля, камень, деревья, трава, каждый слой дерна, каждый листик, каждый стебелек будут незыблемо оставаться сами собой – пока не рассыпятся прахом. Для этого что тростник, что дуб – все едино». Она нашла такую мысль утешительной.

Переведя взгляд с дальней перспективы на передний план, она увидела человеческий зад, возвышавшийся над живой самшитовой изгородью розария.

Эти брюки невозможно было не узнать: из грубого сукна, бесформенные, землистые, пожалованные кем-то или купленные на какой-нибудь давно забытой дешевой распродаже подержанных вещей. «Должно быть, Ангус Макбрайд скрючился над очередным бесценным саженцем», – подумала Верити. Или простил Сибил Фостер и с типичной прямолинейностью равнинных шотландцев отрабатывает оплаченное время.

– Дивный вид, не правда ли? – раздался голос викария. Верити не заметила, как он подошел.

– Дивный. Хотя в настоящий момент я смотрела на личность у самшитовых кустов.

– Макбрайд, – узнал викарий.

– Судя по брюкам, он.

– Я могу точно сказать. Когда-то они были моими.

– Вас не удивляет, – после затянувшейся паузы спросила Верити, – что он уже очень давно стоит в одной позе?

– Теперь, когда вы обратили на это внимание, пожалуй.

– Он не шевелится.

– Видимо, замер в восхищении перед каким-нибудь чудом природы, – пошутил викарий.

– Конечно, может быть и так. Но он стоит, сложившись в поясе пополам, как двухфутовая линейка.

– Можно и так сказать.

– Сегодня утром он уведомил Сибил, что увольняется по состоянию здоровья.

– Может, его, беднягу, скрутил приступ, – предположил викарий, – и он зажал голову между колен? – Несколько секунд спустя он добавил: – Пойду посмотрю.

– Я с вами, – сказала Верити. – Все равно хотела полюбоваться розарием.

Они вышли из дома через французское окно[70] и пересекли лужайку. Солнце выглянуло из-за облаков, и приятный ветерок коснулся их лиц.

Когда они приблизились к самшитовой изгороди, викарий, в котором было больше шести футов росту, странным голосом произнес:

– Как-то чудно́.

– Что именно? – спросила Верити. Бог весть почему сердце у нее тяжело толкнулось в ребра.

– У него голова засунута в тачку. Боюсь, – сказал викарий, – он потерял сознание.

Но Макбрайд потерял больше. Он оказался мертв.

II

Он умер, как сообщил доктор, от сердечного приступа, и состояние его уже около года было таково, что это могло случиться в любой момент. Скорее всего, когда Макбрайд поднял тачку за рукоятки, его прихватило, качнуло головой вперед, и он уткнулся лицом прямо в компост, которым была наполнена тачка.

Верити Престон была искренне опечалена. Макбрайд часто бесил ее и иногда бывал груб, но они разделяли старомодную любовь к розам и уважали друг друга. Когда она заболела гриппом, он принес ей примулы в банке из-под варенья и, прислонив лестницу к наружной стене, поставил их на подоконник. Она была тронута таким вниманием.

Непосредственным результатом смерти садовника стало то, что все кинулись за услугами к вновь прибывшему брату миссис Блэк. Сибил Фостер оказалась первой, ведь она уже протоптала дорожку к его сестре. На следующее же утро после смерти Макбрайда – что, по мнению Верити Престон, было неприличной поспешностью – она для закрепления успеха явилась в коттедж миссис Блэк под предлогом выражения соболезнований. Верити сочла такой визит смехотворным и неуместным, особенно если учесть, что мистер Блэк скончался три недели назад и только накануне общие неискренние соболезнования были в преувеличенных выражениях высказаны вдове. Сибил Фостер даже хватило наглости принести белую камелию.

Вернувшись домой, она позвонила Верити.

– Моя дорогая, – восторженно воскликнула она, – он идеален. Так мил со своей ужасной сестрицей и так обходителен со мной. Называл меня «мадам», что больше нежели… впрочем, неважно. Сразу понял, что мне подойдет, и сказал, что чувствует, как я понимаю «красоту цветиков». Он шотландец.

– Ясно, – сказала Верити.

– Но он совершенно не такой шотландец, как Макбрайд. Горец, я полагаю. Так или иначе – он превосходен.

– И сколько он берет?

– Немного больше, – ответила Сибил и поспешно добавила, – но, моя дорогая, это же совсем другое дело.

– Рекомендации?

– Сколько угодно. Они у него в багаже, который еще не пришел. Наверное, багаж очень велик.

– Стало быть, ты его наняла?

– Дорогая! А как ты думаешь? По понедельникам и четвергам. На целый день. Потом он скажет мне, нужно ли ему приходить чаще, что вполне вероятно. В конце концов, мой сад был постыдно запущен – знаю, ты со мной, разумеется, не согласишься.

– Я бы все же постаралась побольше узнать о нем.

– Ты бы лучше поторопилась. На него сейчас начнется охота. Я слышала, что мистеру Маркосу в Мардлинге нужен помощник. Правда, не думаю, что он согласится быть на подхвате.

– Как его зовут?

– Кого?

– Твоего садовника.

– Ну, ты же сама только что сказала: у него и профессия, и фамилия – Гарденер[71].

– Ты шутишь?

Сибил раздраженно вздохнула в трубку.

– Значит, фамилия садовника – Садовник? – не поверила своим ушам Верити. – Он именует себя через дефис?

– Очень смешно.

– Да брось ты, Сиб!

– Ну ладно, моя дорогая, можешь насмехаться сколько угодно. Погоди, пока ты его не увидишь.

Верити увидела его три дня спустя вечером. Коттедж миссис Блэк находился неподалеку от Киз-хауса, на той же улице, и она подошла к нему в половине седьмого. Миссис Блэк как раз в это время поила брата чаем. Она была косноязычной маленькой женщиной, смиренно поддерживающей образ новоиспеченной вдовы. Вероятно, чтобы утвердиться в этом статусе, она говорила хнычущим голосом.

Верити услышала работающий на задней веранде телевизор и извинилась за то, что, видимо, явилась не вовремя. Назвав брата «мистером Гарденером», миссис Блэк без уверенности сказала, что это неважно и она сейчас передаст, что к нему пришли, и удалилась.

Стоя в комнате у окна, Верити увидела свежевскопанные клумбы перед домом и мысленно поинтересовалась, не мистера ли Гарденера рук это дело.

И вот он вошел. Огромный рыжеволосый мужчина с ухоженной золотистой бородой, крупным ртом и широко поставленными голубыми глазами, чуть-чуть косившими, что отнюдь его не портило. В целом – привлекательная фигура. Откинув голову назад и слегка вбок и немного прищурившись, он сверху вниз вопросительно посмотрел на Верити.

– Я не споймал ваше имя, мэм, – сказал он.

Верити повторила, как ее зовут, и он, протянув «угу-у, ага-а», предложил ей сесть.

Она ответила, что не задержит его надолго, и спросила, не согласится ли он приходить к ней раз в неделю присматривать за садом.

– Должно, это дом на этой же улице, совсем рядом? Там славный садих, мэм. В нем есть то, что я называю индвид-д-дальн’стью. У вас там около ахра земли? И сад?

– Да. Но бо́льшая часть земли – просто выгон, она сдается в аренду, – пояснила Верити и разозлилась на себя за извиняющийся, почти раболепный тон.

– Угу-у, ага-а, – снова протянул Гарденер, лучезарно глядя на нее с высоты своего роста. – И ясно видно, что леди-хозяйха очень им дор-рожит.

Верити что-то смущенно пробормотала.

Потом они перешли к делу. Прибыл багаж Гарденера. Он предъявил блестящие рекомендации от, как выразилась Сибил, важных нанимателей, фотографии их роскошных садов и заявил, что привык иметь как минимум одного парнишку, работающего под его руководством, но отдает себе отчет в том, что приехал поддержать сестру – бедная девочка – в ее глубоком горе и обязан немного умерить свой пыл, «угу-у, ага-а».

Затем они перешли к обсуждению оплаты. Мистер Гарденер запрашивал почти вдвое больше, чем Ангус Макбрайд, и Верити подумала: следует ему сказать, что она даст ответ утром. Она уже чуть было не произнесла это вслух, когда он уточнил, что свободной осталась только пятница, и она в панике поспешила согласиться. Неудивительно, подумала Верити, что Сибил так торопилась.

Он сказал, что будет очень рад поработать у нее и что не сомневается: они поладят. Невольно создавалось впечатление, будто он предпочитал работать за смехотворную плату у того, кто ему симпатичен, чем у какого-нибудь неприятного ему миллионера или аристократа, сколько бы тот ни был готов платить.

На этой ноте они расстались.

Верити отправилась назад по аллее, сопровождаемая ароматами и звуками весеннего вечера. Она убеждала себя, что может позволить себе услуги Гарденера, что он высококвалифицированный специалист и что ей пришлось бы кусать себе локти, если бы она не наняла его, а обратилась к другому, абсолютно некомпетентному, но единственному оставшемуся садовнику в окру́ге.

Однако, войдя в ворота и проследовав к дому по пышно распускающейся липовой аллее, она, будучи человеком здравомыслящим, признала, что мистер Гарденер вызвал у нее неприязнь.

Не успев открыть входную дверь, она услышала телефонный звонок. Это была Сибил, которой не терпелось узнать, успела ли Верити нанять Гарденера. Убедившись, что дело сделано, она напустила на себя самодовольный тон, словно она сама одержала своего рода триумф.

Верити часто удивлялась, как так случилось, что они с Сибил стали вроде бы такими близкими подругами. Разумеется, они знали друг друга всю жизнь, и в детстве у них была одна гувернантка. Но потом, когда Верити жила в Лондоне, а Сибил, уже будучи молодой вдовой, вышла замуж повторно, за состоятельного, но не оказавшегося долгожителем биржевого маклера, они виделись редко. И только после того, как Сибил вновь овдовела, оставшись с Прунеллой и в высшей степени проблемным пасынком от первого брака на руках, они восстановили оборванные нити былой дружбы. Откровенно говоря, между ними было мало общего.

Их дружба на самом деле напоминала что-то вроде стойкого многолетника, оживающего снова в тот момент, когда этого меньше всего ждешь.

Сравнение из области садоводства пришло Верити на ум, пока Сибил безудержно восторгалась Гарденером. Как выяснилось, в тот день он начал работать у нее и – боже мой, дорогая, сразу стала видна разница! «Какое у него воображение! И как добросовестно и усердно он работает», – продолжала та свои излияния, между тем как Верити подумала, что все же бедная старушка Сибил и впрямь слегка с придурью.

– А ты не находишь его шотландское произношение очень обаятельным? – поинтересовалась вдруг Сибил.

– А почему у его сестры он отсутствует?

– Кто, дорогая?

– Шотландский акцент.

– Господи, Верити, откуда мне знать? Наверное, потому, что она переехала на юг и вышла замуж за кентца. У Блэка было типично кентское произношение.

– Это правда, – миролюбиво согласилась Верити.

– А у меня новость.

– В самом деле?

– Никогда не догадаешься! Приглашение. В Мардлинг, ни больше ни меньше, – сказала Сибил голосом персонажа костюмированной салонной комедии.

– В самом деле?

– На ужин. В следующую среду. Он звонил сегодня утром. Совершенно неофициальное мероприятие, полагаю, но в старомодной традиции, как в классических романах. Мы ведь уже встречались. Когда он предоставлял Мардлинг для благотворительной садовой вечеринки в пользу больницы. Внутрь дома никто не входил, разумеется, но мне рассказывали, дорогая, что туда вбухали кучу денег – все отремонтировано и заново оформлено, от чердака до подвала. Ты ведь там была, не правда ли? На той вечеринке в саду.

– Да.

– Ну конечно. Будет весьма любопытно. Ты не находишь?

– Мне он не звонил, увы, – покривила душой Верити.

– А я надеялась, что и тебя позовут, – еще больше слукавила Сибил.

– Меня – нет. Зато у тебя будет возможность наесться до отвала.

– Я не уверена, что это будет собственно вечеринка.

– То есть никого, кроме тебя?

– Ах, моя дорогая, ну что ты! Пру вернулась. Она где-то познакомилась с его сыном и была приглашена – ему в пару, полагаю. Ну что ж, – произнесла она бодрым голосом, – посмотрим-посмотрим.

– Желаю хорошо провести время. Как твой артрит?

– Ох, не спрашивай. Ужасная пакость, но я учусь с этим жить. А что еще можно сделать? Не артрит – так мигрень.

– Я думала, доктор Филд-Иннис дал тебе какое-то лекарство от мигрени.

– Безнадежно, моя дорогая. Мне кажется, это за пределами возможностей Филд-Инниса. К тому же, не буду скрывать, он стал очень бесцеремонным.

Верити вполуха слушала знакомые жалобы. За последние годы через дом Сибил прошла целая вереница семейных врачей, но ее изначальный энтузиазм неизменно угасал, и все заканчивалось крайним недовольством. Верити иногда думала, что подруга не попала в руки какого-нибудь ловкого шарлатана только потому, что таковой ей еще не подвернулся.

– …и я решила, – продолжала тем временем Сибил, – пожить недельки две в «Ренклоде». Это место всегда помогает мне встряхнуться.

– Ну и почему же ты туда не едешь?

– Мне хочется быть здесь, пока мистер Гарденер будет приводить мой сад в порядок.

– Значит, он уже «мистер Гарденер»?

– Верити, он действительно превосходен. К тому же я вообще ненавижу это снобистское подчеркивание классовых различий. В отличие от тебя, судя по всему.

– Да я готова называть его хоть герцогом Плаза-Торо[72], если он поможет мне избавиться от сорняков.

– Ну, мне пора, – категорично заявила вдруг Сибил, словно Верити удерживала ее. – Никак не могу решить: ехать мне в «Ренклод» или нет.

«Ренклод» был астрономически дорогостоящим заведением – отелем с собственным постоянным доктором и комплексом услуг для чрезмерно пекущихся о своем здоровье мнимых больных. Им навязывали убийственно суровую диету для снижения веса, одновременно стимулируя аппетит обязательными энергичными прогулками по весьма пересеченной местности. Если Сибил решит все-таки поехать туда, Верити придется в какой-то момент навестить ее, преодолев около двадцати миль по намертво забитой транспортом дороге, чтобы разделить с подругой обед: обезжиренный суп, бурда из печенки и помидоров и гарнир из грибов, на которые у нее была чудовищная аллергия.

Не успела Верити положить трубку, как телефон зазвонил снова.

– Черт, – выругалась она. Ей никак не давали усесться перед телевизором и приступить к холодной утке с салатом.

Энергичный мужской голос поинтересовался, она ли это, и, убедившись, что разговаривает с той, кого искал, представился Николасом Маркосом.

– Может быть, я не вовремя? – спросил Маркос. – Вы, наверное, смотрите телевизор или собираетесь ужинать?

– Еще не совсем.

– Но почти, как я догадываюсь. Поэтому буду краток. Не отужинаете ли вы у меня в следующую среду? Я весь день до вас безуспешно дозваниваюсь. Будьте паинькой, соглашайтесь. Придете?

Он говорил так, словно они были с ним старыми друзьями, и Верити, привыкшая к подобному типу общения в театре, ответила:

– Да, приду. С удовольствием. Благодарю. В котором часу?

III

О Николасе Маркосе в Верхнем Квинтерне было мало что известно. Он считался сказочно богатым вдовцом, финансистом, причем в разговорах о нем неизбежно упоминалась нефть. Когда поместье Мардлинг выставили на продажу, он купил его и к моменту приглашения Верити на ужин жил там наездами уже около четырех месяцев.

Мардлинг был уродливым сооружением. Его построили в середине Викторианской эпохи на месте бывшего особняка времен короля Якова. Дом был большой, странно выкрашенный – словно обсыпанный перцем – и в высшей степени неудобный, он не шел ни в какое сравнение с изысканным Квинтерн-плейсом – усадьбой Сибил Фостер. Единственное, что можно было сказать в пользу Мардлинга, так это то, что, несмотря на безобразный вид, он выглядел по-своему внушительным, как снаружи, так и внутри.

Подъехав, Верити увидела «Мерседес» Сибил, припаркованный в ряду с другими автомобилями. Парадная дверь отворилась, не успела она подойти к ней, и на пороге возникла фигура старомодного дворецкого.

Снимая пальто, Верити отметила, что даже самый уродливый холл можно спасти красивыми вещами. Мистер Маркос задрапировал бо́льшую часть покрытых нелепой резьбой стен коврами дымчатых тонов. Стены терялись где-то в вышине, переходя в почти невидимую снизу галерею, и уступали господствующее место полотну, висевшему над огромным камином. Что это была за картина! На портрете эпохи кватроченто[73] был изображен властный мужчина в полный рост, облаченный в пурпурный плащ, верхом на крутозадой строевой лошади. Мечом всадник указывал на уютный тосканский городок.

Верити была так потрясена портретом, что не заметила, как у нее за спиной хлопнула дверь.

– О! – воскликнул Николас Маркос. – Вам понравился мой спесивый всадник? Или вы просто удивлены?

– И то, и другое, – ответила Верити.

Его рукопожатие оказалось быстрым и небрежным. Хозяин дома был одет в зеленый бархатный пиджак. Волосы темные, коротко остриженные и вьющиеся на затылке. Лицо болезненно-землистое, черные глаза. Рот – с тонкими губами, чрезвычайно решительный, как подумала Верити, – под узкой полоской усов, казалось, противоречил почти «плюшевому» общему впечатлению.

– Это Уччелло? – поинтересовалась Верити, снова поворачиваясь к картине.

– Мне хотелось бы так думать, но это спорный случай. Эксперты позволили считать автора лишь «принадлежащим к школе».

– Невероятно интересно.

– Не правда ли? Рад, что вам понравилось. И, кстати, счастлив, что вы пришли.

На Верити накатил приступ смущения, какие иногда случались с ней.

– О, приятно слышать, – пробормотала она.

– За столом будет девять человек: мой сын Гидеон и некий доктор Бейзил Шрамм, который еще не приехал, остальных вы знаете – миссис Фостер с дочерью, викарий (его половина нездорова), а также доктор и миссис Филд-Иннис. Идемте же присоединимся к ним.

По воспоминаниям Верити, гостиная в Мардлинге была огромным нескладным помещением, загроможденным мебелью и всегда холодным. Однако сейчас она очутилась в комнате, окрашенной в бело-голубые тона, тепло мерцающей в свете камина, гостеприимно-элегантной.

Вальяжно расположившись на диване, Сибил в полную силу демонстрировала свою женственность, и это говорило о многом. Волосы, лицо, пухлые ручки, драгоценности, платье и – если подойти достаточно близко – аромат духов – все это представляло собой ингредиенты некоего экзотического пудинга. Она махнула Верити миниатюрным носовым платочком и состроила лукавую гримаску.

– Это Гидеон, – представил сына мистер Маркос.

Волосы у молодого человека были даже темнее, чем у отца, и он поражал своей красотой. «О боже, настоящий Адонис», – отозвалась о нем Сибил, а позднее добавила, что есть в нем «нечто неправильное», ее, мол, не проведешь, она такое чувствует сразу, пусть Верити запомнит ее слова. А когда Верити попросила Сибил объяснить, что та имеет в виду, ответила, что это неважно, но она всегда это знает. Верити подумала, что она тоже поняла, в чем дело. Сибил с дьявольским упорством добивалась, чтобы ее дочь Прунелла приняла ухаживания наследственного пэра с неправдоподобной фамилией Свинглтри[74], и испытывала неприязнь к любому привлекательному юноше, который появлялся в поле ее зрения.

Гидеон, молодой человек на вид лет двадцати, имел хорошие манеры и уравновешенный характер. Его не слишком длинные черные волосы были безупречно ухожены. Как и отец, он был в бархатном пиджаке. Единственным намеком на экстравагантность была сорочка с рюшами и шейным платком вместо галстука. Она придавала завершающий штрих его невыносимо романтическому облику, но абсолютно естественное поведение Гидеона помогало сгладить впечатление.

Сейчас он разговаривал с Прунеллой Фостер, которая очень напоминала свою мать в том же возрасте: восхитительно хорошенькая и невероятная болтушка. Верити никогда не могла понять, о чем говорит Прунелла, так как та имела привычку разговаривать почти шепотом. При этом она часто кивала и загадочно улыбалась, потому что это было модно; одета она была в дорогие тряпки, которые имели такой вид, будто частично были сшиты из лоскутного покрывала. Из-под этого, предположительно вечернего, наряда выглядывали грубые ботинки.

Доктор Филд-Иннис был истинным спасением для всех в Верхнем Квинтерне. Младший сын бригадного генерала, он вместо военной избрал медицинскую карьеру и женился на женщине, которая иногда выигрывала на скачках, но чаще терпела поражение.

С викарием мы уже встречались. Звали его Уолтер Клаудесли, и служил он в очень красивой старинной церкви, насчитывавшей теперь, как ни печально, всего около двадцати прихожан, хотя некогда их число доходило до трехсот.

«В целом, – подумала Верити, – это вполне предсказуемый верхне-квинтернский званый ужин, правда, с непредсказуемым хозяином и в необычной обстановке».

Все пили коктейли с шампанским.

Сибил, сверкая, рассказывала мистеру Маркосу, как он умен, и захлебывалась от восторга от его дома. Верити не переставал удивлять ее талант в разговоре с мужчинами делать самые заурядные замечания так, будто бы они содержали некий шаловливый намек. Она жестом пригласила мистера Маркоса сесть рядом с ней на диван, но он, судя по всему, не заметил этого и остался стоять. «Не сомневаюсь, – подумала Верити, – потом она скажет мне, что он прекрасно умеет подать себя в обществе».

Стоя на коврике перед камином, мистер Маркос с удовлетворением наблюдал за своими гостями.

– Очень мило, – сказал он. – Мое первое квинтернское «мероприятие». На самом деле это нечто вроде крестин дома, не правда ли? Как чудесно, что вы смогли прийти, викарий.

– Разумеется, я благословляю его, – излишне самодовольно изрек викарий. Он с удовольствием приканчивал уже второй коктейль.

– И кстати, состав гостей не ограничится только квинтернцами. Должен прибыть еще кое-кто. Надеюсь, он не слишком запоздает. Это человек, с которым я познакомился в Нью-Йорке, некто Бейзил Шрамм. Я нахожу его, – мистер Маркос сделал небольшую паузу, и странная улыбка заиграла на его губах, – весьма интересным. Он позвонил мне сегодня утром совершенно неожиданно, сообщил, что собирается практиковать где-то в наших краях и приедет сегодня вечером. Мы обнаружили, что его путь будет пролегать через Верхний Квинтерн, и я спонтанно пригласил его на ужин. Он немного нарушит баланс за столом, но, надеюсь, никто не поставит мне это в упрек.

– Американец? – спросила миссис Филд-Иннис. Голос у нее был хриплый.

– По рождению – швейцарец, кажется.

– Он будет кого-то замещать или собирается открыть постоянную практику? – поинтересовался доктор Филд-Иннис.

– Последнее, полагаю. В каком-то то ли отеле, то ли доме престарелых, то ли санатории. «Рен-что-то».

– Не в «Ренклоде» ли? – воскликнула Сибил, всплеснув руками.

– Вот-вот, я же чувствовал, что название напоминает мне о несварении[75]. Конечно, в «Ренклоде», – подтвердил мистер Маркос.

– Так вот куда он направляется, – произнес доктор Филд-Иннис.

Этому совпадению, если можно его так назвать, было уделено большое внимание. Потом разговор перешел на садовников. Сибил взволнованно представила присутствующим свою находку. Мистер Маркос принял вид важного господина, и когда Гидеон спросил, не наняли ли они этого нового человека, небрежно ответил, что наняли, но он еще не знает его имени. Верити, которая в душе была совершенно аполитична и с виноватым видом прохаживалась справа налево и обратно, почувствовала, как в ней закипает ярость. Она заметила, что мистер Маркос смотрит на нее так, словно видит насквозь.

Он пододвинул к ней свой стул.

– Мне очень понравилась ваша пьеса, – сказал он. – Думаю, на настоящий момент это ваша лучшая вещь.

– В самом деле? Спасибо.

– Очень умно с вашей стороны уравновешивать проницательность воспитанностью. Вот только я хотел спросить…

Он с большим пониманием говорил о ее пьесе, и Верити вдруг пришло в голову, что в Верхнем Квинтерне не было ни одного человека, с которым она когда-либо обсуждала свою работу, и сейчас она чувствовала себя так, словно произносила правильные реплики в каком-то «неправильном» театре. Поймав себя на том, что слишком горячо говорит о собственном сочинении, она осеклась.

– Простите, я разговорилась на профессиональные темы.

– И что? Что в этом плохого? Особенно если ваша профессия – из области искусства.

– А ваша?

– О, – вздохнул мистер Маркос, – моя – тоска зеленая. – Он взглянул на часы. – Шрамм опаздывает-таки. Боюсь, заблудился в кентском Уилде. Не будем его ждать. Скажите мне…

И он снова погрузился в обсуждение пьесы. Вошел дворецкий. Верити ждала, что он объявит – обед, мол, подан, но вместо этого он торжественно произнес:

– Доктор Шрамм, сэр.

Когда доктор Шрамм вошел в гостиную, Верити показалось, что весь мир как-то сдвинулся. У нее пересохло во рту.

– А ведь с вами мы уже встречались, – сказал доктор Шрамм, когда Николас Маркос подвел его к Верити. – Какое-то время назад.

IV

«Если быть точным, двадцать пять лет назад», – подумала Верити. Нелепо, почти смехотворно было спустя двадцать пять лет чувствовать себя выбитой из колеи из-за его появления.

– В таких случаях говорят: мир тесен, – заметил доктор Шрамм.

Он любил делать подобные замечания. И всегда точно так же посмеивался при этом, поглаживая усы.

«А ведь поначалу он меня не узнал, – подумала Верити. – Будет мне наукой».

Доктор Шрамм в сопровождении мистера Маркоса перешел к камину и с небольшим перерывом осушил два бокала. До Верити донеслись его объяснения по поводу того, что он пропустил поворот на Верхний Квинтерн.

Но почему «Шрамм»? – терялась она в догадках. Мог бы взять двойную фамилию, если «Смит» недостаточно хороша для него. И «доктор»? Значит, он в конце концов все же получил диплом.

– …очень трудная местность, – говорила между тем – и, видимо, уже давно – миссис Филд-Иннис.

– Да, очень! – излишне горячо согласилась Верити и была награждена недоумевающим взглядом.

Наконец всех позвали к столу.

Верити боялась, что они могут оказаться рядом, но после недолгих колебаний – а может, ей это только показалось – мистер Маркос посадил Шрамма между Сибил и доктором Филд-Иннисом, которому было назначено место справа от Верити, слева сел викарий. Сам мистер Маркос устроился справа от Сибил. Стол был круглым.

Во время ужина Верити вполне справлялась с собой. Викарий всегда был хорошим собеседником, но в силу необходимости, а также по собственной воле склонным к воздержанности, так что под непривычным воздействием вина язык у него немного развязался. Доктор Филд-Иннис тоже пребывал в разговорчивом настроении. Он блистал анекдотами о дерзких проделках своих студенческих дней.

На дальнем от него конце стола доктор Шрамм, чей бокал наполнялся уже трижды, оживленно болтал с Сибил Фостер, как будто не обращая внимания на доктора Филд-Инниса и Верити. Склонившись к Сибил, он охотно смеялся над тем, что она рассказывала, и между ними установилась атмосфера легкого флирта и взаимопонимания. Верити почувствовала груз воспоминаний и боль давно заживших ран. Это была его обычная манера поведения, когда он хотел показать, что его интересует другая женщина. Он демонстрировал эту манеру, сидя в театре во втором ряду партера и продолжая смеяться, когда все остальные уже замолкали, чтобы она, Верити, и актриса, на которую он якобы положил глаз, обратили на него внимание. Верити чувствовала, что даже теперь, двадцать пять лет спустя, каким бы идиотизмом это ни казалось, он устраивал это представление для нее.

И она знала, хоть и не смотрела в их сторону, что Сибил пустила в ход весь свой арсенал восторженного смеха и томных взглядов.

– А потом, – рассказывал тем временем викарий, вернувшийся к воспоминаниям о Риме, – была вилла Джулия[76]. Не могу даже описать вам…

Повернувшись к нему, Верити заметила, что за ней наблюдает хозяин дома. Вероятно, потому, что теперь викарий перешел к этрускам, Верити пришло в голову, что взгляд улыбающегося мистера Маркоса в тот момент сделался типичным взглядом знатока. Этого так просто не обманешь, подумала она.

Очевидно, он попросил миссис Филд-Иннис исполнять обязанности хозяйки, поскольку после того, как всех по кругу обнесли портвейном, та обвела взглядом дам и непререкаемо пригласила их перейти в гостиную.

Когда дамы оказались там, выяснилось, что доктор Шрамм произвел впечатление. Сибил, не теряя времени, принялась допрашивать Верити. Почему та никогда о нем не рассказывала? Хорошо ли она его знает? Женат ли он?

– Понятия не имею. Это было тысячу лет назад, – ответила Верити. – Он, кажется, был одним из студентов моего отца. Насколько помню, мы столкнулись с ним на какой-то вечеринке во время больничной практики.

«Насколько помню»? Он наблюдал за ней тогда половину вечера, а когда начался танец со сменой кавалеров, перехватил ее у какого-то здоровяка-первокурсника и уже не отпускал до конца вечера.

Она повернулась к Прунелле, своей крестнице, спросила, какие у нее планы на предстоящие дни, и, как могла, истолковала ответ, ориентируясь главным образом на мимику.

– Ты что-нибудь поняла? – устало спросила ее мать.

Прунелла захихикала.

– Кажется, я становлюсь туговата на ухо, – сказала Верити.

Прунелла решительно тряхнула головой и «включила звук»:

– Только не ты, крестная Вэ. Расскажи нам про своего супердруга. Какой красавчик!

– Пру! – машинально, как часовой механизм, одернула ее Сибил.

– Ну, мама, ведь это правда, – огрызнулась дочь, снова переходя на шепот. – И уж не тебе говорить, – добавила она. – Ты набросилась на него, как на жареную индейку.

– И впрямь! – подхватила миссис Филд-Иннис и испортила весь эффект, разразившись грубым смехом.

К облегчению Верити, этот инцидент положил конец дальнейшим расспросам о докторе Шрамме. Дамы приступили к обсуждению местных новостей и были увлечены этим, пока к ним не присоединились мужчины.

Интересно, думала Верити, расспрашивал ли кто-нибудь – хозяин, или викарий, или доктор Филд-Иннис – Шрамма об их былом знакомстве, как расспрашивали ее саму дамы, и если да, то что он отвечал, и сочтет ли он уместным подойти и поговорить с ней. В конце концов, было бы странно, если бы он этого не сделал.

И он подошел. Николас Маркос, следя за тем, чтобы его гости не скучали, устроил это. Шрамм сел рядом, и ей пришло на ум, будто нечто неподобающее было в том, что на первый взгляд он ничуть не постарел. Если бы он показался ей – как, без сомнений, показалась ему Верити – сильно изменившимся, она могла бы представить себе их конфронтацию более ярко. А так он вызывал у нее ощущение тяжелого похмелья. На первый взгляд его лицо действительно мало отличалось от прежнего, хотя, когда он повернулся к свету, под кожей четче обозначилась сеточка сосудов. Глаза теперь были слегка навыкате и немного покрасневшими. О таких мужчинах говорят – не дурак выпить, подумала она. Волосы, лишь немного поредевшие на висках, были смазаны тем же составом, что и в былые времена.

Он был все так же, как и двадцать пять лет тому назад, одет с иголочки и сохранял выправку как у военного.

– Как поживаешь, Верити? – спросил он. – Вид у тебя цветущий.

– Спасибо, прекрасно.

– Пишешь пьесы, я слышал?

– Совершенно верно.

– Потрясающе. Я должен пойти посмотреть одну из них на сцене. Какая-то ведь идет сейчас, если не ошибаюсь? В Лондоне?

– В «Дельфине».

– Публика ходит?

– Аншлаги.

– Да что ты говоришь! Значит, мне на спектакль не попасть. Если только ты не составишь мне протекцию. Составишь? Пожалуйста.

Он, как в былые времена, склонил к ней голову. «Зачем, черт возьми, ему это нужно?» – подумала она.

– Думаю, мое слово будет мало что значить, – ответила Верити.

– Тебя удивило мое появление?

– Весьма.

– И чем же?

– Ну…

– Ну?

– Во-первых, фамилией.

– Ах, это! – он небрежно махнул рукой. – Давняя история. Это девичья фамилия моей матери. Швейцарская. Мама всегда хотела, чтобы я взял ее фамилию. И вписала это в свое завещание, можешь поверить? Она предложила мне именоваться Смитом-Шраммом, но это так труднопроизносимо, что я решил отказаться от Смита.

– Понятно.

– Видишь, Верити, я в конце концов получил диплом.

– Вижу.

– В Лозанне. Моя мать осела там, и я к ней присоединился. Я так сблизился с этой семейной ветвью, что решил закончить образование в Швейцарии.

– Понятно.

– Практиковал там некоторое время – если быть точным, до маминой смерти. А потом кочевал по свету. Имея медицинское образование, найти работу нетрудно. – Он говорил свободно и непринужденно. Фразы следовали одна за другой так складно, что у Верити создалось впечатление, будто они заучены наизусть в ходе частого употребления. Так он болтал некоторое время, нанося легкие уколы ее самообладанию. Впрочем, уколы эти, к удивлению и радости Верити, оказались настолько незначительны, что ей стало интересно – из-за чего он так суетится?

– А теперь ты собираешься осесть в Кенте, – вежливо предположила она.

– Похоже на то. В некоем отеле-санатории. Я много занимался диетологией – в сущности, специализировался по ней, – а это место представляется весьма подходящим для приложения моих знаний. Оно называется «Ренклод». Знаешь такое?

– Сибил, миссис Фостер, часто туда наведывается.

– Да, это она мне сообщила.

Он посмотрел на Сибил, которая с недовольным видом сидела подле викария. Верити поняла, что Сибил наблюдает за ними и, завидев, что Шрамм бросил взгляд в ее сторону, многозначительно улыбнулась ему, словно они обменялись только одним им понятной тонкой шуткой.

– Папа, можно мне показать Пру твое последнее чудачество? – спросил Гидеон Маркос.

– Давай, – откликнулся тот. – Конечно.

Когда молодежь ушла, он сказал:

– Шрамм, я не могу позволить вам вот так монополизировать мисс Престон. Вы уже достаточно поболтали, так что придержите свои воспоминания о прошлом и перейдем к другим гостям.

Он подвел его к миссис Филд-Иннис, а сам занял место рядом с Верити.

– Гидеон считает, – сказал он, – что, приглашая гостей на ужин, я слишком командую ими, веду себя старомодно, напыщенно или как там еще. Но что же мне еще делать? Предложить своим гостям извиваться и дергаться под его оглушительные музыкальные записи?

– Забавно было бы посмотреть, как пляшут викарий и Флоренс Филд-Иннис.

– Да, – согласился Маркос, искоса бросив на нее взгляд, – действительно было бы забавно. Хотите знать, что это за «мое последнее чудачество»? Это картина. Трой.

– С ее арлинтонгской выставки?

– Именно.

– Как мило с вашей стороны. Которая? Случайно не «Разные наслаждения»?

– Вы – гений!

– Значит, действительно она?

– Пойдемте – увидите.

Он повел ее в библиотеку, где не оказалось никаких признаков присутствия молодых людей. Там все еще продолжался ремонт. Весь пол был уставлен открытыми ящиками с книгами. Стены, включая и те участки, которые находились за книжными стеллажами, были отделаны красной китайской лакированной бамбуковой бумагой. Картина Трой стояла на каминной доске – блистательное буйство цветных росчерков – сплошь завитки и окружности.

– Вы коллекционируете прелестные картины, – сказала Верити.

– О, я вообще заядлый барахольщик. Я коллекционирую даже марки.

– Серьезно?

– И занимаюсь этим страстно, – ответил он, разглядывая картину из-под полуопущенных век.

– Вы собираетесь повесить ее на этом же месте? – спросила Верити.

– Думаю, да. Но что бы я ни сделал, этот дурацкий дом все равно останется компромиссом, – признался Маркос.

– Это имеет значение?

– Да, имеет. Я испытываю что-то вроде вожделения к Квинтерн-плейсу. – Он произнес это с такой страстью, что Верити уставилась на него в недоумении.

– Вот как? – сказала она. – Дом, конечно, прелестный. Но это если смотреть на него снаружи…

– О, я видел его и изнутри.

Верити подумала, что хитрая старушка Сибил не утаила бы такого визита, но мистер Маркос внес ясность, добавив, что в поисках дома путешествовал через Кент, издали увидел Квинтерн-плейс и был так потрясен, что объехал его со всех сторон.

– Миссис Фостер дома не было, но я уговорил кого-то из прислуги впустить меня, чтобы бегло осмотреть нижний этаж. И этого оказалось достаточно. Я отправился в ближайшее агентство недвижимости, как выяснилось, только для того, чтобы узнать: Квинтерн не числится ни в их, ни в чьих-либо других списках продаваемых объектов и на все прежние запросы всегда следовал категорический отказ. Мой запрос ждала такая же участь: никто не собирался продавать дом. Так что – можете считать, из чувства досады – я купил этого монстра, чтобы сидеть в нем и держать бесплодную осаду.

– Сибил все это знает?

– Она – нет. Свои изыскания я проводил втайне. Будьте умницей, – добавил мистер Маркос, – не говорите ей ничего.

– Хорошо.

– Очень любезно с вашей стороны.

– Но, боюсь, ваши надежды тщетны.

– Что еще мне остается? – сказал он, а Верити подумала, что если ей когда-либо и доводилось видеть чистую целеустремленность, то именно сейчас, на лице мистера Маркоса.

V

По пути домой Верити пыталась разобраться в событиях вечера, но, едва успев начать, увидела в свете фар знакомую фигуру, плетущуюся по улице. Затормозив рядом, она поздоровалась:

– Привет, миссис Джим. Ныряйте в машину, довезу вас до дома.

– Но вам же не по пути, мисс Престон.

– Неважно. Присаживайтесь.

– Это очень любезно с вашей стороны. Не откажусь, – обрадовалась миссис Джим.

Она постаралась быстро и аккуратно сесть на пассажирское сиденье, однако неловкость движений выдавала ее немалую усталость.

Верити заметила, что у миссис Джим, верно, был долгий день.

– Да, довольно долгий, – ответила она и добавила: – но деньги хорошие, а поскольку Джим работает лишь неполный день, отказываться от работы не приходится. Всегда ведь что-то нужно.

Верити догадалась, что женщина имеет в виду расходы на жизнь.

– У них там большой штат прислуги? – спросила Верити.

– Пятеро, если считать экономку. Как в старые времена, – ответила миссис Джим, – когда я работала там постоянно. Теперь такое редко встречается, правда? Как я сказала Джиму, сейчас все продают большие дома, если могут, под всякие учреждения и все такое прочее. Никто не стремится покупать поместья как мистер Маркос.

– А мистер Маркос стремится?

– Он хотел бы купить Квинтерн, – сказала миссис Джим. – В прошлом году в апреле, когда миссис Фостер была в «Ренклоде», он приезжал узнать, не продается ли дом. Сразу было видно, что он прямо заболел этим домом. Я как раз в то время помогала там с генеральной уборкой.

– Миссис Фостер это знает?

– Он не назвал тогда своего имени. Я, конечно, сообщила ей, что заезжал какой-то господин, интересовался. И прямо ахнула, когда впервые увидела его после переезда в его нынешнюю усадьбу.

– Вы сказали миссис Фостер, что это он тогда заезжал?

– В то время я не работала в Квинтерне, – лаконично ответила миссис Джим, и Верити вспомнила, что у нее был перерыв в работе. – Это всплыло сегодня в разговоре. По сведениям мистера Алфредо, дворецкого, – продолжила миссис Джим, – мистер Маркос все еще повернут на Квинтерне. Алфредо говорит: если уж мистеру Маркосу что-то втемяшится в голову, он ни за что не отступит. Вы довольны садовником?

У миссис Джим была привычка перескакивать с одной темы на другую безо всякого предупреждения. Верити показалось, что она уловила пренебрежительную нотку, но она не была в этом уверена.

– Он начнет работать у меня только в пятницу, – ответила она. – Вы с ним уже встречались, миссис Джим?

– Как с ним не встретишься? – отозвалась та, потирая артрозное колено. – Энни Блэк таскает его по всей деревне, словно он главный экспонат выставки лошадей.

– Он скрасит ее одиночество.

– И это тоже, – загадочно высказалась миссис Джим.

Верити свернула в узкий переулок, где стоял дом Джоббинов. Все окна были темны: Джим и дети, конечно, уже спали мертвым сном. Миссис Джим вылезала из машины медленней, чем садилась в нее, и Верити только сейчас поняла, насколько та устала.

– Вам завтра рано на работу? – спросила она.

– К восьми, в Квинтерн. Вы очень добры, что подвезли меня, мисс Престон. Спасибо. Доброй ночи.

Разворачивая машину, Верити подумала: мы обе возвращаемся в свои неосвещенные дома. Но она привыкла жить одна и не имела ничего против того, чтобы войти в темный Киз-хаус и нащупать рукой выключатель.

Уже лежа в постели, она перебирала в памяти события вечера. На нее нахлынула волна усталости вместе с нервозным состоянием, которое она определяла как «синдром беспокойных ног». Верити осознала, что встреча с Бейзилом Шраммом (как теперь ей придется его называть) была более суровым испытанием, нежели она сочла в момент встречи. Прошлое навалилось на нее и ошарашило каким-то внутренним унижением. Она заставила себя расслабиться физически, мышца за мышцей, и выкинуть из головы все мысли.

Пытаясь ни о чем не думать, она почти полностью – но не до конца – утратила чувство опасности, поджидающей, как злодей в старой моралите́ за кулисами. Однако после долгих душевных мук Верити все же уснула.

Глава 2

«Ренклод» (I)

Гарденер был хорошим садовником, тут двух мнений быть не могло. Он гораздо внимательней относился к капризам и фантазиям своих работодателей, чем Макбрайд, и трудился в высшей степени добросовестно.

Заметив, что его фамилия приводит Верити в замешательство, он рассмеялся и сказал, что не будет иметь «ничо пр-ротив», если она станет звать его по имени, а зовут его «Бр-р-юс». Верити не была шотландкой, но ее не покидала мысль, что его акцент несколько утрирован. Тем не менее она воспользовалась его предложением, и вскоре садовник стал Брюсом для всех своих нанимателей. Слава его в Верхнем Квинтерне быстро росла. Парнишка, которого он нашел себе в помощь в деревне, был шести футов росту и немного не в себе. По мере того как проходили недели, а потом и месяцы, работодатели Брюса один за другим сдавались и соглашались на услуги «парнишки», все – кроме главного садовника мистера Маркоса, тот был категорически настроен против него. Сибил Фостер продолжала безумствовать по поводу Брюса. Вместе они тщательно изучали каталоги питомников. По окончании рабочего дня в Квинтерн-плейсе Сибил угощала его пинтой пива и часто сидела с ним в гостиной, болтая о растениях. Когда требовалось что-то сделать по дому, Брюс оказывался весьма полезен и охотно выполнял поручения.

– С ним одно удовольствие иметь дело, – рассказывала она Верити. – И знаешь, дорогая, в нем столько энергии! Он вбил себе в голову, что мне нужно выращивать спаржу, выкопал две глубоченные канавки за теннисным кортом и собирается заполнить их всевозможными морскими водорослями. Ты можешь в это поверить? Горничные всерьез влюбились в него, ей-богу.

Под словом «горничные» она подразумевала свою приходящую прислугу: деревенскую девушку и Берил, племянницу миссис Джим. По ее словам, обе души не чаяли в садовнике, и она намекала, будто Берил имеет на него виды. Миссис Джим по этому поводу хранила таинственное молчание. Верити узнала также, что Сибил считала Брюса «себе на уме», что означало одно: он был тщеславен.

Доктор Бейзил Шрамм исчез из Верхнего Квинтерна, словно его никогда там и не было, и через некоторое время Верити почти – но не совсем – забыла о нем.

Декораторы наконец завершили свою работу в Мардлинге, и мистер Маркос, как считалось, уехал заграницу. Гидеон, однако, приезжал из Лондона почти на каждые выходные, зачастую привозя с собой целую компанию. Миссис Джим докладывала, что Прунелла Фостер являлась завсегдатаем его вечеринок. Сибил по этому поводу демонстрировала забавно двойственное отношение. С одной стороны, она, похоже, гордилась тем, что ее дочь, как та сама выражалась, «подцепила» Гидеона. С другой – продолжала ронять смутные намеки насчет него, основанные, насколько могла понять Верити, исключительно на ее безошибочной интуиции. В конце концов Верити заподозрила, что Сибил просто испытывает что-то вроде материнской ревности. Хорошо, что Пру окружена пылкими молодыми людьми, но гораздо хуже, если она увлеклась одним из них. Или дело было только в том, что Сибил нацелилась на флегматичного лорда Свинглтри в качестве избранника для Пру?

– Разумеется, дорогая, – призналась она Верити как-то в июле по телефону, – он очень состоятельный, но ты ведь меня знаешь – мне этого недостаточно, а о его подноготной никто ничего не знает. У него вьющиеся волосы, черные глаза и крупный нос – чрезвычайно привлекательная внешность, напоминающая изображения на старинных сосудах, но что следует об этом думать? – И, предвидя реакцию Верити на ее наблюдения, поспешно добавила: – Я имею в виду вовсе не то, о чем ты подумала, как тебе хорошо известно.

– Ты полагаешь, что у Пру все серьезно? – спросила Верити.

– Не спрашивай меня, – раздраженно ответила Сибил. – Она шепчет о нем без умолку. И надо же чтобы это случилось в тот момент, когда я была так довольна Джоном Свинглтри, таким преданным поклонником! Единственное, что я могу сказать, так это то, что все это совершенно губительно для моего здоровья. Прошлой ночью я глаз не сомкнула и очень опасаюсь за свою спину. Пру часто встречается с ним в Лондоне. Я предпочитаю не знать, что там у них происходит, так как действительно мало что могу сделать, Верри. Поэтому я уезжаю в «Ренклод».

– Когда? – поинтересовалась Верити, почувствовав толчок в ребра.

– В понедельник, дорогая. Надеюсь, твой дружок сумеет мне помочь.

– Я тоже надеюсь.

– Что ты сказала? Прозвучало как-то иронично.

– Я надеюсь, это пойдет тебе на пользу.

– Я написала лично ему, и он сразу же ответил. Прелестное письмо: очень сочувственное и информативное.

– Прекрасно.

Когда Сибил хотела уклониться от ответа, она всегда говорила очень быстро, причем неестественно высоким голосом. Именно так она заговорила сейчас, и Верити могла дать голову на отсечение, что подруга в этот момент теребит волосы на затылке.

– Дорогая, – закудахтала Сибил, – не угостишь ли меня вареным яйцом? На завтрак. Завтра.

– Разумеется, – ответила Верити.

Когда Сибил приехала на следующее утро, Верити удивило то, что подруга и впрямь выглядела неважно. У нее был плохой цвет лица, и она явно похудела. Но кроме того у нее был несколько – как бы это выразиться – отсутствующий вид, на лице словно застыла маска. Это было минутное впечатление, и Верити даже засомневалась, не почудилось ли ей. Она спросила Сибил, была ли та у врача, и получила раздраженный отчет подруги о посещении клиники в Большом Квинтерне, ближайшем городе. Какой-то неизвестный врач, по ее словам, «посуетился над ней» со стетоскопом, «накачал ей руку» и «отправил к какой-то тупой медсестре для дальнейших унижений». Вот почему у Сибил сложилось твердое впечатление об их полнейшей профессиональной отчужденности. Больного могло бы ветром сдуть прямо перед ними – они бы и глазом не моргнули.

– Самый апатичный мужчина, какого я видела, с кольцом-печаткой на пальце. Ну, ладно, я снобка, – сердито призналась Сибил и всадила нож в свою отбивную.

В конце концов она свела-таки разговор к садовнику. Брюс, как всегда, был «идеален». Он заметил, что у Сибил измученный вид, и принес ей в подарок раннюю репу.

– Помяни мое слово, – сказала она, – в этом мужчине что-то есть. Ты, конечно, можешь относиться скептически, но это так.

– Если вид у меня скептический, так это потому лишь, что я не понимаю, что именно ты разглядела в этом самом Брюсе?

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Если уж быть до конца откровенной и прямой, – породу. Вспомни, – сказала она неожиданно, – Рамси Макдональда[77].

– Ты считаешь, что Брюс – незаконнорожденный отпрыск какого-то аристократа?

– Странные вещи случались и прежде, – загадочно произнесла Сибил. Она минуту-другую неотрывно смотрела на Верити, потом беспечно добавила: – Ему не очень уютно у своей ужасной сестрички Блэк – крохотная темная комнатенка, даже вещи негде разложить.

– Вот как?

– Да. Я подумываю, – поспешно закончила Сибил, – о том, чтобы поселить его в конюшенном доме, ну, ты знаешь – в бывшей кучерской квартире. Нужно будет, конечно, привести ее в порядок. По-моему, хорошая идея – дом не будет пустовать в наше отсутствие.

– Ты бы поостереглась, милая, – сказала Верити, – а то не успеешь оглянуться – окажешься королевой Викторией для этого Брюса Брауна[78].

– Не будь смешной, – ответила Сибил.

Она безуспешно пыталась заставить Верити назвать точную дату, когда та приедет к ней в «Ренклод» на диетический обед.

– Это меньшее, что ты можешь для меня сделать, – жалобно сказала она. – Я окажусь там совершенно одна, среди зануд, и мне будет смертельно не хватать сплетен. А кроме того, ты сможешь рассказать мне новости о Пру.

– Но в повседневной жизни я не вижусь с Пру.

– Пригласи ее на обед, дорогая, расспроси…

– Сиб, да она умрет со мной от скуки.

– Ошибаешься, ей это очень понравится. Ты же знаешь, как она тобой восхищается. Бьюсь об заклад, что с тобой она будет откровенна. В конце концов, ты же ее крестная.

– Одно из другого не вытекает. Даже если она и разоткровенничается, я ничего не расслышу.

– Да, такая трудность существует, я знаю, – согласилась Сибил. – Ты должна попросить ее говорить погромче. В конце концов, ее друзья как-то же ее понимают. Гидеон Маркос, к примеру. Но это еще не всё.

– Что значит «еще не всё»?

– Это еще не все мои беды. Догадайся, кто объявился.

– Понятия не имею. О нет! – воскликнула Верити с искренним испугом. – Только не Противный Клод. Не говори мне, что это он!

– Именно он. Он отплыл из Австралии несколько недель тому назад и направляется домой на корабле под названием «Посейдон» в качестве стюарда. Я получила от него письмо.

Молодым человеком, о котором говорила Сибил, был Клод Картер, ее пасынок от первого брака, о котором многие, помимо Верити, не могли сказать ничего хорошего.

– О, Сиб, – только и произнесла она, – мне очень жаль.

– Он хочет, чтобы я прислала ему сто фунтов на Тенерифе.

– Он собирается в Квинтерн?

– Дорогая моя, он этого не говорит, но, конечно же, собирается. А за ним, вероятно, и полиция, преследующая его по пятам.

– Пру знает?

– Я сообщила ей. Она, разумеется, в ужасе. Как только станет известно, когда он сюда нагрянет, собирается сбежать в Лондон. Вот почему еще, кроме всего прочего, я так стремлюсь в «Ренклод».

– Он останется здесь на какое-то время?

– Думаю, да. Как обычно. Я не могу этому помешать.

– Само собой. В конце концов, он…

– Верри, он получает очень щедрое содержание по отцовскому завещанию, но все спускает. Мне вечно приходится вызволять его из всяких передряг. А что хуже всего – но это только для твоих ушей, – когда я отправлюсь на тот свет, он получит все, что его отец оставил мне на жизнь. И одному богу известно, что он сделает с этим наследством. Он уже побывал в тюрьме, и рискну предположить, что он принимает наркотики. Наверняка мне придется и впредь раскошеливаться.

– Значит, он приедет и найдет здесь… кого?

– Либо Берил, которая будет присматривать за домом, либо миссис Джим, которая ей помогает и делает генеральную уборку, либо Брюса, если это будет один из его рабочих дней. Им всем дано строжайшее указание: говорить, что я в отъезде и дома никого нет. Разумеется, если он будет настаивать, чтобы его впустили, никто не сможет его остановить. Безусловно, он может… – Последовала долгая пауза. У Верити появилось дурное предчувствие.

– Может – что? – спросила она.

– Дорогая, я не знаю точно, но он может позвонить тебе. Просто чтобы разузнать.

– И что ты хочешь, чтобы я сделала?

– Просто не говори ему, где я. А потом дай мне знать и приезжай в «Ренклод». Верри, не ограничивайся звонком или письмом. Приезжай. Прошу тебя как свою единственную старую подругу.

– Не обещаю.

– Но постарайся. Приезжай разделить со мной тамошний ужасный обед и рассказать, что говорит Пру и звонил ли тебе Противный Клод. Подумай! К тому же там ты снова встретишься со своим потрясающим другом.

– Я не хочу с ним встречаться.

Как только эти слова вырвались у нее, Верити осознала, что совершила ошибку. Она так и видела, как загорелся неуемным любопытством взгляд больших синих глаз Сибил, и поняла, что пробудила вторую – после интереса к мужчинам – страсть подруги: ее всепоглощающую увлеченность чужими делами.

– Почему? – тут же спросила Сибил. – Я знаю, что между вами что-то было. Я почувствовала это тем вечером, во время ужина у Николаса Маркоса. Так что там у вас?

– Ну вот, – взяла себя в руки Верити. – Только не это. Не вздумай придумывать обо мне всякую чушь.

– Но что-то было, – повторила Сибил. – Я никогда не ошибаюсь на этот счет. Я что-то почувствовала. Я точно знаю! – пропела она. – Ладно, спрошу у самого Бейзила Шрамма – то есть у доктора Шрамма. Он мне расскажет.

– Ничего подобного ты не сделаешь, – возразила Верити, стараясь скрыть панику в голосе, и слишком поздно добавила: – Он даже не поймет, к чему ты клонишь. Сиб, прошу тебя, не ставь меня в дурацкое положение. И себя тоже.

– Тук-ру-ру та-ра-ра-ра, – по-идиотски промурлыкала Сибил. – Посмотрим, что это нас так взволновало.

Верити едва сдержалась.

Никакими коврижками ее не заманишь на обед в «Ренклод», решила она и распрощалась с Сибил, терзаемая дурными предчувствиями.

II

Гидеон Маркос и Прунелла Фостер лежали в великолепном гамаке под полосатым навесом возле новенького бассейна в Мардлинге. Они были загорелыми, мокрыми и почти обнаженными. Он нежно обнимал ее, и золотистые светлые волосы Пру разметались по его груди. Они словно снимались для яркой рекламы.

– Потому что, – прошептала Прунелла, – я не хочу.

– Не верю. Ты хочешь. Я же вижу, что хочешь. Зачем притворяться?

– Ну ладно, хочу. Но не буду. Не считаю нужным.

– Но почему, ради всего святого? А-а, – сказал Гидеон изменившимся тоном, – догадываюсь. Думаю, я понял. Это «слишком быстро, слишком неблагоразумно, слишком преждевременно», да? Что, не так? – Он приблизил свою голову к ее голове. – Что ты молчишь? Ну, признайся.

– Ты мне слишком нравишься.

– Дорогая Пру, чрезвычайно мило, что я тебе «слишком нравлюсь», но это нас никуда не приведет.

– И не должно привести.

Гидеон спустил ногу на землю и, оттолкнувшись, резко качнул гамак. Волосы Прунеллы упали ему на губы.

– Не надо, – сказала она и захихикала. – Мы перевернемся. Прекрати.

– Нет.

– Я выпаду из гамака. Меня укачает.

– Скажи, что ты подумаешь.

– Гидеон, пожалуйста.

– Скажи.

– Я подумаю, черт тебя побери…

Он придержал гамак, но не отпустил Пру.

– …но приду к тому же выводу, – закончила Прунелла. – Нет, дорогой. Не раскачивай его снова. Не надо. Я серьезно. Меня укачает. Я не шучу, мне будет плохо.

– Ты поступаешь со мной жестоко, – пробормотал Гидеон. – Несносная девчонка.

– Хочу еще раз поплавать, пока солнце не ушло.

– Прунелла, я тебе действительно нравлюсь? Ты вспоминаешь обо мне, когда мы не вместе?

– Очень часто.

– Отлично. Тогда не возражаешь ли ты… ну, можешь ли ты хотя бы поразмыслить о том, чтобы мы проверили, подходим ли мы друг другу?

– Каким образом?

– Ну… у меня в квартире. Вместе. Тебе ведь нравится моя квартира? Ну, скажем, с месяц поживем, а потом решим.

Она покачала головой.

– Ну как горох об стену, – вздохнул Гидеон. – Прунелла, ради бога, ответь прямо на мой прямой вопрос. Ты меня любишь?

– Сам знаешь. Ты потрясающий. Но, как я уже сказала, ты мне слишком нравишься, чтобы затевать легкую интрижку. Я не готова очутиться перед фактом полного провала, не готова к тому, чтобы мы оказались снова в исходной точке и пожалели о том, что сделали попытку. Мы ведь видели, как это случалось с нашими друзьями, ведь так? В начале все кажется превосходно. А потом отношения становятся все прохладней и прохладней.

– Согласен. Бывает и так, но при этом «все кости целы», и это гораздо, черт возьми, лучше, чем проходить через бракоразводный процесс. Разве нет?

– Да, это логично, цивилизованно и лишено предрассудков, но это не для меня. Должно быть, я отсталая или просто курица, но это так. Прости, милый Гидеон. – Прунелла неожиданно поцеловала его. – Как поется в песне: «О да, о да, о да…»

– Что?

– Люблю тебя, – быстро пробормотала она. – Ну вот, я и сказала это.

– Господи! – яростно воскликнул Гидеон. – Это нечестно. Послушай, Пру. Ну, давай устроим помолвку. Милую, целомудренную помолвку, и ты сможешь расторгнуть ее, когда пожелаешь. А я поклянусь, если хочешь, что не буду донимать тебя своим неджентльменским вниманием. Нет. Не отвечай. Подумай, а пока, как сказал Донн: «Молчи, не смей чернить мою любовь!»[79]

– Он сказал это не благородной даме, а какой-то действовавшей ему на нервы приятельнице.

– Иди сюда.

Палимый солнцем пейзаж сменился закатным. В Квинтерн-плейсе Брюс, прокопав дальше и глубже борозду для посадки спаржи, велел своему «парнишке», которого в деревне звали Чокнутым Арти, выложить ее компостом, минеральными удобрениями и грунтом, между тем как сам продолжил работать лопатой с длинной ручкой. Полноценный дренаж и полив были необходимы, если они с его нанимательницей хотели осуществить свои планы.

А в двадцати милях оттуда, в «Ренклоде», в кентском Уилде, доктор Бейзил Шрамм закончил очередной осмотр Сибил Фостер. Та в изобилии добавила к убранству своей комнаты женственности, как она ее понимала, – украшенные лентами подушки и подушечки, пеньюар и постельное покрывало – оба розового цвета, фотографии, шлепанцы, окантованные шелком-марабу[80]. А еще большую коробку petit-fours au massepain[81] из парижского магазина «Маркиза де Севинье», которую она особо не потрудилась спрятать от зоркого взгляда специалиста по диетологии. А кроме прочего, в комнате витал всепроникающий аромат душистого масла, заключенного в капсулу из тонкого стекла, закрепленную над настольной лампой. В целом комната, как и сама Сибил, была избыточно украшена, но, опять же, как сама Сибил, ухитрялась все это органично сочетать.

– Восхитительно, – сказал доктор Шрамм, убирая стетоскоп. С профессиональным тактом он отвернулся к окну, пока она приводила себя в порядок.

– Я готова, – произнесла она наконец.

Он отошел от окна и с высоты своего роста по-хозяйски окинул ее властным взглядом, который она находила весьма волнующим.

– Вы начинаете мне нравиться, – сказал он.

– Правда?

– Правда. Нам, конечно, предстоит еще долгий путь, но в целом ваше состояние улучшилось. Лечение приносит плоды.

– Я и чувствую себя лучше.

– Потому что здесь вам не позволяют хандрить. Вы чрезвычайно чувствительный инструмент, знаете ли, и не должны идти на поводу у тех, кто вам себя навязывает.

Сибил издала глубокий вздох скрытого удовлетворения.

– Вы так хорошо все понимаете, – сказала она.

– Разумеется. Именно для этого я здесь и нахожусь, не так ли?

– Да. Да, конечно, – ответила Сибил, испытывая блаженство.

Он сдвинул повыше браслет на ее руке и стал считать пульс. Сибил не сомневалась, что он стучит, как колеса поезда на стыках рельсов. Когда доктор отнял руку, она, постаравшись, насколько могла, придать голосу беззаботность, сказала:

– Я только что написала открытку вашей старой подруге. Верити Престон.

– В самом деле?

– Пригласила ее пообедать здесь со мной в субботу.

– Да?

– Вам, наверное, приятно встретиться снова после долгого перерыва.

– Ну да. Это было очень давно, – сказал доктор Шрамм. – Мы сталкивались в мои студенческие годы. – Он взглянул на часы. – Вам пора отдыхать.

– Вы должны тоже прийти в субботу, сможете поговорить с ней.

– Было бы замечательно.

Но оказалось, что как раз в субботу он должен быть в Лондоне, чтобы повидаться с другом и коллегой, который неожиданно прилетел из Нью-Йорка.

Верити тоже никак не могла приехать в «Ренклод», поскольку уже была приглашена на обед в другое место. Позвонив Сибил, она сообщила, что не виделась с Пру: миссис Джим доложила, будто та находится с друзьями в Лондоне.

– Значит ли это, что она с Гидеоном Маркосом?

– Понятия не имею.

– Наверняка с ним. А что насчет этого мерзкого Пэ Ка?

– О нем – ни слуху ни духу, насколько мне известно. В «Корабельных новостях» сообщалось, что «Посейдон» прибыл в Саутгемптон позавчера.

– Ну, скрестим пальцы на удачу. Может, пронесет в конце концов?

– Вряд ли, – ответила Верити.

Разговаривая, она смотрела в открытое окно. По липовой аллее к ней приближалась, шаркая ногами, безошибочно узнаваемая фигура.

– Твой пасынок, – сказала она в трубку, – уже здесь.

III

Клод Картер был одним из тех существ, чья внешность точно соответствует характеру. Он выглядел – и отчасти был – туповатым. Казалось, он не в состоянии ни с чем и ни с кем встретиться лицом к лицу. Возраст его приближался к сорока, но лицо было сплошь усеяно пубертатными прыщами. Очень маленький подбородок, вороватый взгляд за толстыми стеклами очков, редкая бороденка, мышиного цвета сальные волосы, вяло свисающие до середины шеи.

