Летиция Коломбани

Женщины Парижа

Роман

Моей матери

Моей дочери

И всем женщинам Дворца[1]

Пока женщины будут плакать, я буду драться,

Пока дети будут мерзнуть и голодать, я буду драться […]

Пока на улице хотя бы одна девушка будет торговать своим телом, я буду драться […]

Я буду драться, буду драться, буду драться.

Уильям Бут[2]

Неоспоримо одно: мертвые не покидают мест, где находились при жизни. Подобно инъекциям, их воспоминания пронизывают собой почву.

Сильвен Тессон. Очень слабые колебания

Laetitia Сolombani

Les Victorieuses

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © Editions Grasset & Fasquelle, 2019.

© Жукова Н., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2020

* * *

«Как холодна земля!» —

Мелькнула первой мысль,

Когда, скрестивши руки и челом

коснувшись камня,

Я на могиле распростерлась ниц.

Теперь навеки здесь моя обитель.

Мной выбор сделан, и мои

Пусть вечными пребудут клятвы.

Меж этих стен пройдет отныне жизнь моя.

Уйти от мира – я решила так, чтоб

сделаться навек

Его неотторжимой частью. В самом сердце

мира я – и

Бесконечно далеко.

Здесь я полезней чувствую себя,

Чем в оживленной круговерти жизни,

В которой прежде я была растворена.

В монастыре, где время ход остановило,

Закрою я глаза и помолюсь за тех,

Кто так давно нуждается в молитве.

За тех, кого не пощадила жизнь.

За сирых, раненых, всего лишенных,

Забытых на обочинах дорог.

За тех, кто холоден и голоден, кто жаждет,

Кто потерял надежды и желанья.

За тех, кто не имеет ничего.

И пусть моя молитва прорастает

Меж сих камней в саду,

Меж грядок огородных, а зимою —

В часовне ледяной

И в крохотной, мне выделенной, келье.

А вы, оставшиеся в мире,

Вы продолжайте петь, водите хороводы.

Ведь в тишине и тени я молюсь – за вас.

Чтоб в этом грохоте и шуме, избави Бог,

Упасть вам не случилось, и тогда…

Чтоб нежная и сильная рука вам протянулась:

Рука доброжелательного друга —

Взяла и подняла бы вас, ничуть не осуждая,

Вернув опять в водоворот великий жизни,

Где вы продолжили бы петь и танцевать.

Безымянная монахиня;

монастырь Дочерей Святого Креста;

девятнадцатый век

Глава 1

Париж, наши дни

Все произошло молниеносно. Солен вышла из зала судебных заседаний вместе с Артюром Сен-Клером. Она собиралась ему сказать, что не понимает решения судьи по его делу и не может объяснить крайней строгости, которую тот проявил. Однако сделать ей этого не удалось.

Сен-Клер бросился к стеклянным перилам лестничной площадки и мгновенно оседлал их. Затем перекинул ногу и бросился вниз с высоты седьмого этажа Дворца правосудия.

Несколько секунд, показавшихся ей вечностью, тело его парило в пустоте, после чего рухнуло на пол двадцатью пятью метрами ниже.

Что произошло потом, вспомнить она не могла. Перед глазами проплывала беспорядочная череда образов, точно при замедленной съемке. Скорее всего, она закричала – прежде чем провалиться в беспамятство.

Очнулась она в комнате с белыми стенами.

Врач произнес два слова: синдром профессионального выгорания. Солен сначала никак не могла определить, о ней он говорил или о ее подзащитном. Но вскоре цепочка событий выстроилась в реальную картину.

Артюра Сен-Клера, влиятельного бизнесмена, привлеченного к уголовной ответственности за уклонение от уплаты налогов, она знала давно. О его жизни ей было известно практически все – браки, разводы, денежное содержание, выплачиваемое бывшим женам и их общим детям, подарки, которые он им привозил из командировок. Солен побывала на его вилле в Сент-Максиме[3], во внушительных офисах фирмы, роскошных апартаментах Седьмого округа Парижа. Она знала все деликатные подробности существования и пользовалась большим доверием своего подзащитного. Немало месяцев провела Солен в тщательной подготовке к слушанию, не оставляя ничего на волю случая и жертвуя всеми свободными вечерами, выходными и праздничными днями. Адвокатом она была превосходным – трудолюбивым, добросовестным, стремившимся все доводить до совершенства. Профессиональные качества Солен были с редким единодушием признаны ее коллегами в известной адвокатской конторе, где она работала. Однако судебные ошибки существуют, это общеизвестно. И тем не менее Солен не ожидала такого приговора. Судья приговорил его подзащитного к реальному тюремному сроку и обязал возместить материальный ущерб, исчисляемый миллионами евро. Такого и за всю жизнь не выплатить. Не говоря уже о бесчестье и полной утрате доверия в бизнес-сообществе. Вынести всего этого Сен-Клер просто не мог.

Он предпочел броситься в бездну – гигантский световой колодец нового парижского Дворца правосудия.

Архитекторы предусмотрели все, кроме этого. Они сконструировали настоящий шедевр – элегантное здание с совершенным дизайном, или «дворец стекла и света», как они его называли. Фасады Дворца были оснащены оборудованием по последнему слову техники, предусматривающим отражение любой внешней угрозы. Повсюду были установлены защитные порталы, контрольная аппаратура на входах и выходах, множество камер видеонаблюдения, обнаруживающих любое незаконное проникновение, двери с электронным доступом, ультрасовременные интерфоны и экраны. В своих планах дизайнеры не учли одного: что справедливость вершится одними людьми над другими людьми, а те порой могут дойти до отчаяния.

Залы судебных заседаний были расположены на шести этажах, которые возвышались над роскошным атриумом площадью пять тысяч квадратных метров. Немудрено, что необозримое пространство под двадцативосьмиметровым потолком кое у кого могло вызвать головокружение и растерянность. А кое-кому из осужденных могло подсказать мысли и похуже.

В тюрьмах широко распространены сети безопасности для предотвращения самоубийств. Но только не здесь. Простые стеклянные перила, отделяющие человека от бездны. Сен-Клеру достаточно было сделать один шаг, чтобы перемахнуть через них и броситься вниз.

Эта картина преследовала Солен, она никак не могла от нее отделаться. Она снова и снова видела тело своего подзащитного, застывшее в неестественной позе на мраморных плитах Дворца. Она думала о его семье, детях, друзьях и сослуживцах. Ведь она была последней, кто видел его живым, кто говорил с ним, сидел рядом. Чувство вины не оставляло ее. Где она ошиблась? Что должна была сказать или сделать? Не должна ли она была предвидеть, допустить вероятность того, что может произойти самое страшное?

Солен вроде бы неплохо знала Артюра Сен-Клера, однако его поступок оставался для нее загадкой. Она не разглядела в нем предельного отчаяния, краха всех надежд, бомбы, готовой взорваться в любой момент.

Шок, испытанный Солен, перевернул всю ее жизнь. Она тоже упала с высоты седьмого этажа. Целые дни она проводила неподвижно в комнате с белыми стенами и занавешенными окнами. Свет был ей невыносим, малейшее движение, казалось, требовало нечеловеческих усилий. Она получала цветы от коллег из конторы и записки со словами поддержки, которые не в состоянии была читать. Она вышла из строя, точно автомобиль без топлива, стоящий на краю проезжей части. И как раз в год своего сорокалетия.

На английском термин burn out[4] звучит легче, современнее, это куда лучше, чем депрессия. Сначала Солен просто не поверила. Какое все это имело отношение к ней, как она могла быть к этому причастна? Разве похожа она на тех чрезмерно чувствительных людей, чьи жалобы заполняют страницы журналов? Она всегда считала себя сильной, активной, динамичной. И прочно стоявшей на ногах – так, во всяком случае, ей казалось.

«Профессиональное выгорание – очень распространенное заболевание», – сказал ей психиатр спокойным, хорошо поставленным голосом. Он произносил научные термины, которые она слышала, но которых не понимала: серотонин, допамин, норадреналин, – перечисляя цветистые названия препаратов – транквилизаторы, бензодиазепины, антидепрессанты. Психиатр назначил ей таблетки: для вечернего приема – чтобы уснуть – и для утреннего – чтобы встать с постели. Таблетки, которые должны были помочь ей выжить.

А ведь все так хорошо начиналось. Родилась Солен в фешенебельном парижском квартале и была умным, отзывчивым и старательным ребенком, из тех, на которых родители возлагают большие надежды. Росла она вместе с младшей сестренкой, окруженная теплом любящих родителей – преподавателей права. Годы учебы прошли без сучка без задоринки, и в двадцать два года она стала членом Парижской коллегии адвокатов, получив место в престижной фирме. Ничто не предвещало таких сложностей в будущем. Само собой, работы был вал, часто приходилось разбирать дела по выходным, а то и по ночам, проводить с ними отпуска, само собой, она недосыпала из-за бесконечных слушаний, встреч с клиентами, собраний; ее жизнь напоминала идущий на огромной скорости поезд, который невозможно остановить. Конечно, был еще Джереми, которого она любила больше, чем всех остальных мужчин. Ей так и не удалось его забыть. Он не хотел иметь не только детей, но и никаких обязательств. О чем он прямо ей и сказал, и ее это вполне устроило. Солен была не из тех женщин, что спят и видят, как бы стать матерью. Она не представляла себя в роли одной из тех молодых женщин с натруженными руками, что пересекаются на тротуарах, маневрируя колясками. Это удовольствие она охотно уступила своей сестре, которая цвела в роли матери и хранительницы домашнего очага. Солен слишком высоко ценила свою свободу – такой, во всяком случае, она себя преподносила бойфренду. Они с Джереми жили каждый своей жизнью и были современной парой – влюбленными, но независимыми.

Разрыв произошел сам собой, она ничего не предвидела. И посадка была довольно жесткой.

После нескольких недель лечения Солен наконец-то смогла впервые выйти из палаты с белыми стенами, чтобы немного пройтись по парку. Психиатр, присевший рядом на скамейку, поздравил ее с заметным улучшением, говоря с ней ласково, как обычно говорят с детьми. Скоро она сможет вернуться домой при условии, что продолжит лечение, сказал он ей. Но Солен выслушала новость без радости. У нее не было желания очутиться дома, в полном одиночестве, без цели, без будущего.

Хороший район, прекрасная трехкомнатная квартира, всегда казавшаяся ей слишком большой и холодной. В шкафу – забытый Джереми шерстяной свитер, о котором она так ему и не сказала. И еще американские чипсы с искусственным вкусом, которые он обожал и которые она – неизвестно почему – продолжала покупать в супермаркетах. Сама-то она чипсов не ела. Шуршание пакетов, когда они вместе смотрели фильмы или шоу, ее, помнится, страшно раздражало. Но теперь она отдала бы все, чтобы только услышать его снова. Похрустывание чипсов Джереми, который сидел бы с ней рядом на диване…

В адвокатскую контору она не вернется. И не по злому умыслу. Сама мысль о том, что ей придется вновь проходить через двери Дворца правосудия, вызывала у нее тошноту. Еще очень долгое время она будет старательно обходить это злосчастное место стороной. Она попросит об отставке, уволится – что звучит гораздо мягче и даже предполагает возможность возвращения. Но о возвращении не могло быть и речи.

Солен призналась психиатру, что боится покидать лечебницу. Откуда ей знать, как выглядит жизнь без привычных для нее работы, строгого распорядка, встреч с клиентами, обязательств. Без надежного якоря она боится пускаться в плавание. «Сделайте что-нибудь для других, – посоветовал он ей, – почему бы вам не заняться волонтерством?..» Чего-чего, а этого Солен не ожидала. Переживаемый ею сейчас кризис – это кризис смыслов, вновь сказал он. «Нужно выйти за рамки собственного „я“, повернуться лицом к другим, найти причину для того, чтобы вставать с постели каждое утро. Почувствовать себя полезной».

Он и правда может предложить ей только это – лекарства и волонтерство? Стоило ли для этого одиннадцать лет изучать медицину? Против волонтерства она ничего не имела, однако отнюдь не чувствовала себя матерью Терезой. Сможет ли помочь волонтерство в ее состоянии, когда она едва встает с кровати? Но врач настаивал. «Попробуйте» – было его последним словом, когда при выписке он подмахнул ей больничный лист.

Вернувшись домой, Солен почти все время либо спала, либо валялась на диване, проглядывая журналы и тут же сожалея, что их купила. Звонки и посещения родственников или друзей не могли развеять ее мрачного настроения. У нее не было ни малейшего желания что-либо делать или вести разговоры. Все вызывало у нее скуку. Без всякой цели слонялась она по квартире, переходя из спальни в гостиную и обратно. Время от времени Солен спускалась, чтобы зайти в бакалею за углом или заглянуть в аптеку и купить очередную порцию таблеток. А потом поднималась к себе и опять заваливалась на диван.

Как-то раз, ближе к вечеру, в один из бестолковых дней, а они все теперь у нее были такими, Солен уселась перед компьютером – макбуком последней модели, подаренным ей на сорокалетие коллегами незадолго до ее выгорания, который совсем мало успел ей прослужить. Так что там говорил психиатр – волонтерство? Почему бы и нет, в конце концов! Поисковик отправил ее на сайт Парижской мэрии, развернув перед ней объявления, размещенные всевозможными ассоциациями. Доменное имя ее удивило: jemengage[5].fr. «Вы станете волонтером с помощью одного клика!» – обещала главная страница. Здесь же было размещено множество вопросов: «В какой области вы хотите помогать? Когда? Где?» Солен понятия не имела. Выпадающее меню перечисляло возможные направления деятельности: организация семинаров по ликвидации безграмотности, посещение людей, страдающих болезнью Альцгеймера, работа велокурьером по доставке продовольственных пожертвований, проведение ночных рейдов для «отлавливания» бездомных, поддержка малоимущих семей, репетиторская помощь школьникам из неблагополучных семей, исполнение функций модератора на судебных заседаниях по гражданским делам, спасение бездомных животных, оказание помощи людям, которых депортируют из страны, поддержка безработных, которые долго не могут найти работу, распределение еды, организация досуга в доме престарелых и больницах, посещение тюрем, сбор одежды для нуждающихся, наставничество для школьников-инвалидов, работа на горячей линии для людей, оказавшихся в трудной жизненной ситуации, или тренером по оказанию первой медицинской помощи… Предлагалась даже миссия ангела-хранителя. Солен улыбнулась – где, интересно, был ее собственный? Наверное, порхал себе где-то вдали, да и заблудился в пути. Она прекратила просмотр, обескураженная обилием предложений. Все поприща были благородны и заслуживали внимания. Но сама мысль о выборе парализовала ее волю.

Свободное время – вот что было главным требованием ассоциаций. И немудрено, ведь в современном обществе у людей каждая секунда на счету. Отдать делу все свое время – это и означало заняться волонтерством по-настоящему. Времени у Солен было сколько угодно, а вот энергии ей катастрофически недоставало. Она не чувствовала себя готовой пуститься с места в карьер. Слишком уж ответственным делом было бы ввязаться в активное волонтерство. Она с большей охотой внесла бы пожертвование – это обязало бы ее куда меньше.

В глубине души она чувствовала желание отказаться. Сейчас она закроет ноутбук и вернется на диван. Спать. Час. Месяц. Год. Оглушить себя таблетками и не думать ни о чем.

Но в этот момент она заметила его. Маленькое объявление в самом низу. Несколько слов, на которые прежде не обратила внимания.

Глава 2

«Требуется публичный писатель[6]. Свяжитесь с нами».

При чтении объявления по телу Солен пробежала странная дрожь. Писатель. Только одно слово, и пробудились воспоминания.

Адвокатом она стала вовсе не по призванию. С детства Солен поражала окружающих богатым воображением. В подростковом возрасте у нее обнаружилась ярко выраженная склонность к работе с родным языком. Учителя были единодушны во мнении, что у девочки выдающиеся способности. Множество страниц ее тетрадей были исписаны стихами и рассказами, которые она не уставала сочинять. Втайне Солен мечтала, что станет писательницей. В будущем, которое рисовалось ее воображению, она уже видела, как проведет всю жизнь за письменным столом с кошкой на коленях, как Колетт[7], в «своей комнате», о которой говорила Вирджиния[8].

Когда она поделилась планами с родителями, те отнеслись к ним более чем сдержанно. Оба они преподавали право и с недоверием относились к любому поприщу служителя муз, к плохо проторенным тропам, которыми ходят избранные. По их мнению, стоило посвятить себя серьезному ремеслу, признанному в обществе. Разве не это следовало в первую очередь принимать в расчет?

Серьезное ремесло. И не так уж важно, делает ли оно тебя счастливым.

«Книги не приносят денег, – говорил отец. – Если, конечно, ты не Хемингуэй, но ведь…» Он не закончил фразы. Но Солен прекрасно уловила, что он хотел сказать.

«…Но ведь все будет зависеть от твоего таланта. И еще от других людей. А также от множества вещей, с которыми не всегда можно справиться и которые часто внушают нам страх». Короче, он хотел сказать: «Брось ты все это. Не предавайся пустым мечтам».

«Лучше тебе заняться правом, – продолжил он. – А писать ты всегда можешь и для себя». И тогда Солен рассталась со своими надеждами, с кошкой на коленях и романами Вирджинии. Она встала в строй, как послушный солдатик. Если родители хотят видеть ее юристом, она оправдает их надежды. Осуществит их планы вместо своих. «Право – ключ ко всему», – прибавила мать. Но она лгала. Право не было ключом ко всему. Право упиралось только в право. Оно привело Солен в палату с белыми стенами, где она тщетно пыталась вытравить из памяти годы, которые ему посвятила. Когда родители навещали ее в лечебнице, они признавались, что не понимают ее состояния. «У тебя есть все, что только можно пожелать, – говорили они, – место в престижной адвокатской конторе, прекрасная квартира…» Ну и что дальше? – размышляла Солен. Жизнь ее походила на дом-образец, построенный для привлечения покупателей. Да, фотография превосходна, но в нем нет главного – там никто не живет. На память ей пришло высказывание Мэрилин Монро, когда-то задевшее ее за живое: «Карьера – это прекрасно, но она не сможет согреть вас в холодную ночь». Ноги у Солен были ледяными. Сердце тоже.

Забыть о детских мечтах легко, достаточно просто больше о них не думать. Покрыть чехлами, как покрывают мебель в доме, который собираются надолго оставить. В первое время работы в конторе Солен еще продолжала писать, пользуясь каждой свободной минуткой, которая ей выпадала во время исполнения служебных обязанностей. Но постепенно тексты становились все более редкими. В ее загруженном под завязку рабочем дне не оставалось места для самовыражения. Адвокатская должность требует полной отдачи. Да такова и Солен – по-другому не умеет. Постепенно работа начала сжирать все ее отгулы, отпуска, выходные, свободные вечера. Одержимый монстр, которого она не в состоянии была насытить, отнял у нее все дружеские вечеринки, все ее увлечения. В том числе и любовные. Они, конечно, случались, но партнеры неизменно уходили – они признавались, что больше не в силах бороться. С ночами, проведенными ею на работе, с пропущенными ужинами из-за срочных дел в конторе, с отмененными в последнюю минуту отпусками все эти истории кончались ничем. И тем не менее Солен продолжала нести свой крест. На слезы и страдания у нее просто не было времени.

Пока не появился Джереми.

Они встретились во время выборов председателя парижской коллегии, он тоже был адвокатом – само очарование, культурный, остроумный. Солен сначала обрадовалась, что они коллеги. Джереми, как никто, мог бы ее понять, ведь приоритеты у них одни, думала она. Между тем подруга ее предупредила: «Два адвоката для пары – это перебор». И она не ошиблась.

Джереми бросил ее, променяв на менее блестящую, но куда более «доступную» женщину, с которой познакомился на ужине, куда Солен не смогла прийти из-за очередного дела, вцепившегося в нее мертвой хваткой.

Публичный писатель. Звучало внушительно. Эти два слова были как бомба замедленного действия. Солен долго не могла оторвать взгляд от объявления. Здесь же находилась ссылка на сайт ассоциации «Перо солидарности». На главной странице перечислялись обязанности публичного писателя: «Профессионал в области написания текстов разной тематики, он или она, должен полностью обладать навыками, необходимыми для успешной работы в редакции. Характер текстов может быть самым разнообразным: от писем личного содержания до официальной переписки. Требования к кандидатам: работа в режиме многозадачности, владение правилами синтаксиса, орфографии и пунктуации, наличие навыков по написанию текстов, хорошее знание административных инстанций, умение пользоваться интернетом и программным обеспечением по обработке текстов (текстовыми редакторами). Юридическое и экономическое образование приветствуются».

Всеми этими навыками Солен владела в полной мере. Необходимые для работы требования соответствовали ее компетенции до мелочей. Когда она училась в университете, профессора всегда хвалили ее за «легкое перо», безупречный стиль, богатый словарный запас. Да и в конторе коллеги частенько наведывались в ее кабинет, когда составляли документы. «Ты здорово пишешь», – говорили ей.

Сама идея использовать свой литературный талант для помощи другим людям ей понравилась. Она сможет это делать. Да, сможет, Солен точно это знала.

Последним пунктом требований к соискателю было «умение слушать собеседника». Работая адвокатом, Солен научилась отодвигать себя на задний план, давая возможность клиентам выговориться. Хороший адвокат всегда отчасти психолог, исповедник. И ей удавалось собирать неплохой урожай секретов и признаний, до сих пор державшихся в строгой тайне, короче, в тиши своего кабинета она осушила немало слез. Такой талант у нее имелся. Она была из тех, перед кем люди охотно раскрывают душу.

«Нужно выйти за рамки собственного „я“, – вспомнились ей слова психиатра. – Почувствовать себя полезной». Не раздумывая, Солен нажала вкладку «Наши контакты». Написав сообщение, она его тут же отправила. В конце концов, это лучше, чем поджаривать себя на медленном огне, лежа на диване. И потом, «Перо солидарности» – такое красивое имя! Почему бы и не попробовать?

На следующее утро ей позвонил менеджер из ассоциации. Он представился Леонаром. По телефону его голос казался чистым и веселым. Он предложил ей встретиться в тот же день в его офисе в Двенадцатом округе. Захваченная врасплох, Солен согласилась и записала адрес на клочке бумаги.

Одевание потребовало от нее неимоверных усилий. В последнее время она за собой почти не следила, таскалась по квартире одетая кое-как и спускалась, чтобы дойти до продуктового, в леггинсах и старом свитере Джереми. «Выйти из дома» по-настоящему ей дорого стоило. И она чуть было не отказалась от этой затеи. К тому же ей не хотелось тащиться на метро до этого удаленного от центра района. Не говоря уже о том, что Солен не была уверена, что способна отвечать на вопросы или поддержать разговор.

Но голос по телефону звучал вполне дружелюбно. И тогда Солен, проглотив таблетки, отправилась по указанному адресу. Местечко оказалось не больно-то привлекательным. Довольно ветхое здание в глубине тупика. Входная дверь не поддалась. «Здесь домофон сломан, – просветил ее вышедший, к счастью, жилец, – да и лифт тоже». Солен пешком поднялась на шестой этаж, где и располагалось «Перо солидарности». Мужчина лет сорока встретил ее с распростертыми объятиями. Он был явно рад ее приходу и отвел Солен в комнату, гордо названную им «офисом ассоциации», – крохотное помещение, в котором царил невообразимый кавардак. Солен, невольно подумавшая о своей безупречно чистой квартире, никак не могла взять в толк, как можно работать в таком бедламе. Освободив стул от груды писем, Леонар пригласил ее сесть, после чего предложил чашку кофе. Неведомо отчего, Солен согласилась, хотя никогда не пила кофе, предпочитая ему чай. Жидкость оказалась горькой и почти холодной. Из вежливости она заставила себя его выпить, взяв на заметку, что в следующий раз нужно непременно отказаться.