Из-за его физической неприглядности Верити даже испытывала к нему что-то вроде пугающей жалости. Это чувство вырастало из мысли о том, что он не может быть таким же ужасным, как его внешность, и что, вероятно, к нему отнеслись несправедливо – прежде всего его Создатель, а может, и учителя (его выгнали из трех школ), и сверстники (все они над ним измывались), и жизнь в целом. Его мать умерла при родах, и он был еще младенцем, когда Сибил вышла замуж за его отца. Тот погиб спустя полгода во время бомбардировки – Верити мало что о нем знала, если не считать того, что он коллекционировал марки. Клода вырастили бабушка с дедушкой, которые его не любили. Эти обстоятельства, когда Верити думала о них, вызывали в ней смутное чувство общей вины, коему она не могла найти оправдания и которого, разумеется, отнюдь не разделяла его мачеха.

– Клод?

– Верити, он самый.

Она пригласила его войти; он сидел в ее солнечной гостиной так, подумалось ей, словно ждал вызова. На нем была футболка, сшитая словно бы из мешка из-под блинной муки, с изображением пышногрудой дамы и надписью: «Всхожесть гарантирована», а модно обтягивающие джинсы были ему настолько тесны, что явно причиняли неудобство.

Он поведал Верити, что побывал в Квинтерн-плейсе, где нашел только миссис Джим Джоббин, сообщившую ему, будто миссис Фостер уехала и не сказала, когда вернется.

– Не слишком гостеприимно, – заметил он. – Она заявила, что адреса Пру якобы тоже не знает. Я спросил, кто пересылает им корреспонденцию. – Он троекратно с силой втянул носом воздух, издав трубный звук, который заменял ему смех, многозначительно посмотрел на Верити и добавил: – При этом вид у миссис Джим сделался довольно глупым.

– Сибил лечится, – пояснила Верити, – и ни с кем не видится.

– Как, опять? И что у нее на сей раз?

– Она очень истощена и нуждается в полном покое.

– Я думал, вы скажете мне, где она. Потому и пришел.

– Боюсь, не могу, Клод.

– Вот незадача, – раздраженно заметил он. – Я на вас рассчитывал.

– Где вы остановились?

– Пока там, в Квинтерне.

– Вы приехали на поезде?

– На попутках.

Верити чувствовала себя обязанной поинтересоваться, завтракал ли он, на что Клод ответил – нет, после чего пошел за ней на кухню, где она накормила его, выставив на стол холодное мясо с соусом чатни, хлеб, масло, сыр и пиво. Он съел почти все, после чего за чашкой кофе выкурил сигарету. Верити стала расспрашивать его об Австралии, он сказал, что в ней нет ничего хорошего, совсем ничего – разумеется, если вы не располагаете солидным капиталом. Если капитал имеется, все в порядке.

Потом он проследовал мимо нее обратно в гостиную, и она начала приходить в отчаяние.

– По правде сказать, – признался Клод, – я рассчитывал на Сиб. Так случилось, что я попал в полосу невезения. Ничего страшного, но… вы понимаете.

– Какого рода невезения? – вырвалось у нее помимо собственной воли.

– Испытываю нехватку.

– Денег?

– А в чем еще можно испытывать нехватку? – ответил он и издал свой троекратный носовой рык.

– А та сотня, которую она послала вам на Тенерифе?

Он ничуть не смутился, не стал выглядеть более виноватым, чем прежде.

– А она ее послала? – переспросил он. – Очень характерно для этой чертовой Клэссик-Лайн. Типичная для них неэффективность.

– Деньги не дошли?

– Разве я был бы пустой, если бы дошли?

– Вы уверены, что не истратили их?

– Обижаете, мисс Престон. – Он вяло изобразил негодование.

– Простите, если обидела. Я могу одолжить двадцать фунтов. Это поможет вам продержаться. И сообщу о вас Сибил.

– Не совсем нормально скрывать от меня, где она, но в любом случае спасибо за помощь. Долг я, разумеется, верну, не беспокойтесь.

Она направилась в кабинет за деньгами, он снова поплелся за ней. Ей стало не по себе, что он увидит, где она хранит деньги на хозяйственные расходы, и в коридоре она сказала ему:

– Мне нужно сделать звонок. Подождите меня в саду. А после этого, боюсь, нам придется расстаться, у меня неотложная работа.

– Я понимаю, – ответил он, стараясь сохранить достоинство.

Когда она вернулась, он слонялся возле парадной двери. Она отдала ему деньги.

– Здесь двадцать три фунта. Если не считать мелочи, это все, что у меня есть сейчас в доме.

– Вполне понимаю, – чинно повторил он и, бросив на нее свой вороватый взгляд, добавил: – Конечно, мне не пришлось бы унижаться, если бы у меня была она.

– Боюсь, я не совсем вас поняла.

– Если бы у меня была Марка.

– Марка?

– Та, которую завещал мне отец. Знаменитая.

– А я и забыла о ней.

– Будь вы на моем месте, не забыли бы. «Черный Александр».

Теперь Верити вспомнила. Эта история всегда напоминала ей рассказ из ежегодника для мальчиков. Отец Клода унаследовал марку из тиража, который был изъят в день выпуска по причине допущенной при печати зловещей ошибки: в середине лба царя Александра оказалось черное пятно. Считалось, что это единственный сохранившийся экземпляр и что сто́ит он бешеных денег. Морис Картер был убит во время бомбежки, находясь в увольнении. Когда коллекцию его марок выдали из банка, «Черного Александра» в ней не оказалось. Его так никогда и не нашли.

– Странное это было дело, – сказала Верити.

– Судя по тому, что мне рассказали, чрезвычайно странное, – подхватил он со своим необычным «смехом».

Верити не стала поддерживать разговор дальше. Клод сказал, что ему пора уходить, и шаркнул ногой по гравию.

– До свидания, – попрощалась Верити.

Он вяло пожал ей руку и уже было повернулся, чтобы уйти, но тут его осенила какая-то мысль.

– Кстати, у меня просьба, – сказал он, – если кто-нибудь будет меня искать, говорите, что вы ничего не знаете – где я, что со мной; буду вам очень признателен. Не думаю, что они мною будут интересоваться, но на всякий случай.

– Они – это кто?

– Ой, ну некие зануды. Вы их не знаете. – Он улыбнулся и на миг посмотрел Верити прямо в глаза. – Вы так правдоподобно сказали, будто не знаете, где Сибил, что вам нетрудно будет повторить упражнение, мисс Престон.

Она поняла, что краснеет. Он заставил ее почувствовать себя лгуньей.

– Послушайте, у вас неприятности?

– У меня? Неприятности?

– С полицией?

– Ну и ну! Благодарю покорно! Что навело вас на подобную мысль? – Она промолчала. – Ладно, в любом случае, спасибо за ссуду. – Клод направился к калитке и на полпути стал тихонько насвистывать.

Верити вошла в дом, намереваясь приняться за работу. В течение часа она пыталась сосредоточиться, но у нее ничего не вышло, тогда она начала писать письмо Сибил, но передумала, решила прогуляться по саду, однако ее вернул в дом телефонный звонок.

Это была миссис Джим, звонившая из Квинтерн-плейса. Сама не своя судя по голосу, она извинилась за беспокойство, но сказала, что очень встревожена. После долгих предварительных объяснений оказалось, что речь идет «об этом мистере Клоде Картере».

Уезжая, Сибил сказала ей, будто маловероятно, что он объявится, но если объявится и захочет остановиться в доме, следует позволить ему это. Сегодня утром кто-то позвонил по телефону и справился, там ли он, и миссис Джим честно ответила, что его нет, никто его не ожидает и она не знает, где его можно найти. А полчаса спустя он возник на пороге и заявил, что хочет остаться.

– Я приготовила для него зеленую спальню согласно распоряжению миссис Фостер, – сказала миссис Джим, – и сообщила ему, что кто-то интересовался им по телефону, а он ответил, что ни с кем разговаривать не собирается и что я должна говорить, будто его нет и я ничего о нем не знаю. Мисс Престон, мне это не нравится. Я не хочу брать на себя ответственность. Происходит что-то странное, и я не желаю быть в этом замешанной. Я была бы вам очень благодарна за совет, как мне быть.

– Бедная миссис Джим, – сказала Верити, – какая обуза для вас. Но миссис Фостер ведь распорядилась принять его, что вы и сделали, как бы трудно для вас это ни было.

– Но тогда я не знала того, что знаю теперь, мисс Престон.

– А что вы знаете теперь?

– Мне не хотелось говорить об этом раньше. Неприятно сообщать такое. Это касается того человека, который звонил перед появлением мистера Картера. Это был – я догадалась еще до того, как он представился, – полицейский.

– О боже, миссис Джим!

– Да, мисс. И более того. Брюс Гарденер зашел в дом выпить пива, после того как в пять часов закончил работу, и сказал, что наткнулся в саду на какого-то джентльмена, только он не знал, что это мистер Клод. Тот, должно быть, возвращался от вас и сказал Брюсу, что он родственник миссис Фостер; они немного поболтали и…

– Брюс не знал?.. Его не предупредили?.. Миссис Джим, Брюс не сообщил ему, где можно найти миссис Фостер?

– Я как раз к этому подхожу. Она же не хотела, чтобы ее беспокоили, правда? Но… Да, мисс Престон, Брюс ему сказал.

– Вот черт! – немного помолчав, ругнулась Верити. – Но это не ваша вина, миссис Джим. И не Брюса, если уж на то пошло. Не волнуйтесь.

– Но что я скажу, если снова позвонят из полиции?

Верити глубоко задумалась, однако любое решение представлялось недопустимо бесчестным. Наконец она ответила:

– Откровенно признаться, миссис Джим, я не знаю. Вероятно, мне следовало бы посоветовать вам сказать правду и сообщить о звонке мистеру Клоду. И как бы жестоко это ни прозвучало, избавиться от него наконец, быть может. – В трубке молчали. – Миссис Джим, вы тут? – спросила Верити. – Вы слышите меня?

Миссис Джим зашептала:

– Простите, мне придется повесить трубку. – А потом неестественно громким голосом добавила: – Ну, тогда на сегодня это все, спасибо. – И разъединилась.

Противный Клод появился где-то поблизости, догадалась Верити.

Теперь она по-настоящему забеспокоилась, но в то же время не могла не сердиться. Она работала над чрезвычайно сложными поправками к своей последней пьесе, на которую после многообещающего дебюта в провинции клюнули лондонские продюсеры. Помешать работе на этом этапе означало прискорбно выбить ее из колеи.

Верити честно постаралась успокоиться и вернуться к работе, но старания оказались тщетными. Сибил Фостер со своими хворями и проблемами, реальными и мнимыми, тому не благоприятствовала. Должна ли она сообщить Сибил последние чрезвычайно тревожные новости о ее ужасном пасынке? Имеет ли она право держать ее в неведении? Она-то знала, что Сибил только порадовалась бы, если бы она так поступила, но ведь нынешние события могут иметь катастрофическое развитие, и Верити окажется ответственной за это. Ей скажут, что она скрыла важную информацию. И это будет не первый раз, когда Сибил переложит ответственность на нее, а если в итоге все получится не так, как ей хочется, начнет мученически стонать.

Ей пришло в голову, что было бы справедливо, если бы Прунелла разделила с ней возникшие трудности, но где находилась Прунелла в данный момент? Да и услышит ли Верити хоть что-нибудь внятное, даже если та позвонит?

Верити три раза перечитала кусок диалога, не понимая того, что читает, отбросила ручку, выругалась и пошла в сад. Она любила свой сад. Не было никаких сомнений, что Брюс все в нем делал правильно. Никакой тли на розах. Мальвы и дельфиниумы цвели на фоне прелестной кирпичной стены, ограждавшей ее престарелый фруктовый сад. Он не пытался навязать ей ни кальцеолярии, ни какие бы то ни было нежелательные однолетники, только – левкои, источавшие аромат по вечерам. Садовника можно было лишь похвалить – если бы он только не так часто ее раздражал.

Постепенно ощущение затравленности стало отпускать ее, она сорвала листок вербены, растерла его между пальцами, понюхала и вернулась в дом.

«Отложу-ка я решение до завтра, – подумала Верити. – С этим надо переспать».

Но, проходя по липовой аллее, она увидела Прунеллу Фостер, быстрым шагом идущую по подъездной дорожке.

IV

Прунелла задыхалась от быстрой ходьбы, что не способствовало большей разборчивости ее речи. Уставившись на крестную, она всплеснула руками так же, как это делала ее мать.

– Крестная, – прошелестела она, – ты одна?

– Совершенно одна, – ответила Верити.

– Можно мне с тобой поговорить?

– Разумеется, можно, дорогая, если ты будешь говорить так, чтобы я могла разбирать слова.

– Прости, – сказала Прунелла, привыкшая к подобным упрекам. – Я постараюсь.

– Ты пришла сюда пешком?

– Гидеон подвез меня. Он там, в аллее. Ждет.

– Пойдем в дом. Я как раз хотела с тобой повидаться.

Прунелла широко открыла глаза от удивления. Они вошли в дом, где без долгих разговоров девушка обвила руками шею крестной, почти прокричала, что она теперь помолвлена, и разразилась взволнованными слезами.

– Дитя мое дорогое! – воскликнула Верити. – Какой странный способ объявить о помолвке. Ты рада?

Последовали сумбурные объяснения, из которых можно было понять, что Прунелла очень любит Гидеона, но боится, что теперь он не будет любить ее так же, как прежде, потому что такое происходит сплошь и рядом, не так ли, а она знает: случись такое с ней, она не сможет сохранить спокойствие и воспринять все в истинном свете, она согласилась на помолвку, потому что Гидеон пообещал, что для него их союз – навеки, но как можно быть уверенной, что он знает что говорит.

Потом она высморкалась и призналась, что несказанно счастлива.

Верити любила свою крестницу, и ей было приятно, что та решила довериться именно ей, но чувствовала, что это еще не все.

Так оно и оказалось.

– Это касается мамы, – сказала Прунелла. – Она будет в ярости.

– Но почему?

– Ну, прежде всего она страшная снобка и хочет, чтобы я вышла замуж за Джона Свинглтри, потому что он – пэр. Представь себе!

– Я не знаю Джона Свинглтри.

– Тем лучше для тебя. Он – настоящая задница. А во-вторых, у нее есть какие-то свои соображения относительно Гидеона и его отца. Она считает, что они – выходцы из среднеевропейского гетто.

– А хуже этого нет ничего на свете, – закончила за нее Верити.

– Точно. Но ты же ее знаешь. Все оттого, что мистер Маркос во время своего званого ужина в Мардлинге не стал за ней ухаживать. Ты же ее знаешь, крестная, – повторила Прунелла.

Выхода не было, пришлось признать, что это вполне возможно.

– Правда, – продолжила Прунелла, – сейчас она зациклена не столько на нем, сколько на враче из «Ренклода». Кажется, он твой старинный приятель или что-то в этом роде?

– Не совсем.

– Ну, во всяком случае, она неожиданно оказалась в сложной ситуации и погружена в нее с головой. Она совершенно помешалась на нем. – Глаза Прунеллы снова наполнились слезами. – Ах, как бы мне хотелось, чтобы у меня была не такая мать. Не подумай, что я ее не люблю, но…

– Неважно.

– И в такой момент мне придется сказать ей о нас с Гидеоном.

– Как ты собираешься это сделать? Поедешь в «Ренклод»? Или напишешь?

– Да как бы я это ни сделала, она обозлится на меня и заявит, что я еще пожалею, когда ее не станет. Гидеон предложил поехать вместе со мной. Он готов взять быка за рога. Но я не хочу, чтобы он видел, какой она бывает, когда разойдется. Ты ведь это знаешь, правда? Если что-то путает ей карты, когда она и так взвинчена, она может закатить истерику. Ты же знаешь, как это у нее бывает? – повторила она.

– Ну…

– Знаешь-знаешь. А мне было бы очень неприятно, если бы он увидел ее в таком состоянии. Милая, милая крестная Вэ, а ты не…

Верити задумалась. Она не могла отчасти не ощущать себя матерью Прунеллы и не удивилась, когда та спросила, не думает ли она навестить ее мать, а если думает, не согласится ли она подготовить ее.

– Я не собиралась туда ехать, Пру, я действительно очень занята.

– О! – воскликнула Прунелла с несчастным видом, привычно снижая голос до шепота. – Понятно.

– В любом случае, почему бы вам не поехать вместе с Гидеоном, и Гидеону… ну…

– Не попросить моей руки? Как Джек Уординг и леди Брэкнелл?[82]

– Да.

– Вот и он говорит то же самое. Милая крестная Вэ! – Прунелла снова обняла Верити за шею. – Вот если бы ты поехала с нами и, как бы это сказать… первая… Ну, неужели ты не можешь? Мы специально только что приехали из Лондона, чтобы попросить тебя об этом. К тебе она прислушивается больше, чем к кому бы то ни было. Ну, пожалуйста.

– О, Пру.

– Так ты поедешь? Вижу, ты согласна. Ты тем более не сможешь отказать, когда я сообщу тебе еще одну грандиозную новость. Не то чтобы и новость про нас с Гидеоном не была грандиозной, но…

– Противный Клод?

– Так ты уже знаешь?! Я позвонила из Мардлинга в Квинтерн, и миссис Джим сообщила мне. Ну, не ужасно ли это? А мы-то все думали, что он благополучно осел в Австралии.

– Ты останешься сегодня дома?

– Да ты что! Под одной крышей с этим Клодом? Как бы не так. Я поеду в Мардлинг. Мистер Маркос вернулся, и мы расскажем ему о нашей помолвке. Он-то будет в восторге. Я должна туда поехать.

– Можно я подойду к машине и поговорю с твоим молодым человеком?

– О, зачем тебе затрудняться, он сам придет, – сказала Прунелла. Сунув в рот большой и указательный пальцы и высунувшись из окна, она пронзительно свистнула. В аллее тут же взревел мощный мотор, щегольский спортивный автомобиль задним ходом подлетел к дому и остановился у крыльца. Из машины выпрыгнул Гидеон Маркос.

Он действительно чрезвычайно хорош собой, подумала Верити, но – без тени пренебрежения – сразу поняла, что́ имела в виду Сибил, говоря о его центрально-европейском происхождении. У него была экзотическая внешность. Он напоминал представителя латиноамериканской элиты, который одевается у английского портного. Однако манеры его были уверенными, без театральщины, и лицо выражало готовность к веселью.

– Мисс Престон, – сказал он, – насколько я понимаю, вы не просто крестная, а фея-крестная. Вы готовы взмахнуть своей волшебной палочкой и благословить нас?

Обняв Прунеллу за талию, он стал оживленно рассказывать о том, как заставил ее принять его предложение. Верити подумала, что он пребывает в эйфории от своей победы и вполне сумеет справиться не только с будущей женой, но и – если понадобится – с тещей.

– Наверняка Пру уже поведала вам о своих дурных предчувствиях относительно того, что ее матушка разозлится на нас. Я не совсем понимаю, почему она так уж против меня настроена, но в любом случае надеюсь, что вам я не кажусь неподходящей партией. – Он бросил на нее быстрый взгляд и добавил: – Впрочем, вы меня почти не знаете, так что мое замечание, вероятно, было неуместным.

– Первое впечатление у меня, – ответила Верити, – отнюдь не неблагоприятное.

– О, слава богу, – обрадовался Гидеон.

– Дорогой, – прошептала Прунелла, – она поедет с нами в «Ренклод». Ты ведь поедешь, крестная? Знаю, что поедешь. Чтобы унять бурю. Ну, хотя бы постараться.

– Это очень любезно с вашей стороны, – сказал Гидеон и поклонился Верити.

Верити понимала, что ее перехитрили, но не обижалась. Она понаблюдала за их стремительным отъездом. Было договорено, что они наведаются в «Ренклод» в ближайшую субботу, но не для того, чтобы полакомиться, как выразилась Прунелла, капустными щами и травяными котлетками. Гидеон знал отличнейший ресторан, где можно было остановиться пообедать.

Минувший день оставил у Верити такое чувство, будто на нее одновременно свалилась куча непрошеных событий, которые породили растущее беспокойство и даже ощущение угрозы. Она подозревала, что главной составляющей ее дискомфорта было острое нежелание еще раз оказаться лицом к лицу с Бейзилом Шраммом.

Два следующих дня прошли спокойно, но в четверг в Киз явилась миссис Джим для очередной атаки на полы и мебель. Она доложила, что Клод Картер в основном сидит у себя в комнате в Квинтерне, съедает то, что ему оставляют, и к телефону, насколько ей известно, не подходит. Берил, которую Сибил на время своего отъезда ангажировала ночевать в доме, заявила, что и не подумает оставаться на ночь под одной крышей с мистером Клодом. В конце концов решение было найдено: Брюс сказал, что может спать в кучерской над гаражом, где раньше жил шофер, выполнявший также разные работы по дому.

– Я знаю, что миссис Фостер ничего против этого не имела бы, – сказала миссис Джим, с каменным выражением лица глядя в окно.

– Но все же, ее, наверное, следовало бы спросить, вы не думаете?

– Он, Брюс, сам это сделал, – рассеянно ответила миссис Джим. – Он ей позвонил.

– В «Ренклод»?

– Да, мисс. Он и ездит к ней, – добавила она. – Раз в неделю. Возит цветы и получает указания. На автобусе. По субботам. Она ему за это платит.

Верити понимала, что ей следовало бы осадить миссис Джим за столь бесцеремонную манеру говорить о своей хозяйке, но она предпочла сделать вид, что ничего не заметила.

– Ну что ж, – заключила она, – вы сделали все, что могли, миссис Джим, – и, замявшись на минуту, добавила: – Я тоже собираюсь туда в следующую субботу.

После короткой паузы миссис Джим переспросила:

– Собираетесь, мисс? Это очень любезно с вашей стороны. – Потом она включила пылесос и сквозь шум крикнула с другого конца гостиной: – Сами увидите.

Верити кивнула и вернулась в кабинет, недоумевая: что такое она должна там «сама увидеть»?

V

Отличный ресторан Гидеона оказался в пределах шести миль от «Ренклода». Это было что-то вроде клуба высокого класса, членом которого он состоял, с персональным обслуживанием и очень вкусной едой. Верити нечасто доводилось обедать в подобных местах, и она наслаждалась моментом. Впервые она задалась вопросом: а чем, собственно, занимается по жизни Гидеон? Вспомнила она также, что Прунелла вполне освоилась в его компании.

В половине третьего они прибыли в «Ренклод». Это была перестроенная эдвардианская усадьба с ведущей к ней аллеей, скрытая за шеренгой хвойных деревьев и окруженная обширными лужайками, в которых, словно могилы, были вырыты цветочные клумбы.

Постояльцы прогуливались по дорожкам со своими гостями или сидели под сверкающими зонтами и навесами на замысловатых садовых скамейках, стульях и качелях.

– Она ведь знает, что мы должны приехать, да? – спросила Верити, начиная немного тру́сить.

– Она знает про нас с тобой, – ответила Прунелла. – Про Гидеона я ей, вообще-то, не говорила.

– О, Пру!

– Я подумала, что, если он появится вместе с тобой, все пройдет легче, – прошептала Пру.

– Я не думаю, что…

– Я тоже, – сказал Гидеон. – Дорогая, почему мы не можем просто…

– Вот она! – воскликнула Верити. – Вон там, за кальцеоляриями и лобелиями, под оранжевым навесом. Она ждет. Сейчас увидит нас. Крестная Вэ, пожалуйста. Мы с Гидеоном останемся в машине, а когда ты нам махнешь – подойдем. Ну пожалуйста!

«Я ела их астрономически дорогой обед, пила их шампанское, что ж теперь – ответить черной неблагодарностью и отказаться?» – подумала Верити.

– Ладно, – решилась она, – только не вините меня, если все пойдет наперекосяк.

И она зашагала через лужайку.

Никто еще не придумал, как следует приближаться к человеку, с которым ты уже обменялся приветствиями издали. Продолжать улыбаться, пока улыбка не превратится в гримасу? Сделать вид, что внезапно заинтересовался окрестностями? Или погрузиться вдруг в раздумья? Изображать безудержную радость? Кричать? Свистеть? Или даже запеть ни с того ни с сего?

Верити не стала делать ничего подобного. Она пошла быстро и, приблизившись на расстояние, с которого ее уже было слышно, крикнула:

– Вот ты где!

Сибил пока располагала тем преимуществом, что ее глаза были скрыты за огромными солнцезащитными очками. Она помахала рукой, улыбнулась и с притворным то ли изумлением, то ли восторгом протянула руки к Верити, а когда та подошла, раскрыла ей свои объятия.

– Верри, дорогая! – воскликнула она. – Ты все-таки приехала. – Она указала ей на полотняный садовый шезлонг, секунду-другую пристально смотрела на нее, от чего Верити почувствовала неловкость, а потом уже другим голосом спросила: – Чья это машина? Нет, не отвечай. Это машина Гидеона Маркоса. Он привез вас обеих. Ничего не нужно говорить. Они помолвились!

В некотором роде Верити испытала облегчение, проницательность Сибил обрадовала ее.

– Ну… да, – сказала она, – помолвились. И честно признаться, Сиб, в этом нет ничего дурного.

– В таком случае, – возразила та, исчерпав запас сердечности, – почему они ведут себя подобным образом? Прячутся в машине и посылают тебя заранее меня «обработать»? Разве так ведут себя цивилизованные молодые люди? Пру никогда не поступила бы так по собственной инициативе. Это он ее уговорил.

– Все как раз наоборот. Он был решительно настроен сообщить тебе все сам.

– Какая наглость! Грубый напор. Понятно, откуда в нем это.

– Откуда?

– А черт его знает.

– Ты только что сказала, что ты знаешь.

– Не придирайся к словам, дорогая.

– Не могу понять, что – кроме безотчетной неприязни – ты имеешь против Гидеона? Он умен, респектабелен, явно богат…

– Да, но каково его происхождение?

– …и – что самое важное в этой ситуации – он кажется очень порядочным молодым человеком, который любит Пру.

– Джон Свинглтри предан ей. Беззаветно предан. И она уже начинала… – Сибил запнулась, потом решительно закончила: – …испытывать к нему симпатию.

– Ты имеешь в виду лорда Свинглтри?!

– Да, и нечего говорить о нем в таком тоне.

– Я не говорю о нем ни в каком тоне. Сиб, они там ждут, чтобы подойти к тебе. Будь снисходительна. Иным ты ничего не добьешься.

Сибил помолчала и ответила:

– Знаешь, что я думаю? Это сговор между ним и его отцом. Они хотят прибрать к рукам Квинтерн.

– О господи, Сиб, дорогая!

– Да-да. Вот подожди – сама увидишь.

Это было сказано со всей ее былой напористостью, упрямством и в то же время с легкой тоской и безразличием в голосе. У Верити создалось впечатление, что на самом деле Сибил не так уж и возражала против помолвки своей дочери. В ее тоне слышалась удивительная смесь неуверенности и подавляемой радости, почти торжества.

Ее пухлая ручка, потянувшаяся к очкам, дрожала. Сибил сняла очки, и у Верити холодок пробежал по спине.

Лицо подруги было совершенно гладким, словно его отутюжили, и лишенным всякого выражения. Огромные фарфорово-голубые глаза можно было принять за глаза куклы.

– Ладно, – сказала она. – Пусть это будет на твоей совести. Зови их. Я не буду устраивать сцен. Но предупреждаю тебя: я никогда не смирюсь. Никогда.

Верити вдруг испытала прилив сострадания.

– Может, немного подождать? – спросила она. – Как ты себя чувствуешь, Сиб? Ты мне еще не рассказала. Тебе лучше?

– Намного. Намного лучше. Бейзил Шрамм – просто чудо. У меня никогда не было такого врача, как он. Честно. Он так все понимает! Думаю, – в голосе Сибил послышалось блаженство, – он страшно разозлится, когда узнает об этом визите. Он не разрешает мне расстраиваться. Я рассказала ему о Противном Клоде, и он сказал, что я ни под каким предлогом не должна с ним встречаться. Он мне это просто приказал. Верри, он действительно чудо, – повторила Сибил.

Пылкость этого панегирика никак не отразилась ни на ее лице, ни в голосе. Тем не менее она продолжала говорить, делясь сплетнями насчет Шрамма, его терапевтических методов, его помощницы сестры Джексон, которая – самодовольно добавила Сибил – бесится из-за того, что он уделяет ей, Сибил, столько внимания.

– Ревнует! – сказала она. – Но не волнуйся, я ее заткнула.

– Ну так, – вставила Верити, сглатывая тревожный ком, – может, мне сказать этим двоим, что ты сначала хочешь поговорить с Пру наедине?

– Я встречусь сразу с обоими, – заявила Сибил. – Прямо сейчас.

– Тогда мне их привести?

– А ты не можешь просто помахать им? – капризно спросила она.

Поскольку больше ничего не оставалось, Верити вышла на солнце и сделала знак рукой. Рука Прунеллы ответила на него. Потом девушка вышла из машины, за ней Гидеон, и они быстро стали пересекать лужайку. Верити понимала, что Сибил будет внимательно следить, не успеют ли они перекинуться с ней хоть несколькими словами, поэтому не пошла им навстречу, а осталась ждать на месте. Когда они проходили мимо, она тихо шепнула: «Все непросто. Не расстраивайте ее».

Прунелла бегом бросилась к матери. Она опустилась перед ней на колени, заглянула в глаза и после небольшой заминки поцеловала ее.

– Мамочка, дорогая, – сказала она.

Верити вернулась в машину и стала наблюдать за троицей под оранжевым навесом. Можно было подумать, что их специально усадили там, чтобы позировать для картины – например, для картины Трой Аллейн. Послеполуденный свет, рассеянный и переменчивый, делал очертания фигур зыбкими, казалось, что они немного дрожат и парят в воздухе. Сибил снова надела очки, так что, подумала Верити, возможно, Пру ничего и не заметит.

Вот задвигался Гидеон. Он встал возле стула, на котором сидела Сибил, и поднес ее руку к губам. «Это должно ей понравиться, – отметила Верити, – и означать, что она сдалась, но я так не думаю».

Сидеть в машине было невыносимо, и она, решив прогуляться, вышла за главные ворота. По подъездной аллее прохаживались люди. Среди них выделялись двое мужчин, один из которых нес большую корзину с лилиями. На нем были твидовый костюм для загородных прогулок и шляпа, делавшие его облик весьма изысканным. Верити была потрясена, узнав в нем Брюса Гарденера в его лучшем наряде. Сибил сказала бы, что он «исключительно респектабелен».

Но еще большим шоком для Верити было, когда она осознала, что его шаркающий хилый спутник – это Клод Картер.

VI

Когда Верити была девочкой, в течение недолгого времени существовало повальное увлечение тем, что называли «стишками-ужастиками», – шутливые куплеты вроде: «Пропали очки у тетушки Мод, решила она: вор шалит-пристает» дети исполняли, изображая жеманную даму, к которой подкрадывается бандит в маске.

Почему она вспомнила сейчас это ребяческое зубоскальство? Почему вдруг увидела старую подругу в непосредственной опасности, почувствовала, будто той грозит нечто неопределенное, но гораздо более страшное, нежели неприятности, которые мог навлечь на нее Клод Картер? Почему Верити показалось, что день, ставший вдруг невыносимо душным, смыкается вокруг Сибил? Почудилась ли ей та странная неподвижность в лице подруги?

И что ей следовало предпринять в отношении Брюса и Клода?

Брюс был в восторге от встречи с Верити. Он высоко поднял свою твидовую шляпу, послал ей поверх лилий в корзине ослепительную улыбку и, поприветствовав ее своим густым и подозрительным шотландским акцентом, пояснил, что прибыл с обычным субботним визитом к своей «биедной ледди», и поинтересовался, как Верити находит ее «сиодня» и считает ли, что состояние «иё п’др-руги» улучшится.

Верити сказала, что, на ее взгляд, миссис Фостер выглядит прекрасно и что сейчас у нее гости, на что Брюс ожидаемо ответил, что он, конечно, подождет, а если еще один визит гостей будет миссис Фостер в тягость, он просто оставит «лайлии у дминистр-ратор-ра», чтобы их отнесли к ней в комнату.

– Она ж’лает быть увер-рена, что ее сад цветет, – сказал он.

Клод прислушивался к их диалогу с полуулыбкой и бегающим взглядом.

– Значит, вы в конце концов нашли сюда дорогу? – спросила Верити – не могла же она не сказать ему ничего.

– О, да, – ответил он. – Благодаря Брюсу. Он уверен, что она будет рада меня видеть.

У Брюса при этом сделался такой вид, будто ему хотелось бы опротестовать это замечание, и он уже начал было: «Ну, не с’всем тах…», но Клод перебил его:

– Это ведь она вон там? А с ней – это Пру?

– Да, – лаконично ответила Верити.

– А кто этот «денежный мешок» рядом?

– Друг.

– Думаю, я должен выяснить, – сказал он со слабым подобием наглой улыбки и как будто собрался сделать это немедленно.

– Клод, подождите, пожалуйста, – остановила его Верити.

Она в испуге повернулась к Брюсу, который без промедления произнес:

– О, м’стер Хартер, вы не думаети, что луш-ше повр-ременить чуток?

– Нет, – бросил Картер через плечо, – благодарю. Я ждать не стану. – И продолжил начатое движение.

«Не могу же я побежать за ним, повиснуть у него на руке и устроить сцену», – подумала Верити. Придется Пру и Гидеону справляться самим.

И Пру, разумеется, сумела это сделать. Расстояние было слишком большим, чтобы разобрать слова, так что Верити наблюдала за происходившим, как за пантомимой. Сибил протянула руку и сжала плечо дочери. Пру развернулась, увидела Клода и встала. Гидеон жестом выразил недоумение, а Пру решительно шагнула навстречу Клоду.

Они остановились друг перед другом, лицом к лицу, Пру стояла, выпрямив спину, – маленькая фигурка, воплощавшая истинное достоинство. Клод – спиной к Верити, опустив голову. Гидеон помог Сибил подняться и повел ее к дому.

– В доме ей будет луш-ше, – озабоченно сказал Брюс, – да, луш-ше.

Верити почти успела забыть о его присутствии, но вот он стоял рядом, взволнованно глядя на букет своих лилий. В этот момент Верити испытывала к нему почти симпатию.

Пру, видимо, сказала Клоду нечто не подлежавшее возражениям, после чего быстро зашагала к дому, догнала Гидеона с матерью на ступеньках, взяла Сибил под руку и завела внутрь. Клод проводил их взглядом, повернулся было лицом к Верити, но передумал и слинял по направлению к деревьям.

– Он пр-риехал без моего пр-риглашенья, – горячо заверил Брюс. – Он выудил из меня инфор-рмацию.

– Охотно верю.

К ним подошел Гидеон.

– Все в порядке, – сказал он Верити. – Пру повела миссис Фостер наверх, в ее номер. – И обращаясь к Брюсу, добавил, – Не подождете ли вы внизу, в вестибюле, пока Прунелла не спустится?

– Хонешно, сэр, благодар-рю, – ответил Брюс и тоже направился к дому.

Гидеон улыбнулся Верити. Улыбка, по ее оценке, была вполне жениховская.

– Какой странный, однако, получился визит, – заметил он.

– Как все прошло? До того как вмешался Противный Клод?

– Полагаю, могло быть и хуже. Хотя ненамного. Никаких раскрытых объятий и восторженных приветствий. Вы проделали замечательную работу, подстелив соломку, мисс Престон, чтобы она вообще согласилась меня принять. Мы вам чрезвычайно признательны. – Он помешкал немного и продолжил: – Вы позволите мне спросить, что… у нее… у матери Пру… Не знаю, как лучше выразиться. Что-то у нее с… – Он прикоснулся к своему лицу.

– Я понимаю, что вы имеете в виду. Да. Что-то есть.

– Я просто хотел узнать…

– Это появилось недавно.

– Мне кажется, Пру тоже заметила. Она расстроилась. Конечно, она и виду не подала, но расстроилась.

– Пру все объяснила Противному Клоду?

– Да. Жутковатый субъект. Но она прекрасно справилась с ним, – с гордостью закончил Гидеон.

– Вот она идет.

Когда Прунелла присоединилась к ним, она была мертвенно-бледна, но держала себя в руках.

– Теперь можно ехать, – сказала она. И села в машину.

– Где твоя сумка? – спросил Гидеон.

– Что? О черт, – сказала Прунелла. – Я забыла ее наверху. Какая дура! Теперь придется возвращаться.

– Может, лучше мне? – предложил Гидеон.

– Она в ее комнате. Но мама очень злится на тебя.

– Может, мне удастся реабилитироваться, войду как ни в чем не бывало, с блаженным видом.

– Замечательная идея! – воскликнула Прунелла. – Да, попробуй. Скажи, что она выглядит как мадам Онассис.

– Это неправда. Ничего подобного, даже близко. Она – меньше чем кто бы то ни было, – заметила Верити.

– А она думает, что похожа.

– Попробовать все же стоит, – подхватил Гидеон. – Терять все равно нечего.

– Больше нечего.

Он отсутствовал дольше, чем они ожидали, а когда вернулся с сумкой Прунеллы, вид у него был растерянный. Он завел машину и тронулся.

– Ничего хорошего? – решилась спросить Прунелла.

– Во всяком случае, она ничем в меня не запустила.

– О, даже так?

На обратном пути она была очень молчалива. Сидя на заднем сиденье, Верити видела, что она положила руку на колено Гидеону. Он коротко накрыл ее ладонь своею и посмотрел на нее. Он хорошо знает, как с ней управляться, подумалось Верити. Сомнений в том, кто у них главный, не возникнет.

Когда они подъехали к ее дому, Верити пригласила их зайти выпить, но Гидеон сказал, что их ждет его отец.

– Я сама провожу крестную Вэ в дом, – сказала Прунелла, увидев, что Гидеон собрался это сделать.

Она вошла внутрь вслед за Верити, поцеловала ее и еще раз горячо поблагодарила, а потом спросила:

– Насчет мамы. У нее был удар?

– Дорогая моя, почему тебе это пришло в голову?

– Ты же заметила, я видела, что ты заметила.

– Не думаю, что нечто подобное имело место. В любом случае врач поставил бы тебя в известность, если бы было что-то серьезное.

– Может, он не знал? Может, он плохой врач? Прости, я забыла, что он твой друг.

– Он мне не друг. Так или иначе, это не имеет значения.

– Думаю, мне нужно ему позвонить. Что-то с ней не так. Скажи честно, ты ведь тоже так думаешь?

– Ну, может быть.

– И тем не менее…

– Что?

– Как это ни странно, она при всем этом выглядит… взволнованной и довольной.

– Мне тоже так показалось.

– Это очень странно, – сказала Прунелла. – Вообще все странно. Как-то… расплывчато, что ли. Как бы там ни было, врачу я позвоню. Завтра. Ты как, одобряешь?

– Да, дорогая, – ответила Верити. – Одобряю. Это поможет тебе успокоиться.

Однако потребовалось очень много времени, прежде чем Прунелле суждено было достичь желанного спокойствия.

VII

В пять минут десятого тем же вечером сестра Джексон, работавшая и жившая в «Ренклоде», остановилась перед дверью Сибил Фостер, из-за которой доносились звуки работающего телевизора. Она постучала, открыла дверь и, достаточно подождав, приблизилась к кровати. Пять минут спустя она покинула комнату и поспешно зашагала по коридору.

В одиннадцать часов доктор Шрамм позвонил Прунелле и сообщил, что ее мать скончалась.

Глава 3

Аллейн

Бейзил, вынуждена была признать Верити, выглядел безупречно – точно так, как должен был выглядеть врач в подобных обстоятельствах, и вел себя именно так, как требовалось, – корректно, с достоинством, почтительностью и точно отмеренной долей сдержанных эмоций.

– У меня нет никаких оснований подозревать, что – за исключением симптомов нервного истощения, которые значительно уменьшились, – у нее было что-нибудь еще, – сказал он. – Должен заявить: я поражен тем, что она предприняла такой шаг. Она пребывала в отличном душевном состоянии, когда я видел ее в последний раз.

– Когда это было, доктор Шрамм? – спросил коронер.

– Утром. Около восьми. Я собирался в Лондон и перед отъездом сделал обход некоторых пациентов. В «Ренклод» я вернулся тем же вечером, в самом начале одиннадцатого.

– И нашли?..

– И нашел ее мертвой.

– Вы можете описать обстоятельства?

– Да. Она попросила меня привезти ей из Лондона автобиографию какой-то принцессы – я забыл имя, – и я отправился к ней в комнату, чтобы отдать книгу. Спальни у нас в отеле большие и удобные, их часто используют и как гостиные. Мне сказали, что она поднялась к себе еще днем. Задолго до времени, когда обычно ложилась в постель. Там же, у себя, она поужинала, что-то глядя по телевизору. Я постучал, ответа не последовало, но я слышал, что телевизор работает, решил, что из-за него она не расслышала стука, и вошел. Она лежала в кровати на спине. Лампа на прикроватном столике горела, и я сразу увидел, что флакон с таблетками перевернут и несколько таблеток – пять, если быть точным, – разбросаны по поверхности столика. Стакан для воды был пуст, однако из него пили, он лежал на полу. Впоследствии обнаружилось, что в нем остался запах алкоголя – виски. На столе стояла маленькая бутылка из-под виски, тоже пустая. Почти пустым был и графин с водой. Я осмотрел ее и установил, что она мертва. На часах было двадцать минут одиннадцатого.

– Вы можете определить время смерти?

– Точно – не могу. Но не меньше часа до того момента, как я нашел ее.

– И что вы предприняли?

– Убедился, что никакой возможности реанимировать ее нет, и вызвал медсестру, которая живет в отеле. С помощью желудочного зонда мы откачали содержимое ее желудка. Оно было исследовано позднее в лаборатории и в нем было найдено определенное количество барбитуратов. – Поколебавшись, он сказал: – Я бы хотел, сэр, если сейчас это уместно, добавить несколько слов о «Ренклоде», его общей специфике и управлении.

– Конечно, прошу вас, доктор Шрамм.

– Благодарю. «Ренклод» – не больница. Это отель с постоянно проживающим в нем врачом. Многие, я бы сказал, большинство наших постояльцев не больны. Некоторые просто переутомлены и нуждаются в перемене обстановки и отдыхе. Некоторые приезжают к нам просто затем, чтобы спокойно провести выходные. Некоторые – пройти курс снижения веса. Некоторые – выздоравливают после болезни и готовятся вернуться к обычной жизни. Многие из них – люди пожилые, им важно, что в отеле постоянно находится квалифицированный врач и дипломированная медсестра. Миссис Фостер жила здесь время от времени. Она была женщиной нервной и страдала от хронической тревожности. Сразу скажу, что я не прописывал ей барбитураты, которые она приняла, и понятия не имею, где она их взяла. Когда она только приехала, я – по ее просьбе – назначил ей таблетку фенобарбитурата на ночь для крепкого сна, но через неделю отменил назначение, поскольку нужда в таблетках отпала. Прошу прощения за это отступление, но мне казалось, что оно может быть полезным.

– Весьма. Весьма. Весьма, – благодушно проговорил коронер.

– Тогда я продолжу. Когда мы сделали все, что требовалось, я попытался связаться с каким-нибудь другим врачом. Все местные терапевты оказались либо заняты, либо в отъезде, но наконец мне удалось дозвониться до доктора Филд-Инниса из Верхнего Квинтерна. Он любезно приехал сюда, мы вместе провели дальнейший осмотр…

– И пришли к выводу?

– Пришли к выводу, что она скончалась от передозировки. Сомнений в этом не было никаких. Мы обнаружили три полурастворившиеся таблетки в гортани и одну на языке. Должно быть, она брала в рот сразу по несколько таблеток – четыре или пять – и потеряла сознание, не успев проглотить последние.

– Доктор Филд-Иннис здесь, не так ли?

– Да, здесь, – ответил Бейзил с легким поклоном в сторону доктора Филд-Инниса, который нетерпеливо ерзал на стуле.

– Большое спасибо, доктор Шрамм, – сказал коронер с явным уважением.

Настала очередь доктора Филд-Инниса.

Верити заметила, как он поправил очки на носу и откинул голову назад, чтобы найти лучший ракурс зрения, как делал обычно, выслушав пациента. Доктор вызывал симпатию, поскольку в нем не было ни капли надменности. Особо энергичным его нельзя было назвать, но это был добросовестный, хороший человек. А в данный момент, отметила про себя Верити, явно чувствовал себя не в своей тарелке.

Он подтвердил все сказанное Бейзилом Шраммом о состоянии комнаты, положении тела и выводах, которые они сделали совместно, а от себя добавил, что удивлен и шокирован этой трагедией.

– Покойная была вашей пациенткой, доктор Филд-Иннис?

– Она консультировалась у меня около четырех месяцев назад.

– По какому поводу?

– Она неважно чувствовала себя и испытывала нервозность. Жаловалась на бессонницу и общую возбужденность. Я прописал ей легкий барбитурат. Но не тот транквилизатор, который она приняла в роковой вечер. – Он немного поколебался. – Я предложил ей пройти общее обследование.

– У вас была причина предполагать у нее нечто серьезное?

Последовала более долгая пауза. Доктор Филд-Иннис посмотрел на Прунеллу. Она сидела между Гидеоном и Верити, которая весьма неуместно подумала, что блондинкам, особенно таким хорошеньким, как Прунелла, скорбь очень к лицу.

– На этот вопрос, – сказал наконец доктор Филд-Иннис, – нелегко ответить. Думаю, были некоторые симптомы – очень, впрочем, слабые, – в которых следовало разобраться.

– Какие именно?

– Микроскопическая дрожь в руках. Разумеется, она не бросалась в глаза. И еще – это трудно описать словами – некое особое выражение лица. Должен подчеркнуть, что все эти симптомы были очень слабыми и, вероятно, случайными, но что-то подобное я встречал раньше и считал, что не следует оставлять это без внимания.

– О чем могут свидетельствовать подобные симптомы, доктор Филд-Иннис? Об ударе? – рискнул предположить коронер.

– Не обязательно.

– О чем-то другом?

– Со множеством оговорок можно сказать, что вероятно – только лишь вероятно – о болезни Паркинсона.

Прунелла издала странный звук – то ли вскрик, то ли вздох. Гидеон взял ее за руку.

– И пациентка последовала вашей рекомендации? – спросил коронер.

– Нет. Обещала подумать. Но больше ко мне не приходила.

– Она знала, что вы подозревали…

– Нет, конечно! – громко воскликнул доктор Филд-Иннис. – Я ничем не дал ей понять. Это было бы в высшей степени непрофессионально.

– Вы обсуждали это с доктором Шраммом?

– Да, это упоминалось в нашем разговоре.

– Доктор Шрамм тоже заметил эти симптомы? – Коронер вежливо повернулся в сторону Бейзила Шрамма. – Позвольте спросить вас самого?

Бейзил встал.

– Я заметил тремор, – ответил он, – но, исходя из истории ее болезни и того, что она сама мне рассказала, отнес его на счет общего нервозного состояния.

– Конечно, – сказал коронер. – Итак, джентльмены, следует признать, не так ли, что страх перед наступлением этой ужасной болезни не мог быть мотивом для самоубийства? Мы можем это исключить?

– Безусловно, – ответили оба врача хором и одновременно сели.

«Как Траляля и Труляля»[83], – подумала Верити.

Теперь вызвали медсестру, сестру Джексон, пышную миловидную даму со здоровым цветом лица и, как показалось Верити, не лишенную сексуальности, смиряемой подобающе обстоятельствам. Она подтвердила показания докторов и сказала, весьма заносчиво, что, будь «Ренклод» больницей, разумеется, и вопроса бы не стояло о том, чтобы у миссис Фостер имелся частный доступ к каким бы то ни было медикаментам.

После нее вызвали Прунеллу. Снаружи стоял ясный день, и косой солнечный луч проникал в помещение через окно. Словно по знаку какого-то изобретательного режиссера, он упал на светлые золотистые волосы девушки, нимбом рассеявшись вокруг них и превратив ее в святую.

– Как она прелестна, – довольно громко сказал Гидеон. Верити подумала, что точно так же он мог оценить одно из отцовских сокровищ. – И как это услужливо со стороны солнца, – добавил он, дружелюбно улыбнувшись ей.

«Этому молодому человеку, – решила Верити, – немного не хватает воспитания».

Между тем коронер сосредоточил все внимание на Прунелле. Он расспрашивал ее об их визите в «Ренклод». Было ли что-нибудь необычное в поведении ее матери? Он выразил сожаление по поводу того, что вынужден тревожить ее в такой момент, но попросил говорить чуть громче, поскольку якобы в помещении была плохая акустика. Верити услышала, как Гидеон фыркнул.

Прунелла сглотнула и предприняла решительную попытку говорить так, чтобы ее было слышно.

– Не то чтобы это было необычно, – сказала она. – Моя мать вообще была склонна волноваться из-за пустяков, ну… вы понимаете. Как сказал доктор Шрамм, ей была свойственна некоторая тревожность.

– По какому-то конкретному поводу, мисс Фостер?

– Ну… вообще-то она тревожилась из-за меня.

– Прошу прощения?

– Из-за меня! – выкрикнула Прунелла и, вздрогнув от звука собственного голоса, добавила: – Простите.

– Из-за вас?

– Да. Я недавно обручилась, и она разволновалась по этому поводу. Немного. Но все было в пределах обычного. Как всегда.

– И вы не заметили ничего странного?

– Нет. То есть… – Прунелла запнулась, удрученно нахмурилась и посмотрела на доктора Филд-Инниса, сидевшего в другом конце зала. – Думаю, я увидела в ней некоторые… изменения.

– Какие именно?

– Ну… у нее… руки дрожали, как сказал доктор Филд-Иннис. Речь была… ну… знаете… немного замедленной. И что-то сделалось – или мне так показалось – с ее лицом. Как будто оно… расплылось, что ли, или сгладилось, понимаете? Вроде как бы застыло. Я не могу точно это описать. Я даже не уверена, что это было на самом деле.

– Но вас это озаботило?

– Да. В какой-то мере, – прошептала Прунелла.

Она описала, как они с Гидеоном завели ее мать в дом и как она, уже одна, проводила ее до номера.

– Мама сказала, что ей надо отдохнуть, пораньше лечь и попросила принести ужин в комнату. Она хотела что-то посмотреть по телевизору. Я помогла ей раздеться. Она сказала, чтобы я не ждала, поэтому я включила телевизор и ушла. Честно говоря, казалось, что с ней все в порядке, что она просто устала и расстроилась из-за… из-за моей помолвки. – Голос Прунеллы постепенно сошел на нет, и глаза наполнились слезами.

– Мисс Фостер, – сказал коронер, – еще всего один вопрос: на ее прикроватном столике был пузырек с таблетками?

– Да, был, – быстро ответила Прунелла. – Она попросила меня достать его из ее косметички, ну, где хранят всякие косметические принадлежности. Сказала, что это снотворное, которое сто лет назад изготовил для нее аптекарь, и что она примет одну таблетку, если не сможет заснуть после ужина. Я нашла их и поставила на столик. Там еще лежала книга и стояли лампа и огромная коробка petits-fours au massepain. Она выписывает… выписывала их из Парижа, из магазина «Маркиза де Севинье». Я тоже съела несколько штук перед уходом.

Прунелла, как маленькая девочка, вытерла слезы кулачками, потом стала искать носовой платок. Коронер сказал, что больше они ее мучить не будут, и она вернулась на свое место между Гидеоном и Верити.

Услышав свое имя, Верити поймала себя на том, что волнуется. Ее провели через те же вопросы, и она подтвердила все, что сказала Прунелла. То, о чем ее спрашивали, не требовало никакого упоминания о приезде в «Ренклод» Брюса Гарденера и Клода Картера и того, как была предотвращена их встреча с Сибил; Верити не считала себя обязанной по собственной воле заговаривать о них. Она видела, что Брюс, застывший и торжественный, как на похоронах, тоже присутствует в зале. На нем были костюм из шотландского твида и черный галстук. Бедняжке Сиб понравилось бы. Она наверняка сказала бы, что, судя по тому, как он носит эти вещи, есть в нем «добрая кровь» – имея в виду «голубую кровь». И тут вдруг, совершенно безо всякой логической связи, Верити осознала, что комичная старушка Сиб никогда бы себя не убила.

Задним числом она ощутила глубокую озабоченность замечаниями доктора Филд-Инниса насчет внешнего вида Сибил – не потому, что думала, будто они имеют какое-то, даже самое отдаленное отношение к ее смерти, а потому, что сама она так долго не обращала никакого внимания на хвори Сибил. А что, если все это время действительно имелись какие-то зловещие признаки? Что, если она и впрямь чувствовала себя так плохо, как говорила? Не было ли это похоже на притчу о мальчике-пастухе, пугавшем всех криками «Волки! Волки!»? Верити почувствовала себя пристыженной.

Отвлекшись на эти мысли, она почти не обратила внимания на то, как вызвали Гидеона и как он рассказывал, что ненадолго зашел за сумочкой Прунеллы в комнату миссис Фостер и что та выглядела совершенно нормально.

Опрос свидетелей подошел к концу. Коронер обратился к присутствовавшим с короткой речью, в которой сказал, что жюри, скорее всего, сочтет достойным сожаления, что в ходе расследования не удалось выявить ничего, что объяснило бы, почему покойная предприняла столь трагический и на первый взгляд совершенно немотивированный шаг, так не соответствовавший ее характеру, по словам ее близких. Тем не менее, учитывая все сказанное свидетелями, невозможно отрицать, что все обстоятельства указывают в одном направлении. В этот момент внимание Верити привлек Клод Картер, которого она не заметила прежде. Он сидел на краю стоявшей у стены скамьи, в неуместном по сегодняшней погоде плаще с поднятым воротником, торжествующе уставившись на собственные ногти.

– …таким образом, – продолжал между тем коронер, обращаясь к жюри, – вы можете счесть, что ввиду явного отсутствия мотива и несмотря на абсолютно верные действия, предпринятые доктором Шраммом, должна быть произведена аутопсия. Если вы так решите, я, разумеется, отложу расследование sine die[84].

После короткого совещания жюри вынесло именно такой вердикт, и следствие было приостановлено до получения результатов вскрытия.

Из зала немногочисленные присутствовавшие вышли в летнюю тишину маленькой деревни.

Покидая здание, Верити оказалась лицом к лицу с мистером Рэттисбоном. Молодому мистеру Рэттисбону было около шестидесяти пяти лет, и он являлся сыном девяностодвухлетнего старого мистера Рэттисбона. Эти лондонские адвокаты пользовались выдающимся авторитетом и являлись поверенными семей Верити и Сибил на протяжении трех или четырех поколений. Отец Верити и отец молодого мистера Рэттисбона были старыми друзьями. С годами сын становился все больше и больше похожим на отца – даже в чудачествах. Оба вели себя так, словно являлись хара́ктерными актерами, игравшими самих себя в некоей старомодной комедии. Оба отличались чрезвычайной манерностью – собираясь высказаться по какому-нибудь спорному юридическому вопросу, они высовывали кончик языка и проводили им по губам, словно хлебнули обжигающе горячего чаю. И многие свои замечания предваряли тихим радостным всхрапыванием.

Увидев Верити, мистер Рэттисбон высоко поднял свою старомодную шляпу, трижды произнес «Доброе утро» и добавил:

– Очень печально, да, – словно она спрашивала у него, считает ли он произошедшее печальным. Она поинтересовалась, возвращается ли он прямо сейчас в Лондон, он ответил – нет, он собирается перекусить где-нибудь в деревне, после чего отправится в Квинтерн-плейс, если Прунелла Фостер найдет возможным встретиться с ним.

Верити быстро произвела в уме ревизию своих продуктовых запасов и сказала:

– Вы не сможете поесть в деревне. Там есть только одно заведение, «Пасскойн армз», но оно ужасно. Поедемте ко мне, я накормлю вас омлетом с сыром и предложу бокал сносного рейнвейна.

Он устроил целое протестное представление, сопровождаемое всхрапываниями, но на самом деле был явно доволен. Вот только поговорит с коронером, сказал он, и сразу приедет в Киз.

Верити приступила к незамысловатым приготовлениям. Она накрыла стол, достала из холодильника щавелевый суп со сметаной, нарвала в огороде трав, разбила в миску яйца для омлета, положила масло на сковороду. Потом сходила в винный погреб и выбрала одну из немногих оставшихся после отца бутылок хереса и бутылку вполне приличного рейнского.

Когда мистер Рэттисбон прибыл, она усадила его в гостиной, выпила с ним рюмку хереса и, оставив с бутылкой рейнского под рукой, отправилась готовить омлет.

Они с удовольствием пообедали, завершив трапезу зрелым стилтоном с печеньем. Мистер Рэттисбон приговорил два с половиной бокала рейнского против одного, выпитого Верити. Его лицо, обычно не отличавшееся цветом от пергамента, раскраснелось.

Потом они перебрались в сад и устроились там в видавших виды садовых креслах под липами.

– Как здесь приятно, моя дорогая Верити, – сказал мистер Рэттисбон. – Честное слово, просто восхитительно! Но, увы, боюсь, мне нужно следить за временем. И, если позволите, я хотел бы позвонить мисс Прунелле. Я не должен злоупотреблять вашим гостеприимством.

– Вздор, Рэтти! – ответила Верити, которая называла его этим прозвищем персонажа Кеннета Грэма[85] уже лет сорок. – Что вы думаете о дознании?

Поскольку речь зашла о профессиональном вопросе, он сразу преобразился. Соединив подушечки пальцев, он облизал губы кончиком языка и издал типичный всхрап.

– М-м-да, – произнес он. – Дорогая моя Верити, пока вы готовили наш вкусный обед, я думал об этом дознании и должен сказать, что чем больше я о нем думал, тем меньше оно мне нравилось. Не стану от вас скрывать, я встревожен.

– Я тоже. А что именно тревожит вас? Только, пожалуйста, без ваших профессиональных экивоков. Признайтесь. Ну, Рэтти, я ведь – могила. Обещаю: ничто не заставит меня распечатать уста.

– Я в этом не сомневаюсь, дорогая моя девочка. В любом случае мне нужно задать вам вопрос. Вы ведь были близкой подругой миссис Фостер?

– Очень старой подругой. Близость, боюсь, скорее определяет ее отношение ко мне, чем мое – к ней, если я понятно выражаюсь.

– Она вам доверяла?

– Она доверилась бы и городскому глашатаю, если бы увидела в этом необходимость, но – да, она мне весьма доверяла.

– А известно ли вам, не составляла ли она в последнее время завещания?

– О, так вот о чем вы тревожитесь!

– По крайней мере, отчасти. Должен вам сказать, что вообще-то она составила завещание четыре года назад. Но у меня есть основания полагать, что существует и более поздняя его версия, однако никаких доказательств тому я не имею. Она… да, она написала мне три недели тому назад письмо, в котором сообщила, что хочет, чтобы я подготовил для нее новое завещание, и обозначила его условия. Признаться, я был шокирован и ответил – надеюсь, достаточно сдержанно, – что советую ей подумать. Она в свою очередь ответила немедленно, что я могу больше не затрудняться ее делами, и добавила несколько слов – отнюдь не сдержанных, в лучшем случае я мог бы охарактеризовать их как враждебные. Из всего этого я сделал обоснованный вывод, что мне, выражаясь мягко, дали отставку.

– Какая нелепость! – воскликнула Верити. – Она не могла так поступить!

– И, как выяснилось, не поступила. Когда я написал ей официальное письмо с вопросом, желает ли она, чтобы я вернул документы Пасскойнов, которые хранились у нас, и хранились, смею добавить, со времен основания баронского поместья, она ответила мне короткой телеграммой.

– И что в ней было?

– «Не валяйте дурака».

– Как это похоже на Сиб!

– Из чего, – закончил мистер Рэттисбон, откинувшись на спинку кресла, – я сделал еще один вывод: что наши отношения не разорваны. Это последнее, что я от нее слышал. Не знаю, составила ли она новое завещание. Но тот факт, что я… как бы это сказать… уперся, мог заставить ее действовать по собственной инициативе: самостоятельно раздобыть, – мистер Рэттисбон понизил голос так, словно собрался произнести какое-то богохульство, – бланк. У какого-нибудь торговца канцтоварами. Увы.

– Поскольку в «Ренклоде» она находилась безотлучно, ей нужно было бы попросить кого-то доставить ей этот бланк. Меня она не просила.

– У вас, кажется, звонит телефон, дорогая, – сказал мистер Рэттисбон.

Это была Прунелла.

– Крестная Вэ, – произнесла она необычно четко, – я видела, как ты разговаривала с этим эксцентричным мистером Рэттисбоном. Ты не знаешь, куда он поехал?

– Он здесь. И собирается тебя навестить.

– О, отлично. Потому что, полагаю, он должен знать. Потому что я нашла кое-что, что он должен увидеть.

– Что ты нашла, дорогая?

– Боюсь, – голос Прунеллы взлетел до жалобного визга, – что это завещание!

Когда мистер Рэттисбон в большом волнении отбыл, сидя за рулем прямой, словно аршин проглотил, Прунелла позвонила снова и сказала, что должна сообщить крестной больше о своей находке, прежде чем тот приедет.

– Я не могу связаться с Гидеоном, поэтому решила поговорить с тобой. Прости, дорогая, но ты понимаешь, что я имею в виду.

– Разумеется.

– Очень любезно с твоей стороны. Так вот. Оно лежало в мамином письменном столе в будуаре, в верхнем ящике. В заклеенном конверте, на котором написано «Завещание». Оно было подписано и заверено десять дней тому назад. В «Ренклоде», конечно. И составлено на типографском бланке.

– Как оно попало в Квинтерн?

– Миссис Джим говорит, что мама попросила Брюса Гарденера отвезти его и положить в стол. Он передал конверт миссис Джим, и та положила его в ящик. Крестная Вэ, это такая гадость!

– О, дорогая…

– Это… ты не поверишь, я сама не могу поверить. Начинается с того, что она оставляет половину своего имущества мне. Ты ведь знаешь, что дорогая мамочка была богатой сучкой. Прости, это просто такое жаргонное выражение. Но точное.

– Думаю, ты права.

– Я хочу сказать – по-настоящему богатой. Она купалась в деньгах.

– Да.

– Отчасти благодаря дедушке Пасскойну, отчасти благодаря тому, что папа был чародеем по части денег.

– Значит, тебе достается половина имущества, – вернула ее к теме Верити.

– Да. Это больше того, что папа оставил мне в качестве заповедного имущества, если я правильно выражаюсь. Квинтерн, конечно, также остается мне.

– Значит, с этим все в порядке, так ведь?

– Подожди. Говорю же, ты ни за что не поверишь! Я получаю половину только в том случае, если выйду замуж за этого мерзкого Свинглтри – Джона Свинглтри. Никогда бы не подумала, что такое возможно. Даже от мамы не ожидала. Это неважно, разумеется, у меня и так больше, чем мне нужно, имея в виду папино наследство. Конечно, оно уменьшилось из-за инфляции и всего такого прочего, но я думала, что после замужества должна буду отказаться от него. Хотя Гидеон не согласен.

– Ты меня удивляешь.

– Но он меня не остановит. Так или иначе, у него с деньгами все более чем в порядке. – Голос Прунеллы задрожал. – Но, крестная Вэ, как она могла?! Как она могла подумать, что меня можно заставить сделать это подобным образом? Выйти за Свинглтри и бросить Гидеона только из-за денег. Это гнусно.