Леонар нацепил очки и пробежал ее резюме с изумленным видом. Он признался, что ему чаще приходится иметь дело с безработными пенсионерами, чем с адвокатами из престижных контор. О причинах, приведших к такому шагу, Солен распространяться не стала. Она ничего не сказала о депрессии, «выгорании» и о смерти Артюра Сен-Клера, перевернувшей всю ее жизнь. Обращение к волонтерству она объяснила желанием сменить профессию. И речи не могло идти о том, чтобы выворачивать душу наизнанку, устанавливая доверительные отношения с первым встречным. Не за этим она сюда явилась. Пока Леонар дочитывал документ, она разглядывала детские рисунки, висевшие позади него на стене. Один из них был украшен подписью «Ятебялюблю» в одно слово, сделанной неловкой рукой. Посреди письменного стола в качестве пресс-папье высился глиняный динозавр явно ручной работы. «Это дельтадромеус, – уточнил Леонар. – Он похож на тираннозавра, только лапы у него тоньше. Их часто путают». Солен кивнула. Что ж, чужая жизнь порой заключается в знании сложных имен динозавров и коллекционировании любовных словечек с дурной орфографией.

Он вернул ей резюме, сделав комплимент насчет ее послужного списка и дипломов. Идеальные данные! Какая находка для их ассоциации! Когда она сможет приступить? Солен не сразу ответила, сбитая с толку. Это было самое короткое собеседование, которое ей приходилось проходить в жизни. Она отлично помнила свои поиски работы, перед тем как попасть в контору в качестве штатной сотрудницы. Это был изнурительный и долгий путь. Разумеется, она не рассчитывала на тот же уровень, но думала, что они все же зададут ей больше вопросов насчет профессиональных навыков. «Нам страшно не хватает волонтеров, – признался Леонар, – недавно умерли два наших сотрудника-пенсионера». Осознав, что эта подробность вряд ли послужит стимулом, он рассмеялся: «Нет, не все члены ассоциации умирают, кое-кто и выживает – иногда». Солен принужденно улыбнулась.

Леонар показался ей чересчур многословным, но вовсе не неприятным. От него исходила энергия деятельного человека, которая передавалась другим. Он добавил, что обычно кандидаты на должность проходят двухдневные курсы по подготовке, однако в ее случае он считает это излишним. Профессиональная подготовка Солен на высшем уровне, так что она мгновенно адаптируется. Ей придется заняться деловой перепиской, заполнять бланки, консультировать, направлять и поддерживать людей, которые обратятся к ней за такого рода помощью.

Погрузив руки в груду бумаг, загромождавших его стол, Леонар извлек оттуда листок – это только кажется, что здесь страшный беспорядок, прокомментировал он, однако ему точно известно, где находится каждый документ. Раз в неделю она должна будет посещать женский приют и в течение часа оказывать клиенткам помощь в составлении писем или прошений.

Солен на минутку задумалась. Не слишком-то ей нравилась идея работать в женском приюте. Она думала, что ей предложат какое-нибудь дело в мэрии или административном органе. Само слово «приют» означало для нее нищету, что-то ненадежное и неустойчивое. Работать в префектуре – вот что было бы оптимальным вариантом… Леонар только покачал головой, ничего подобного у него в арсенале не имелось. Порывшись в своих бумагах, он достал два листка. Были еще две вакансии – в следственном изоляторе, расположенном в отдаленном предместье, и в хосписе. Солен расстроилась. Тюрем она достаточно повидала и работая адвокатом, нет уж, спасибо, с нее хватит. Что касается умирающих… Вряд ли это лучшее занятие для того, кто хочет выбраться из депрессии. Ей захотелось немедленно уйти, внезапно она спросила себя, что она здесь делает? Какое чудовищное заблуждение направило ее сюда, в этот мрачный офис затерянного квартала? Зачем она пришла сюда, с какой целью?

Леонар молча ждал ее решения, с застывшей на губах улыбкой, с глазами, полными надежды, отчего вид у него был почти трогательный. Он ждал, как подсудимый ждет вынесения приговора. И у Солен не хватило мужества сказать «нет». Раз уж она нашла силы прийти сюда, подняться на шестой этаж и выпить самый плохой кофе в жизни. В прошлом месяце она даже не могла встать с кровати. Она не должна прекращать попытки, она обязана продолжать.

«Хорошо, я согласна, – с трудом выдавила она из себя. – Пусть будет приют».

Глаза Леонара загорелись, словно кто-то включил свет за толстыми стеклами его очков. Он напоминал ребенка, получившего неожиданно щедрый подарок. Ну конечно же, он немедленно предупредит директрису заведения! Она лично примет Солен. Какая досада, что он не сможет присутствовать на их первой встрече – у него самого целых три дежурства в неблагополучных кварталах, их невозможно перенести или отказаться. Однако он уверен, что все пройдет как нельзя лучше! Пусть в случае чего не стесняется тут же ему позвонить… На обложке проспекта ассоциации он быстро записал номер своего мобильного – к сожалению, у него нет визитки, нужно будет поскорее заказать. С этими словами он встал, довел Солен до двери и, пожелав удачи, оставил на лестничной площадке.

У нее даже не было времени возразить. Она вернулась домой с неприятным ощущением, что попалась в ловушку. Нет, она зашла слишком далеко в своих экспериментах, дала себя втянуть неизвестно во что. Звучит, конечно, красиво – «публичный писатель», а вот какова окажется реальность? Вне всяких сомнений, она просто подпала под очарование этих слов.

Проглотив множество таблеток, прописанных ей врачом, она улеглась в постель.

В конце концов, сказала она себе, прежде чем провалиться в сон, может, еще не поздно и отказаться.

Глава 3

Париж, 1925 г.

Только не сегодня вечером.

Слишком уж холодно.

Пожалуйста, не ходи!

Из окна гостиной Альбен смотрел на засыпавшие столицу хлопья снега. Всего лишь начало ноября, а мороз по-зимнему крепкий. По аллеям вихрился ледяной ветер, срывая с деревьев последние листья. Париж будто покрывался саваном.

Бланш, слышишь меня?

Ты сейчас не в том состоянии.

Бланш и не думала его слушать. Она застегнула юбку, надела темно-синюю трикотажную жакетку, не обращая внимания на его протесты. Альбен беспокоился. У Бланш вновь открылся кашель. В последнее время состояние ее легких заметно ухудшилось. Ночами она почти не спала, задыхаясь от непрерывных приступов кашля, длившихся часами, а ранним утром снова уходила, без кровинки в лице. Он умолял жену побывать у врача.

Да зачем это нужно? – говорила она. Что может посоветовать ей доктор Эрвье – отдых и лечение на свежем воздухе, хорошенькое дело! Бланш не собиралась отправлять себя в добровольную ссылку в какое-нибудь унылое заведение для тяжелобольных и стариков. Тогда Альбен заговорил об их домике в деревеньке Сен-Жорж, в Ардеше[9], где они вполне могли поселиться и жить тихо и мирно вдали от Парижа с его бешеным темпом. Как это улучшило бы ее самочувствие! Это было бы самым разумным решением, имел он несчастье прибавить.

Что-что, а разумной Бланш назвать было трудно. Никогда она не была такой. Не в том состоянии… И что дальше? – бросила она. Отдохну, когда перейду в мир иной. Вот, наконец-то она произнесена, эта чертова фраза! Альбеном овладело бешенство. Сколько раз он уже ее слышал. Не меньше, наверное, чем обещаний начать лечение. Жена его – одержимая. Воительница. Рыцарь. Он вдруг подумал, что она так и умрет – с мечом, в самый разгар битвы.

Поверженный, Альбен смотрел, как она выходила. Ни единый довод не в силах был ее удержать, и он это знал. На свете не существовало ничего такого, от чего Бланш отказалась бы из-за своего здоровья. Не начинать же это делать теперь, в ее-то пятьдесят восемь! Три буквы S на ее воротничке – не просто украшение. Они обозначают миссию, призвание, способ существования.

Суп. Мыло. Спасение[10]. Достаточно этих трех слов, чтобы выразить суть ее жизни: приходить на помощь самым обездоленным. Таково кредо организации, в которой она служила вот уже почти сорок лет.

Бланш родилась в 1867 году в Лионе. Отцом ее был француз, матерью – уроженка Шотландии. Детство ее прошло в Женеве. Отец, пастор, умер, когда девочке исполнилось всего одиннадцать лет. Матери пришлось одной поднимать на ноги пятерых детей. В младшей из этой братии – Бланш – рано проявилась натура деятельная и энергичная. Испытывая глубокое сочувствие к страданиям других людей, она постоянно бунтовала против любых форм несправедливости. В школе для девочек, куда ее отдали, она всегда вставала на сторону младших учениц, защищая их от великовозрастных обидчиц, за что ей частенько доставалось. Нередко Бланш возвращалась из школы с содранными коленками, в грязной и порванной одежде. Мать строго ее наказывала, но все было тщетно. Она так и не сумела разглядеть за чрезмерной чувствительностью и воинственностью дочери тот особый дар, что приведет ее к великим свершениям, позволив взять на себя тяжелейшую и благороднейшую из миссий.

Когда Бланш была еще подростком, она очень любила повеселиться. Она прекрасно ездила верхом, каталась на коньках, занималась греблей, обожала танцы. С подругой Лулу они совершили кучу шалостей. «В Бланш определенно есть изящество и бездна энергии», – говорили о ней в семье. Та, которую называли «маленькой светской львицей», казалось, хотела перепробовать все развлечения, которые только могло ей предложить женевское общество.

В семнадцать лет ее отправили в Шотландию, в семью ее матери, которая сочла, что «смена обстановки» окажет на нее благотворное воздействие. На одном из светских раутов она повстречала ту, которую прозвали Маршальшей, – Катерину, старшую дочь английского пастора Уильяма Бута. Бланш была наслышана об этом человеке, которого многие считали одержимым из-за его мечты изменить мир, искоренив нищету и несправедливость. Исповедуя убеждение, что «некоторые битвы стоят целой армии», он создал организацию, построенную по военному образцу, где имелись специальная школа, свое знамя, форма, строгая иерархия, в том числе и звания, – набор был полным. Главной целью движения провозглашалась борьба с нищетой, независимо от национальности, расы и религиозной принадлежности людей. Так, рожденной в Англии Армии спасения очень скоро предстояло завоевать весь мир.

Во время той знаменательной встречи в Глазго, где Маршальша собирала пожертвования, она неожиданно спросила Бланш: «А чему вы собираетесь посвятить свою жизнь?» Девушка оторопела. Слова эти прозвучали в ее душе, словно голос необыкновенной чистоты в соборе. Она испытала шок. Будто сами небеса взывали к ней. Слова Катерины прозвучали отголоском фразы, однажды услышанной в храме, которая ее заинтриговала. «Оставь все и обретешь все».

Все отдать. Оставить все. Способна ли на это она, «маленькая светская львица», обожающая развлечения? Неожиданное призвание словно упало на нее свыше. Собственный порыв и этот восторг поразили ее. Не должно ли это стать ее миссией, смыслом жизни?

С пылью смешай свое золото,

Сокровища из Офира – с речной галькой[11].

Книга Иова указывала путь, по которому она должна следовать… Бланш продала свои драгоценности и пожертвовала деньги Армии спасения. Вместо огорчения она почувствовала удивительную легкость. Этот поступок ознаменовал собой начало ее приверженности делу борьбы с несправедливостью. Слова Иова станут для нее тем светильником, который будет направлять ее на верный путь не только в земной жизни, но и за ее пределами.

Вернувшись домой, Бланш объявила о своем решении войти в ряды Армии спасения. Она поступит в военную школу Парижа! Мать попробовала удержать ее от этого шага: она знала условия жизни салютистов[12] – старший брат Бланш тоже недавно в нее поступил. Она боялась за свою младшую дочь, которой предстояло далеко не безопасное существование, полное трудностей, далекое от той защищенной среды, в которой она выросла. К тому же Бланш отличалась хрупким здоровьем, у нее были слабые легкие. С самого детства ей приходилось периодически проходить курсы лечения. Даже брат пытался отговорить девушку, но безуспешно. Бланш ничего не желала знать, ничего не видела впереди, кроме избранного пути, кроме этой приверженности делу справедливости, которому она готова была посвятить свою жизнь.

Она не представляла для себя жизни, ограниченной контурами семейного очага. Нет, теперь для нее открывались необозримые горизонты. В присоединении к Армии спасения Бланш видела больше, чем просто служение делу, это был способ избежать проторенного жизненного пути, который ей предназначался. В конце XIX века девочке из буржуазной среды открывалось слишком мало возможностей. Монастырское воспитание, а затем брак с мужчиной, которого она не выбирала. «Мы воспитываем их как святых, а затем случаем, как молодых кобылок», – писала в свое время Жорж Санд, наотрез отказавшаяся хранить девственность до брака, к чему ее понуждали. Работающая женщина плохо воспринималась обществом. До этого могли опуститься только вдовы и незамужние. Да и те могли работать лишь служанками, швеями, артистками либо проститутками.

С момента создания Армии спасения Уильям Бут учредил в ее рядах абсолютное равенство полов. Женщины, кстати, были в большинстве: ими были семь из десяти офицеров. Бут давал им полную свободу проповедовать, вызывая тем самым бурное негодование в других религиозных учреждениях. Он не стеснялся провозглашать это во весь голос во время собраний: «Мои лучшие мужчины – это женщины!» Такое попрание вековых традиций шокировало, приводило к скандалу. В Лондоне осмеивали офицеров-салютисток в униформе и шляпах «Аллилуйя» с широкими полями, которые те не снимали ни зимой, ни летом. В Париже им вслед мяукали, когда они проходили по улицам, освистывали, когда они пытались выступать на публике, на них шикали, не давая говорить. Их осыпали бранью, говоря, что стоит им открыть рот, как оттуда вывалятся жабы, называли «мужиками в юбках», «солдатками опереточной армии». Бланш глубоко презирала эти насмешки и оскорбления. Она способна проповедовать не хуже любого мужчины. И собиралась это доказать.

В окружении Бланш ее решение вступить в Армию спасения было встречено в штыки. Пытаясь ее отговорить, лучшая подруга Лулу писала: «По-прежнему убеждена, что не женское это дело – гонять по парижским улицам, а женщина-проповедник – это так же нелепо, как мужчина, штопающий чулки. Уверена, что единственно достойной и благородной миссией женщины является создание домашнего очага, семьи, в которой она, тихо и незаметно, не выставляя себя напоказ, обеспечит счастье супругу и детям». Напрасный труд. Бланш не имела намерения всю жизнь чинить чулки. Роль безмолвного статиста – не для нее. Она мечтает выйти на сцену, стать полезной людям, «сделать что-нибудь для Франции», – говорит она. Протесты, уговоры и мольбы ни к чему не привели. Бланш навсегда покинула Женеву, чтобы поступить в Парижскую военную школу.

В здании, расположенном на авеню де Ломьер, где разместили новобранцев Армии спасения, Бланш впервые столкнулась с суровыми буднями. Независимо от звания все солдаты испытывали массу неудобств от бесконечных побудок по тревоге, холода, длительного воздержания от пищи. Жили они в большой нищете. Нередко на обед Бланш приходилось варить еду из крапивы. Если в Англии и Швейцарии движение салютистов нашло общественную поддержку, то Франция активно ему сопротивлялась. Страна с прочной католической традицией недобро поглядывала на эту армию протестантов, набирающую силу. Повсюду на ее территории офицеры-салютисты подвергались преследованию. Их забрасывали камнями, били не только кулаками, но и ногами, затаптывали лошадьми, закидывали мусором, ошпаривали кипятком. Вечером, возвращаясь на авеню де Ломьер, Бланш приходилось чистить шляпу и одежду от гнилых яиц, овощных очисток, крысиных шкурок, которые в нее бросали по дороге. Один из молодых солдат был избит до смерти. Бланш была потрясена, но отступать не собиралась. Разве не в час наивысшей опасности проверяется подлинность призвания? Ее посвящение было полным, абсолютным. Оно не могло быть поколеблено сомнениями, голодом или холодом. Бланш казалось, что отныне вся ее жизнь сосредоточена на этой борьбе, она – в ее руке, протянутой тем, у кого ничего нет.

Армия спасения отвечала всем ее интересам и идеалам: сочувствие к чужому страданию, способность к самопожертвованию, культ героизма, жажда приключений. Форма, сидевшая на Бланш как влитая, очень ей шла. Ее матери еще долго придется ждать возвращения «маленькой светской львицы». Она-то надеялась, что лишения сломят волю дочери, но она ошибалась. Именно в Армии спасения редкий дар Бланш сумел найти истинное воплощение.

Дав надежду молодому капитану, вскоре Бланш разорвала помолвку: цепи ей ни к чему, ничто не должно ограничивать свободу действий. Вряд ли ее миссия сочетаема с семейными узами. Она дает клятву, что останется одна, как и ее подруга Эванджелина, любимица семейства Бутов, с которой она недавно познакомилась в рядах Армии. Дружба их продлится целую жизнь. Они вместе дали клятву, что сохранят безбрачие, чтобы лучше служить организации, которой решили себя посвятить. Две монахини в военной форме. Два солдата.

Однако произошла встреча, которая заставила Бланш изменить это решение.

Его звали Альбен.

Ему было девятнадцать лет, и его улыбка была способна обратить в прах любую клятву.

Глава 4

Париж, наши дни

Достаточно одного звонка, чтобы все отменить. Солен позвонит Леонару и скажет, что передумала. Скажет, что ошиблась и собирается скоро вернуться в контору на полный рабочий день. Что-что, а лгать она умела. За годы работы адвокатом Солен постоянно практиковалась во вранье. И все же она колебалась. Не будет ли это означать, что она просто предпочла остаться в зоне комфорта, спасовала перед трудностями? Она оглядела свою чистенькую, удобную квартирку, эту золотую клетку, куда она добровольно себя заключила. Разве не требовалось ей настоящей, хорошей встряски, разве не следовало уйти с проторенной дорожки? Ведь она привыкла следовать путем, который за нее прокладывали другие, не настал ли час с него наконец сойти?

Приют для женщин, оказавшихся в трудной жизненной ситуации. Ей ни разу не доводилось бывать в подобном месте. Что ее могло там ожидать, кто знает? Преступницы, бездомные, изгои, жертвы домашнего насилия, проститутки… Она испугалась, что недостаточно сильна для противостояния всему этому. Выросла она вдали от нищеты, в защищенной среде. Да и в конторе ее клиентами были только финансовые воротилы. Бандиты по большей части, но в костюмах от Чифонелли[13]. От бедности, настоящей бедности, она была отделена высокой стеной. Она знала о ней только из газет или телепередач, а если и видела, то тоже лишь издалека, всегда находясь по ту сторону барьера. Разумеется, ей было знакомо слово «нищета», навязчиво звучавшее в средствах массовой информации, но она никогда вплотную не соприкасалась с тем, что оно означает. Опыт ее общения с бедностью ограничивался наблюдением за молоденькой нищенкой, стоявшей возле булочной с протянутой рукой в надежде, что ей подадут монетку или кусочек хлеба. Она стояла там всегда – в дождь, снег и ветер, – поставив перед собой жестяную кружку. Солен видела ее каждое утро. И у нее ни разу не возникло мысли остановиться. И не из-за презрения или равнодушия – просто потому что она привыкла постоянно ее там видеть. Нищенка была частью картинки, только и всего. Она прекрасно вписалась, войдя мелкой деталью в утренний городской пейзаж. Дадут ей монетку или нет, какая разница – нищенка будет завтра снова, а тогда зачем? Ответственность каждого растворяется в ответственности всего общества. Научно доказанный факт, что при частом столкновении с насилием человек перестает на него реагировать. То же и с нищетой. А ведь Солен вовсе не какая-нибудь особая эгоистка, она точно такая же, как те миллионы спешащих по своим делам мужчин и женщин, которые снуют по парижским улицам, не оборачиваясь. Каждый за себя, и Бог – за всех. Если, конечно, Бог есть.

Несмотря на таблетки, Солен провела бессонную ночь. На следующий день ей был назначен прием у директрисы приюта. Прокрутив в голове все возможные причины, чтобы отказаться от встречи, Солен приняла решение. Нет, она обязательно пойдет. Тогда, по крайней мере, она сможет сказать самой себе, что попыталась. Если уж обстановка там покажется ей слишком мрачной и депрессивной, она позвонит Леонару и откажется. В конце концов, она только начала поправляться, и волонтерство обязано пойти ей на пользу, а не стать еще одним наказанием.

На встречу она, по своему обыкновению, пришла заранее. Давний рефлекс, приобретенный за годы работы. «Точность – вежливость королей». Она всегда уважала этот принцип и следовала ему неукоснительно, словно прилежная ученица. Такой она всегда и была – умненькой и примерной. Ей вдруг до безумия захотелось бежать отсюда, не идти ни на какую встречу. Захотелось не извиняться за опоздание, поступить хоть раз в жизни невежливо и некультурно и абсолютно за это не переживать.

Конечно же, она ничего подобного не сделает. Солен позволила себе только зайти в кафе, расположенное по соседству, и заказать чашку чая – с утра у нее не было во рту маковой росинки, и в горле стояла сухость. Оглядевшись вокруг, она внезапно осознала, что сидит в одном из печально известных кафе, пострадавших в результате терактов 13 ноября 2005 года – «Ля Бель Экип». Два десятка жертв, которые, как она сейчас, заглянули сюда, чтобы пропустить стаканчик или выпить чая. От этой мысли Солен пробрала дрожь. Она подумала о хозяине заведения, его клиентах, завсегдатаях. Что, интересно, пришлось им сделать, чтобы продолжать подниматься по утрам с постелей? Как им удалось это пережить? Она стала разглядывать людей, сидевших на террасе, их лица, выражения. Как ни странно, она вдруг почувствовала удивительную близость к ним. Возможно, они стали такими же, как она, – хрупкими и уязвимыми? Обрели они вновь вкус к жизни, прежнюю беззаботность и раскованность? Или эти ощущения исчезли для них навсегда? Солен подумала о будущем. Что ее ждет впереди? Интересно, у него один сценарий развития или больше? Все ей показалось в этот момент зыбким, непредсказуемым. Ну, предположим, займется она волонтерством по несколько часов в неделю, а что потом? От этого вопроса она почувствовала легкое головокружение. По крайней мере, хорошо одно – ее сбережений хватит на какое-то время.

Пора идти. Положив на стойку несколько монет, Солен перешла улицу и остановилась перед гигантским строением. Да, приют оказался совсем не таким, каким она его представляла – низеньким ветхим домиком где-то в глубине двора. Оказалось, что это большой угловой дом в шесть этажей, широкий фасад выходил на перекресток. Огромная декоративная арка в форме полукруга возвышалась над входом, по обеим сторонам находились две медные таблички. Заинтригованная, Солен подошла поближе. Здание было построено в начале двадцатого века. Отнесенное к числу исторических памятников, оно имело название – «Дворец женщины». Странное название. Оно вызывало ассоциации с чем-то величественным, наподобие дворца королевы. Но уж никак не походило на имя приюта для женщин в трудной ситуации.

Солен поднялась по ступенькам, ведущим к входу. Одна дверь предназначалась для тех, кто там жил. Вторая была снабжена звонком и надписью «Для гостей». Солен нажала кнопку и прошла в глубь Дворца.

В приемной за современной стойкой-ресепшен чем-то была занята молодая сотрудница. Она предложила Солен сесть и немного подождать. На креслах лежала какая-то женщина, обставленная огромными сумками. Несмотря на окружающий шум, она крепко спала. Можно было подумать, что она свалилась сюда после долгого путешествия, длившегося по меньшей мере тысячу лет. Солен не рискнула туда подойти из страха ее разбудить. Ничего, она постоит, так даже лучше.

Приход директрисы вывел ее из задумчивости. Она почему-то представляла себе женщину в возрасте, но та оказалась ее ровесницей – лет сорока, с короткой стрижкой и энергичным рукопожатием. Та провела ее в просторный зал, оказавшийся «большим фойе» приюта. Помещение было очень светлым, с множеством комнатных растений, плетеными креслами и роялем. Широкие полосы света, проникавшие сквозь мансардные окна первого этажа, придавали комнате дружественную и теплую атмосферу. Это «сердце» и «главный нерв» Дворца, пояснила ей директриса. Наши постоялицы часто собираются здесь поболтать. Тут же проводятся и некоторые мероприятия. Она посоветовала Солен проводить свои дежурства в большом фойе, где она будет более доступной для клиенток, чем в официальном кабинете. Затем директриса предложила посетить другие общественные помещения, поскольку в частные отсеки и спальни посторонним доступа нет. Когда они вместе направлялись в спортзал, путь им преградила молодая женщина во флуоресцентном свитере и выцветших джинсах, которая обратилась к директрисе с возмущенным видом. Так не может дольше продолжаться! Эти проклятые «африканские тетки» снова шумели до полуночи! Она хочет сменить этаж, она больше не выдержит! Обиженное лицо девушки пылало негодованием. Директриса ответила, что она сейчас занята, но пообещала поговорить с «африканскими тетками». Ну а в том, что касается смены студий, так они с ней это уже обсуждали: правила Синтии известны. Та, прежде чем уйти, раздраженно пробормотала несколько слов. Директриса извинилась перед Солен за этот квартирный инцидент. Некоторые обитательницы приюта не умеют вести себя должным образом, объяснила она. Здесь всегда приходится управлять людьми, улаживать всевозможные конфликты. Различие культур и зачастую распущенность женщин создают страшное напряжение. Все они очутились здесь, пройдя свой особый путь. Нередко они приходят сюда, разорвав связи со своей средой, своими семьями. Прежде всего необходимо помочь им встать на ноги, примириться с обществом. Жить вместе – идея хорошая, но на этом пути столько трудностей…

Они наконец дошли до спортзала, который в этот ранний час был еще пуст. Просторный, со свежим ремонтом, с зеркалами во всю стену, точно танцевальный зал. В углу громоздились снаряды по последнему слову спортивной моды. Давненько Солен не посещала таких мест! А ведь когда-то и она ходила на тренировки, у нее даже был абонемент в спортивный клуб ее квартала, который она очень скоро перестала посещать, – там она просто даром тратила время. После спортзала директриса отвела ее в библиотеку – просторную комнату с узким проходом между книжными стеллажами. «До чего же трудно приобщать наших жиличек к чтению», – призналась она. Кое-кто из них умеет немного читать, но большинство – нет. Да к тому же языковой барьер: многие очень плохо владеют французским. Правда, два раза в неделю им предоставляется возможность посещать специальные курсы.

Они прошли через музыкальный зал с двумя пианино, несколько мелких конференц-залов, чайный салон «под старину», после чего очутились в очень большом помещении для торжественных приемов. «Когда-то здесь находилась общественная столовая, – пояснила директриса, – чуть ли не весь квартал приходил сюда поесть. Теперь в этом зале мы устраиваем праздники, такие, например, как ежегодный рождественский ужин. В остальное время сдаем его для проведения различных мероприятий. Некоторые известные дизайнеры проводят тут распродажи и даже устраивают показы. „Недели моды“, кстати, тоже часто проходят у нас». Солен не могла не выразить удивления. Принимать кутюрье высокой моды в месте, где женщины с трудом могут себе позволить жалкую одежонку, нет ли во всем этом бестактности? Директриса улыбнулась. «Вполне понимаю ваше недоумение, – ответила она. – Но многие бренды охотно уступают нам почти за бесценок нераспроданный товар. И потом, наши женщины обожают присутствовать на показах. Разве это не прекрасный повод лишний раз распахнуть пошире двери нашего заведения? Ведь суть социальной адаптации вовсе не в смешении культур и религий, здесь это происходит естественным образом, а в том, чтобы пустить извне потоки жизни в стены Дворца».

«Наше хозяйство имеет сложную структуру», – продолжила она. В приюте соседствовали различные формы размещения постояльцев. Имелась так называемая Резиденция, включавшая триста пятьдесят студий с туалетом и ванной комнатой, а в некоторых были и маленькие кухни, остальные жильцы пользовались общей кухней. Обычно их занимали одинокие женщины, получавшие пособие по безработице либо минимальную социальную помощь, которые вносили очень скромную арендную плату. Наряду с постоянным жильем во Дворце располагался «Центр по временному размещению и стабилизации», когда речь шла о самых неотложных случаях. В нем принимали всех, главным образом тех, кто оказался в «затруднительном административном положении», то есть без документов. В основном там поселяли женщин с детьми. Примерно сорок комнат были зарезервированы для «Центра размещения мигрантов». Контингент в основном там зависел от политической ситуации в мире. В настоящий момент прибыло много людей из Африки, живших к югу от Сахары – из Эритреи и Судана. И наконец, небольшой пансион из двадцати квартир был оборудован совсем недавно для семей и супружеских пар.

Всего здесь проживали более четырехсот человек. Не считая пятидесяти семи сотрудников, среди которых были социальные работники, воспитатели младшей возрастной группы детей, обслуживающий персонал, административные служащие, бухгалтеры и технические специалисты. На Солен рассказ директрисы произвел должное впечатление. Да этот приют был просто Вавилонской башней! Здесь перемешивались все религии, языки и традиции. «Уживаться им друг с другом не всегда легко, – продолжила директриса. – Четыреста женщин – это почти всегда сплошной шум и гам. Все они разговаривают, ругаются, напевают или рыдают. А иногда и устраивают потасовки. Сначала оскорбляют друг друга, а потом мирятся. Владельцы соседних зданий то и дело оставляют в приемной жалобы». Она со своей стороны делала все возможное, чтобы усмирить обе стороны. Некоторые из соседей шли ей навстречу, но другие предпочитали переселяться в другие места.

«Так что здесь далеко не рай, – заключила она, провожая Солен до фойе, – но зато у женщин есть крыша над головой. Во Дворце они в безопасности. В среднем они живут в приюте года по три, но некоторые остаются у нас гораздо дольше – например, наша старейшая жительница прибыла сюда четверть века назад. И по сей день говорит, что не ощущает себя готовой к отъезду. В этих стенах она чувствует себя защищенной».

Солен вышла из приюта с чувством, близким к удовлетворенности. Место оказалось более приятным, чем она его представляла. Много света, кругом кипит жизнь. Может, в конце концов, не так уж это страшно – один час в неделю посвящать волонтерству? Ну, напишет она несколько писем, только и всего. Зато сможет сказать психиатру: «Я это сделала!» Вполне возможно, эксперимент с волонтерством обойдется ей малой кровью.

К себе в квартиру она вернулась почти налегке. И ночью хорошо спала – безо всяких лекарств.

Однако Солен и представить не могла, что ее ждало впереди.

Глава 5

И вот он наступил, этот день. Первый день работы Солен во Дворце в качестве публичного писателя.

Расписание ее дежурств они составили вместе с директрисой. Она посоветовала Солен делать это вечером по четвергам. Ежедневно в послеобеденное время женщины занимались зумбой[14]. Вечерами в другие дни тоже предлагалось множество мероприятий: уроки живописи, гимнастики, французского языка, пение, йога, компьютерный ликбез или английский. По ее словам, четверг был отличной незанятой нишей.

В первый момент – сработал рефлекс юриста – Солен сказала, что даст согласие после того, как просмотрит свое расписание. Но тут же спохватилась. Да, конечно, четверг ей подходит. Она, правда, удержалась от признания, что все дни теперь ей подходят, поскольку она неделями не знала, чем себя занять. Но ведь каждому известно: чтобы в тебя поверили, очень важно дать понять, что ты – занятой человек.

Этим утром она проснулась очень рано, нервничая от одной мысли, что ей придется осваивать волонтерство в одиночку. Все-таки Леонар совсем ее к этому не подготовил. «Все будет хорошо!» – только и сумел он сказать со свойственной ему восторженностью. И она немного на него сердилась за этот явно притворный оптимизм. Сообщив ему о своем намерении, она, правда, скрыла, что вовсе не уверена, что туда пойдет. Визит в приют, однако, убедил ее в одном: Дворец женщины не имел ничего общего с убогими грязными приютами, которые рисовало ей воображение. Если чего она и боялась, то лишь первого контакта с его обитательницами. Директриса ее предупредила, что не исключено, что сначала к ней отнесутся с недоверием. Нимало не приукрашивая, она набросала ей коллективный портрет приютских женщин. Не для того, чтобы напугать, а чтобы подготовить. У одних имелись серьезные заболевания, проблемы с алкоголем или наркотиками, другие погрязли в долгах. Были среди них бывшие проститутки, правонарушители в процессе реабилитации, были калеки, пострадавшие от тяжелой работы, мигрантки, большую часть своей жизни проведшие в бегах. И абсолютно все на собственной шкуре ощутили, что такое нищета. Всех их коснулись в той или иной мере насилие, безразличие общества. Все они оказались выброшенными на обочину.

Как обычно, Солен явилась вовремя. Нажав кнопку «Для гостей», она переступила порог Дворца. В просторном фойе в конце дня было тихо. Небольшая группа африканок пила чай, сидя в плетеных креслах. Неподалеку от них парочка вела оживленный разговор на непонятном ей языке – волоф или суахили. Возле них, покачиваясь при каждом шажке, по плиточному полу сновал годовалый ребенок в одних носочках.

Солен никак не могла решить, где ей пристроиться. Оглядевшись, она увидела в углу столик с приставленными к нему двумя стульями и уселась на один из них. Она достала из сумки блокнот и свой новехонький ноутбук. Внезапно ей стало стыдно выставлять здесь напоказ свою супермодную технику. Ведь ноутбуки и компьютеры – своего рода показатель обеспеченности. Где-то она читала об исследовании американского ученого, утверждавшего, что только по модели смартфона легко сделать вывод о доходах человека. Разве не было это бестактностью – публично демонстрировать свой уровень жизни? Она прокляла себя за то, что не подумала об этом раньше. У нее мелькнула мысль поскорее убежать отсюда и где-нибудь спрятаться. Но было слишком поздно. Время ее дежурства пошло.

Сидевшие почти рядом африканки разглядывали ее с отрешенным видом. Казалось, они задавались вопросом, что делает здесь эта фря со сверкающим новеньким компьютером и фирменной сумкой? Холл пересекли несколько обитательниц приюта, бросив на нее все тот же равнодушный взгляд. Солен не решилась с ними заговорить и представиться. Из лифта вышла женщина с кучей сумок в руке. Солен узнала ту, что спала на креслах приемной в день ее первого посещения. Она была все так же нагружена, как и в прошлый раз. Незнакомка поискала глазами кого-то в зале. Наверное, она ко мне, это моя первая клиентка, подумалось Солен, и пульс у нее участился. Ничуть не бывало. Женщина подошла к свободной банкетке, расставила сумки возле себя и улеглась. Закрыв глаза, она мгновенно уснула.

Солен занервничала. Шли минуты, одна за одной, а к ней никто не обращался. Тогда она принялась разглядывать холл: стены, отделанные барельефами, и пол, керамическая плитка которого была выложена так, что изображала странный символ – огромную букву S, украшенную двумя перекрещенными мечами, расположенными позади креста, и увенчанную короной. Внизу в виде ленты шла надпись: «Армия спасения». Солен продолжила свои наблюдения. За напольным растением в кадке сидела и вязала женщина с короткой стрижкой, настолько тоненькая и невзрачная, что Солен не сразу ее заметила. Сдвинув к кончику носа маленькие очки, женщина, казалось, была настолько поглощена своим занятием – она вязала свитер английской резинкой, – что ничего вокруг не видела. Спицы ее двигались туда-сюда, но лицо словно застыло, оно не меняло выражения. «Какая странная, – подумала Солен, – будто сделана из картона». Вязальщица словно и не находилась посреди приютского холла, а была в полном одиночестве на необитаемом острове.

Солен уже начала задаваться вопросом, зачем, в самом деле, она здесь торчит? Директрисе следовало бы предупредить своих подопечных о ее приходе. Но, разумеется, та не удосужилась. Или женщины решили над ней поиздеваться? Она рассчитывала на более дружественный прием. Какая пустая трата времени! Здесь она абсолютно никому не нужна.

В холл вошла женщина с кожей цвета черного дерева, нагруженная сумками с продуктами. Задержавшись возле африканок, занятых чаепитием, она обменялась с ними парой фраз и продолжила путь. За ней шла пятилетняя девочка с пакетиком жевательного мармелада в руке. Головку девочки покрывали мелкие косички, украшенные разноцветными бусинками. Глаза ее напоминали гагат. Она посмотрела на Солен с удивлением – похоже, только она одна ее и заметила. Подойдя к Солен без приглашения, девочка остановилась и принялась разглядывать ее костюм, пальто, новенький макбук. А потом вдруг протянула ей конфету, уже наполовину изжеванную. Солен не знала, как ей поступить: она была поражена, и в то же время это ее позабавило. Сделав свое подношение, ребенок догнал мать и исчез в направлении лифтов. Пораженная Солен долго оставалась неподвижной, с конфетой в руке. Первым побуждением было немедленно ее выбросить, однако она не двинулась с места. Это же подарок, сказала она себе. Приветственный дар. Она завернула ее в бумажную салфетку и положила в карман пальто.

Настенные часы показывали почти семь. За время ее дежурства к ней так никто и не подошел. Солен вздохнула. Нулевой результат. Разочарованная, она закрыла ноутбук и убрала блокнот. Так вот, оказывается, каково оно, это волонтерство, призванное помочь ей выкарабкаться из депрессии? Ну не насмешка ли?.. Она уже было поднялась, чтобы уйти, как вдруг показалась пожилая женщина, волочившая за собой сумку на колесиках. Направилась она прямиком к Солен. «Так это вы можете прочесть письма?» – бросила она ей без обиняков, как бросают кость собаке. Говорила она с сильным акцентом – славянским или, может, румынским. Солен, захваченная врасплох, ответила: «Я, наоборот, помогаю писать письма, но, наверное, могу и прочесть…» Женщина полезла в сумку и достала оттуда целую кучу самой разной корреспонденции: конверты со штампами организаций, почтовые открытки, листовки, рекламу. Сумка была набита до краев. Вывалив все это на стол перед носом похолодевшей от ужаса Солен, она сказала: «Прочти. Пожалуйста!»

На мгновение Солен застыла в нерешительности, не зная, как выбраться из непростой ситуации. «Все я прочесть не смогу… Попробую прочитать вам открытки, если вы так настаиваете». Она извлекла из кучи несколько открыток и пришла в панику… Все они были написаны кириллицей. Посмотрев на почтовый штемпель одной открытки, она поняла, что та пришла из Сербии. Остальные были написаны тем же почерком, наверное, это был кто-то из членов ее семьи или знакомый. «Простите, я не знаю этого языка», – честно призналась она. Без комментариев женщина запихала их обратно в сумку и подала ей официальные письма. Среди них Солен сразу узнала конверт из Фонда семейных пособий, ответственного за выплату финансовой или социальной помощи, семейных пособий и дотаций. Это был запрос на подтверждение данных, необходимых для того, чтобы частное лицо могло воспользоваться льготами. Солен попыталась объяснить женщине, в чем состояла суть запроса, однако та ее почти не слушала и быстро затолкала письмо обратно в сумку. Та же картина повторилась и со счетом на мобильный телефон, где предупреждали, что если в течение месяца он не будет оплачен, то оператор будет вынужден отключить абонента от сети. Впрочем, счет был датирован прошлым годом. Солен предложила своей собеседнице записать, на какие письма следовало срочно ответить, какие счета необходимо оплатить. Но та лишь помотала головой. «Я запомню. Всё тут», – сказала она, постучав себя по лбу, и очередной конверт был отправлен в сумку. Солен тем временем продолжала вскрывать конверты, ей пришлось читать даже рекламу – клиентка на этом особенно настаивала – с предложениями от производителей очков, ставен, смартфонов, DVD-плееров, новейшей сигнализации, одежды, парфюмерии, игрушек, а также сообщения о проведении акций в разных магазинах. Бесчисленные брошюры, похожие одна на другую, абсолютно неинтересные.

Когда Солен вновь посмотрела на стенные часы, оказалось, что прошло два часа. Дольше здесь оставаться она не могла. Холл опустел, чаевницы исчезли, вязальщица тоже. Но сидевшая рядом с ней сербка, похоже, никуда не торопилась. «Закончим в следующий раз, – решительно заявила Солен, – а сейчас я должна уйти». Женщина покорно согласилась. Она снова открыла сумку, запихнула туда всю оставшуюся рекламу и письма, которые они не успели раскрыть, смешав их с уже прочитанными, и ушла, даже не поблагодарив. Немного разочарованная, Солен надела пальто и направилась к выходу. Какой странный день. Не слишком удачное начало… «По крайней мере, я кому-то помогла», – заключила она, стараясь придать смысл своему сегодняшнему, довольно нелепому, сеансу волонтерства.

Выходя из здания, в подъезде она вдруг увидела сербку, которая, наклонившись над урной, вываливала туда содержимое своей сумки. Солен остановилась как вкопанная.

Было девять вечера. Ее первое дежурство во Дворце только что закончилось.

Глава 6

Ну и зачем?

Вернуться туда, чтобы делать что?

Леонар только что позвонил Солен, чтобы узнать, как прошло ее первое дежурство во Дворце. Она ответила ему раздраженным тоном. Она напрасно потеряла там время! Приютским не был нужен никакой публичный писатель. У них полно других неотложных дел – чаи распивать или вязать свитера. Они попросту ее игнорировали. Солен чувствовала себя осмеянной, хуже того, совершенно бесполезной. Это если не считать старухи сербки, которой, как ей сначала показалось, она помогла, прежде чем убедиться в полной нелепости ее просьбы.

Пожертвовать своим временем ради кого-то… Отличная идея, но еще нужно, чтобы кому-нибудь понадобилась ее жертва! Это все равно что вилами по воде писать. Нет, она ни за что не станет повторять этот эксперимент. Ноги ее там больше не будет. Бесполезно настаивать.

На том конце провода Леонар не сдавался. Конечно, он понимает ее разочарование. Он испытал примерно то же самое в начале, когда ему пришлось работать в мэрии округа, куда его направили. Солен не должна отчаиваться. Обитательницы приюта ее сторонятся, проявляют к ней недоверие? Разве это не повод постараться переломить ситуацию, доказать свои способности! Она обязательно должна завоевать доверие этих женщин, приручить их. На это потребуется время, однако он уверен, что у нее все получится. Он настоятельно просил ее дать Дворцу второй шанс.

Леонару не удалось успокоить Солен, его реакция ее еще больше разозлила. Она не собирается совершать над собой насилие вторично. И не будет она пресмыкаться перед этими женщинами! Не умеет она этого делать. Очень жаль, но это явно была ошибка. Она не тот человек, ее миссия на этом закончится.

С этими словами она повесила трубку, положив конец разговору. Нет, вторично она не попадется в ловушку. Оптимизм Леонара ее раздражал. Раздражала его готовность видеть во всем плюсы, этот особый склад мышления, позволяющий считать, что в любом случае все будет хорошо. Какая наивность! Нет, далеко не все бывает хорошо. Земля вращается вовсе не так, как должна бы. Например, у приютских женщин нет ничего – ни денег, ни привязанностей, ни связей в обществе, ни образования. И хотя она сама живет в прекрасной квартире и у нее есть подушка безопасности в виде трех банковских счетов, разве она не несчастна, как никто другой в жизни?

Да без таблеток она порой не может утром встать с постели. Нет уж, хватит с нее этих разговоров, что все будет хорошо. Мир прогнил насквозь, вот единственная правда жизни.

У нее не было ни малейшего желания идти на поводу у Леонара. Всю жизнь ей приходилось делать то, что от нее ожидали другие. Адвокатом она стала, чтобы удовлетворить чаяния родителей. Ради Джереми она подавила в себе желание иметь ребенка. Самое время вступить на свой собственный путь, думать о своих желаниях. Научиться говорить «нет», наконец.

Только какой он, этот ее путь? В свои сорок лет Солен так и не смогла определить, кто она на самом деле. Она снова пойдет на консультацию к психиатру и скажет, что попробовала себя в волонтерстве, но этот путь ей не подошел. Она попросит дать ей другой совет и – выписать другие лекарства.

Надевая пальто, чтобы выйти из дома, Солен неожиданно нащупала в глубине кармана свернутый бумажный платочек. В нем оказалась начатая жевательная конфета «Харибо», полученная в подарок от маленькой девочки. Так и не решившись ее выбросить, Солен опустила ее в пустую банку из-под варенья. Она вспомнила взгляд ребенка. Что-то в этом взгляде тогда тронуло ее до глубины души. Тронул сам поступок, тронул так, что она не могла бы это выразить словами. На ум ей невольно пришел вопрос, что привело эту девочку в приют для женщин, оказавшихся в трудной ситуации? Как, интересно, протекает ее жизнь в этих стенах? Откуда она приехала? Что пришлось ей пережить? От чего она бежала, чтобы очутиться здесь? Давно ли она живет во Дворце?

Ей вспомнились последние слова Леонара: «дать Дворцу второй шанс». И ее гнев куда-то улетучился. Осталось любопытство. Желание узнать о приюте больше. «Завоевать доверие» – так, кажется, он сказал? В конце концов, на следующий четверг у нее не было никаких планов. Второй шанс – против конфетки «Харибо». Честная сделка. Солен взяла сотовый и послала Леонару сообщение, ограничившись двумя буквами: OK.

На следующей неделе Солен вновь переступила порог Дворца. Группка африканок устроилась в том же месте, что и в прошлый раз. Они пили все тот же чай и бросали на Солен все те же равнодушные взгляды. На этот раз она заколебалась. Немного помедлив, чтобы как следует овладеть собой, она приблизилась к ним, чтобы поздороваться. Голосом, который должен был произвести впечатление уверенного, Солен объяснила, что она публичный писатель и будет приходить к ним раз в неделю. Если кому-то из них понадобится ее помощь в составлении писем или других письменных документов, она будет рада оказать им эту услугу.

Женщины никак не отреагировали. Солен не была уверена даже, что они услышали, что она им сказала. Потом они обменялись несколькими словами между собой на незнакомом языке и кивнули. Затем продолжили свой разговор как ни в чем не бывало.

Солен постояла возле них еще какое-то время. Дело сделано. Она представилась. Потом она направилась к свободным столикам. На этот раз Солен не стала забиваться в угол, а села за стол посреди холла. Так любой ее сможет увидеть. «Нужно застолбить себе место, – советовал Леонар, – создать собственное пространство. Уметь себя правильно подать».

Солен много раз слышала подобные мудрствования, еще когда работала в адвокатской конторе. Быть убедительной с клиентами, держать голову высоко. Что-что, а это она хорошо усвоила. Но весь ее опыт совершенно бесполезен в этой обстановке. Стоило сменить один Дворец на другой, как правила поменялись. Наверное, придется их изобретать заново.

Пока Солен усаживалась на новом месте, она увидела боковым зрением хрупкую фигурку вязальщицы за кадкой с растением. Пальцы ее так и ходили в бешеном темпе. Теперь она занялась другим свитером – можно было подумать, что это будущая детская кофточка. Солен не решилась с ней заговорить. Женщина даже не подняла глаз, когда она подошла ближе. Лицо ее было настолько бесстрастным, что казалось почти нечеловеческим. Солен подумала, что она только что «пролетела» с африканками, так стоило ли напрашиваться на новое унижение?