– Никогда бы не поверила, что она на такое способна. Кстати, а Свинглтри хочет, чтобы ты за него вышла?

– О да, – нетерпеливо ответила Прунелла. – Все время канючит, бедный дурак.

– Должно быть, она написала это завещание в приступе ярости, – предположила Верити. – Она бы его порвала, когда пришла бы в себя.

– Но она этого не сделала. А у нее была уйма времени, чтобы прийти в себя. Ты еще кое-чего не знаешь. Кому, как ты думаешь, она завещала остальное? Двадцать пять тысяч фунтов она оставила Брюсу Гарденеру, не считая маленького домика в деревне, который является частью ее недвижимости, а также обусловила, что он может оставаться на службе в Квинтерне столько, сколько сам захочет. А все остальное – включая мою половину наследства, если я не выйду замуж за Свинглтри, – кому бы ты думала?

Тошнота подступила к горлу Верити. Она опустилась на стул рядом с телефоном и увидела, что трубка дрожит у нее в руке.

– Ты здесь? – звучал в ней голос Прунеллы. – Алло! Крестная Вэ?

– Я тут.

– Догадайся с трех раз. Никогда не угадаешь. Сдаешься?

– Да.

– Твоему сердцееду, дорогая. Доктору Бейзилу Шрамму.

Повисла долгая пауза. Верити хотела заговорить, но у нее пересохло во рту.

– Крестная, ты меня слышишь? Что-то с твоим телефоном. Ты слышишь меня?

– Да, слышу. Я просто… просто не знаю, что сказать.

– Ну разве это не ужасно?

– Это отвратительно.

– Я же говорила, что она на нем сдвинулась.

– Да-да, говорила, я и сама это видела. Но сделать такое…

– Вот-вот. Поскольку я не выйду замуж за эту задницу Свинглтри, Шрамм получит все.

– Господи помилуй! – вырвалось у Верити.

– А может, нет? Я не знаю – меня не спрашивай. Но, быть может, окажется, что все это незаконно? Ну, завещание, я имею в виду.

– Рэтти – мистер Рэттисбон – разберется. Завещание заверено?

– Похоже, что да. Какими-то Дж. М. Джонсон и Марлиной Биггз. Это, кажется, горничные из «Ренклода».

– Наверное.

– Вот. Я считала, что должна тебе рассказать.

– Да. Спасибо.

– Я дам тебе знать, что скажет мистер Рэттисбон.

– Спасибо.

– Ну, пока, дорогая крестная.

– Пока, милая. Мне очень жаль. Особенно, – Верити с трудом договорила, – насчет истории со Свинглтри.

– Да. Брюс по сравнению с этим – фигня, – сказала Прунелла и добавила: – А какое было бы имя! Леди Свинглтри! Я тебя умоляю! – Она повесила трубку.

Ровно неделю спустя после этого разговора, в такой же спокойный тихий день, Верити услышала звонок в дверь и обнаружила на пороге очень высокого мужчину.

Он снял шляпу и спросил:

– Мисс Престон? Простите за беспокойство. Я офицер полиции. Моя фамилия Аллейн.

II

Впоследствии, когда он уже ушел, Верити подумала: странно, что ее первой реакцией на его появление не была тревога. В момент встречи ее просто поразил сам Аллейн – его голос, его утонченное лицо и его… она смогла найти для этого лишь одно подходящее слово – безупречность. Сначала она почувствовала недоумение, но тут же решила, что этот человек, должно быть, идет по следу Противного Клода. Мужчина сидел у нее в гостиной, положив ногу на ногу, сцепив ладони и глядя на нее своими блестящими светлыми глазами. Но когда он произнес: «Я хочу поговорить с вами о покойной миссис Фостер», Верити испытала шок и словно бы со стороны услышала собственный голос:

– А что, там что-то не в порядке?

– Скорее речь идет о том, чтобы убедиться, что это не так, – ответил он. – Это рутинный визит, как мы обычно говорим в таких случаях.

– Что-то выяснилось при… осмотре… простите, не могу вспомнить правильное слово.

– Аутопсия?

– Да. Как глупо было забыть.

– Можно сказать, что первопричина действительно там. Все оказалось немного сложнее, чем ожидалось.

После небольшой заминки Верити сказала:

– Вопросов, конечно, задавать не следует, да?

Он улыбнулся.

– Я всегда могу уклониться от ответа, но вообще вопросы положено задавать мне.

– Извините.

– Не за что. Вы можете спросить меня о чем хотите, если возникнет необходимость. А пока можно мне начать?

– Да, конечно.

– Первый мой вопрос касается комнаты миссис Фостер.

– В «Ренклоде»?

– Да.

– Я в ней не была.

– Не знаете, пользовалась ли она обычно чем-то вроде стеклянной капсулы, наполненной ароматическим маслом и закрепленной над настольной лампой?

– «Оазисом»? Да, она использовала такое приспособление в гостиной в Квинтерне, а иногда, думаю, и в спальне. Она это обожала и называла «балдеть от запаха».

– «Оазис», если это был он, для того и предназначен. Мне сказали, что запах до сих пор сохранился в шторах. А была ли у нее привычка пропустить стаканчик на ночь? Виски, например?

– Думаю, иногда она это делала, но любительницей выпить я бы ее не назвала. Отнюдь.

– Мисс Престон, я видел стенограмму ваших показаний на дознании, но, если не возражаете, хотел бы вернуться к разговору, который состоялся у вас с миссис Фостер в тот день на лужайке. Просто для того, чтобы выяснить, не было ли тогда ею сказано что-нибудь, в чем – если поразмыслить задним числом – можно было бы усмотреть намек на то, что она замышляет самоубийство.

– Ничего такого. Я сама много думала об этом. Ничего. – Произнося это, Верити поймала себя на том, что всей душой желает, чтобы что-то подобное было, и одновременно мысленно корит себя за то, что желает этого. «Я никогда в этом не разберусь», – подумала она и осознала, что Аллейн что-то ей говорит.

– Не могли бы вы просто вспомнить все, о чем вы с ней говорили? Пусть даже разговор был совершенно тривиальным, не относящимся к делу.

– Ну, она пересказывала мне гостиничные сплетни. Много говорила о… своем докторе, о его чудесных методах, о медсестре – сестре как-то-там, которую, по ее словам, бесило то, что она, Сибил, была у врача фавориткой. Но больше всего мы говорили о помолвке Прунеллы, ее дочери.

– Миссис Фостер нравился жених?

– Ну… она была расстроена, – сказала Верити. – Но… она часто расстраивалась. Думаю, справедливо будет сказать, что она вообще была склонна волноваться по пустякам.

– Она была нервным человеком?

– Да.

– Избалованным, можно сказать? – неожиданно спросил он.

– Ну, не без того, вероятно.

– Увлекалась мужчинами?

Он произнес это с таким любопытством, что Верити испуганно воскликнула:

– Вы слишком прямолинейны!

– Тем не менее догадка верна, уверяю вас, – сказал Аллейн.

– Вы, должно быть, слышали о завещании, – сказала Верити.

– И кто из нас теперь прямолинеен?

– Не знаю, – фыркнув, сердито ответила Верити, – почему я смеюсь.

– Между тем как на самом деле вы очень обеспокоены, да? Чем?

– Я не знаю. Все так запутанно. – Ее вдруг прорвало: – А я ненавижу, когда ничего не могу понять.

Она беспомощно уставилась на Аллейна. Тот кивнул и утвердительно хмыкнул.

– Видите ли, – снова начала Верити, – когда вы спросили, не говорила ли она чего-нибудь, что позволило бы заподозрить самоубийство, я сказала: «Нет». И если бы вы знали Сиб так, как знала ее я, вы бы тоже так считали. Но спроси вы меня, высказывала ли она вообще когда-нибудь что-нибудь подобное, я бы сказала – да. Однако – опять же если знать, что она была расположена повздорить, закатить истерику и кричать, будто жизнь не стоит того, чтобы жить, и она готова покончить с ней, – то все это воспринималось как представление. Мне часто казалось, что истинным призванием Сиб был театр.

– Вам виднее, – сказал Аллейн.

– Вы уже виделись с Прунеллой? Ее дочерью?

– Еще нет. Я читал ее показания. После вас как раз собираюсь заехать к ней. Не знаете, она дома?

– Должна быть. Но она часто ездит в Лондон.

– Кто остается в доме в ее отсутствие?

– Миссис Джим Джоббин. Приходящая прислуга. Сегодня как раз ее утро в Квинтерне.

– Кто-нибудь еще?

Черт, подумала Верити, ну вот, приехали, а вслух сказала:

– Я точно не знаю. Ах да, сегодня там еще рабочий день садовника.

– Да-да, садовник.

– Так вы знаете о завещании?

– Мистер Рэттисбон рассказал мне о нем. Мы с ним давние знакомые. Позвольте вернуться к тому дню, о котором мы говорили. Значит, вы обсуждали помолвку мисс Фостер с ее матерью?

– Да. Я пыталась уговорить ее примириться с ней.

– Преуспели?

– Не слишком. Но она согласилась повидаться с молодыми людьми. А могу я спросить… они нашли… патологоанатом нашел какие-то… признаки болезни?

– Опираясь на свидетельство доктора Филд-Инниса, патологоанатом предполагает, что у нее могла быть болезнь Паркинсона.

– Если она об этом узнала, – сказала Верити, – это могло все изменить. Если бы ей сказали… Но доктор Филд-Иннис ей ничего не говорил.

– А доктор Шрамм, очевидно, и диагноза такого не ставил.

Рано или поздно это должно было случиться. Вот и прозвучало его имя.

– Вы знакомы с доктором Шраммом? – непринужденно спросил Аллейн.

– Да.

– Хорошо его знаете?

– Нет. Я знала его очень давно, но мы надолго совершенно потеряли друг друга из виду.

– А недавно вы его видели?

– Мы встретились один раз на званом ужине несколько месяцев тому назад. В Мардлинге – поместье, принадлежащем мистеру Николасу Маркосу. Кстати, это с его сыном помолвилась Прунелла.

– Тот самый миллионер Маркос?

– Миллионер ли он, я не знаю. Хотя он производит впечатление чрезвычайно богатого человека.

– Миллионер, коллекционирующий живопись, – подсказал Аллейн, – если это вам о чем-то говорит.

– Да, он покупает картины. Например, недавно приобрел одну из картин Трой.

– Значит, это он, – сказал Аллейн. – Она назвала ее «Разные наслаждения».

– Но… откуда вы… А, понимаю, вы уже побывали в Мардлинге.

– Нет. Просто художница – моя жена.

– «Все чудесатее и чудесатее»[86], – произнесла Верити после длинной паузы.

– Вам так кажется? Не совсем понимаю – почему.

– Я хотела сказать – как чудесно. Быть женатым на Трой.

– Ну, во всяком случае, нам нравится, – заметил Аллейн. – Но позвольте мне вернуться к нашему делу.

– Конечно, пожалуйста, – ответила Верити, испытав неприятное ощущение под диафрагмой.

– На чем мы остановились?

– Вы спросили меня, знакома ли я с Бейзилом Смитом.

– Смитом?

– Нужно было сказать Шраммом, – быстро поправилась Верити. – Кажется, Шрамм – девичья фамилия его матери, и кажется, она хотела, чтобы сын носил ее. Что-то подобное он сам говорил.

– Когда это случилось, у вас есть догадки?

– Могу сказать только, что это произошло после того, как мы с ним потеряли друг друга из виду, а это произошло, насколько я помню, в тысяча девятьсот пятьдесят первом году, – ответила Верити, надеясь, что ее ответ прозвучал легко и естественно.

– Как долго была с ним знакома миссис Фостер?

– Не очень долго. Они познакомились на том же званом ужине. Но, – быстро добавила Верити, – она уже много лет время от времени ездила отдохнуть в «Ренклод».

– Тогда как он начал там практиковать только в апреле, – заметил словно бы невзначай Аллейн. – Вам он нравится? Приятный человек?

– Как уже сказала, я виделась с ним всего один раз.

– Но вы знали его прежде.

– Это было… так давно.

– Мне кажется, он вам не слишком нравится, – пробормотал себе под нос Аллейн. – Или, возможно… но это неважно.

– Мистер Аллейн, – произнесла Верити громко, но, к большому своему сожалению, с дрожью в голосе, – я знаю, что было в завещании.

– Я так и думал.

– И, вероятно, мне следует сказать: такое завещание Сибил могла написать и когда угодно в прошлом, если бы находилась в сильно расстроенных чувствах. В состоянии гнева она могла завещать что угодно кому угодно, кто в тот конкретный момент пользовался ее благосклонностью.

– А делала ли она нечто подобное в прошлом, насколько вам известно?

– Вероятно, в прошлом у нее для этого не было достаточно серьезного повода.

– Или она не была так сильно увлечена?

– О, – сказала Верити, – она часто увлекалась. Взять хотя бы это непомерное наследство, которое она оставила Брюсу.

– Брюсу? Ах да. Садовнику. Кажется, она его очень высоко ценила? Преданный и надежный слуга? Так?

– Он прослужил у нее около полугода, мужчина средних лет – весьма напоминает самые сомнительные страницы из Джеймса Барри[87], но Сиб считала, что ей его бог послал.

– Для возделывания ее сада?

– Да. Он и за моим садом ухаживает.

– Восхитительно. Вы в нем тоже души не чаете?

– Нет. Но должна заметить, что со временем он стал нравиться мне больше. Он нянчился с Сибил. Раз в неделю навещал, возил цветы, и я не думаю, что он лебезил перед ней. Полагаю, он просто разыгрывал спектакль, как гид из Эдинбургского замка, проливающий слезы над королевой Марией.

– Никогда не слыхал о сентиментальных гидах по Эдинбургскому замку.

– Они несут чепуху. Когда не клеймят Вильгельма и Марию, они подбираются к вам все ближе и ближе, у них в глазах стоят слезы, и они оплакивают несчастную судьбу Марии, королевы Шотландии. Конечно, может, мне просто не повезло. Брюс по сравнению с ними гораздо менее разговорчив. Он немного перебарщивает, изображая любовь к природе, но, вполне возможно, лишь потому, что его работодатели именно этого от него ждут. А вообще-то он действительно садовник по призванию.

– И он навещал миссис Фостер в «Ренклоде»?

– Он был там и в тот день…

– …когда вы посетили миссис Фостер.

Верити рассказала ему, как встретилась с садовником в парке возле отеля, как сообщила ему, что Сибил не сможет с ним повидаться, и как Прунелла позднее предложила, чтобы он оставил цветы у дежурного администратора.

– И он оставил?

– Думаю, да. Полагаю, что они оба уехали на следующем автобусе.

– Оба?

– Я забыла упомянуть Противного Клода.

– Кого?

– Это ужасный пасынок Сиб.

Верити описала Клода, избежав упоминаний о его наиболее сомнительных деяниях, просто как слабохарактерного бродягу. Она все время повторяла себе, что должна быть начеку с этим нетипичным полицейским, в обществе которого чувствовала себя неуместно болтливой. «Еще немного, – думала она, – и я расскажу ему о том эпизоде из прошлого, о котором никогда никому не рассказывала и который все еще навязчиво царапает мне память».

Она взяла себя в руки. Аллейн спросил, является ли Клод сыном второго мужа Сибил.

– Нет, он сын ее первого мужа, Мориса Картера. Она вышла за него в семнадцатилетнем возрасте. Тот был очень молодым вдовцом. Его первая жена умерла при родах, оставив Клода, который воспитывался у бабушки с дедушкой. Боюсь, они его совсем не любили. Вероятно, если бы любили, он вырос бы другим, но так уж случилось. А потом Морис женился на Сиб, которая служила тогда в Женском вспомогательном подразделении Военно-морских сил Великобритании где-то в Шотландии. Неожиданно получив отпуск, он приехал в Квинтерн – Квинтерн-плейс – это ее родовой дом, как вы знаете, – и попытался дозвониться ей, но не смог и решил написать записку. Тем временем его срочно вызвали в Лондон. Воинский эшелон, на который он сел, попал под бомбежку, и Морис был убит. Она получила записку уже после его смерти. Печальная история, правда?

– Да. А этот пасынок, Клод, остался обеспеченным?

– Очень хорошо обеспеченным. Его отец не был сказочно богат, но учредил трастовый фонд, который оплачивал воспитание Клода. Клод и сейчас располагал бы приличными средствами, если бы не умудрился растранжирить их, как только вступил в права наследства. Конечно, – добавила Верити скорее себе, чем Аллейну, – все могло быть по-другому, если бы нашлась марка.

– Вы сказали «марка»?

– «Черный Александр». Морис Картер унаследовал ее. Это была дореволюционная русская марка, весь тираж которой изъяли в день выпуска из-за брака – ужасного черного пятна, которое выглядело как пулевое отверстие во лбу царя. Насколько известно, это был единственный сохранившийся экземпляр, поэтому он стоил немыслимых денег. Собственная филателистическая коллекция Мориса обладала средней ценностью, она досталась в наследство Клоду, и он продал ее, но «Черного Александра» в ней не было. Известно, что Морис забрал ее из банка накануне своей смерти. Марку искали-искали, но так и не нашли, считается, что она была при нем, когда он погиб, – прямое попадание. Так что с маркой Клоду не повезло.

– Где Клод сейчас?

Испытывая неловкость, Верити сообщила, что в последнее время он жил в Квинтерне, но там ли он еще, она не знает.

– Понятно. Скажите, когда миссис Фостер вторично вышла замуж?

– В… когда же это было? В тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году. За очень богатого биржевого маклера, который ее обожал. Он скончался от сердечного приступа в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году. Знаете, – вдруг добавила Верити, – если рассказывать ее биографию шаг за шагом, получается почти классическая трагедия, и тем не менее бедняжку Сиб невозможно представить себе трагической фигурой. Если не вспоминать того взгляда.

– Того, о котором говорилось во время дознания?

– Да. Это было бы совершенно ужасно, если бы именно ее настигла такая болезнь. – Довольно долго помолчав, Верити сказала: – Когда возобновится дознание?

– Скоро. Возможно, в начале будущей недели. Не думаю, что вас вызовут снова. Вы оказали большую помощь.

– Каким образом? Нет, не говорите ничего. Я… я не хочу знать. И не думаю, что хочу быть полезной.

– Никто не любит полицейских, – шутливо произнес Аллейн и встал. Верити тоже поднялась. Она была высокой женщиной, но он возвышался над ней, как башня.

– Думаю, это дело расстроило вас больше, чем вы сознаете. Не возражаете, если я дам вам что-то вроде профессионально мотивированного совета? Похоже, вы располагаете сведениями об эпизоде или чьем-то поступке, вероятно очень давнем, которые могли бы пролить свет на… скажем, характер кого-то из людей, о которых мы говорили. Не таите эти сведения. Никогда ведь не знаешь: не исключено, что этим вы сослужите дурную службу другу.

– Мы возвращаемся к вопросу о завещании, я правильно понимаю?

– Ах, это. Да. Отчасти.

– Вы считаете, что она могла попасть под чье-то влияние? Или что это могло каким-то образом оказаться мошенничеством? Да?

– Никакие вероятности нельзя отбрасывать, когда условия завещания столь экстравагантны, абсолютно неожиданны и когда само завещание изменено так незадолго до смерти завещателя.

– Но это еще не все? Правда? Вы ведь здесь не только потому, что Сиб оставила дурацкое завещание. Вы здесь потому, что она умерла. Вы думаете, что это не самоубийство. Это так?

Он посмотрел на нее таким долгим и таким добрым взглядом, что ответ стал ясен раньше, чем он выговорил наконец:

– Боюсь, что так. Мне очень жаль.

Он снова помолчал, возможно ожидая, что она спросит что-нибудь еще или сорвется, но она ухитрилась, как сама мысленно выразилась, «сохранить лицо». Однако, должно быть, сильно побледнела, потому что он, положив руки ей на плечи, помог прислониться к спинке кресла и принес стакан воды.

– Я нашел вашу кухню, – сказал он. – Добавить немного бренди?

– Нет, зачем? Со мной все в порядке, – ответила Верити и, постаравшись унять дрожь в руке, выпила глоток воды. – Приступы головокружения, – на ходу сымпровизировала она. – «Но тихо старость подошла…»[88]

– Я бы не сказал, что она вас «за руку взяла».

– Спасибо.

– В любом случае, не буду вас больше обременять своим присутствием. Разве только если могу вам чем-нибудь помочь?

– Я в порядке. Но все равно спасибо.

– Уверены? Тогда я пойду. До свидания.

В окно гостиной она видела, как он решительно зашагал по подъездной аллее, потом в конце ее послышался рокот мотора.

«Время, конечно, лечит, как пишут в письмах соболезнования, – подумала Верити. – Но никто не упоминает об остающихся шрамах и приступах боли, которые возникают, когда бередят старые раны. А сейчас рану разбередили, сильно разбередили».

Тем временем Аллейн, которого инспектор Фокс вез в Квинтерн-плейс, сказал:

– Очень милое, разумное существо, Фокс. У нее есть характер и мужество, но не побледнеть, когда я заговорил о Шрамме, она не смогла. И слишком уж старалась донести до меня, что они не виделись много лет, а после разлуки встретились только один раз. Почему? Старый роман? В любом случае мне не терпится познакомиться с доктором Шраммом.

III

Но сначала им предстояло посетить Квинтерн-плейс. Он показался в поле зрения, как только они миновали деревню, – георгианского стиля дом на полдороге к вершине холма, построенный перед дубовой рощицей и глядящий фасадом на розарий, лужайки, покатое поле на склоне и лесной массив. Лицом к этому сдержанно-очаровательному дому, отделенная от него пологим косогором, стояла монструозная викторианская громадина – скопище башен и эркеров, к ней вела длинная аллея, от которой через претенциозные ворота можно было выйти на тропинку, бежавшую к Квинтерну.

– А это, должно быть, Мардлинг, – сказал Аллейн, – резиденция мистера Николаса Маркоса, человека, обладающего здравым смыслом и хорошим вкусом, раз он купил «Разные наслаждения» Трой.

– Никогда бы не подумал, что такой дом в его стиле, – заметил мистер Фокс.

– И были бы совершенно правы. Представить себе не могу, что такое на него нашло, если он купил столь самодовольно-монументальное сооружение, – разве что пожелал постоянно иметь перед глазами дразнящий вид действительно совершенного дома, – сказал Аллейн, не догадываясь, насколько он близок к истине. – Вы позвонили местному полицейскому начальнику? – спросил он.

– Да. Он ждет вас, – ответил мистер Фокс. – Я получил от него кое-какую информацию, которая пришлась кстати, учитывая, что меня только-только бросили на это дело. Оказывается, их очень интересует пасынок умершей дамы, некий мистер Картер. Похоже, он бездельник и человек никчемный. Приехал из Австралии на «Посейдоне», куда нанялся стюардом. Отсидел за попытку шантажа, и они подозревают, что он привез с собой сильнодействующие наркотики, но у них нет доказательств, чтобы прижать его. Живет в Квинтерн-плейсе.

– Мисс Престон так и сказала. Туда мы и направимся.

Подъездная аллея тянулась между зарослей рододендронов и весьма неожиданно выныривала на площадку перед домом.

Когда Аллейн поднял голову, чтобы осмотреть фасад, ему показалось, что кто-то отпрянул от окна в дальнем конце первого этажа. Других признаков жизни заметно не было.

Дверь им открыла складная маленькая женщина в переднике. Ее подозрительный взгляд скользнул по машине и водителю и остановился на Аллейне, который снял шляпу.

– Вы, должно быть, миссис Джим Джоббин? – поинтересовался он.

Миссис Джим, уставившись на него, ответила:

– Да, это я.

– Сможет ли мисс Фостер уделить мне минуту, если она дома?

– Ее нет.

– О!

Миссис Джим непроизвольно бросила взгляд через небольшую покатую долину туда, где бесстыдно выставлял себя напоказ Мардлинг.

– Она уехала.

– Очень жаль. Не возражаете, если я войду и переговорю с вами? Я – офицер полиции, но пусть это вас не пугает. Мне нужно лишь уточнить некоторые детали в дознании, касающемся миссис Фостер.

Ему показалось, что миссис Джим прислушалась к чему-то внутри дома и ничего, видимо, не услышала. Она снова выжидательно посмотрела на Аллейна и отступила, пропуская его внутрь.

– Позвольте, я только попрошу своего коллегу подождать, – сказал Аллейн и вернулся к машине.

– Что-то тут скрывают, – тихо сказал он. – Если кто-то объявится и предпримет попытку скрыться, спросите, не мистер ли это Картер, и задержите его здесь. То же и с садовником. – Вслух он произнес: – Я долго не задержусь, – и вернулся ко входу.

Миссис Джим пропустила его в дом, и он вошел в просторный холл красивых пропорций: стены, обшитые резными дубовыми панелями, имитирующими складки ткани, расписной потолок и изящная лестница, ведущая наверх.

– Какой прелестный дом, – сказал Аллейн. – Вы за ним присматриваете?

– Помогаю по хозяйству, – сдержанно ответила миссис Джим.

– Мисс Престон говорила мне о вас. Смерть миссис Фостер, наверное, явилась для вас тяжелым ударом – после стольких лет знакомства.

– Да, мне очень жаль, – скупо согласилась миссис Джим.

– Вы ожидали чего-то в этом роде?

– Я ничего не ожидала. Я никогда не думала, что она покончит с собой, если вы это хотели узнать. Она была не таким человеком.

– Похоже, все так думают, – сказал Аллейн.

Холл тянулся через весь дом и заканчивался окнами с видом на розарий и туманный кентский Уилд вдали. Аллейн подошел к окну как раз вовремя, чтобы заметить над изгородью из самшитовых кустов то появляющиеся, то исчезающие плечи и голову. Их обладатель явно бежал по ту сторону изгороди, согнувшись в три погибели.

– У вас в саду кто-то очень странно ведет себя, – сказал Аллейн. – Взгляните.

Она подошла и встала у него за спиной.

– Этот человек скрючился за изгородью. Может, гонится за каким-нибудь животным? – предположил Аллейн.

– Понятия не имею.

– Кто это может быть?

– Сегодня рабочий день у садовника.

– У него длинные светлые волосы?

– Нет, – поспешила ответить миссис Джим и тут же прикрыла рот ладонью.

– А этот джентльмен там, в саду, случайно, не мистер Клод Картер?

– Может быть.

– Вероятно, он ловит бабочек?

– С него станется. Он делает что хочет, – безо всякого выражения ответила миссис Джим.

Отойдя от окна, но продолжая наблюдать за изгородью, Аллейн сказал:

– У меня к вам только один вопрос, миссис Джоббин. Насчет конверта, который, насколько мне известно, вы положили в ящик стола миссис Фостер.

– Она дала его садовнику примерно за неделю до своей смерти и велела положить в ее стол. А он передал конверт мне и попросил сделать это. Я и положила.

– И вы сообщили миссис Фостер, что он там?

– Правильно. А вспомнила я об этом уже после дознания.

– Вы знаете, что было в конверте?

– Это не мое дело, сэр, не так ли? – ответила миссис Джим подчеркнуто вежливо. – На нем было написано «Завещание», мисс Пру сказала, что это мерзость. Она отдала его адвокату.

– Вы не помните, конверт был запечатан?

– Заклеен. Вроде бы.

– Вроде бы, миссис Джим?

– Нельзя сказать, что тщательно. Так, слегка. Она всегда так заклеивала свои письма. Бывало, подумает, откроет, потом снова заклеит тем, что осталось от клея. Она всегда задней мыслью сильна была.

– Вы разрешите мне взглянуть на ее стол?

Лицо миссис Джим побагровело, и она оттопырила нижнюю губу.

– Миссис Джоббин, – сказал Аллейн, – не думайте, что мы приехали сюда с какой-то иной целью, кроме как попытаться выяснить все детали и не допустить несправедливости ни к кому, в том числе к мисс Прунелле Фостер, а если уж на то пошло, то и к памяти ее покойной матери. В данном случае я не расставляю никаких ловушек, хотя нельзя сказать, что полицейские не делают этого никогда, что вам, полагаю, хорошо известно. Но не в этом случае и не сейчас. Я просто хочу осмотреть стол и буду признателен, если вы мне покажете, где он находится.

Она уставилась на него долгим пристальным взглядом, а потом ее вдруг словно прорвало:

– Это не мое дело, не так ли? Я ничего не знаю о том, что здесь происходит, сэр, и, если позволите высказаться откровенно, знать не желаю. С мисс Пру все хорошо. Она приятная молодая леди, даже притом, что расслышать можно в лучшем случае половину из того, что она говорит, и всем видно, как она расстроена. Но у нее есть молодой человек, который самым заботливым образом опекает ее, так что он за ней присмотрит. Так же, как и его старик… его отец, – поправилась миссис Джим. – Во всяком случае, он очень доволен их помолвкой, потому что получит теперь то, к чему у него сердце прикипело.

– Вот как? И что же? – поинтересовался Аллейн, не спуская взгляда с изгороди за окном.

– Это поместье. Он хотел его купить и, говорят, готов был отдать за него любые деньги. Так вот теперь его желание по-другому, но сбудется. Решено, что у него здесь будут свои комнаты, отдельные. Ладно, покажу вам стол, идите за мной.

Стол находился в небольшой комнате, которая при жизни Сибил служила ей будуаром, она располагалась между большой гостиной и столовой, где в день смерти старого садовника верхне-квинтернские дамы устраивали свое собрание. Стол – прелестный образец чиппендейловского мебельного искусства – стоял под окном. Миссис Джим указала на средний ящик, и Аллейн открыл его. Внутри оказались бумага для писем, марки и дневник.

– Ящик не был заперт? – спросил он.

– Тогда – нет. Я положила конверт поверх каких-то бумаг и решила, что лучше закрыть ящик и забрать ключ. Потом я отдала его мисс Пру. А она, судя по всему, ящик не заперла.

– И конверт не был запечатан?

– Как я уже сказала. – Она с минуту помолчала, а потом снова взорвалась: – Если вы хотите узнать обо всем этом больше, можете спросить у Брюса. Это он принес конверт. Миссис Фостер дала его ему.

– Вы думаете, он знает, что в нем было? Подробности, я имею в виду.

– Спросите у него. Я не знаю. Я ни с кем не обсуждаю то, что происходит в доме, не задаю вопросов – только те, которые от меня ожидают услышать.

– Миссис Джоббин, я в этом не сомневаюсь и не буду вам больше докучать.

Он собирался было уже закрыть ящик, как вдруг заметил потертую кожаную шкатулку. Открыв ее, он увидел фотографию – выцветшую сепию, на которой была запечатлена группа служащих Шотландского полка. Среди офицеров был младший лейтенант такой выдающейся красоты, что он решительно выделялся на фоне сослуживцев.

– Это ее первый муж, – сказала миссис Джим из-за спины Аллейна. – Третий слева. В переднем ряду. Его фамилия Картер.

– Видно, он был очень хорош собой.

– Как греческий бог, – выдала миссис Джим, к вящему удивлению Аллейна, все тем же деревянным голосом. – Так о нем говорили те жители деревни, которые его помнят.

Гадая, кто из достопочтенных верхнеквинтернцев первым употребил это классическое сравнение, Аллейн задвинул ящик и стал разглядывать вещи, находившиеся на столешнице. Среди них выделялся фотопортрет хорошенькой Прунеллы Фостер, ультраконсервативный, как будто предназначенный для глянцевого журнала, – прямо пудинг «кабинет»[89], подумал Аллейн. Дальше стоял такой же традиционный портрет мужчины средних лет, плотного, с глазами чуть навыкате, под фотографией его собственной рукой было написано: «Джон». Должно быть, Фостер, второй муж Сибилы и отец Прунеллы. Аллейн взглянул на настольную лампу под розовым абажуром. На само́й лампочке сверху была закреплена капсула из двойного стекла. Вокруг нее все еще витал слабый запах сладкого миндаля.

– Вам еще что-нибудь нужно? – спросила миссис Джим.

– От вас – нет, спасибо, миссис Джоббин. Я хотел бы перекинуться словечком с садовником. Наверное, я смогу найти его где-нибудь снаружи? – Подождав несколько секунд, Аллейн добавил: – Вижу, вы от него не в восторге.

– От него? – переспросила миссис Джим. – Да уж, не в восторге, это факт. Слишком уж он гордится собой.

– Гордится?

– Изображает, будто он – подарок для всех и каждого.

– Включая миссис Фостер?

– Включая всех. Ребячество какое-то. Того и гляди ударится в поэзию, – сказала миссис Джим, но, подумав, добавила: – Впрочем, он безвредный, просто очень уж любит внимание. Как ребенок, пыжится, крутится. Но дело свое знает, это точно. Надо отдать ему должное. В глубине души он неплох, хотя до глубины еще добраться надо.

– Миссис Джоббин, – сказал Аллейн, – вы очень необычная и наблюдательная женщина. Я оставлю визитку для мисс Фостер. А вас благодарю и желаю хорошего утра.

Он протянул ей руку. Миссис Джоббин, покраснев от неожиданности, сунула свою маленькую огрубевшую ручку в его ладонь, тут же отдернула ее и спрятала в карман фартука.

– И вам хорошего дня, сэр – сказала она. – Вы скорее всего найдете его возле бывших конюшен. Первый поворот направо от парадной двери, а потом еще раз направо. Он там грибы выращивает, прости господи.

Брюс оказался не возле старых конюшен, а внутри. На подходе Аллейн услышал звук волочения, потом хлопнула дверь, а когда он повернул «еще раз направо», то увидел того, кого искал.

Брюс вполне по-хозяйски освоил то, что некогда было односкатной, открытой спереди пристройкой к конюшням. Он частично снял половые доски и выкопал яму. Рядом с ней стояли мешки с перегноем и лежала куча компоста.

В ответ на приветствие Аллейна мужчина разогнулся, расправил плечи и выступил вперед.

– Добрый день, сэр, – сказал он. – Вы кого-то ищете?

– Вас, – ответил Аллейн, – если ваша фамилия Гарденер.

– Эт’ я. Садовних по фамилии и садовних по р-роду занятий, – выдал он, видимо, свою фирменную шутку. – Чем могу служить?

Аллейн представился, как всегда вызвав удивление.

– Полицейсхий? – повысив голос, переспросил Брюс, оглядывая его. – Вы не шутите? Ух ты, хто бы мог п’думать!

– Хотите, чтобы я предъявил удостоверение? – мягко предложил Аллейн.

Брюс склонил голову набок, уставившись на него, подождал несколько секунд, после чего затараторил:

– Ох, не-не-не, не надо, не надо. В этом нет них-хой нужды. Пр-росто вы с’всем не похожи на п’лицейсхого. Чем могу быть вам п’лезен?

У полицейских вырабатывается особое чутье на людей, сидящих поблизости в засаде. У Аллейна создалось впечатление, что и Брюс отдает себе отчет в том, что где-то рядом есть кто-то третий, но ничуть не волнуется.

– Я хотел с вами переговорить, если можно, – сказал он, – о покойной миссис Фостер. Полагаю, вам известно об отложенном следствии?

Брюс сосредоточенно смотрел на него. «Перестраивается, он ожидал чего-то другого», – подумал Аллейн.

– Я слыхал об этом, – сказал наконец Брюс. – Ага, слыхал.

– Вы, конечно, понимаете, что причина отсрочки – в необходимости выяснить вопрос о самоубийстве до конца, чтобы исключить любые сомнения.

– Я, – медленно произнес Брюс, – них’гда бы не п’верил в ее самоубийство. Них’гда. Она была такая бодрая. Мечтала наслаждаться р-радостями своего сада. Стр-роила планы! Иначе с чего бы она в последнюю нашу встр-речу р-решила выр-ращивать гр-рибы, если бы у нее в г’лове была мысль убить себя?

– Когда это было?

Он запустил свои натруженные пальцы в рыжеватую шевелюру и ответил, что, должно быть, это было тогда, когда он навестил ее за неделю до смерти, и добавил, что миссис Фостер была в прекрасном расположении духа, они с ней чертили на оборотной стороне конверта пруд с кувшинками и обсуждали закладку грибного субстрата здесь, в старых конюшнях. Он пообещал ей изучить вопросы дренажа и мульчирования, и вот как раз продолжает этим заниматься, словно она должна вернуться домой и оценить его работу. Наверняка за эту последнюю неделю случилось что-то, что породило у нее в голове эту «нездор-ровую мысль».

– Это во время того вашего визита она дала вам свое завещание, чтобы вы положили его в ее стол в Квинтерне? – спросил Аллейн.

Брюс ответил «ага, в тот самый раз», и признался, что поручение ему не очень понравилось, но она говорила так легко и непринужденно, что у него не возникло никаких дурных предчувствий.

– Миссис Фостер хоть отчасти раскрыла вам содержание своего завещания?

Впервые за время разговора Брюс, похоже, почувствовал себя неуютно. Он обратил безразличный взгляд своих голубых глаз на Аллейна и пробормотал, мол, миссис Фостер упомянула, что он «не забыт».

– Я дал ей понять, что не намер-рен пр-родолжать эту тему.

После небольшой паузы он добавил, что Аллейн может счесть его ответ невежливым, но он не хотел, чтобы она подумала, будто Брюс ожидает от нее чего-то в этом смысле. Речь его становилась бессвязной, он начал шаркать ботинками и наконец выпалил:

– По мне, тах это было не слишком спрраведливо с ие стороны.

– Вы сказали это миссис Фостер?

– Да.

– И как она это восприняла?

– Р-рассмеялась и схазала, что я не имею пр-рава быть таким щепетильным.

– И это все?

– Ну-у, ага. Я пер-редал эту штуку миссис Джим из р-рук в р-руки и не с’бир-рался больше ничего обсуждать, потом она схазала мне, что положила ее в стол.

– Конверт был запечатан?

– В буквальном смысле слова – нет, пр-росто облизнут и заклеен. Хозяйка вааще не с’бир-ралась его заклеивать, но я сказал, что пр-редпочел бы, чтобы она это сделала. – Он помолчал несколько секунд. – Не то чтобы я был пр-ротив получить небольшое наследство – не чудно́ огр-ромный кус, заметьте, а что-нибудь скр-ромное. Мне бы понр-равилось. Я бы отложил это на чер-рный день и всегда всп’минал бы да-р-р-ителя с благодар-рн’стью. Но мне ни к чему участвовать в р-разбир-рательствах.

– Хорошо вас понимаю, – сказал Аллейн. – Кстати, миссис Фостер не просила вас купить для нее бланк?

– Б-бланх? Какой б-бланх, сэр?

– Бланк завещания. В канцелярском магазине.

– Не-не. Ничего такого.

– И раз уж мы заговорили об этом, она вас просила ей что-нибудь привозить, когда вы ее навещали?

Оказалось, что время от времени он что-нибудь доставлял из Квинтерн-плейса в «Ренклод», в основном вещи из ее туалетного столика. Она составляла список, он передавал его миссис Джим. Иногда это, кажется, было что-то из одежды. Миссис Джим складывала все в маленький чемоданчик, чтобы не смущать его видом предметов, которые мужчине показывать не подобает. Миссис Фостер вынимала эти вещи и заполняла чемоданчик тем, что предназначалось для стирки. Аллейн понял, что внешняя благопристойность соблюдалась строжайшим образом. Если садовник присутствовал при этой операции, он отворачивался и отходил к окну, все равно испытывая при этом неловкость, как признался Брюс, чопорно поджав губы.

Из этих воспоминаний вырисовывалась картина довольно близких взаимоотношений, приятных, как можно было подумать, для обеих сторон. Они строили планы, обменивались нравоучительными сентенциями. Вероятно, эмоционально рассуждали на тему «куда катится мир», изучали каталоги питомников, прогуливались по розарию и теплицам. Во время разговора с Аллейном Брюс хранил вид сдержанной снисходительности, время от времени позволяя себе между делом сослаться на подобные ритуалы, и все же создавалось впечатление – как и при общении с миссис Джим, – что он к кому-то или к чему-то прислушивается.

У него за спиной, в боковой стене, виднелась обветшалая закрытая дверь, которая, очевидно, вела в главные конюшни. Аллейн заметил, что между досками имеются щели и что от двери в рыхлой земле и на сохранившейся части пола остался полукруглый след.

Он сделал вид, что собирается уходить, но в последний момент, взглянув на заготовки, сделанные Брюсом, спросил, предназначены ли они для будущей грибной плантации. Тот ответил утвердительно.

– Это было ие последнее р-распоряжение. И я хочу его выполнить.

Он немного посвятил Аллейна в технологию культивирования грибов и спросил как бы невзначай, все ли это, что тот хотел узнать, а потом, взявшись за лопату с длинной ручкой, добавил, что ему надо возвращаться к работе.

– Да, еще одно, – сказал Аллейн, – чуть не забыл. Вы ведь были в «Ренклоде» в день ее смерти, не так ли?

– Да, был. Но с ней не виделся, – ответил садовник и описал, как ждал в холле со своими лилиями и как Прунелла – «красуля», как он назвал ее на шотландский манер, – спустилась и сказала ему, что ее мать очень устала и не сможет больше никого принять. Тогда он оставил лилии у женщины-администратора, которая обещала о них позаботиться. После чего вернулся домой на автобусе.

– С мистером Клодом Картером? – спросил Аллейн.

Брюс замер. Рука, державшая лопату, сжалась. Он пристально посмотрел на Аллейна, хотел было что-то сказать, но передумал. Аллейн ждал.

– Я пр-росто не знал, – вымолвил он наконец, – что вы уже говор-рили с этим жентльменом.

– А я и не говорил. Мисс Престон упомянула, что он приехал в «Ренклод» вместе с вами.

Садовник обдумал услышанное и сказал:

– Пр-риехал – да, но со мной он не уехал. – Брюс повысил голос: – Я хотел бы, чтоб меня пр-равильно поняли: у меня нет нихахих личных отношений с этим жентльменом. – А потом очень тихо, с чувством глубокого презрения добавил: – Он сам ко мне пр-рицепился. Стар-рался вытянуть из меня инфор-рмацию о ее окр-ружении. Это было непр-ристойно, и я потвор-рствовать этому не мог. – Он едва заметно повернул голову к закрытой двери и почти прокричал: – И это все, что я могу сказать по этому поводу.

– Вы мне очень помогли. Не буду вас больше донимать. Благодарю за сотрудничество.

– В благодар-рности нет нужды. Я – захонопослушный ч’ловек и ничего не утаиваю, – ответил Брюс. – Хор-рошего дня, сэр-р.

– Прелестный дом, – сказал Аллейн. – Меня интересует георгианская жилищная архитектура. Не возражаете, если я тут осмотрюсь?

Не ожидая ответа, он прошел между Брюсом и закрытой дверью, распахнул ее и оказался лицом к лицу с Клодом Картером.

– О, привет, – сказал Клод, – мне показалось, что я слышу голоса.

Глава 4

Рутина

В пустой комнате стоял крысиный дух, к которому примешивался едва ощутимый запах давно уже не хранившегося здесь корма для скота. В одном углу виднелся полуразвалившийся очаг, в другом – груда каких-то предметов, казалось, пролежавших здесь лет сто: пустые консервные банки, сгнивший мешок, из которого просыпалось немного цемента, проржавевший мастерок без ручки, куча пакетов из-под удобрений. Единственное окно было закрыто. Фигура Клода вырисовывалась смутно.

– Я искал Брюса, – сказал он. – Садовника. Боюсь, я не знаю…

Он говорил с интонацией почти обвиняющей, почти спокойно, почти так, как подобает говорить хозяйскому сыну. Аллейн подумал, что лишь тон его голоса был немного выше естественного, а в целом речь звучала натурально. Для человека, пойманного за подслушиванием, Клод держался с большим апломбом.

Аллейн закрыл за собой дверь. Брюс Гарденер, который уже снова орудовал своей длинной лопатой, даже головы не поднял.

– А я надеялся повидаться с вами, – сказал Аллейн. – Вы ведь мистер Картер, не так ли?

– Совершенно верно. А вы?

– Старший суперинтендант Аллейн.

После довольно долгого молчания Клод произнес:

– О! Чем могу быть полезен, старший суперинтендант?

Как только Аллейн объяснил цель своего визита, Клод расслабился и с готовностью ответил на все вопросы. Да, он говорил в тот день с мисс Престон и Пру Фостер, но ему не позволили увидеться со своей мачехой. Тогда он отправился на прогулку по окрестностям, опоздал на обратный автобус, дошел пешком до деревни и там сел на следующий.

– День был потрачен совершенно впустую, – пожаловался он. – И не могу сказать, что меня обрадовал оказанный мне прием. Особенно в свете случившегося позднее. В конце концов, она была моей мачехой.

– Когда вы в последний раз виделись с ней?

– Когда? Не помню. Три-четыре года тому назад.

– До вашего отъезда в Австралию?

Клод искоса стрельнул взглядом в Аллейна и после небольшой заминки ответил:

– Да. Вы, судя по всему, прекрасно осведомлены о моих перемещениях, старший суперинтендант.

– Я знаю, что вы вернулись оттуда на «Посейдоне» в качестве члена судового экипажа.

На этот раз заминка длилась гораздо дольше, потом Клод выдавил:

– Даже так?

– Давайте выйдем наружу и поговорим чуть более предметно, – предложил Аллейн.

Клод открыл дверь, которая вела прямо во двор. Как только они вышли на солнечный свет, часы на конюшенной башенке мелодично пробили одиннадцать. Открытая стена пристройки была обращена сюда же, во двор. Энергично орудовавший там лопатой Брюс сохранял вид нарочитого невмешательства. Клод неприязненно посмотрел на его оттопыренный зад и прошел в дальний конец двора. Аллейн последовал за ним.

– И сколько времени вы находились в этом темном и довольно вонючем помещении? – весело поинтересовался он.

– Сколько? Не знаю. На самом деле нисколько. А что?

– Я не хочу понапрасну тратить свои силы и ваше время на пересказ, если вы уже слышали то, что говорилось о завещании. А я думаю, что вы должны были слышать это, потому что, когда я подходил, было слышно, как закрылась дверь.

Клод резко дернул головой, склонив ее набок.

– А вы проворны, – сказал он и, понизив голос, признался: – Как уже говорил, я искал здесь садовника, подумал, что он может быть в этой конуре, а когда вы с ним вошли и начали разговаривать, мне стало неловко, я не хотел вас прерывать, поэтому… ну, понимаете… это трудно объяснить…

– Тем не менее вы отважно пытаетесь это сделать, не так ли? Чувство такта побудило вас спрятаться в соседней комнате, закрыть эту дверь с прорехами и на протяжении всего разговора стоять, прижав к ней ухо. Так?

– Ничего подобного. Вы не поняли.

– Вы наверняка видели, как мы прибыли сюда в полицейской машине, поспешно улизнули из дома в розарий и, обойдя его слева, пробрались к конюшням.

– Не понимаю, – ответил Клод со странной смесью испуга и наглости, – почему вы так со мной разговариваете, суперинтендант, но должен сказать, что мне это не нравится.

– Да, полагаю, вы были несколько сконфужены нашим появлением. Из-за своего не вполне законного отбытия с «Посейдона».

Клод стал лихорадочно уверять, что это какая-то ошибка со стороны полиции и он даже хотел подать жалобу, только это наверняка бесполезно.

Аллейн дал ему выговориться до конца, а потом сказал, что его визит не имеет никакого отношения ко всему этому и что он всего лишь хочет узнать, известно ли Клоду о завещании, которое миссис Фостер составила незадолго до своей смерти.

Последовала серия замысловатых кивков, жестов и гримас, вызванная, судя по всему, близким присутствием бесконечно трудолюбивого садовника. С помощью этих тайных знаков Клод давал понять, что желательно отойти подальше. Аллейн проигнорировал его пантомиму и продолжил бодрым громким голосом:

– Это очень простой вопрос. Ничего личного в нем нет. Вы знали о существовании такого завещания?

Клод едва заметно ткнул указательным пальцем в сторону торчавшего вверх зада Брюса и одними губами произнес:

– Случайно узнал.

– Узнали? Не могли бы вы сообщить мне, каким образом это стало вам известно?

– Ну… просто… так случилось.

– Что случилось?

– Я хотел сказать…

– Глупости! – вдруг рявкнул Брюс. Выпрямившись, он уставился на них. – Что с вами, приятель? Вы что, не можете пр-рямо ответить, када вас спр-рашивают? Кончайте вы это р-ради всего святого. Ответьте ему и дело с хонцом. В этом же нет ничего дур-рного.

– Да… ну… хорошо, хорошо, – жалко забормотал Клод и, попытавшись хоть как-то изобразить достоинство, добавил громче: – А вы могли бы держаться в рамках приличия.

Брюс, поплевав на ладони, снова взялся за лопату.

– Ну, так как, мистер Картер? – поторопил Клода Аллейн.

Мало-помалу, мучительно выяснилось, что Клод случайно присутствовал при том, как Брюс вошел в дом с завещанием, случайно увидел, как он передал конверт миссис Джим, и опять же совершенно случайно заметил слово «Завещание», которое было крупными буквами написано на конверте.

– И тах же случайно, – произнес Брюс, не поворачиваясь и вонзая лопату в кучу земли, выкопанной им из ямы, – с большой настойчивостью поинтер-р-ресовались обстоятельствами.

– Слушайте, Гарденер, моему терпению приходит конец, – сказал Клод с печальным видом оскорбленной добродетели.

– Дело ваше, мистер Хартер, но я бы схазал все начистоту.

– Вам известны условия завещания? – прервал их перепалку Аллейн.

– Нет, неизвестны. И меня они не интересуют. В любом случае меня они не затрагивают.

– Что вы имеете в виду?

– Отец меня обеспечил. Основал трастовый фонд или как там он называется. Сиб не могла к нему прикасаться, но, похоже, черт возьми, и не пополняла его, – ответил Клод не без злобы.

На этом Аллейн покинул их и окольным путем, вдоль кирпичной стены огорода, вернулся к Фоксу. По пути он обратил внимание на две свежие грядки спаржи и множество огромных вилков капусты и подумал: куда все это девается, кто это все съедает? Фокс как всегда терпеливо дожидался его в машине.

– Доложить нечего, – сказал он. – Я все тут обошел – нигде никаких следов чьего-либо присутствия.

– Садовник сажает грибы в конюшнях, а пасынок там же трясется от страха, – сказал Аллейн и описал недавнюю сцену. – Мисс Престон находит шотландский выговор Брюса немного искусственным.

– Имитированным?

– Она этого не говорила. Скорее «утрированным». Если бы она видела его сегодня утром, могла бы сказать, что его акцент – как лопата со слишком длинной ручкой. Не знаю. Я не специалист по диалектам. Шотландский или какой-то другой, но мне кажется, он говорит как человек, который жил среди настоящих носителей этого диалекта достаточно долго, чтобы приобрести его и демонстрировать непоследовательно и неточно. Последнее его место службы было действительно в Шотландии. Может быть, это хитрость: он думает, что подобная манера речи добавляет ему обаяния или еще чего-то.

– А что насчет пасынка?

– О, этот ужасен. Он, бедолага, на все способен, если бы только ему духу хватило.

– Ну что, едем?

– Едем. «Искать! След!» В «Ренклоде» и пункте икс, если таковой существует. Давайте я поведу, а вы будете следить за маршрутом по карте.

– Как скажете, мистер Аллейн. А что я должен искать?

– После Мейдстоуна нужно повернуть направо и ехать по дороге, ведущей к деревне Сливовая. От нее и название «Ренклод» наверняка.

– Странное название для больницы – эти сливы колики в животе вызывают.

– Это не больница.

– Странное название для чего бы то ни было.

– Во всяком случае, никаких свидетельств того, что наша дама умерла от колик, нет.

– Учитывая, что я только что приобщился к делу, не могли бы мы, пока едем, резюмировать то, что уже известно? Какую информацию мы имеем?

– Мы имеем даму, которая мертва. Она была весьма состоятельна – тут, можно сказать, пахнет большим богатством – и, вероятно, у нее была ранняя стадия болезни Паркинсона, о чем сама она не догадывалась. И мы имеем врача дорогостоящего заведения, являющегося не больницей, не санаторием, а отелем, который обслуживает хорошо обеспеченных людей, врача, чьей пациенткой была эта дама и который якобы не распознал ее заболевание. Имеем мы и местного врача, доктора Филд-Инниса, а также полицейского патологоанатома, которые у нее эту болезнь заподозрили. Имеем дочь покойной, которая в день смерти матери объявила о своей помолвке с богатым молодым человеком, союз с которым наша дама не одобряла. Далее мы имеем папу-миллионера богатого юноши, который безуспешно зарился на дом покойной, но теперь, когда его сын женится на ее дочери, будет в нем жить.

– Погодите минутку, – сказал Фокс и после паузы добавил: – Порядок. Я вас слушаю дальше.

– Мы имеем пожилого шотландца – возможно, псевдошотландца – садовника, которому наша дама согласно недавнему завещанию оставила двадцать пять тысяч фунтов стерлингов в условиях дефляции. Остаток ее наследства поделен между ее дочерью, если та выйдет замуж за типа по фамилии Свинглтри, и врачом-резидентом «Ренклода», который не заметил у нее признаков болезни Паркинсона. Если дочь не выйдет за Свинглтри, врач получит и ее долю.

– Вы имеете в виду доктора Шрамма?

– Разумеется. Остальной состав участников действа включает пасынка дамы от первого брака – архетип эмигранта, живущего на деньги, получаемые с родины, и имеющего уголовное прошлое. И наконец, симпатичную женщину по имени Верити Престон, обладающую значительными способностями.

– Это все?

– Для полноты картины добавьте дипломированную медсестру и восхитительную женщину по имени миссис Джим, которая помогает по хозяйству в Квинтерне. Теперь все.

– И какова была расстановка сил, когда мы вступили в игру? Я имею в виду, чем мы располагаем точно?

– А располагаем мы вот чем, Фокс. Завещание и mise-en-scène[90]. Следствие отложено потому, что все в один голос твердят: эта дама была вовсе не из тех, кто может совершить самоубийство, и мотива у нее не было. Тут требовалась углубленная аутопсия. И сэр Джеймс Кёртис провел ее. Неаппетитное содержимое ее желудка, откачанное доктором Шраммом, сохранилось, и сэр Джеймс подтвердил, что в нем есть некоторое количество барбитурата, таблетки которого были найдены у нее на прикроватном столике, в горле и на задней поверхности языка. Предполагалось, будто она запихала в себя такое их количество, что впала в забытье и не смогла проглотить последние, потому они и остались у нее во рту.

– Это правдоподобно?

– Доктор Шрамм так считает. Но сэр Джеймс эту «пилюлю» не заглотил, хотя говорит, что покойная – могла, прошу прощения за дурную шутку, Фокс. Он указывает на то, что барбитурат, с которым мы имеем дело, растворенный в алкоголе, начинает действовать не раньше чем минут через двадцать после приема, но трудно представить, чтобы она ждала столько времени, прежде чем затолкать в рот последнюю горсть пилюль.

– Значит, что нам нужно выяснить?

– Не затолкал ли их туда кто-нибудь другой. Кстати, сэр Джеймс поискал следы цианида.

– Зачем? – коротко спросил мистер Фокс.

– В комнате стоял запах миндаля, он же исходил от содержимого ее желудка, но оказалось, что она наливала миндальное масло в стеклянное приспособление для ароматизации помещения, а также в зверских количествах поглощала марципановое печенье из парижского магазина «Маркиза де Севинье». Наполовину пустая коробка стояла на ее прикроватном столике вместе с косметичкой и разными мелочами.

– Вроде пустой бутылки из-под скотча?

– И перевернутого стакана. Совершенно верно.

– Кто-нибудь знает, сколько виски было в тот день в бутылке?

– Похоже, что нет. Она держала ее в шкафчике над умывальником. Можно предположить, что ей хватало ее надолго.

– Что насчет отпечатков пальцев?

– Местные ребята попытались их сами исследовать, но потом позвонили нам. Бейли и Томпсон уже едут сюда.

– Странный порядок действий она избрала, однако, – задумчиво произнес Фокс.

– Это еще не самое странное. Как бы ни было противно, вернитесь мысленно к содержимому желудка и результатам его исследования, проведенного доктором Филд-Иннисом и Шраммом.

– Огромная доза барбитуратов?

– Согласно исследованию Шрамма – да. Но сэр Джеймс утверждает, что барбитурата было значительное количество, но отнюдь не достаточное для летального исхода. А вы знаете, как тщательно он проводит анализы и как осторожно делает выводы. Даже допуская, что имело место, по его выражению, «выведение из организма некоторого количества вещества вместе с продуктами жизнедеятельности», он не считает вероятным наступление смерти от такого количества барбитурата. Не нашел он и ничего указывающего на то, что у покойной была особая восприимчивость или аллергическая реакция, усугубившая действие препарата.

– Значит, теперь мы начинаем поиск среди бенефициаров недавнего эксцентричного завещания?

– Именно. И ищем того, кто доставил ей типографский бланк завещания. Молодой мистер Рэттисбон позволил мне взглянуть на него. Он выглядит совершенно новым, только что из магазина – ни уголки, ни края не загнуты и не затерты.

– И с самим завещанием все в порядке?

– Он боится, что да. Хотя условия скандальные. Кстати, насколько я понимаю, мисс Прунелла Фостер скорее согласится пойти к алтарю с гориллой, чем с лордом Свинглтри.

– Значит, ее доля наследства отходит доктору Шрамму?

– В дополнение к королевскому подарку, который он получит в любом случае.

– Не очень-то это порядочно, – сурово промолвил Фокс. – Надо бы поговорить с Рэттисбонами по этому поводу.

Когда они наконец въехали в деревню, Фокс мечтательно заметил:

– Ставлю двадцать к одному, что вон там впереди – симпатичный маленький паб.

– Так и есть. И куда устремляются ваши мысли?

– Они устремляются к яйцам по-шотландски, сыру, сэндвичам с пикулями и пинте мягкого пива пополам с горьким.

– Да будет так, – сказал Аллейн и подъехал к пабу.

II

Прунелла Фостер, вернувшаяся из Лондона, заехала в Квинтерн по пути в Мардлинг, куда ее пригласили на обед жених и его отец. Миссис Джим проинформировала ее об утреннем визите Аллейна. Как рассказчица миссис Джим была сильна в фактах, но скупа в описании атмосферы. Она изложила события в хронологическом порядке, с крайним лаконизмом ответила на вопросы Прунеллы и не выразила собственного мнения ни по какому поводу. Прунелла разволновалась.

– Это был полицейский, миссис Джим?

– Так он представился.

– Вы хотите сказать, что у вас есть сомнения?

– Не то чтобы сомнения. Это ведь написано на его визитке.

– А что тогда?

Загнанная в угол, миссис Джим призналась, что выглядел он слишком шикарно для полицейского.

– Больше похож на одного из ваших друзей, – сказала она и добавила, что он обаятельный.

Прунелла заставила ее еще раз подробно рассказать о его визите, что миссис Джим и сделала с предельной точностью.

– Значит, он спрашивал насчет… – Прунелла покосилась и слегка кивнула в ту сторону дома, где чаще всего обретался Клод Картер.

– Совершенно верно, – подтвердила миссис Джим. В том, что касалось Клода, они с Прунеллой прекрасно понимали друг друга с полуслова, так что ей оставалось лишь сообщить, что полицейский заметил, как Клод прятался за живой изгородью в розарии. – А потом он направился к конюшням. Я имею в виду – джентльмен, – уточнила миссис Джим.

– Пошел искать Брюса?

– Совершенно верно. Мистера Клода – тоже, как я предполагаю.

– О?

– После того как джентльмен уехал, мистер Клод вернулся в дом и отправился в гостиную.

Прунелла знала, что это эвфемизм выражения «приложился к бутылке».

– Где он сейчас? – спросила она.

Миссис Джим ответила, что понятия не имеет. Как выяснилось, два дня назад они обговорили, что́ ему приготовить из еды. Миссис Джим к часу дня накрыла стол в маленькой столовой, поставила на него горячий обед, ударила в огромный гонг и отбыла домой. Когда же она вернулась сегодня в Квинтерн, по всему столу были разбросаны отвратительные объедки этого обеда вместе с объедками последующих его трапез.

– Как все сложно, – пробормотала Прунелла. – Спасибо, миссис Джим. Я собираюсь в Мардлинг на обед. Мы строим планы относительно Квинтерна, хотим, знаете ли, чтобы у отца мистера Гидеона было здесь отдельное помещение. Кажется, он продает Мардлинг. Это после всего, что он в него вложил! Вы только представьте себе! Но он оставляет за собой дом в Лондоне в качестве своей штаб-квартиры.

– Это точно, мисс? – спросила миссис Джим, и Прунелла, несмотря на ее деревянную интонацию, поняла, что она глубоко взволнована. – Значит, скоро мы услышим свадебные колокола?

– Ну… не сразу, разумеется.

– Конечно, нет, – согласилась миссис Джим. – Это было бы неподобающе – прямо сразу.

– На самом деле, миссис Джим, мне вовсе не хочется устраивать свадьбу. Я бы предпочла просто рано утром тихо обвенчаться в Верхнем Квинтерне, почти без посторонних. Но он… Гидеон хочет, чтобы все было по-другому, так же, как и наверняка моя тетушка Бу… – Ее и без того тихий шепот стал практически неслышным, а глаза наполнились слезами.

Она беспомощно посмотрела на миссис Джим и подумала: как же она ее любит. Впервые после смерти матери Прунелле пришло в голову, что – разумеется, если не считать Гидеона – у нее нет никого на свете. Она никогда не была слишком близка с матерью и находила ее неискренность и тщеславие раздражающими, если не комичными, и даже эта мера терпимости была поколеблена несообразными условиями мерзкого завещания. И тем не менее сейчас, когда Прунелла осознала, что Сибил нет и никогда больше здесь не будет, что больше нельзя посмеяться над ней или с ней поспорить, что вместо нее осталась пустота, ничто, волна одиночества накрыла ее, и она, не сдержавшись, разрыдалась, зарывшись лицом в кардиган миссис Джим, пропахший средством для натирки полов.

– Ничего-ничего, – сказала миссис Джим. – Конечно, это страшный удар. Мы это понимаем.

– Простите, – всхлипнула Прунелла. – Извините меня.

– Вам нужно выплакаться.

Это предложение вызвало реакцию, обратную той, на какую было рассчитано. Прунелла высморкалась, взяла себя в руки и вернулась к теме организации свадьбы.

– Кто-то должен будет повести меня к алтарю, – сказала она.

– Поскольку это не может быть мистер Клод, – громко закончила за нее миссис Джим.

– Боже сохрани! Интересно… я не знаю… может ли вести невесту к алтарю женщина? Надо спросить у викария.

– Вы подумали о мисс Верити?

– Она же моя крестная. Да, я подумала о ней.

– Лучше не придумаешь, – согласилась миссис Джим.

– Мне надо ехать, – спохватилась Прунелла, ей очень не хотелось нарваться на Клода. – Вы не знаете, где лежит старый план Квинтерна? Мистер Маркос хотел на него взглянуть. Он был в чем-то вроде большой папки.

– В библиотеке. В шкафу возле двери. На нижней полке.

– Как хорошо, что вы все знаете, миссис Джим.