Отказавшись от своего намерения подойти к вязальщице, Солен устроилась за своим столом. В тот же момент в другом конце большого фойе поднялась с места одна из женщин, пивших чай. Подойдя к Солен, она достала из кармана помятый кассовый чек. На прекрасном французском языке она объяснила, что постоянно ходит за покупками в ближайший супермаркет. Накануне кассирша ошиблась на два евро, пробивая ей йогурты – они шли по акции, и цена на них была ниже. В кассу стояло много народу, и кассирша отказалась вернуть положенную ей сумму. Она хотела бы написать жалобу руководству этого магазина.

Солен молча смотрела нее, задаваясь вопросом, не шутка ли это? Не хотят ли любительницы чая испытать ее на прочность? Заставить пройти боевое крещение? Нет ли во всем этом своего рода дедовщины, как в армии? Писать жалобу из-за двух евро… За вычетом стоимости почтовой марки, бумаги и чернил, не слишком-то много удастся им возместить…

Она уже собралась изложить женщине свои доводы, как вдруг та, словно прочтя ее мысли, добавила: «Мое пособие – пятьсот пятьдесят евро в месяц. С арендой за здешнее жилье и оплатой счетов на еду мне остается совсем мало». Солен внутренне напряглась. Положение этой женщины сводилось к трем буквам аббревиатуры, которая больно ударила ее, как пощечина. RSA[15]. Абстрактный прежде символ внезапно обрел реальное воплощение. С ее шестизначным годовым доходом Солен не была к этому готова. Ей вдруг стало стыдно, что она опустилась до такого гнусного предположения, что женщина хотела ее испытать. Вот оно, настоящее лицо нищеты. Оно не в газетах, не на телевизионном экране, а здесь, совсем рядом, стоит перед ней. В образе двух евро в кошельке этой женщины.

Молча Солен взяла у нее чек. Она обязательно этим займется. Включив компьютер, Солен принялась составлять жалобу.

Вечером, возвращаясь домой, Солен вспомнила о том, как ее охватил гнев, когда она принялась стучать пальцами по клавиатуре. Кассирша спешила, она не стала терять время, чтобы переделать чек и вернуть мелочь. Честно говоря, не настолько уж она и виновата. Скорее всего, она получает минимальную оплату труда, работает в отвратительных условиях. А всегда нужно работать быстрее, нельзя останавливаться. Куда уж там задумываться о двух евро, куда уж там задумываться о чаевнице-африканке.

В ней поднялась волна возмущения: это чувство удивило саму Солен. Вернее, не совсем возмущения, ей даже трудно было подобрать ему название. И вдруг она подумала, что этот гнев направлен далеко не только на руководство супермаркета. Он был направлен и на нее саму. Замкнувшись в своей маленькой жизни и своих маленьких проблемах, она не видела ничего вокруг, как на самом деле вращалась Земля. А ведь некоторые голодали, и у них были только пара евро на пропитание. Если бы Солен имела представление, хотя бы умозрительно, о таком положении вещей, она бы схлестнулась врукопашную с этой реальностью сегодня же, в самом центре Дворца.

Окончательно стемнело. Выйдя из метро, Солен прошла мимо булочной. Нищенка была тут, на своем обычном месте. Впервые за все время Солен замедлила шаг. Остановившись перед молоденькой бездомной, Солен вынула кошелек и полностью вывернула его содержимое в жестяную кружку.

Глава 7

Париж, 1925 г.

Бланш только что вышла в пронизывающую ноябрьскую стужу, несмотря на протесты Альбена. Он беспомощно вздохнул, глядя на черно-белую фотографию, висевшую над буфетом. Снимок, сделанный весенним днем почти сорок лет назад. Бланш и Альбен стояли рядышком в униформе Армии спасения. На ней – ни белого платья, ни кружев, ни муслиновой фаты. Бланш настояла, чтобы они поженились в форме. Как истинные солдаты. Ее гордый взгляд был устремлен в объектив, она стояла прямая, как ружейный ствол. Разглядывая черты жены, Альбен подумал, что она нисколько не изменилась. Годы и болезнь никак не повлияли на ее силу и характер. Его Бланш ни на йоту не утратила ту неиссякаемую энергию, которая ее переполняла в первые дни их знакомства.

С момента вступления в Армию спасения «маленькая светская львица» сразу же была замечена начальством. Оно высоко оценило ее усердие, решительность и находчивость. Защищая обездоленных, Бланш ни перед чем не останавливалась. Чего только она не изобретала: превращалась в журналистку, уличную певичку, публичного оратора. Переодевалась в женщину-сандвич и торговала журналами Армии, в создании которых сама принимала участие. Играла на гитаре или била в бубен, привлекая внимание людей на улицах. Она призывала парижан делать пожертвования в пользу бедных, собирала для них белье, одежду, продукты питания и обувь. «Нам нужно все, и немедленно!» Она всегда выступала на летучках и общих собраниях, обращалась к отдельным прохожим, совершала рейды по ресторанам и кафе.

Маршальша, встретившая ее несколькими годами раньше в Глазго и зажегшая в ней огонь веры в Армию спасения, предложила Бланш вступить в ряды ее ближайшего окружения. Вскоре девушка стала ее штабной помощницей и секретарем. Произведенная в капитаны в день своего двадцатиоднолетия, отныне она сопровождала своего командира во время всех ее перемещений. Благодаря одной из таких командировок в Швейцарию и пересеклись их пути с Альбеном.

В те времена Альбен Пейрон был еще курсантом Военной школы в Женеве. Призвание к общественному служению у него обнаружилось рано, почти с детских лет, и он встал под знамена «трех S», как говорили о тех, кто вступил в Армию спасения, в четырнадцатилетнем возрасте. В один из декабрьских дней 1888 года он вместе с другими учащимися его курса присутствовал на конференции с участием Маршальши. На сцене он сразу заметил молоденькую девушку в офицерской форме. Завороженная пламенной речью своей начальницы, она не видела ничего и никого вокруг.

Альбен же не спускал с нее глаз. Бланш была красива той особенной красотой – неброской, но неисчерпаемой. Он наслаждался созерцанием ее темных волос, матовой кожи, горящего взгляда из-под широкополой «Аллилуйи». Курсанты охотно посмеивались над этим претенциозным головным убором, Альбен же находил в нем изящество, особенно если он обрамлял личико со столь совершенными чертами. «Кто это?» – спросил он у своего соседа. Тот ответил, что эта девушка – штабс-капитан Руссель.

Бланш. Его Бланш.

Но та, кому предстояло стать его женой, не обращала на него ни малейшего внимания. Ни в тот самый день, ни в последующие. Альбен из кожи лез, чтобы попасться ей на пути, когда она куда-нибудь отправлялась по делам. Но безуспешно: Бланш интереса к нему не проявляла. А между тем он был хорош собой, этот высокий блондин с карими глазами. Альбен заразительно смеялся, и кровь в нем кипела. Темперамент у него был бурный, он распевал во все горло песни, устроившись на империале омнибуса, гонял во весь опор по пересеченной местности на «пенни-фартинге»[16], который отец подарил ему на восемнадцатилетие.

«Выбрось из головы, – посоветовал ему друг. – Она – не для тебя. Кажется, она уже разорвала одну помолвку с офицером. Никто ей не нужен – ни дети, ни муж. Она выбрала безбрачие».

Но вместо того чтобы отвратить от нее Альбена, слухи о девушке только разожгли его любопытство, как это бывает, когда ты все ближе и ближе подходишь к двери, которая остается закрытой. Бланш одержимая? Что ж, тем лучше. Он и сам из таких. И однажды вечером он осмелился с ней заговорить во время конференции, на которую пришел с единственной целью – с ней встретиться. «Мы сможем увидеться вновь?» – спросил он с бьющимся сердцем. Как ни удивительно, Бланш дала ему адрес, где он сможет ее найти поздно вечером. Альбен ушел, лицо его пылало. Ему хотелось петь. Каково же было его разочарование, когда выяснилось, что он приглашен не на частное свидание, а на митинг, на который она приглашала всех, с кем встречалась в тот день.

После митинга он вышел из зала мрачнее тучи. Бланш нагнала его на улице: у нее не было намерения его обидеть. Но она не из тех женщин, что играют с мужчинами, как кошки с мышками. Просто дело в том, что она не может ответить его надеждам. Всю свою жизнь она решила посвятить делу Армии спасения. И ничто не должно ее от этого отвлекать. Она никогда не станет матерью семейства, никогда не будет хранительницей домашнего очага. Она никогда не выйдет замуж.

Альбен был сильно разочарован, но понял. С уважением воспринял он ее решимость. Раз уж нельзя по-другому, Бланш предложила ему свою дружбу.

Дружба? Друзья у него уже есть. Нет уж, он благодарит покорно. Это его не устраивает.

Бланш смотрела, как он уходил. Что-то в нем ее тронуло, больше, чем она того бы хотела. Может, статная фигура, упорство, а может, улыбка? За силой его темперамента пряталась доброта, она это чувствовала. В другой жизни, может быть, в другом мире, между ними все было бы по-другому.

В этом, увы, для него места не было.

Она уже собиралась повернуть назад, когда заметила «пенни-фартинг», на котором ехал Альбен. Бланш замерла от восхищения. Она пока только слышала о таких технических новинках. Она немедленно догнала его.

Постойте!

Он казался удивленным. Подойдя поближе, Бланш стала рассматривать машину, забросав его вопросами: чей это велосипед, неужели его? Хорошо ли он умеет на нем кататься? Кто его научил? Она с любопытством осматривала непропорционально большое переднее колесо. До сиденья – полтора метра, попробуй влезь! Нужно много тренироваться, чтобы научиться садиться, объяснил он. Непросто и сохранять равновесие. Это чудовище крайне неустойчиво, нужно обладать акробатической ловкостью, чтоб им управлять. В глазах Бланш вспыхнули искорки. Ей много приходилось ходить пешком при почти полном отсутствии пассажирского транспорта. Ей не помешало бы обзавестись таким агрегатом! Сколько времени можно сэкономить… Времени, столь ценного для Армии спасения.

Решено: Бланш хочет научиться кататься. Она попыталась убедить Альбена стать ее тренером. Хватит всего нескольких уроков, пообещала она. Ведь она привычна к спорту: с детства каталась верхом, на коньках, занималась греблей.

Странная девица, подумал про себя Альбен. Но сколько в ней решимости! Он стал возражать, что ездить на такой машине не совсем прилично для женщины. Бланш в ответ расхохоталась. Если бы ее интересовало различие полов, разве пошла бы она в Армию спасения? Она не весенняя роза, которой требуется стеклянный колпак, как любила повторять Маршальша. Да, она слышала про эти вздорные теории, утверждающие, что езда на велосипеде наносит вред женскому здоровью. Доктор Тиссье, например, говорил, что велосипед можно называть «машиной бесплодия». Он недавно опубликовал свой труд «Гигиена велосипедистов», в котором говорилось, что регулярная езда может привести к эрозиям, кровотечениям, различным женским заболеваниям и воспалительному процессу у тех, кого он называл «тяжелоранеными дамами».

«Раненой» Бланш не стала. Она не видела в себе ничего от пола, который принято именовать «слабым». А единственной целью всех этих пустых разговоров она считала стремление оставить женщину пребывать до конца ее дней в подчиненном, унизительном положении, убежденности в собственной неполноценности. Она не хуже мужчины способна управлять велосипедом и обязательно докажет ему это. Альбен не знал, что ему делать. Он был наслышан об опасностях этого типа машин, широко разрекламированных в прессе, – огромный размер переднего колеса, высокая скорость, приводящая к частым авариям. Но он не знал о том, насколько Бланш упряма, упрямее его самого – это подтвердит вся их дальнейшая совместная жизнь, – и в конце концов, исчерпав все аргументы, он сдался.

Однако осталась проблема: в юбке Бланш не сможет крутить педали должным образом. В брюках было бы куда проще, но вот досада, брюки для женщин были запрещены. Закон запрещал все, что могло быть воспринято обществом как одна из форм извращения. Все заявки такого рода подлежали обязательному рассмотрению и, как правило, отклонялись префектурой полиции. Но Альбен еще не знал, в том 1888 году, что к голосованию уже готовился указ о частичном устранении этого запрета – в том случае, если женщина управляла велосипедом или поводом лошади. Так, вскоре предстояло совершиться мини-революции, небольшой эмансипации по части велосипедов и брюк.

Но пусть это пока и не так, Бланш найдет себе подходящую одежду! К дьяволу все их законы и преграды! Встреча была назначена.

На следующий же день Бланш присоединилась к Альбену на пустынной грунтовке городской окраины. Имеющая пологий спуск, она могла стать идеальной тренировочной площадкой. Девушка оделась в тунику, которую вполне можно было использовать для верховой езды. Он смотрел на нее недоверчивым, но в то же время веселым взглядом. Она его поприветствовала, приподняв шляпу «Аллилуйя», а затем аккуратно положила ее под дерево, чтобы та не помялась в процессе тренировки. Подойдя ближе, она с опаской взглянула на велосипед.

Альбен подал ей руку, помогая влезть на «гран-би»[17]. Бланш приняла ее, не догадываясь, что эту руку она берет на всю жизнь. В этот миг между ними произошло нечто большее, чем урок езды на велосипеде. Это было начало их союза, единения.

Закрутились педали. До чего же трудно сохранять равновесие! Бланш качается из стороны в сторону и, проехав метр-другой, валится набок. Альбен бросается к ней. Пустые хлопоты. Она уже поднялась. Курточка ее порвана, руки расцарапаны, но какое это имеет значение, она готова начать сначала. Еще раз, второй, третий. Бланш падает, встает, снова падает, снова встает, ничуть не отчаиваясь. Она хочет научиться.

И она научится. Упорство девушки поражало Альбена. После часа неудачных попыток Бланш наконец-то научилась вертеть педали. Поддав скорости, она впервые поехала, испустив победный клич.

На велосипеде ее охватило неведомое доселе чувство бесконечной свободы. Она вольна была выбирать себе движение, его скорость, направление. Именно так она и мечтала прожить свою жизнь – без всяких пут, с волосами, развевающимися по ветру. С велосипеда мир виделся иначе. И в тот день он показался ей необычайно прекрасным на этой удаленной от города дороге, рядом с человеком, которого она только что встретила. И видя, как она уверенно крутит педали, Альбен преисполнился уверенности – всю свою жизнь он хочет провести рядом с этой необыкновенной женщиной. Все в ней его восхищало: ее воля, пренебрежение условностями, внутренняя сила и эта странная веселость. Он все хотел о ней знать, все хотел с ней разделять.

Велосипед качнуло. Бланш теперь ехала под уклон, набирая скорость. Альбен побледнел, он не объяснил ей, как тормозить. Он побежал за ней со всех ног, надеясь ее догнать. Но велосипед разгонялся все сильнее. Наконец Бланш нашла тормоз и резко за него схватилась. В мгновение ока колесо было заблокировано, а велосипедистку резко бросило вперед; ее тело описало в воздухе полукруг, после чего она рухнула на спину.

Солнце.

Так Бланш вошла в жизнь Альбена. Солнце.

В ужасе, он подбежал к ней, ругая себя на чем свет стоит. Как мог он поддаться ее уговорам, велосипед слишком опасен для жизни… Но Бланш, покрытая ссадинами, в порванной тунике, почти не пострадала, во всяком случае, ничего не было сломано. Подавая ему руку, она снова его поблагодарила – никогда еще она не чувствовала себя настолько свободной.

Альбен молчал. Через мгновение Бланш уйдет. Наденет свою «Аллилуйю» и исчезнет. Командировка ее закончилась. Завтра она сядет в поезд и уедет в Женеву. Так и закончится их история, здесь, на сельской дороге, закончится, не начавшись. Альбен понятия не имел, как ее удержать. Ему столько надо было ей сказать, но ничего не получалось. Он собирался ей признаться, что видит себя рядом с ней и через год, и через десять лет, и через двадцать. Он хотел бы стать мужчиной ее жизни и никогда не отпускать от себя. Нет, он не собирается запереть ее дома в четырех стенах, он уважает ее свободу, ее борьбу. Нет, больше того, он будет ей опорой, поддержкой в ее борьбе. Вместе они столько сделают, осуществят самые грандиозные замыслы. Ему, правда, всего восемнадцать лет и он мало что видел в жизни, но в одном он уверен: он хочет быть рядом с ней с этого самого мгновения и до конца своей земной жизни.

Слова теснились у него в голове, жужжали как пчелы, но не могли вырваться наружу. Бланш уже уходит. Тогда он бросился вслед за ней и прокричал слова, которых сам не ожидал от себя:

Выходи за меня замуж!

Девушка обернулась, пораженная. Она не уверена, что правильно расслышала. Альбен прокричал их снова, внутренне холодея от своей смелости:

Выходи за меня замуж!

Во взгляде Бланш отразилось недоверие. Ей совершенно не до шуток сейчас. По правде говоря, никогда Альбен еще не был настолько серьезен. Он подошел ближе и заговорил: все, все ему в ней нравится. Все, что она думает и говорит, и в первую очередь – эта ее жажда борьбы, она превыше всего, его и ее – он готов это принять. Их брак не станет тюрьмой или рабством, он станет союзом, полным единением. Бланш никогда не будет покорной женщиной, домохозяйкой, она продолжит быть воительницей, будет сражаться с ним бок о бок. Они будут не просто супругами, а боевыми соратниками, солдатами, союзниками.

И хотя у него сегодня нет кольца и белых перчаток – ничего, кроме обещания создать союз, который будет больше, чем просто брак, – это будет проект новой жизни. У них будет один путь, рука об руку, во имя дела, которое они для себя избрали. Конечно, их ждет масса препятствий, огорчений и разочарований, но будут и победы. Он уверен. У Бланш такой же мощный темперамент, как и у него. В ней тоже пылает священный огонь. Вместе они станут вдвое сильнее. Поодиночке они не смогут этого достичь.

Альбен выпалил все на одном дыхании. На Бланш его слова произвели неизгладимое впечатление. В этот момент ей почудилось, что она читает в его душе больше, чем в душе какого-либо другого человека. Этот мужчина – такой же, как она, они с ним из одного теста. Он ее второе «я», с которым она только что познакомилась, ее родственная душа, встреченная этим вечером на уединенной сельской дороге.

Впрочем, ей не пришлось долго размышлять. Она даже не задумалась. Забыв о намерении не выходить замуж, о клятве, которая связала ее с Эванджелиной, Бланш произнесла слово, единственное слово, которое все изменило: «да».

Да, я готова идти с тобой.

Да, мы будем сражаться вместе.

Да, я стану твоим другом, партнером, соратником.

Да, я буду сражаться вместе с тобой на протяжении всей жизни.

Да, я этого хочу.

Так вперед!

Бланш сочеталась браком с Альбеном 30 апреля 1891 года на церемонии, которую они сами и организовали. В зал они вступили под барабанный бой в окружении соратников-салютистов. Грянула «Марсельеза». Они дали торжественную клятву вечного союза под сенью знамени «Крови и Пламени»[18] Армии спасения, вынесенного по такому случаю.

Союз их продлится сорок два года. Обещание, данное Альбеном будущей невесте на проселочной дороге, не будет нарушено. Каждое мгновение их семейной жизни станет нерасторжимой общностью двух бойцов.

В тот ноябрьский вечер 1925 года Бланш исполнилось пятьдесят восемь лет. Наблюдая, как жена исчезает в снежной мгле парижских улиц, Альбен думал, что с тех пор она ничуть не изменилась, это все та же юная и упорная девушка-солдат, укрощающая велосипед. И это не просто упрямство, это дар Божий, это великий мотор, понуждающий ее двигаться только вперед.

Бланш была серьезно больна, но она жила.

И у нее имелись грандиозные планы.

Глава 8

Париж, наши дни

Погрузившись в свой смартфон, Солен не замечала, как мелькали станции метро. Она только что прочла статью, озаглавленную «Женщины и неуверенность в будущем». С недавних пор эта тема стала для нее особенно актуальной. Результаты исследования вызывали тревогу: женщины всегда становились первыми жертвами нищеты, это они составляли большинство бенефициаров минимальных пособий по бедности, на них приходилось семьдесят процентов самых низкооплачиваемых рабочих мест. Более половины лиц, обращавшихся за материальной помощью и в банки продовольствия, были матерями-одиночками. И цифры постоянно росли. За последние четыре года они удвоились. Пропорционально этому возросло и обращение матерей с детьми с просьбой дать им место в приюте.

Удрученная этой статистикой, Солен резко подняла голову. Она только что заметила, что поезд остановился на станции «Шаронн», где ей нужно было выходить. Она выскочила из вагона и поднялась по эскалатору. Идя мимо супермаркета, она думала о письме, которое написала для «чаевницы». Когда в прошлый четверг она пришла на дежурство, женщина в окружении приятельниц сидела на прежнем месте. При виде Солен она встала, направилась к ней и просто сказала: «Деньги мне вернули».

И Солен улыбнулась своей победе – огромной и одновременно ничтожной. Победа в два евро, от которой у нее потеплело на душе. В ней словно зажглось крохотное пламя. Ей вспомнились процессы, которые она выигрывала, вспомнились миллионы, которые оспаривали противоборствующие стороны, вырывая их друг у друга, точно мячик во время игры в регби. Она думала о баснословных деньгах, которые удалось накопить ее клиентам, об огромных гонорарах на счетах ее конторы, о вечеринках в элитных заведениях, на которые ее приглашали и где шампанское лилось рекой. Свои победы она, конечно, праздновала, но ни одна из них по-настоящему не приносила ей удовлетворения. Она всегда оставалась в стороне, чувства ее молчали, словно под воздействием обезболивающего. Насчет этой победы Солен не могла такого сказать. Она вызвала в ней удивительное чувство: она оказалась на своем месте. В нужном месте. В нужное время.

Эта женщина не сказала ей «спасибо». Она просто налила чашку чая и поставила на столик, за который Солен только что села.

Сидя посреди большого фойе, Солен пила горячую сладкую жидкость, внутренне празднуя два отвоеванных евро. Чай оказался восхитительным, лучше всех бокалов шампанского, вместе взятых, и она смаковала его, наслаждаясь каждым глотком.

Минул уже месяц с тех пор, как она впервые переступила порог Дворца. Пришла пора обозначить свое присутствие здесь, «оставить метки», как советовал ей Леонар. Он правильно говорил, что постоялицы почти всегда подозрительны к чужакам, нужно заставить их привыкнуть к себе, завоевать их доверие. В целях «самоутверждения» Солен распорядилась напечатать небольшие вывески, что она будет здесь работать на постоянной основе, и развесить их в приемной.

Сегодня «чаевницы» поприветствовали ее. Вязальщица по-прежнему не подняла глаз – другое удивило бы Солен. Женщина с сумками спала в уголке, поджав под себя ноги. Сидя за столиком, отныне зарезервированным для нее, Солен увидела приближавшуюся сербку с ее невообразимой сумкой-тележкой. Она побледнела. К новым мукам она не была морально готова. Другие, куда более важные дела ждали ее – так ей хотелось надеяться. Солен попыталась спрятаться за экраном ноутбука, как вязальщица за цветочным горшком. Слишком поздно, сербка ее заметила. Она направилась прямиком к ней и уселась без приглашения. Солен сделала над собой усилие, чтобы не показаться слишком уж неприветливой. Она дипломатично объяснила, что у нее сегодня нет времени для продолжения чтения. Ведь на самом деле она здесь затем, чтобы писать. Да, она «публичный писатель» – эти слова прозвучали странновато, она их произнесла с таким напряжением, будто в них заключалась какая-то фальшь. Сербка кивнула. Писать – это тоже хорошо. Ей как раз нужно написать письмо. Письмо Елизавете, уточнила она. Но у нее нет адреса.

Хорошенькое дело, подумала Солен. Очередное мучение… Сербка, кажется, решила ее монополизировать ради своих глупостей. Она предпочла бы потратить время на что-то более полезное. Но в то же время как ей откажешь…

«Это кто-то из ваших близких, подруга?» – спросила она. Сербка покачала головой. Нет, это же Елизавета. Елизавета II. Английская королева. «Мне нужен автограф[19], – сказала она. – У меня много автографов, а вот ее – нет!»

Солен долго молчала, ошеломленная. У этой женщины ничего не было, она жила в приюте, о ее безрадостном пути Солен много чего порассказала директриса: эта несчастная испытала много лишений, побоев, дурного обращения, прошла через войну, воровство и проституцию, – эта женщина не придумала ничего лучше, чем попросить у нее подпись королевы на клочке бумаги…

Она не знала, что ответить. Этот «запрос» не просто поразил Солен, но и был ей крайне неприятен. Вроде бы сербка не производила впечатления безумицы. Казалось, она замкнулась в собственном мирке, который принадлежал только ей и который, возможно, служил тайным убежищем от мерзостей жизни.

Ей хотелось сказать клиентке правду: поступок ее глуп и напрасен, королева ни за что ей не ответит. Королева дремлет себе в своем дворце, не в таком, как у них, а в самом настоящем, за тридевять земель отсюда. Королева родилась в другом мире, где бомбы не разрывают детей на глазах у их матерей, где женщин не насилуют взводы солдат, перед тем как отправить их в дом терпимости. Солен хотелось сказать, что Елизавете глубоко наплевать на ее несчастья, на ее жизнь, на ее измученное тело, которое она тащит по земле, как свою сумку на колесах. Да, именно это ей хотелось сказать сербке, но она не сказала.

В конце концов, а почему бы и нет? Письмо королеве Англии – это лучше, чем два часа читать листовки и рекламные проспекты. Солен включила свой макбук и принялась печатать.

«Для Цветаны, – уточнила сербка, – через „ц“».

Солен не знала, с чего начать. «Дорогая королева Елизавета…» Не слишком ли фамильярно? Она стерла запись, начала снова. «Ваше Величество, превосходительство»? Вот этого она как раз и не знала. За пятнадцать лет адвокатуры ей приходилось иметь дело с самыми разными речевыми оборотами, но конкретно этого, она не знала. Правила светского протокола были ее досадным пробелом. «Следовало бы почаще смотреть светскую хронику по телевизору», – посетовала она. Порыскав по интернету, она пришла к выводу, что не стоит делать упор на пышных фразах вроде: «пусть Ваше Величество соизволит принять изъявления моего глубочайшего почтения» или «я имею счастье быть с самым искренним благоговением вашей покорной слугой». Может, это и в духе Букингемского дворца, но слишком далеко от Дворца женщины.

Закончив письмо, Солен зачитала его клиентке вслух. Цветана замотала головой. Не пойдет. Нужно писать на английском.

Солен замерла над экраном. Замечание не было лишено здравого смысла. Раз королева английская, то и писать нужно по-английски – ну разумеется.

В это время в фойе стремительно ворвалась женщина лет тридцати. Солен узнала в ней ту, что встретилась им с директрисой в первый ее день во Дворце. Она снова была не в духе и сразу бросилась к «чаевницам», крича, что эти «тетки» страшно орут, кухонная плита на третьем до сих пор разбита, да что они себе думают, ведьмы, считают, что они у себя дома, или что? У нее уже сил нет слушать, как они трещат до полуночи, ведь людям спать нужно, она лично пробовала заснуть, но не тут-то было, и хватит им бросать свои чертовы коляски в коридоре, в следующий раз она возьмет одну и продаст в интернете, может, это их чему-то научит! Вязальщица оторвалась от своих спиц, крик разбудил даже спавшую женщину с сумками, и та рывком поднялась. «Нельзя ли потише!» – возмутилась она. Молодая мгновенно дала ей отпор: «А ты-то какого черта даешь тут храпака? Здесь – общественное помещение, у тебя есть комната и кровать, а если любишь спать на скамейках, иди на улицу, заодно и место освободишь для кого-нибудь другого!» Женщина с сумками разозлилась: «Да что ты знаешь об улице, тебе не пришлось таскаться по улицам, дрянь ты такая!» – «Да уж моя задница повидала их достаточно, – не осталась внакладе молодуха, заорав еще громче, – не тебе чета!» – «Будешь сравнивать или что? Сколько раз тебя насиловали?» – не унималась женщина с сумками. Тут в дискуссию вмешались остальные «чаевницы». Словесная перепалка становилась все жарче. Недалеко было до рукопашной.

Солен перестала писать, завороженная этой сценой. Сидевшая напротив нее Цветана только пожала плечами – видно, привыкла. «Это Синтия. Разбушевалась. Она всегда такая». Находившейся за стойкой дежурной пришлось вмешаться. Она велела Синтии успокоиться. Она и так уже на месяц лишена посещений, будет продолжать в том же духе – ей грозит новое наказание. Сказав напоследок что-то грубое в адрес «теток» и женщины с сумками, Синтия в конце концов ушла.

В большом фойе снова воцарилась тишина. Солен заметила, что Цветаны рядом нет. Она куда-то подевалась со своей устрашающей сумкой, не дождавшись окончания письма. Солен просмотрела английский вариант, который только что завершила. И что ей с ним делать? Стереть? Отправить? Или сохранить до следующего раза?

Вторжение Синтии прошло холодным снегопадом. Вязальщица тоже ушла, собрав вещички. От «чаевниц» не осталось и следа. Время и ей идти домой. Она положила распечатанное письмо в сумку, надела пальто и тут вдруг заметила малышку с конфетами, которая вошла в фойе. Девочка шла за матерью и ела медвежонка из зефира, покрытого шоколадом. Проходя мимо Солен, она, как и в прошлый раз, протянула ей одного медвежонка из пакетика. Та взяла гостинец и попробовала с ней заговорить: «Как тебя зовут?» – спросила она. Девочка не ответила. Она направилась к лестнице и вскоре исчезла из виду.

Какой во всем этом был смысл? Солен не могла понять. Что-то важное ускользало от нее в этом странном месте, в поведении всех этих женщин, с которыми она вроде бы и контактировала, но оставалась для них совершенно чужой. Она не знала верного кода для расшифровки их душ, их поведения, не знала, как им воспользоваться, однако теперь, бесспорно, она знала одно: мало-помалу она займет свое место среди них.

Леонар был прав, подумала она, покидая Дворец.

Нужно время.

Глава 9

Сегодня утром это произошло. То, чего она боялась много лет. Она знала, что рано или поздно это случится – она с ним встретится. От общих друзей она знала, что он переехал в этот район.

Джереми, любовь всей ее жизни, о котором она никогда не забывала.

Утром она вышла из дома, чтобы наконец разделаться с письмом королеве Елизавете. После долгих раздумий она решила все-таки его отослать. В конце концов, она его написала, да еще и перевела. К тому же сербка имела право надеяться. Жизнь и так у нее отняла все, но оставалось право мечтать и уйти из этой жизни, заполучив несколько редких подписей коронованных особ. Да кто она, Солен, такая, чтобы открывать Цветане глаза на тщетность ее надежд? Чуть пустить пыль в глаза, принести немного Букингемского дворца в их приютский Дворец – это же все равно что добавить немного сахара в плохонький кофе: вкуса не исправит, но выпить будет легче.

Солен улыбнулась, написав адрес на конверте: «Елизавете II, Букингемский дворец, Лондон, Англия». Обратным она записала адрес Дворца женщины. И только тогда поняла, что не знает фамилии Цветаны. Она поставила свою. Если паче чаяния ответ придет, дежурная секретарша передаст ей.

Опуская письмо в ящик «Провинция и Зарубежье», Солен залилась хохотом. «Так вот чем я кончила?» – подумала она. Долгие годы учебы на юридическом факультете, конкурс адвокатов, продолжительная работа в конторе, синдром выгорания и реабилитационная терапия, приведшая ее в результате сюда. Не зря говорят: «ирония судьбы».

Она уже собиралась отойти от ящика, как вдруг на противоположной стороне улицы увидела его. Джереми. С ним была молодая женщина и ребенок лет двух. Солен застыла как вкопанная. Сердце ее болезненно сжалось, руки задрожали. Она продолжала стоять, охваченная ужасом, словно ослепленная автомобильными фарами лань на пустынной ночной дороге.

Джереми ее не заметил, он был слишком занят – подбирал пустышку, которую только что уронил малыш. Солен разглядела ребенка: точная копия отца, один в один. Второе издание его самого – свеженькое, лучистое, непереносимое для глаз торжество жизни и здоровья. Второе «я», которое неудержимо хочется прижать к себе и поцеловать.

Он не хотел ребенка, не хотел никаких обязательств, он так ей и сказал. И Солен приняла его выбор. Они жили отдельно, иногда встречаясь, чтобы разделить прекрасные моменты страсти. Они вместе путешествовали по Лондону, Нью-Йорку, Берлину, регулярно ходили на выставки современного искусства, ужинали в лучших ресторанах. И такая жизнь ее устраивала – по крайней мере, ей удалось себя в этом убедить.

Чужое счастье жестоко. Оно без всякой жалости протягивает вам зеркало. Одиночество Солен хлынуло горячей волной ей в лицо. Ребенка, которого он не хотел, он сделал другой. Вот в чем истина. Этот двухлетний малыш не просто доказательство его лжи, это доказательство его предательства. В этот миг Солен почувствовала себя опустошенной, пустой от этого ребенка, которого она никогда не носила, от всего того, чего она так ждала от него и чего он не делал. Ради его любви она делала только то, чего он от нее ждал. Подчинялась желаниям других, отрешившись от собственных. И по пути она потеряла ориентир. Здесь, на улице, пока она смотрела на Джереми, перед ее глазами пронеслась вся ее жизнь, в ускоренном темпе, словно фильм, в котором ей не нашлось никакой роли. Ведь это должна была быть я, сказала она себе, я должна была идти рядом с ним, я должна была подобрать упавшую соску. Я должна была говорить сыну: все, больше никаких конфет. Я должна была погружать пальцы в его взлохмаченные кудряшки.

Вот она, рана, на месте, все так же болит. Солен казалось, что ей удалось ее залечить семимильными шагами продвижения по службе, успешной карьерой. Как же она ошибалась! Несмотря ни на какие бальзамы и мази, рана заживать не собиралась.

«Время лечит все, все уходит», – говорится в песне.

Все уходит, кроме этого. Есть утраты, которые не забываются. Джереми – одна из таких.

Домой Солен вернулась в расстроенных чувствах. Она представляла квартиру Джереми, полную жизни и беспорядка, в разбросанных игрушках, наполненную детскими криками, где повсюду валялись пустышки, раскрошенное печенье. Ей хотелось выть волком. Она готова была вновь броситься в постель и рыдать весь день.

Каким-то чудом этот день оказался четвергом. Ей предстояло дежурство во Дворце. И это должно было ее спасти. До дежурства оставалось еще много времени, но какая разница, она придет пораньше. Все лучше, чем оставаться дома, оплакивая неудавшуюся жизнь.

Она покинула квартиру чуть ли не бегом. Проходя мимо булочной, бросила монетку нищенке и нырнула в метро. Больше не думать, погрузиться поскорее в чужую жизнь, как она раньше погружалась в изучение чужих дел. Не лучший выход, она знала, но больше ей не за что было зацепиться.

Поднимаясь по улице, ведущей во Дворец, Солен замедлила шаг. Она увидела вязальщицу, сидевшую прямо на асфальте. Перед ней на куске ткани были разложены ее работы: свитера для подростков и детей, пинетки для младенцев, кофточки, перчатки, шарфики, чепчики. Заинтригованная, Солен, немного поколебавшись, подошла ближе. Какая-то парочка с интересом разглядывала детские вещички. Каждому изделию была назначена цена. Ничтожная, символическая. Пинетки десять евро, жилетик за двадцать. А между тем каждая вещь была великолепно сделана, очень тщательно, с фантазией и вкусом. Солен представила, сколько они могли бы стоить в универмагах – в пять, а то и в десять раз больше. Свитера – настоящее произведение искусства, подумалось ей. У этой женщины золотые руки. Какой талант пропадает, какое жалкое найдено ему применение.

Она не осмелилась подойти ближе. Парочка принялась торговаться за детские пинетки, они просили сбавить цену вдвое. И вязальщица уже готова была уступить. Пять евро! Пять евро за пинетки, связанные вручную. Это была цена затраченного материала. Пять евро за часы работы настоящего мастера! Солен побагровела. Она почувствовала, что из глубины души поднимается волна гнева, того же, что охватил ее, когда она писала письмо администрации магазина по просьбе «чаевницы»! Это был приступ бешенства, с которым она уже не могла совладать. Она обратилась к парочке. Как им не стыдно торговаться? Ведь им пришлось бы заплатить в десять раз больше за такие пинетки в любой лавке центральных кварталов! Эти пинетки и связаны прекрасно, и шерсть самого высокого качества – шелковистая, мягкая. Пусть берут за десять или убираются к черту. Пара посмотрела на Солен с изумлением, как и вязальщица, которая недоумевала, чего ради она вмешивается? Покупатели бросили пинетки и, раздраженные, поскорее ушли, ничего не купив.

Солен продолжала стоять на тротуаре, не в силах двинуться с места. Вязальщица испепеляла ее взглядом. Она ни в чем ее не упрекала – упрекали ее глаза. Солен пробормотала какие-то извинения, она и сама не поняла, что это вдруг на нее нашло. По ее милости женщина только что потеряла пять евро, а теперь Солен знала цену пяти евро. Она собралась было уйти, крайне сконфуженная, но потом спохватилась. Она достала кошелек и сказала, что купит пинетки. Вязальщица посмотрела на нее с удивлением. Солен поскорее схватила шерстяные вещички и протянула ей купюру в десять евро.

Подходя ко Дворцу, Солен опять думала о Джереми, о ребенке, которого у нее никогда не было. И о пинетках, которые она только что купила. Хороший, возможно, но абсолютно пустой поступок.

Это семнадцатый размер, – сказала ей вязальщица, – для новорожденных.

Глава 10

Секретарша в приемной, похоже, удивилась, увидев ее так рано. «Я сегодня решила прийти пораньше», – просто сказала Солен. Конечно, она не стала ничего говорить ни о Джереми, ни о ребенке, ни о своем глубоком огорчении, ни о том, что она почувствовала, глядя на них. Не стала говорить об отчаянии, о пропасти, разверзшейся у нее под ногами. И не стала говорить о только что купленных пинетках.

«Очень удачно, – ответила ей сотрудница, – вас как раз уже ждет клиентка». Солен замерла от удивления. Надо же, впервые кто-то здесь ее дожидался, у кого-то возникло желание с ней пообщаться! Тем лучше. Сегодня ей действительно необходимо принести кому-то пользу.

Секретарша указала ей на женщину, одиноко сидевшую в фойе. Солен сразу узнала мать девочки с конфетами. Ребенок отсутствовал, сейчас обитательница приюта была одна. В этот ранний час в фойе было пусто, любительницы чаепитий еще не пришли. Ни женщины с сумками, ни нервозной Синтии. Солен подошла поближе. «Мне сказали, что вы меня ждете», – осмелилась она первой произнести фразу. Женщина словно выплыла из раздумий. «Вроде вы пишете письма, мне хотелось бы написать письмо сыну, в мою деревню». Солен кивнула и села возле нее. Теперь она получше разглядела ее: женщина была очень похожа на свою дочку, те же мелкие косички, тот же пронзительный взгляд. И та же печаль в нем, та же оторванность, как у всех, кто переходит поле жизни в одиночку.

Уже привычными движениями Солен установила ноутбук и крошечный принтер, который она стала с недавних пор брать с собой – легкий и удобный. Она запустила макбук. Подготовившись, она стала ждать знака от своей клиентки, что можно начинать.

Однако та ничего не говорила. Казалось, будто она не знает, с чего начать. Она казалась слишком взволнованной и беспомощной. И Солен не знала, как ей помочь. Опыта у нее не было – ведь послание королеве Елизавете и жалоба в администрацию магазина были первыми пробами пера, писать сыну куда труднее, чем королеве Великобритании, подумала она. Для начала она решила поинтересоваться у женщины, как зовут сына.

Халиду, – ответила та.

Едва имя было произнесено, как взор женщины одновременно и вспыхнул, и подернулся грустью. В ее глазах было столько любви, столько тоски, ей так его не хватало! В них было столько всего: вынужденный отъезд, долгое путешествие, чтобы сюда добраться, все те, кого ей пришлось оставить там, в деревне. Но главным, конечно, был Халиду, ее ребенок, ее возлюбленный сынок. Тот, кого она не смогла взять с собой. Тот, кого она мысленно сжимала в объятиях бессонными ночами. Простит ли он ее когда-нибудь? Ах, как бы ей хотелось ему объяснить, почему она уехала. Почему взяла Сумейю, младшую сестренку, а не его. Ей хотелось объяснить, что делают с маленькими девочками у них, в Гвинее. Она отлично помнит день своего четырехлетия, когда ее отвели в отдельную хижину и женщины держали ее за ноги. Ей не забыть той пронзительной боли, разодравшей ее надвое, от которой она потеряла сознание, боли, возобновившейся потом в день свадьбы, повторявшейся при каждых родах, словно непрекращающееся наказание за что-то. Мерзостная традиция, передававшаяся из поколения в поколение. Настоящее преступление против женственности.

Она не хотела подобного для Сумейи.

Нет, только не это. Только не для Сумейи.

Но она знала, что это неизбежно. В Гвинее почти все женщины изуродованы таким образом. Однажды она слышала цифру по радио: девяносто шесть процентов женского населения. В школу она не ходила, но поняла, что означает эта цифра. Она означала, что через это прошли ее мать, сестры, соседки, кузины, подруги. Иными словами, все женщины ее квартала, все, кого она знала.

А значит, и Сумейе тоже придется.

Напрасно она умоляла мужа. Она знала, что решает не он, а его семья. Увы, слишком поздно, сказал он ей, день церемонии уже назначен. По традиции, это будет возложено на бабушку с отцовской стороны.

И тогда, чтобы спасти Сумейю, женщина решила бежать. Одна подруга рассказала ей, как нужно действовать. «Ты можешь взять только одного ребенка, – сказала она. – С двумя не получится». Тогда она выбрала. Это был самый страшный, самый душераздирающий выбор в ее жизни. Необходимый, неизбежный и жестокий. Выбор, который станет ее тайным укором до конца дней.

Во Дворец она прибыла год назад после нескольких месяцев мучительного путешествия. Сумейя была спасена.

Для нее, напротив, жизнь остановилась. От того, что ей довелось пережить, оправиться невозможно. Она отсекла один из своих членов, как в прямом, так и в переносном смысле. Сердце ее оказалось разрезанным надвое – одна часть осталась в Африке, другая – поселилась во Дворце.

Солен слушала ее не прерывая, потрясенная. Да и что можно было сказать после такого? Теперь она понимала, откуда в ее глазах эта неизбывная тоска, которую она несет в себе, как крест на Голгофу. Крест миллионов изуродованных женщин, которых калечили на протяжении веков согласно изуверской традиции предков, сохранившейся и в современном мире.

Многие из них теперь во Дворце, сумевшие спасти своих дочерей от этой участи. Они бежали сюда из Египта, Судана, Нигерии, Мали, Сомали, Эфиопии, где эта практика по-прежнему распространена. Солен подумала о девочке, пересекавшей фойе с конфетами, которая и не подозревала, от чего спасла ее мать. Мать разорвала этот адский круг, разбила одно из звеньев зловещей цепи. Она освободила не только Сумейю, но и всех будущих женщин ее рода. Последующие поколения никогда этого не испытают. На самом деле имя женщины было Бинта, но все звали ее Тата[20]. Этим именем здесь называли всех африканок, и, помимо прочего, было в нем что-то обнадеживающее, защищающее, материнское.

Тата подняла глаза на Солен. Она ждала. Несколько мгновений назад они еще не знали друг друга. Теперь же Солен обрела статус хранительницы ее прошлого. И она не знала, что ей делать с прошлым Бинты. Какие слова найти для Халиду? Какими словами можно это выразить? Как беспомощны и жалки все на свете слова перед лицом такого страдания. Эта женщина только что раскрыла перед ней свою жизнь, как раскрывают страшную тайну, тяжкий груз, кошмар. И теперь она с надеждой в глазах ждала слов, в которые Солен облечет ее историю.

Напишите, пожалуйста. Скажите сыну, что мне так жаль…

И в этот момент, точно в этот момент, Солен почувствовала: стена между ними внезапно обрушилась. Бурные эмоции завладели ей. Прямо напротив Бинты она разразилась рыданиями, вернее, даже захлебнулась в переполнявших ее рыданиях. Это были не просто потоки слез, а что-то несравненно большее. В этих слезах было все: Джереми, ребенок, которого у них с ним никогда не будет, пинетки, которые она неизвестно почему купила. В них были страдания Таты, оскверненной в четыре года, была маленькая девочка с конфетами, был Халиду, оставшийся в Гвинее. И не только это, но еще и горе, которое переполняло ее, которое она больше не могла нести в себе, не могла больше прятать от посторонних глаз. И пришел час излить его на мир, выплеснуть все без остатка, извергнуть из головы, из своего тела целиком.

Ох, как же ей стало стыдно, стыдно рыдать перед этой женщиной, пережившей настоящий ад. Перед женщиной, которая вдруг обняла ее и стала утешать, как это могла делать только мать. Поплачь, сказала ей Тата, ну давай, поплачь. Тебе полегчает. Тогда Солен окончательно перестала сдерживаться, отпустив на свободу всю свою тяжесть, душевную и сердечную. Она словно стала кем-то иным – сплошным потоком горя, излившимся на плечо Таты, стала маленькой девочкой в ее взрослых материнских объятиях, она стала Халиду, Сумейей, стала всеми несчастными детьми в одном лице.

Такое с ней случилось впервые. Никогда и не перед кем она не показывала истинных чувств. Когда ее бросил Джереми, она ни словечка не сказала. Лишь сделала недоверчивое лицо, зато потом тайно плакала долгими бессонными ночами.

Но не здесь. Не сегодня. В объятиях этой женщины Солен утратила всякую сдержанность. Словно каким-то образом ощутила, что именно Бинта могла ее поддержать, понять лучше, чем кто-либо другой. Они почти не были знакомы, но стали вдруг очень близки, близки в этот самый момент. Словно сестры, которым нет нужды в словах. Никаких слов, только объятия и разделенный миг выплеска чувств.

Тут подошли «чаевницы». Удивленные, они не сводили глаз с Солен. Что могло тут произойти? Жестом Бинта сделала им знак отойти, как волчица, оберегающая детеныша. Дайте ей прийти в себя.

Одна из них – женщина, которой возместили два евро, – сходила за чашкой чая, вторая принесла бумажные платочки. Постепенно Солен начала успокаиваться. Глаза у нее были красные, распухшие. Какова ирония, подумала она, адвокатша в слезах посреди приюта для женщин в трудной ситуации. А ведь это она должна оказывать им помощь…

Плевать на правила, плевать на то, как нелепо это выглядит. У Солен возникло ощущение, что она освободилась от неподъемного груза, который несла уже много лет, слишком тяжелой брони, которую наконец-то сбросила здесь, у ног Бинты, в этом большом фойе. Она сразу почувствовала себя легкой, как физически, так и морально.

Благодаря выпитому чаю и бумажным платкам она скоро пришла в себя. Все это время Бинта о чем-то советовалась с африканками, обступившими ее тесным кружком. Нельзя оставлять ее одну, сказала Бинта остальным. Какое-то время они еще совещались, а потом Бинта подошла к Солен и произнесла решительным тоном:

Пойдешь вместе с нами на зумбу.