– Ваша мать доставала эти чертежи, чтобы показать Брюсу. Перед тем как уехать в то место. Она оставила их сверху, а он… – она кивнула головой, как обычно они делали, когда нужно было указать на Клода, – просматривал их и оставил разбросанными по всей комнате, мне пришлось их собрать и положить на место.

– Тем лучше. Миссис Джим, скажите, он… тут рыскает, высматривает? Вы понимаете, что я имею в виду? Ну, вроде ищет?

– Не мое дело обсуждать это, – ответила та, – но поскольку вы сами заговорили, – да, рыскает. И, кстати, трогает вещи, переставляет их.

– О господи.

– Да. Особенно ему интересны эти чертежи. Они ему, похоже, больше всего нравятся. Я видела, как он разглядывает их в лупу и изучает. Везде сует свой нос, если хотите знать, простите, что вмешиваюсь. Мне их вам принести? – Она запнулась и, спохватившись, поспешно добавила: – Давайте ваши вещи для стирки.

– Благослови вас Господь. Пойду к себе в комнату, соберу их.

Прунелла взбежала по изящной лестнице, пересекла площадку первого этажа и скрылась в своей спальне – утопавшей в муслине, бледно-желтой комнате с высокими окнами, выходившими на террасы, розарии и просторные лужайки, которые спускались к лугам, покосам, рощицам и башне Святого Криспина в Квинтерне. Отдаленные равнины и холмы были окутаны голубоватой дымкой, в которой печные трубы городка бумажников представлялись минаретами. Прунелла порадовалась тому, что после замужества будет по-прежнему жить в этом доме.

Она умылась, перепаковала чемодан и приготовилась уезжать. Но на лестничной площадке столкнулась-таки с Клодом.

Не было никакой причины удивляться тому, что он оказался на этой площадке, и она знала о его присутствии в доме, и все же было в Клоде нечто вороватое, что заставляло ее подозревать хитрость с его стороны.

– О, привет, Пру, – сказал он. – Я видел твою машину.

– Привет, Клод. Да. Я заехала на минуту взять кое-какие вещи.

– Значит, ты не остаешься?

– Нет.

– Надеюсь, это не из-за меня? – спросил он, с улыбкой уставившись на свои ступни.

– Конечно, нет. Я сейчас бо́льшую часть времени провожу в Лондоне.

Он бросил вороватый взгляд на ее левую руку.

– Тебя, вижу, можно поздравить?

– Да, спасибо.

– И когда же?

Она ответила, что это еще не решено, и двинулась к ступенькам.

– Э-э… – протянул Клод. – Я хотел спросить…

– Да?

– Ты меня не собираешься выгнать?

В панике Прунелла решила принять это как шутку.

– О, – сказала она беспечно, – когда соберусь, уведомлю тебя заранее.

– Очень любезно. Ты собираешься жить тут?

– Вообще-то да. После того как мы произведем здесь кое-какие изменения. Обещаю, что тебя вовремя предупредят.

– Знаешь, Сиб сказала, что я могу остаться.

– Я знаю, что она сказала, Клод. Ты можешь жить здесь, пока не придут рабочие.

– Очень любезно, – повторил Клод, на сей раз – с нескрываемой насмешкой. – Кстати, можно тебя спросить? Я хотел узнать, когда состоятся похороны.

Прунелла почувствовала себя так, словно ветер ворвался в дом и овеял ее сердце ледяным дыханием. Ей с трудом удалось выдавить:

– Я не… мы не узнаем этого, пока не закончится следствие. Мистер Рэттисбон возьмет на себя все хлопоты. Тебя непременно уведомят, Клод, обещаю.

– Ты будешь присутствовать на этом новом дознании?

– Полагаю, что да. То есть – да, буду.

– Я тоже. Хотя, конечно, меня это никак не касается.

– Мне пора идти. Я уже опаздываю.

– Я не прислал тебе соболезнование. Насчет Сиб.

– В этом нет необходимости. До свиданья.

– Давай я снесу тебе чемодан.

– Нет, благодарю. Он совсем легкий. Но все равно спасибо.

– Вижу, ты достала старый план Квинтерна?

– До свидания, – в отчаянии повторила Прунелла и начала решительно спускаться по лестнице.

Когда она дошла до нижнего этажа, сверху донесся его голос:

– Пока!

Ей хотелось стремглав броситься за дверь, но она сдержалась и, обернувшись, подняла голову. Он стоял на площадке, свесив с балюстрады руки и голову.

– Полагаю, ты знаешь, что нас навестила полиция? – произнес он низким голосом, отчетливо выговаривая каждое слово.

– Да, конечно.

Он приложил ко рту ладонь, сложенную рупором, и громко прошептал:

– Кажется, их очень интересует садовник – фаворит твоей матери. Интересно, почему?

На его круглом, как луна, лице сверкнули зубы.

Прунелла рванула к двери, выскочила за нее с чемоданом в руках, запрыгнула в машину и на огромной скорости помчалась в Мардлинг.

– Честно признаться, – говорила она спустя десять минут Гидеону и его отцу, – я почти готова вызвать экзорциста, когда Клод уедет. Интересно, наш викарий умеет проводить обряд изгнания нечистой силы?

– Прелестное дитя, – сказал мистер Маркос в своей витиеватой манере, глядя на нее поверх очков, – эта непристойная личность действительно вам докучает? Может быть, нам с Гидеоном атаковать его с угрожающими жестами? Вдруг это его прогонит?

– Должен сказать, – подхватил Гидеон, – это немного чересчур, что он поселился в Квинтерне. В конце концов, дорогая, ему в сущности нечего здесь делать, ведь правда? Я имею в виду, что его не связывают с этим местом настоящие родственные узы.

– Нет, конечно, – согласилась Прунелла. – Но моя мама считала, что не должна совсем уж умывать руки в том, что касается Клода, каким бы ужасным он ни был. Видишь ли, она очень любила его отца.

– Что не дает права его сыну, если говорить совершенно хладнокровно, навязывать себя ее дочери, – заметил мистер Маркос.

Прунелла отметила про себя, что это его любимая фраза – «если говорить совершенно хладнокровно», и порадовалась тому, что Гидеон не перенял эту его привычку. Но ей нравился будущий свекор, она расслабилась и стала более открытой в атмосфере (ее можно было назвать какой угодно, только не «хладнокровной»), которую он создавал вокруг себя и Гидеона. Она чувствовала, что может сказать ему все, что хочет, без оглядки на разницу в возрасте, и что ему приятно ее общество, оно его веселит.

Они сидели в саду на диванах-качелях под навесом. Мистер Маркос решил, что сегодня подходящий день для предобеденного шампанского – «искрящегося и дерзкого», как он выразился. Прунелла, которая пропустила завтрак и не привыкла к подобному сумасбродству, быстро расслабилась. Осушив один бокал, она приняла из рук будущего свекра другой. Все ужасы – а в последнее время ей довелось испытать моменты подлинного ужаса – отошли на задний план. Речь ее стала внятной, и она ощутила, что такая жизнь – для нее, и она предназначена для такой жизни, что она расцветает в обществе экстравагантных Маркосов, один из которых был столь восхитительно земным, а другой так очаровательно влюблен в нее. Вихрь эйфории, поднятый шампанским, захлестнул девушку, и хотя ее слегка сдерживало скрытое чувство вины (в конце концов, Прунелла не была лишена социальной ответственности), это, как ни странно, лишь добавляло ей веселости. Она одним большим глотком допила шампанское, и мистер Маркос снова наполнил ее бокал.

– Дорогая, – обратился к ней Гидеон, – что у тебя в том портфолио или как там его назвать, которое лежит в машине?

– Сюрприз! – воскликнула Прунелла, покачивая рукой, в которой держала бокал. – Но не для тебя, милый. Для Бэ Эс. – Она подняла бокал и выпила за мистера Маркоса.

– За кого? – хором спросили Маркосы.

– За Будущего Свекра. Мне было неловко спросить, как я должна вас называть до того, как вы действительно станете моим свекром. «Свекром я сегодня стал – повезло невесте, очень многие хотели на ее быть месте», – вдруг пропела Прунелла, не успев сообразить, что́ несет, и тряхнула кудряшками в сторону Николаса, словно какая-нибудь из самых ужасных диккенсовских маленьких героинь. Ей стало стыдно.

– Можете называть меня как хотите, – сказал мистер Маркос и поцеловал ей руку. Еще одна аналогия с Диккенсом тотчас возникла в хмельной голове Прунеллы – Тоджерсы из «Мартина Чезлвита». На секунду-другую она словно бы отплыла от себя самой и со стороны увидела, как раскачивается на диване-качелях под тентом, а кто-то целует ей руку. Она была безрассудно довольна жизнью.

– Принести это? – спросил Гидеон.

– Что – это? – все так же бездумно спросила Прунелла.

– Не знаю, то, что ты привезла для своего будущего свекра.

– Ах, это. Да, дорогой, принеси, и, думаю, шампанского мне достаточно.

Гидеон расхохотался.

– А я думаю, что ты, наверное, права, – сказал он и поцеловал ее в макушку, потом пошел к машине и принес папку.

– Я захмелела. Это ужасно, – призналась Прунелла мистеру Маркосу.

– Вы думаете? Съешьте несколько оливок. И побольше вот этой сырной соломки. На самом деле вы не так уж опьянели.

– Точно? Ладно, съем, – сказала Прунелла и немедленно приступила к закускам.

К дому подъехала машина.

– А вот и мисс Верити Престон, – объявил мистер Маркос. – Мы говорили вам, что она будет с нами обедать?

– Нет! – воскликнула Прунелла, и изо рта у нее фонтаном вылетели сырные крошки. – Я в ужасе, она же моя крестная.

– Вы ее не любите?

– Я ее обожаю. Но ей не доставит удовольствия видеть, как я накачалась шампанским в столь ранний час. Да и вообще. По большому счету, мне это не свойственно, – сказала Прунелла, проглатывая сырную соломку и снова набивая ею рот. – Я трезвенница.

– Вы божественная девушка. Сомневаюсь, что Гидеон вас достоин.

– Вы совершенно правы: сырная соломка с оливками делает чудеса. Больше не буду говорить о своем опьянении. Люди, которые ведут подобные разговоры, всегда такие зануды, правда? Во всяком случае, я стремительно трезвею. – И словно чтобы доказать это, она снова перешла на шепот.

Маркосы отправились встречать Верити. Прунелла хотела было пойти с ними, но ограничилась тем, что, повалявшись немного, встала с качелей.

– Крестная Вэ, – обрадовалась она и, когда та подошла ближе, радостно повисла у нее на шее.

– Привет, молодежь, – Верити, удивленная столь бурным приветствием, не знала, как на него реагировать. Внезапно Прунелла неуклюже и резко плюхнулась на диван-качели.

Маркосы, отец и сын, встали по обе стороны от нее, улыбаясь Верити. Ей пришло в голову, что ее крестница напоминает сейчас куст шиповника, выросший между двумя экзотическими суккулентами. «Они всосут ее в свой мир, – подумала она, – и кто знает, что из этого выйдет. Не была ли Сибил права? И не должна ли я вмешаться? А кстати: где ее тетя Бу? – Бу была взбалмошной сестрой Сиб. – Лучше мне поговорить с Пру и, наверное, написать Бу, ей следует вернуться и взять на себя ответственность, вместо того чтобы слать туманные телеграммы из Акапулько». Внезапно она поняла, что Николас Маркос что-то говорит ей.

– …надеюсь, вы одобряете шампанское в это время суток.

– Шампанское – это чудесно, – поспешила ответить Верити, – но деморализует.

– Вот и я так думаю, крестная Вэ, – прошептала Прунелла, раскачиваясь в кресле-качалке.

О господи, сообразила Верити, дитя наклюкалось.

Но когда мистер Маркос открыл папку, нежно вынул из нее чертежи и разложил их на садовом столе, который предварительно протер носовым платком, Прунелла оправилась настолько, что смогла давать к ним вполне внятные объяснения.

– Думаю, что это подлинник плана. Архитектор был весьма знаменитым. Дом построили для моего пра-пра-пра-не-знаю-сколько-раз-дедушки. Вот здесь указана дата – тысяча семьсот восьмидесятый год. Его звали лорд Руперт Пасскойн. Моя мама была последней представительницей рода и унаследовала дом от отца. Надеюсь, я все изложила верно. Проект правда весьма симпатичный – со всеми этими гербами, орнаментами и прочей чепухой.

– Мое дорогое дитя, – сказал мистер Маркос, склоняясь над столом, – эти чертежи и эскизы просто восхитительны. Не могу выразить, как я взволнован.

– Там есть еще.

– Не нужно держать их так долго на ярком свету. Гидеон, положи все обратно в папку. Аккуратно. Нежно. Нет, дай я сам.

Он посмотрел на Верити.

– Вы их видели? Подойдите, взгляните. Разделите мой восторг.

Вообще-то Верити видела их, много лет назад, когда Сибил только что вышла замуж за своего второго мужа, но она подошла к столу, вокруг которого собралась вся компания. Теперь мистер Маркос разложил план квинтернских садов и склонился над ним с жадным любопытством.

– Но этот план так и не был претворен в жизнь, – сказал он. – Правда? Я хочу сказать, милейшая будущая сноха, что сегодняшний сад по концепции мало похож на этот изысканный проект. Почему?

– Меня не спрашивайте, я не знаю, – ответила Прунелла. – Возможно, деньги кончились или еще что-то. Кажется, мама с Брюсом лелеяли грандиозную идею осуществить кое-что из этого проекта, но пришли к выводу, что мы не можем этого себе позволить. Вот если бы не был потерян «Черный Александр», то Клод смог бы.

– Да, это так, – подтвердила Верити.

Мистер Маркос быстро вскинул голову.

– «Черный Александр»?! – переспросил он. – Что вы имеете в виду? Вы хотите сказать…

– Ах да! Вы же коллекционер.

– Конечно. Расскажите подробней.

Она рассказала, и когда закончила, мистер Маркос несколько минут был необычно тих.

– Но каким безмерным воздаянием было бы… – начал он наконец, но быстро осекся. – Давайте уберем эти документы, они порождают неисполнимые желания. Думаю, вы понимаете, мисс Престон, правда? Я позволил бы себе – нет, не построить за́мки в Испании, а разбить сады в Кенте, что гораздо предосудительней. Так ведь?

Как умен этот мистер Маркос, подумала Верити, видя, как его черные глаза уставились прямо на нее. Бросает пробные шары, наблюдает и наслаждается этим.

– Не помню, чтобы я видела садовый проект раньше, – сказала она. – А ведь это был бы идеальный союз, правда?

– О, и вы нашли для этого идеальную форму выражения.

– Хотите, я оставлю папку здесь, чтобы вы могли еще раз полюбоваться? – спросила Прунелла, за что будущий свекр бурно начал ее благодарить.

Объявили, что обед подан, и все направились в дом.

С того званого ужина, который, как теперь казалось, состоялся давным-давно, и поездки в «Ренклод» в день смерти Сибил, Верити почти не виделась с Маркосами. Дважды они приглашали ее в Мардлинг на коктейли, но в обоих случаях она не смогла приехать, а однажды вечером Маркос-старший нанес ей неожиданный визит в Киз-хаусе, увидев ее, как он объяснил, в саду и поддавшись мгновенному порыву. Они хорошо поладили, оказалось, что они разделяют некоторые вкусы, он проявил тонкое понимание современного театра. Верити с удивлением обнаружила, как много времени они провели вместе, когда Маркос наконец галантно распрощался с нею. Следующее, что она о нем услышала, это был его «отъезд за границу» – информацию разнесло по деревне сарафанное радио, Верити получила ее из уст миссис Джим. И «за границей», насколько знала Верити, он находился вплоть до нынешнего своего появления.

Кофе пили в библиотеке, теперь полностью отделанной. Верити поинтересовалось, что станется со всеми этими книгами, если мистер Маркос, как доложила миссис Джим, действительно собирается продать Мардлинг. Это было, безусловно, «стерильное», нетронутое собрание книг, составленное богатым человеком, которого больше интересовало оформление интерьера, нежели печатное слово.

Едва войдя, Верити увидела над камином картину Трой «Разные наслаждения».

– Значит, вы действительно повесили ее здесь, – сказала она. – Как замечательно она тут смотрится.

– Правда? – согласился Маркос. – Я ее обожаю. Кто бы мог подумать, что картина написана женой полицейского?

– Почему бы и нет? – ответила Верити. – Хотя, я бы сказала, необычного полицейского.

– Так вы с ним знакомы?

– Да, мы встречались.

– Понятно. Я тоже, когда покупал картину. Полагаю, он экзотический персонаж для полиции, хотя, вероятно, в Скотленд-Ярде, чем выше поднимаешься, тем разреженней атмосфера.

– Он приезжал ко мне сегодня утром.

– О, не может быть! – ахнула Прунелла.

– Тем не менее, – сказала Верити.

– И ко мне, если верить миссис Джим.

– Это насчет несносного Клода? – спросил Гидеон.

– Нет, – ответила Верити. – Не насчет него. Во всяком случае, ко мне у него были другие вопросы. Похоже, его больше всего интересует… – она поколебалась, – это новое завещание.

Маленькая компания, собравшаяся в библиотеке, заметно упала духом, в комнате воцарилась тишина. Прунелла выглядела испуганной, и Гидеон обнял ее за плечи.

Мистер Маркос подошел к камину. Верити показалось, что в нем произошла какая-то перемена – почти незаметная перемена, какая происходит с мужчинами, когда что-то заводит разговор в их профессиональную сферу, – в них появляется какое-то настороженное внимание.

– Я старалась не думать об этом, – сказала Прунелла. – Притворялась, будто это на самом деле не так уж важно. Но это неправда. Ведь так? – Она повернулась и настойчиво адресовала свой вопрос Верити.

– Вероятно, не совсем, дорогая, – ответила Верити, и на какой-то миг ей показалось, что они с Прунеллой сплотились неким необъяснимым образом против двух мужчин.

III

Когда Аллейн и Фокс прибыли в «Ренклод», было половина третьего. День выдался теплый, кое-кто из гостей проводил свой послеобеденный отдых в саду. Другие, предположительно, удалились к себе в комнаты. Аллейн вручил свою визитку дежурному администратору и спросил, могут ли они переговорить с доктором Шраммом.

Женщина-администратор скользнула взглядом по Аллейну, сурово посмотрела на Фокса, поджала губы и ответила, что сейчас узнает, после чего, видимо немного расслабившись, оставила их одних.

– Теперь будет нас узнавать, – безмятежно сказал Фокс, надел очки и, склонив голову набок, стал разглядывать блеклую акварель Кентерберийского собора. – Слишком причудливый. Совсем не в моем вкусе. – И перешел к изучению Гранд-канала.

Администратор возвратилась с безупречно одетым мужчиной, державшим в руке визитку Аллейна и представившимся управляющим отеля.

– Надеюсь, – добавил он, – никаких новых неприятностей у нас не случилось?

Аллейн бодро заверил его, что тоже на это надеется, и повторил, что хочет поговорить с доктором Шраммом. Управляющий ретировался в подсобное помещение.

Аллейн обратился к администратору:

– Могу я вас еще побеспокоить? Вас, конечно, встревожило наше появление, вы боитесь, что мы будем задавать утомительные вопросы и докучать вам насчет смерти миссис Фостер.

– Вы сами это сказали, не я, – ответила она, приглаживая волосы, но ее слова прозвучали отнюдь не враждебно.

– Это всего лишь что-то вроде уточнения деталей. Мне хотелось бы узнать, помните ли вы что-нибудь о цветах, которые ее садовник оставил для нее здесь, на стойке.

– Я в тот день не дежурила.

– Как жаль!

– Простите? Ах да. Но вообще-то я кое-что помню. Девушка, которая дежурила в тот день, упоминала, что электрик, пришедший что-то чинить, отнес их наверх, когда она отлучилась на минуту.

– Когда это было?

– Этого я не могу сказать.

– А это тот самый электрик, который приходит к вам постоянно?

– Не знаю. Что я могу сказать точно, так это то, что в тот день мы его не вызывали.

– А вы не могли бы по счастливой случайности узнать, когда, зачем и куда именно он приходил?

– О, это я попробую сделать!

– Вы окажете нам этим большую услугу. Действительно большую.

Она сказала, что постарается что-нибудь выяснить, и удалилась во внутренний кабинет. Аллейн услышал, как вращается диск телефонного аппарата. После значительного перерыва, хрустя накрахмаленной формой, появилась медсестра пышных форм.

– Доктор Шрамм готов принять вас, – сказала она особым больничным голосом. Не хватает только журнала «Панч»[91], подумал Аллейн.

Все с тем же крахмальным шелестом она препроводила их по коридору к двери с табличкой «Д-р Бейзил Шрамм, бакалавр медицины. Часы приема: с 15 до 17 и по предварительной записи».

Сестра впустила их в маленькую приемную, где, как и ожидалось, лежали-таки экземпляры «Панча» и «Татлера». Постучав во внутреннюю дверь, она открыла ее и жестом пригласила их войти.

Доктор Шрамм развернулся в своем вращающемся кресле и встал, чтобы приветствовать гостей.

Полицейский офицер с опытом и чутьем Аллейна тут же узнал бы манеру, присущую определенному кругу лиц, с которыми ему наверняка доводилось иметь дело, и, обладая достаточной мудростью, не стал бы слишком доверяться подобной «простоте». Если бы любопытствующий непрофессионал спросил его, может ли полицейский распознать по внешности определенный тип преступника, он бы, скорее всего, сказал – нет. Возможно, он смягчил бы такое отрицание, добавив, что определенные особенности – наподобие стершегося клейма – чаще всего смутно прослеживаются у преступников, совершающих преступления на сексуальной почве. При этом он имел бы в виду не специфическую манеру одеваться и не привычку стараться быть незаметным, а особый, не поддающийся определению взгляд и пластику губ.

Аллейн считал, что существуют общие признаки у мужчин, которых в Викторианскую эпоху называли сердцеедами, – в их внешности явно или исподволь проступало мужское тщеславие, которое иногда – не всегда – вызывало у наделенных этим качеством в меньшей степени знакомых безотчетное желание дать пинка его обладателю.

И если когда-нибудь Аллейн отчетливо узнавал эту особенность внешности в человеке, то это было именно сейчас, во внешности доктора Шрамма. Она заявляла о себе коротким, исключительно учтивым, но опытным взглядом, которым тот окинул свою медсестру. Таилась она и в гармоничной непринужденности, с какой он встал и протянул руку, в слегка самоуверенном взгляде широко поставленных глаз, в складках, протянувшихся от ноздрей к уголкам губ. Доктор Шрамм весьма напоминал улучшенную версию короля Карла Второго[92].

В качестве постскриптума к этому наблюдению Аллейн подумал, что доктор Шрамм выглядит как тяжелый, хотя и контролирующий себя пьяница.

Медсестра покинула их.

– Простите, что заставил вас ждать, – сказал доктор Шрамм. – Садитесь, пожалуйста. – Он взглянул на визитку Аллейна, потом на него самого. – Как прикажете обращаться к вам – суперинтендант, мистер или просто Аллейн?

– Это не имеет никакого значения, – ответил Аллейн. – А это инспектор Фокс.

– Садитесь, садитесь же.

Они сели.

– Так в чем дело? – спросил доктор Шрамм. – Только не говорите, что это опять насчет того несчастного происшествия с миссис Фостер.

– Боюсь, именно так. Просто мы обязаны – надеюсь, вы это понимаете – выяснить все до конца.

– Ну да. Конечно.

– Местная полиция попросила нас подключиться к расследованию этого дела. Простите, но мы обязаны пройтись по следам, которые, как вам наверняка кажется, уже исследованы ad nauseam[93].

– Что ж… – Он поднял безупречно ухоженные руки и уронил их. – Нужно так нужно, – сказал он и рассмеялся.

– Ну и славно, – согласился Аллейн. – Насколько я знаю, в ее комнате ничего не трогали с момента ее смерти? Она заперта и опечатана?

– Разумеется. Ваши местные коллеги просили об этом. Честно признаться, это создает неудобство, но ничего.

– Это уже ненадолго, – бодро пообещал Аллейн.

– Рад слышать. Я провожу вас в ее комнату.

– Но прежде мне хотелось бы коротко переговорить с вами.

– Вот как? Да, конечно.

– Я хотел бы узнать, вызывало ли у вас, хоть отчасти, сомнения общее состояние здоровья и душевный настрой миссис Фостер.

Движения Шрамма немедленно приобрели некую скованность.

– Я неоднократно заявлял ее адвокатам, коронеру и полиции, что здоровье миссис Фостер улучшилось и она пребывала в прекрасном настроении, когда я видел ее в последний раз, перед отъездом в Лондон.

– А когда вы вернулись, она была мертва.

– Совершенно верно.

– Вы ведь не диагностировали у нее болезнь Паркинсона, не так ли?

– Именно так.

– Доктор Филд-Иннис полагал, что у нее была эта болезнь в начальной стадии.

– И, разумеется, он имеет право на собственное мнение. В любом случае это не подтвержденный диагноз. Насколько мне известно, доктор Филд-Иннис рассматривает его всего лишь как вероятный.

– Сэр Джеймс Кёртис тоже.

– Весьма возможно. Я не являюсь специалистом по болезни Паркинсона и готов склониться перед их суждением. Конечно, если кто-то намекнул миссис Фостер…

– Доктор Филд-Иннис энергично утверждает, что не делал этого.

– …тогда, безусловно, у нее могла возникнуть причина для беспокойства, депрессии…

– Вам не показалось, что она была встревожена, угнетена?

– Нет.

– А наоборот?

– Наоборот. Да, пожалуй. Она была…

– Да?

– В особенно хорошей форме, – закончил доктор Шрамм.

– И тем не менее вы уверены, что это было самоубийство?

Декоративные часы на письменном столе доктора Шрамма отсчитали секунд пятнадцать, прежде чем он заговорил снова. Подперев подбородок сцепленными ладонями и поджав губы, он посмотрел на Аллейна. Игнорируемый им мистер Фокс тихо кашлянул.

Решительно рубанув рукой, доктор Шрамм хлопнул по столу ладонями и откинутся на спинку кресла.

– Я надеялся, – сказал он, – что до этого не дойдет.

Аллейн ждал.

– Я уже сказал, что она находилась в особенно хорошей форме. Это было преуменьшение. У меня были все основания предполагать, что она впервые за множество лет чувствовала себя такой счастливой.

Он встал, пристально глядя на Аллейна, и громко произнес:

– Она была помолвлена и собиралась выйти замуж.

Складки, пролегавшие между ноздрями и уголками губ, растянулись в подобии улыбки.

– Я ездил в Лондон, – пояснил он, – чтобы купить кольцо.

IV

– Разумеется, я понимал, что это может выйти наружу, – продолжил доктор Шрамм, – но надеялся избежать этого. Она очень беспокоилась о том, чтобы до поры до времени держать в тайне нашу помолвку. Сама мысль о чем-то вроде… посмертного оглашения на следствии, казалась мне недопустимо бестактной. Понятно, какой шум поднялся бы в прессе и какие сплетни поползли бы в округе. Мне, повторяю, была отвратительна сама мысль об этом.

Он начал энергично шагать туда-сюда по комнате, расправив плечи, словно солдат на плацу.

– Я не ищу себе оправдания. Все это было для меня чудовищным шоком. Не могу поверить, что это самоубийство. Особенно когда вспоминаю… Если только что-то совершенно невообразимое случилось между тем, как мы с ней попрощались, и моим возвращением.

– Персонал вы, конечно, опросили?

– Конечно. Она поужинала в постели, потом смотрела телевизор. Чувствовала себя замечательно. Вы, разумеется, видели протоколы дознания и все это знаете. Официант забрал у нее поднос около половины девятого. Она была в ванной, он слышал, как она там поет. А после этого – ничего. Никаких сведений до тех пор, пока я не вернулся и не нашел ее.

– Это, должно быть, оказалось для вас страшным ударом.

Шрамм издал короткий звук, обычно выражающий презрение.

– Можно и так сказать. – И вдруг неожиданно добавил: – А почему вас сюда вызвали? Что это означает? Послушайте, вы что, подозреваете грязную игру?

– А вам такая идея не приходила в голову? – поинтересовался Аллейн.

– Конечно. Поскольку в самоубийство поверить невозможно, идея приходила. Но и в это невозможно поверить. Обстоятельства. Факты. Всё. У нее не было врагов. Кому понадобилось бы это делать? – Он осекся. В лице появилось выражение… чего? Озлобленности? Насмешки? Казалось, он глумился над самим собой.

– Но она бы… – произнес он, – я уверен, что она не…

– Не?..

– Неважно. Это глупо.

– Вы думаете, что миссис Фостер в конце концов доверилась кому-то и рассказала о вашей помолвке?

Шрамм уставился на Аллейна и ответил:

– Именно. Ведь в тот день у нее были посетители, как вам, безусловно, известно.

– Ее дочь, жених ее дочери и мисс Престон.

– И садовник.

– А разве он не оставил цветы у дежурного администратора и не уехал, не повидав миссис Фостер? – спросил Аллейн.

– Так он говорит.

– И ваш дежурный администратор говорит то же самое, доктор Шрамм.

– Да? Ну что ж. Значит, в этом направлении искать нечего. В любом случае сама идея кажется неправдоподобной. Или должна казаться.

Мистер Фокс, используя технику, которую Аллейн имел обыкновение называть «акцией исчезновения», сделал так, чтобы его крупная фигура оказалась не видна. Он отошел от Аллейна как можно дальше, сел на стул, находившийся за креслом доктора Шрамма, прикрыл ладонью – а ладонь у него была широкой – блокнот и, продолжая писать на коленке коротким огрызком карандаша, устремил вежливый взгляд перед собой, не останавливая его ни на чем конкретно. Аллейн и Фокс взяли за правило не смотреть друг на друга, но связь между ними была такова, что Аллейн не сомневался: взгляд Фокса выражает спокойное одобрение, которое означало, что оба они думают одинаково.

– Когда вы говорите «должна казаться», вы имеете в виду мотив? – спросил Аллейн.

Шрамм издал ничего не выражающий смешок. Его неожиданная для врача манера поведения наводила на мысль, что ничто из обсуждаемого для него не важно. Интересно, подумал Аллейн, со своими пациентами он ведет себя так же?

– Я не хочу навязывать вам свои соображения, – сказал Шрамм, – но если быть совершенно-совершенно откровенным, это приходило мне в голову. Мотив.

– Я не восприимчив к навязываемым идеям, – ответил Аллейн. – Так что поделитесь.

– Может, я поднимаю бурю в стакане воды, но мне кажется, что наша помолвка не встретила бы бурной радости в определенных кругах. В ее семье, если говорить без обиняков.

– Вы имеете в виду пасынка миссис Фостер?

– Вы это сказали – не я.

– Какой же у него может быть мотив?

– Я знаю, что мотива как такового у него нет. Но он тянул из нее деньги и донимал ее, и у него весьма позорный послужной список. Ее очень расстроило его появление здесь, и я отдал распоряжение, чтобы его, если он появится, не допускали к ней. И не звали к телефону, если будет звонить. Просто сообщаю вам это, отнюдь не претендуя на то, что это сколько-нибудь важно.

– Но, я думаю, у вас на уме есть что-то еще, я прав?

– Если и есть, я бы не хотел, чтобы этому придавали слишком большое значение.

– Я не придам этому слишком большого значения, надеюсь.

Доктор Шрамм пригладил усы большим пальцем.

– Просто мне пришло в голову, что он мог питать надежду. Хотя ничего определенного на этот счет я не знаю.

– Известно ли вам, что в тот день Картер был на месте событий?

– Нет, неизвестно! – резко ответил он. – Откуда вы это узнали?

– От мисс Престон, – сказал Аллейн.

И снова – тень улыбки, не то чтобы ухмылка и не слишком самодовольная.

– Верити Престон? Неужели? Они с Сиб были старыми подругами.

– Он приехал на том же автобусе, что и Брюс Гарденер. Кажется, его не допустили к миссис Фостер.

– Очень, черт возьми, на это надеюсь, – сказал доктор Шрамм. – И кто же его остановил?

– Прунелла Фостер.

– Молодец.

– Скажите, с медицинской точки зрения и исключительно теоретически: если имела место грязная игра, то каким образом она могла быть осуществлена?

– Ну вот, вы снова за свое! Нет ничего, на это указывающего! Все свидетельствует о самоубийстве, в которое я не могу поверить. Всё. Если, – с горечью добавил Шрамм, – не найдено что-то еще.

– Насколько мне известно, нет.

– Ну, тогда… – Он сделал невыразительный жест, видимо означавший конец разговора.

– Доктор Шрамм, в ее смерти есть один аспект, о котором я хотел бы вас спросить. Зная теперь о ваших особых отношениях, я испытываю неловкость, задавая этот вопрос, понимаю, как неприятно вам возвращаться к этим обстоятельствам…

– Господи боже мой! – взорвался он. – Неужели вы думаете, что я с утра до вечера не «возвращаюсь к этим обстоятельствам»? Железный я, что ли? – Он вскинул вверх руки. – Простите! Вы делаете свою работу. Что вы хотели спросить?

– Насчет не до конца растворившихся таблеток, найденных в горле и на языке. Вы не видите здесь никакой несообразности? Насколько я знаю, таблетки эти легко растворяются в алкоголе. Предполагается, что причина, по которой она не проглотила их, состоит в том, что она потеряла сознание сразу после того, как положила их в рот. Но – простите, если скажу несуразность – разве те таблетки, которые она уже проглотила, успели бы вызвать потерю сознания? В любом случае она не могла быть без сознания, когда клала эти последние таблетки в рот. Я никак не могу этого понять.

Доктор Шрамм обхватил лоб ладонью, нахмурился и медленно покачал головой.

– Простите, – сказал он. – Небольшой приступ мигрени. Да. Таблетки. Вы знаете, что она запивала их виски, а, как вы сами заметили, в алкоголе таблетки растворяются легко и быстро.

– А вам не кажется, что в этом случае они должны были бы раствориться и у нее во рту?

– Я предполагаю, что эти таблетки она уже не запивала виски, иначе бы их проглотила.

– Вы считаете, что миссис Фостер была в достаточном сознании, чтобы положить эти четыре таблетки в рот, но в недостаточном, чтобы запить или проглотить их? Ага, понимаю.

– А что еще могло случиться? У вас есть другие предположения?

– У меня? Я предположений не строю – нам это не позволено. Да, кстати, вы не знаете, составляла ли миссис Фостер завещание – я имею в виду, совсем недавно?

– Об этом, – ответил доктор Шрамм, – я понятия не имею. – И после короткой паузы добавил: – Что-нибудь еще?

– Не знаете, есть ли среди персонала некие Дж. Эм. Джонсон и Марлина Биггз?

– Не имею ни малейшего представления. У меня с руководством отеля нет никаких дел.

– Разумеется, нет. Глупо было спрашивать вас. Выясню у кого-нибудь другого. Если не возражаете, могли бы мы взглянуть на комнату?

– Я вас провожу. – Шрамм нажал кнопку вызова на своем столе.

– Не беспокойтесь, пожалуйста. Просто назовите номер комнаты, мы сами найдем дорогу.

– Нет-нет. Даже не думайте.

Его возражения были прерваны появлением медсестры, которая остановилась в дверях. Это была миловидная, слегка напыщенная дама, чей впечатляющий бюст, обтянутый халатом с профессиональной эмблемой, выдавался далеко вперед.

– Сестра, – обратился к ней доктор Шрамм, – не окажете ли вы мне любезность немного постоять здесь на боевом посту? Я только провожу наших гостей наверх. Я жду звонка из Нью-Йорка.

– Конечно, – безо всякого выражения ответила она.

– Вы, должно быть, сестра Джексон? Очень рад с вами познакомиться. Не уделите ли вы нам минуту-другую? – вклинился Аллейн.

Она в упор посмотрела на доктора Шрамма, и тот нехотя представил:

– Старший суперинтендант Аллейн.

– И инспектор Фокс, – добавил Аллейн. – Может быть, оставим доктора Шрамма дожидаться своего международного звонка, а вы – если вас это не слишком затруднит – покажете нам дорогу в комнату миссис Фостер?

Медсестра продолжала смотреть на доктора Шрамма, и тот начал было: «Да нет, все в порядке, я…», но в этот момент зазвонил телефон. Сестра Джексон сделала движение к аппарату, но Шрамм сам снял трубку:

– Да. Да. Это я. Да, соедините.

– Пойдемте? – сказал, обращаясь к медсестре, Аллейн и открыл дверь.

Шрамм кивнул ей, и медсестра вышла в коридор, словно ее вели под узцы.

– Поедем на лифте? – спросил Аллейн. – Был бы вам чрезвычайно признателен, если бы вы вошли с нами в комнату. Есть один-два вопроса, касающихся места трагедии, которые не совсем прояснены в протоколах. Местные коллеги попросили нас осмотреть комнату. Это всего лишь формальность, но власти всегда весьма щепетильны в подобного рода делах.

– Вот как? – сказала сестра Джексон.

В лифте стало понятно, что она пользуется духами.

Несмотря на свою миловидность, она дама суровая, подумал Аллейн. Черные проницательные глаза, маленький упрямый рот с поджатыми уголками. Довольно скоро она превратится в эдакую бой-бабу.

Комната № 20 находилась на втором этаже в конце коридора и была угловой. Квинтернская полиция официально опечатала дверь, от которой Аллейну дали ключ. Они также приняли меры предосторожности, засунув незаметный кусочек шерсти между дверью и косяком. Сестра Джексон молча наблюдала, как инспектор Фокс, в перчатках, справлялся со всеми этими преградами.

В комнате было темно – в щель между задернутыми шторами проникала лишь узкая полоска дневного света – и стоял удушливый смешанный запах ткани, ковра, выдохшихся духов, пыли и чего-то не поддающегося определению, но крайне неприятного. Сестра Джексон с отвращением фыркнула. Фокс включил свет. Они с Аллейном прошли на середину комнаты, а сестра Джексон осталась у двери.

Вид комнаты напоминал остановленный кадр из мультфильма. Разобранная постель, как будто постоялица только что встала и отправилась в ванную. Одна из подушек и простыня испачканы, словно на них что-то пролили, а другая подушка валяется в изножье кровати. Бутылки из-под виски, стакана и таблеток не было, они, несомненно, находились в распоряжении местной полиции, но неразвернутый пакет, очевидно с книгой, косметичка и наполовину пустая коробка марципанового печенья лежали на столе рядом с лампой. Аллейн заглянул под розовый абажур и увидел стеклянную колбочку на своем месте – закрепленной над лампочкой. Он снял ее и осмотрел. В колбочке не осталось масла, но запах сладкого миндаля все еще ощущался. Он отложил ее в сторону.

На туалетном столике, помимо батареи флаконов и баночек, стояли три фотографии в рамках – все три он видел утром на письменном столе Сибил в Квинтерне: ее хорошенькая дочь, ее второй муж и групповая фотография с ее первым мужем-красавцем, выделявшимся среди своих сослуживцев. Этот снимок был менее выцветшим, и Аллейн внимательно рассмотрел его. Удивительно, что такой Адонис произвел на свет такого уродца, как Клод. Аллейн вгляделся в огромного капрала, стоявшего в заднем ряду, тот дружелюбно щурился ему в ответ. Аллейн сумел разглядеть эмблему у него на груди: оленьи рога в обрамлении… чего? Верескового венка? Кажется, было еще какое-то прозвище. «Молодые олени»? Да, точно. Герцогов Монтрозов так называли. Интересно, через сколько времени после того, как была сделана эта фотография погиб Морис Картер? Клоду должно было быть, наверное, года три или четыре, Аллейн вспомнил рассказ Верити Престон об утерянной марке «Черный Александр». Что за черт, думал он, продолжая разглядывать здоровяка-капрала; какая-то мысль неуловимо вертелась где-то на задворках его памяти, не давая покоя.

Он вошел в ванную. Большая охапка увядших лилий лежала в умывальнике. Пятно зеленоватой засохшей слизи образовалось вокруг слива. От умывальника шел омерзительный запах. «Зловонней плевел лилии гниенье»[94], – припомнил Аллейн.

Вернувшись в спальню, он нашел там безмятежного Фокса и сестру Джексон, всем своим видом демонстрировавшую возмущение.

– Когда вас вызвали, здесь все было точно так, как сейчас? – спросил ее Аллейн.

– Вещи на столе передвинуты. И тела нет, – угрюмо указала она.

– Больше ничего?

– Это непристойно, – ответила сестра Джексон, – все вот так оставить.

– Ужасно, да? Вы можете обрисовать нам, как все было, когда вы прибыли на место происшествия?

Она обрисовала, не спуская с него пристального оценивающего взгляда. По ее словам, она находилась у себя в комнате, собиралась ложиться спать, когда позвонил доктор Шрамм и попросил ее безотлагательно подняться в двадцатый номер. Здесь она нашла его склонившимся над кроватью, на которой лежала миссис Фостер, мертвая и остывающая. Доктор Шрамм обратил внимание Джексон на прикроватный столик с находившимися на нем предметами и велел сходить в процедурную и принести все необходимое для откачивания содержимого желудка. Он наказал ей также ничего не рассказывать никому, кто ей, возможно, встретится.

– Мы понимали, что это ей не поможет, слишком поздно, – сказала она, – но желудок ей очистили. Доктор Шрамм счел, что содержимое следует сохранить, и оно было в запечатанной склянке. Нам пришлось отодвинуть столик от кровати, но больше мы ничего не трогали. Доктор Шрамм строго следил за этим. Очень строго.

– А потом?

– Мы сообщили мистеру Дэлаверу, управляющему. Он, конечно, пришел в ужас. Они не любят, когда что-то подобное случается в отеле. Потом мы пригласили доктора Филд-Инниса из Верхнего Квинтерна, и он сказал, что нужно вызвать полицию. Мы не поняли – зачем, но он сказал, что так положено. И они приехали.

Аллейн заметил, что она все чаще употребляет глаголы в первом лице множественного числа, и ему показалось, что в этом было нечто собственническое. Он тепло поблагодарил сестру Джексон и показал ей глянцевую фотографию тетушки Фокса Элси, которую припас специально для этого случая. Тетушка Элси стала чем-то вроде кода для Аллейна с Фоксом, они использовали ее как предупредительный сигнал – когда один хотел насторожить другого, не привлекая постороннего внимания. Сестра Джексон сказала, что никогда не видела этой женщины, и была предсказуемо заинтригована. Аллейн вернул снимок в конверт и, извинившись за причиненное беспокойство, отпустил медсестру. Положив на ладонь носовой платок, он открыл ей дверь, сказав при этом:

– Не обращайте внимания. Мы это делаем больше «для имиджа». До свидания, сестра.

Проходя между ним и Фоксом, она задела рукой его руку, после чего заспешила по коридору – сто пятьдесят фунтов энергичной женственности.

– Вот так штука, – сказал Фокс задумчиво.

– Установила контакт?

– En passant[95], – признался он на своем правильном французском. – А вы, мистер Аллейн?

– En passant, moi aussi[96].

– Вы полагаете, – все так же задумчиво спросил Фокс, – она знала о помолвке?

– А вы?

– Если знала, я бы сказал, что ей это не должно было понравиться.

– Давайте поторопимся. Запакуйте колбочку, пожалуйста. Попросим сэра Джеймса взглянуть на нее.

– На предмет, не налил ли кто-нибудь в нее синильной кислоты?

– Что-то в этом роде. В конце концов, запах миндаля ведь действительно ощущается. Все дело в «Оазисе», скажете вы, и, боюсь, будете правы.

Когда они шли к выходу, женщина-администратор окликнула их и сказала, что постаралась разведать что смогла насчет того электрика. Никто о нем ничего не знал, кроме дежурившей в тот день девушки, которая передала ему цветы для миссис Фостер. Он сказал ей, что его вызвали починить светильник в двадцатом номере и жившая в нем дама, когда он ходил в машину за новой лампочкой для ее настольной лампы, попросила его на обратном пути захватить для нее цветы. Описать его дежурная не могла, сказала только, что он был худощавый, невысокий, учтивый, что на нем не было рабочей формы, но были очки.

– Что вы об этом думаете? – спросил Аллейн, когда они вышли за дверь.

– Занятно, – ответил Фокс. – Подозрительно. Но, как ни посмотри, – не убедительно.

– В настольной лампе не было новой лампочки. Там старая лампочка, помутневшая на верхушке. Вот-вот перегорит.

– Однако лилии в умывальнике лежат.

– Верно.

– И что теперь?

Аллейн взглянул на часы.

– У меня встреча с коронером через час. В Верхнем Квинтерне. А тем временем пусть Бейли и Томпсон осмотрят комнату очень тщательно. Каждый дюйм.

– Что искать?

– Как обычно. Скрытые отпечатки, в том числе, разумеется, отпечатки сестры Джексон – они есть на фотографии тетушки Элси. Отпечатки Шрамма должны быть на обертке книги, а Прунеллы Фостер и ее матери – на косметичке. Горничные сделали полную уборку в комнате тем утром, так что все, что обнаружится, оставлено в течение дня. Мы еще не закончили с этой тошнотворной комнатой, Фокс. Отнюдь не закончили, черт возьми.

Глава 5

«Ренклод» (II), комната № 20

«…Ввиду данных обстоятельств, уважаемые члены жюри, – сказал коронер, – предлагаю вам подумать о том, что наиболее уместным решением было бы снова отложить эти слушания sine die[97]».

Неудивительно, что члены жюри охотно воспользовались рекомендацией коронера, и люди, так или иначе связанные с покойной Сибил Фостер или в силу обязанностей вынужденные разбираться в обстоятельствах ее смерти, – ее дочь, ее поверенный, ее старейшая подруга, ее садовник, врач, которому она дала отставку, и врач, который стал ее женихом, – покинув зал, вышли в вековую деревенскую тишину Верхнего Квинтерна. Среди них был и ее пасынок, который в результате ее смерти унаследовал право на пожизненное владение всем имуществом, оставленным ее первым мужем. Ее последнее, нелепое завещание не дезавуировало этого его права, как, по словам мистера Рэттисбона, и само оно не могло быть дезавуировано. Дж. М. Джонсон и Марлина Биггз, горничные второго этажа отеля, смущенно хихикая, признались, что были свидетелями его подписания за неделю до смерти миссис Фостер.

Это завещание и стало главной сенсацией состоявшихся слушаний. Никто не был так уж поражен унаследованными Брюсом Гарденером двадцатью пятью тысячами фунтов, но условие, касавшееся Свинглтри, и невероятно щедрое наследство, отписанное доктору Шрамму, повергло зал суда в ступор. Три репортера из провинциальных газет пришли в невероятное возбуждение. У Верити Престон, которая присутствовала на слушаниях, поскольку ее крестница этого, судя по всему, хотела, появилось дурное предчувствие растущей публичности произошедшего.

Слушания, как и в прошлый раз, проходили в церковном зале. Шпиль Сент-Криспина-в-Квинтерне отбрасывал тень на открытое пространство у подножия ступенек, ведущих в церковь. Местные жители называли его «лужайкой», но на самом деле это была не более чем неухоженная округлая площадка, выдававшаяся вбок от аллеи. Верхний Квинтерн считался самостоятельной деревней только благодаря церкви и был самым маленьким селением в окру́ге; название «деревушка» подошло бы ему гораздо больше.

Солнечный свет, рассеянный осенним туманом, отсутствие ветра и – пока не заработали автомобильные моторы – каких бы то ни было звуков, кроме сугубо деревенских, создавали впечатление отрешенности от всего, кроме укоренившихся обычаев кентской глубинки. Так или иначе, подумала Верити, несмотря ни на какие вторжения, непрерывность традиции сохраняется. А потом ей пришло на ум, что именно нынешнее «вторжение» заронило эту мысль ей в голову.

Интересно, не захочет ли молодой мистер Рэттисбон повторить их «пиршество», подумала она и решила подождать его появления. Люди выходили случайными группами, которые тут же распадались. У них был такой вид, будто они оказались вовлечены в какие-то общественные потрясения.

Прунелла вышла, сопровождаемая по бокам Маркосами. Было видно, что она шокирована, Гидеон держал ее за руку, а его отец, ссутулившись, склонял над ней свою изящную голову. И снова у Верити возникло ощущение, будто они буквально всасывают в себя Прунеллу.

Увидев крестную, та что-то сказала мужчинам и подошла к ней.

– Крестная Вэ, ты уже знаешь? Я хотела тебе сообщить. Это будет послепослезавтра, в четверг… Они отдадут… они сказали, что мы можем…

– Что ж, дорогая, – прервала ее Верити, – это хорошо. В котором часу?

– В три. Здесь. Я почти никому не говорю – только таким старым друзьям, как ты. И букеты будут из нашего сада. Правильно?

– Очень правильно. Хочешь, чтобы я тебя привезла? Или ты…

Прунелла немного замялась, потом ответила:

– Это очень мило с твоей стороны, крестная Вэ. Гидеон и папа Эм меня привезут, но не могли бы мы сесть вместе? Пожалуйста.

– Конечно, – согласилась Верити и поцеловала ее.

Из дома вышли члены жюри. Некоторые, отделившись от группы, направились к автобусной остановке, другие – к своим машинам. Хозяин «Пасскойн армз» в сопровождении троих коллег-присяжных двинулся к своему пабу. Коронер появился вместе с мистером Рэттисбоном. Остановившись на крыльце и глядя себе под ноги, они о чем-то беседовали. К ним присоединились еще два человека.

Прунелла, которая все еще держала Верити за руку, спросила:

– А это кто? Ты не знаешь? Вон тот, высокий?

– Это тот самый человек, который приезжал ко мне, суперинтендант Аллейн.

– Понимаю, что ты имела в виду, когда рассказывала о нем.

Трое представителей провинциальной прессы бросились к Аллейну и стали его о чем-то расспрашивать. Аллейн посмотрел поверх их голов на Верити, и, словно приняв сигнал, она встала так, чтобы заслонить Прунеллу. В этот момент из зала вышел Брюс Гарденер, трое журналистов сразу же окружили его.

Аллейн направился к Верити и Прунелле.

– Доброе утро, мисс Престон, – сказал он. – Я так и думал, что вы будете здесь. – И, обернувшись к Прунелле, продолжил: – Мисс Фостер? Надеюсь, ваша восхитительная миссис Джоббин сообщила вам, что я заезжал? Она была очень любезна и позволила мне войти в дом. Так она говорила вам?

– Да. Простите, что меня не оказалось дома.

– Нет никакой нужды беспокоить вас на данный момент. Это я прошу прощения, у вас такой тяжелый период. Вероятно, мне придется попросить вас о встрече в один из ближайших дней, но только если в этом будет реальная необходимость, обещаю.

– Хорошо, – сказала Прунелла. – Как пожелаете.

– Мой дорогой Аллейн, – прозвучал голос из-за спины Верити. – Как приятно снова встретиться с вами.

К ним незаметно подошли мистер Маркос с Гидеоном. С их появлением атмосфера этой маленькой сценки сразу же переменилась. Мистер Маркос обнял Прунеллу за плечи и выразил Аллейну восхищение тем, как чудесно смотрится в его доме картина Трой. «Вы непременно должны прийти и увидеть это сами». Он обратился к Верити за подтверждением и неуловимым изменением тона дал понять, что ее ответ для него очень важен. Верити вспомнила, как восторженно отозвалась о нем бедная Сиб, до того как она невзлюбила Маркосов. Она сказала тогда, что Николас Маркос «утонченный» и «принадлежащий к высшему свету» мужчина. «К тому свету, к которому я не принадлежу, – подумала Верити, – но у нас, тем не менее, есть кое-что общее».

– Мисс Престон не даст мне соврать, – сказал мистер Маркос, – ведь правда?

Верити собралась с духом и подтвердила: картина блестящая и смотрится в доме великолепно.

– Автору будет приятно узнать, – поблагодарил Аллейн и обратился ко всем: – Кажется, сюда направляются господа газетчики. По-моему, мисс Фостер лучше исчезнуть.

– Да, конечно, – быстро подхватил Гидеон. – Дорогая, пойдем в машину. Скорее.

Но все участники событий вдруг оцепененели, никто не двинулся с места. Повернувшись, Верити увидела, что из церковного зала на солнечный свет вышел доктор Шрамм. Репортеры сомкнулись вокруг него.

Неподалеку была припаркована красивая машина. Верити подумала, что она, должно быть, принадлежит ему и, чтобы к ней подойти, Шрамму придется пройти мимо них. Не могут же они вдруг все разбежаться.

Он сказал что-то – «без комментариев», догадалась Верити – представителям прессы и поспешно направился к машине.

– Доброе утро, Верити, – проходя мимо, сказал он и приподнял шляпу. – Привет, Маркос, как поживаете? Здравствуйте, суперинтендант. – Потом, сделав паузу и посмотрев на Прунеллу, коротко поклонился и продолжил свой путь.

«Хорошо вышел из положения, – подумала Верити, – самообладания ему не занимать». Она разозлилась на Шрамма за то, что он включил ее в свое маленькое представление.

– Все мы делаем ошибки, – сказал мистер Маркос. – Пойдемте, дети.

Оставшись наедине с Аллейном, Верити решила, что он имел в виду свой званый ужин.

– Мне надо идти, – сказала она. Ей казалось, что смерть меняет правила поведения. Человек не говорит: «Увидимся послезавтра», если встреча должна состояться на похоронах.

Ее машина стояла рядом с машиной Аллейна, поэтому он пошел вместе с ней. Доктор Шрамм, проезжая мимо, помахал им рукой в перчатке.

– Эта девочка переносит свое горе весьма стойко, – заметил Аллейн. – Не правда ли?

– Да. Думаю, вы правы. Ее поддерживает помолвка.

– Ну да, с молодым Маркосом? И, догадываюсь, поддерживает еще ее крестная.

– Я? Вовсе нет. Во всяком случае, не настолько, насколько мне хотелось бы.

Он дружелюбно хмыкнул, открыл ей дверцу машины и стоял рядом, пока она застегивала ремень безопасности. Верети хотела было уже попрощаться, но вдруг передумала.

– Мистер Аллейн, – обратилась она к нему. – Наверное, утверждение завещания должно быть уже назначено или как там заведено?

– Это еще не fait accompli[98], но это дело будущего. Если, конечно, она не составила еще одного, более позднего завещания, что маловероятно. Можно мне сообщить вам кое-что совершенно конфиденциально?

Удивившись, Верити ответила:

– Я умею хранить тайны, но если это нечто, о чем я захочу поговорить с Прунеллой, лучше не рассказывайте мне ничего.

– Не думаю, что вам этого захочется, но в любом случае для Прунеллы я делаю исключение. Доктор Шрамм и миссис Фостер были помолвлены и собирались пожениться.

В наступившей тишине, которую Верити была не в состоянии нарушить, ей пришло в голову, что информация эта не так уж и неожиданна. В ней была даже своя логика, если принять во внимание характеры Сиб и Бейзила Шрамма.

– Ошеломляющая новость, правда? – заметил Аллейн.

– Нет-нет, – услышала она собственный голос. – Не такая уж ошеломляющая. Я просто пытаюсь ее переварить. А почему вы сообщили это мне?

– Отчасти потому, что думал: возможно, миссис Фостер поделилась ею с вами в тот день. Но главным образом из-за того, что мне показалось: вам может быть неприятно узнать об этом случайно.

– Значит, это станет известно? Он собирается сделать это достоянием гласности?

– Ну, я не уверен, – ответил Аллейн. – Во всяком случае, мне он об этом сообщил.

– Это объясняет завещание.

– В общем, конечно, да.

– Бедная Сиб, – непроизвольно вырвалось у Верити. – Надеюсь, это не выйдет наружу. Ради Пру.

– Она была бы сильно огорчена?

– Полагаю, да. А вы так не думаете? Молодые люди страшно расстраиваются, если считают, что их родители выставляют себя на посмешище.

– А женщина, помолвившись с доктором Шраммом, выставляет себя на посмешище?

– Да, – твердо заявила Верити. – Выставляет. Знаю по себе.

II

После ухода Аллейна Верити еще какое-то время неподвижно сидела в машине, недоумевая: что на нее нашло, зачем она призналась ему в том, что случилось двадцать с лишним лет назад и о чем она никому еще никогда не рассказывала? А тут – полицейскому! Мало того, полицейскому, который должен, судя по тому, как обстоят дела, проявлять острый профессиональный интерес к Бейзилу Шрамму, считать его – да, почти наверняка – считать «подозреваемым». Она похолодела, когда заставила себя довести до конца цепочку рассуждений: подозреваемым в деле, которое может оказаться грязной игрой, обернувшейся – чего уж тут миндальничать – убийством.

Аллейн не стал копать глубже, судя по всему, ему это было не так уж и интересно. Просто сказал: «Вот как? Простите, что вызвал неприятное воспоминание», сделал какое-то незначительное замечание и распрощался. Он отбыл вместе с каким-то спутником-здоровяком, который не мог быть никем иным, кроме как коллегой-полицейским. Мистер Рэттисбон с видом чрезвычайной занятости тоже сел в свою преклонного возраста машину и покинул место событий.

Верити продолжала сидеть неподвижно, с несчастным видом. Несколько местных жителей медленно прошли мимо. Викарий и Джим Джоббин, который исполнял обязанности церковного сторожа, вышли из церкви и остановились, глядя на побитые непогодой надгробья. Викарий указал куда-то вправо, и они двинулись в том направлении в обход церкви. Верити передернуло: она поняла, что они обсуждают место для новой могилы. Самые дальние предки Сибил лежали в фамильном склепе, но между деревьями позади южного трансепта имелся еще один родовой участок Пасскойнов.

Потом она увидела, как Брюс Гарденер в своем костюме из харрисовского твида вышел из зала, поднялся по ступенькам к церкви, проследовал в обход нее за викарием и Джимом и скрылся из виду. Верити заметила его на слушаниях. Чинный и торжественный, он сидел с прямой спиной в задних рядах, возвышаясь над соседями, натруженные руки лежали на коленях. Она подумала, что, вероятно, Брюс пошел спросить у викария насчет похорон и цветов из сада Квинтерн-плейса. Если так, это было очень любезно с его стороны. Наверное, ей и самой нужно предложить помощь в украшении церкви цветами. Следует подождать викария и поговорить с ним.

– Доброе утро, – произнес Клод Картер, наклоняясь к окну со стороны пассажирского сиденья.

Сердце у Верити подпрыгнуло к самому горлу. Она смотрела в боковое окно водительского сиденья, а он, должно быть, зашел сзади, из слепой для нее зоны.

– Простите, – ухмыльнулся он. – Я напугал вас?

– Да.

– Виноват. Я просто хотел спросить, не подбросите ли вы меня до поворота. Если, конечно, вы едете домой.

Ничего не хотелось бы ей меньше этого, но она сказала: хорошо, если он подождет, пока она сходит в церковь. Он ответил, что не спешит, и сел в машину. Верити заметила, что он сбрил свою реденькую бороденку и постригся, теперь его волосы имели классическую длину. Аккуратно одетый, он выглядел не так жалко, как обычно. В его облике появился даже намек на самодовольство.

– Курить можно? – спросил он.

Она оставила его прикуривавшим сигарету, которую он опасливо прикрывал ладонью, словно боялся, что кто-нибудь выхватит ее у него изо рта.

Поднявшись по ступенькам, она столкнулась с викарием, возвращавшимся с кладбища вместе с Брюсом и Джимом. К ее удивлению, Джим, лысый мужчина с громким голосом, оказался согнутым пополам. Викарий нависал над ним.

– Просто беда эта проклятая поясница! – прокричал Джим. – Согнулся, чтоб выдернуть чертовы ворсянки, – и вот, полюбуйтесь на меня. Как я теперь свое дело делать буду?

– Да уж, не повезло, – сказал викарий. – О, приветствую вас, мисс Престон. У нас, как видите, неприятность. Джима скрутило люмбаго.

– Осилит он по ст’пенькам-т’ спустицца – вот чего меня интр-ресует? – взволнованно спросил Брюс. – Погоди, пар-ря, давай мы тебя сведем вниз.

– Не, не надо. Справлюсь, если вы не будете надо мной кудахтать, хорошо?

– Джим! – воскликнула Верити. – Какая неприятность! Я отвезу вас домой.

– Не, мисс Престон, это не впервой. И раньше бывало, и еще будет. Мне лучше, когда я сам с собой ковыряюсь. Знаете, что я сделаю? Я за перила ухвачусь. Только… – Он вдруг вскрикнул от пронзившей его острой боли. – Я б вам был благодарен, если б вы на меня не глядели.

– А может, лучше… – начал было викарий.

Джим, двигавшийся, как дряхлый дед из викторианской мелодрамы, дотянулся до перил и, вцепившись в них, крикнул:

– Я ж работать теперь не смогу!

Наступившую неловкую тишину прервал Брюс.

– Не тр-рави себя, – сказал он. – Никаких пр-роблем. Ежли святой отец р-разр-решит, я выкопаю яму за тебя, еще и за честь почту. Сделам.

– Полных шесть футов, имей в виду.

– Ну, эт-то уж как п’ложено! – ответил Брюс. – Все шесть выкопаю. У меня ж злотые р-руки, особо для копания.

– Ну, ладно, давай, – сказал Джим и начал сползать по ступенькам.

– Это самое удачное решение, Брюс, – обрадовался викарий. – Ну что, оставим Джима одного, раз он так хочет? – и он повел остальных в церковь.

Сент-Криспин-в-Квинтерне была одной из многочисленных приходских церквей, которые, словно мильные столбы, размечают всю историю английской сельской глубинки, – стойкие ополченцы против разрушительного действия времени. Ее колокола обладали чудесным звоном, и хотя бить в них теперь было небезопасно, церковь могла похвалиться несколькими ценными медными украшениями, прекрасным витражом в восточном окне и удивительным – в северном: он изображал – поразительное тщеславие! – одного из Пасскойнов, странно похожего на сэра Артура Конан Дойла, с моржовыми усами и в полных доспехах – ни дать ни взять эдвардианский святой Михаил, только без нимба. Согласно легенде, он встретил свою кончину в африканском велде[99]. Верити и двух мужчин овеял привычный церковный дух сырости, чуть ослабленный двумя парафиновыми нагревателями.

Верити объяснила, что хотела бы помочь украсить церковь цветами. Викарий сказал, что попечение над всеми медными вазами строго распределено между пятью членами Женской гильдии. Она поняла, что любая попытка нарушить эту процедуру будет воспринята как скрытое посягательство на иерархию.

– Но они будут благодарны, если вы принесете цветы, – добавил викарий.

Брюс сказал, что в квинтернском саду сейчас цветут любимые Сибил поздние розы и что, как ему кажется, было бы хорошо, чтобы они проводили ее в последний путь. Дрогнувшим голосом он пробормотал, что и название у них подходящее – «Покой».

– И они лучше, чем большинство др-ругих цветов, сохр-раняются без воды, – добавил он и высморкался.

Верити и викарий горячо поддержали его предложение, и Верити оставила мужчин заканчивать, как она догадывалась, приготовления к выкапыванию могилы для Сибил.

Выйдя на крыльцо, она увидела, что Джим Джоббин на четвереньках достиг подножия лестницы и жена помогает ему встать. Верити подошла к ним. Миссис Джим объяснила: она направлялась на обед и увидела, как Джим сползает задом наперед с последней из четырех ступенек. Тут по тропинке до их дома всего ничего, хором напомнили они Верити, когда Джим поднялся на ноги, обхватив жену, словно ствол дерева.