Глава 11

Париж, 1925 г.

Бланш вздрогнула под вязаной жакеткой. Альбен прав: ноябрьская ночь пробирала до костей. Холод проникал через кожу сапожек и подлезал под шерстяное пальто. Пронзал все тело, как лезвие ножа. Она больше не чувствовала ни ног, ни отяжелевших, промерзших рук. Пальцы шевелились с трудом. Но шевелить ими было необходимо. Сегодня она принимает участие в шествии команды «Полуночного супа» – новой атаки на голод и холод, которую они с Альбеном недавно придумали. Бланш решила сама проследить, как будут распределяться первые порции супа.

«Добрый вечер, госпожа генерал», – поприветствовала ее женщина-офицер.

Генерал. Бланш никак не могла привыкнуть, что к ней так обращаются. Нет, толики тщеславия она не была лишена, но сам титул вызывал у нее чувство особой гордости, в этом она могла бы признаться. Это было самое высокое офицерское звание в Армии спасения на национальном уровне. И титул, и ответственность они разделяли вместе с Альбеном, впрочем, как и все остальное. В общем, те, кого прежде именовали неопределенным собирательным «Пейроны», точно они составляли некое единство, оказались на вершине офицерской иерархии, став во главе национальной Армии спасения.

Путь их был долог и отнюдь не усеян розами. В годы, последовавшие за их свадьбой, Армия салютистов знавала далеко не лучшие дни. Из-за нехватки средств она едва не распалась. Почти везде один за другим закрывались опорные пункты. Города Франции, а особенно деревни, всячески сопротивлялись движению, возглавляемому английским пастором. И в особенности Париж. Париж, который Бланш любила как никакой другой город. Париж, которого она почти не знала, но где каждый камень мостовой казался ей до боли родным. Из всех битв, которые ей пришлось выдержать на своем пути, битва за Париж была для нее самой выстраданной. Париж, в котором социальное неравенство цвело пышным цветом, где жизнь обездоленных отличалась особой жестокостью и несправедливостью. Битва за Париж станет главной целью ее жизни.

За это время Бланш родила шестерых детей. Верная своим принципам, она не прерывала работы в Армии спасения, продолжая делать сборы в провинциях, за рубежом, не считаясь ни с постоянным недосыпанием, ни со все ухудшавшимся здоровьем. Почти постоянно беременная, она нередко отлучалась с очередной конференции, чтобы родить, а потом, едва оправившись, тут же отправлялась на новую битву.

Что до Альбена, то он, ничуть не изменив своим обещаниям, оставался ее верным и преданным соратником. Он всегда готов был подменить Бланш возле детей, чтобы каждый из супругов мог с полной отдачей исполнять свои обязанности. С годами их союз стал только крепче и слаженнее, они были как два музыкальных инструмента, как два велосипедных колеса, совершающих синхронное движение.

В конечном счете их усилия окупились сполна. После многих лет неудач и отступлений Армия спасения познала период необычайного взлета. Под эгидой Пейронов наступила эпоха грандиозного строительства, осуществления самых смелых проектов. Бланш и Альбен основали Народный дворец в парижском квартале Гобеленов, это был общественный приют для мужчин, оставшихся без жилья, а также женский приют на улице Фонтен-о-Руа. Под руководством генералов Пейронов в провинциях появились новые странноприимные дома и дома общественного призрения: в Лионе, Ниме, Мюлузе, Гавре, Валансьене, Марселе, Лилле, Меце, Реймсе. Пейронам принадлежала идея создания таких проектов, как «Гардероб бедняков», позволявших распределять среди неимущих мебель и одежду, а также «Полуночный суп»: котлы громыхали по ночным парижским улицам, чтобы накормить горячей похлебкой самых обездоленных.

Этой ночью их собралось особенно много; все толпились возле огромного «норвежского котла», покрытого тряпками, что-то вроде примитивного термоса, поставленного на ручные носилки. Выстроившиеся в длинную очередь нищие ждали своего половника супа, который часто был их единственной едой за день. Офицеры Армии спасения тем временем распределяли одеяла и хлеб. Две сотни порций супа для двухсот желудков. Этого слишком мало, Бланш знала. Ведь от голода страдали тысячи. «У меня нет денег», – пробормотал бездомный, отодвигая протянутую миску. «Мы не продаем, мы даем суп даром», – отвечала Бланш, дуя на посиневшие пальцы.

По тротуару скользили редкие прохожие, спеша по домам. Они не останавливались. Бедность вызывала страх, пугала, им хотелось от нее поскорее отмахнуться. Близилась полночь. Скоро улицы вновь станут шумными и оживленными. Театры и кабаре выпустят из своих объятий публику, которая поспешит нырнуть в свои уютные гнездышки. При этой мысли сердце Бланш болезненно сжалось. Кто из них подумает об этих пяти тысячах бездомных, которые останутся на пустынных улицах, не имея ни крыши над головой, ни постели?

Бланш хорошо знала ночной Париж. Исходила его вдоль и поперек, уж конечно, вдали от площади Согласия и Елисейских Полей, она знала настоящий ночной Париж. Она поднималась по улицам Бьевр, де Труа-Порт, Фредерик-Сотон, пробиралась между кафе площади Мобер, где сидя спали десятки женщин и мужчин, уронив головы на сложенные руки. Да, вино и согревает, и позволяет расслабиться. Бланш пробивала себе путь среди однородной, неразличимой массы людей, и каждый раз это зрелище заставляло ее вздрагивать. Многие к этому привыкали – она так и не смогла. Затем она шла по мостам у собора Парижской Богоматери, переходила на правый берег с черными узкими переулками Центрального рынка. «Чрево Парижа» хранило в мрачных своих закоулках целый сонм несчастных, нашедших прибежище в холоде и грязи.

Она по-прежнему сохранила способность сострадать. Сопереживание чужому несчастью никуда не делось. Бланш была подобна резонатору, отзывавшемуся на страдание других. При контакте с ней оно становилось еще ощутимее, множилось в сотни раз. Трудно было этому «генералу» уснуть в своей постели, потому что она знала, что многие ей подобные спят на улице. И когда они мерзли, тело ее тоже сотрясалось от дрожи.

В особенности ее трогала судьба женщин. Все они были ее уличными сестрами, ее slum sisters[21], как их называли англичане. В каждой из них она узнавала себя. В каждой Бланш видела вариант ее самой, которую не пощадила жизнь. Разбитый горшок, который она так хотела бы склеить.

Часто Бланш вспоминала проститутку, которую встретила на бульваре де Ла-Виллет, в то время когда она была молоденьким курсантом, только что вступившим в Армию спасения. Сидя на скамейке в разорванном платье, женщина горько плакала. Очень взволнованная, Бланш подошла к ней и, охваченная внезапным порывом, крепко обняла ее. Ей больше нечего было предложить несчастной, кроме объятий, кроме этого ничтожного и грандиозного жеста, означавшего: я с тобой.

Бланш душой всегда была с ними. И в ту ледяную ноябрьскую ночь она продолжала делать обход своих бездомных. Альбен придет в ярость, когда она вернется лишь к утру, измученная до предела, задыхающаяся от кашля. Неважно. Она знает, что ее место здесь, а не в теплой постели. Кортеж с супом остановился в убогом предместье Тринадцатого округа, уродливом, как все, отмеченное печатью бедности. Только Бланш подошла к какому-то полуразвалившемуся бараку, как вдруг до нее донесся из темноты тоненький детский голосок. Она содрогнулась. Родившая шестерых детей, она не могла ошибиться – он принадлежал новорожденному. Бланш могла бы побиться об заклад, что младенцу не было и месяца. Пробравшись между картонными листами и вздувшимся толем, она разглядела на матрасе, лежавшем прямо на земле, крохотное тельце, дрожавшее от холода. Рядом с ним была молодая мать, бледная, невероятно худая. Да, ей приходится спать практически на улице с самого момента родов, сказала она, не переставая кашлять. Бланш взяла ребенка на руки, пытаясь его согреть. Нужно в больницу и как можно скорей, сказала она. Да я уже ходила, ответила молодая мать. Там нам места не нашлось.

Тогда Бланш решила поскорее отвести ее в женский приют на улице Фонтен-о-Руа, который они с Альбеном основали несколько лет назад. Расположенный в тупике, этот дом хорошо отапливался и предоставлял бездомным двести коек. В нем часто можно было найти работниц магазинов, уличных продавщиц безделушек и газет, работниц, оставшихся без семей, лишившихся работы служанок, недавно приехавших в Париж провинциалок, привлеченных миражами столицы. Ровно столько жертв жилищного кризиса, сколько большой город способен выплюнуть на ледяные мостовые.

Когда Бланш и молодая мать наконец прибыли на место, оказалось, что ничего невозможно сделать. Приют просто брали штурмом, призналась ей заведующая – женщина-офицер Армии спасения, поэтому они были вынуждены отказывать всем, кто к ним обращался. Вчера они отказали двумстам пятнадцати бездомным, например. Чтобы всех разместить, необходимы два или три подобных приюта, не меньше. Молодая мать, без кровинки в лице, крепче прижала к себе ребенка, который опять начал плакать. Какая-то нищенка, которой тоже не удалось раздобыть койку в тепле, кивнула на ребенка и бросила: «Теперь тебе осталось только выбросить его в сточную канаву!»

Фразу нищенки Бланш никогда не забудет. Эти слова будут ее преследовать вечно.

Отовсюду – из сумки, карманов – Бланш стала вытаскивать все, что находила: мелочь, купюры – и дала все это молодой матери. Может, этого ей хватит, чтобы найти приют на несколько ночей в какой-нибудь теплой харчевне. Это было всего лишь жалкое пожертвование, временное и призрачное. Бланш хорошо это знала. Рано или поздно женщина снова вернется в свою жалкую времянку Тринадцатого округа. Провожая взглядом удалявшуюся молодую мать с прижатым к груди ребенком, Бланш почувствовала, что силы готовы ее покинуть. Провести всю жизнь в борьбе, и ради чего, ради вот этого? Так значит, от этого «правого дела» нет никакого толка? Столько лет, проведенных в бесконечных сражениях против нищеты, столько лет безграничной веры в дело Армии спасения, и ради чего? Зачем все это продолжать? Ведь разве ребенок, умирающий от холода, это не воплощение всего человечества, которое она тщетно надеялась спасти? Это было поражение, провал, самое жестокое заблуждение, которое ей когда-либо доводилось переживать. Она хотела изменить мир! Какое тщеславие! Вся ее деятельность – это капля воды в океане людского горя. В тот момент все ей показалось бесполезным и напрасным.

Охваченная отчаянием, Бланш села на скамейку. Медленно занималась заря. От холода все члены ее настолько онемели, что она больше не чувствовала ни рук, ни ног. Уныние, страшное открытие, которое она только что сделала, настолько парализовали ее волю, что у нее не было сил даже вернуться домой. Она стала рассматривать газетчика, который с первыми лучами солнца начал раскладывать свой товар. Ему не было и шестнадцати. Вот бедолага, подумала она, ведь он весь день проведет на улице. Кто знает, где ему пришлось спать этой ночью? И таких, как он, тысячи. Она подумала о собственных детях, большинство которых уже вступили в Армию спасения. Какой самообман. Она должна была их отговорить делать это.

Подойдя к юному продавцу газет, Бланш протянула ему кусочек хлеба – все, что осталось от раздачи «Полуночного супа».

Мальчишка удивленно на нее посмотрел. Взяв горбушку, он принялся с жадностью ее поглощать. Бланш растрогали его еще юношеские черты лица, глаза, сохранившие детскую чистоту. Жизнь не успела его испортить – скоро это непременно произойдет, – с горечью подумала она. Ребенок улыбнулся ей потрескавшимися губами и протянул газету в знак благодарности. Нет, ей не нужно. Возьми. Сможешь ее продать, – настаивал тот. Он не нищий, хотя и одет в грошовую одежду. У него есть гордость. Тронутая этим достоинством, Бланш взяла газету, прежде чем распрощаться с мальчишкой.

Потом она вернулась к себе, падая от усталости. Начинался новый день. Альбен тоже дежурил всю ночь, видно, пришел только на рассвете и сразу завалился спать. Бланш знала, что ей заснуть не удастся, нечего и пытаться. Она прошла на кухню и приготовила кофе. От горячей жидкости ее нутро немного оттаяло, к рукам и ногам вернулась чувствительность. Она положила газету на стол и стала равнодушно ее листать, не переставая думать о матери и младенце. Сколько смогут они продержаться на таком холоде? Какую жатву мертвецов соберет эта зима? Сколько мужчин, женщин и детей умрут только потому, что им негде переночевать, – как те несчастные восьмидесятилетние сестры, которых нашли без признаков жизни в поле под Нантером? Бланш их хорошо знала. Двух старух-близнецов, видимо, только что выгнали, а им некуда было идти. Они никогда не расставались, ни разу в жизни. Вот и умерли вместе, в снегу, холодной зимней ночью.

Почерневшими от типографской краски пальцами Бланш продолжала рассеянно перелистывать газету. Вдруг внимание ее зацепили несколько слов: Скандал на улице Шаронн… есть люди, умирающие от холода. Бланш замерла, поставила чашку на стол.

Альбен проснулся. Он услышал шум на кухне. Поднявшись, он увидел жену – та стояла, пребывая в необычайном волнении. Ясно было, что она не спала всю ночь. Дрожа, не потрудившись даже его поцеловать, она протянула газету.

Прочти, – сказала она. – Прочти и одевайся.

Пошли туда.

Глава 12

Париж, наши дни

Идти с ними на зумбу! Только этого не хватало. Сопротивляясь напору Бинты, Солен стала горячо возражать: она никогда не пыталась заниматься танцами, у нее отсутствует чувство ритма, да она скованная, как деревяшка. Но «африканские тетки» не оставили ей выбора. Раз уж решила Бинта, это не подлежало обсуждению. Тогда Солен стала говорить, что у нее нет подходящей одежды, что она не знает ни движений зумбы, что это вообще такое.

Пойдешь! – ответила Бинта, закрывая дискуссию. – Это пойдет тебе на пользу.

«А вещички мы тебе одолжим», – прибавила «женщина с двумя евро», протягивая ей пару легинсов. Бинта предложила ей свою футболку, вызвав у подруг взрыв веселья. «Дай уж ей лучше маечку Сумейи! Да она на десять размеров меньше тебя!» Все дружно рассмеялись. Бинта пожала плечами, проигнорировав насмешку. «Кто мог знать, что ты окажешься такой тощей!.. Ну-ка поживи месячишко с Татой, – подлила масла в огонь „женщина с двумя евро“, – уж она тебе сварганит свое футти[22] и печенья напечет… так что килограммы обеспечены!»

И Солен уступила. Письмо Халиду она напишет в следующий раз, сегодня она писать была не в состоянии.

Занятия по зумба-фитнесу проводились раз в неделю во дворцовом спортзале. В них могли принимать участие не только жители квартала, но и служащие, таково было решение директрисы, которая считала, что живое общение между постоялицами и «свежими людьми» было для первых крайне полезным. И многие работники приходили на занятия, например, секретарша из приемной. Маленькая Сумейя тоже присутствовала на этих тренировках: она только пришла со школьных занятий и перекусывала, сидя рядом с Вивьен – вязальщицей, которая сама не танцевала, однако наблюдала за действом, пристроившись в уголке со своими спицами. Похоже, ей нравились музыка и вообще царившая там атмосфера.

Бинта представила Солен преподавателю. Фабио оказался двадцатисемилетним парнем атлетического сложения, говорившим с легким и приятным бразильским акцентом. «Молоденький и красивый», – подумала Солен. Увы, она сегодня была далеко не в лучшей форме в своих свободных легинсах и футболке, болтавшейся на ней, как ночная рубашка. Фабио принял ее почти восторженно. «Мы собираемся здесь не для того, чтобы обсуждать друг друга, – сказал он ей, – а чтобы развлекаться. У нас нет места неприятностям и огорчениям. Все заботы мы оставляем в раздевалке».

Солен встала в самой глубине зала, но Фабио вытащил ее в первый ряд. «Лучше стой здесь». Она покорилась, похолодев от ужаса. Тренер подключил свой айфон к усилителям, и заиграла песня Рианны[23]. В мгновение ока музыка заполнила все пространство. Ритмичная, зажигательная песенка говорила о бриллиантах, о том, как легко сделать свой выбор в пользу счастья. «Взгляни на нас, взгляни, как мы переливаемся на солнце, взгляни, как мы прекрасны и полны жизни», – пела певица на английском языке. Но у Солен не было времени вслушиваться в слова, она пыталась, как могла, подражать движениям Фабио. Хореографию юноши невозможно было передать словами, он пустился в какой-то бешеный танец, словно был во власти потусторонних сил. Энергия его подхлестывала и других, он напоминал заряженную до предела батарейку.

Солен растерялась. Слишком много па, позиций и элементов. Все новое, все идет слишком быстро. Она еще не закончила одно движение, как Фабио уже переходил к следующему. Для выполнения всех этих па требовались одновременно чувство ритма, координация и непринужденность. И ничего из этого набора у нее не было. А вокруг нее «африканские тетки» двигались в привычном для них ритме и с необычайной сноровкой. Солен обливалась потом, задыхалась. Нет, никогда ей этому не научиться.

«Да не волнуйся ты так, – сказал ей Фабио в перерыве между двумя песнями. – Это лишь вопрос тренировки. Сосредоточься сначала на ногах. Руки – потом». Солен кивнула и начала все сначала. Перед африканками ей не хотелось опозориться. То, что они ее сюда привели, это ведь было не просто так. Приглашение на танцы означало своего рода посвящение. Этот акт как бы говорил: в этом месте ты теперь своя.

А значит, Солен нипочем не сдастся.

С красными глазами, оттого что она много плакала, с мокрыми, взлохмаченными волосами, задыхающаяся, на грани обморока, одетая как огородное пугало, она все-таки продолжала танцевать. И главное, она начинала ощущать что-то вроде странного удовлетворения, удовольствия от того, что и ее захватил всеобщий энтузиазм. Была эта удивительная музыка и Фабио, были «африканские тетки», была малышка Сумейя. Была и вязальщица, подыгрывавшая в такт длинными спицами. Солен улыбнулась. Она разбита вдребезги, разбита на мелкие кусочки, но она жива. Сердце ее колотится в бешеном ритме, легкие работают во всю мощь, кровь стремительно несется по венам. Мускулы ее напряжены до судорог, она чувствует боль в местах, о которых прежде и не подозревала. Ей кажется, она только что вышла из долгих месяцев полного оцепенения – так, наверное, чувствует себя белый медведь, изгнанный охотниками из берлоги. Так, наверное, чувствовала себя Спящая Красавица, пробудившись после столетнего сна.

Она прыгала, хлопала в ладоши и топала подошвами, махала руками и ногами, спотыкалась, выбивалась из ритма, снова подхватывала его, поднималась. Солен забывалась в этом бешеном танце африканок, и внезапно ей стал открываться его истинный смысл – это был огромный кукиш, показанный всем их несчастьям, «победоносный жест», гордо вздернутый перед нищетой. Здесь больше не было женщин, изуродованных в раннем детстве, не было токсикоманок, проституток, не было бывших бездомных, здесь были только живые тела в мощном движении танца, отвергавшие предопределенность, это были тела, которые громко выражали свою жажду жизни. И Солен была среди этих женщин Дворца, и она танцевала так, как не танцевала ни разу в жизни.

Занятие кончилось под гвалт оголтелых криков и бешеных аплодисментов. Солен сама себя не узнавала. Она понятия не имела, сколько прошло времени. Час? Два?

Внезапно наступила тишина, зал опустел. Приютские разбрелись по этажам, служащие и пришедшие со стороны покинули зал. Бинта увела Сумейю, вязальщица собрала свои клубки и ушла. Фабио тоже. У Солен даже не было времени переодеться, чтобы вернуть африканкам одолженную для занятия одежду. «Отдашь в следующий раз», – сказала ей молоденькая служащая приемной, поправляя на голове скромный платочек, закрывавший волосы. «Для дебютантки ты отлично справилась». Солен улыбнулась. Она знала, что это далеко не так, но поддержка девушки ее глубоко тронула. Была в ее лице какая-то мягкость, доброта, которая располагала. За все это время им ни разу не представился случай как следует познакомиться, поближе узнать друг друга.

«Меня зовут Сальма», – добавила молодая сотрудница, протягивая ей руку. Солен с радостью ее пожала.

Они вместе направились в большое фойе, обсуждая, какой изломанной Солен себя будет чувствовать завтра. Сальма призналась, что после первого занятия она два дня едва могла ходить. Потом она указала ей на небольшой японский ресторан, как раз напротив Дворца. У сотрудниц Дворца был обычай собираться там раз в неделю после занятий зумбой. Это не самого высокого класса заведение, но за семь с половиной евро можно было заказать совсем неплохое суши, притом место было тихое, а хозяйка приветливая. Так что если она не против…

Солен засомневалась. Было уже довольно темно. Она подумала, что сейчас вернется в свою пустую квартиру, где ее никто не ждет. А у нее не было ни малейшего желания туда возвращаться. Ей вдруг захотелось еще немного тепла после этого бесконечного дня. Не так уж часто, подумала она, тебе доводится в один день встретиться со своей огромной любовью на улице, купить пинетки для ребенка, которого у тебя украли, заливаться слезами в объятиях незнакомки, а потом взять первый урок зумбы вместе с «африканскими тетками».

И она приняла предложение Сальмы. Она и сама не помнила, сколько месяцев уже не была в ресторане, однако сегодня Солен чувствовала себя на это способной. И потом, кто знает? Не заведет ли она себе там еще и новых подружек?

Глава 13

В японском ресторане они задержались допоздна, так много оказалось у них тем для разговоров. Коллег Сальмы звали: Стефани, Эмилия, Надира и Фатумата. Они были – социальным работником, педагогом младшей возрастной группы, секретаршей и бухгалтером. Все они признались, что очень ценили эти сборища в расслабленной обстановке ресторанчика после напряженного и изнурительного труда в приюте. Там, во Дворце, все совсем не так, как в других местах, жизнь там проявляется в весьма суровом обличье, чувства становятся в десятки раз интенсивнее. Отсутствие даже самого необходимого и крайняя нищета приютских женщин делают отношения между ними и сотрудницами натянутыми до предела. Да и что говорить, попадаются «экземпляры», с которыми непросто найти общий язык.

Ну и конечно, в результате разговор зашел о Синтии – он всегда сводился к Синтии, уточнила Сальма. К бешеной Синтии. У Солен все еще стояли в ушах ее громкие крики в большом фойе. Вот и сегодня опять с ней произошел неприятный случай, вздохнула Стефани. Синтия выкинула все, что находилось в общественном холодильнике на третьем этаже. Просто неизвестно, что с ней дальше делать, продолжила она. Сколько раз ее уже наказывали! В следующий раз ей непременно грозит исключение. Но отсюда исключить кого-нибудь не так уж просто, будет куча последствий. Это станет исключительным случаем за все время существования приюта, ведь его назначение принимать, а не изгонять.

У большинства местных женщин единственная сокровенная мечта – обзавестись собственным жильем. В приюте они оказались не по собственному желанию, а из необходимости. Это так, времянка. Зал ожидания в надежде на лучшую жизнь. И ожидание может длиться очень долго, иногда годами. Но, как ни странно, некоторым бывает в итоге трудно расстаться с приютской жизнью. Вот, например, одна жиличка после восьмилетних сражений с администрацией мэрии наконец получила вожделенное право на социальное жилье[24], которого так долго добивалась. Но формально переехав, все дни она продолжала проводить во Дворце. В новом округе она никого не знала. Она чувствовала себя одинокой и сильно скучала по подругам. Здесь, говорила она, всегда есть с кем перекинуться парой слов. И потом, в приюте много разных курсов, занятий, мероприятий. Во Дворце всегда народ, там – жизнь.

Сальма, как никто, могла это подтвердить. Она много времени провела в приюте, прежде чем ей предложили должность. Во Дворце она жила с детства, прибыв сюда с матерью в качестве беженцев из Афганистана, где тогда шла война. Она прекрасно помнила день, когда впервые переступила порог Дворца. Она подошла к огромному роялю, заворожившему ее: никогда раньше она не видела подобного музыкального инструмента. Протянув руку, она нажала клавишу. По залу прокатился мощный звук. Мать тотчас велела ей прекратить, но тогдашняя директриса, сказала ей несколько слов на пушту[25], который немного знала: «Не мешайте ей. Пусть поиграет». И прибавила: «Вы здесь у себя дома».

Так девчушка и выросла между огромным роялем и квартиркой-студией в двенадцать квадратных метров, которую им выделили. Ни Сальма, ни ее мать не говорили по-французски. Для того чтобы научиться читать, ребенок старался разбирать буквы на дощечках-вывесках комнат своего этажа; на каждой двери комнаты имелись таблички либо с именем ее владельца, либо с каким-нибудь изречением. В итоге она выучила все их наизусть. Дворец стал для нее одновременно и площадкой для игр, и домом – необозримым полем для исследования нового мира.

Она очень сильно привязалась к горничной Зохре, к которой убегала, когда ссорилась с матерью. Та ее утешала грибиями, маленькими песочными печеньями, которые всегда держала в кармане халата. Сальма их просто обожала, эти алжирские миндальные сладости. Ей запомнились татуировки хной, покрывавшие лоб, подбородок и руки Зохры, которые, как та утверждала, уберегали от порчи. Она и по сей день трудилась во Дворце. Проработав в приюте более сорока лет, она считалась старейшей служащей. Зохра знала всех и вся и хранила секреты приютских. Говорила она мало, зато умела хорошо слушать. Зохра говорила, что если собрать все слезы тех, кто перед ней их проливал, можно было наполнить целый бассейн. К услугам Зохры прибегали также, чтобы улаживать ссоры. Старуха никогда не вставала на чью-либо сторону, была мудрой и беспристрастной. Пообщавшись с ней, даже самые вздорные и крикливые утихомиривались, становились мягче. Через несколько месяцев она должна была уйти на пенсию, а значит, целая страница истории Дворца будет навсегда перевернута. А вместе с ней уйдет в небытие и частичка детства Сальмы.

Имя Сальма на арабском языке означает «полноценная, с хорошим здоровьем». Своим именем она очень гордилась. Она рассказывала, что в ее краях женщины обычно лишены своих имен, своей идентичности. В афганском обществе те, кто не принадлежит к семье, не обязаны знать имен соседских женщин. Их зовут по именам мужей. Она либо «жена такого-то», либо «дочь такого-то», либо его сестра. В сомнительных случаях просто «женщина». У афганок вовсе нет своего места в общественном пространстве. Особенно актуальна эта традиция в сельской местности, где живет три четверти населения. И везде женщины этим недовольны, они борются за признание их идентичности, борются за свое право на существование.

Здесь, во Дворце, Сальма не была ни «сестрой», ни «дочерью». Она была просто самой собой – Сальмой. Она твердо стояла на ногах, и ей это очень нравилось. И она чувствовала огромную признательность по отношению к стране, которая приняла ее в свое лоно.

После десяти лет жизни во Дворце Сальма приобрела совсем другой статус. Теперь она была полноценной служащей – профессиональной ассистенткой – так называлась ее должность. На нее брали только тех работниц, которые имели личный опыт. По словам директрисы, у Сальмы был «уникальный личный опыт». Под этой размытой формулировкой скрывался тот факт, что она прекрасно понимала все муки, связанные с бродячей жизнью, со скитаниями по чужим землям, с нищетой, оторванностью от родных мест. То, что она пережила лично, имеет огромную ценность, сказала директриса, и Сальма даже этому удивилась. Она окончила специализированные курсы, после чего подписала трудовое соглашение, первый официальный документ в ее жизни.

Теперь Сальма уже не живет во Дворце. У нее собственная квартира, хорошая зарплата и почетная должность. И она очень благодарна за это судьбе. Она стала частью того мира, о котором всегда мечтала, мира тех, кто трудится, иными словами, приносит пользу и способствует движению общества по пути прогресса.

Ей трудно определить, что она чувствует, когда снова оказывается за стойкой приемной. Кстати, стойка осталась той же, что и двадцать лет назад. Вообще в приемной мало что изменилось, хотя недавно там сделали ремонт. Все то же расписание мероприятий, те же кресла для гостей. Она словно видит себя там возле матери с единственным чемоданом – их багажом, сохранившимся за время странствий. Их путешествие длилось много месяцев, и они очень устали.

Теперь она здесь фактически всем заправляет. Через нее проходят все прибывающие и уезжающие. Она принимает людей, дает им инструкции, выслушивает, так же как в свое время принимали, инструктировали и выслушивали их с матерью. Во Дворце она пользуется всеобщим уважением. Здесь Сальма обрела истинное спасение. И она хотела бы отплатить Дворцу от души, всем тем добром, которое подарила ей судьба.

Отныне главная – это она. Да, это она, говорит Сальма с гордостью. Она – хранительница Дворца.

Глава 14

В ту ночь Солен так и не смогла заснуть. Слишком много эмоций, слишком много мыслей не давали ей покоя. Она подумала о том, что сказала ей Сальма, выходя из японского ресторана: «Порой труднее, чем кажется, закрыть за собой двери Дворца. Оттуда всегда уносишь частичку себя».

Солен думала о Бинте, Сумейе, Синтии, Цветане, вязальщице, пожилой даме с кошелками. О Сальме тоже. Солен не представляла, что ей теперь со всем этим делать, с этими сломленными судьбами, исковерканными жизненными путями, доверенными ей чужими страданиями. Как теперь от этого освободиться? Как забыть? Как продолжать жить, будто ничего этого не существует?

Она уже решила было принять таблетку и погрузиться в сон, но потом передумала. Нет, она не уступит легкому пути снотворного. Не сейчас. Солен поднялась с постели и включила свет. Если уж она не может спать, она будет писать. Далеко-далеко отсюда, в Гвинее, маленький мальчик ждет вестей от матери. Ведь она пообещала Бинте, что напишет ему письмо. И она обязана это сделать. Она не должна ее разочаровать после того, что они пережили с ней вместе.

Компьютер включать она не стала. Ей показалось, что для такого письма машина неуместна. Некоторые письма пишутся только от руки. И диктует их только сердце.

Конечно, эта задача не из легких – быть публичным писателем. Ведь она до конца не представляла себе всей сложности этой миссии – общественный писатель, писарь, писец. И только сейчас она это поняла. Это означало предоставить кому-то другому свое перо, свою руку, свои слова, тому, кто в них нуждается. Это означало быть посредником, который просто отдает себя на время, не смея ни о чем судить или давать оценки.

Посредник – вот кто она.

Бинта уехала далеко от Гвинеи. И задача Солен – вернуть ее в ту страну, которую она покинула, воспроизвести мать для сына, и все это посредством верно найденных слов.

В нескольких граммах бумаги письма должен уместиться вес целой жизни. Оно должно быть тяжелым и легким одновременно. Непростая задача, подумала Солен, нелегко нести такую ответственность. Она подумала о том, что ей сумела передать Бинта, поведав свою историю. И она должна быть достойной этого. Она еще пока не знала, как ей за это взяться, но уже знала, что подойдет к этой задаче со всей серьезностью и честностью, использует весь запас своего интеллекта и весь спектр эмоций, какими соизволила наделить ее природа. А уж слова, она их обязательно найдет, пусть даже просидит без сна целую ночь.

И Солен очертя голову бросилась в пучину письма, точно водолаз, прыгнувший в море с вершины скалы. Писала, зачеркивала, правила, переписывала заново. Она не знала, как следовало обращаться к восьмилетнему ребенку, – ей не хватало жизненного опыта.

Она попыталась представить себе Халиду, воссоздать его черты из черт матери и младшей сестренки. И вдруг неожиданно она его увидела. Вот он – перед ней. И она стала шептать ему те самые слова, очень нежно, на ушко. Она говорила ему, как мама его любит, как она по нему тоскует. Что он – ее главное сокровище, ее гордость. И они обязательно скоро увидятся, совсем скоро, она ему обещает. Она рассказывала ему их историю, которая еще не была закончена, что они закончат ее вместе, они будут писать друг другу – он из Гвинеи, а она из Парижа. Она говорила, что у них с его сестренкой все хорошо, что здесь они в полной безопасности. Говорила еще, что думает о нем весь день, каждую минуту, даже по ночам. Что представляет, как он растет, становится сильным и красивым. Сказала, что очень сожалеет, что она сейчас не рядом с ним, но в ее мыслях они всегда рядом.

Всегда. Всегда рядом.

Пока она писала, с ней начало происходить нечто странное. Она словно перевоплотилась в Бинту. И перевоплотилась в Халиду тоже. Словно когда она писала это письмо, она стала одновременно и пишущим, и адресатом. Удивительное чувство, которого она раньше никогда не испытывала. Чувство, что ее поглотила жизнь другого человека, поглотила полностью, затянула.

И еще ей показалось, что пишет вовсе не она. Будто кто-то другой стоит у нее за плечом и нашептывает на ухо содержание письма. Фразы складывались сами собой – ясные, убедительные, они следовали одна за другой, образуя загадочное нерасторжимое единство. Слова эти словно были продиктованы невидимой музой, которая была по-человечески мудрей и масштабней ее как личность.

В Африке она никогда не была. Ее никогда не подвергали мучительным операциям, как африканских девочек. Она не знала материнства, не знала боли, связанной с потерей того, кого ты выносила и воспитала. Ей не пришлось пересекать Мали и Алжир, не приходилось прятаться в трюме судна с крохотной спеленутой девочкой у груди, не приходилось переживать многие дни и ночи, не имея во рту ни крошки хлеба, ни капли воды. Она не знала, что такое ужас и отчаяние от страха, что тебя вот-вот обнаружат и отправят обратно. Она не боялась, что ее жизнь может закончиться где-нибудь в черном мраке воды за бортом, ледяной черной воды, где погибло до нее уже столько людей.

Ничего из этого она не знала. Не знала об этом пути, который больше напоминал неравный бой со смертью, битву за жизнь.

А между тем слова ее выстраивались верно, и писала она правду. Они подчинялись ей так, словно вместо нее говорил голос Бинты, слившись с ее собственным голосом. Странное это было письмо, странным было слияние чужого голоса с ее собственным голосом, странным было смешение душевных порывов двух женщин, которое трансформировалось в повествование, где Солен отдавала ровно столько, сколько и получала.

Занимался день. Первые лучи зари, проникая в окно, окрасили розовым небо и крыши домов. Наконец письмо было закончено. Оно родилось само собой, словно бумага обрела возможность зачинать и рожать. Солен чувствовала себя одновременно переполненной чем-то неведомым и опустошенной. Письмо заняло десять страниц: не письмо, а водный поток, протянувшийся от устья парижской Сены до бухты Сангарея, неподалеку от Конакри, откуда родом была семья Бинты.

Десять страниц материнской любви, могло ли их быть меньше, подумала Солен, проваливаясь в сон тем ранним утром.

Во всяком случае – любви Бинты.

Глава 15

Париж, 1925 г.

Сидя перед чашкой кофе, Альбен просматривал статью, опубликованную 28 ноября в газете, которую ему протянула Бланш. Он пробежал ее глазами, произнося вслух первые строчки:

«Огромное здание, расположенное в центре Парижа, на углу улицы Фейдхербе, содержащее 743 комнаты, вот уже пять лет остается полностью необитаемым, в то время как жилищный кризис в столице набирает обороты […] Здание принадлежит фонду Лебоди[26], оно было построено незадолго до войны в качестве пристанища для одиноких бедняков. Городские власти хотели его приобрести, но вынуждены были отказаться из-за его непомерно большой стоимости, запрошенной владельцами, а также из-за значительных затрат на отделочные работы, которые там необходимо произвести. Администрация Парижа планировала осуществление и других связанных с жилищным кризисом проектов, но ни один не был доведен до конца…»

Бланш, едва скрывая раздражение, почти вырвала у мужа из рук газету и продолжила чтение срывающимся голосом.

«…Эти 743 комнаты, почти все без окон, располагаются на пяти этажах, в здании есть внушительный холл – приемная, просторный зал для собраний, умывальные комнаты, ванные, хорошо оборудованные кухни […]. С прекращением работ там какое-то время размещались службы Пенсионного фонда, но на сегодняшний день здание пустует».

Она подняла глаза на Альбена. О, ему хорошо был знаком этот взгляд Бланш. И он в точности знал слова, которые она произнесет.

Одевайся. Пошли туда.

Но Альбен не двинулся с места. Бланш кашляла, ночное дежурство измучило ее окончательно, ведь она не спала всю ночь. В таком состоянии он ее не отпустит, на этот раз уж точно. Прекрасно осознавая, что от нее потребуются усилия, чтобы его переубедить, Бланш села рядом с мужем и передала ему все события прошлой ночи. Она рассказала ему о молоденькой матери, о младенце, появившемся на свет в разгар стужи, о словах, брошенных нищенкой. Рассказала об отчаянии, которое внезапно ее охватило. Но стоило ей увидеть эту газету, и мужество к ней вернулось, она вновь почувствовала прилив сил и энергию. Маленький продавец газет ей дал ее совсем не случайно, сказала она супругу. И в этом она увидела перст судьбы. У Бланш родилась надежда. Эту статью послал ей сам Бог. И Бог доверил эту великую миссию именно ей.

Пустующий огромный особняк в Париже! У Бланш лихорадочно горели глаза; она стояла перед Альбеном твердо как никогда, гордо выпрямившись. Нужно обязательно купить этот особняк. И поселить в нем всех парижских женщин, лишенных крыши над головой.

Супруг посмотрел на нее с тревогой. Неужели у нее лихорадка и она бредит? Купить особняк? Да он же стоит миллионы! Продолжение статьи это подтверждало:

«Помощник государственного секретаря парижского Почтового ведомства имел намерение разместить там свои службы, но фантастические затраты удержали его от этого шага». Раз уж Парижская мэрия не нашла достаточно средств! Каким образом, интересно, могли это сделать они?..

Бланш взорвалась. Подумаешь, миллионы! Что такое, по-твоему, миллион: тысячу раз по тысяче франков, десять тысяч раз по сто франков, сто тысяч раз по десять франков. Если будет нужно собрать сто тысяч раз по десять франков, она их соберет!

Альбен знал, что она говорила правду. Бланш – это танк по своей пробивной силе. Если ей что втемяшится в голову, ничто ее не остановит. Ну а битвы, они немало их выиграли, да еще каких! Общественное мнение давно стало относиться к ним всерьез. Армию спасения перестали воспринимать как нелепую секту англоманов. А очистки, которыми их поначалу забрасывали, отошли в область мрачного прошлого. Постепенно враждебность сменилась интересом. Лед тронулся, Армия спасения начала свое победное шествие. Крупные политики и чиновники высокого ранга теперь охотно поддерживали их движение. Упорством Пейроны победили Париж. Неприступный, несгибаемый Париж сдался в результате их многочисленных осад.

Но Бланш не собиралась довольствоваться этими несколькими победами, одержанными над голодом и нищетой. «Этого недостаточно, – говорила она. – Этого никогда не будет достаточно». За одной акцией непременно должны следовать другие; педали, как на велосипеде «гран-би», должны крутиться безостановочно. Разве могут прекратиться когда-нибудь человеческие страдания? Нет. Именно поэтому и они не должны останавливаться.

Специального пристанища для женщин очень не хватает, объясняла она, не хватает места, предназначенного именно для них. Приют на Фонтен-о-Руа слишком мал. А ведь женщин, не имеющих ни крыши над головой, ни пристанища, тысячи в одном только Париже. И значит, ровно столько же могут стать жертвами агрессии или проституции. В начале века историк Жорж Пико уже пытался предостеречь общество от этой угрозы. «Должны быть тысячи честных постелей для тысячи одиноких женщин!» – взывал он. С тех пор ничего не изменилось. Можно ли принять такое положение дел? – задавалась вопросом Бланш. Ведь этот ребенок, родившийся едва ли не в снегу, это же наш ребенок! И все эти дети – наши! Если мы хотим их защитить, мы должны в первую очередь помочь тем, кто дал им жизнь. И это должно стать неоспоримым приоритетом общества.

Реальность, которую она описывала, Альбен знал. Скольких он повидал, этих женщин с детьми, обреченных на бродяжничество, обдуваемых всеми ветрами. Он знал об этих отчаявшихся голодных матерях, блуждавших по улицам с пустыми желудками в надежде раздобыть и отдать ребенку, возможно, свой единственный кусок хлеба. И в этом нескончаемом жилищном кризисе, обрушившемся на страну, женщины оказались на линии фронта, стали самыми первыми жертвами.

Купить особняк – безумие. Бланш тоже это понимала, но Пейроны вовсе не были охвачены массовым безумием.

Однако не столько масштаб предприятия мучил Альбена, сколько ему не давало покоя здоровье Бланш. Болезнь легких усугублялась с каждым днем, она начала глохнуть, у нее случались непереносимые мигрени, болели зубы, болели все кости. Время от времени жестокий ишиас не давал ей подняться с постели. Жизнь, отданная движению салютистов, при постоянном пребывании в холоде и грязи, оставила на ее теле стигматы. Бланш никогда не жаловалась. У нее хватало гордости и достоинства всегда молча переносить страдания. Когда, годы спустя, доктор Эрвье, удрученный, скажет ей о раке, давшем метастазы по всему организму, она никому ничего не расскажет. Она сохранит это в тайне и будет продолжать свою борьбу, тихо, без всякой шумихи, как она это делала и раньше.

Но пока она еще крепко стояла на ногах перед Альбеном, здесь, на кухне, и яростно отвергала каждое возражение супруга. Она напомнила ему о первых годах их пребывания в Армии спасения, об их общей цели – увидеть Армию в виде гигантской сети с очень мелкими ячейками, сквозь которые не сможет просочиться ни один человек. Однако ячейки оказались вялыми и растянутыми, говорила ему она, так что сквозь них могли запросто просочиться женщины и младенцы. И Альбен в конце концов отступил. После восьмого обещания жены пойти к врачу он дал согласие: они пойдут и собственными глазами посмотрят на здание, причем сегодня же.

Переправившись в трамвае на правую сторону, Пейроны прошли вдоль улицы Фейдхербе и остановились на углу улицы Шаронн. Бланш подняла глаза на гигантское строение, занимавшее весь перекресток. Монументальный кирпичный фасад особняка возвышался над жалкими по сравнению с ним окрестными домами. Это очень похоже на крепость, на цитадель, мелькнула мысль у Бланш.

Они взошли по ступенькам, ведущим к главному входу, где их встретил служащий дома Лебоди. Когда часом раньше Альбен позвонил в Фонд, его собеседник был немало удивлен. Месяцами зданием никто не интересовался, находя его чересчур большим и слишком дорогим. Поэтому сотрудник не стал медлить и сразу же организовал осмотр особняка.

Вслед за служащим Пейроны прошли в просторное фойе-приемную. Бланш была поражена необычно приветливой атмосферой большого вестибюля, буквально залитого светом, проникающим через огромный стеклянный купол. Вместо вчерашних рваных свинцово-серых облаков в окна смотрело серебристо-голубое небо. Солнечные лучи испещряли светлыми полосами даже пол у них под ногами. Снаружи не проникал уличный шум, словно они были отрезаны от остального мира, вмиг утратившего все звуки. Бланш погрузилась в состояние покоя и безмятежности. Ей показалось, что в этом здании она могла бы провести всю жизнь, в этом чудесном доме с его благодатной тишиной. Всю жизнь она могла бы здесь жить и молиться.

Однако служащему не терпелось поскорее начать осмотр. Он провел их через залы собраний, чайный салон и библиотеку. Бланш любовалась керамическими панелями и мозаичными панно, украшавшими стены и потолки. Все комнаты отличались необыкновенной шириной оконных проемов. Да и сам ансамбль свидетельствовал о несомненном вкусе архитектора. Потом они очутились в большом зале для торжественных приемов. Там находилось шестьсот сидячих мест, еще примерно тысяча людей могла разместиться стоя, пояснил служащий. Бланш моментально представила, что здесь можно было устроить не просто общественную столовую, но целую трапезную для бедняков и уличных бродяг. В этом месте также можно было бы отмечать праздники, например Рождество, даря радость всем тем, кто не имел возможности устроить себе подобное роскошество.

Теперь служащий повел их по широкой лестнице, ведущей к верхним этажам. Бесчисленные коридоры с несколькими сотнями дверей по обеим сторонам в центре сходились к двум внутренним площадкам – это же настоящий лабиринт, подумала Бланш, придется расставлять указатели, чтобы здесь не запутаться. Да, это был настоящий город в городе. Город в центре Парижа.

Наконец они добрались до крыши, представлявшей собой что-то вроде террасы. Когда ее взору открылась панорама города, у Бланш перехватило дыхание. С огромной высоты хорошо просматривались улицы, вокзалы, церкви, памятники. Париж словно был представлен ей в виде плана. Завороженная зрелищем столицы, она довольно рассеянно слушала, что говорил их гид. А тот ударился в подробное изложение истории этого особняка. Возведенный в 1910 году фондом Лебоди и предназначенный стать достойным жильем для беднейших служащих и рабочих, к 1914 году он полностью опустел по причине объявленной мобилизации. Тогда его преобразовали в военный госпиталь, куда постепенно стали стекаться его бывшие обитатели, только искалеченные и умирающие.

Однако мысли Бланш блуждали совсем в другом месте. Это невероятное строение могло бы стать для них несказанным сокровищем. Да, отделочные работы стоили ничуть не меньше, чем само здание, и в целом для его приобретения им было необходимо около семи миллионов франков. У Армии спасения таких средств не было. А между тем особняк был истинным воплощением их мечты. Но как осуществить этот невероятный по своей дерзости проект? Бланш раздирали противоречивые чувства: с одной стороны, безумный взрыв энтузиазма, а с другой – полная нереальность исполнения этого замысла.

Осмотр близился к завершению. Провожая их к выходу, служащий подвел итог своему рассказу, уточнив, что здание было построено на месте бывшего монастыря Дочерей Святого Креста, той общины сестер-доминиканок, которых называли «созерцательницами» и которым было доверено воспитание молодых девушек из бедных семей. Но в начале века община была распущена, монахини изгнаны и монастырь закрыт по причине обязательности светского образования. А ведь в свое время монастырь обладал обширной территорией: кроме келий, он включал часовню, огород и кладбище. Бланш отвлеклась от размышлений, перед ней возникла картина: она увидела этих женщин-изгнанниц, бывших обитательниц монашеского сообщества, этих сестер, которых подло лишили крова, а может, и преследовали. Вот они – перед ней, они молятся в своих кельях, под сводами часовни, прямо на грядках, на камнях усыпальниц. Они и сейчас все здесь, погребенные прямо у них под ногами, под фундаментом этого роскошного особняка, который они только что посетили. Их дух до сих пор витает здесь, в этих стенах, каждый кирпичик этого здания безмолвно кричит их голосами. Бланш их чувствует, она их слышит, они – здесь.

И в этот момент ее сомнения окончательно развеялись: именно здесь она должна реализовать свой проект. Все это пространство принадлежит женщинам. Она обязана вернуть им то, что у них украли.

«Мы найдем деньги, – сказала она себе. – Да, мы их найдем, даже если я обменяю их на остатки своего здоровья».

Это место не просто особняк. Это – Дворец.