– Джиму полегчает, как только он выпрямится, – сказала миссис Джим. – Ему полезно пройтись.

– Это ты так думаешь, – простонал ее муж, но распрямился, прорычав при этом проклятье. И они медленно направились к дому.

Верити вернулась в машину, где на пассажирском сиденье вальяжно развалился Клод. Он слегка подобрал ноги, перегнулся через водительское место и открыл ей дверцу.

– Прямо как в театре, – сказал он. – Бедный старик Джоббин. Вы видели, как он тараканом сползал по ступенькам? Фантастика! – Он заржал в голос.

– Люмбаго – не предмет для шуток, если человек им страдает! – рявкнула Верити.

– Зато уморительно смешная шутка, если не страдает.

Она доехала до угла, где дорога, ведущая в Квинтерн-плейс, уходила налево.

– Вас устроит выйти здесь, – спросила она, – или вы хотите, чтобы я подвезла вас дальше?

Он сказал, что не хочет доставлять ей лишних хлопот, однако не сделал попытки выйти.

– Как вам слушания? – спросил он. – Должен сказать, мне показалось, что что-то у них там неладно.

– Неладно?

– Ну, понимаете, я хочу сказать, что этот необычный полицейский детектив думает, будто напал на след. И снова эта отсрочка. Очевидно, что они что-то подозревают.

Верити промолчала.

– Что нельзя считать хорошей новостью, – продолжил Клод. – Не так ли? Во всяком случае, для этого лекаря, Шрамма. Или, если уж на то пошло, для этого простолюдина-садовника.

– Не думаю, что вам стоит строить предположения, Клод.

– Предположения?! Я ничего не предполагаю, но люди, безусловно, косятся. Не думаю, что я чувствовал бы себя уютно, окажись я на месте этих двоих, вот и все. Тем не менее они получат свои жирненькие наследства, что будет для них большим утешением. Я бы легко смирился с косыми взглядами за двадцать пять тысяч фунтов. А еще легче – за состояньице Шрамма.

– Мне нужно домой, Клод.

– Так или иначе, меня ничто не коснется. Господи, уж я им распоряжусь! Жаль только, этот реликт Рэттисбон говорит, что наследство будет недосягаемо, пока завещание не пройдет утверждение, апробацию или как там это у них называется. Но, наверное, мне можно занять денег в ожидании вступления в наследство, как вы думаете?

– Я опаздываю.

– Похоже, никому не кажется, что это немного неприлично со стороны Сибил оставить двадцать пять тысяч наемному садовнику, которого она приняла на работу всего несколько месяцев назад. Очевидно, что он ее здорово охмурил. Я мог бы вам кое-что порассказать об этом мистере садовнике Садовнике.

– Клод, мне надо ехать.

– Да. Хорошо.

Он выбрался из машины и хлопнул дверцей.

– Спасибо, что подвезли, – сказал он на прощание. – Увидимся на похоронах.

Обрадовавшись, что избавилась от него, но пребывая в непонятной апатии, Верити посмотрела ему вслед. Даже со спины в его походке можно было угадать какую-то скрытую веселость, какое-то несвойственное ему самодовольство. Он свернул на дорогу, ведущую в Квинтерн-плейс, и исчез.

«Интересно, чем он кончит?» – подумала Верити.

Она проехала своей дорогой до маленькой улочки и, придя домой, разогрела скромный обед. Но оказалось, что у нее совсем нет аппетита.

День был милостиво солнечным, однако Верити казался гнетущим. Она почувствовала, что испытала бы едва ли не облегчение, если бы ясное небо до самого горизонта затянулось наползающими друг на друга облаками. Ей пришло на ум, что такие писатели, как Ибсен и Диккенс, во всех других отношениях не имеющие ничего общего между собой, были правы, когда делали грозу, метель, туман и огонь спутниками людских тревог. И еще Шекспир, мысленно добавила она. Мы эстетически обедняем себя, когда отказываемся от преимуществ символизма.

Верети закончила переделку пьесы и отправила ее своему агенту. Не было ничего необычного в том, что, закончив текущую работу и очистив стол, она начинала испытывать нервный порыв сразу же приступить к чему-нибудь новому. Вот и теперь она размышляла, не обратить ли свежий взгляд на старую как мир тему: неглупая женщина увлекается негодяем, второсортным шармёром на старомодном жаргоне Верити, которого эта женщина ничуть не уважает, но не может преодолеть влечения к нему. Интересно, если бы она смогла успешно родить такую пьесу, удалось бы избавиться от привидения, которое вернулось, чтобы изводить ее?

Когда на том, первом званом ужине у Маркоса Верити обнаружила, что фальшивый магнетизм Бейзила Шрамма улетучился, это принесло ей большое облегчение. А что она чувствует теперь, когда на него наползла тень подозрений? И зачем, о господи, зачем она сделала Аллейну признание? Ее воображение распалялось. Теперь он не оставит ее в покое, захочет узнать больше о Бейзиле. Может спросить, попадал ли тот когда-либо в передряги, и что ей тогда ему сказать?

В то же самое время Аллейн, возвращавшийся вместе с Фоксом в «Ренклод» через Мейдстоун, говорил:

– История становится скверной. У нее эти слова вырвались без какого бы то ни было побуждения с моей стороны, и, думаю, теперь она сама этому удивляется. Готов биться об заклад, дело не только в хищном мужчине-изменнике и униженной женщине, хотя и это тоже наверняка имело место.

– Это может как-то пролить свет на его прошлое?

– Нам, разумеется, придется это выяснить. Знаете, что, по-моему, она сделает?

– Откажется говорить?

– Именно. Нет в характере Верити Престон той «ярости, которой ад сильней не знает»[100].

– Что ж, – резонно заметил Фокс, – раз он так уверенно держится, придется нам самим покопаться в его прошлом. С чего начнем?

– С изучения заднего плана. Надо проверить медицинскую сторону дела. Диплом он получил в Лозанне или где-то в тех краях. Выясните год и научную степень. Проверьте, не вел ли он постоянную практику здесь или в США. Это может оказаться пустой тратой немалого времени, но сделано быть должно, Фокс. И вот еще: обзвоните книжные магазины и магазины канцелярских принадлежностей в Мейдстоуне, узнайте, не покупал ли кто в последнее время бланков завещания. Если нет – проверьте на этот счет ближайшие деревни и городки, а также окрестности «Ренклода».

– Надеюсь, раскидывать сети до Лондона не придется.

– И я горячо на это надеюсь. Но не падайте духом, вероятно, удастся это узнать у свидетелей – Джи Эм Джонсон или Марлины Биггз, а может, это вместилище плотских наслаждений, сестра Джексон была послана в свой выходной заскочить в канцелярский магазин.

Доехав до «Ренклода», они узнали ответ. Джонсон и Биггз проводили свои выходные вместе и за неделю до того, как умерла миссис Фостер были посланы сделать покупки в канцелярском магазине деревни Сливовая. Миссис Фостер дала им денег и сказала, чтобы они сходили в кино и угостились чаем.

– Чудесно, – сказал Аллейн. – И как был фильм, интересный?

Девушки разразились стыдливым смехом.

– Понятно. Один из этих?

– Ну!

– Кто-нибудь еще знал, что вы собираетесь за покупками?

– Нет, никто, – ответила Джи Эм Джонсон.

– Да нет, знал, ты что, с ума сошла? – возразила Марлина Биггз.

– Да нет же.

– Знал-знал. Доктор знал. Он вошел, как раз когда она с нами разговаривала.

– Доктор Шрамм вошел и услышал ваш разговор? – небрежно уточнил Аллейн.

Они подтвердили это и вдруг утратили всякий интерес к беседе.

– Ну, что ж, девушки, желаю насладиться очередным разухабистым фильмом и наесться булочек с кремом.

Закончив беседу с девушками, Аллейн пошел к управляющему отелем, которому их визит доставил наименьшее удовольствие. Тот поспешно провел их в свой кабинет, предложил что-нибудь выпить и явно обрадовался, когда они отклонили его предложение.

– Я хотел узнать насчет комнаты, – начал он. – Как долго она еще будет вам нужна? К следующей неделе мы ожидаем наплыв гостей, так что она нам очень понадобится, понимаете ли.

– Надеюсь, это наш последний визит, – бодро сказал Аллейн.

– Не сочтите за невежливость, но я тоже надеюсь. Хотите, чтобы кто-нибудь вас проводил наверх?

– Мы сами, спасибо. Пошли, Фокс, – Аллейн быстро направился к лифтам. – En avant[101]. Наступает один из ваших любимых моментов.

Второй этаж казался пустынным. Они бесшумно дошли по затянутому ковровой дорожкой коридору до комнаты номер двадцать. Дактилоскопист и фотограф закончили здесь свою работу, и дверь оставалась опечатанной. Фокс уже было собрался сорвать печать, когда Аллейн остановил его:

– Одну секундочку. Взгляните на это.

Напротив двери, ведущей в спальню, имелась ниша, занавешенная шторой. Он приподнял штору и увидел пылесос.

– Очень удобное укрытие, не правда ли? У вас фонарь с собой?

– Совершенно случайно – да, – ответил Фокс и передал ему фонарь. Аллейн вошел в нишу и задернул штору.

В дальнем конце коридора лифт, прежде чем остановиться, издал подвывающий звук. Из него вышли сестра Джексон и еще какая-то женщина. Фокс, с проворностью, удивительной для человека его габаритов, шмыгнул в нишу вслед за своим начальником.

– Сама лично, собственной персоной, – шепнул он. Аллейн выключил фонарь.

– Она вас видела?

– Видела, но не узнала.

– Это невозможно. Стоит раз увидеть…

– И кто-то еще вышел из лифта.

– Вам незачем прятаться, дуралей. С какой стати?

– Она меня смущает.

– За вами штора оттопыривается.

Однако было уже поздно. Штору внезапно отдернули, и за ней возникла сестра Джексон. Она испуганно вскрикнула.

– Доброе утро, сестра, – сказал Аллейн и включил фонарь, направив луч прямо ей в лицо. – Простите, что напугали вас.

Она скрестила руки на своей внушительной груди.

– Что вы делаете в чулане?

– Рутинная процедура. Не беспокойтесь.

– А вы не светите мне в лицо фонарем. Выходите оттуда.

Они вышли.

– Вы меня ошарашили, – придя в себя, уже более миролюбивым тоном, хотя и с оттенком обиды протянула она.

– Вы нас тоже, – сказал мистер Фокс. – Приятно ошарашили, – добавил он лукаво.

– Да уж, представляю.

Стоя между ними с поднятой головой, она метнула короткий взгляд на одного, потом на другого. Ее бюст плавно колыхался. Она назвала Аллейна Диком Эмери[102], и он ожидал, что сейчас она добавит: ах, проказник.

– Мы действительно приносим вам свои искренние извинения, – сказал он.

– Хотелось бы надеяться. – Она положила свою пухлую руку на его ладонь, сомкнутую вокруг фонаря. Он удивился, ощутив, что ее рука заметно дрожит, и увидев, что она побледнела. Тем не менее она продолжала говорить в игривом тоне, хотя голос звучал нетвердо:

– Думаю, мне следует простить вас, но только при условии, что признаетесь, что вы там делали.

– Я там кое-что заметил.

Аллейн повернул свободную кисть ладонью вверх и разжал пальцы. На руке лежала смятая головка розовой лилии: цветок совсем увял, коричневая пыльца испачкала ладонь.

– Думаю, она из последнего букета миссис Фостер. Интересно, что делал электрик в чулане?

Сестра Джексон изумленно уставилась на него.

– Электрик? Какой электрик?

– О, пусть это вас не беспокоит. Простите нас, пожалуйста. Продолжим, Фокс. До свидания, сестра.

Когда она, чопорная и полногрудая, удалилась, Аллейн сказал:

– Хочу еще раз взглянуть на эту кладовку. Только не устраивайте больше никаких очных ставок. Стойте здесь.

Он вошел в нишу, задернул штору и оставался там несколько минут. А снова присоединившись к Фоксу, объявил:

– Они тут не так уж торопятся с уборкой. На полу полно пыли и отпечатков – горничных, наверное, но в дальнем конце, в углу напротив пылесоса, куда обычно никто не заходит, есть отпечатки ног, правой и левой, стоявших рядышком, почти касаясь стены каблуками. Мужские туфли на каучуковой подошве, а рядом с ними… угадайте.

Он разжал ладонь и показал еще один увядший цветок лилии.

– Возле самой шторы тоже есть следы, но они затоптаны горничными и еще кое-кем. Как вы думаете, кем?

– Ну ладно, ладно – мною.

– Когда спустимся, примем вид настоящих ищеек и спросим у дежурной администраторши, не обратила ли она внимания на ноги электрика.

– Ну, тут уж нужна супернаблюдательность, – сказал Фокс. – Вряд ли она такое заметила.

– В любом случае Бейли и Томпсону придется поработать. Пошли.

Когда они оказались в комнате номер двадцать, Аллейн сразу прошел в ванную, где в умывальнике все еще гнил зловонный букет. Было очевидно, что находки из чулана точно ему соответствуют, и даже можно было определить стебли, от которых отломились цветы.

– Значит, беру на заметку – найти электрика? – спросил Фокс.

– Вы предвосхищаете все мои просьбы.

– Как насчет этого садовника? По фамилии Гарденер. Не думаете, что он мог прошмыгнуть обратно со своими цветами, когда мисс Фостер и те, кто были с ней, уехали?

– Не похоже, – ответил Аллейн. – Если только он не сложился пополам. Администраторша говорит, что электрик был худощавый, небольшого роста и в очках. А в садовнике шесть футов три дюйма росту, и фигура у него крупная. И он не носит очков.

– Это тот парень, который сидел на слушаниях в харрисоновском костюме?

– Да. Я хотел вам на него указать.

– Я и сам догадался.

– Клод Картер, между тем, напротив – невысок, худощав, в очках и так же, как наш электрик и несколько миллионов других мужчин, не носит рабочей униформы.

– А мотив? Он в любом случае получает от состояния миссис Фостер свой кусочек, доставшийся от ее первого мужа.

– Это правда.

– Если спросить, знает ли тут кто-нибудь об электриках, окажется, что никто ничего не знает, – предрек Фокс.

– А если спросить, на каком автобусе Картер вернулся в Квинтерн, получим весьма смутный ответ.

– А если спросить, видел ли его кто-нибудь где-нибудь…

– С лилиями или без… Припоминаю, что в гардеробе заметил пустую картонную коробку и бумажную хозяйственную сумку. Фокс, не могли бы вы засунуть эти мерзкие лилии в коробку? Только те, что найдены в чулане, с ними вместе не кладите. А я хочу еще раз взглянуть на подушки.

Те лежали точно так же, как и в прошлый раз, – числом три, в роскошных наволочках из тонкого льна с вышивкой ришелье, отделанные лентами. Она привезла их с собой, подумал Аллейн. Даже в «Ренклоде» так далеко в роскоши не заходили.

На маленькой подушке осталась вмятина от ее живой или мертвой головы. Самая большая подушка лежала в изножье кровати и была гладкой. Аллейн перевернул ее. Нижняя поверхность оказалась смята практически в самом центре – смята и испачкана: похоже, прежде здесь было мокрое пятно, в двух местах имелись более четкие розовые вмятины, одна из них такая глубокая, что нежная ткань в этом месте едва не прорвалась. Аллейн наклонился и уловил слабый тошнотворный запах. Он подошел к туалетному столику и нашел три тюбика помады модных бледных оттенков. Он поднес один из них к подушке. Цвет совпал.

III

В течение последних шестидесяти часов перед погребением Сибил Фостер на погосте Сент-Криспин-ин-Квинтерна полицейское расследование, проходившее в основном при помощи телефона, ускорилось и стало более интенсивным. Как обычно, бо́льшая часть выясненных деталей оказалась не имеющей отношения к делу ерундой, многое – сомнительным или внутренне противоречивым, и только мизерная доля того, что осталось после отсева, представляла собой реальную ценность. Это как если бы фрагменты сразу нескольких головоломок были вперемешку брошены на стол, и чтобы сложить нужную картинку, надо было сначала найти и отбросить лишние, а уж из оставшихся собрать заданный пазл.

Да и просеянные зерна, думал Аллейн, скорее предположительно, чем определенно ценные.

Звонок в больницу Святого Луки позволил установить, что Базиль Смит, как он тогда именовался, действительно был в свое время студентом первого года обучения медицинского факультета, но курса не завершил. С помощью швейцарской полиции связавшись с больницей в Лозанне, Аллейн выяснил, что доктор Бейзил Шрамм окончил высшее учебное заведение при клинике этого города. Аллейн был готов допустить, что имя Базиль – это швейцарская вариация Бейзила, а Шрамм, как сообщила Верити Престон, – замена Смиту. Придется проверить, действительно ли это девичья фамилия его матери.

До сих пор не удалось раздобыть никаких сведений относительно его деятельности в Соединенных Штатах.

За неделю до смерти миссис Фостер, по ее распоряжению, миссис Джим Джоббин передала флакон со снотворными пилюлями Брюсу Гарденеру. Миссис Фостер объяснила Брюсу, где их найти – в ее письменном столе. Они были куплены задолго до того у мейдстоунского аптекаря и представляли собой патентованное средство на основе барбитурата. Миссис Джим и Брюс оба обратили внимание на то, что флакон был почти полон. Садовник, как от него требовалось, передал флакон хозяйке в тот же день.

Клод Картер имел, по выражению Фокса, послужной список с гнильцой. Пусть в качестве очень незначительного фигуранта, но был вовлечен в наркорэкет. В юности отсидел короткий срок за попытку шантажа. Имелось подозрение, что он привез на «Посейдоне» некоторое количество героина. Но если так, то он избавился от него до прохождения таможенного досмотра.

Верити Престон вспомнила имя последнего работодателя Брюса. Не привлекая внимания, навели справки: подлинность рекомендаций Брюса и его безупречный послужной список подтвердились. Главный садовник по фамилии Макхуэртер рассыпался в похвалах и звучал очень по-шотландски.

Это, подумал Аллейн, укладывается в теорию Верити Престон об истоках причудливого произношения Брюса.

Наведя справки в соответствующих кругах Сити, удалось установить, что Николас Маркос действительно миллионер с широкой сферой интересов, среди которых нефть, вполне предсказуемо, считалась главным. Он также владел сетью роскошных отелей в Швейцарии, на островах южной части Тихого океана и на побережье Коста-Брава. По происхождению являлся греком. Гидеон окончил престижную частную школу и Сорбонну и, судя по всему, готовился взять на себя руководство значительной частью многочисленных отцовских предприятий.

Ничего не удалось узнать об «электрике», который якобы отнес цветы Брюса в комнату Сибил Фостер. На его ноги девушка-администратор внимания не обратила.

– Теперь пора поговорить с мистером Клодом Картером? – спросил Фокс за два дня до похорон. Они с Аллейном находились в Ярде и в течение дня, занятые каждый своими делами, не виделись. Фокс выезжал в Верхний Квинтерн и его окрестности, Аллейн главным образом вел переговоры по телефону и ездил в Сити.

– Да, – согласился он. – Придется, конечно. Но сделать это надо осторожно, Фокс. Если положение дел становится опасным для него, он нервничает. Решит, что мы проявляем слишком пристальный интерес, – и сделает ноги, а нам придется потратить кучу времени и людских ресурсов на его поиски.

– Или на установление наружки, чтобы предотвратить его побег. Думаете, он будет присутствовать на похоронах?

– Он понимает, что мы сочли бы странным его отсутствие – после того как он столь прилежно посещал слушания. Так что мы должны быть чертовски осторожны. В конце концов, что у нас на него есть? Только то, что он невысок, худощав, носит очки и не носит рабочей одежды.

– Ну, если вы так считаете…

– А вы как считаете?

Фокс задумчиво поскреб подбородок.

– Он ошивался у места преступления бог знает как долго. Кстати, насчет автобуса ничего не удалось выяснить. Никто не помнит ни его, ни садовника. Я поговорил с кондукторами всех рейсов, на которых они могли возвращаться в Верхний Квинтерн, но в ту субботу в районе проводился автопробег, и автобусы весь день были переполнены. Они только посмеялись надо мной.

– Грубияны.

– Мотив у него, конечно, имеется, – все так же задумчиво продолжил Фокс. – Но не то чтобы из него как такового можно было много извлечь. Что там насчет лилий, найденных в чулане?

– Не думаете, что они могли оторваться от стеблей в коридоре, а пылесос просто не смог их всосать?

– Вы все так усложняете, – вздохнул Фокс.

– Не унывайте. Нам нужно еще посмотреть на ноги Картера. И на него самого, если уж на то пошло. Бейли и Томпсон должны сообщить нам что-нибудь обнадеживающее. Где они?

– Как говорится в театральных кругах, стоят за кулисами к вашим услугам.

– Ну, так выпускайте их на сцену.

Бейли и Томпсон вошли со своим обычным видом людей, которых ничем не удивишь. Без лишних слов они выложили перед Аллейном ряд фотографий: подушки in toto[103], отдельно – грязные пятна на поверхности одной из них и отдельно – розовые вмятины, увеличенные до такой степени, что стало видно: в одном месте ткань действительно прорвалась. Аллейн и Фокс сосредоточились на изучении снимков.

– Друзья мои, – наконец обратился к криминалистам Аллейн, – что вы об этом думаете?

Привычка спрашивать мнение подчиненных помогала Аллейну поддерживать с ними доверительные отношения. Бейли, чуть более разговорчивый, нежели его коллега, ответил:

– Зубы. Как вы и думали, начальник. Кусала подушку.

– Хорошо. А это что?

Томпсон выложил перед ним еще серию снимков. Это был жуткий триптих: на первой фотографии – увеличенное изображение прокуса на наволочке, которое Аллейн уже видел, рядом – в соответствующем масштабе увеличенные человеческие зубы с отведенными от них мертвыми губами.

– Мы заехали в морг, – пояснил Бейли. – Прикус мог совпасть.

Третья фотография представляла собой выполненный Томпсоном монтаж: первый снимок был наложен на второй и расчерчен сеткой вертикальных и горизонтальных линий.

– Совпадает, – сказал Аллейн.

– Мы не виноваты, – безучастно заметил Бейли и выложил рядом с фотомонтажом Томпсона следующую улику – существенно важный фрагмент самой наволочки, запечатанный между двумя кусками полиэтилена.

– Отлично, – сказал Аллейн. – Конечно, мы пошлем это в лабораторию, а пока, Фокс, доверимся своему нюху. Люди, пытающиеся покончить с собой с помощью чрезмерной дозы снотворного, могут извергнуть содержимое желудка, но они не прокусывают наволочки насквозь.

– Приятно узнать, что мы не потратили время даром, – сказал Фокс.

– Думаю, – сказал Аллейн, глядя на него в упор, – вы самый беспощадный реалист во всей нашей службе.

– Я просто к слову заметил. Значит, будем считать, что ее задушили?

– Если сэр Джеймс подтвердит, то да. Он рассердится из-за наволочки.

– Да уж, врачи должны были бы заметить это. То есть, – поправился Фокс, – по крайней мере, Филд-Иннис должен был обратить внимание на наволочку.

– В то время они были зациклены на версии самоубийства. Предполагаю, что пышногрудая Джексон уничтожила желудочный зонд и прочий инвентарь после того, как они со Шраммом, по их словам, позаботились о том, чтобы запечатать откачанное содержимое желудка покойной в склянку. Филд-Иннис говорит, что к моменту его приезда это уже было сделано. Не забывайте, что именно он напомнил о необходимости оставить в комнате все как есть и вызвать полицию. Подушка лежала лицевой стороной вниз в изножье кровати, но в любом случае только очень тщательное исследование могло выявить следы зубов. А пятно, которое в значительной мере скрадывает их, вполне можно было принять за последствие передозировки. Что с отпечатками пальцев, Бейли?

– А чего вы ожидали? Есть отпечатки доктора Шрамма, сестры Джексон, покойной, разумеется, по всей комнате и другого врача – Филд-Инниса. Я зашел к нему в кабинет и попросил разрешения снять его отпечатки. Он был не в восторге, но вынужден был это сделать. На косметичке – пальчики молодой Фостер и ее матери, как вы и предполагали.

– А на стакане?

– Кстати, да, – ответил Бейли с привычно бесстрастным видом, – это забавно. Ничего. Чистый. То же самое с флаконом из-под пилюль и бутылкой виски.

– Ну, это уже кое-что, – сказал Фокс.

– Что именно?

– Можно сделать вывод, что перчатки надели, когда она уже потеряла сознание.

– Это я и имел в виду, – вставил Бейли.

– Или когда она уже умерла? – продолжил строить догадки Фокс.

– Вот это нет, мистер Фокс. Не в том случае, если ее задушили.

– И никаких отпечатков на тыльной стороне подушки? – спросил Аллейн.

– Тут вот какое дело, – сказал Томпсон.

Он взял в руки упрятанную в полиэтилен часть изысканной наволочки, вышитой ришелье и украшенной лентами.

– Вот тут, – указал он, – на стороне, обратной следам зубов и пятнам, есть помятость. Скорее всего, подушку смяли руками. Отпечатков нет, но помятость есть. И это, думаю, след от рук.

– Рук в перчатках. Как говорят американцы, логично. Что-нибудь еще в спальне нашли?

– Ничего существенного.

Зазвонил телефон. Это был международный звонок из Берна. Голос собеседника Аллейна звучал громко и отчетливо.

– Мсье суперинтендант? Спешу сделать поправку к нашему прошлому разговору.

– Поправку, mon ami[104]?

– Наверное, правильнее будет сказать – уточнение. Это касается доктора Шрамма из клиники «Сакре-Кёр», помните?

– Разумеется.

– Мсье суперинтендант, мне жаль, но мой источник в бюро провел дальнейшее изучение, из которого стало ясно, что доктор Шрамм, о котором шла речь, скончался в тысяча девятьсот пятьдесят втором году.

Пока длилась пауза из тех, какие принято называть многозначительными, Аллейн состроил гримасу Фоксу и шепотом произнес: «Мертв». Фокс ошарашенно посмотрел на него.

– Рискуя показаться недопустимо навязчивым, – сказал Аллейн в трубку, – все же осмелюсь спросить, не окажет ли ваш источник нам великую любезность узнать, нет ли за тот же период сведений о некоем англичанине Бейзиле Смите, тоже обучавшемся при клинике «Сакре-Кёр». Поясню, дорогой коллега: есть вероятность, что имеет место случай распространенного мошенничества.

– Ну конечно. Это мы мигом. Повторите, пожалуйста, еще раз имя.

Аллейн продиктовал имя и фамилию по буквам, собеседник сказал, что перезвонит в течение часа, но позвонил уже через двенадцать минут. Англичанин по имени Бейзил Смит проходил курс обучения при клинике в указанное время, но не закончил его. Аллейн горячо поблагодарил своего расторопного коллегу, они обменялись любезностями, и Аллейн повесил трубку.

IV

– Избыток подозреваемых бывает не только в книгах, – заметил Фокс на следующее утро, когда они еще раз ехали в «Ренклод», – но согласен, что это необычно. Даты совпадают, если я правильно понимаю?

– Согласно архивным записям клиники Святого Луки, он обучался в Лондоне в 1950 году. Там он диплома, похоже, не получил.

– А теперь возникает вопрос: получил ли он его вообще где бы то ни было?

– И не является ли вся его врачебная практика на самом деле надувательством? – подхватил Аллейн.

– Очень может быть. Если он учился тогда в той же клинике, то вполне мог завладеть дипломом настоящего Шрамма, когда тот умер. Или я фантазирую?

– Вы фантазируете, конечно. Но, может, вы и правы. Не знаю.

– Еще и не такое бывает.

– Это точно, – согласился Аллейн, после чего до конца пути оба хранили молчание.

Когда они прибыли в «Ренклод», девушка-администратор встретила их без энтузиазма. Они прямо проследовали в комнату номер двадцать и нашли атмосферу в ней еще более непривлекательной.

– Это дело не из тех, какие я люблю, – пожаловался Фокс. – Вместо того чтобы понять, кто убийца, и потихоньку собирать доказательства для предъявления обвинения, приходится лавировать между действующими лицами, оказываясь то на одной, то на другой стороне.

– А вы любите, чтобы – пришел, увидел, победил?

– Именно. Мотивы! – возмущенно продолжил Фокс. – Рассмотрим мотивы. Мы имеем садовника Брюса, который по завещанию получает двадцать пять тысяч, и пасынка, который после смерти мачехи получает все, что оставил его отец, а еще подозрительного шарлатана, который получает целое состояние. Не говоря уж о Маркосе, который прикипел к ее дому, и сестре Джексон, которая запала на шарлатана. Разумеется, вероятно, что все они – периферийные персонажи. Но я не знаю, кого из этой компании можно исключить из подозреваемых. Скажите мне вы, мистер Аллейн.

– Мне жаль, что вас раздражает обилие подозреваемых, Фокс, но ничем не могу помочь. Давайте обратимся к старому врагу – modus operandi[105], если не возражаете. Теперь, когда Томпсон и Бейли сделали свое дело, какие выводы мы можем извлечь из предоставленной ими информации? Это вы скажите мне, мой друг.

– О! – воскликнул Фокс. – Ну что я могу сказать? Что там произошло? Дайте-ка подумать, мистер Аллейн. Полагаю, что-то в этом роде: после того как дочь уложила мать в постель и та поужинала, некто, кого мы будем называть электриком, хотя он им отнюдь не был, забрал лилии у дежурного администратора и поднялся в двадцатый номер. Идя по коридору, он услышал или увидел, как кто-то приближается к комнате, и спрятался в чулане за шторой.

– Так же, как и вы, непонятно зачем.

– У меня это было, как говорится, рефлекторное действие, – скромно ответил Фокс. – Пока электрик находился в чулане, два цветка отломились от букета. Потом электрик (soi-disant[106]) вышел из чулана и вошел в комнату номер двадцать. Теперь он… только не подгоняйте меня.

– И в мыслях не было. Теперь он…

– Пройдя через спальню, входит в ванную, – продолжил Фокс и, подтверждая слово делом, стал постепенно повышать голос, – и кладет лилии в умывальник. Так их одурманивающий запах в комнате ощущается меньше. Потом возвращается в спальню и шутит с покойной.

– Шутит?

– Ну, отвлекает болтовней, – пояснил Фокс и склонился над кроватью с интригующей улыбкой. – Она говорит ему, что неважно себя чувствует, и он отвечает: почему бы ей, мол, не выпить снотворную таблетку и не запить глотком виски. Кстати, молодая леди ведь говорила, что мать попросила ее поставить на прикроватный столик флакон с пилюлями? Говорила. Ну вот! Парень вызывается приготовить ей скотч с водой. И теперь наступает время для основной работы.

– Наступает. По крайней мере, для нее.

– Он возвращается в ванную, чего я бы делать не стал, якобы… – Фокс многозначительно посмотрел в глаза старшему офицеру, – …якобы для того, чтобы смешать виски с водой, а сам бросает в стакан две-три, может, четыре таблетки. Как вы помните, они легко растворяются в алкоголе.

– У нее на столике стоит кувшин с водой.

– Я знал, что вы это отметите. Он говорит, что эта вода застоялась. Берет бутылку и несет ее в ванную.

– Так небрежно?

– Именно.

– Угу. Ладно, Фокс, проглочу это. Пока.

– Вот, и она глотает приготовленный им напиток, не подозревая о таблетках, а он дает ей еще одну, может, две, которые она принимает, думая, что они первые, и запивает скотчем с водой.

– А вкус? У них есть вкус?

– Это крепкий скотч, и она, – быстро добавляет Фокс, – если и заметила привкус, то отнесла его на счет тех таблеток, которые приняла сама. Теперь у нее внутри уже, скажем, шесть таблеток.

– Продолжайте. Если хватит духу.

– Он ждет. Возможно, ему даже удается уговорить ее выпить еще. С ним вместе. И добавляет ей в стакан еще таблеток.

– А он-то из чего пьет? Из бутылки?

– Давайте позволим себе такое допущение. Он ждет, как я уже сказал, пока она не становится заторможенной.

– И?

– И надевает перчатки, после чего душит ее, – коротко закончил Фокс. – Подушкой.

– Понятно.

– Вы не верите в такое развитие событий, мистер Аллейн?

– Напротив, я нахожу его чрезвычайно правдоподобным.

– Правда? Да, забыл сказать, – добавил ободренный Фокс, – когда она отключается, он засовывает ей глубоко в рот еще три таблетки. И вот тут-то он перестарался. Один из тех тонких штришков, которые вы мастер подмечать. А чтобы самоубийство выглядело убедительным, он бо́льшую часть таблеток спустил в унитаз.

– Телевизор все это время продолжал работать?

– Да. Потому что доктор Шрамм, войдя в комнату, нашел его включенным. На полную громкость, – с раздражением добавил Фокс. – Конечно, если наш человек он сам…

– Он вернулся домой гораздо раньше, чем говорит. Девушка на стойке регистрации едва ли по ошибке приняла бы его за разъездного электрика. Так что кто-то другой все это проделал: прятался в чулане с пылесосами, положил лилии в умывальник и ушел домой чистый как стеклышко.

– Ясно, – сказал Фокс.

– У вас нет причин унывать. Вы предложили чертовски хорошую версию, которая может оказаться верной, если Шрамм – не наш фигурант.

– А если это Клод Картер?

– Этот подходит.

– Да! А садовник? – воскликнул Фокс. – Ну конечно, я знаю, что он не подходит, если девушка-администратор права. Знаю. Косоглазая туша, – сердито добавил он, помолчал с недовольным видом, потом неуверенно добавил: – Конечно, есть еще один периферийный персонаж, не так ли? А может, и два. Я хочу напомнить, что покойница была против помолвки.

Аллейн не ответил. Неторопливо подойдя к туалетному столику, он разглядывал батарею косметических средств Сибил Фостер и полковую фотографию в серебряной рамке. Бейли обращался с этими предметами очень осторожно, почти не потревожив пыль, припорошившую их и зеркало.

После долгого молчания он сказал:

– Знаете, Фокс, пока вы произносили свою наставительную речь, я со всей безжалостной очевидностью понял, что являюсь образцовым примером невнимательного полицейского офицера.

– Да бросьте!

– Да-да. Скрежеща зубами и кусая себе локти, вынужден это признать.

– Интересно было бы узнать – почему?

– Давайте-ка заканчивать и убираться отсюда, по дороге я вам расскажу почему.

– По дороге куда? – резонно поинтересовался Фокс.

– Туда, где на меня напала куриная слепота или что там еще. К источнику всех наших неприятностей. На тот самый клочок земли. В этот самый чертов пункт икс.

– То есть в Верхний Квинтерн?

– Именно в Верхний Квинтерн. И думаю, Фокс, нам нужно снять себе комнаты при каком-нибудь тамошнем пабе: лучше нам находиться там, а не здесь. Поехали.

Глава 6

Место, отмеченное крестом

Прунелла была у себя дома, в Квинтерн-плейсе. Ее машина стояла на подъездной дорожке. Она сама открыла дверь, объяснив, что живет в Мардлинге, а сюда заехала, просто чтобы забрать корреспонденцию, и проводила Аллейна и Фокса в гостиную. Это была комната как раз тех габаритов, что нужны скорее для тихих встреч, какие проходили здесь в течение многих лет, чем для незапланированных приемов официальных лиц. Облицовка стен и потолочная лепнина отличались изяществом, комнату заполнял приятный мягкий свет.

Аллейн ахнул от восхищения.

– Вам нравится? – спросила Прунелла. – Почти всем нравится.

– Уверен, что вам тоже.

– Конечно. Сюда всегда приятно возвращаться. Тут, конечно, не так уж весело. Слишком предсказуемо. Я хочу сказать, что это место не вызывает бурного восторга. Хотя, не знаю. Моего будущего свекра оно как раз приводит в экстаз. Садитесь, пожалуйста.

Сама Прунелла села между ними и состроила гримаску – ни дать ни взять пародия на викторианскую девицу. Она была бледна и, как заметил Аллейн, очень напряжена.

– Мы вас надолго не задержим, – сказал он. – Есть несколько мелочей, которые нам нужно прояснить. Надеюсь, мы не причиним вам особого беспокойства.

– О, – сказала Прунелла, – понимаю. Вы, наверное, пришли сообщить мне, что моя мать была убита. То есть сообщить официально. Я, конечно, знаю, что вы так считаете.

До сих пор она говорила своим привычным шепотом, но последние фразы были произнесены громко и быстро. Она смотрела прямо перед собой, стиснув руки на коленях.

– Нет, – ответил Аллейн. – Дело не в этом.

– Но вы ведь так считаете, правда?

– Боюсь, мы действительно думаем, что это возможно. А вы?

Прежде чем ответить, Прунелла бросила на него короткий взгляд.

– Я не знаю. Чем больше я об этом думаю, тем труднее мне прийти к определенному выводу. Но, с другой стороны, полиция много чего раскопала такого, о чем другим ничего не известно. Правильно?

– Так и должно быть, – согласился он. – Такова наша работа – раскапывать.

– Наверное.

– Первая причина, по которой мы пришли, – убедиться, что вас должным образом проинформировали об организации завтрашних похорон, и узнать, не можем ли мы вам чем-нибудь помочь. Служба назначена на половину четвертого, если не ошибаюсь. Предполагается, что вашу мать привезут из Мейдстоуна в церковь около двух часов, но мне пришло в голову: может быть, вы хотите, чтобы она провела последнюю ночь здесь? Если так, то можно быстро все переиграть.

В первый раз Прунелла посмотрела ему прямо в лицо.

– Это очень любезно с вашей стороны, – сказала она, – думаю, я бы этого хотела. Пожалуйста.

– Хорошо. Я свяжусь с нашими людьми в Мейдстоуне и поговорю с вашим викарием. Он даст вам знать.

– Спасибо.

– Тогда договорились.

– Суперинтендант, – дрожащими губами произнесла Прунелла, – простите. Я думала, что уже справилась с собой, что я уже в порядке. – Она вытерла глаза кулачками, потом достала из кармана платок. Мистер Фокс встал, отошел к дальнему окну и начал рассматривать открывавшийся из него вид.

– Не пугайтесь, – сказал Аллейн, – таков механизм запоздалого шока. Наваливается на вас, когда вы меньше всего этого ждете.

– Ужасно, – пробормотала Прунелла, уткнувшись в носовой платок. – Спрашивайте то, что вы хотели узнать.

– Это может подождать.

– Нет! – ответила Прунелла и топнула ногой, как рассерженный ребенок. – Сейчас.

– Хорошо. Но сначала я хочу сказать то, о чем мы всегда предупреждаем: не делайте поспешных выводов и не вкладывайте зловещих интерпретаций в рутинные вопросы. Вы должны понимать, что в подобных делах любой, кто видел что-нибудь касающееся вашей матери или имел с ней контакт, сколь угодно незначительный, за тот период времени, что она провела в «Ренклоде», особенно в последний день, должен быть проверен и вычеркнут из списка подозреваемых.

– Все, кроме меня.

– Мы, наверное, выглядим глупо, но не можем исключить никого.

Прунелла хлюпнула носом.

– Ладно, давайте.

– Много ли вам известно о первом муже вашей матери?

Прунелла изумленно уставилась на него.

– Известно? Мне? Только то, что и другим. Вы имеете в виду то, как он погиб, и о «Черном Александре»?

– Да. Мы слышали о марке. И о его неоконченном письме вашей матери.

– Ну, тогда мне нечего к этому добавить.

– Вы не знаете, сохранила ли она это письмо? И другие его письма?

– Если бы я знала, я бы не… – начала Прунелла, но быстро взяла себя в руки. – Простите. Да, сохранила. Я нашла их в глубине одного из ящиков ее туалетного столика. Это переделанный придиванный столик, и в нем есть не очень секретный ящик.

– И они еще у вас?

Подумав секунду-другую, она кивнула и сказала:

– Я прочла их. Это потрясающие любовные письма. Они не могут иметь никакого отношения ко всему этому. Никакого.

– Я видел групповую фотографию, на которой он запечатлен вместе с сослуживцами.

– Миссис Джим мне говорила.

– Он был очень красив, не правда ли?

– Да. Его называли Красавчик Картер. В это трудно поверить, когда смотришь на Клода, правда? Ему был всего двадцать один год, когда умерла его первая жена, произведя на свет Клода. Я всегда думала о том, какая это была для него страшная утрата. Лучше бы все обернулось по-другому, хотя в этом случае меня бы просто не было. Или была бы? Как все запутанно.

Она посмотрела в дальний конец комнаты, где мистер Фокс, надев очки, склонился над антикварным столиком со стеклянной витриной.

– Что он там делает? – прошептала она.

– Проявляет тактичность.

– А, понимаю.

– Вернемся к вашей матери. Она часто говорила о своем первом муже?

– Нечасто. Думаю, она перестала вспоминать его, когда вышла замуж за моего папу. Видимо, он ревновал, бедняга. Он не был тем, кого называют покорителем сердец. Вы видели – тучный, краснолицый. Наверное, поэтому она и держала такие вещи, как фотографии допапиного периода, в секретном месте. Но мне она рассказывала о Морисе – так его звали.

– О его военной службе во время войны, когда, я полагаю, и была сделана эта фотография?

– Да. И немного о нем самом. А что?

– О его однополчанах, например? Или подчиненных?

– В чем дело? – настойчиво переспросила Прунелла. – Не ведите себя так, как эти ужасные журналисты, которые постоянно выкрикивают оскорбительные вопросы, не имеющие никакого отношения к делу. Нет, – поспешно перебила она сама себя, – на самом деле вы делаете совсем не то же самое, что они. Но скажите ради бога, какое отношение однополчане и подчиненные первого мужа моей матери имеют к убийству его жены, если большинство из них сами мертвы?

– Его денщик, например? О нем в письмах что-нибудь есть? Отношения между офицером и денщиком могут быть по-своему очень близкими.

– Вот сейчас, когда вы это сказали… – с ноткой нетерпеливости ответила Прунелла. – В письмах есть какие-то упоминания вскользь о ком-то по прозвищу Кап, который, возможно, был его денщиком, но там ничего особенного. Например, в последнем письме. Оно было написано здесь. Он получил неожиданный отпуск и приехал домой, но мама была в Шотландии, служила там в Женской вспомогательной службе ВМС. В письме говорится, что он пытается дозвониться до нее, но на всякий случай – если не удастся – оставляет письмо. Оно обрывается на полуслове после сообщения, что его срочно вызывают в Лондон и времени осталось только чтобы добраться до вокзала. Думаю, вы знаете, что поезд разбомбили.

– Да, знаю.

– Прямое попадание, – коротко констатировала Прунелла. – Как раз в его вагон. Вот и все.

– А что насчет Капа? В письме?

– Что? Ах, это. Там есть зверски малое замечание… Простите, – пояснила Прунелла, – «зверски» – это наше семейное словечко, означает «ужасно трогательно». Так вот, там говорится, что она должна делать, если его убьют, и как он ее любит, и чтобы она не волновалась, потому что Кап заботится о нем, как нянька. Судя по всему, он был классный парень, этот Морис, я всегда так думала.

– А о «Черном Александре» что-нибудь есть?

– Ах да! Ну… вообще-то кое-что есть. Он пишет, что она, возможно, сочтет его паникером, но его лондонский банк находится в районе, чаще всего подвергающемся бомбардировкам, поэтому он забрал оттуда марку, чтобы поместить ее в другое место. И именно в тот момент пришел срочный вызов из Лондона. Поэтому он оборвал письмо – только попрощался.

– А марку так и не нашли.

– Верно. Сколько ни искали. Но очевидно же, что она была при нем.

– Мисс Фостер, я не стал бы вас об этом просить, если бы это не было так важно, и надеюсь, вы не посетуете на меня за эту просьбу. Не позволите ли вы мне взглянуть на эти письма?

Прунелла уставилась на свои руки. Они судорожно стискивали платок, и она поспешно разжала их. Платок маленьким влажным комком остался лежать у нее на коленях. Аллейн видел на этом комке лунки там, где она впивалась в него ногтями.

– Я совершенно не могу себе представить зачем? – ответила она. – Это потрясающие любовные письма, чистые и простые, написанные почти сорок лет назад и не касающиеся ничего и никого, кроме их автора. И мамы, конечно.

– Я знаю, это кажется нелепым, не так ли? Но не могу вам даже описать, насколько «профессиональным» и отстраненным взглядом я буду смотреть на эти письма. Как врач. Прошу вас, позвольте мне их увидеть.

Она бросила взгляд на стоявшего в отдалении Фокса, погруженного в созерцание витрины антикварного столика.

– Не хочу пререкаться на пустом месте, – сказала она. – Сейчас принесу.

– Они все еще в не очень секретном ящике придиванного столика?

– Да.

– Я хотел бы на него взглянуть.

Они одновременно встали.

– Секретные ящички, – непринужденно сказал Аллейн, – моя специальность. В Ярде меня называют Любопытный Том[107] Аллейн. – Прунелла поджала губы. – Фокс, – громко окликнул коллегу Аллейн, – могу я вас оторвать?

– Прошу прощения, мистер Аллейн, – сказал Фокс, снимая очки, но оставаясь на месте. – Прошу вашего прощения, мисс Фостер. Мое внимание привлек этот… я бы сказал образчик мебельного искусства. У моей тетушки, мисс Элси Смит, есть точно такой же в ее магазине в Брайтоне.

– В самом деле? – удивилась Прунелла и уставилась на него.

Аллейн прошел в другой конец комнаты и тоже склонился над столиком. В нем хранилась разношерстная коллекция медалей, флакон для нюхательной соли, две миниатюры, несколько маленьких шкатулок из серебра и перегородчатой эмали и одна музыкальная. Все это было выставлено на синем бархате.

– Меня всегда привлекали подобные коллекции, – сказал Аллейн. – Семейная история в иероглифике. Вижу, вы недавно тут кое-что поменяли местами.

– Нет, не меняла. Зачем? – удивилась Прунелла, внезапно встревожившись, и подошла к ним. По вмятинам на бархате было видно, что какая-то перестановка действительно имела место.

– Черт! – воскликнула она. – Опять он за свое! Нет, это уж слишком.

– За свое? – переспросил Аллейн. – Опять? Кто?

– Клод Картер. Вы наверняка знаете, что он здесь остановился. Все время что-то трогает и повсюду сует свой нос.

– И во что же он сует свой нос?

– Да во все. В старые чертежи дома и сада. В ящики столов. Хватает чужие письма, когда их приносят. Я бы не удивилась, узнав, что он их читает. Я сейчас здесь не живу, поэтому у него свободное поле деятельности. Не знаю, зачем я это вам рассказываю.

– Сейчас он в доме?

– Понятия не имею. Я сама только что приехала. Не обращайте внимания. Забудьте. Вы хотели посмотреть письма.

Она пошла к выходу. Аллейн открыл ей дверь и последовал за ней по коридору, потом по лестнице.

– Как счастлив будет мистер Маркос, – заметил он, – взбираясь по этим золотым лестницам. Ведь они действительно почти золотые, когда на них падает солнечный свет, правда?

– Не замечала.

– О, а вы присмотритесь. Нельзя, чтобы у владелицы притуплялся взгляд. Человек всегда должен помнить, как ему повезло.

Дойдя до верхней площадки, Прунелла повернулась и глянула на него в упор.

– Это у вас привычка такая – болтать о постороннем, когда вы на службе?

– Только если я могу рассчитывать на сочувственный отклик. Что теперь? Поворачиваем направо, берем западнее и осуществляем вторжение?

Поскольку это было именно то, что следовало сделать, Прунелла ничего не сказала, а молча повела его в материнскую спальню.

Это была роскошная комната. Кровать под балдахином, шелковое стеганое одеяло в кружевном пододеяльнике с огромной искусственной розой наверху. Пол, покрытый шкурами белых медведей. Но при всей своей роскоши комната имела какой-то оскудневший вид, словно лишилась чего-то главного, своего сердца. Одна дверца гардероба была открыта, демонстрируя абсолютную пустоту внутри.

Прунелла поспешно объяснила:

– Я отослала все – всю одежду – в ближайший профессиональный театр. То, что им не нужно, они смогут продать – меховые шапки, шубы…

Ни на столиках, ни на каминной полке не было ни фотографий, ни женских безделушек, и с придиванного туалетного столика Сибилы с зеркалом в антикварной раме были убраны все баночки, флакончики и тюбики, которых, как предполагал Аллейн, здесь стояло немало.

Проследив за его взглядом, Прунелла сказала:

– Я избавилась от всего. От всего! – с вызовом повторила она.

– Полагаю, именно так лучше всего.

– Мы собираемся переделать эту комнату. Полностью. Мой будущий свекор – эксперт по части домов. Он нас проконсультирует.

– Да, конечно, – вежливо согласился Аллейн.

Вдруг Прунелла почти закричала:

– Вы, наверное, думаете, что я бессердечная на современный лад и слишком бурно на все реагирую. Может быть. Но я буду вам благодарна, если вы вспомните про завещание. Как она пыталась подкупом – а это было не что иное, как попытка подкупа – заставить меня выйти замуж за чудовище – а он именно что чудовище – и наказать, если я не исполню ее волю. Никогда не думала, что в ней это есть – такая низость и подлость, и я не собираюсь, черт возьми, оплакивать ее больше и не имею ни малейшего понятия, зачем я все это вам говорю. Письма – в туалетном столике, и бьюсь об заклад, что вы не найдете потайное местечко.

Она отвернулась от Аллейна и высморкалась.

Он подошел к столику, открыл средний ящик, ощупал пальцами его внутренние поверхности, обнаружил маленькую кнопку, нажал на нее, и задняя ложная стенка откинулась. Там, в «секретном» отделении, лежала классическая связка писем, перевязанная – куда ж без нее? – выцветшей лентой.

Там же лежал незапечатанный конверт с несколькими коричневатыми фотографиями.

– Думаю, будет лучше, если я прямо тут просмотрю письма и, если они не имеют отношения к делу, сразу верну их вам. Может быть, где-нибудь внизу найдется уголок, где мы с Фоксом могли бы устроиться, никому не мешая?

Без единого слова Прунелла повела его вниз, в «будуар», где Аллейн побывал во время своего первого визита. Они заглянули в гостиную, чтобы захватить с собой мистера Фокса, которого нашли созерцающим портрет Сибил в детстве, выполненный пастелью.

– Если вы не собираетесь увозить письма с собой, – сказала Прунелла, – может быть, окажете мне любезность оставить их потом в письменном столе?

– Да, разумеется, – так же формально-вежливо ответил Аллейн. – Не смеем больше отнимать у вас время. Благодарим за помощь.

Он слегка поклонился ей и собирался уже отправиться в «будуар», когда она вдруг, протянув руку, сказала:

– Простите, я вела себя по-идиотски. Надеюсь, все кости целы?

– Даже трещин не осталось.

– Ну, тогда до свидания.

Они пожали друг другу руки.

– У этой девочки, – заметил Аллейн, когда они с Фоксом остались одни, – четыре раза кардинально сменилось настроение, если это так называется, всего за несколько минут. Не считая комедии в гостиной, которая комедией не была. Но вы со своей тетушкой Элси!..

– Вероятно, недавний опыт заставил юную леди сменить курс, – осмелился предположить Фокс.

– Полагаю, это очевидно.

В «будуаре» Аллейн разделил письма – их было всего восемь – на двоих. Фокс надел очки и стал читать с громогласным сопением, которое всегда сопровождало у него этот процесс.

Прунелла не солгала. Это действительно были любовные письма, «чистые и простые», очень трогательные, безо всякого подтекста. Молодой муж был искренне влюблен и умел это выразить.

По мере того как его полк продвигался от Северо-Западной Африки к Италии, читателю становились привычными прозвища однополчан и шутки, понятные только их узкому кругу. Кап, который и в самом деле оказался денщиком капитана Картера, упоминался все чаще и чаще. Некоторые письма были проиллюстрированы симпатичными рисунками. На одном из них массивную фигуру Капа атаковал рой пчел в Тоскане: они пробрались ему под килт, и Кап был изображен с диким взглядом и перекошенным открытым ртом. Изо рта вырывалось облачко с надписью: «Эт’ не пр-росто шикотка, эт’, знаити ли, наглость».

Последнее письмо было именно таким, как описывала Прунелла. Оканчивалось оно так: «Значит, нежная моя любовь, на этот раз мы не увидимся. Если я прямо сейчас не закончу это письмо, то опоздаю на проклятый поезд. Насчет марки, прости, писать уже нет времени. Твой абсолютно потерявший голову от любви муж Морис».

Аллейн собрал письма, перевязал их ленточкой и положил в письменный стол. Потом достал из конверта фотографии: поблекшие снимки, готовые вот-вот кануть в небытие. Морис Картер присутствовал на всех и на всех выглядел как близкий родственник Руперта Брука[108]. На одном он держал за руку уже почти неразличимого маленького ребенка: безусловно, Клода. На другом он и упоительно хорошенькая молоденькая Сибил стояли рядом. Третий снимок представлял собой еще одну копию групповой фотографии однополчан. На последней, четвертой фотографии Морис, только что произведенный в капитаны, был сфотографирован в килте, сзади по стойке «смирно» стоял гигант Кап.

Аллейн поднес снимок к окну, достал из кармана маленькую лупу и стал изучать изображение. Фокс наблюдал за ним, скрестив руки на груди.

Спустя некоторое время Аллейн поднял голову и кивнул.

– Забираем все четыре, – сказал он. – Оставим расписку.

Он тут же написал ее, положил на письменный стол, и, убрав фотографии в карман, скомандовал: «Пошли».

На пути к выходу они никого не встретили. Машины Прунеллы на дорожке уже не было. Фокс проследовал за Аллейном вдоль высоких окон библиотеки и западного крыла дома. Потом они повернули направо и наконец достигли конюшен.

– Не исключено, что он до сих пор выращивает грибы, – сказал Аллейн.

Так оно и оказалось. Обнаженный до пояса, бронзовый от загара, с золотистой бородой, выглядевший моложе своих лет, Брюс усердно трудился в переделанной пристройке. Увидев Аллейна, он воткнул лопату в землю и прикрыл глаза от солнца приставленной козырьком ладонью.

– А, ага, – произнес он, – это опять вы, главны супер-ринтенднт. Чем могу быть полезен тепер-р?

– Тем, капрал Гарденер, что сообщите нам название вашего полка и имя его капитана, – ответил Аллейн.

II

– Не могу повер-рить, – пробормотал Брюс, уставившись на Аллейна своими нейтрально-голубыми глазами. – Эт’ж за пр-ределаме возможн’сте. Я в шоке. Натур-рально.

– И предчувствия не было?

– Вы с ума сошле, сэр-р, – сердито ответил Брюс. – Откуда у меня могло быть пр-редчувствие, скажите на милость? Я не слышал, чтоб ее пер-рвый муж был тут хоть р-раз упомянут, да и с какой стате?

– Но есть же этот пасынок, – сказал, ни к кому конкретно не обращаясь, Фокс. – Его фамилия Картер.

– Да чер-рт подер-ри! – заорал Брюс. – Хар-ртер-р! Хар-ртер-р! Почему бы ему не быть Хар-ртер-ром? Я что, такой дур-рак, чтоб сказать, мол, мой капитан, котор-рого уже больше тр-ридцате лет как нет на свете, носил фамилие Хар-ртер-р, стало быть, вы, навер-рно, его сын; только капитан был самым кр-расивым пар-рнем какого свет видывал, а вы, мягко выр-ражаяс, хилый, кое-как скр-роенный, с позволения сказать, мушшина? Эй, сэр-р. Можно мне еще р-раз взглянуть на эт-ти фотографии?

Аллейн протянул ему снимки.

– А, – сказал Брюс, – пр-рекр-расно помню день, когда это снято. Я уж забыл совсем, но тепер-р вспомнел.

– А разве вы не видели копию этой фотографии в комнате миссис Фостер в отеле?

Брюс вперил в него взгляд и принял чопорный вид, полуприкрыв веки и поджав свой крупный рот.

– Моей ноги никада не было в ее спальне, – возмущенно ответил он. – Эт’ было бы непр-ристойно.

– В самом деле?

– Она пр-ринимала меня в малой гостиной навер-рху или в саду.

– Понятно. Прошу меня простить.

– А что до этих остальных, я их никада не видал. – Гарденер несколько секунд молча рассматривал фотографии. – Господи! – тихо вымолвил он. – Вы только посмотр-рите на мальца. Это, видать, малец от его пер-рвой жены. Боже мой, неужели это тот самый Хлод? Кто бы мог подумать? А на этой я сзади. Вот уж стр-ранное совпаденье.

– Вы никогда не бывали в Квинтерне и не слышали, чтобы он о нем упоминал?

– Ну, если и упоминал, у меня в голове не осталос. Зачем оно мне? Када нам давали отпуск, а эт’ было всего р-раз до того, как его убило, он отпускал меня домой. Ох, он был такой заботливый офицер-р. Господи Иисусе! – Брюс изо всей силы ударил по коленям кулаками, испачканными землей и заросшими рыжими волосами.

– В чем дело? – спросил Аллейн.

– Как подумаю, как мы с ней по вечер-рам болтали, када я пр-риходил пр-ропустить стаканчик! Стр-роиле планы будущих посадок. Как она говор-рила – свободно, пр-риветливо, а я и не знал, что она – жена моего капитана, котор-рая была для него – свет в окошке. Он носил ее фотографию в бумажнике и любил смотр-реть на нее. Один р-раз утр-ром, када чистил его китель, я тоже взглянул. Она была хор-рошенькая, о, очень. Как цветик. Похоже, очень изменилась, да и немудр-рено, столько лет пр-рошло. Ага, – с тяжким вздохом повторил он, – она изменилась.

– Все мы меняемся, – сказал Аллейн. – Вы тоже изменились. Я сразу и не узнал вас на фотографии.

– Это из-за бор-роды, – серьезно сказал Брюс и окинул взглядом свой немного вспотевший торс с наивным самодовольством физически крепкого мужчины. – В др-ругих отношениях я все еще не так уж и плох.

– Вы должны были довольно хорошо знать капитана Картера.

– Ну, не то чтобы, но можно и так сказать. Что за дур-рость, что будто нет гер-роя в своем отечестве? Мужчина может быть гер-роем для своего денщика, и в нашем с капитаном случае почти так и было.

– Вы связывались с его женой после того, как он погиб? Может быть, писали ей?

– Не-не. Я не посмел бы. А кр-роме таво, я в тот же вечер-р вер-рнулся в полк и ср-разу – на фр-ронт. Мы никаких новостей не получали, пока не пр-риземлились.

– А когда вы вернулись в Англию?

– После войны. Я угодил в плен под Кассино и пр-ровел остаток ср-рока службы в лагер-ре для военнопленных.

– И миссис Картер никогда с вами не связывалась? Я имею в виду, что капитан Картер много писал ей о вас в своих письмах. Там он всегда называл вас Капом. Я думаю, ей хотелось бы с вами поговорить.

– Да?! Он упоминал обо мне, эт’ пр-равда?! – горячо воскликнул Брюс.

– Послушайте, Гарденер, вы, наверное, уже догадались, что мы не исключаем возможности грязной игры в этом деле?

Брюс аккуратно, как игральные карты, собрал фотографии в левой руке и разглядывал их так, словно все они были тузами.

– Я эт’ сознаю, – рассеянно сказал он. – Ужасно, конечно, но я эт’ сознаю. Подумать толька, он упоминал обо мне в своих письмах! Да, я вас слушаю.

– Вы готовы помочь нам, если сможете? Пожалуйста, – попросил Аллейн, – кончайте глазеть на эти фотографии. Дайте-ка их мне и послушайте, что я говорю.

С явной неохотой Брюс отдал ему снимки.

– Я вас слышал, – сказал он. – Ага, я готов.

– Отлично. Итак. Вопрос первый. Капитан Картер когда-нибудь рассказывал вам или кому-нибудь в вашем присутствии о чрезвычайно ценной марке, которой владеет?

– Нет. Хотя постойте! – резко воскликнул он. – Ага. Тепер-р вспоминаю. Это было пер-ред тем, как он уехал в свой последний отпуск. Он сказал, что она лежит у него в банке, в Сити, но опасался воздушных налетов и собир-рался забр-рать ее.

– Он сказал, что́ намеревался сделать с ней?

– Не-не. Ни словечка на эт’т счет.

– Уверены?

– Ага, увер-рен, – безразлично ответил Брюс.

– Жаль, – сказал Аллейн после недолгого молчания и посмотрел на Фокса.

– Не все коту масленица, – ответил тот.

Брюс встряхнулся, как намокшая собака.

– Не отр-рицаю, это был для меня шок, – сказал он. – Очень стр-ранное ощущение. Хах будто, – добавил он, широко открыв глаза и испытывая такой прилив чувств, который, казалось, самого его удивил, – время пер-ремешалос, если можно так сказать. Чудно́е ощущение, доложу я вам.

– Брюс, скажите мне: вы шотландец по происхождению?

– Я? Не-не. Ничего подобного, сэр-р. Ничего подобного. Но я смолоду р-работал в Шотландии и начальниками у меня были шотландцы. И пр-ризвали меня из Шотландии. И служил я в Шотландском полку, и вы, навер-рно, заметили, что я пер-ренял кое-что из их р-речи.

– Да, – сказал Аллейн, – я заметил.

– Ага, – самодовольно продолжил Брюс, – бьюсь об заклад, что везде сойду за одного из них и гор-ржусь этим. – Словно ставя подпись под этим заявлением, он бросил на Аллейна взгляд, который наверняка считал «хитрым». – Я хор-рошо понимаю, что я у вас в кор-ротком списхе насчет убийства, котор-рое вы подозр-реваете, супер-ринтдент. По той пр-ростой пр-ричине, что покойница оставила мне двадцать пять тысяч фунтов. Я пр-рав или нет?

– Да, правы, – признал Аллейн.

– Я не собир-раюс р-разубеждат вас и могу толька надеяться, что вы схор-ро вычер-ркнете меня из этого списха. А пока буду делать то, что любой невиновный толька и может делать в таких обстоятельствах: говор-рить пр-равду и надеяться, что мне повер-рят. И я схазал вам пр-равду, супер-ринтдент. Даю слово.

– В общем и целом я вам верю, Брюс, – сказал Аллейн.

– Тут нет никакого «в общем и целом», – серьезно ответил тот, – и я не сомнеюсь, что вы в этом убедитесь. – Он взглянул на наручные часы, своего рода собственный Биг-Бен, потом на солнце и сказал, что ему пора идти на церковный двор.

– В Сент-Криспин?

– Ага. Вы р-разви не слышали? У Джима Джоббина люмбаго, и могилу буду копать я. И это пр-равильно.

– Да?

– Ага, да. Я ей тут всё копал, и она была бы довольна, что в конце это тоже сделаю я. Р-разница только в том, что после р-работы мы не сможем поболтать. Так что, если у вас во мне больше нет нужды, сэр-р, я пожелаю вам хор-рошего дня и закончим на этом.

– Может, вас подвезти?

– Очень пр-ризнателен, сэр-р, но у меня есть моя собственная стар-рушха-машина. Миссис Джим оставила мне кр-раюху хлеба и бутылку пива, возьму их с собой. Долгая р-работа пр-редстоит, может пр-ригодиться. А поужинаю уж у сестр-ры. Она живет р-рядышком, на Стайл-лейн, напр-ротив церквы. Можете мне сказать, когда покойницу пр-ривезут на погр-ребение?

– Сегодня вечером. После наступления темноты, скорее всего.

– И она будет всю ночь покоиться в церкве?

– Да.

– Ой, да, – на вдохе произнес Брюс, – эт’ очень пр-ристойно. Ладно, у меня большая р-работа впер-реди.

– Благодарю вас за помощь.

Аллейн направился к двери, которая вела в пустую комнату, открыл ее и заглянул внутрь. Там ничего не изменилось.

– Это часть квартиры, которую вам собирались построить? – крикнул он изнутри.

– Ага, так было задумано, – ответил Брюс.

– Мистер Картер интересуется этой комнатой?

– Ой, он всем интересуется, везде шастает и нос свой сует. Можно подумать, – с отвращением добавил Брюс, – что эт’ он тут законный наследних.

– Можно, – рассеянно согласился Аллейн. – Пошли, Фокс.

Они оставили Брюса натягивающим рубашку через голову, как делают обычно рабочие. Потом он перекинул пиджак через плечо, взял лопату и зашагал прочь.

– Замечательный по-своему парень, – заключил Фокс.

III

К своему собственному удивлению, Верити принимала Николаса Маркоса у себя дома. Он позвонил ей накануне и попросил «сжалиться» над ним.

– Если предпочитаете, я приглашу вас, – сказал он, – и повезу в какое-нибудь хорошее место, хоть в самый «Ритц», если пожелаете. Но не могли бы мы тихо и мирно просто съесть по яйцу у вас под липами? С тех пор как очаровательная Пру живет у нас, я вдруг начал отдавать себе отчет в том, что я пожилой человек. Хуже того, она, дорогое дитя, прилагает к этому столько стараний!

– Что вы имеете в виду?

– Она чересчур любезно смеется над моими устаревшими шутками. Старается никогда не забывать о моем присутствии. С явным усилием втягивает меня в их с Гидеоном разговоры. Она даже запечатлевает поцелуи на макушке такой старой перечницы, как я. Того и гляди, я скоро облысею, – с горечью сказал мистер Маркос.

– Ручаюсь, по крайней мере я этого делать не буду. Но повар из меня никудышный.

– Моя дорогая, моя восхитительная леди, я сказал «яйцо» – и это действительно значит яйцо. Я ваш раб навеки, – сказал мистер Маркос, – и если позволите, подкреплю свое заявление бутылочкой шампанского. И еще я, пожалуй, должен предупредить вас, что также одарю вас вопросом. A demain[109] и тысяча благодарностей.

С этим он повесил трубку. Верити подумала: это будет справедливо. Просил яйца – яйца и получит. На протертом шпинате. И ее дежурное блюдо: холодный щавелевый суп, а потом – стилтон.

Поскольку день был прекрасный, они обедали под липами. Мистер Маркос, верный своему слову, привез бутылку «Вдовы Клико» в ведерке со льдом, и чуть приподнятая атмосфера, которая у Верити с ним ассоциировалась, вскоре действительно установилась. Она верила, что его заявление, будто он получает невероятное удовольствие, – не пустой звук, и все же он был экзотичной птицей в ее не слишком ухоженном английском саду. Его шевелюра, пышная, но аккуратно уложенная, его выразительно изогнутые губы и большие черные глаза, его одежда, лишенная экстравагантности, но, безусловно, очень, очень дорогая – все это напомнило Верити о суровом отношении к нему Сибил Фостер.

«Разница в том, что я ничего не имею против него такого, каков он есть, – подумала Верити. – Более того, думаю, и Сибил ничего не имела бы против, если бы он уделил ей немножечко больше внимания».

Когда они дошли до кофе, мистер Маркос закурил свою турецкую сигару и сказал:

– Мне бы, конечно, хотелось, чтобы вы рассказали о вашей работе, об этом доме и прелестном саде. Я бы хотел, чтобы вы прониклись ко мне доверием, и чтобы я сам, быть может, проникся доверием к вам. – Он развел руками. – Что я говорю! Смешно! Разумеется, я готов довериться вам – в конце концов, это мое искреннее желание. Думаю, вы привыкли к конфиденциальным излияниям, они так и льются вам в уши, а вы сдержанны и никогда не выдаете чужих тайн. Я прав?

– Ну… – сказала Верити, которая не была большой любительницей поговорить о себе, – … я не так уж много знаю, – и подумала о том, что Аллейн, хоть и без этой Маркосовой цветистости, тоже оказывал ей доверие. И Рэтси, вспомнила она и безотносительно ко всему мысленно отметила, что в последние две недели визиты мужчин в ее дом участились.

Мистер Маркос принес из машины два больших листа картона, связанные вместе.

– Помните, когда мы рассматривали Прунеллины оригиналы проектов Квинтерна, среди них был один чертеж поменьше – планировка территории? Вы тогда сказали, что прежде его не видели.

– Да, конечно, помню.

– Вот он. – Маркос положил картон на стол и раскрыл его, как книгу. Это и был проект планировки территории. – Думаю, он был сделан позже, чем другие, – продолжил он, – и другой рукой. Этот выполнен в масштабе четверть дюйма к футу и очень подробно прописан. Сможете ли вы найти на нем нечто такое, что не поддается объяснению? Не спешите, – посоветовал Маркос с чрезвычайно довольным видом. Взяв за руку, он подвел ее к столу.

Верити чувствовала, что он разыгрывает некую интермедию и, надеясь, что ее кульминация не таит никакого подвоха, послушно склонилась над картой.

Поскольку это был план обустройства территории, дом изображался на нем простым контуром. Так же были помечены и конюшни. Верити, не слишком заинтересованная, стала, тем не менее, добросовестно разглядывать детальные обозначения парковых прудов, павильонов, фонтанов, террас и рощиц, и, хотя они являли собой проект, который оценил бы сам Ивлин[110], она не могла найти в нем ничего из ряда вон выходящего и уже собиралась это сказать, как вдруг заметила внутри контура, обозначавшего конюшни, тонкую линию, как бы делившую помещение на две комнаты, линия была проведена от руки, без помощи линейки, карандашом, а не коричневатыми чернилами, которыми был выполнен весь план. Склонившись, чтобы рассмотреть получше, она обнаружила в одном углу конюшенной комнаты крохотный крестик, также оставленный карандашом.

Мистер Маркос, который пристально наблюдал за ней, победно крякнул.

– Ага! Вы заметили! Вы тоже увидели это.

– Ну да, – сказала Верити, – если вы имеете в виду… – она указала на карандашные добавления.

– Конечно, конечно. И какой же вывод вы из этого делаете, дорогая мисс Престон-Ватсон? Вы же знаете мой метод. Не торопитесь.

– Боюсь только тот, что кто-то когда-то подумывал произвести некоторую перестройку конюшенных помещений.

– Типично ватсоновское заключение. Даю подсказку: в настоящее время один рабочий переделывает внешнюю половину поделенного помещения – теперь оно представляет собой пристройку без передней стены – в грибную плантацию.

– Это Брюс, садовник. Вероятно, они с Сибил, обсуждая проект, достали этот план и отметили на нем место, где должна была пройти перегородка.

– Но что означает точка, отмеченная крестом? Она начертана вне грибной плантации. Она стоит в заброшенной комнате, в которую ведет дверь из грибного сарая.

– Может, они в какой-то момент передумали? – предположила Верити.

– Точка отмечена в углу, где находится полуразвалившийся очаг. Сделав это открытие, я обошел конюшенный двор и исследовал помещение.

– Ничего другого мне в голову не приходит, – призналась Верити.

– Я вас немного обманул. Скрыл некоторые данные. Знай же, о халиф, как сказала бы Шахерезада, что через несколько дней после того, как Прунелла привезла в Мардлинг эти планы, она увидела меня изучающим как раз этот в библиотеке. Странно, что вас заинтересовал именно этот план, заметила она, а потом в каком-то нервном порыве доверия (вы, наверное, заметили, что в последнее время она необычно, но, видит бог, объяснимо нервничает) сказала, что этот несносный Клод Картер проявляет такой же интерес к этим эскизам и она видела, как он рассматривал один из них в лупу. Вот я и хочу знать, – воскликнул мистер Маркос, сверкнув глазами на Верити, – что вы обо всем этом думаете?

Не то чтобы Верити вообще об этом думала. Она понимала: он ждет, что она с жаром погрузится в размышления, но, по правде сказать, ситуация не доставляла ей удовольствия. Было что-то неподобающее в ликовании Николаса Маркоса по поводу своего открытия, и если он, как она предполагала, собирался каким-то образом связать его со смертью Сибил Фостер, то она в этом участия принимать не желала. Вместе с тем она чувствовала себя сконфуженной – даже виноватой в своем нежелании участвовать, тем более что знала: ее гость очень хорошо это видит. Он исключительно проницателен, мысленно признала она.

– Если посмотреть на ситуацию совершенно хладнокровно, – продолжал между тем Маркос, – а это единственный разумный способ смотреть на вещи, то ясно, что полиция расценивает смерть миссис Фостер как убийство. А поскольку это так, то обо всем необычном, что случилось в Квинтерне либо до, либо после этого события, следует уведомлять полицию. Вы согласны?

Верити взяла себя в руки и ответила:

– Наверное. То есть, разумеется, – да. Если только они уже сами все не разузнали. А что?

– Если еще не разузнали, то, как бы мне ни хотелось не вмешиваться, это тот случай, когда мы обязаны их проинформировать. Увы, дорогая Верити, у вас еще один гость, – сказал мистер Маркос и быстро поцеловал ей руку.

И впрямь, по дорожке к дому шел Аллейн.

IV

– Простите, что явился в столь неурочное время, но я возвращаюсь из Квинтерн-плейса и подумал: может, вы захотите узнать, как будут организованы сегодняшний вечер и завтрашний день.

Он рассказал ей, как запланированы похороны Сибил.

– Наверняка викарий еще оповестит вас, но на тот случай, если он этого по какой-то причине не сделает, вот так все и будет.

– Благодарю вас, – сказала Верити. – Мы собирались украсить церковь цветами завтра с самого утра. Но, наверное, действительно лучше сделать это сегодня днем. Очень любезно, что вы подумали обо мне.

Она отдавала себе отчет в том, что прекрасно знает, почему ее обрадовал приход Аллейна. Как бы идиотски это ни звучало – из-за того, что манера поведения мистера Маркоса сделалась неуместно пылкой. Хоть Верити и была стреляным воробьем, эта пылкость ее нервировала. Он исходил из собственных домыслов и был слишком шустр. Прошло много времени с тех пор, как относительно Верити строились некие домыслы, и еще больше с тех, когда ее это начало раздражать. Мистер Маркос заставлял ее чувствовать себя неуклюжей и глупой.

Аллейн заметил план территории, разложенный на столе, и сказал, что Прунелла упоминала о папке с эскизами усадьбы. Склонившись над чертежом, бормоча какие-то междометия, явно свидетельствовавшие о заинтересованности, он вглядывался в него все пристальней и наконец вынул из кармана лупу. Мистер Маркос восторженно каркнул:

– Наконец-то мы сможем убедиться, что перед нами подлинный товар! – Он обнял Верити за плечи и легонько стиснул их. – Что он собирается разглядывать? Как вы думаете?

А когда Аллейн нацелил лупу на изображение конюшни, мистер Маркос пришел в неописуемый восторг.

– Тут кое-что добавлено карандашом, – сказал Аллейн. – В комнате, смежной с грибным сараем.

– Ну и, мой дорогой Аллейн, что вы об этом думаете?

– Ничего особенного, а вы?

– Даже насчет «места, отмеченного крестом»? Может, там закопано сокровище? А?

– Ну, вы всегда сможете раскопать его, не так ли? На самом деле крестом помечено местоположение разрушенного очага. Вероятно, существовал план реконструкции этого помещения. Например, чтобы устроить квартиру для садовника.

– А вы знаете, – воскликнула Верити, – я припоминаю, что Сибил говорила что-то в этом роде. О том, чтобы устроить ему жилье в Квинтерн-плейсе, потому что комнатка в доме его сестры крохотная, ему даже вещи разложить негде, да и не ладят они особо с сестрой.

– Безусловно, вы оба правы, – сказал мистер Маркос, – но какой скучный итог. Я разочарован.

– Возможно, я сумею вас подбодрить неожиданной новостью, – сказал Аллейн. – Оказалось, что Брюс Гарденер был во время войны денщиком капитана Мориса Картера.

После довольно продолжительного молчания мистер Маркос сказал:

– Гарденер. Вы имеете в виду местного садовника? Хотите сказать, что Сибил Фостер это было известно? И Прунелле? Нет. Прунелле, конечно, нет.

– Похоже, это не было известно даже самому садовнику.

Верити резко опустилась на стул.

– Что вы имеете в виду?

Аллейн объяснил.

– Я всегда считал подобные совпадения сомнительными, – заявил мистер Маркос. – Моя никогда не подводившая меня интуиция подсказывает, что в них нельзя верить.

– В самом деле? – сказала Верити. – А я вот всегда верила в совпадения, но нахожу их скучными. Я готова признать, поскольку все так говорят, что жизнь усеяна совпадениями, и не обращаю на это особого внимания. Но здесь, – она обратилась к Аллейну, – нечто другое. Тут слишком многое подтверждается.

– Может быть, так кажется в свете случившегося? Если бы миссис Фостер была жива и в один прекрасный день в разговоре всплыл факт, что ее муж Морис Картер был капитаном садовника Брюса, какой могла бы быть ее реакция?

– А я могу сказать, какой была бы реакция Сиб. Она бы устроила из этого большой шум и сказала бы, будто всегда чувствовала, что здесь, мол, «что-то есть».

– А вы?

Верити подумала, потом ответила:

– Я бы сказала, что совпадение действительно исключительное, но не стала бы придавать ему особого значения.

– Можно спросить? – вклинился Маркос и, не дожидаясь разрешения, продолжил: – Как вы это обнаружили? Вы или кто-то другой?

– Я опознал его на старой полковой фотографии. Не сразу. Мне понадобилось позорно много времени. В те дни у него не было бороды, но легкое косоглазие было.

– Он растерялся? – спросила Верити. – Я имею в виду – когда вы ему сообщили.

– Я бы не сказал. На ум скорее приходит другое определение – был огорошен. После этого он быстро перешел к «какое совпадение!», а затем – к туманным шотландским сантиментам на тему «кто бы мог подумать!» и «если бы я только знал!».

– Представляю.

– Ваш гид по Эдинбургскому за́мку по сравнению с ним показался бы нахальным болтуном.

– За́мок? – удивился Маркос.

– Эдинбургский, – пояснила Верити.

– Что он делает сейчас? – строго поинтересовался Маркос. – По-прежнему выращивает грибы? Рядом – заметьте, еще одно совпадение! – с местом, отмеченным крестом.

– Когда мы расставались, он собирался в церковь.

– В церковь? Зачем?

– Я знаю зачем, – сказала Верити.

– Вы?

– Да. О, все это становится немного чересчур, как в пьесе эпохи короля Якова. Он копает могилу для Сибил.

– Почему он? – снова удивился мистер Маркос.

– Потому что у Джима Джоббина люмбаго.

– А кто?.. Впрочем, это неважно, – оборвал сам себя мистер Маркос. – Дорогой Аллейн, простите, если я кажусь вам навязчивым, но разве это не бросает очень сомнительную тень на приходящего садовника?

– Если и бросает, то не только на него.

– Не только? Ну да, разумеется. Я забыл про несносного Клода. Кстати, – простите, если я сам невыносим, можете просто отшить меня, – откуда вся эта информация?

– Никакого секрета, – ответил Аллейн. – От миссис Джим Джоббин.

Мистер Маркос вскинул руки к небу.

– Ох уж эти Джоббины! – сокрушенно воскликнул он и, повернувшись к Верити, попросил: – Помогите мне. Кто такие эти Джоббины?

– Миссис Джим раз в неделю приезжает к вам в Мардлинг помогать по хозяйству. Ее муж копает дренажные канавы и могилы и стрижет газоны. Рискну предположить, что он и у вас косит траву.

– Оба – разнорабочие рабочие в сущности, – пошутил Аллейн, и Верити хихикнула.

– Это Гидеон должен знать, – сказал Маркос. – Такие вещи – его забота. В любом случае это неважно. Только вот… надеюсь – если быть совершенно откровенным – ей можно доверять?

– Она – давний друг, – ответила Верити, – и достойнейший человек. Я бы скорее заподозрила жену викария в интрижке, чем миссис Джим в обмане.

– Ну конечно, моя дорогая Верити («Черт, – подумала Верити, – какая я ему «дорогая»?»), это снимает все сомнения. – И повернувшись к Аллейну, Маркос добавил: – Значит, поле для поиска не так уж широко? Подозреваемых совсем немного, если присмотреться.

– Ну, не знаю, – возразил Аллейн. – Вы могли и просмотреть какого-нибудь кандидата.

В наступившей тишине дрозд где-то в саду Верити сделал свое короткое заявление, и движение на лондонском шоссе в четырех милях внизу донеслось смутным гулом пересудов.

– Ах да, конечно, – сказал мистер Маркос. – Но я его не просмотрел. Вы говорите о моем знакомом докторе Бейзиле Шрамме?

– Только потому, что я как раз собирался позвонить вам и спросить, не согласитесь ли вы поговорить о нем со мной. Это ведь вы ввели его в верхне-квинтернское общество?

– Ну… так вышло… наверное, да.

– Прошу простить меня, – сказала Верити, – мне нужно сделать телефонный звонок, и я должна позаботиться о цветах.

– Это дипломатическая увертка? – лукаво поинтересовался мистер Маркос.

– Я о них понятия не имею, – ответила Верити и покинула их, как она надеялась, не слишком поспешно.

Мужчины сели.

– Перейду сразу к делу, если не возражаете, – сказал Аллейн. – Можете ли вы – и если да, то захотите ли – рассказать мне что-нибудь о прошлом доктора Шрамма? Например, где он получил диплом врача? Почему сменил фамилию? Что угодно.

– Вы проверяете сведения, которые он сообщил сам, или он сообщил недостаточно? Можете, конечно, не отвечать на мой вопрос, и, наверное, это будет правильно.

– Ничуть не возражаю против того, чтобы ответить. Я его не спрашивал.

– Еще нет?

– Именно. Еще нет.

– Ну… – начал Маркос, неопределенно взмахнув рукой, – боюсь, я буду вам мало полезен. Я почти ничего не знаю о его прошлом, кроме того, что он получил медицинское образование где-то в Швейцарии. Я понятия не имел о том, что он сменил фамилию, а тем более – почему он это сделал. Мы познакомились, когда пересекали Атлантику на «Куин Элизабет 2»[111], а потом встретились в Нью-Йорке на приеме, который устроили в «Сент-Реджисе» наши попутчики. В тот же вечер мы по его предложению вместе поужинали, а потом заглянули в несколько знаменитых клубов, куда он вхож. Это было любопытно. И тогда я видел его в последний раз перед тем, как он позвонил мне в Мардлинг по пути в «Ренклод». Я спонтанно пригласил его на ужин. И с тех пор опять же не виделся с ним.

– Он когда-нибудь рассказывал о своей профессиональной деятельности – я имею в виду, была ли у него в Нью-Йорке частная практика, может быть, он работал в какой-то клинике или еще где-нибудь?

– В самых общих чертах. Во время плавания он был душой компании, которая собралась вокруг моей приятельницы – княгини Палевской. Как я догадываюсь, она и две весьма известные американские дамы после этого стали его пациентками. Мне кажется, – ровным голосом сказал мистер Маркос, – что он счастливо обладает определенными способностями в этом смысле. Вот и все, что я вынес из своего знакомства с Бейзилом Шраммом, мой дорогой Аллейн.

– Что вы о нем думаете? – неожиданно спросил Аллейн.

– Думаю? Что я могу сказать? И что конкретно вы хотите знать?

– У вас сложилось мнение о его характере, например? Хороший ли он человек? Поверхностный или цельная натура?

– Он весьма занятный. Поверхностный, конечно, но приятно общительный и обладающий немалым обаянием, – ответил Маркос. – Я бы доверял ему не больше, чем скользкой поверхности под ногами. В гололедицу.

– А в отношении женщин?

– Особенно в отношении женщин.

– Понятно, – бодро сказал Аллейн и встал. – Мне нужно идти, опаздываю. Кстати, вы, случайно, не знаете, мисс Фостер сейчас не в Квинтерн-плейсе?

– Прунелла? Нет. Они с Гидеоном утром уехали в Лондон. Вернутся к обеду. Она живет у нас.

– Ах да. Ну, я пошел. Извинитесь за меня перед мисс Престон, пожалуйста.

– Непременно. Простите, что мало вам помог.

– О, мой визит вовсе не был бесполезным. До свидания.

Фокс ждал его в машине на улице. Завидев Аллейна, он завел мотор.

– К ближайшему телефону, – сказал Аллейн. – Воспользуемся тем, что имеется в Квинтерн-плейсе. Нужно установить наблюдение. И как можно скорее. Местному отделению придется выделить человека и послать его в Квинтерн-плейс в качестве рабочего. Пусть раскопает очаг как можно глубже и все, что найдет, кроме булыжников, принесет нам. А когда закончит, велите ему заколотить дверь комнаты и опечатать ее. Если кто-то будет спрашивать, что он делает, пусть говорит, что действует по приказу полиции. Но, надеюсь, никто не спросит.

– А садовник?

– Садовник копает могилу.

– Все ясно.

– Однако там может появиться Клод Картер.

– Ну да. Этот…

Но прежде чем доехали до Квинтерна, они повстречали миссис Джим, направлявшуюся расставлять цветы в церкви. Она сообщила, что Клод Картер утром уехал.

«У меня встреча с одним человеком – насчет машины», – сказал он и добавил, что его не будет весь день.

– Миссис Джим, – сказал Аллейн, – нам нужен телефон, и мы хотим кое-что проверить в усадьбе. Мисс Фостер уехала. Не могли бы вы нам помочь? У вас есть ключ?

Она пристально посмотрела на него. Ее натруженные руки неловко дернулись.

– Не знаю, имею ли я право, – сказала она. – Не мое дело решать такие вопросы.

– Я знаю. Но поверьте мне, это очень важно. Срочный звонок. Вы можете пойти с нами, впустить нас и везде сопровождать, если пожелаете, а потом мы мигом доставим вас в церковь. Помогите нам. Пожалуйста.

Снова наступила пауза, более долгая.

– Ладно, – решилась наконец миссис Джим и села в машину.

Они приехали в Квинтерн, и ключ миссис Джим, который она держала под камнем в угольном сарае, открыл им доступ в дом.

Пока Фокс звонил в полицейский участок Верхнего Квинтерна с телефона в гостиной, Аллейн отправился в конюшню. Грибные «грядки» Брюса пребывали точно в том же состоянии, в каком он оставил их несколько часов назад, когда, прихватив лопату, ушел копать могилу. Ветхая дверь в соседнее помещение была закрыта. Аллейн потянул ее на себя и остановился на пороге. На первый взгляд все здесь выглядело и пахло так же, как в его первый приход. Заходящее солнце проникало сквозь грязное окно и освещало его собственные следы и следы Картера на пыльных досках пола. «Никаких других следов нет, – подумал он, – но следов Картера больше, чем моих». В углу лежала не потревоженная куча мусора. С дурным предчувствием, от которого у него пересохло во рту, Аллейн повернулся к очагу и начал тихо, но смачно ругаться, что позволял себе нечасто.

Он сидел у очага на корточках, когда Фокс заглянул в окно, увидел его и тут же появился в дверном проеме.

– Они уже высылают сюда своего парня, – сообщил он.

– Они-то высылают, – сказал Аллейн, – но вы посмотрите сюда.

– Тогда я войду?

– Вопрос риторический.

Фокс сделал четыре гигантских шага на цыпочках и остановился над очагом.

– Разрушен, да? – сказал он. – Надо же!

– Как видите. Но посмотрите сюда, – он указал длинным пальцем. – Вы видите то же, что вижу я?

– Какое-то квадратное отверстие. Отсюда было выкопано что-то прямоугольное, вроде коробки или жестянки. Правильно?

– Думаю, что так. И еще взгляните сюда. И сюда. И на камни.

– След от каучуковых подошв, ей-богу.

– Ну и что вы теперь скажете насчет точки, помеченной чертовым крестом?

– Я скажу, что игра называется «Картер». Но зачем? Что он задумал?

– А я вам скажу, Фокс, что когда я заглядывал сюда в три часа, этот очаг находился в том же состоянии, в каком пребывал бог знает сколько лет.

– Садовник ушел вместе с нами, – вслух подумал Фокс.

– И до сих пор копает могилу и будет копать еще долго.

– Кто-нибудь побывал здесь с тех пор?

– Во всяком случае, не миссис Джим.

– Значит, остается…

– Неуловимый Клод. Нужно вызвать сюда Бейли и Томпсона, но готов поспорить, что это он.

– Да. А он якобы встречается с кем-то насчет машины, – с горькой иронией сказал Фокс. – Можно и собаку-ищейку вызвать.

– А мы можем тем временем продолжить свои тщетные усилия и поискать, нет ли тут где-нибудь кирки или лопаты. В конце концов, не мог же он разворотить очаг ногтями. Где здесь у садовника сарай с инструментами?

Он оказался рядом, за грядками спаржи. На пороге сарая они чуть не споткнулись о кирку, валявшуюся на полу перед дверью – единственная нотка хаоса в безупречном порядке. Брюс содержал свои инструменты так, как до́лжно их содержать: начищенными, заточенными и разложенными по полкам. Рядом с киркой стояли прислоненные к скамейке легкая лопата и лом. На всех этих инструментах остались следы недавнего интенсивного использования.

Аллейн наклонился и осмотрел их, не прикасаясь.

– Поцарапаны, – сказал он. – Затуплены. Их засунули сюда в спешке. И взгляните – след от каучуковых подошв на дорожке.

– Значит, дело в шляпе?

– Если вы хотите сказать, что Клод Картер пришел на конюшенный двор, как только Брюс и мы с вами покинули его, разворотил очаг и вернул инструменты сюда, в сарай, то да. Но если вы спросите, означает ли это, что Клод Картер убил свою мачеху, я не скажу, что это взаимосвязано.

Аллейн протянул руку внутрь и снял ключ с гвоздя, потом закрыл и запер дверь, а ключ положил в карман.

– Бейли и Томпсон смогут забрать его в участке. И лучше бы им поторопиться.

Он направился обратно к машине, но на полпути остановился.

– Вот что я вам скажу, Фокс. У меня такое ощущение, что мы все время отстаем на два корпуса и рискуем проиграть, хоть и с минимальным счетом.

– Что это могло быть? – следуя за ходом собственных мыслей, вслух произнес Фокс. – Что это было? Вот о чем я себя спрашиваю.

– И как вы себе отвечаете?

– Никак. Я не знаю ответа. А вы?

– Ну, можно, конечно, строить любые дикие предположения. Мистер Маркос, например, пошутил насчет спрятанного сокровища. Но может статься, что он был прав.

– Закопанное сокровище, – презрительным эхом отозвался Фокс. – Ну и что это за сокровище?

– Что вы скажете насчет марки «Черный Александр»? – поинтересовался Аллейн.

Глава 7

Кладбище (1)

После отъезда Аллейна мистер Маркос пробыл в Киз-хаусе совсем недолго. Он заметно притих, и Верити спросила себя, не превращается ли она в одну из тех занудных старых дев определенного возраста, которые воображают, будто каждый мужчина, выказывающий по отношению к ним малейшую любезность, пытается с ними заигрывать.

Он попрощался с чрезвычайно озабоченным видом, задержав на ней взгляд своих черных влажных глаз словно в раздумье. Казалось, он хотел спросить ее о чем-то, но лишь поблагодарил за терпение, с каким она «перестрадала» им же навязанный визит, поднес к губам ее ладонь, поцеловал собственный большой палец и отбыл.

Верити срезала розы и поставила их на полчаса в горячую воду. Потом привела себя в порядок и поехала в Сент-Криспин.

День клонился к вечеру, когда она добралась туда. Удлинившиеся тени доходили до могил, разбросанных тут и там, одни в тени, другие на солнце. В воздухе стояли запах сырой земли и пчелиный гул.

Поднимаясь с розами по ступенькам церкви, Верити услышала, как лопата размеренно и глухо вреза́лась в землю. Звуки доносились из-за церкви, и она поняла, что это Брюс выполняет свою скорбную работу. Ее вдруг наполнило чувство симпатии к садовнику – за прямоту, с которой он говорил о смерти Сибил, и желание сослужить ей эту последнюю службу. Его склонность к проявлениям сентиментальности больше не имела значения, Верити пожалела, что насмехалась над ним, и подумала, что из всей компании окружавших Сибил людей, включая даже Прунеллу, он один, вероятно, искренне скорбел о ней. «Не буду увиливать, – решила она, – как только покончу с цветами, несмотря на всю свою нелюбовь к могилам, пойду и поговорю с ним».

Жена викария, миссис Филд-Иннис и вся Женская гильдия, в том числе и миссис Джим, были на месте и уже весьма продвинулись в украшении церкви цветами в медных вазах. Верити присоединилась к миссис Джим, та отвечала за лилии Брюса, привезенные из Квинтерна.

Пустая каталка стояла в поперечном проходе в ожидании гроба. Дамы из гильдии, сновавшие взад-вперед с кувшинами воды, обходили ее стороной и как будто, показалось Верити, не замечали. Поприветствовав мисс Престон, они продолжили переговариваться особыми голосами.

– Ну, миссис Джим, – бодро сказала Верити, – давайте вместе расставим наши цветы. – Обойдя поперечный проход, они поставили лилии и красные розы в две большие вазы по обе стороны алтарных ступеней. – Здесь они будут смотреться нарядно и оптимистично, – заявила Верити. Несколько дам посмотрели на нее так, словно она употребила неуместные эпитеты.

Когда миссис Джим вставила в вазу последнюю лилию, они с Верити убрали кувшины в кладовку.

– Снова полиция, – со свойственной ей лаконичностью пробормотала миссис Джим. – Те же двое. Сегодня два раза.

– В какое время? – так же лаконично спросила Верити.

– Приблизительно в два. А потом снова незадолго до половины четвертого. Подвезли меня на своей машине. Попросили впустить в дом, потом здоровяк отвез меня обратно. Я должна сказать мисс Прунелле, да?

– Да, думаю, должны.

Они вышли из церкви, заходящее солнце светило золотистыми лучами прямо им в лица.

– Я пойду поговорю с Брюсом, – сказала Верити. – Вы со мной?

– Мы с ним уже виделись. Не очень-то я люблю могилы. Меня от них в дрожь бросает, – ответила миссис Джим. – Тем не менее он хорошо делает свою работу. Джим будет доволен. Он все еще согнут пополам и ворчит. Не думаю, что он сможет пойти на похороны, хотя с этим люмбаго никогда ничего нельзя знать заранее. Ну, мне пора идти.

Участок Пасскойнов представлял собой солнечную полянку, окруженную деревьями. На ней стояло довольно много надгробий, некоторые из которых такие старые, что разобрать надписи было почти невозможно. Трава вокруг была скошена, но сами надгробные плиты не ухожены. Однако Верити они нравились такими, какими были. Когда-нибудь последняя из них раскрошится и рухнет. Земля к земле.

Брюс выкопал уже довольно глубокую яму и сидел на краю нее, разложив на коленях красный носовой платок, а на нем – хлеб и сыр, рядом стояла бутылка пива. Верити он показался некой фигурой вне времени, и ей припомнились полузабытые нескладные вирши могильщика:

Не чаял в молодые дни

Я в девушках души

И думал, только тем они

Одним и хороши[112].

Лопата была воткнута в горку выкопанной земли, а за спиной у Брюса высилась аккуратная кучка клейких сосновых веток с заостренными концами. В воздухе ощущался их смолистый запах.

– Вы немало потрудились, Брюс.

– Пр-ришлось. Тут глинистая жила в земле, ее тр-рудно копать. Вот, сделал пер-р-ер-рыв, чтоб поесть и гор-рло промочить, сей момент пр-родолжу. Пр-ридется копать до ночи, а ветки – это чтоб выстлать яму изнутре.

– Здорово придумано. Как приятно они пахнут.

– Ага, пахнут. Она была б довольна, осмелюсь сказать.

– Не сомневаюсь, – согласилась Верити. Поколебавшись с минуту, она заметила: – Я недавно услышала о вашей связи с капитаном Картером. Должно быть, это стало для вас шоком – столько лет спустя узнать…

– Уж будьте уверены, – тяжело вздохнул он. – И по правде сказать, чем больше я про это думаю, тем больше дивлюсь. Ага, вот так. Уж больно чудно́ все это, никак пер’вар-рить не могу, понять, что к чему. – Он почесал голову. – Он был хор-роший человек и хор-роший офицер, мой капитан.

– Не сомневаюсь в этом.

– Ну, думаю, мне надо пр-родолжать, р-работы еще полно.

Он встал, поплевал на ладони и вытащил лопату из земли.

Верити оставила его продолжать трудиться и поехала домой.

Брюс копал до заката, потом до сумерек, а когда совсем стемнело, зажег ацетиленовую лампу. Его огромная искаженная тень, жестикулируя, металась между деревьями. Он почти закончил, когда восточное витражное окно над его головой, изображавшее Тайную Вечерю, ожило и засветилось, словно чудотворное явление. Он услышал звук мотора подъехавшей машины. Из-за угла церкви вышел викарий, освещавший себе дорогу фонарем.

– Они прибыли, Гарденер, – сказал он. – Я подумал, что вы захотите присутствовать.

Брюс надел куртку. Вместе они обошли церковь и остановились перед входом.

Лежавшую в гробу Сибил подняли по ступеням. Дверь открыли, и свет изнутри упал на крыльцо. Даже здесь, снаружи, стал ощутим густой запах роз и лилий. Викарий в рясе приветствовал свою ночную гостью и пошел перед гробом, сопровождая Сибил в ее последнее земное прибежище. А уходя, запер за собой дверь, оставив свет в храме включенным. Снаружи церковь тускло светилась.

Брюс отправился назад, к могиле.

Клод Картер был объявлен полицией в розыск.

Аллейн с Фоксом закончили тщательный профессиональный обыск в его жилище в Квинтерне. В комнате, которую миссис Джим дважды в неделю приводила в идеальный порядок, царил полный разгром, в ней пахло сигаретным дымом и какой-то не поддающейся определению специфической затхлостью. В конце концов они обнаружили лакированную жестяную шкатулку на дне рюкзака, закинутого на крышу платяного шкафа. Она была завернута в свитер и упрятана под рубашкой, тремя парами нестираных носков и ветровкой. Отпереть замочек не составило для Фокса никакого труда.

В шкатулке лежали блокнот и несколько бумаг – среди них сделанная на скорую руку копия плана грибного сарая и конюшенной комнаты с точкой, обозначенной крестом.

II

– Земля к земле, – произнес викарий, – прах к праху. С уверенностью и надеждой на воскрешение и жизнь вечную…

Аллейну, стоявшему чуть поодаль, люди, собравшиеся вокруг могилы, представлялись персонажами картины, которая могла бы принадлежать кисти таможенника Руссо[113]: упрощенные фигуры, наиболее рельефные из которых облачены в черное. Они выглядели так, словно были вырезаны из картона, раскрашены, а потом стали действующими лицами какой-то сомнительной мультипликации. Аллейну казалось, что их движения – когда станут опускать гроб в могилу и бросать ритуальную горсть земли – будут дергаными.

«Интересно, многие ли из них думают сейчас о Сибил Фостер? – мелькнуло у него в голове. – Ее дочь, поддерживаемая с обеих сторон двумя мужчинами, ставшими ее главными опекунами? Верити Престон, которая стояла рядом и к которой Прунелла повернулась, когда приступили к погребению? Садовник Брюс (со своим помощником-великаном), в харрисоновском костюме, с черной повязкой на рукаве и в черном галстуке, скромно исполняющий роль отсутствующего церковного сторожа Джима? Молодой мистер Рэттисбон, чинный и, быть может, немного усталый от долгого стояния? Миссис Джим со сверкающими глазами и каменным лицом? Друзья-соседи по округу? Или, наконец, возвышающийся над всеми и стоящий чуть в стороне, безупречно одетый и такой красивый, что возникало ощущение, будто его специально подобрали по принципу типажности на роль знаменитого врача, доктор Бейзил Шрамм, как предполагалось, убитый горем тайный жених покойной и ее главный наследник?»

Клод Картер, между тем, отсутствовал.

Аллейн поискал его глазами еще в церкви. На обоих слушаниях Клод умудрялся найти себе неприметное место за колонной или на нейтральной территории возле орга́на, но здесь, на залитом солнцем кладбище, его видно не было. На участке стоял огромный викторианский ангел, немного накренившийся на своем массивном постаменте, но указывающий пальцем вверх, как ангелоподобная Агнесс из «Дэвида Копперфилда». Аллейн подумал было, что Клод прячется за ним и выскользнет из укрытия, когда все закончится, но нет, никаких признаков его присутствия не просматривалось. Это было непоследовательно с его стороны. Ожидалось, что он все-таки появится. Не обнаружилось ли, случайно, чего-то нового в предполагаемой деятельности Клода, связанной с контрабандой наркотиков, не напугало ли его это? Но если бы что-то в этом роде случилось, Аллейна проинформировали бы.

Церемония закончилась. Брюс начал закапывать могилу. Ему помогал его ассистент, юнец шести футов росту, которого в деревне называли Чокнутым Арти, так как все знали, что у него не все дома.

Аллейн, державшийся в стороне, отошел еще дальше и стал ждать.

Теперь все подходили к Прунелле, как умели выражали сочувствие и удалялись, не слишком поспешно, но с чувством облегчения и жизнерадостности, которые охватывают человека после окончания церемонии погребения сколь угодно любимого покойника. Прунелла обменивалась с ними рукопожатиями, поцелуями и благодарила. Пара Маркосов стояла позади нее, еще чуть дальше – Верити.

Последним подошел доктор Шрамм. От Аллейна не укрылось, что Прунелла замешкалась, прежде чем пожать протянутую им руку. Он услышал, как она громко и быстро произнесла: «Благодарю за чудесные цветы», в ответ Шрамм пробормотал что-то нечленораздельное. И когда он отошел, Прунелла повернулась к Верити.

Аллейн двинулся дальше по дорожке, ведущей от кладбища к церкви. Она была с обеих сторон окаймлена цветами, лежавшими на траве: некоторые букеты в целлофановой обертке, некоторые – охапками, срезанными в собственных садах, один гигантский букет был профессионально составлен из красных роз и пионов. Аллейн прочел прикрепленную к нему карточку: «От Б. Ш., с любовью».

– Мистер Аллейн? – окликнула его Прунелла, подойдя сзади. Он быстро обернулся. – Очень любезно, что вы пришли. Благодарю вас.

– Какие у вас прекрасные манеры, – ласково сказал Аллейн. – Ваша мама, должно быть, замечательно вас воспитала.

Она изумленно взглянула на него и улыбнулась.

– Ты это слышала, крестная Вэ? – спросила она и, спустившись по ступенькам церкви, отбыла в сопровождении троих своих «опекунов».

Когда викарий отправился в ризницу снять стихарь и на кладбище никого не осталось, Аллейн вернулся к могиле.

– Вот она и упокоилась, супр-ринтенднт. И что бы к этому ни пр-ривело, ничто не потр-ревожит ее в этом последнем пр-ристанище, – сказал ему Брюс.

Он поплевал на ладони.

– Ну, пар-рень, давай, чего пялишься?

Невозможно было определить, сколько лет Чокнутому Арти с его пробивающейся редкой бороденкой и диким взглядом человека, который без труда может раствориться в пейзаже и готов сделать это при первых же признаках опасности, – где-то между возрастом достижения половой зрелости и возмужанием. После слов Брюса он принялся за работу с чрезмерной, почти лихорадочной энергией. С чавкающим, глухим звуком полные лопаты темной рыхлой земли стали размеренно засыпать могилу Сибил Фостер.

– Вы, случайно, не видели мистера Клода Картера сегодня утром? – спросил Брюса Аллейн.

Брюс бросил на него быстрый взгляд.

– Не, я не видал, но в этом нет ничего необычного. Он и я, мы не шибко ладим. Да и, сдаецца мне, не больно-то покойно у него на душе. Только все р-равно позор-р на его голову – не отдать ей последний долг. Ага, я и ему скажу: чер-рная это неблагодар-рность, – со смаком вымолвил Брюс.

– А когда вы видели его в последний раз?

– Ну… когда?.. Точно не скажу. Я ж на одном месте не сижу, знаете, дел у меня по гор-рло, мотаюсь по окр-руге. Сплю я тут, в Квинтер-рне, но встаю еще до восьми. Обедаю у своей вдовой сестр-ры, миссис Блэк – бедняга! – она живет вон там, в доме на верху холма, в Квинтер-рн возвр-ращаюсь к ужину – и в постель, она у меня в бывшей шофер-рской комнате над гар-ражом. Тут, недалеко от того сарая, где вы его, так сказать, «выкопали», – язвительно добавил Брюс.

– Да, кстати, – сказал Аллейн, – мы ведем наблюдение за тем помещением. Пока.

– Наблюдение?! Этта еще зачем? Ох! – раздраженно воскликнул Брюс. – Вы, понятное дело, секр-рета не выдадите.

– Да это в сущности формальность, – небрежно заметил Аллейн. – Обычное дело. Полагаю, мисс Фостер не забыла, что ее мать собиралась перестроить часть того помещения под квартиру для вас.

– Не забыла? Я б не возр-ражал, этта уж точно, потому как там, где я теперь живу, я чувствую себя как курица в сетке, господи пр-рости, и мне осточер-ртело слушать про свежую утрату.

– Свежую утрату?! – воскликнул Аллейн. – Вы имеете в виду миссис Фостер?

Брюс воткнул в землю лопату и уставился на него.

– Я потр-рясен, – сказал он наконец и, поджав губы, чтобы продемонстрировать, насколько он потрясен, сделал паузу, а потом добавил самым чопорным тоном, на какой был способен, – что вам такое вообще в голову пр-ришло. Это даже как-то немного оскор-рбительно. Я-то имел в виду, что моя сестр-ра недавно овдовела.

– Прошу прощения.

– Ох, ладно. Пр-ростительное недор-разумение. Значит, про квар-ртир-ру не забыли? – Он помолчал, глядя на Аллейна, потом сухо добавил: – Но вы ж не поэтому охр-раняете помещение.

– Брюс, – сказал Аллейн в ответ, – вы знаете, что делал мистер Картер в той комнате утром, когда я первый раз пришел к вам?

Брюс со свистом втянул носом воздух.

– Эт’ пр-росто, я ж вам вчер-ра сказал. Шпионил. Пытался выяснить, чего вы доискиваетесь у меня. Так он и сам это делал, ага. Ошивался вокруг вр-роде как без цели, делал вид, что интер-ресуется гр-рибами, сказал, что в доме полиция. А када услышал, что вы идете, шмыгнул в дверь, как хр-ролик, и закрыл ее за собой. Не думайте, что я не знаю про уловки мистера Хар-ртера, супр-ринтендант. Хозяйка р-рассказала мне про него, и миссис Джим тоже не смолчала. Када люди его класса свертывают с пути, с ними ой как трудно спр-равиться. Ага, они куда хуже, чем какой-нибудь рабочий пар-рень, свернувший с прямой дорожки.

– Согласен с вами.

– Можете не сомневаться.

– Так вы не припомните, когда видели его в последний раз?

Брюс задумчиво потянул себя за бороду и пробормотал:

– Када ж эт’ было? Не сегодня. Я ушел из сарая еще восьми не было, а воротился к обеду, после помылся и оделся прилично для похор-рон. – И вдруг его осенило. – А я скажу вам, када эт’ было. Вчер-ра утром. Я столкнулся с ним в конюшенном двор-ре, и он спросил, не знаю ли я, как ходят поезда в Дувр-р. Сказал, что у него, мол, там знакомый, и ему нужно будет его навестить.

– Он ничего не говорил о том, собирается ли он на похороны?

– На похороны? Постойте-ка. Не скажу навер-рняка, но у меня такое впечатление, что он отпустил какое-то замечание, судя по котор-рому, с-собирался там быть. Вот и все, что я могу пр-рипомнить, – подвел итог Брюс и снова взялся за лопату.

Помощник Брюса, который за все это время не издал ни звука и продолжал с неистовым усердием бросать землю, вдруг обрел дар речи.

– Я его видел, – громко произнес он.

Брюс окинул его взглядом.

– Видел – кого, дурачок? – ласково спросил он.

– Его. Про кого вы сейчас говорили.

Брюс едва заметно покачал головой, давая Аллейну понять, что едва ли стоит верить тому, что говорит этот долговязый, и терпеливо поинтересовался:

– И где же?

– В деревне. Уже почти стемнело. Вы, мистер садовник, копали тут могилу, и у вас была ацетиленовая лампа.

– А где ж ты был тогда, малыш Арти? Слонялся в темноте по округе?

– Не-а, – сказал Арти, сверкнув белками.

– Неважно, – вклинился Аллейн. – Где ты был, когда увидел мистера Картера?

– На углу Стайл-лейн, за кустами. А он шел по Лонг-лейн. – Парень разразился типичным грубым хохотом деревенского дурня. – Уж я его здорово напугал! – Он издал жутковатый визг. – Вот так. А он и не понял откуда – я ж сидел за кустами. Он до смерти напугался.

– И что он сделал, Арти? – спросил Аллейн.

– Не знаю, – пробормотал Арти, вдруг утратив интерес к разговору.

– И куда он пошел потом?

– Не знаю.

– Ты должен знать! – рявкнул Брюс. – Кончай копать! Куда он пошел?

– Я не видел. Я ж был за кустами. Поднялся по ступенькам, видать, потому как я слыхал, что дверь скрипнула. А когда я вышел, он уже ушел.

Брюс закатил глаза и, качая головой, посмотрел на Аллейна взглядом, который говорил: «Безнадежно».

– Ты что хочешь сказать, Арти? – терпеливо обратился он к парню. – Ушел куда? Я его не видал, хотя был там. Он мне на глаза не попадался. Он что же, вошел в церковь и составил компанию покойнице?

Это вызвало странную реакцию со стороны Арти. Он вдруг словно бы съежился и приподнял правую руку, словно хотел перекреститься, – извечный защитный жест.

– Ты знаешь, – тихо спросил Аллейн, – что миссис Фостер прошлой ночью лежала в церкви?

Уставившись в полузасыпанную могилу, Арти кивнул.

– Я видал. Я видал, как ее несли по ступенькам, – почти шепотом ответил он.

– Это было до того, как ты увидел идущего по улице мистера Картера?

Парень снова кивнул.

– Слушай, пар-рень, – сказал Брюс, – нихто не собир-рается тебя ни в чем винить. Просто скажи нам: куда пошел мистер Хартер?

Арти захныкал.

– Не зна-а-аю. Я выглянул из-за кусто-о-ов, да? А его уже не было-о-о.

– А куда ты пошел? – спросил Аллейн.

– Никуда-а.

– М-да-а-а! – протянул Брюс и с видом едва сдерживаемого раздражения вернулся к работе.

– Но ты же должен был куда-то пойти, – настаивал Аллейн. – Спорим, ты из тех, кто любит бродить по окрестностям в одиночестве. Ты же ночная птица, да, Арти?

На лице парня появилось выражение самодовольства.

– Ага, – ответил он и, покосившись на Брюса, добавил: – Я и сплю на улице. Ночью. Часто.

– А прошлой ночью ты тоже спал не дома? Ночь была теплая, правда?

– Ага, – небрежно признался Арти. – Тепло было. Я спал на улице.

– Где? Под кустами?

– В кустах. У меня там место.

– То самое, где ты прятался, когда увидел мистера Картера?

– Угу, – воодушевленный воспоминаниями, он повторил свой устрашающий визг и сипло расхохотался.

Брюс, похоже, собирался уже сделать ему возмущенное замечание, но Аллейн остановил его.

– И после этого, – продолжил он, – ты улегся и заснул? Так ведь?

– Ну! – высокомерно подтвердил Арти и с новой энергией взялся за дело.

– Когда ты его заметил, – спросил Аллейн, – ты не обратил внимания, во что он был одет?

– Я такого вообще не замечаю.

– А у него в руках что-нибудь было? Сумка или чемодан? – не сдавался Аллейн.

– Я такого не замечаю, – угрюмо повторил Арти.

Аллейн за спиной Арти сделал знак Брюсу и тихо спросил:

– Ему можно верить?

– Тр-рудно сказать. Голова у него слабая, но в том, что он соображает, он не вр-рет – правда, соображает мало. – Брюс понизил голос. – Один лондонсхий поезд проходит тут в пять минут двенадцатого – почтовый поезд с одним пассажирсхим вагоном. Останавливается в Большом Хвинтерне. Туда пешком можно дойти за час, – сказал он, твердо глядя в глаза Аллейну.

– В самом деле? Спасибо, Брюс. Не буду вас больше отвлекать, я вам очень обязан.

Но когда Аллейн повернулся, чтобы уйти, Арти внезапно произнес сердитым голосом, ни к кому конкретно не обращаясь:

– У него на спине был мешок. Поперек. – Воодушевленный неожиданно сложившейся рифмой, он продолжил: – За спиной куль, а в руке редикуль, сумка то есть.

– Ну, вот же, наконец! – обрадовался Аллейн, и Арти хихикнул. – За спиной куль, а в руке редикюль?

– О господи! – неприязненно вздохнул Брюс и посмотрел на Арти. – Ты прям настоящий пр-ридур-рок, хоть и сообр-разительный. Помолчи и давай работай.

– Подождите секундочку, – попросил Аллейн и снова обратился к Арти: – Ты спал на улице всю ночь? Когда ты проснулся?

– Када он пошел домой, – ответил Арти, указав на возмущенного Брюса. – Вы меня разбудили, мистер садовник, очень уж близко прошли. И свистели. Я б мог и вас напугать, еще как! А мог кирпичом запустить. Но я никогда… – закончил Арти, состроив добродетельную мину.

Брюс тяжело вздохнул в крайнем раздражении.

– Когда это было, Арти? Ты, наверное, не знаешь, да? – подзадорил его Аллейн.

– А вот и знаю. В двенадцать. Часы на церкви – динь-динь – двенадцать раз.

– Это так? – спросил Аллейн у Брюса.

– Он умеет считать только до десяти. Девять было, когда я захончил.

– Долго же вам пришлось копать.

– Да. Тут твер-рдая глинистая жила проходит, три фута глубины. А потом сосновыми ветками надо было выстлать внутри. Необычный, потусторонний, можно сказать, опыт. В деревне к тому вр-ремени все уже спали, совы ухали в дер-ревьях да летучие мыши метались туда-сюда вокрух лампы. А внутри церквы – леди, холодная в своем гробу, и я копаю ей могилу. Ага, жутковатая, скажу я вам, ситуация, неуютная. В литературе, – сказал Брюс тоном лектора, – такой эффект известен как готический. Очень я обр-радовался, когда закончил наконец работу.

Аллейн понизил голос чуть ли не до шепота:

– Как вы думаете, это все правда?

– Что он спал в кустах и проснулся, када я пр-роходил мимо? Наверное, правда. Такое могло быть.

– А что он видел Картера? Раньше, до того?

– Я склонен ему вер-рить. Я-то сам его не видал, но и не мог – с того места, где я находился.

– Конечно, не могли. Ну что ж, еще раз спасибо, – сказал Аллейн. Он вернулся ко входу в церковь, спустился по ступенькам и нашел Фокса поджидающим его в машине.

– Обратно в Квинтерн, – сказал Аллейн. – Поиски Противного Клода начинаются с удвоенной силой.

– Смылся-таки?

– Сейчас еще рано делать выводы. Хотя Брюс так считает.

– Да ну его к черту, – с неприязнью в голосе сказал Фокс. – А что там за история?

Аллейн пересказал ему свой разговор с Брюсом и Арти.

– Вот так-так! – задумчиво произнес Фокс, когда он закончил. – Значит, наш парнишка спугнул его. Ну, это совсем другой коленкор.

– Мы должны будем, разумеется, принять во внимание и дуврскую версию, но мне она не очень по душе. Если он рассматривал Дувр как конечный пункт побега, не стал бы расспрашивать Брюса про поезда, он ведь не дурак. Тем не менее проверить надо. Кажется, он как-то связан с магазином канцтоваров в Саутгемптоне.

– Допустим, мы его настигнем, а что мы можем ему предъявить?

– Правильный вопрос. У нас нет ничего, чтобы получить ордер на арест, а без ордера мы можем задержать его максимум на один-два дня по подозрению в контрабанде наркотиков, но эта тема, похоже, уже выдохлась. Не можем же мы прищучить его за то, что он разворотил старый очаг в заброшенной комнате на конюшенном дворе своей мачехи. Неужели парень не нашел там ничего существенного?

– У вас есть что-то на уме, мистер Аллейн?

– Не знаю, Фокс, не знаю. В каком-то смысле – может быть.

III

Направляясь домой с похорон, Верити мечтала только о том, чтобы, по ее выражению, «задрать ноги» и расслабиться часок-другой. Она чувствовала себя вымотанной и решила, что события последних дней, должно быть, оказались более изнурительными эмоционально, чем она отдавала себе в том отчет. А при дальнейшем размышлении Верити с врожденной честностью мысленно призналась, что и годы дают о себе знать.

«С эгоистической точки зрения, такое состояние имеет и свое преимущество: от тебя меньше ждут», – подумала она, но потом взяла себя в руки. Глядя со стороны, можно было решить, что она по уши завязла в этом скверном деле, между тем как в действительности находилась всего лишь где-то на его обочине, если, конечно, не считать того, что она всегда под рукой у своей крестницы, когда той это требуется.

Сворачивая к воротам своего дома, Верити уже было пришла к этому утешительному выводу, когда вдруг увидела машину Бейзила Шрамма, припаркованную прямо перед входом.

Сам Шрамм сидел за чугунным столиком под липами спиной к ней, однако, услышав звук мотора, развернулся и увидел ее. Когда машина затормозила, он уже стоял рядом и ждал, чтобы открыть ей дверцу.

– Ты, конечно, не ожидала меня здесь увидеть, – сказал он.

– Нет.

– Прости, что докучаю. Если позволишь, я хотел бы сказать тебе несколько слов.

– Едва ли я могу тебе помешать, – непринужденно заметила Верити, быстро прошла к ближайшему стулу и с облегчением села. Во рту у нее пересохло и под ребрами ощущалась какая-то дрожь.

Он взял другой стул и придвинул к ней. Она мысленно видела его как бы в двойном фокусе: таким, каким он был двадцать пять лет назад, когда она по его милости оказалась в глупом положении, и таким, каков он был теперь, – не слишком изменившимся или постаревшим внешне.

– Хочу попросить тебя о большой, очень большой любезности, – сказал Шрамм и выжидательно замолчал.

– Вот как?

– Конечно, ты воспримешь ее как жуткую дерзость. Это и есть жуткая дерзость, но ты всегда была великодушна, Верити, разве не так?

– На твоем месте я бы на это не рассчитывала.

– Что ж, мне остается только попытаться. – Он достал портсигар – серебряный, со скользящим замочком. Этот портсигар подарила ему Верити. – Помнишь? – спросил Шрамм, открыл портсигар и предложил ей сигарету.

– Нет, спасибо, я не курю.

– Раньше курила. Какая у тебя сильная воля! Мне бы, конечно, тоже следовало бросить, но я курю. – Он издал ничего не означающий «светский» смешок и прикурил. У него немного дрожали руки.

«Я знаю, какой версии должна придерживаться, если он спросит, зачем, по-моему, он пожаловал, – подумала Верити. – Но смогу ли я? Сумею ли избежать тех слов, которые позволят ему предположить, будто мне все еще не безразлично? Знаю я такие ситуации. Когда все уже позади, думаешь, какой достойной, спокойной и непоколебимой ты должна была быть, но вспоминаешь, как эта решимость покидала тебя на каждом шагу. Как тогда, когда он меня унизил».

Шрамм тем временем готовил свою амуницию. Даже в период расцвета его привлекательности Верити часто замечала, насколько прозрачными, глупыми и предсказуемыми были его уловки.

– Боюсь, – начал он, – что собираюсь говорить о прошлом. Ты сильно против?

– Не вижу особого смысла в этом разговоре, – бодро ответила она. – Но против ничего не имею.

– Я надеялся на это.

Он помолчал, видимо ожидая, что она предложит ему продолжить, но, поскольку она ничего не сказала, заговорил снова.

– Вообще, ничего особенного на самом деле. Я не собирался придавать этому большого значения. Это просто просьба к тебе сохранять то, что называют «блистательным бездействием», – он снова рассмеялся.

– Да?

– Насчет… Ну, Верити, надеюсь, ты сама догадалась, на какой именно счет, ведь так?

– Я и не пыталась.

– Что ж, если говорить совсем честно и прямо… – Он запнулся на секунду.

– Совсем честно и прямо?.. – Верити не удержалась от того, чтобы повторить его слова, но сумела подавить скепсис в интонации. Однако это навело ее на мысль о другом записном фразёре – мистере Маркосе с его фирменным «если говорить совершенно хладнокровно».

– Это касается того глупого дела, случившегося тысячу лет назад в «Святом Луке», – продолжал между тем Шрамм. – Полагаю, ты уже о нем и забыла.

– Это трудно забыть.

– Знаю, все выглядело дурно. И мне следовало… ну… встретиться с тобой и объяснить вместо того, чтобы…

– Удрать? – подсказала Верити.

– Да. Ты права. Но понимаешь, тут есть смягчающие обстоятельства. Мне чертовски были нужны деньги, и я бы их вернул.

– Но ты их так и не получил. Банк поставил под сомнение подпись на чеке, не так ли? А мой отец не стал выдвигать против тебя обвинения.

– Что было чрезвычайно великодушно с его стороны! Он всего лишь уволил меня и сломал мне карьеру.

Верити встала.

– Было бы смешно и неловко обсуждать это. Думаю, я знаю, о чем ты хочешь меня попросить. Чтобы я пообещала ничего не сообщать полиции. Верно?

– Если говорить совсем честно…

– О, не надо, – перебила его Верити и закрыла глаза.

– Прости. Да, дело именно в этом. Просто они наседают, а я не хочу сам подносить им боеприпасы.

Верити постаралась сформулировать ответ очень осторожно, не торопясь.

– Если ты просишь меня не ходить к мистеру Аллейну и не рассказывать ему о том, что когда ты был студентом моего отца, у нас завязался роман и ты воспользовался этим, как подложенным для перехода через грязь камнем, чтобы подделать подпись моего отца на чеке, то – нет, я не собираюсь этого делать.

Она не почувствовала ничего, кроме неловкости за него, увидев, как кровь бросилась ему в лицо, но не отвернулась, когда Шрамм произнес:

– Спасибо тебе как минимум за это. Я этого не заслужил, и я был недостоин тебя. Господи, каким же я был дураком!

Она сдержалась, чтобы не добавить: «И не только в этом отношении», посмотрела ему прямо в глаза и сказала:

– Наверное, я должна поставить тебя в известность, что знаю о вашей с Сибил помолвке. Очевидно, что полиция подозревает здесь нечестную игру, и догадываюсь, что главный наследник согласно ее завещанию…

Он закричал, перебив ее:

– Ты не можешь… Верити, ты ведь не думаешь, что я… я… Верити?

– Убил ее?

– О господи!

– Нет. Я не думаю, что ты это сделал. Но должна предупредить тебя: если мистер Аллейн разузнает о «Святом Луке» и эпизоде с чеком и спросит меня, правда ли это, я не стану ему лгать. Никаких заявлений я делать не буду. Напротив, вероятней всего, скажу, что предпочитаю не отвечать на этот вопрос. Но лгать не стану.

– О господи, – повторил он, уставившись на нее. – Значит, ты меня так и не простила?

– Простила? Это здесь вообще ни при чем, Бейзил, говорю абсолютно честно. – Верити посмотрела ему прямо в глаза. – Это слово здесь неуместно. Конечно, мне горько вспоминать о том, что случилось, не скрою. В конце концов, у каждого есть гордость. Но в остальном это вопрос теоретический. Простила ли я тебя? Полагаю, должна была, но… нет, это здесь вообще ни при чем.

– Но если ты «предпочтешь не отвечать на этот вопрос», – сказал Шрамм, иронизируя, судя по всему, над собой не меньше, чем над ней, – то что должен будет подумать Аллейн? Сомнений у него не останется. Послушай, он уже наседал на тебя?

– Он приезжал ко мне.

– Зачем? Чем он интересовался? Той, другой чушью – про Капри?

– И долгие каникулы? Когда ты практиковал как дипломированный врач? Нет, об этом он ничего не сказал.

– Это же была шутка. Смешной старый ипохондрик, метал передо мной драгоценности и слезно сам умолял меня. Какое это имело значение?

– Это стало иметь значение, когда ниточки дотянулись до «Святого Луки».

– Чертово сборище напыщенных чучел! Я смыслил в медицине гораздо больше, чем большинство любимчиков этих проклятых дипломированных учителей.

– А ты когда-нибудь все же получил диплом? Нет, не говори мне, – быстро перебила сама себя Верити.

– Ник Маркос говорил обо мне? С тобой?

– Нет.

– Правда?

– Да, Бейзил, правда, – сказала она, стараясь сохранять терпеливую интонацию.

– Я просто поинтересовался. Не то чтобы он мог сказать обо мне что-нибудь важное. Просто мне показалось, что ты с ним весьма подружилась.

Единственное, чего хотела сейчас Верити, это чтобы он ушел, причем немедленно. У нее не сохранилось к Бейзилу никакого уважения, и не было его уже много лет, но противно было видеть, как он, словно на мягких кошачьих лапках, ходит тут по пеплу, оставшемуся от их прошлого, и устраивает из этого ничтожное представление. Ей было болезненно стыдно за Шрамма и в то же время жалко его.

– Это все, что ты хотел узнать?

– Думаю, да. Нет, еще одно. Ты не поверишь, но это правда. С того самого званого ужина в Мардлинге, где мы с тобой снова встретились, я… я никак не мог выкинуть тебя из головы. Ты почти не изменилась, Верри. И что бы ты ни сказала по этому поводу, мне было очень хорошо. Нам обоим. Разве нет? Что? Ну же, будь честна. Разве это не было радостью?

Он почти накрыл ее ладони своими. Ее обуял ужас. Недоверие и безграничное отвращение, должно быть, отразились на ее лице, потому что он отдернул руки, словно обжегшись.

– Сяду-ка я в свое жестяное корыто и поеду прочь. Спасибо, что уделила мне время.

Он сел в машину. Верити вошла в дом и решила выпить чего-нибудь покрепче. В комнате было холодно.

IV

Клод Картер исчез. Пропал и его рюкзак со всем содержимым, а также кое-какие непрезентабельные предметы его одежды. В комнате царил жуткий беспорядок. Миссис Джим сегодня работала не в Квинтерне, но показала Аллейну, где хранит свой ключ – под камнем в угольном сарае, – так что они вошли сами.

В кухне, на верхнем листке блокнота для составления списка покупок было нацарапано: «Уехал на неопределенное время. Когда/если буду возвращаться, дам знать. К. К.» Ни даты, ни времени.

Они снова провели обыск в его комнате, но ничего интересного не обнаружили, пока Аллейн не поднял с пола позади незастеленной кровати последний выпуск местного еженедельника.

Он бегло просмотрел его. На странице объявлений в рубрике «Машины на продажу» где-то в середине колонки размашистым кружком было обведено объявление о продаже «Герона» 1964 года выпуска за 500 фунтов, «торг уместен». Номер телефона был подчеркнут.

– Он ведь так и сказал, – напомнил Фоксу Аллейн, – что встречается с человеком насчет машины.

– Мне ему позвонить?

– Если не трудно.

Но прежде чем Фокс успел выполнить поручение, где-то в отдалении зазвонил телефон. Аллейн открыл дверь и прислушался, потом жестом велел Фоксу следовать за ним и направился по коридору к верхней площадке лестницы.

Теперь звонок телефона, установленного внизу, в холле, был хорошо слышен. Аллейн сбежал по ступенькам и, сняв трубку, назвал квинтернский номер.

– Алло, – сказал громкий мужской голос. – Могу я поговорить с джентльменом, который собирался купить у меня «Герон шестьдесят-четыре» и должен был забрать его вчера вечером? Его фамилия Картер.

– Боюсь, в данный момент его здесь нет. Я могу передать ему сообщение.

– Ну да. Скажите, что я был бы благодарен, если бы он позвонил мне и сказал, что он решил: да или нет. Если не позвонит, я буду считать, что наша договоренность отменяется, и продам машину кому-нибудь другому. А свой задаток он может забрать, когда захочет, черт возьми. Спасибо.

Аллейн не успел и слова сказать, как на другом конце провода бросили трубку.

– Вы слышали? – спросил он Фокса.

– Очень сердитый мужчина, да? Занятно. Картер оставил задаток и с концами? Похоже, случилось что-то непредвиденное, что заставило его дать дёру, – предположил Фокс, имея в виду «удрать». – Или, может, не собрал основную сумму. Как вы думаете, мистер Аллейн? Он только что прибыл из-за границы, так что паспорт у него должен быть в порядке.

– Наверное.

– Или он ловко затаился где-то, или пытается достать денег, чтобы выкупить машину. У нас есть какие-нибудь сведения о его подельниках?

– Ничего интересного. Считается, что его контакт в предполагаемом деле с наркотиками – тот паршивый маленький магазинчик канцтоваров в Саутгемптоне, который фактически представляет собой «почтовый ящик». Называется он «Занимательное чтиво» и находится на Порт-лейн.

– Подозревается в распространении наркотиков, – задумчиво произнес Фокс, – и был осужден за шантаж…

– За попытку шантажа. Потерпевший не пошел на сделку, и Клод получил три месяца. Похоже, вымогательство – его хроническая болезнь. Вероятно, в других случаях он просто выходил сухим из воды.

– И каковы теперь наши действия?

– Закончим здесь и снова отправимся в деревню – посмотрим, не удастся ли что-нибудь извлечь из рассказа Арти о ночных похождениях Клода.

Прибыв в деревню и осмотрев кустарник на углу Стайл-лейн и Лонг-лейн, они вскоре обнаружили то, что искали: нору в сплетении молодых побегов, терновых кустов и бурьяна, в которую можно было залезть сзади, со стороны поля. Нора была замаскирована травой и болиголовом. Следы вели от ворот плетня, отделявшего поле, к норе и утоптанному пятачку, где полицейские нашли пять окурков и столько же обгорелых спичек. В стороне от кустов из нескольких старых кирпичей и деревянной перекладины на двух расщепленных подпорках был сооружен примитивный очаг.

– Уютненько, – сказал Фокс. – Значит, вот где наш малыш играет в индейцев.

– Скорее всего, так и есть.

– И дрыхнет с кроликами и мокрицами.

– А тут по улице идет Клод с мешком за спиной.

– «В ту прекрасную летнюю ночь…» – напел Фокс.

– Ну ладно, ладно. Он должен был пройти почти под носом у Арти.

– Доплюнуть – раз плюнуть, – пошутил инспектор.

Они пошли обратно на Лонг-лейн, к воротцам крытого прохода на кладбище, которые располагались внизу, у подножия церковных ступеней. Аллейн открыл воротца, те заскрипели.

– Интересно, – сказал он, – сколько народу прошло по этой дорожке с девяти часов вчерашнего вечера? Как минимум целая похоронная процессия.

– Это уж точно, – угрюмо согласился Фокс.

– Гробовщики, скорбящие. Я. Уборщицы, викарий…

Он наклонился, потом опустился на колено и вгляделся.

– Ага, – произнес он, – следы. На сырой земле с внутренней стороны ворот, потом на крытой дорожке. Очень слабые, но, думаю, это каучуковые следы нашего друга. Вот взгляните.

Фокс присмотрелся и сказал:

– Да, согласен, каучуковые.

– Вот и еще работа для Билла Бейли, а пока он сюда добирается, местный коп может не маскироваться и еще раз продемонстрировать мастерство «блистательного бездействия». Один ноль в пользу Арти.

– Найти что-нибудь на ступеньках – никакого шанса?

– Боюсь, никакого. Тем не менее пошли наверх.

Они медленно поднялись по лестнице, внимательно вглядываясь во все вокруг. Внутри церкви вдруг громко вступил орган и пронзительно запели детские голоса.

Сквозь ночь сомнений и печали…[114]

– Репетиция хора, черт. Если вдуматься – весьма подходящий выбор репертуара.

Ступеньки церковного крыльца хранили следы дневного столпотворения. Аллейн заглянул внутрь. Жена викария сидела за органом, возле которого кружком расположились пять девочек и два мальчика. Заметив Аллейна, она сделала страшные глаза, не переставая играть «Вперед, воины Христовы»[115]. Он жестом дал понять, что мешать не собирается, и ретировался. Вместе с Фоксом они, обойдя церковь, подошли к могиле Сибил Фостер.

Брюс с Арти заканчивали свою работу. Цветы – Брюс, конечно, назвал бы их «цветочными подношениями» – больше не окаймляли дорожку, а были тщательно уложены – стеблями вниз, головками кверху, сначала самые крупные, дальше по убывающей – поверх могильного холма, закрывая его полностью. Целлофановые обертки покупных букетов блестели на солнце и смотрелись здесь, по мнению Аллейна, ужасно. А поверх всего, наподобие этакого bonne-bouche[116], лежала огромная охапка красных роз и пионов – «От Б. Ш. с любовью».

– Бесполезно, – сказал Аллейн. – Здесь толпилось минимум человек тридцать. Если его следы и были, то их затоптали. Конечно, мы поищем, но ничего не найдем.

Они и не нашли.

– Откровенно говоря, – сказал Фокс, – похоже, что следы завели нас в тупик: комната с местом, отмеченным крестом, сарай садовника, кладовка для инструментов, проход на кладбище – и ничего. Было бы логично, если бы следы обнаружились возле могилы.

Секунду-другую Аллейн молчал, потом сказал:

– У вас бывают самые странные полеты фантазии, Фокс. В некоем макабрическом смысле это было бы драматургически оправданно.

– Если это он ее укокошил.

– Да. Если.

– А что, – сказал Фокс, – по мне, так все выглядит складно. Как иначе объяснить каучуковые следы? Он притворяется электриком, забирает лилии, прячется в чулане, а когда путь оказывается свободен, проскальзывает в комнату и убивает ее. Мотив? Наличные – куча наличных. Никаким иным способом это не объяснишь.

– Разве?

– А что, вы можете?

– Мы только что поминали его послужной список, так? Шантаж. Не следует ли нам остановиться на нем хотя бы ненадолго?

– Вот! Погодите-ка, погодите-ка, – насторожившись, сказал Фокс. Он сделался задумчив и оставался таковым до самого Большого Квинтерна.

Они прибыли в полицейский участок, где Аллейн устроил себе временный штаб в предоставленном ему мини-кабинете рядом с комнатой предварительного задержания. Там стояли стол и три стула, на столе – письменные принадлежности и телефон; это все, что требовалось Аллейну, и он был вполне доволен.

Когда они вошли, сержант в дежурной части говорил по телефону. Увидев Аллейна, он поднял руку и сказал в трубку:

– Одну минутку, мадам. Главный суперинтендант как раз вошел. Подождите, пожалуйста. – Прикрыв трубку огромной ладонью, он обратился к Аллейну: – Это какая-то дама, спрашивает вас. Похоже, она чем-то расстроена. Узнать ее имя?

– Да, пожалуйста.

– Мадам, вы можете назвать свое имя? Да, мадам, он здесь. Как мне вас представить? Благодарю. Оставайтесь на связи, пожалуйста. – И снова прикрыв микрофон: – Это некая сестра Джексон, сэр. Говорит, что это очень срочно.

Аллейн присвистнул, скорчил Фоксу гримасу и сказал, что поговорит с ней из своего кабинета.

В голосе сестры Джексон была невероятная смесь благовоспитанности и подлинного ужаса. Она говорила пронзительным шепотом, задыхалась, вдруг замолкала, а потом поспешно возобновляла свою речь. Начала она с извинений за то, что поступила глупо, но она, мол, боялась того, что он может о ней подумать. А в конце, тяжело выдохнув в трубку, сказала, что она «в шоке» и ей нужно с ним встретиться. По телефону она не может подробно все рассказать.

Глядя на задумавшегося Фокса, Аллейн ответил, что приедет в «Ренклод», на что она, сдавленно вскрикнув, возразила: нет, ни в коем случае, у нее свободный вечер, и она готова встретиться с ним в отдельном кабинете бара «Железный герцог» на окраине Мейдстоуна.

– Там вполне удобно, – дрожащим голосом добавила она.

– Разумеется, – сказал Аллейн. – Когда?

– Около девяти?

– Хорошо, в девять. Не волнуйтесь, сестра. Вы не могли бы мне намекнуть, о чем пойдет речь?

Отвечая, она, судя по всему, вплотную прижала губы к трубке, потому что от ее голоса у него зазвенело в ушах:

– Шантаж.

Он услышал гул приближающихся голосов, и сестра Джексон, перед тем как прервать связь, громко закончила, отодвинув, видимо, трубку на положенное расстояние:

– Хорошо, это будет чудесно. Пока-пока!

– Шантаж, – сказал Аллейн, обращаясь к Фоксу. – Стоило нам упомянуть об этом – и вот, пожалуйста.

– Так-так! Занятно! Думаете, преждевременно называть имя Клода?

– Кто знает? Но вероятность не исключена. Оставляю вас улаживать дела в деревне. Кстати, где Бейли и Томпсон?

– Осматривают очаг и сарай для инструментов. Когда закончат, позвонят, прежде чем уезжать оттуда.

– Хорошо. Позаботьтесь о том, чтобы местный полицейский не сводил глаз с прохода на кладбище, пока они туда не приедут. А когда они там закончат, пусть – просто для того, чтобы продемонстрировать рвение, – обследуют и само церковное кладбище. Вдруг им удастся найти что-то, что мы упустили. И еще: когда вы их перенаправите, Фокс, проверьте, нет ли прогресса в поисках Клода Картера. Да, и надо попробовать выяснить, не было ли его на лондонском поезде, который отошел от Большого Квинтерна вчера в пять минут двенадцатого. Думаю, это все.

– А в «Железном герцоге» я вам не нужен?

– Нет. Прекрасная Джексон явно не расположена к общению с кем бы то ни было еще. Вы уж простите.

– Тогда встречаемся в нашем пабе?

– Да.

– Буду ждать с нетерпением.

– А я пока поеду на вокзал – вдруг с поездом нам повезет больше, чем с ренклодским автобусом.

– Хорошо. А я внесу в дело последние данные. Вы собираетесь поужинать в «Железном герцоге»?

– Я собираюсь съесть кусок рыбы в розовом соусе и жилистую курицу в нашем пабе. Присоединяйтесь ко мне.

– Спасибо за приглашение. Тогда договорились, – с довольным видом ответил Фокс и удалился.

V

В общем зале «Железного герцога» было всего семеро посетителей, когда Аллейн вошел в него без четверти девять: влюбленная парочка за угловым столиком и пятеро одетых по-городскому мужчин, игравших в покер.

Аллейн респектабельно взял бокал портвейна, уселся с ним на банкетку за самым дальним столом и развернул вечернюю газету. Отдаленный гул голосов, доносившийся от двух барных стоек, свидетельствовал о популярности «Железного герцога». Без пяти девять появилась сестра Джексон. Аллейн пришел в легкий шок, впервые увидев медсестру без служебной формы. Она была в облегающем синем платье с довольно смелым вырезом, щегольски заломленном бархатном берете и привлекающих внимание своей белизной перчатках. Ее макияж был ярче обычного, особенно на глазах. Аллейн заметил, что она плакала.

– Как мы с вами пунктуальны, – сказал он, развернув для нее стул спинкой к залу. Она села, не взглянув на Аллейна и сделав движение плечами, которое при иных обстоятельствах можно было бы счесть провокационным. Он спросил, что бы она хотела выпить, и после некоторых колебаний и капризничания с ее стороны, предложил бренди.

– Ну… благодарю, – согласилась сестра Джексон в конце концов. Он заказал двойную порцию. Когда принесли напиток, она неожиданно быстро сделала хороший глоток, содрогнулась и объяснила, что пребывает в страшном напряжении. Это была первая фраза, состоявшая более чем из трех слов, какую она произнесла с момента прихода.

– Очень симпатичный паб, – заметил Аллейн. – Вы часто здесь бываете?

– Нет. Я тут впервые. Они… мы… все ходят в «Корону» на Сливовой. Потому-то я и предложила это место. Чтобы уж наверняка никого не встретить.

– Что бы вы ни собирались мне сообщить, я рад, что вы решили поделиться этим со мной.

– Мне очень трудно начать.

– Не волнуйтесь. Просто попробуйте. Вы сказали что-то насчет шантажа, не так ли? Давайте с этого и начнем.

Она до неловкости долго смотрела на Аллейна, потом вдруг открыла сумку, вынула из нее сложенный листок бумаги и протянула ему через стол, после чего сделала еще один щедрый глоток бренди.

Аллейн развернул листок, прикасаясь к нему лишь ногтем и ручкой.

– Вы, случайно, не были в перчатках, когда получили его? – поинтересовался он.

– Случайно была. Я как раз собиралась уходить. Он лежал на стойке регистрации.

– А где конверт?

– Не знаю. То есть знаю. Думаю, что знаю. На полу у меня в машине. Я вскрыла его, когда села за руль.

Теперь развернутый листок лежал на столе. Это было то, что в полиции называют анонимными письмами, содержащими угрозу: длинный узкий листок желтоватой низкосортной бумаги, вероятно оторванный от домашнего блокнота для записей. Текст был составлен из отдельных букв, вырезанных из газеты и приклеенных двумя неровными строками: «Отправьте по почте 500 фунтов пятерками С. Моррису, 11, Порт-лейн, Саутгемптон, иначе сообщу полиции о вашем визите в комнату 20. Без шуток».

Аллейн взглянул на сестру Джексон, та неотрывно смотрела на него, как загипнотизированный кролик.

– Когда это пришло?

– Вчера утром.

– В «Ренклод»?

– Да.

– Конверт надписан таким же способом?

– Да. Моя фамилия вырезана полностью, в одно слово. Я узнала – оно взято из рекламы в местной газетенке магазина тканей Джексона, так же как и название «Отель “Ренклод”», оно тоже вырезано целиком из рекламы.

– Вы не выполнили требование, конечно?

– Нет. Я не знала, что делать. Я… со мной ничего подобного никогда не случалось… я… я жутко расстроилась.

– Вы ни с кем не советовались по этому поводу?

Она покачала головой.

– С доктором Шраммом, например?

Он мог бы поклясться, что на короткий миг ее пышная плоть вздрогнула, и в глазах промелькнул мстительный огонек. Она промочила горло и прошептала:

– Ну, уж нет, спасибо!

– Это единственное послание, которое вы получили?

– Было еще кое-что. Гораздо хуже. Вчера вечером. В начале девятого. Меня вызвали из столовой!

– Что это было? Телефонный звонок?

– Так вы знали!

– Я догадался. Продолжайте, пожалуйста.

– Когда официант сообщил мне, я сразу поняла. Не знаю почему, но поняла. Я сняла трубку в одной из телефонных кабинок в холле. Мне кажется, он прижимал что-то к губам. Голос был приглушенным и каким-то искаженным. Он спросил: «Вы получили сообщение?» Я не могла произнести ни слова, и он продолжил: «Получили, иначе что-нибудь ответили бы. Вы выполнили инструкцию?» Я… не знала, что сказать, поэтому ответила: «Я выполню». Тогда он сказал: «Да уж, лучше вам это сделать». Он говорил что-то еще, я не помню точно, что-то насчет единственного предупреждения, кажется. Это все, – сказала сестра Джексон и допила свой бренди. Стакан дрожал у нее в руке, обтянутой перчаткой, и она неловко поставила его на стол.

– Не возражаете, если я заберу это? И окажите мне любезность, сложите листок и вложите его сюда. – Он достал из кармана конверт и опустил его на стол рядом с листком.

Помедлив немного, она дрожащими руками сделала то, о чем он просил. Взяв конверт, он сунул его в нагрудный карман.

– Что он со мной сделает? – спросила сестра Джексон.

– Вполне вероятно – ничего существенного. Полиция может что-то узнать от шантажиста, но вы же это предвидели, не так ли?

– Я не понимаю.

– Сестра Джексон, вы не думаете, что лучше вам самой рассказать мне о вашем визите в комнату номер двадцать?

Она хотела что-то вымолвить, но у нее пропал голос, хотя губы и двигались. Она приложила к ним палец, потом посмотрела на оставшееся на перчатке пятно помады.

– Ну же, – поторопил ее Аллейн.

– Вы не понимаете.

– Так постарайтесь меня просветить.

– Я не могу.

– Тогда зачем вы хотели со мной встретиться? Наверняка затем, чтобы предвосхитить то, что он может нам рассказать. Чтобы опередить его.

– Я не сделала ничего плохого. Я дипломированная медсестра.

– Разумеется. Итак, когда вы туда пришли?

Она сосредоточила взгляд на паре за дальним столиком, выпрямилась и выдала свой «отчет» серией бессвязных фраз, смысл которых сводился к следующему.

Это случилось около девяти часов вечера в день смерти миссис Фостер (вместо слова «смерть» сестра Джексон употребила «уход»). Она шла по коридору, направляясь к себе, и услышала громкий звук телевизора, доносившийся из двадцатой комнаты. Играла поп-песня. Она знала, что миссис Фостер не любила подобную музыку, и подумала, что та, должно быть, заснула, а шум может мешать постояльцам из других номеров. Поэтому она постучала, а потом вошла.

Здесь сестра Джексон сделала паузу. По движению ее губ и шеи можно было догадаться, что она сглотнула, а когда заговорила вновь, голос зазвучал выше, но ничуть не громче, чем прежде.

– Пациентка, я имею в виду миссис Фостер, лежала в кровати, как я и предполагала, то есть спала. Я подошла, посмотрела на нее, убедилась, что она действительно спит, и вышла. Я ушла. Я провела в комнате не больше трех минут. Вот и все. Все, что я могу вам рассказать.

– Как она лежала?

– На боку, лицом к стене.

– Когда доктор Шрамм нашел ее, она лежала на спине.

– Я знаю. И это лишнее доказательство. Разве не так? Разве не так?!

– Вы выключили телевизор?

– Нет. Да! Я не помню. Наверное. Не знаю.

– Телевизор продолжал работать, когда доктор Шрамм нашел ее.

– Ну, значит, я его не выключила. Я его не выключила.

– А почему, интересно?

– Меня бесполезно спрашивать об этом. Вскоре я испытала шок. Не помню подробностей.

Она стукнула рукой по столу, перчатка треснула у нее по шву. Влюбленные отпрянули друг от друга, один из игроков бросил взгляд через плечо.

– Может, продолжим разговор где-нибудь в другом месте? – предложил Аллейн.

– Нет. Простите.

С жалким подобием кокетства сестра Джексон склонилась над столом и постаралась изобразить улыбку.

– Со мной все в порядке, – сказала она.

Подошел официант и вопросительно посмотрел на их пустые бокалы.

– Хотите еще? – спросил у нее Аллейн.

– Нет, наверное. Ну, разве что немного.

Официант быстро принес заказ.

– Хорошо. А теперь скажите: как выглядела комната? Что было на прикроватном столике? Вы заметили флакон с барбитуратами?

– Не заметила, я уже говорила. Я только увидела, что она спит, и ушла.

– В ванной горел свет?

Этот вопрос, судя по всему, ужаснул ее.

– Вы хотите сказать… Что он был там? Кто бы он ни был. Прятался? Наблюдал? Нет, дверь была закрыта, то есть… я думаю, что она была закрыта.

– Вы видели кого-нибудь в коридоре? До или после того как вошли в комнату?

– Нет.

– Уверены?

– Да.

– Там есть чулан, знаете? Где хранятся швабры и пылесос.

Она кивнула. Влюбленная пара поднялась, собираясь уходить. Мужчина подал девушке пальто. Оба посмотрели на Аллейна и сестру Джексон. Та пошарила в сумке и вынула пачку сигарет.

– Простите, я бросил курить и не держу при себе сигарет. Но могу по крайней мере дать вам прикурить, – сказал Аллейн и протянул ей зажигалку. Она неловко прикурила. Дверь закрылась за влюбленной парой. Игроки закончили партию и шумно решили перейти в бар. Когда они ушли, Аллейн сказал:

– Вы ведь отдаете себе отчет – ну, разумеется, отдаете – в том, что автор этой угрозы должен был вас видеть?

Она уставилась на него и сказала, стараясь изобразить ироническую, как ему показалось, усмешку:

– Естественно.

– Да, это очевидно, не так ли? И вы помните, что я вам показывал цветок, который мы с инспектором Фоксом нашли в чулане?

– Конечно.

– И что такие же лилии лежали в умывальнике ванной комнаты миссис Фостер?

– Естественно. То есть… я видела их потом. Когда мы пользовались желудочным зондом. Мы прочищали его под краном в ванне. Так было быстрее, чем потом выгребать все из умывальника.

– Из этого безоговорочно следует, что человек, обронивший цветки в чулане, это тот же человек, который положил лилии в умывальник. Следует ли из этого также то, что именно он и вас шантажирует?

– Я… да. Может быть.

– А как вы думаете, следует ли из этого, что шантажист и есть убийца миссис Фостер?

– Но вы же не знаете. Вы не знаете наверняка, что она была… ну это самое.

– Полагаю, что знаем.

Ей бы – роскошная плоть, никаких мыслей, счастливая, как дитя, – резвиться подобно «рубенсовской женщине» в какой-нибудь идиллической декорации вместо того, чтобы дрожать, как желе, здесь, в пабе.

– Сестра Джексон, – сказал он, – почему вы не сказали ни коронеру, ни полиции, ни вообще кому бы то ни было, что в тот вечер заходили в двадцатый номер около девяти часов и видели миссис Фостер спящей в своей постели?

Она несколько раз открыла и закрыла рот, словно рыба, выброшенная из воды.

– А меня никто не спрашивал, – ответила она наконец. – С какой стати я должна была это говорить?

– Вы уверены, что миссис Фостер спала?

И снова ее губы зашевелились беззвучно, прежде чем она произнесла:

– Конечно, уверена.

– Она не спала, не так ли? Она была мертва.

Распашная дверь открылась, и в паб вошел Бейзил Шрамм.

– Я так и думал, что найду вас здесь, – сказал он. – Добрый вечер.

Глава 8

Кладбище (II)

– Вы позволите присоединиться к вам? – спросил доктор Шрамм. Складки, пролегавшие у него от ноздрей к уголкам рта, стали еще глубже. Ухмылка получилась почти мефистофельская.

– Прошу вас, – сказал Аллейн и, повернувшись к медсестре, добавил: – Если сестра Джексон не возражает.

Та сидела, поджав губы, смотрела в пустоту перед собой и молчала.

– Молчание – знак согласия, – пошутил доктор Шрамм. – Я надеюсь. – И сел за стол.

– Что будете пить? – спросил он.

– Я – больше ничего, благодарю вас, – ответил Аллейн.

– На службе?

– Увы.

– Точно?

Сестра Джексон встала.

– Боюсь, мне надо идти, – обратилась она к Аллейну, с сомнительным успехом стараясь сохранять светскость манер. – Я и не думала, что уже так поздно.

– Еще не поздно, – сказал Шрамм. – Сядьте.

Она села. Первый раунд – за доктором, подумал Аллейн.

– Звонок возле вас, Аллейн, – продолжил Шрамм. – Будьте любезны.

Аллейн нажал кнопку на стене у себя над головой. Шрамм наклонился вперед, на Аллейна сильно пахнуло виски, он заметил, что глаза у доктора налиты кровью и взгляд не вполне сфокусирован.

– Я случайно проезжал мимо, – небрежно пояснил тот и, склонив голову к сестре Джексон, добавил: – И заметил вашу машину. И вашу, суперинтендант.

– Сестра Джексон оказала нам любезность прояснить кое-какие детали.

– Это, кажется, называется «оказать помощь следствию»? Как правило, в нехорошем смысле.

– Вы начитались желтой прессы, – пошутил Аллейн.

Подошел официант. Шрамм заказал большой скотч.

– Уверены, что ничего не хотите? – уточнил он, обращаясь к соседям по столу, потом снова к официанту: – Поправка: принесите два больших скотча.

– Только не для меня. Это точно, – сказал Аллейн.

– Два больших скотча, – повторил Шрамм, повысив голос. Официант с сомнением взглянул на Аллейна.

– Вы слышали, что я сказал, – упорствовал Шрамм, – два больших скотча.

Аллейн решил, что это тот случай, когда следует стерпеть лишнюю каплю сумасбродства. Одно неверное движение с его стороны – и он все испортит.

За столом воцарилась полная тишина. Официант ушел и вернулся. Громко тикали настенные часы. Доктор Шрамм очень быстро прикончил первый из двух стаканов и, продолжая улыбаться, принялся за второй. Его он пил медленно, сосредоточенно, смакуя, покачивая содержимое. Сестра Джексон сидела абсолютно неподвижно.

– Что она вам тут рассказывала? – вдруг требовательно поинтересовался Шрамм. – У этой дамы богатая фантазия, вы должны это иметь в виду. Если быть совсем-совсем честным и откровенным, она первостатейная лгунья. Не так ли, милая?

– Вы следили за мной.

– Прошло много времени, с тех пор как я перестал это делать, дорогая.

На миг Аллейн представил, как приятно было бы врезать доктору Шрамму.

– Вынужден настаивать, – сказал тот. – Вы уж простите, но сами видите, как складывается обстановка. Я отлично отдаю себе отчет в том, что вы подумаете, будто у меня был мотив для совершения этого преступления, если преступление и впрямь имело место. Поскольку я наследник – постольку я и подозреваемый. Конечно, бесполезно с моей стороны говорить, что я сделал предложение Сибил не, – он наставил указательный палец на Аллейна, – не потому, что позарился на ее деньги, а потому, что любил ее. Да, любил, и именно в этом, – он уставился на сестру Джексон, – вся беда. – Речь его разносилась теперь по всему залу и напоминала монолог пьяного комического персонажа какой-нибудь пьесы. – Тебе бы хотелось, чтобы все было именно так. Тебе бы хотелось верить, что я вернулся из Лондона раньше и убил ее ради денег. Ты же настоящая рехнувшаяся сука. Господи, ты ведь даже грозила, что сама до нее доберешься. Что, не правда? Ну, грозила ведь? Где этот чертов официант?

Он встал, навис над столом и, опираясь на него левой рукой, правой нажал кнопку на стене над головой Аллейна, вдали послышался звонок. Лицо Шрамма находилось в трех дюймах от лица Аллейна. Сестра Джексон съежилась на своем стуле.

– Какая мерзость! – воскликнула она.

Аллейн оторвал доктора Шрамма от стены и усадил на стул. Потом направился к двери, из которой должен был выйти официант, и когда тот появился, показал ему свое удостоверение.

– Джентльмену уже достаточно, – сказал он. – Я все улажу сам. У вас ведь есть черный ход?

– Да, есть, – с опаской подтвердил официант и после заминки добавил: – Сэр.

– Он собирается заказать еще один скотч. Вы можете соорудить слабенький напиток, чтобы он выглядел как двойной скотч? Вот вам – это за все и сдачи не надо. Договорились?

– Большое спасибо, сэр, – ответил официант, мгновенно оживившись от любопытства и благодарности. – Сделаю все, что смогу.

– Официант! – заорал доктор Шрамм. – То же самое еще раз!

– Ваш выход, – сказал Аллейн.

– Что мне ему сказать?

– «Сейчас, сейчас, сэр»[117] подойдет.

– Это Шекспир? – рискнул предположить официант.

– Точно.

– Официант!

– Сейчас, сейчас, сэр, – смущенно отозвался официант. Подойдя к столу и собрав пустые стаканы, он поспешно удалился.

– Стр’нный официант, – сказал доктор Шрамм. – Так вот, я настаиваю, чтобы меня проинф’рмировали, по причине, которую я только с’час исчерп’вающе объяснил. Что она сказала? Про меня.

– Вы вообще не фигурировали в нашем разговоре, – ответил Аллейн.

– Это вы так говорите.

Сестра Джексон, с каким-то одурманенным и испуганным видом возвращаясь к своей обычной манере общения, повернувшись к Аллейну, произнесла так, словно никакого перерыва в их разговоре и не было:

– Я бы не поступила так низко. Вы с ума сошли, сами не понимаете, что говорите. Она спала.

– Почему же тогда вы не сообщили о своем визите? – спросил Аллейн.

– Это не имело никакого значения.

– А вот это вздор. Это – если это правда – помогло бы установить, что в то время она была еще жива.

На доктора Шрамма вдруг снизошел момент временной трезвости, какими пьяные люди порой поражают, и он сказал:

– Я правильно понял, сестра? Вы заходили к ней в комнату?

Сестра Джексон проигнорировала его. Вместо нее ему ответил Аллейн:

– Да, около девяти часов.

– И не сообщили об этом? Почему? Почему? – воззвал он к Аллейну.

– Не знаю. Может быть, побоялась. А может быть, потому, что…

Сестра Джексон, перебивая его, сдавленно выкрикнула:

– Нет! О боже мой, нет! Он все поймет неправильно. Сделает поспешный вывод. Все было не так. Она спала. Естественным сном. С ней не было ничего необычного.

Вернулся официант со стаканом, наполненным до половины.

– Уберите, – скомандовал Шрамм. – Мне нужна ясная голова. Принесите лед. Принесите мне много льда.

Официант взглянул на Аллейна, тот кивнул. Официант удалился.

– Я ухожу, – сказала сестра Джексон.

– Вы останетесь на месте, если не хотите получить подзатыльник.

– А вы, – добавил Аллейн, – останетесь на месте, если не хотите, чтобы вас арестовали. Ведите себя прилично.

Несколько секунд Шрамм сидел, молча уставившись на него. Потом пробормотал что-то вроде «кто бы говорил», достал из нагрудного кармана безупречно чистый носовой платок, положил его на стол и стал складывать по диагонали. Вернулся официант с миской, полной льда.

– Я буду обязан доложить управляющему, сэр, – промямлил он, адресуясь к Аллейну. – Если ваш приятель опять начнет шуметь. Мне придется.

– Беру ответственность на себя. Скажите управляющему, что идет экстренная полицейская операция. Передайте ему мою визитку. Вот, пожалуйста.

– Это… это же не касается того происшествия в «Ренклоде», правда?

– Как раз касается. Давайте мне лед и исчезните. Вот и славно.

Аллейн поставил миску на стол. Дрожащими руками Шрамм начал выкладывать лед на носовой платок.

– Сестра, – нетерпеливо сказал он, – заверните лед в платок, пожалуйста.

К величайшему удивлению Аллейна, она быстро и профессионально сделала то, что он просил. Шрамм ослабил галстук и расстегнул воротник рубашки. Они действовали, словно собаки Павлова, повинуясь рефлексам. Он уткнулся лбом в стол, она положила узелок со льдом ему на затылок. Он охнул. Тонкая струйка воды побежала у него по скуле.

– Держите так, – скомандовал он и начал дрожать.

Наблюдая за этим представлением, Аллейн подумал о том, каким непредсказуемым бывает поведение пьяных людей. Сестра Джексон пребывала в состоянии, которое не очень точно определяется как «спасибо, мне достаточно». Бейзил Шрамм – на более высокой стадии опьянения, однако он не утратил способности оценить свое состояние и до известной степени справиться с ним. И вот они, в тандеме, действуют автоматически слаженно, из страха, как был уверен Аллейн, собрав всю свою оставшуюся, не очень надежную, способность соображать.

Сестра Джексон продолжала держать лед. На столе собралась уже приличная лужа, и вода начала капать на пол.

– Достаточно, – сказал наконец Шрамм.

Сестра Джексон засунула его платок с остатками льда в миску. Аллейн предложил ему свой, и Шрамм промокнул им лицо. Потом застегнул воротник рубашки и подтянул галстук. Словно сговорившись, они с сестрой Джексон одновременно сели за стол друг против друга, Аллейн на банкетке оказался между ними – как рефери, подумалось ему. Эффект усилился, когда он достал свой блокнот. Они не обращали на него ни малейшего внимания, сверля глазами друг друга. Он – с неприязнью, она – с ненавистью. Не отводя взгляда, Шрамм достал расческу и причесался.

– Итак, – сказал он наконец, – что же произошло? Вы вошли в ее комнату в девять и говорите, что она спала. А вы, – он ткнул пальцем в Аллейна, – утверждаете, что она была мертва. Так?

– Я не утверждаю. Я лишь предполагаю.

– Почему?

– По нескольким причинам. Если бы миссис Фостер спала мирно и естественно, то трудно объяснить, почему сестра Джексон не сообщила о своем визите к ней полиции.

– Я бы сообщила, если бы с ней было что-то не так, – огрызнулась та.

– Вы полагаете, это было самоубийство? – спросил Шрамм.

– Она спала.

– Вы видели таблетки, разбросанные на столике у кровати?

– Нет. Нет!

– Вам не показалось, что она была под воздействием наркотиков?

– Она спала. Мирно и естественно. Спала.

– Вы ведь лжете, да? Да? Ну же!

Повернувшись к Аллейну, сестра затараторила:

– Вы понимаете, я испытала шок. Когда он позвонил и сказал мне, я прибежала, и мы сделали все… такой шок… я начисто забыла, как выглядела комната до того. Начисто.

– Для вас это не было никаким шоком, – серьезно сказал доктор Шрамм. – Вы тертый калач, опытная медсестра. И вы ничуть не сожалели о ее смерти, моя дорогая. Вы злорадствовали. Едва удерживались от смеха.

– Не слушайте его, – залепетала сестра Джексон, обращаясь к Аллейну, – это все ложь. Чудовищная ложь. Не слушайте.

– Нет уж, послушайте, – перебил ее Шрамм. – Это же настоящая фурия, суперинтендант, вы же видите. О да. Узнав о нас с Сибил, она сказала, что желает Сибил смерти, и она не шутила. Это факт, уверяю вас. И могу вам сказать, что то же самое она чувствовала по отношению ко мне. И сейчас чувствует. Вы только посмотрите на нее.

Не то чтобы сестра Джексон являла собой комическую фигуру, но впечатление, безусловно, производила нелепое. Бархатный берет съехал на левый глаз, и ей приходилось запрокидывать голову под причудливым углом, чтобы смотреть из-под него. В странной и чрезвычайно неприятной ситуации, которая сложилась, она на миг напомнила Аллейну гротескную даму с шуточной открытки.

Последовал обмен обвинениями, которые выкрикивались одновременно. Это была ссора из тех, что для следователя – манна небесная. Аллейн все записывал прямо у них под носом и, как уже бывало ранее, испытывал в тот момент острую неприязнь к своей работе.

Они повторялись до тошноты. Она сыпала типичными клише отвергнутой любовницы. Он, по мере того как речь его становилась более членораздельней, тоже терял всякую осторожность и все больше конкретизировал свои обвинения в том, что она угрожала причинить вред Сибил Фостер, и даже намекнул, что во время пребывания в двадцатом номере она могла «посодействовать» Сибил принять смертельную дозу.

После этих слов оба вдруг замолчали, в ужасе уставившись друг на друга, а потом, впервые с начала «обмена любезностями», – на Аллейна.

Тот закончил делать записи и закрыл блокнот.

– Я могу и, вероятно, должен попросить вас проехать со мной в полицейский участок и подать заявления. Там вы можете отказаться что-либо говорить или писать, пока не встретитесь со своими адвокатами. На все это впустую уйдет уйма времени. Потом вы можете заявить, что оба были мертвецки пьяны и что я, воспользовавшись вашим ослабевшим состоянием, неправильно истолковал ваши заявления, и захотите забрать их обратно. Все это будет утомительно и непродуктивно. Вместо этого я предлагаю, чтобы вы вернулись в «Ренклод», все хорошенько обдумали и после этого составили свои заявления. Полагаю, вы были слишком заняты, чтобы обратить на это внимание, но я подробнейше все записал. Я сделаю расшифровку вашего разговора и приглашу вас подписать ее. А теперь вам, наверное, хочется уехать. Если, разумеется, вы в состоянии вести машину. Если нет, вам стоит пройти в туалетные комнаты и сунуть два пальца в рот. Я буду с вами на связи. Хорошего вам вечера.

Он оставил их с открытыми от изумления ртами, сел в машину и подождал минут пять, пока они не вышли. Каждый сам по себе, ступая с нарочитой осторожностью, они проследовали к своим машинам и – очень медленно – отъехали.

II

Фокс не остался ночевать в своей комнате в пабе. Они с Аллейном пропустили по стаканчику перед сном в его номере.

– Ну и ну! – сказал Фокс, потирая колени ладонями. – Вижу, это было прямо как в кино. Жаль, что меня там не было. И как вы это истолковываете, мистер Аллейн? Например, что касается сестры Джексон. Она зашла в комнату покойной около девяти вечера, тот, который на каучуковых подошвах, увидел это из чулана и теперь ее шантажирует. И это дает нам еще одно доказательство – если мы в нем нуждаемся, – что «каучуковые подошвы» – это Клод?

– Продолжайте.

– Но, – сказал Фокс, широко раскрыв глаза, – но когда доктор (каковым он, строго говоря, не является, но так уж и быть) звонит ей через час или около того и велит явиться в комнату номер двадцать, она приходит и видит, что постоялица умерла, разве она говорит, – тут мистер Фокс комично спародировал женский голос, – «О, доктор, я заглядывала сюда в девять, и она была здорова как корова»? Нет. Не говорит. Держит язык за зубами и суетится с желудочным зондом. А почему? Почему бы ей не упомянуть о своем визите?

– Шрамм утверждает, что еще до всего этого сестра Джексон в припадке ревности грозилась причинить зло миссис Фостер и теперь боится, как бы он не подумал, что, зайдя в комнату, она приложила руку к тому, чтобы напичкать покойную барбитуратами.

– Ах вот как, – сказал Фокс. – Но загвоздка в том, что миссис Фостер, согласно нашему толкованию улик, была сначала одурманена наркотиком, а потом задушена. Однако доктор, похоже, не знает, что она задушена, а если это правда, то он чист. Это нам что-нибудь дает?

– Да, Фокс. Думаю, это нам многое дает.

– Вы хотите сказать, что сестра Джексон сумела провернуть все сама – с подушкой и всем прочим?

– О, вот тут вы меня подловили. Я думаю, что это ревнивая обиженная женщина с жестоким характером. Бывали случаи, когда ревнивые обиженные женщины убивали своих соперниц, но вообще-то они более склонны ублажать своих мужчин, чтобы вернуть их, и, судя по тому, как сестра хлопотала вчера вокруг пьяного Шрамма, я бы не исключил, что она относится как раз к этому типу.

– В общем и целом эти двое нам немного спутали карты. У нас все уже более-менее складывалось – ну, хорошо, у меня все складывалось, – мистер Фокс угрюмо посмотрел на Аллейна, – и вопрос был лишь в том, чтобы разыскать Клода. И тут – на́ тебе – неожиданно появляется эта дурацкая парочка.

– Весьма бесцеремонно с их стороны.

– Ага. А с фронта поисков Клода, кстати, никаких обнадеживающих новостей. Звонили из Ярда. Поиски ведутся, как любит писать пресса, в общенациональном масштабе, но ниоткуда ни звука.

– А из Саутгемптона?

– Они послали полицейского в штатском в «Занимательное чтиво» на Порт-лейн. Это действительно адрес «почтового ящика», но ничего для «Морриса» там не получали. Парень, который держит магазин, очень хитер – они его подозревают в связи с наркоделами, но так и не смогли найти доказательства, чтобы прищучить его. Детектив-инспектор, с которым я разговаривал, считает вероятным, что Клод Картер сбыл то, что привез на корабле, именно там. Если он собрался бежать через Саутгемптон, он не преминет забрать деньги, выманенные шантажом у сестры Джексон.

– Предположим, она пошлет их сегодня, почтой первого класса, все равно они придут не раньше завтрашнего дня, – сказал Аллейн.

– Наружка держит магазин под круглосуточным наблюдением. Если он только высунет нос – они его схватят, будьте уверены, – ответил Фокс.

– Если. Странно все это, вам не кажется? Вот он, собственной персоной, вынюхивает что-то в Квинтерн-плейсе, шастает по всей округе до (если верить Арти) двенадцати или (если верить Брюсу) девяти часов прошлого вечера. Идет по улице с рюкзаком за спиной. Открывает скрипучую калитку, проходя на кладбище, оставляет там свои следы – и исчезает.

– Вот он тут – а вот его уже нет. Нервы сдали, вы так не думаете?

– Мы не должны забывать, что он оставил записку для миссис Джим.

– А может, все просто? Может, – злобно сказал Фокс, – он, эдак вальсируя, с глупой улыбкой на лице, снова объявится в тетушкином доме? Может, сестру Джексон шантажирует кто-нибудь другой, и мы сядем в лужу?

– Это наш профессиональный риск, – отрешенно ответил Аллейн и будто бы сам себе добавил: – «В воздухе прозрачном рассеялись, растаяли они»[118] и после следов в проходе на кладбище не осталось ничего, все исчезло «бесследно, как туман». Но почему? И куда, черт возьми? И каким образом?

– Во всяком случае, не на лондонском поезде, – сказал Фокс. – На вокзале сообщили, что никто с него не сходил и не садился на него в Большом Квинтерне.

– Автостопом?

– Хорошая работенка будет для наших ребят. Давать объявления в газетах? А толку?

– У вас какое-то безнадежное настроение, мой бедный Лис, – заметил Аллейн.

Мистер Фокс, который хоть и ворчал время от времени, никогда ни в малейшей степени не поддавался хандре, спокойно проигнорировал его замечание.

– Я вас взбодрю, – продолжал Аллейн. – Вам нужна перемена места. Что скажете насчет пикника под луной?

– Ну-ка, ну-ка? – настороженно воскликнул Фокс.

– Ну, скорее не совсем пикника, а прогулки по кладбищу. Садовник Брюс, не сомневаюсь, назвал бы это готической прогулкой.

– Надеюсь, вы это не серьезно, мистер Аллейн?

– Совершенно серьезно. У меня никак не идет из головы рассказ Чокнутого Арти, Фокс. Скорее всего, это не его фантазии, потому что есть следы. Картер действительно исчез, и лежбище в кустах имеется. Предлагаю вернуться на место и еще раз обследовать его. Который час?

– Десять минут двенадцатого.

– Деревня уже должна спать.

– И нам было бы нелишне, – вздохнул Фокс.

– Надо звякнуть на «фабрику» и спросить, смогут ли они найти для нас ацетиленовую лампу или что-то вроде нее.

– Реконструкция?

– Вам это понятие кажется причудливым? Может, и впрямь немного vieux-jeu[119].

– Тем не менее в этом есть смысл, – и Фокс безропотно отправился звонить.

Сержант Макгинесс, ночной дежурный, предоставил им ацетиленовую лампу, которую в участке держали на случай перебоев с электричеством. Когда они подъехали, он уже достал ее и с завистью вручил им.

– Я бы хотел поехать с вами, – признался он Фоксу. – Это должно быть интересно.

Услышав его, Аллейн спросил:

– А вы можете найти кого-нибудь, кто подменит вас на часок? Нам третий человек не помешает.

Сержант Макгинесс просиял.

– Наш констебль Дэнс участвовал сегодня вечером в полуфинале местных соревнований по метанию дротиков. Он уже возвращается домой и, если выиграл, заедет ко мне похвастаться. Если вы позволите, сэр…

– Я закрою на это глаза, – сказал Аллейн.

Трескучий шум и подпрыгивающий луч света за окном, закрытым жалюзи, оповестили о прибытии мотоцикла. Сержант извинился и поспешил на выход. Снаружи послышался победный крик:

– Наша взяла, сержант!

– Не может быть!

– Два Больших раунда и Тысяча[120].

– Вот это да!

– Хотя мы были на волосок… Вот я тебе сейчас расскажу.

– Подожди. – Сержант понизил голос почти до шепота. Последовал быстрый неразборчивый обмен репликами, и сержант вернулся в сопровождении рыжеволосого гиганта-простака.

– Констебль Дэнс, сэр, – представил его сержант Макгинесс.

Аллейн поздравил констебля Дэнса с его спортивными достижениями и сказал, что они будут чрезвычайно признательны, если он позволит им «задержать» его ненадолго. Слово «задержать» как полицейский синоним понятия «арестовать» возымело неожиданный успех в качестве сомнительного каламбура – если это было каламбуром. Они оставили констебля докладывать жене о своей победе по телефону.

Пока ехали в деревню, Аллейн в общих чертах описал осчастливленному Макгинессу цель их операции:

– Мы пытаемся найти смысл в кажущейся бессмысленной ситуации. Вопрос: мог ли человек, идущий по Стайл-лейн или Лонг-лейн, видеть хоть в какой-то мере свет лампы садовника Брюса? Вопрос второй: мог ли некто, прячась в кустах, видеть идущего? Вопрос третий: мог ли идущий – предположим, он поднимается по ступенькам и входит в церковь…

– Прошу прощения, но это невозможно, – перебил его сержант. – Церковь на ночь запирается. По нашей рекомендации. Чтобы предотвратить вероятность вандализма.

– Как правильно мы поступили, взяв вас с собой, – обрадовался Аллейн. – Кто ее запирает? Викарий?

– Совершенно верно, мистер Аллейн. И после того как покойную леди внесли в церковь, именно это он должен был сделать. Запереть помещение на ночь.

– Оставив церковь в темноте? – спросил Фокс.

– Думаю, нет. Полагаю, он оставил свет в алтаре. Нужно будет спросить у него.

– Стало быть, история Арти начинается уже после того, как привезли покойницу?

– Как и наше представление, что весьма кстати. В деревне рано ложатся, сержант?

– Через полчаса после того, как закрываются пивные, все уже в постели.

– Отлично.

– А что, если, – с ноткой ужаса в голосе спросил Фокс, – Чокнутый Арти сейчас спит там, в своей берлоге?

– Это будет для нас большим осложнением, черт возьми, – проворчал Аллейн. – В этом случае придется действовать по обстоятельствам. Впрочем, не знаю. Можем попробовать привлечь его к участию в нашей затее.

– А он согласится?

– Бог его знает. Итак, начинаем. Старайтесь делать все как можно тише. Не хлопайте дверями. Говорите шепотом.

Резко повернув за угол и миновав березовую рощицу, они въехали в деревню: двойной ряд коттеджей, по дюжине с каждой стороны, окаймлял Лонг-лейн, все дома были погружены в глубокий сон. Над деревней возвышалась церковь, ее башни вырисовывались на фоне звездного неба, остальная часть здания тонула в деревьях. Луна еще не взошла, поэтому и Лонг-лейн, и склон холма, и кустарник находились в глубокой тени.

Аллейн поставил машину на площадку перед церковью, и они вышли.

– Ага, – заметил Аллейн, – кто-то на Стайл-лейн еще не спит.

– Это дом вдовы Блэк, – пояснил сержант. – Кто-то ухаживает за ней, скорее всего, брат.

– Ухаживает? Почему?

– А вы не слышали? Ее сегодня, когда она возвращалась с похорон, сбил грузовик. Выехал из-за того слепого угла. Я уже сколько твержу, что когда-нибудь это должно было случиться. Парень, слава богу, очень медленно выезжал из-за поворота – а тут она. Он довел ее до дома и сообщил нам.

– Это сестра садовника Брюса? – уточнил Фокс.

– Да, она, мистер Фокс. Лучше их не беспокоить.

– Я об этом ничего не знал, – пробормотал Аллейн. – Если Брюс увидит из окна свет там, где он вчера копал могилу при свете своей лампы, он может пойти посмотреть, что происходит. Черт! – Он задумался на минуту. – Что ж, мы ему скажем. Почему бы нет? А теперь давайте начнем. Сержант, я хочу, чтобы вы сделали точно то, что, по его словам, делал Арти. Когда настанет время, вы залезете в его лежбище в кустах. Но еще не сейчас. Мы скажем когда. Я буду изображать Картера. Мистер Фокс – Брюса. Единственное, что вам нужно будет делать, это держать глаза и уши открытыми и рассказать нам очень точно обо всем, что вы увидите и услышите. Лампа здесь? А лопата? Ну, пошли, и потише.

Он очень осторожно открыл воротца крытого прохода на кладбище и при первом же раздавшемся скрипе внимательно осмотрелся. Один за другим они проскользнули внутрь и тихо поднялись по ступенькам.

– Не включайте фонари без особой надобности, – сказал Аллейн. Когда их глаза привыкли к темноте, сквозь нее проступили очертания надгробий. Они поднялись на самый верх, вслед за Аллейном обогнули церковь – неф, северный трансепт, алтарную часть – и вышли к участку Пасскойнов и могиле Сибил Фостер. От цветов, покрывавших могильный холм, в ночном воздухе исходил густой запах, целлофановые обертки букетов посверкивали в свете звезд, как будто были покрыты флуоресцентной краской.

Фокс и Макгинесс склонились над лампой. Наконец она вспыхнула. Ближнее пространство стало отчетливо видно в ее белом свете. Сержанту потребовалось время, чтобы отрегулировать яркость. Фокс разогнулся, и его гигантская тень легла на деревья. Лампа шипела. Фокс поднял ее и поставил рядом с могилой. Они немного повременили, чтобы убедиться, что она горит ровно.

– Хорошо, – сказал Аллейн Фоксу, – дайте нам восемь минут, чтобы спуститься обратно, и начинайте. Не смотрите на пламя, сержант, оно вас ослепит. Пошли.

Благодаря свету, падавшему теперь из-за лампы, церковь отбрасывала более густую тень, и спуск занял больше времени, чем подъем. Когда они вернулись к машине, Аллейн тихо произнес:

– Теперь я покажу вам лежбище. Оно в кустах на противоположной стороне улицы, чуть правее. Тут ярдах в четырех впереди в насыпи есть просвет, перегороженный плетеными воротами. Вы сможете приоткрыть их, пройти на поле, а потом вернуться назад и подойти к лежбищу с тыла. Если случайно кто-нибудь появится на улице и заинтересуется, что мы делаем, – мы ищем пропавшего ребенка, который, вероятно, заснул под кустами. Присмотритесь, чтобы узнать нужное место с обратной стороны. Вон там над кустами возвышается ореховое дерево, это ориентир.

Они двинулись вдоль живой изгороди и дошли до просвета в кустах.

– Ныряйте, – прошептал Аллейн, – там поворачивайте налево, а потом шесть шагов назад. Вам придется залезть внутрь в шлеме и во всем обмундировании. Когда устроитесь, тихонько свистните, тогда я двинусь по Стайл-лейн, а для вас начнется ваша наблюдательная миссия.

Он проследил, как призрачная фигура сержанта вскарабкалась на насыпь, протиснулась между створок ворот и скрылась в кустах. Тогда он обернулся и посмотрел на церковь. Теперь она выглядела по-другому. Ее окружал нимб света. Верхушки деревьев за участком Пасскойнов обозначились четко и зловеще, напоминая театральную декорацию, и прямо у него на глазах выросла гигантская человеческая тень, падавшая на деревья, она ритмично вскидывала руки и размашисто то поднимала, то опускала тень лопаты. Это мистер Фокс приступил к исполнению своей пантомимы.

Шло время. Сержант пока не свистнул. Деревенская тишина, которая никогда не бывает абсолютной, обрастала своими обычными ночными звуками: шелест в кустах, отдаленный шум шоссе, шуршание каких-то мелких существ, спешащих в ночи по своим делам.

– С-с-с-т!

На насыпи, в просвете между кустами, на фоне освещенного окна дома миссис Блэк вырисовывался шлем сержанта. Аллейн вскарабкался обратно наверх и склонился над изгородью.

– Арти здесь, – выдохнул сержант Макгинесс. – В своей норе. Лежит, свернувшись клубком. Господи, я чуть не залез прямо на него.

– Спит?

– Как убитый.

– Неважно. Возвращайтесь и спуститесь в ложбинку под его норой. Ваша голова будет на одном уровне с его. Мне просто надо убедиться, что он мог видеть и слышать то, о чем рассказывал. Ну, идите.

Сержант ушел. Аллейн вернулся на улицу и немного прошелся вперед. Теперь он был недалеко от дома миссис Блэк. Свет в окне уже не горел. Он подождал минуту-другую и зашагал обратно по собственным следам, идя теперь посередине улицы. «Интересно, был ли Клод Картер вчера в своих туфлях на каучуковых подошвах? – подумал Аллейн. – И если Чокнутый Арти проснулся и видит меня сейчас, повторит ли он свой жуткий вопль?»

Он находился в этот момент прямо напротив лежбища. Никаких признаков присутствия сержанта в густой темноте под кустами видно не было.

Аллейн остановился.

И вдруг – словно железный кулак врезался ему в челюсть.

III

Он лежал посреди улицы, уткнувшись в гравий лицом, которое чудовищно болело, и слышал чьи-то сумбурные голоса.

– Мистер Фокс! Подойдите сюда, мистер Фокс! – сердито кричали они.

Его подняли и прислонили к чьему-то мощному бедру.

– Я в порядке, – произнес кто-то. Да он же сам и произнес. – А где Фокс? Что случилось?

– Чертов придурок. Он швырнул в вас кирпичом. Через мою голову. Господи, я уж думал, он вас убил, мистер Аллейн, – сказал сержант Макгинесс.

– Где Фокс?

– Здесь я, – отозвался Фокс. Его крупное озабоченное лицо заслонило Аллейну звезды. Он тяжело дышал. – Вот он я, – повторил инспектор. – С вами все будет хорошо.

Где-то на склоне, за живой изгородью, ревел разъяренный голос:

– А ну вернись! Проклятый чертов убийца. Вернись, пока я с тебя шкуру не спустил!

Послышался удаляющийся топот.

– Это Брюс, – сказал Аллейн, ощупывая челюсть. – Откуда он выскочил? Из дома?

– Да, – подтвердил кто-то.

– Дуй отсюда, сержант, – говорил между тем Фокс. – Разберись там. А я тут присмотрю!

Снова послышался звук удаляющихся шагов.

– Помогите подняться. Чем это меня?

– Не волнуйтесь, мистер Аллейн. Дайте-ка я посмотрю. В челюсть угодил. Мог и сломать.

– Это вы мне рассказываете? Что это было? – Аллейн с трудом встал на колени, а потом, с помощью Фокса, и на ноги. – Проклятье! – воскликнул он. – Прислоните меня к чему-нибудь, пока в голове не прояснится. Чем меня ударило?

– Половиной кирпича. Должно быть, парень проснулся. Брюс и сержант побежали за ним.

Фокс прислонил его к насыпи и, светя фонарем, стал осторожно промокать лицо Аллейна носовым платком.

– Кровь идет…

– Неважно. Расскажите мне, что произошло?

– Похоже, когда вы сюда дошли и были в нескольких шагах от сержанта, парень проснулся, увидел вас, хоть и темно было, схватил полкирпича из своего очага и запустил в вас. Он пролетел прямо над головой сержанта. А потом парень дал деру.

– Но Брюс?..

– Да. Брюс заметил из окна свет на кладбище и решил, что это вандалы. Последнее время они тут доставляют немало неприятностей. В общем, он с дикими криками сбежал по склону и застукал парня прямо на месте. Как вы?

– Болит чертовски, но не думаю, что челюсть сломана. А сержант преследует Чокнутого Арти?

– Он и Брюс.

– Незачем поднимать шум – парень ведь за свои действия не отвечает.

– Да я готов поспорить, что они его и не догонят. Начать с того, что они не видят, куда бегут.

– Интересно, а где его дом? – спросил Аллейн.

– Брюс знает, – ответил Фокс, продолжая осматривать челюсть Аллейна. – Должно быть, кирпич попал в вас плашмя. Ссадина есть, а порезов вроде нет. Вас надо отвезти к доктору.

– Нет, не надо, – промямлил Аллейн. – Так заживет. Фокс, насколько хорошо он видел из своей норы? Достаточно, чтобы узнать меня? Встаньте на то место, где я стоял.

– Вы уверены…

– Да, уверен. Идите.

Фокс пошел. За церковью продолжал гореть свет. На середине улицы он преломлялся. Опознать фигуру Фокса было невозможно. Совершенно точно.

– Значит, считается, что Арти узнал Картера и меня? Проклятье! Посмотрите туда.

Окно в доме священника на дальнем конце церковной площади засветилось. Кто-то открыл его, в окне обозначился силуэт.

– Кто здесь? – спросил интеллигентный голос. – Что-то случилось?

Викарий.

– Ничего, – с трудом произнес Аллейн. – Просто какие-то парни озорничали на улице. Мы все уже уладили.

– Это полицейские? – печально поинтересовался викарий.

– Мы самые! – прокричал в ответ Фокс. – Простите, что потревожили вас, сэр.

– Ничего. А что происходит за церковью? Что там за свет?

– Хотим убедиться, что никаких безобразий на кладбище не натворили, – сымпровизировал Аллейн. Ему было нестерпимо больно говорить громко. – Все уже в порядке.

К этому времени на улице открылось еще несколько окон.

– Все в полном порядке, сэр, – подтвердил Фокс. – Никаких проблем. Просто компания юнцов немного перебрала.

– Выключите этот чертов свет, – пробормотал Аллейн.

Освещая себе путь фонарем, Фокс перешел на другую сторону улицы. Скрипнули ворота на кладбище. Он поспешно взбежал по лестнице и стал огибать церковь.

– Вы не думаете, что мне стоит спуститься? – с сомнением в голосе спросил викарий после довольно долгого молчания.

– В этом нет ни малейшей необходимости. Все закончилось, – заверил его Аллейн. – Они убежали.

Окна начали закрываться. Свет за церковью погас.

– Вы уверены? Это были те ребята из Большого Квинтерна? Я не слышал мотоциклов.

– Они были не на мотоциклах. Возвращайтесь в постель, викарий, – посоветовал ему Аллейн, – а то простудитесь.

– Ну, тогда спокойной ночи.

Окно закрылось. Аллейн наблюдал, как луч фонаря Фокса выглянул из-за церкви, обогнул ее и запрыгал вниз по ступеням. За изгородью в поле слышались голоса. Брюс и сержант, пройдя через ворота, спустились по насыпи.

– Я здесь, – окликнул их Аллейн. – Не наступите на меня.

Сержант посветил фонарем и нашел его.

– Вы как, сэр? Боюсь, он смылся. Там такая, черт возьми, темень и деревья кругом.

– Я с этого своего пар-рня шкуру спущу за это, – сказал Брюс. – Что это нашло на идиота? Он никогда прежде не был агр-рессивным. Ей-богу, я ему такой ур-рок пр-реподам – век не забудет.

– Вы считаете, это был Арти?

– Какие сомнения, сэр?

– Брюс, откуда вы пришли?

Оказалось, все было так, как они и думали. Брюс сидел у своей потрясенной дневными событиями сестры. Потом она пошла спать, а он собирался вернуться в Квинтерн-плейс. Выглянул из окна и увидел свет на кладбище.

– Меня как током удар-рило, – сказал он. – Вр-роде как я оказался в двух местах одновр-ременно. А потом подумал: да это ж хулиганы наверняка – и вмиг туда. И тень на деревьях я увидел – ну точно моя. Копающая. Как я. Ну, у меня чуть желудок наизнанку не вывернуло.

– Представляю.

– Ну, я угол срезал, чтоб побыстрей, и – на улицу, как мог в темноте быстр-ро. Только к изгороде подбежал – тут его фигур-ра поднялася, ясно так видная на фоне света из-за церквы. Это был он, точно. Постоял секунду, а потом как швырнет что-то вперед и взвизгнул при этом. Я закричал – ну, он и пр-рипустил вдоль кустов. С’ржант был с вами, сэр, на улице, светил фонарем, вы лежали на спине, и он сказал, что мер-рзавец попал в вас, и стал звать мистера Фокса. Ну, я заорал – и за парнем, только черта с два смог я его догнать. Он сущ’ство дикое. Не удивлюсь, если он видит в темноте. Кто знает, где он тепер пр-рячется?

– Скорее всего, у себя в постели, – сказал сержант, – к этому-то времени.

– Ага, ну да, може и так. Дом его матери тут вон на улице, чуть дальше. Вас сильно пор-ранило, суп’ринтендант? Чем он в вас запустил?

– Половиной кирпича. Нет, я в порядке.

Брюс озабоченно поцокал языком.

– Так и убить можно было, – сказал он.

– Да ладно, Брюс. Не нападайте на него, когда увидите. Это же бесполезно.

– Ну, если вы так говорите…

– Именно так я и говорю.

Подошел Фокс с потушенной лампой и лопатой.

Брюс, не церемонясь, поскольку, похоже, держал его за унтер-офицера, возмущенно спросил, что это он делал там, наверху.

– Если вы тронули могилу, – разъяренно рявкнул он, – это все равно что святотатство, и у меня никаких нет сомнений, что на этот счет существует закон. Ну, что вы там делали? Зачем вам лопата?

– Это была пантомима, Брюс, – устало объяснил Аллейн. – Мы проверяли историю Арти. На могиле ничего не тронуто.

– Посмотрю-ка я сам.

– Давайте, если хотите. Фонарь у вас есть?

– Обойдусь, – сердито ответил Брюс. – Не очень мне этт’а нравится, но обойдусь.

– Ну, тогда спокойной ночи. Я думаю, Фокс, – сказал Аллейн, – мне лучше пойти в машину.

Лицо у него чудовищно пульсировало, и земля, казалось, уходила из-под ног. Фокс повел его в машину. Сержант шел рядом, готовый подхватить Аллейна при необходимости. По дороге Фокс предложил отвезти суперинтенданта в амбулаторное отделение ближайшей больницы. Но Аллейн сказал, что утром покажется доктору Филд-Иннису, что он привит от столбняка и что, если он не может справиться с шишкой на подбородке, то пора ему на пенсию. После чего потерял сознание.

Ему показалось, что прошло совсем немного времени и никто ничего не заметил. Голосом, естественным настолько, насколько смог изобразить, Аллейн заявил, что его клонит в сон, сложил руки на груди, опустил голову и действительно задремал. В полудреме он смутно слышал, как Фокс вызывает кого-то по телефону.

Теперь они переместились в участок, где по некоему совпадению оказался окружной полицейский хирург.

– Сотрясения нет, – вынес тот заключение, – переломов тоже, и все зубы на месте. Мы просто продезинфицируем рану, дадим болеутоляющее и отправим вас домой, в постель, согласны?

– Вы очень любезны, – сказал Аллейн.

– Завтра вы будете чувствовать себя удовлетворительно.

– Спасибо.

– Только не геройствуйте. Ведите себя осторожно.

– Ну, это не для нас, – где-то в отдалении произнес мистер Фокс.

Аллейн улыбнулся, это оказалось больно. Болезненными были также обеззараживание и перевязка.

– Ну, вот и все! – жизнерадостно воскликнул хирург. – День-другой скула будет выглядеть разбитой и одутловатой. Но шрама не останется.

– Это не может не радовать. Простите, что выдернули вас среди ночи.

– Для чего же я иначе нужен? А в данном случае это честь для меня. Доброго вам утра.

Когда врач ушел, Аллейн сказал:

– Фокс, вам придется связаться с министром внутренних дел.

– Мне?! – испуганно воскликнул Фокс. – С ним? Только не мне!

– Не напрямую. Вы позвоните в Ярд, попросите соединить вас с помощником комиссара, а уж он свяжется с министром.

– А зачем, мистер Аллейн?

– А вы как думаете? Необходимо обычное разрешение.

– Но вы же не… – запинаясь произнес Фокс, – вы же не хотите… вы не намереваетесь ее выкапывать?

– Не хочу? Не намереваюсь? Хочу и намереваюсь, – ответил Аллейн, прижимая ладонью пульсирующую скулу, – сделать именно то, что вы имеете в виду, – выкопать ее, Фокс. Именно.

Глава 9

Кладбище (III)

Когда на следующее утро Аллейн посмотрел на себя в зеркало, лицо его выглядело не так страшно, как он ожидал по ощущениям. Разумеется, все синяки еще были впереди. Он побрился в обход повязки, что было болезненно, принял ванну и решил, что находится в более-менее хорошей форме, чтобы начать новый день.

Пришел Фокс и сообщил, что на проводе помощник комиссара.

– Если вы в состоянии говорить, конечно.

– Разумеется, я в состоянии говорить, – ответил Аллейн, отметив про себя, что лучше всего это делать, минимально напрягая нижнюю челюсть. Он едва сдержал крик боли, которой ему стоила эта фраза.

Телефон находился в коридоре возле его комнаты.

– Рори? – послышался в трубке голос помощника комиссара. – Да, я хотел поговорить с вами лично. Что там насчет эксгумации?

– Это не совсем то, сэр.

– Что? Я плохо понимаю, что вы говорите. Звучит так, словно вы разговариваете со своим дантистом, сидя в зубоврачебном кресле.

«Кстати, нелишне бы туда заглянуть, когда появится время», – подумал Аллейн, но вслух только извинился и пообещал говорить разборчивей.

– Полагаю, дело в скобке, которую вам наложили на щеку, мне Фокс рассказал. Болит?

– Не очень, – сердито солгал Аллейн.

– Ну, хорошо. Кто это сделал?

– Если коротко, один идиот с кирпичом в руке.

– Так что там насчет эксгумации, которая не совсем эксгумация? Что я должен сказать министру? Просветите меня.

Аллейн просветил.

– По мне, так звучит чертовски надуманно, – проворчал помощник комиссара. – Надеюсь, вы понимаете, что делаете.

– Я тоже надеюсь, сэр.

– Вы ведь знаете, как я отношусь к предчувствиям.

– Если позволите так выразиться, вы доверяете им не больше, чем я, сэр.

– Ну, ладно, ладно. Тогда вперед. Значит, завтра вечером? Мне жаль, что вы подверглись нападению. Берегите себя.

Превозмогая боль, Аллейн пробубнил:

От самого Лондона и до Данбара

Не сыщется более мощного дара

Дать взбучку, чем у нашего помощника комиссара…

И добавил:

– Ну, все, Фокс, дело сделано.

– Вся деревня будет стоять на ушах. В какое время?

– Завтра поздно вечером. Мы сами превратимся в надгробия, если ничего не найдем.

– А какова наша линия поведения по отношению к местным жителям?

– Бог его знает. Будем надеяться, что они ничего не заметят. Но надежда слабая!

– А что, если сказать, будто кто-то случайно обронил что-нибудь ценное в открытую могилу? Например… например…

– Например – что?

– Я не знаю, – раздраженно ответил Фокс. – Золотые часы?

– Когда? – спросил Аллейн. – И чьи золотые часы?

– Э-э, ну… Брюса? В любой момент до погребения. Понимаю, – признался Фокс, – что звучит не очень убедительно.

– Продолжайте.

– Пытаюсь представить себе это, – сказал Фокс после долгой паузы.

– И что получается?

– Получается смешно.

– Наверное, лучше всего делать все тихо, но если уж они заметят, ничего не говорить. «Полиция отказывается давать комментарии».

– Все как обычно, полагаю: брезент и все прочее? Мне все обеспечить?

– Да, пожалуйста. Про мое лицо, кстати, лучше всего говорить, что это результат стычки с бандой за пределами деревни. Где сержант?

– У себя в участке. Собирается повидаться с Чокнутым Арти.

Аллейн принялся расхаживать по комнате, но выяснилось, что движение болезненно отдается в скулу, поэтому пришлось сесть на кровать.

– Фокс, есть же еще дочь, Прунелла. Мы не должны допустить, чтобы она услышала об этом случайно.

– Всю историю?

– Ей-богу, – сказал Аллейн после долгого молчания, – я вовсе не уверен, что не хочу прибегнуть к вашей нелепой, но спасительной идее о золотых часах или о чем-нибудь в этом роде. Послушайте, я закину вас в деревню, попрошу наведаться к викарию и рассказать ему.

– Какую-нибудь белиберду? Или что? – спросил Фокс.

– Правду, но не всю правду о том, что мы надеемся найти. Надеемся! – повторил он с неприязнью. – Ну и словечко!

– Я понял, что вы имеете в виду. Не желая докучать… – начал было Фокс, но, к его удивлению и удовольствию, Аллейн похлопал его по плечу и сказал:

– Ладно, не суетитесь; толстомордый, но шустрый, как блоха, это я. Поехали.

Он завез Фокса к викарию, а сам поехал дальше по Лонг-лейн мимо просвета в живой изгороди. Посмотрев вверх, на церковь, он увидел трех мальчиков и двух женщин, выходящих из-за алтарного выступа. Была какая-то неловкость в походке женщин и в том, как они неуверенно указывали друг другу на покосившееся надгробие.

«Ну вот, – подумал Аллейн. – Новости уже разнеслись по деревне: полиция что-то ищет возле могилы! Завтра вечером у нас тут выстроится очередь на задние ряды».

Миновав поворот на Стайл-лейн, он поехал дальше, к дороге, которая вела вверх по склону, справа от Мардлинга и слева от Квинтерн-плейса. Киз-лейн, на которой жила Верити Престон, отходила от нее влево. Аллейн свернул на нее, въехал в ворота и обнаружил хозяйку сидящей под липами и разгадывающей кроссворд в «Таймс».

– Я приехал по наитию, – сказал он. – Мне нужен совет, и я думаю, что вы именно тот человек, который может мне его дать. Я не извиняюсь, потому что, в конце концов, в некотором жалком смысле это комплимент. Вы, конечно, можете придерживаться другого мнения.

– Ничего не могу сказать, пока не услышу, в чем дело, как вы понимаете, – ответила Верити. – Проходите, садитесь.

Когда он устроился на стуле, она продолжила:

– Бессмысленно проявлять излишнюю тактичность и делать вид, будто я не замечаю, что у вас с лицом, не так ли? Что случилось?

– Парень и кирпич – вот моя история.

– Надеюсь, парень не местный?

– Помощник вашего садовника.

– Чокнутый Арти?! – воскликнула она. – Не могу поверить!

– Почему же?

– Потому что это не в его характере. Он не агрессивный, просто глупый.

– Вот и Брюс так сказал. Но ведь это и могла быть просто глупость. Вероятно, я оказался на траектории движения его кирпича. Но я хочу попросить совета не насчет Чокнутого Арти, а насчет вашей крестницы. Она по-прежнему живет в Мардлинге?

– Она вернулась домой после похорон. Сейчас вот припоминаю, что она собиралась завтра в Лондон на неделю.

– Хорошо.

– Почему – хорошо?

– Вам это будет неприятно, знаю. Вы, должно быть, испытали большое облегчение вчера, когда все это закончилось, – было бы странно, если бы не испытали. Благополучно похоронили, и дело с концом, слава богу. После похорон всегда испытываешь такое чувство, каким бы глубоким ни было горе, не так ли? Прунелла тоже наверняка его испытывает, как вы думаете?

– Надеюсь, что да. Бедная девочка. К тому же играет роль ее молодость, ее помолвка и естественное жизнелюбие. Она снова счастлива. Если вы хотели что-то узнать о ней, нет нужды ее… – Она вдруг запнулась и замолчала на середине фразы.

– Ее снова тревожить? Вы, безусловно, правы. Поэтому-то я и хотел узнать, что думаете вы. Но прежде всего… Это конфиденциально. Строжайше конфиденциально. Уверен, вы не станете возражать против того, чтобы сохранить это в тайне на ближайшие двое суток.

– Хорошо, – испытывая неловкость, сказала Верити. – Если вы просите.

– Прошу. Похоже, нам очень ненадолго придется выкопать гроб из могилы миссис Фостер. Он будет снова погребен в течение максимум часа и не подвергнется никаким кощунственным действиям. К сожалению, я не могу сейчас сказать вам большего. А вопрос вот в чем: нужно ли сообщить об этом Прунелле? Если она уезжает в Лондон, есть вероятность, что она об этом вообще никогда и не узнает, хотя деревенские жители – уж такова их природа – и некоторые люди, например викарий, которых мы обязаны поставить в известность, всегда могут проговориться. Так что вы думаете?

Верити смотрела на него в смятении, словно не веря своим ушам.

– Я не знаю, – сказала она. – Это непостижимо, гротескно, лучше бы вы мне этого не говорили.

– Простите.

– Человек – я, во всяком случае, – старается забыть, что все это связано с убийством, которое совершил некто, кого он знал всю свою жизнь. Это чудовищная мысль.

– Да, конечно чудовищная. Но для нас, увы, это повседневная работа. Однако я беспокоюсь насчет юной Прунеллы.

– Разумеется, я тоже. Очень беспокоюсь, – сказала Верити, – и я понимаю вашу точку зрения. А вы не считаете, что вам лучше посоветоваться с Гидеоном Маркосом? Или с Николасом? Или с обоими?

– А вы так считаете?

– Они… ну, в некотором роде приняли опеку над ней. Она уже втянулась в их образ жизни и будет принадлежать их миру.

– Но пока она все еще тянется к вам, ведь правда? Я заметил это вчера во время похорон.

– Есть ли что-нибудь, – непроизвольно вырвалось у Верити, – чего вы не замечаете?

Аллейн промолчал.

– Послушайте, что, если вы – или я, если хотите, – всё расскажем Николасу Маркосу и предложим ему увезти Прунеллу? Он мне сообщил, что купил яхту. Не какую-то там безделицу, а судно для богатых путешественников, как те, что стоят на Ривьере. Они могли бы увезти ее в долгий круиз.

– Даже плутократическая яхта не обязательно стоит под парусами, готовая сорваться с места в один миг.

– Эта может.

– В самом деле?

– Он так говорил, – сказала Верити, краснея. – Он планирует такой круиз через месяц. Так может и ускорить.

– Вы приглашены?

– Я не могу поехать, – коротко ответила она. – У меня на носу премьера.

– А знаете, ваше предложение не лишено смысла. Даже если он собирался сделать это спустя значительное время после случившегося, что плохого в том, чтобы узнать, что это состоится прямо сейчас. Или я не прав?

– Совершенно правы.

– В любом случае, – сказал Аллейн не столько ей, сколько себе самому, – в конце концов она все равно узнает. Если все не пойдет прахом. – Он встал. – Предоставляю решение вам. Считаете, что это нечестно?

– Нет, не считаю. Очень любезно, что вы проявили заботу. Значит, я поговорю с Николасом. Хорошо?

К удивлению Верити, он с минуту колебался.

– Может, стоит ему сказать, что круиз переносится на более близкий срок, потому что Прунелла достаточно настрадалась и ей будет полезно полностью сменить обстановку?

– Возможно. Не очень-то мне хочется просить его об одолжении.

– Вот как? Потому что он будет слишком счастлив угодить?

– Вроде того.

II

На следующий день рассвет выдался облачным, обещающим дождь. И к середине дня тот уже беспощадно хлестал.

– Льет как из ведра, – констатировал Фокс, глядя в окно полицейского участка.

– С одной стороны – жуть, но с другой – везение.

– Вы хотите сказать, что люди будут сидеть по домам?

– Именно.

– Для нас – осложнение. Земля размокнет, – вздохнул Фокс.

– Это тоже.

Зазвонил телефон. Аллейн быстро снял трубку. Звонили из Ярда. Дежурная бригада со всем своим оборудованием уже собиралась выезжать на машине без полицейских знаков, и они хотели выяснить, нет ли каких-нибудь дополнительных распоряжений. Сержант, отвечавший за операцию, уточнил детали.

– Одну минуточку, – сказал Аллейн и обратился к Фоксу: – В котором часу в деревне ужинают, не знаете?

– Сейчас спрошу у Макгинесса. – Он сходил в приемную и вернулся. – Между половиной шестого и половиной седьмого. После этого все засядут перед телевизорами.

– Да! Вы меня слушаете? – сказал в трубку Аллейн. – Я прошу вас рассчитать время так, чтобы вы прибыли сюда в шесть часов, притом как можно незаметней. Подъезжайте к дому священника. Нужно, чтобы все выглядело как ремонтные работы. Никакой формы. Тут льет ливень, так что оденьтесь соответственно. Вы пройдете через церковь и дальний выход, который из деревни не просматривается. Если по несчастливой случайности кто-нибудь проявит любопытство, вы ищете протечку в крыше. Все понятно? Хорошо. Соедините меня с отделом поиска пропавших людей и оставайтесь на линии в течение десяти минут на случай каких-нибудь изменений. После этого выезжайте.

Аллейн ждал. Рана на его скуле пульсировала, и он чувствовал, что пульс у него участился. Если ответ будет положительным, подумал он, все пропало. Операция отменяется, и все возвращается в исходную точку.

Голос на линии произнес:

– Алло? Суперинтендант Аллейн? Вы нам звонили, сэр?

– Да. Есть ли для меня сообщения?

– Нет, сэр, ничего. Все пусто.

– А в Саутгемптоне? В магазине канцтоваров?

– Ничего.

– Слава богу.

– Прошу прощения, мистер Аллейн?

– Не обращайте внимания. Это тот самый случай, когда отсутствие новостей – хорошая новость. Тем не менее продолжайте следить, пока не получите другого приказа, и если появится хоть малейший намек на присутствие Картера, сразу же дайте мне знать. Немедленно. Это чрезвычайно важно. Вы поняли?

– Да, мистер Аллейн.

Аллейн повесил трубку и посмотрел на часы. Половина пятого.

– Ждем еще час – и вперед, – сказал он.

Час тянулся медленно. Дождь струился по оконным стеклам за опущенными жалюзи. Из приемной тихо доносился обычный рабочий шум, по улице время от времени проезжали машины.

В двадцать минут шестого дежурный констебль принес проверенное полицией лекарство от всех волнений: крепкий чай в чашках с толстыми стенками и две несъедобные булочки.

Аллейн с трудом проглотил чай и отнес пустую чашку в приемную, где сержант Макгинесс с нарочитой беззаботностью заметил, что теперь уже, наверное, ждать недолго.

– Да, недолго, – согласился Аллейн. – Можете препоясать чресла[121]. – И вернулся в свою комнату. Они с Фоксом понимающе кивнули друг другу и надели тяжелые непромокаемые плащи, зюйдвестки и резиновые сапоги. Аллейн снова сверился с часами. Половина шестого.

– Ждем еще три минуты, – сказал он. Они подождали.

В приемной зазвонил телефон, но звонили не им. Они прошли через приемную. Сержант Макгинесс был облачен в прилегающий непромокаемый плащ и зюйдвестку.

Аллейн обратился к констеблю Дэнсу:

– Если мне позвонят из отдела розыска пропавших, перезвоните в приходский дом в Верхнем Квинтерне. Держите номер все время перед глазами.

Он, Фокс и сержант Макгинесс вышли под дождь, сели в машину и поехали в Верхний Квинтерн. В машине пахло застоявшимся табачным дымом, резиной и бензином. Дворники на лобовом стекле безостановочно метались туда-сюда, вода вылетала у них из-под колес и разбивалась об окна. Небо было так затянуто тучами, что казалось, будто на деревню опустились преждевременные сумерки. На Лонг-лейн не было ни души. Занавешенные красными шторами окна бара «Пасскойн армз» тускло светились.

– Дождь кончаться и не собирается, – сказал Фокс.

Аллейн въехал по крутой и скользкой дорожке к дому священника. Их ждали: дверь открылась раньше, чем они к ней подошли.

Викарий, бледный и взволнованный, поприветствовал их и провел в свой кабинет, который выглядел как все пасторские кабинеты: фотографии церемонии рукоположения в рамках и гравюры классических памятников на стенах, высокая каминная решетка, потертые стулья и полки с рядами предсказуемой литературы.

– Ужасное дело, – сказал викарий. – Не могу вам описать, как оно меня расстраивает. А это совершенно необходимо? Понимаю. Наверное.

– Боюсь, что так, – сказал Аллейн.

– Инспектор Фокс, – сказал викарий, тоскливо глядя на него, – был очень сдержан. – Фокс скромно разглядывал дальнюю стену кабинета. – Он сказал, что объяснения оставляет за вами.

– Несомненно. – Аллейн неотрывным взглядом уставился на своего подчиненного.

– И я надеюсь, что вы мне объясните. Я должен знать. Вы ведь понимаете, это освященная земля.

– Да.

– Так могу я, если вы не возражаете, узнать? – спросил викарий с простодушием, которое показалось Аллейну трогательным.

– Разумеется, – ответил он. – Я скажу вам, зачем мы это делаем и что надеемся найти. Честно должен предупредить, что мы можем и ничего не найти, и вся операция окажется бесполезной. Но это теоретически.

Викарий внимательно слушал.

– Думаю, – сказал он, когда Аллейн закончил, – что никогда не слышал ничего более ужасного. А мне доводилось слышать ужасные вещи. Нам, как вы понимаете, приходится их выслушивать.

– Не сомневаюсь.

– Даже в таких маленьких тихих приходах, как этот. Вы бы удивились, если б узнали. Правда, сержант Макгинесс? – спросил викарий, переждал минуту и продолжил: – Я должен просить вас разрешить мне присутствовать. Я бы, разумеется, предпочел этого не делать, поскольку у меня слабый желудок, но – не хочу, чтобы это прозвучало напыщенно – я считаю это своим долгом.

– Будем рады видеть вас, – сказал Аллейн. – Мы постараемся насколько возможно не привлекать внимания. Я вот думаю: нет ли, случайно, менее открытого способа подойти к церкви, чем эти ступени?

– Есть наша тропа. Через кусты и заросли. Там будет довольно мокро, зато проход короче и незаметней. Я вас проведу.

– Буду вам признателен. Думаю, – сказал Аллейн, – что наши люди уже прибыли. Они сначала пройдут сюда. Надеюсь, вы не возражаете?

Он подошел к окну, остальные – за ним. Внизу, на «лужайке», уже стоял маленький фургон для доставки товаров. Из него вышли пять человек в прорезиненных плащах и мокрых шляпах. Открыв заднюю дверь, они достали большой плотницкий чемодан с инструментами и перевязанный веревкой тюк внушительных размеров, для переноски которого потребовалось два человека.

– Стороннему наблюдателю, – проворчал Аллейн, – это показалось бы чистым сумасшествием.

– Только не жителям нашей деревни, – возразил викарий. – Если бы они это увидели, они бы просто подумали, что это снова бойлер.

– Бойлер?

– Да. Он стал ненадежным и постоянно грозит взорваться. Вы только посмотрите на этих бедных ребят. Может, мне попросить жену сделать им чаю? Или кофе?

Аллейн отклонил предложение.

– Разве что позднее, – сказал он.

Мужчины со всем своим снаряжением цепочкой вскарабкались по тропе. Дождь падал на их плечи и стекал с полей шляп. Аллейн открыл им дверь.

– Сэр, мы в таком виде, что не можем войти в дом, – сказал один из них и снял шляпу. Это оказался Бейли. За ним стоял Томпсон, обвешанный влагозащищенными камерами.

– Ничего-ничего, не беспокойтесь, – засуетился викарий. – К нам весь день приходят люди. Ведь так, Макгинесс? Входите, входите.

Они вошли в маленькую прихожую и остановились, дождевая вода стекала с них ручьями. Викарий подоткнул подол рясы, нашел непромокаемую накидку с капюшоном и натянул пару галош.

– Сейчас, только зонт прихвачу, – он пошарил за дверью.

– Это навес или тепляк? – спросил Аллейн у рабочих.

– Каркасный тент, – ответили те, – очень быстро устанавливается и защищает от ветра.

– Мы выйдем через боковую дверь, – сказал викарий. – Позвольте, я пойду первым.

В коридоре неприятно пахло сыростью и самим домом – и наводило на мысль об экономии и полировке для пола. Из-за двери доносились детские голоса, в кухне кто-то взбивал яйца венчиком. Они подошли к боковой двери, за которой их встретили оглушительный шум и плотная стена дождя.

– Боюсь, – сказал викарий, – дорога будет не из легких. Особенно… – Он печально взглянул на их оборудование и закончил: – …С вашей «поклажей».

Дорога действительно оказалась адской. На расстоянии всего ярда от здания начинались заросли кустарника и бурьяна, в которых дорожка практически исчезала. Тяжелые от воды ветви хлестали по плечам и лицам, бегущие по земле ручейки заливали ноги. Они скользили, маневрировали, падали, вставали и неуклюже брели дальше, натыкаясь на зонт викария, как на орудие кары господней.

– Уже недалеко, – сказал он наконец, и вскоре они действительно вышли из зарослей всего в нескольких ярдах от церковной двери.

Викарий шел первым. В церкви было сумеречно, и он зажег свет: одну люстру в нефе и одну в конце южного трансепта, представлявшего собой придел Богоматери. Мужчины следовали за викарием по проходу, и один раз Бейли едва успел вовремя остановиться, чтобы не налететь на него, когда он внезапно преклонил колена, перед тем как повернуть направо. От трагедии до истерики – один шаг, и Аллейн с трудом сдержался, чтобы, как говорят актеры, не «расколоться» – этот термин был вполне уместен в данной ситуации.

Викарий вошел в придел Богоматери.

– Тут есть дверь, – пояснил он для Аллейна, – что весьма необычно. Она открывается прямо на участок Пасскойнов. Может…

– Это подходит идеально, – не дал ему договорить Аллейн. – Можно нам распаковать свое снаряжение в церкви? Это значительно сократит время.

– Да. Конечно.

Мужчины с помощью сержанта Макгинесса развернули водонепроницаемый тюк, и вскоре на полу придела были аккуратно разложены две лопаты, две незадуваемые керосиновые лампы «молния», три мощных электрических фонаря, шуруповерт и четыре мотка веревки. Сложенный тяжелый тент и стальной каркас к нему лежали на скамьях.

Бейли и Томпсон выбрали свободный уголок в трансепте, чтобы подготовить оборудование.

– Ну все, мы готовы, – объявил наконец Аллейн. – Откроете нам дверь, викарий?

Оказалось, что дверь находится в углу придела, у южной стены, к ней спускались три ступеньки. Викарий достал ключ, который вполне мог свисать с пояса тюремщика Георгианской эпохи.

– Мы почти никогда ею не пользуемся, – сказал он. – Я смазал ключ и на всякий случай смазку взял с собой.

– Превосходно.

Наконец дверь со щелкающим замком и чудовищным скрипом отворилась, и в ее проеме предстала пелена дождя столь плотная, что казалось, будто за дверью вплотную друг к другу висит множество занавесей, состоящих из мелких бусин. Церковь наполнилась барабанной дробью ливня и запахом мокрой земли и деревьев.

Могила Сибил Фостер являла собой плачевное зрелище: земляной холм, столь заботливо украшенный Брюсом, был похож теперь на нечто прибитое морем к берегу, облепленное множеством мертвых цветов, разворошенное и заляпанное грязью.

С большим трудом и неудобствами над ней возвели тент. Он был достаточно широким, чтобы обеспечить возможность копать, не стоя впритык к могильному холму, и расстелить на земле водонепроницаемый брезент. Это усугубило впечатление чего-то недостойного, что должно было сейчас произойти. Такой эффект подчеркивал и запах ярмарочной площади, исходивший от самого тента. Дробь дождя внутри слышалась громче, чем снаружи.

Мужчины принесли из церкви инструменты.

До этого момента викарий, по совету Аллейна, оставался внутри церкви. Теперь, когда все было готово и Фокс, Бейли, Томпсон, сержант Макгинесс и трое представителей Скотленд-Ярда собирались приступить к действиям, Аллейн пошел за ним.

Викарий молился. Он снял плащ-накидку, встал на колени в своей сильно поношенной рясе и приложил к губам сведенные вместе ладони. «Вот так веками по тем или иным поводам молились здесь пасторы верхне-квинтернского прихода», – подумал Аллейн и стал ждать.

Викарий перекрестился, открыл глаза, увидел Аллейна и встал.

– Мы готовы, сэр, – сказал Аллейн.

Он подал викарию шляпу.

– Нет, благодарю, – отказался тот. – А вот зонт возьму.

С некоторой суетой его завели под тент, где он закрыл зонт и тихо встал позади, никому не мешая.

Они сложили в углу кипу насквозь вымокших цветов и принялись за могильный холм, срезая его и складывая рядом такой же из выкопанной земли. Тент был сделан из зеленой ткани, и в сумерках казалось, что они находятся под водой.

Лопаты с хлюпающим звуком вгрызались в землю. Убрав холм, мужчины выкопали глубокую яму, и наконец послышался глухой стук стали по дереву. Викарий подошел ближе. Томпсон принес мотки веревки. Мужчины работали быстро и умело и вскоре завершили свою часть работы. Словно в фильме, прокручиваемом задом наперед, гроб поднялся со своего ложа, был перенесен и поставлен на мокрую землю рядом с могилой.

Один из работников отошел в угол и принес шуруповерт.

– Это не понадобится, – быстро сказал Фокс.

– Не понадобится? – мужчина с недоумением взглянул на Аллейна.

– Нет, – подтвердил тот. – Теперь нужно прокопать глубже. Но очень осторожно. Пусть это делает кто-то один. Бейли, вы, пожалуйста. Уберите хвойные лапы и ощупайте землю руками. Если земля будет поддаваться легко, вынимайте ее. Но с предельной осторожностью! Стойте как можно ближе к стенке ямы.

Бейли спустился в могилу. Аллейн встал на колени у края, на разостланном брезенте, глядя в глубину, остальные сгрудились вокруг него в своих блестящих от воды плащах. Викарий стоял в изножье могилы, в стороне от всех. Это напоминало сцену из современной постановки «Гамлета» – эпизод на кладбище.

Снизу донесся приглушенный голос Бейли:

– Здесь очень темно, можно мне фонарь? – Три человека направили внутрь могилы лучи фонарей, стали видны сосновые ветви. Бейли собрал их в охапку и передал наверх. – Мы совок не привезли? – спросил он.

Викарий сказал, что внутри помещения есть совок, которым пользуются рабочие, ухаживающие за кладбищем. Сержант Макгинесс пошел за ним. Было слышно, как Бейли сгребает землю руками. Он пригоршнями выкладывал ее на край могилы. Аллейн ее внимательно осматривал. Земля была рыхлой и сухой. Макгинесс принес совок, и холмик земли на краю могилы стал расти быстрее.

– Земля чем дальше, тем плотнее, – сказал наконец Бейли, – но копать нетрудно. Я… думаю… – Голос его дрогнул. – Я думаю, что она была перекопана… или насыпана сверху… или… подождите-ка.

– Теперь очень аккуратно! – воскликнул Фокс.

– Тут что-то есть!

Бейли начал ребром ладони сгребать землю в сторону и очищать середину.

– Побольше света, – попросил он.

Аллейн направил вниз луч своего фонаря и высветил руки Бейли, повернутые вниз ладонями с растопыренными пальцами и зависшие над тем местом, которое они раскопали.

– Продолжайте, – поторопил его Аллейн. – Продолжайте.

Ладони опустились и раздвинулись, сметая в стороны остатки земли.

Лицо Клода Картера от давления грунта расплющилось и превратилось в лицо горгульи, на месте глаз лежали бороздки земли.

III

Прежде чем доставать тело, Томпсон сфотографировал его на том месте, где оно было найдено. Потом оно было с большой осторожностью и большими трудностями поднято и уложено на брезент. В яме они нашли рюкзак Клода, туго набитый.

– Он собирался забрать машину, – сказал Фокс, – и ехать на ней в Саутгемптон.

– Думаю, да.

Сибил Фостер вернули в ее могилу и закопали.

– Теперь я пойду, – сказал викарий. – Упокой Господь их души.

Аллейн проводил его в церковь. Задержавшись на ступенях, священник заметил:

– Дождь прошел, а я и не заметил. Как странно.

– Вы в порядке? – спросил Аллейн. – Сможете сами вернуться домой?

– Что? А! Нет. Не сразу. Со мной все хорошо, спасибо. Сейчас я должен помолиться за живых.

– За живых?

– О да, – дрогнувшим голосом ответил викарий. – Да, конечно. Это моя работа. Я должен помолиться за ближнего своего. За убийцу. – И он вошел в церковь.

Аллейн вернулся под тент.

– Дождь почти закончился, – сказал он. – Думаю, нужно выставить охрану снаружи.

Сотрудники Скотленд-Ярда вышли из-под тента.

Бейли и Томпсон делали свою обычную работу. Фотовспышка сверкала беспрестанно, словно Клод Картер был какой-то знаменитостью. Когда они перевернули его, и изуродованного лица не стало видно, на затылке у него обнаружилась зияющая ухмылкой огромная красная рана.

– Ему ж чуть голову не снесли, – прошептал Томпсон и сделал снимок крупным планом.

– Не преувеличивайте, – автоматически пожурил его Фокс. Он обыскивал рюкзак.

– Но это недалеко от истины, мистер Фокс, – поддержал коллегу Бейли.

– Если вы закончили, обыщите его, – велел Аллейн.

Бейли нашел в его карманах бумажник с двадцатью фунтами и мелочью, сигареты, спички, блокнот, паспорт и три грязные почтовые открытки.

А во внутреннем нагрудном кармане – маленькую, но чрезвычайно прочную стальную коробочку, какие иногда используют ювелиры для хранения колец. Ключик от нее нашелся в бумажнике Клода.

Аллейн открыл коробочку, в ней лежал аккуратно сложенный миниатюрный конверт, обернутый водонепроницаемым шелком, а внутри конверта, между двумя стеклами от часов – марка: царь Александр с дыркой во лбу.

– Смотрите, Фокс, – сказал он.

Фокс застегнул рюкзак, подошел и, упершись своими огромными ладонями в колени, присел, разглядывая марку.

– Вы продемонстрировали прекрасный образец умозрительного построения, – сказал он. – А жестяная коробка, которую мы нашли в его комнате, вполне могла оставить след на камнях очага, надо проверить. Занятно, что все эти годы она пролежала там. Думаю, капитан Картер спрятал ее под очагом вечером накануне своей гибели.

– И вполне мог использовать для этого цемент из мешка, который до сих пор тихо гниет там в углу. И отметил место на плане, к которому этот бедный негодяй проявил такой интерес.

– Он ведь не стал бы пытаться продать марку в Англии, правда?

– Не нужно забывать, что она принадлежала ему по праву. Такой, как он, мог бы окольным путем подкатиться к какому-нибудь заграничному миллионеру-коллекционеру, чей собирательский фанатизм взял бы верх над добросовестностью.

– Удивительно, – сказал Фокс, – клочок бумаги величиной с ноготь. Притом не очень красивый, и к тому же бракованный. А сто́ит столько же, сколько бриллиант с него размером. Не могу я этого понять.

– Страсть коллекционера? Я тоже. Тем не менее она – в верхних строчках списка мотивов для совершения преступлений.

– Куда мы поместим марку?

– Заприте коробочку и отдайте ее мне. Если меня снова огреют по голове, позаботьтесь о ней сами. Скорее бы сдать ее на хранение в Скотленд-Ярд. А пока…

– Займемся убийцей?

– Правильно. Вряд ли он явится добровольно.

– Займемся прямо сейчас?

– Когда приберем здесь все.

Он повернулся к Бейли и Томпсону. Они уже закончили с тем, что осталось от Клода Картера, и аккуратно завернув его в брезент, обвязали веревками. Под веревки они просунули две лопаты, чтобы сделать поручни для переноски.

Когда все остальное было собрано, они сложили тент и поместили его вместе с каркасом сверху, на тело. Потом Бейли, Томпсон, Макгинесс и ребята из Ярда встали по обе стороны от груза.

– Так это меньше похоже на труп, – отметил Томпсон.

– На этот раз вам придется спуститься по лестнице, – сказал им Аллейн. – Мы с мистером Фоксом возьмем остальное снаряжение и будем освещать дорогу.

Они достали из карманов фонари. К этому времени сумерки совсем сгустились. Воздух был свеж после дождя и приятно пах мокрым деревом. Где-то внизу, в деревне, хлопнула дверь, потом снова наступила тишина, в которой слышался лишь звук воды, капающей с деревьев. Могила Сибил выглядела так, словно к ней и не прикасались.

– Тихо здесь, – сказал один из мужчин. – Правда?

– Ну, давайте двигаться, – предложил Фокс.

Он наклонился за своей ношей, остальные взялись за импровизированные ручки носилок.

– Пошли? – спросил Бейли.

Но Аллейн поднял руку и прошептал:

– Нет. Пока нет. Стойте тихо. Прислушайтесь.

– Где? – спросил стоявший рядом с ним Фокс.

– Прямо там, впереди. В деревьях.

Он развернулся и направил луч фонаря на заросли. Куча осенних листьев взвихрилась и заколыхалась. Один за другим все фонари уткнулись в нее. На сей раз все услышали тихий шелест.

Они рассредоточились цепью вправо и влево от Аллейна и двинулись вперед. По мере того как они подходили ближе, лучи фонарей все четче освещали листья в мельчайших подробностях, как будто в них заключалось нечто очень важное, что нельзя упустить. Треснула ветка, и качнулась верхушка молодого деревца.

– Да это проклятый Чокнутый Арти, ей-богу, – сказал сержант Макгинесс.

– Вытащить его? – спросил Фокс.

– Нет, – ответил Аллейн и громко крикнул: – Покажитесь! Работа закончена, выходите.

Листья раздвинулись, но лицо, которое забелело между ними, моргая от слепящего света фонарей, не было лицом Чокнутого Арти.

– Это Брюс, – сказал Аллейн. – Выходите.

IV

Брюс Гарденер сидел за столом, выпрямив спину и сложив руки на груди. Он все еще продолжал играть избранную им роль: рыжебородый, с яркими губами, с прекрасным торсом, громким голосом, лукавой речью – этакий простодушный шотландский солдат с золотым сердцем. Стороннему наблюдателю его бледность, покрасневшие глаза и крупные землистого цвета руки, крепко стиснутые на груди, не бросились бы в глаза. Но для Аллейна, сидевшего за столом напротив него, для Фокса, невозмутимо пребывавшего в тени в глубине комнаты, и для констебля, устроившегося в углу с блокнотом, все это было безошибочными знаками.

– Помимо всего прочего – мотива, возможности и так далее, – начал Аллейн, – что вы скажете об одном важном обстоятельстве: кто, кроме вас, мог выкопать могилу для Сибил Фостер на четыре фута глубже, чем требуется, убить Картера, захоронить тело, засыпать его землей, утоптать ее и обложить сверху хвойными лапами? По вашему собственному заявлению и по свидетельствам очевидцев, вы копали могилу весь день до позднего вечера. Почему это заняло у вас так много времени?

Аллейн ждал ответа. Садовник сидел, уставившись в стену над его головой. Раз или два его борода дернулась, и красные губы пошевелились, словно он хотел заговорить, но не издал ни звука.

– Так что скажете? – повторил вопрос Аллейн.

Брюс притворно закашлялся и громко произнес:

– Глина.

Констебль записал: «Отв: Глина» и стал ждать продолжения.

– Вы мне и прежде это говорили. Но в земле могильного холма не было и намека на глину. Земля была рыхлой и податливой. Так что это объяснение не проходит. Итак?

– Я не буду ‘твечать ни на хахие вопр-росы в осусствие адвоката.

– Он уже в пути. Тем временем, возможно, вы захотите поразмыслить вот над чем. В ночь после похорон, когда мы зажгли у могилы точно такую же ацетиленовую лампу, как ваша, вы увидели свет из окна дома своей сестры и забеспокоились. Вы сами нам так сказали. Но вы не сказали, что в закутке среди кустов лежал не Чокнутый Арти, там лежали вы. И кирпич в меня бросил не Арти, его бросили вы. Вас так потрясла мысль, что мы могли вскрыть могилу, что вы потеряли голову, сбежали с холма, спрятались в кустах, швырнули в меня кирпичом и устроили ложную охоту на Арти, которого там и близко не было. Так?

– Без комментар-риев.

– Тем не менее рано или поздно вам придется дать какой-то комментарий – ваш адвокат вам посоветует то же самое. А если Арти в ту ночь лежал в постели простуженный, что вы на это скажете?

«Отв: Без комментариев», – записал констебль.

– Ну, – сказал Аллейн, – нет смысла на этом задерживаться. Дело против вас основывается именно на этом вопросе: если не вы убили и захоронили Клода Картера, то кто это сделал? Я задам вам его еще раз, когда прибудет ваш адвокат, и он, без сомнения, посоветует вам молчать. Между тем, должен добавить, что нет совершенно ничего противоречащего утверждению, что вы убили и миссис Фостер. Картер, человек, в послужном списке которого уже числилось вымогательство, узнал это и использовал свое знание, чтобы шантажировать вас. Вы договорились с ним, что отдадите ему деньги, если он придет на кладбище поздно вечером, когда могила уже будет готова, там убили его лопатой, которой копали, и похоронили несчастного бедолагу. Две жертвы – одна могила. По-прежнему «без комментариев»?

В наступившей тишине Аллейн с глубоким презрением заметил, что фарфорово-голубые, чуть раскосые глаза Брюса наполнились слезами, которые тонкими струйками потекли в его бороду.

– Мы были так близки, она и я, – сказал он дрожащим голосом. – Мы с одного слова понимали др-руг др-руга. Она была для меня больше чем хозяйкой, она была настоящим др-ругом. Ага. Как вспомню, какие планы мы стр-роили по благоустр-ройству усадьбы… – Его голос весьма убедительно сорвался.

– Те никому не нужные посадки спаржи вы придумали вместе? А грибная плантация чьей была идеей – вашей или ее?

Брюс привстал со стула, но Фокс сделал предупреждающее движение, и тот плюхнулся обратно.

– Или капитан Картер, который, как вы сами нам поведали, очень вам доверял, перед тем как отправиться в Квинтерн в последний день своей жизни, поделился с вами намерением закопать «Черного Александра» где-нибудь в усадьбе? И когда сорок лет спустя вы оказались здесь, не пришло ли вам в голову, что неплохо было бы самому тут осмотреться и поискать?

– Вы этого не докажете! – заорал Брюс – от его шотландского акцента не осталось и следа. – А если даже докажете, ну и что с того?

– Согласен, ничего. Но у нас и без этого доказательств более чем достаточно. Мне просто было интересно, знали ли вы, когда убивали Клода Картера, что «Черный Александр» лежал у него в нагрудном кармане. Вы захоронили марку во второй раз.

Лицо Брюса сделалось багровым. Он сжал кулаки и грохнул ими по столу.

– Ублюдок! – завопил он. – Чертов ублюдок! Ей-богу, он заслужил то, что получил!

Местный сержант постучал в дверь. Фокс открыл ее.

– Там приехал его адвокат.

– Пусть войдет, – ответил Фокс.

V

Пропалывая сорняки на своем длинном цветочном бордюре, Верити Престон ломала голову, где бы найти садовника, и мысленно укоряла себя за эгоизм. Она вспомнила, что бывали времена, когда казалось, что у них с Брюсом есть полное взаимопонимание в вопросах садоводства. Страшно было даже помыслить о том, что́, как говорили, он совершил, но сомневаться, что это правда, не приходилось.

Тень упала на цветочный бордюр. Верити повернулась, не вставая с колен. Это был Аллейн.

– Надеюсь, я вам еще не надоел, – сказал он, – хотя боюсь, что выдаю желаемое за действительное. Есть кое-что, что я хотел бы вам сказать. – Он присел на корточки рядом с ней. – Вам тоже досаждает этот чертов ползучий пырей? – спросил он.

– Едва ли это то, что вы хотели спросить, но отвечу: нет, пырея у меня нет. Только лебеда, одуванчики и кислица.

Он взял ручные грабельки и стал рыхлить почву.

– Я хотел узнать: план Квинтерн-плейса с отмеченным крестом местом еще в распоряжении Маркоса или он его уже вернул?

– Думаю, первое. А вам он нужен?

– Он может понадобиться обвинителю.

– Миссис Джим может знать. Она сегодня как раз здесь, хотите у нее спросить?

– Через несколько минут, если можно, – сказал он, стряхивая землю с корня лебеды и бросая сорняк в тачку. – Наверное, вы будете искать замену?

– Как раз сейчас об этом думала. Ох, – воскликнула Верити, – все это так удручающе ужасно! Вероятно, после суда все как-то уляжется, но сейчас у меня в голове полная неразбериха.

– И что же вам непонятно?

– Ну, прежде всего я не могу понять, что произошло в «Ренклоде».

– После того как вы оттуда уехали?

– Господи, ну конечно же не до.

– Я расскажу вам, что там случилось – по нашей версии. Кое-что мы можем доказать, остальное из этого вытекает. Сторона обвинения, конечно, скажет, что это чистые догадки. Но это не имеет значения – в некотором роде. Просто Гарденеру предъявят обвинение в убийстве Клода Картера, но не Сибил Фостер. Тем не менее одно является следствием другого. Мы считаем, что Гарденер и Картер, порознь, остались в «Ренклоде», и каждый надеялся получить доступ в комнату миссис Фостер. Картер, вероятно, чтобы в очередной раз «подоить» ее, садовник – чтобы, если представится возможность, расправиться с ней. А начинается все с того момента, когда молодой Маркос пошел в комнату миссис Фостер, чтобы забрать сумку своей невесты.

– Надеюсь, вы не думаете, что…

– Не опережайте события, а то мы никогда не закончим. Гидеон засвидетельствовал, что миссис Фостер была жива и, уместно будет добавить, сердилась.

– Из-за помолвки. Да.

– Где-то около девяти Клод подошел к стойке администратора и, представившись электриком, который пришел чинить лампу миссис Фостер, забрал оставленные Брюсом на стойке лилии и понес их наверх. Когда он шел по коридору, что-то заставило его спрятаться в чулане напротив двадцатой комнаты, где он оставил свои следы и две оторвавшиеся цветочные головки. Мы считаем, что он увидел приближающегося к комнате Брюса, а когда тот спустя довольно продолжительное время покинул комнату, Картер постучал в дверь и вошел. И обнаружил ее мертвой. Он зашел в ванную, чтобы сунуть цветы в умывальник. Когда он там находился – вероятно, дверь была чуть-чуть приоткрыта, – в комнату ненадолго наведалась сестра Джексон.

– Это та полная дама, которая давала показания? Но она не сказала…

– Сказала, позднее. Будем придерживаться основной линии событий. Итак. Клод раскинул мозгами. То, что она умерла, было ему на руку. Теперь его наследство значительно возрастало. А кроме того, у него в руках теперь оказалось орудие шантажа против Брюса, у которого, как знал Клод, имелись деньги, чтобы откупиться. Нам повезло, что он решил с помощью анонимного письма, а также телефонного звонка поживиться еще и за счет сестры Джексон, а у той хватило ума рассказать об этом нам.

– Вы, наверное, знаете, что он уже сидел в тюрьме за вымогательство.

– Да. Итак, с «Ренклодом» мы разобрались. Теперь о Клоде, «Черном Александре» и знаменитом плане Квинтерн-плейса.

Верити слушала, обхватив голову руками, больше не перебивая, со странным чувством, будто то, что ей рассказывали, случилось когда-то давным-давно.

– …так у Клода созрел план, – говорил меж тем Аллейн. – Он решил, пока страсти здесь не улягутся, уехать за границу и, придя к такому решению, как мы полагаем, принялся шантажировать садовника. Тот сделал вид, что поддался. Не сомневаюсь, желая оттянуть встречу с ним до кануна похорон, он сказал Клоду, будто ему нужно время, чтобы собрать деньги. В день похорон он сообщил ему, что нужная сумма будет у него вечером и Клод сможет забрать ее у него на кладбище. Об остальном, думаю, вы догадаетесь сами.

– О том, что касается Клода, да, я вполне догадываюсь. Но насчет Брюса и Сибил – гораздо хуже. Это так… отвратительно. Вся эта демонстрация привязанности, слезы, проявления горя – нет, это за пределами моего разумения.

– У вас ведь были сомнения на его счет, правда?

– Но они никак не подразумевали способность на убийство, – огрызнулась Верити.

– Обычная реакция. Вы бы удивились, узнав, как она проявляется даже после совершенно чудовищных событий. Хит[122], например. Кое-кто из его знакомых так и не может поверить, что такой славный человек мог повести себя подобным образом.

– И все это он сделал только ради денег и удобств?

– Именно так. Двадцать пять тысяч и симпатичный домик, который он мог бы сдавать, пока не уйдет на пенсию.

– О боже! – вздохнула Верити, смиряясь с очевидным, а потом – было ясно, что это далось ей нелегко – спросила: – Мне бы хотелось знать… Бейзил Шрамм ведь не был как-то причастен? Я имею в виду, что на него как на ее врача не может быть возложена какая-то ответственность?

– Нет, ничего такого.

– Но… что-то все же есть, не так ли?

– Ну да. Похоже, что доктор Шрамм, получивший медицинское образование в Лозанне, никогда не был мистером Смитом, а фамилия матери мистера Смита не была Шрамм. Тем не менее, очевидно, наследство свое он получит. Он, скорее всего, сошлется – с величайшим, разумеется, тактом – на то, что, поскольку смена фамилии не была оформлена официально, его подлинной фамилией до сих пор остается Смит. А в завещании указана именно она, к величайшему сожалению мистера Рэттисбона.

– Боюсь, все это весьма правдоподобно, – сказала Верити.

Аллейн подождал немного, думая, что она продолжит, но, не дождавшись, сказал:

– Теперь вы понимаете, почему я так хотел, чтобы Прунеллу увезли на время тех наших действий на кладбище?

– Что? Ах, это. Да, конечно, понимаю.

– Если бы она не находилась в тот момент в открытом море, ей, как ближайшей родственнице, пришлось бы опознавать тело.

– Это было бы… ужасно.

Аллейн встал.

– А так она, несомненно, наслаждается сейчас прекрасными видами Лазурного берега и привыкает к будущей роли снохи Маркосовых миллионов.

– Да, полагаю, так и есть. – Верити сделала глубокий вдох, но на середине у нее перехватило дыхание.

– Вы говорите так, словно сожалеете об этом.

– Да нет, что вы. Она разумная девочка, и осуждать молодежь за то, что у них другие вкусы, есть верх старческой самонадеянности. Это не мой мир, но я думаю, что она в нем будет счастлива.

И Прунелла действительно была в этот момент очень счастлива. Она лежала, вытянувшись, в шезлонге, глядя на гавань Антиба, потягивая лимонад со льдом и вполуха прислушиваясь к разговору Николаса и Гидеона о почте из Лондона, которую только что доставили на борт яхты.

Мистер Маркос развернул газету, непроизвольно вскрикнул и тут же попытался сложить ее снова. Но было слишком поздно. Одновременно подняв головы, Прунелла и Гидеон успели заметить заголовок на первой полосе:

«ЧЕРНЫЙ АЛЕКСАНДР»

ЗНАМЕНИТАЯ МАРКА НАЙДЕНА НА ТЕЛЕ МЕРТВОГО ЧЕЛОВЕКА

– Нет смысла, дорогие, прятать это от меня, – после небольшой заминки сказала Прунелла. – Все равно я рано или поздно узнаю.

Гидеон поцеловал ее, а мистер Маркос, сочувственно вздохнув, сказал:

– Что ж, пожалуй.

– Ну, читайте же, – поторопила его Прунелла. – Вы же понимаете, что мы умираем от желания узнать.

Он начал читать, и по мере чтения осторожность делового человека и жадная, безумная страсть коллекционера странным образом смешались в нем. Он сложил газету.

– Милое дитя, – сказал он, – теперь вы владеете целым состоянием.

– Наверное, так и есть.

Он взял ее ладони в свои и сжал их.

– Вы, разумеется, будете советоваться, это серьезное решение. Но если… – Он поцеловал одну, потом другую ее ладонь. – …Если вы надумаете ее продать, может ваш свекор рассчитывать на преимущественное право покупки? Говоря совершенно хладнокровно, разумеется, – прибавил мистер Маркос.

Хорошо одетый, в дорогих перчатках, поразительно красивый пассажир устроился в своем кресле и пристегнул ремень безопасности.

За стеклом иллюминатора медленно проплывал аэропорт Хитроу.

Он задавался вопросом, когда будет разумно сюда вернуться. Во всяком случае, не в ближайшее время. От движения самолета бирка, прикрепленная к элегантному чемодану на багажной полке, оторвалась и спланировала ему на голову.

«Доктор Бейзил Шрамм

Пункт назначения: Нью-Йорк

Конкорд

Рейс 123»

Примечания

1

Harness (англ. «запрягать лошадей»). – Здесь и далее прим. переводчика.

2

Обри Бердсли – английский художник-график, иллюстратор, поэт (1872–1898), один из виднейших представителей английского эстетизма и модерна.

3

«Надежда» (фр.)

4

Популярный в живописи сюжет из древнегреческого мифа, изображающий Леду, супругу царя Спарты Тиндарея, соблазненную Зевсом в образе лебедя.

5

Shove-ha’penny – традиционная для британских пабов настольная игра, в которой используются монеты достоинством в полпенса или металлические диски. Разновидность шафлборда.

6

Район в южной части Лондона, на берегу Темзы.

7

Традиционная единица измерения роста лошадей, 16 ладоней – примерно 160 см.

8

Гернсийский свитер – вид вязаной одежды, возникший на Гернси – острове в составе Нормандских островов. Первоначально гернсийские свитера носили в основном рыбаки и моряки.

9

До вечера (фр.)

10

Коронерское дознание – процесс расследования фактических обстоятельств смерти; проводится, когда есть разумные основания подозревать, что покойный умер насильственной или неестественной смертью.

11

Бабушка Мозес (1860–1961) – американская художница, крупнейший представитель американского живописного примитивизма.

12

Евангелие от Матфея, 16:18.

13

Гюстав Доре (1832–1883) – французский живописец, гравер, иллюстратор, автор иллюстраций к Библии, «Божественной комедии» Данте и т. д. Образы природы в его работах зачастую проникнуты мрачностью и драматизмом.

14

Известная фраза о взаимоотношениях людей, которую английский писатель Эдвард Морган Форстер (1879–1970) вынес эпиграфом к своему знаменитому роману «Говардс-Энд».

15

Католический монашеский орден, известный своим обетом молчания.

16

Одно из классических блюд нормандской кухни.

17

Дьепп – населенный пункт и коммуна на северо-западе Франции, в регионе Нормандия.

18

Как бы то ни было (фр.).

19

Послание к Римлянам, 12:19. (Синодальный перевод).

20

Сикера (от греч. «сикера», от арам. «шикра») – обозначение любого алкогольного напитка, помимо виноградного вина (Библ.).

21

Притчи Соломона, 20:1.

22

Цитата из «Книги общей молитвы» (англ. Book of Common Prayer) – официального сборника молитв и других литургических предписаний англиканства.

23

Послание к Римлянам, 6:23.

24

Второзаконие – пятая книга Ветхого Завета и всей Библии.

25

Евангелие от Марка, 13:35.

26

Евангелие от Матфея, 20:16.

27

Французский яично-масляный соус из растопленного сливочного масла, лука-шалота, кервеля (дикой петрушки), эстрагона и белого винного уксуса.

28

Рыночная площадь в Ля-Турньер (фр.).

29

Цитата из комедии У. Шекспира «Бесплодные усилия любви» (Пер. Ю. Корнеева).

30

Добрый день, мадам. Как поживаете? (фр.)

31

Неплохо, месье (фр.).

32

Как всегда в делах? (фр.)

33

Джеймс Дэвид Грэм Нивен (1910–1983) – британский актер шотландского происхождения.

34

Стоун – английская мера веса, равная 14 фунтам или примерно 6,35 кг.

35

Цитата из трагедии У. Шекспира «Ромео и Джульетта» – акт II, сцена II (Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник).

36

Луи, прекрати шуметь! (фр.)

37

Маленький негодник (фр.).

38

До свидания (фр.).

39

Строчка из детской фольклорной песенки, где одна птичка (крапивник) отвергла другую (малиновку).

40

Речь идет о персонаже из пьесы «Генрих V» Уильяма Шекспира.

41

Да ничего страшного (фр.).

42

Доброго вечера (фр.).

43

А ну-ка заткнись (фр.).

44

Жратву сюда давай (фр.).

45

Ну что? (фр.)

46

Так доволен собой, что ли, малыш? (фр.)

47

Речь идет о выигранной англичанами битве на равнине Авраама (Канада) в ходе англо-французского колониального соперничества.

48

Дерьмо (фр.).

49

Имеется в виду «Шоу черно-белых менестрелей», которое показывали по британскому телевидению в 1958–1978 годах. В соответствии с требованиями жанра менестрель-шоу его постоянные участники гримировались под негров.

50

Из-за прислуги (фр.).

51

Послание к Римлянам 19:20.

52

Тэттикорэм – героиня романа Чарльза Диккенса «Крошка Доррит», которая считала до двадцати пяти, чтобы успокоиться.

53

Ежиха из одноименной сказки английской писательницы Беатрикс Поттер.

54

Здесь: Прекрасно понимаю (фр.).

55

Здесь: закрой свой рот (фр.).

56

Джозеф Мэллорд Уильям Тернер (1775–1851) – английский художник, мастер романтического пейзажа.

57

Слова из духовного христианского гимна, написанного в 1865 году проповедником, поэтом и сочинителем госпелов Робертом Лоури. Текст гимна восходит к строке из Откровения Иоанна Богослова «И показал мне чистую реку воды жизни, светлую, как кристалл, исходящую от престола Бога и Агнца» (Откр. 22:1).

58

Иезавель – одна из самых известных цариц древнего Израиля, дочь финикийского царя Ефваала, жена еврейского царя Ахава (872–851 г. до н. э.), ставшая символом грешницы.

59

Книга Ветхого Завета, третья из Пятикнижия Моисеева.

60

Евангелие от Иоанна, 19:5; слова Пилата, которыми он представлял евреям Христа в терновом венце.

61

Левит, 18:6 (Синодальный перевод).

62

Старый моряк – герой «Поэмы о старом моряке» английского поэта-романтика Сэмюэла Тэйлора Кольриджа, в которой повествуется о старом «морском волке», который убил альбатроса, что повлекло за собой возмездие.

63

Имеется в виду библейское сказание об Адаме и Еве, изложенное в первой книге Библии – «Книге Бытия».

64

Эта и три последующие цитаты – из гимна Уильяма Блейка «Иерусалим» в переводе С. Я. Маршака. – Здесь и далее прим. переводчика.

65

Колоратурное сопрано – самый высокий женский голос, который отличается особой подвижностью, способен исполнять разные пассажи (колоратуры).

66

Jobbin (англ.): job – работа, место службы; in – предлог «в».

67

Люмба́го (от лат. lumbus – поясница) – острая боль (прострел) в нижней части спины (пояснице).

68

Экуменизм – учение и движение за сближение и объединение различных христианских конфессий.

69

Уилд (англ. Weald) – лесистый район Англии, в который входят части графств Кент, Суссекс, Суррей, Гэмпшир.

70

Французскими окнами называются панорамные окна-двери, выходящие на балкон или террасу.

71

По-английски Gardener означает «садовник».

72

Комический герой одноименного стихотворения Уильяма Гилберта.

73

Кватроче́нто – общепринятое обозначение итальянского искусства XV века (период Раннего Возрождения).

74

Swingletree (англ.) – от swingle (холостяк, ведущий веселую жизнь) и tree (дерево).

75

Greengage (англ.) – ренклод, слива-венгерка, чернослив. Считается, что при чрезмерном употреблении она способна вызывать вздутие живота и запоры.

76

В вилле Джулия располагается музей этрусков, где хранятся различные предметы из этрусских некрополей. – Примеч. ред.

77

Джеймс Рамсей (Рамси) Макдональд (1866–1937) – британский политический и государственный деятель. Был незаконнорожденным ребенком.

78

Намек на шотландца Джона Брауна – слугу и многолетнего фаворита королевы Виктории в период ее вдовства.

79

Начальные строки стихотворения Джона Донна «Канонизация» (Перевод Г. Кружкова.)

80

Жесткий золотистый материал из шелка-сырца, производимый из туго скрученных нитей.

81

Сухое печенье с марципаном (фр.)

82

Персонажи комедии Оскара Уайльда «Как важно быть серьезным».

83

Персонажи-близнецы «Алисы в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла (перевод Н. Демуровой).

84

На неопределенный срок (лат.)

85

Кеннет Грэм (1859–1932) – британский писатель, мировую славу которому принесла книга «Ветер в ивах», написанная в 1908 году. Рэтти (Рэт, или Водяная Крыса) – один из главных персонажей этой книги.

86

Цитата из «Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэрролла. (Перевод Н. Демуровой.)

87

Джеймс Мэтью Барри (1860–1937) – шотландский драматург и романист, автор цикла сказочных произведений о Питере Пэне.

88

Эта и следующая цитаты – из «Гамлета» Уильяма Шекспира (акт 5, сц. 1). (Перевод Б. Пастернака.)

89

Пудинг «кабинет» – небольшой пудинг из муки с изюмом и цукатами, приготавливается в формочке на пару, подается горячим со сладкой подливкой или заварным кремом.

90

Мизансцена (фр.).

91

Панч (англ. Punch) – британский сатирический журнал.

92

Карл II (1630–1685) – король Англии и Шотландии, был известен как «весёлый король», имевший большое количество любовниц и внебрачных детей.

93

До отвращения, до тошноты (лат.).

94

Уильям Шекспир, сонет 94. (Перевод А. Финкеля).

95

Походя, мимоходом (фр.).

96

Moi aussi – Я тоже (фр.).

97

На неопределенный срок (лат.).

98

Свершившийся факт (фр.).

99

Велд – обширные засушливые плато в Южной Африке, главным образом в ЮАР, расположенные в междуречье рек Лимпопо и Вааль и в Верхнем течении реки Оранжевая.

100

Отсылка к пьесе английского драматурга Уильяма Конгрива (1670–1729) «Скорбящая невеста».

101

Вперед (фр.).

102

Дик Эмери (1915–1983) – английский комик и актер, исполнитель роли частного детектива Берни Вайнстока в комедийных триллерах.

103

В целом (лат.).

104

Мой друг (фр.).

105

Образ действия (лат.).

106

Так называемый (фр.).

107

Любопытный Том (англ. Peeping Tom) – портной, подглядывавший за леди Годивой. Согласно легенде, однажды на пиру, будучи сильно пьяным, муж красавицы Годивы граф Леофрик пообещал снизить налоги, если его жена проедет обнаженной на лошади по улицам Ковентри. Он был уверен, что это условие окажется неприемлемым для нее. Однако Годива поставила свой народ выше собственной чести и пошла на этот шаг. Жители города, уважая ее за доброту, в назначенный день закрыли ставни и двери своих домов, никто не вышел на улицу. Лишь один горожанин по имени Том отважился взглянуть из окна на обнаженную всадницу и тут же ослеп. В переносном смысле – чрезмерно любопытный человек.

108

Руперт Чоунер Брук (1887–1915) – английский поэт-романтик, известный своими идеалистическими военными сонетами, написанными в период Первой мировой войны.

109

До завтра (фр.).

110

Джон Ивлин (1620–1706) – английский писатель, садовод и мемуарист, коллекционер. Один из основателей Лондонского королевского общества.

111

«Куин Элизабет 2» – океанский лайнер, бывший на протяжении 35 лет флагманом британского пароходства «Кунард Лайн».

112

Уильям Шекспир. Гамлет. Акт V. Сц. 1. (Перевод Б. Пастернака).

113

Анри Жюльен Феликс Руссо (1844–1910) – французский живописец-самоучка. Наивный стиль Руссо характеризуют интенсивный цвет, твердо очерченные формы и тщательно исполненные детали. Прозвище «таможенник» получил по роду основной службы.

114

Церковный гимн. Автор текста Бернхардт Северин Ингеманн (1789–1862), датский писатель, поэт, драматург.

115

Английский церковный гимн XIX века, написанный как праздничный гимн для детского церковного шествия.

116

Лакомый кусочек (фр.).

117

Реплика Франсис (слуги в трактире «Кабанья голова») из трагедии У. Шекспира «Генрих IV» (часть 1, акт 2, сц. 4). (Перевод Е. Бируковой).

118

Эта и следующая цитаты – из «Бури» У. Шекспира (акт IV). (Перевод О. Сороки).

119

Старомодный, устарелый (фр.).

120

Названия разновидностей игры в дартс.

121

Библейское выражение, означающее готовность к незамедлительным действиям.

122

Видимо, имеется в виду Невилл Джордж Клевели Хит (1917–1946) – английский убийца, который был ответственен за смерть двух молодых женщин. Он был казнен в Лондоне в 1946-м.

Content

Найо Марш
Последний рубеж
Роковая ошибка

Последний рубеж

Глава 1 Дип-Коув

Глава 2 Конура Сидни Джонса и Маунтджой

Глава 3 Овраг

Глава 4 Смена обстановки

Глава 5 Буря

Глава 6 Утро в Коуве

Глава 7 Снова в конуре Сида

Глава 8 Ночная операция

Глава 9 После бури

Роковая ошибка

Глава 1 Верхний Квинтерн

Глава 2 «Ренклод» (I)

Глава 3 Аллейн

Глава 4 Рутина

Глава 5 «Ренклод» (II), комната № 20

Глава 6 Место, отмеченное крестом

Глава 7 Кладбище (1)

Глава 8 Кладбище (II)

Глава 9 Кладбище (III)

Примечания