Глава 16

Париж, наши дни

Бинта слушала ее, призакрыв глаза. Она никак не комментировала ее слова. Только слушала, как они текли непрерывной чередой, словно речитатив молитвы.

Сидя рядом с ней, Солен тихонько читала ей листки, написанные прошлой ночью. Тогда, в ночной тишине, слова сами приходили к ней, возникали ниоткуда, наплывая целыми фразами на бумажные берега. Ей самой и делать-то ничего не приходилось. Она просто выпускала их на свободу, кое-как организуя в правильные обороты, придавая им хорошие манеры; отдельные слова оказывались непокорными, и приходилось их обуздывать, ведь Халиду не должен был их испугаться, а отец ни в коем случае не должен был возмутиться и порвать написанное.

Теперь все выглядело как надо, было выправлено и приведено в порядок. Солен немного гордилась своими словами, как гордятся шумливыми и непокорными детьми, когда наконец удастся их подготовить должным образом к предстоящему торжеству. Как хороши были теперь эти слова, как ровно и ловко ложились на бумагу. И она была счастлива представить их такими Бинте, сидевшей рядом с ней в большом фойе.

Чтение закончилось. Бинта не реагировала. Ей требовалось немного времени, нужно было расслабиться, чтобы ответить Солен. Эти слова были слишком сильны, притом их было слишком много. Они были сильнее, чем она. Это были не ее слова, но она находила их в себе. Она их понимала.

Наконец Бинта подняла глаза на Солен и просто сказала: «Это хорошо». Два маленьких слова, сжатых до самого короткого выражения, чтобы сказать «Это мне подходит. Ты все правильно выразила на этих листках бумаги, которые теперь полетят к моему сыну, которые он возьмет в руки, и на этих листках будет вся моя любовь, вся моя боль, вся тоска, и будет частичка моего сердца, которые я смогу ему передать благодаря тебе».

«Это хорошо». Эту маленькую фразу Солен приняла как огромный подарок. Значит, она не ошиблась. Бинта узнала в них свои слова. Значит, она не обманула доверие Бинты.

Тем не менее оставалась последняя деталь, с которой нужно было определиться. Письмо должно быть подписано. Солен не стала этого делать, считая, что не имеет на это права. Слова она смогла найти, но их смысл принадлежал не ей. Подписать письмо – это не просто поставить под ним свое имя, это гораздо больше. Это означает присвоить его, сделать своим окончательно, приписать его исключительно себе.

И тогда Бинта взяла ручку у Солен и написала в конце последнего листка одно лишь слово, которое для нее означало целый мир: «мама».

У Солен сжалось сердце. В этом слове было совсем немножко и от нее, от нее тоже, она спряталась в нем между чернилами и бумагой, как безбилетный пассажир. Нет, она не должна была сейчас заплакать, только не сейчас. Она очень разволновалась, но она должна держаться.

Пришло время сложить письмо и опустить его в конверт. Пусть Бинта сама отнесет его в почтовое отделение. Прежде чем с ним расстаться, она обязательно его поцелует, как поцеловала в ту ночь щечку Халиду, страстно и нежно, чтобы его не разбудить, как в ту ночь, когда она должна была уехать. И этот страстный и нежный поцелуй пустится в долгое путешествие, в том числе и благодаря ей, Солен.

«Ах, простите!» Кто-то довольно резко и грубовато вырвал Солен из ее мыслей. Она не сразу увидела, что к ней подошла Синтия. При ее появлении Бинта тотчас же встала и с письмом в руке удалилась, чтобы избежать очередного конфликта. Между Синтией и «африканскими тетками» война шла уже долгие годы.

Но на сей раз Синтия появилась здесь в это послеобеденное время вовсе не из-за Бинты. Она приблизилась к Солен и села с ней рядом. Ей нужно было кое о чем с ней посоветоваться, так сказала она. Нет, не написать письмо… Вернее, не совсем так.

Сегодня Солен впервые принимала Синтию в свои рабочие часы в качестве клиентки. Она предпочла бы, правда, чтобы Бинта оставалась рядом. Эта нервная молодая женщина внушала ей страх. У Синтии была странная манера обращаться к собеседнику так, словно она собиралась его оскорбить или обругать. И вообще, она так и кипела злобой, как готовая сорвать крышку скороварка.

Вот и сейчас, прежде чем изложить Солен свое дело, Синтия уставилась на нее откровенно недоброжелательным взглядом. Дескать, у нее возникали постоянные конфликты с администрацией Дворца. Уже давно она просила сменить ей квартиру-студию. Ну не могла она больше оставаться на этом проклятом третьем этаже с африканками! Нагромождение колясок, орущие дети в коридорах, почти постоянно сломанные плиты на кухне. Месяцами она вынуждена питаться холодными продуктами, не спать по ночам. Сколько раз она уже жаловалась начальству, но все ее претензии оставались без малейшего внимания. «Ты не в гостинице, – обычно говорили ей, – здесь нельзя запросто сменить один номер на другой!» Стоило кому-то из приютских съехать, как студию принимались ремонтировать, но вселяли в нее непременно другого человека, согласно очереди. Для нее же они не собирались специально затеивать ремонт только из-за вопросов психологической несовместимости! Тщетно убеждала их Синтия, что не нужно ей никакого ремонта, что она просто хочет спокойно спать ночами, а на ее этаже это невозможно. Но никто никакого ходу ее жалобам не давал.

Однажды она уж точно уберется отсюда, в сердцах говорила Синтия. Здесь же сущий ад! Во Дворце всё на нее давит, везде безумная теснота и распущенность, полное отсутствие свободы, строжайший внутренний распорядок с четко обозначенным временем посещений, бесконечные надзиратели, готовые наказывать ее за любой неверный шаг. Все просто отвратительно. Она даже вошла в контакт с делегаткой – представительницей жильцов, принимающей участие в совместных с администрацией собраниях, но там ее голос даже не был услышан. Тоже мне представительница, так ее разэтак! Ясно, что девица не хочет попусту гнать волну. Здесь все до смерти боятся оказаться снова на улице и оттого становятся трусами. Только она одна, Синтия, говорит, не стесняясь и во всеуслышание, все, что хочет сказать! Ясное дело, что многим это не по нраву. Ей пытаются заткнуть рот всеми возможными способами. Например, на месяц запретили ей посещения из-за драки с «теткой». Та нарывалась на конфликт всеми силами – вот и получила, что хотела. Да плевать ей на эту дуру сто раз! А насчет посещений, так к ней все равно никто не приходит. Да и кого можно было бы привести в эту гнилую нору, я вас умоляю? Она ненавидит всех, кроме, пожалуй, одной – Сальмы, главной на ресепшене, это самый приятный здесь человек.

Вот если бы Солен пошла и поговорила с директрисой, может, что и получится? Уж к ней-то обязательно прислушаются…

Солен оказалась в затруднительном положении. Что ей со всем этим делать? Как поступить с брызжущей ядом Синтией, которая обозлена на весь мир? Сальма ее предупреждала – она может быть непредсказуемой. Уже такое было, она устроила настоящий погром в фойе, переломав все столы и кресла. Уж лучше не вступать с ней в конфликт, к такому Солен не была готова.

Тем не менее она не могла не откликнуться на ее просьбу. Солен понимала, что это вовсе не ее борьба, не ее сражение. И решила она так не из-за трусости, а из дальновидности. В этом конфликте Солен была нейтральной стороной и собиралась ей остаться. Она знала, какая у нее здесь обязанность, она едва научилась ее осознавать, и у нее вовсе не было намерения переворачивать все вверх дном. Она – перо, а уж никак не рупор. У всех есть свои границы, и ее деятельность ограничивается именно этим.

Она постаралась объяснить Синтии, что может только помочь ей составить письмо в дирекцию, но не станет принимать чью-либо сторону в конфликте. Синтия мгновенно изменилась в лице. Рот ее исказила гримаса, одновременно гневная и презрительная.

«Так, значит, ты такая же, как все! – бросила она ей. – И зачем только ты сюда явилась? Заскучала и решила немного развлечься? Ведь любопытно взять да и понаблюдать за страданиями других, правда? И что, тебе понравилось? Позволило это тебе лучше относиться к собственной жизни? К твоей дерьмовой жизни в твоем благополучном квартале для богатеньких? Решив писать людям письма, ты что, всерьез подумала, что сможешь этим кому-то помочь?! Это совсем не то, что нам нужно! Ты и понятия не имеешь, как мы все здесь живем! Ты приходишь всего раз в неделю, для тебя это просто хобби, развлечение! Так вот, именно я записалась к тебе на сегодня, и что же ты сделаешь? Все, что ты делаешь, ты делаешь просто для очистки совести, потом ты закрываешь за собой дверь и уходишь, чтобы навсегда выбросить всех нас из головы! Так вот – убирайся-ка ты в свой богатенький квартал и не высовывай носа оттуда! Здесь тебе нечего делать, никто в тебе не нуждается!»

В завершение свой гневной речи она ударила кулаком по ноутбуку Солен, так что он свалился на пол. Привлеченная дикими криками просительницы, из приемной прибежала Сальма. Но было слишком поздно, все уже произошло. Синтия, изрыгая проклятия, выбежала из зала.

Директриса, тоже спустившаяся сверху, в ужасе созерцала ущерб. «Опять Синтия?» – спросила она. «Да, – вздохнула Сальма, – опять Синтия».

Глава 17

Современные технологии не выдержали натиска Синтии. Макбук не включался. Перепуганная директриса пообещала Солен, что администрация возьмет на себя все расходы по ремонту техники. Но Солен отказалась, ей не нужны были дворцовые деньги. У нее есть знакомый компьютерщик, он поможет решить проблему. Сломанный компьютер – это еще не конец света.

Этим вечером у Солен совсем пропал аппетит. Она не притронулась ни к одному из блюд в японском ресторане. Сидевшая рядом Сальма пыталась ее успокоить: не она первая испытала на себе злобу Синтии. Многие обитательницы Дворца уже понесли по ее милости непредвиденные расходы.

Всем во Дворце была известна история Синтии. Брошенная матерью при рождении, всю жизнь она провела в детском доме, где росла, подобно дикой траве: без любви, воспитания и постоянного внимания. Поскольку рано или поздно ее отовсюду выгоняли, ей так и не удалось окончить школу, которую она бросила в шестнадцать лет. Достигнув совершеннолетия, она, естественно, оказалась на улице, без работы, как и большинство подобных ей девушек. «На улице» она почти сразу наткнулась на плохих людей, которые, увы, сумели обеспечить ей неплохие доходы. Все это увело ее довольно далеко от нищеты, которая была бы более типичной для ее положения. Но, чтобы иметь все это, ей приходилось заниматься самыми дурными вещами, которые только можно – а порой даже и нельзя – себе представить.

Потом она забеременела. Она хотела этого ребенка, он вовсе не был «случайным залетом». Ведь у самой Синтии никогда не было настоящей семьи, и никто ее не любил. Ей необходимо было привязаться душой к кому-нибудь, чтобы придать своей жизни смысл. Этот ребенок давал ей шанс. Возможность начать новую жизнь. Он мог все исправить, залечить ее раны, заделать все трещины.

Для него она решила исправиться, отучить себя от порока.

Но когда он родился, она вновь почувствовала себя обездоленной, ее охватило чувство ненужности и беспомощности, да притом и незаконности того, что она совершила. Как стать правильной матерью, если у тебя самой никогда не было родителей? Как научиться давать то, чего ты сама никогда не получала?

У Синтии была только огромная нежность к этому ребенку, с которой она не всегда могла справиться, да еще постоянная боязнь оказаться не на высоте. Итак, демоны Синтии вновь закружились вокруг нее. Вскоре отец ребенка от нее ушел. И она вновь погрузилась в прежнюю жизнь.

Когда по решению суда Синтия была лишена опеки над ребенком, она окончательно погрязла в отчаянии.

Сегодня, по ее словам, она полностью оставила былое ремесло и клянется, что она «чистая». Теперь полем ее битвы стала попытка вернуть опеку над сыном – ему уже исполнилось пять лет, – которого поместили в приемную семью. А Синтия на собственной шкуре знает, что это такое. Нет, она не хочет для него подобной жизни. Она не собирается встречаться с ним раз в месяц в зале приемной, выкрашенной в кричащие, кислотные цвета, не собирается видеть его в одежде, которую не она ему покупала, в сопровождении людей, которых она не знает. Это не она читает ему сказки по вечерам, не она успокаивает его, когда ему снятся кошмары. Она не становится свидетельницей самых важных моментов его жизни. И потерянное время уже не вернуть. Ей никогда уже не увидеть его первых шагов, никогда не увидеть, как он впервые пошел в садик, как посмотрел свой первый мультик.

Восемьдесят четыре часа в год – она все подсчитала. Вот то время, что ей отведено, чтобы видеть своего ребенка. Приемная семья, в которую его определили, живет в провинции, и Синтии приходится на всем экономить, чтобы его могли к ней привозить. Да и временем, которое они проводят вместе, она не может как следует насладиться. Она не сводит глаз с настенных часов, наблюдая, как неумолимо двигаются стрелки. Она уже знает, что в конце дня ее сынок уйдет в одну сторону, а она в другую, и опять придется ждать следующего месяца.

Когда он уходит, Синтия опять чувствует себя покинутой, осиротевшей. Ей снова представляется собственное рождение, только в перевернутом виде, будто кошмар все время к ней возвращается, и ему никогда не будет конца. Горе ее вечно, и нет возможности его утолить.

И тогда Синтию начинает охватывать безумный гнев. Гнев из-за того, что не она выбрала для себя такую жизнь, не она выбрала такое будущее для своего малыша. Потому что ее история повторяется, безжалостно и неумолимо, и она бессильна с этим что-либо сделать. Она в гневе потому, что «любовь» – это далеко не самое главное, иногда этой пресловутой христианской «любви» на всех не хватает.

Она зла на весь мир. Она зла на судей, которые передают детей в чужие семьи, зла на присяжных, зла на приемные семьи, зла на служащих Дворца, зла на «африканских теток», на женщину с сумками, даже на тех, кого совсем не знает. Некоторые живут здесь вместе со своими детьми, и их близость к ним для нее особенно невыносима. Она не может вечно сталкиваться с их колясками, слышать их крики по ночам. Слишком уж живо они напоминают ей, что ее собственный сын спит сейчас совсем в другом месте, так далеко от нее.

Тогда она начинает нервничать, иногда просто выть, как дикий зверь, как волчица, у которой отняли детеныша. И, как бешеный зверь, она к себе никого не подпускает. Она готова укусить любого, кто попытается ей хоть в чем-то помочь.

Во Дворце она чувствует себя пленницей. Иногда она бьется головой об стену, всю ночь напролет. «Ее тюрьма – это вовсе не Дворец, – говорит Сальма. – То, что требует Синтия с таким упорством, это вовсе не другая комната, а другая жизнь. То, чего у вас не было в детстве, у вас не будет никогда». Это так: кто досыта не ел за семейным столом, никогда не утолит свой голод.

Такова уж она, Синтия. Вечно голодная Синтия.

Солен вернулась домой, удрученная рассказом Сальмы. В голове отдавались слова, жестокие слова, брошенные ей прямо в лицо Синтией: «Убирайся отсюда!» А ведь Солен только-только начала приживаться во Дворце, чувствовать себя приносящей пользу. Но неистовая злость Синтии ее подкосила по-настоящему. «Убирайся к себе!» – это значило: «Ты не такая, как мы! Нет в тебе ничего общего с женщинами отсюда, из приюта. Жизнь оградила тебя от всего этого, и ты не можешь ни понять нас, ни помочь нам. Ты никогда не станешь одной из нас. И какое все это имеет отношение к волонтерству, к „доброй воле“, раз всем на нас наплевать. Оставьте вы себе вашу „добрую волю“!»

«Убирайся отсюда!» – не значило ли это «Нет у тебя морального права здесь находиться»?

И вот еще что дала ей понять Синтия, вооруженная всем своим гневом и презрением. Это то, что она не нужна здесь, что она не приносит никому никакой пользы. Ведь, по мнению Синтии, у таких, как Солен, изначально взгляд на людей бывает двух видов. Для нее существуют «те, кто сверху» и «те, кто внизу». И правда, кто она такая, зачем пришла сюда? Чтобы донести голос «нижних» до других людей? Или просто вторгнуться, неизвестно зачем, в их жизнь, развлечься, а потом навсегда выбросить из головы всех их, как только кончатся часы дежурства?

Да, Солен была здорово выбита из колеи этими нападками, однако в одном Синтия была права: она, Солен, пришла сюда не ради помощи этим женщинам, а ради помощи себе самой. Дворец женщины как вид терапии – вот о чем шла речь. Когда она почувствует себя лучше, она просто хлопнет дверью и вернется к своей обычной деятельности. Это место вынесено за скобки ее нормальной жизни. За скобки разочарований.

Курс танцев, несколько писем, и она уже почувствовала себя здесь своей? «Слишком просто», – ответила на это ей Синтия. «Убирайся отсюда!»

Солен было очень горько, обидно, она показалась себе жалкой и ничтожной. «Маленькая богатенькая девочка» – как поется в песенке. Она явилась сюда излечивать свою депрессию среди тех, кто куда несчастнее, чем она. Да и кому она собиралась здесь помочь, если начистоту?

Больше того. Сюда ее попросту втолкнул психиатр, почти вопреки ее собственной воле, ей навязал эту роль Леонар. Уж конечно, у нее самой никогда бы не возникло желания переступить порог приюта. Но на самом деле она нашла там для себя гораздо больше того, что предполагала. Она нашла «Это хорошо» Бинты, нашла глаза Сумейи, нашла «женщину с двумя евро», чашки чая, поданные африканками, и сеанс зумбы. То, что Солен пережила, разделила вместе с ними – она об этом и мечтать не могла. Обмен чувствами, душевное единение – вот что она тогда почувствовала в объятиях Бинты.

Уже какое-то время она действительно чувствовала себя гораздо лучше. Пусть пока медленно, но к Солен возвращался контроль над телом и разумом, постепенно к ней возвращалось все ею утраченное. Она становилась менее зависимой от лекарств, и психиатр уменьшил ей дозу. Он сказал, что доволен результатом. Смысл существования, вот что Солен обрела в стенах Дворца. Она почувствовала, что полезна обществу.

Да какая разница, на законном она здесь основании или нет? Из престижного она сюда пришла квартала или нет? Она – тут. Единственное, что важно, это то, что она сюда пришла. Несмотря на все разочарования, несмотря на безразличие. Несмотря на поломанный компьютер и проклятия Синтии.

Публичный писатель – это писатель для публики, для любого типа этой публики. Синтия, конечно, поколебала ее уверенность в себе, заставила задуматься о многом, но Солен держалась молодцом. Она не поддалась на провокацию, не ответила на ее оскорбления и шпильку. Она опять придет сюда в следующий четверг и встретит со свежими силами то, что может за этим последовать. Если даже не будет компьютера, она придет с ручкой и листом бумаги. И они станут ее единственным оружием, ее единственными союзниками. Солен знает, что если эти союзники и не могут принести много денег в современном мире, то, во всяком случае, в них ничуть не меньше мощи и силы, чем в компьютере.

Возможно, они не изменят истории Дворца, не изменят жизнь этих женщин, но они внесут свой вклад, «свою лепту», как колибри из сказки Пьера Рабхи[27], которую ей рассказала Сальма. Во время страшного лесного пожара звери беспомощно наблюдали за бедствием, точно парализованные, и только крошечная птичка колибри сновала туда-сюда, перенося в клювике капельки воды и бросая их в пламя. «Сумасшедшая дурочка, – говорил ей броненосец, – разве так ты справишься с огнем?» – «Знаю, что нет, – отвечала ему колибри, но, по крайней мере, я сделаю что могу».

Так и Солен, подобно этой маленькой птичке, выпавшей из гнезда, пытается справиться с лесным пожаром. Действия ее смешны, ничтожны, нелепы, скажет какой-нибудь умник. Но она просто сделает то, что будет в ее силах.

Глава 18

Сегодня утром ей позвонил Леонар, чтобы справиться о новостях. После урагана «Синтия» Солен опять переступила порог приюта, как дисциплинированный солдатик, вновь вернувшийся в строй. Теперь компьютер она оставила дома, взяв с собой только простой блокнот и карандаш.

Женщин, которым требовались ее услуги, во Дворце становилось все больше. Солен пришлось вывесить расписание своих дежурств, которые часто длились гораздо дольше положенного и нередко заканчивались поздно вечером. Она брала домой неоконченные письма, которые любила перечитывать позже, на свежую голову, иногда переделывая их и выправляя стиль. Порой мысли приходили к ней даже по ночам. И тогда ей приходилось вставать пораньше, чтобы еще поработать над письмами. Когда Солен писала на бумаге, она становилась более красноречивой, и ей это нравилось. К ней снова возвращались «ее словечки», «ее дорогие словечки», которых ей раньше так не хватало. В последние годы они словно ушли от нее, улетучились куда-то, потерялись. А теперь получалось, что они снова здесь, совсем рядом и не покинули ее, как ей думалось раньше.

Ее работа во Дворце. У нее был настоящий дар так высоко ценить просьбу, что она приобретала живое звучание, Солен словно приправляла ее искренним чувством. Порой в ее письмах или составленных ею документах имелась легкая нотка преувеличения, которую она охотно себе позволяла. Это вовсе не значит солгать, объясняла она клиенткам. В деловом мире свои законы, и себя стоит преподносить как можно выгоднее. Каждая деталь имеет значение, любой пустячок может создать огромную разницу в восприятии. Одна женщина, искавшая работу, призналась, что ее единственным «профессиональным опытом» была продажа носков и трусиков на рынках. Солен предложила ей следующую формулировку: «Имеется профессиональный опыт в торговле готовыми швейными и трикотажными изделиями». Она объяснила соискательнице, как подать себя в лучшем виде во время собеседования. Молодая женщина ушла от нее очень довольная, с отлично составленным резюме. И на следующей же неделе нашла себе работу в бутике – правда, пока в качестве подмены, на полставки, так что особого повода для восторгов не было, но все же это сработало. Крошечный камешек на очень длинной мощеной дороге, выбранной Солен.

У нее появились постоянные клиентки, которые являлись к ней каждый четверг. Были, конечно, и другие – новенькие, которые слышали о ней от подруг и приходили посоветоваться. И вскоре ей пришлось внести необходимый минимум организованности в свою работу. В начале дежурства Солен раздавала женщинам в очереди цветные флаеры, на которых были написаны номера, в зависимости от того, когда была занята очередь. Некоторые очень спешили и рвались вперед, иные возражали против такой системы, а третьи принимались торговаться, обменивая «очередь» на какие-нибудь мелкие услуги, вроде похода в супермаркет. Цветана приходила обычно позже всех, но никогда не становилась в очередь. Она проходила со своей сумкой на колесах, несмотря на протесты остальных, и справлялась насчет письма английской королеве. «Не написала мне еще Елизавета?» На что Солен неизменно отвечала: «Нет пока». Цветана только пожимала плечами, разочарованно вздыхала и уходила. Но в следующее дежурство появлялась снова.

Таким был каждый четверг.

Все послеобеденное время четвергов Солен писала письма, одно за другим, давала советы или беседовала с женщинами, попивая с ними чай, не говоря уже о конфетках, которые неизменно получала от Сумейи. Солен, разумеется, их не ела. По возвращении домой она складывала их в банку из-под варенья, специально для них предназначенную. Банка была уже почти полная. Солен любила смотреть на нее, полную разноцветных лакомств, которые были как бы ее маленькими медалями, крошечными трофеями, которые она получала, одерживая очередную победу над серостью и обыденностью жизни.

Сумейя никогда с ней не разговаривала, за нее это делали конфеты. А язык конфет – универсален.

Наконец Солен официально записалась на курсы зумбы и теперь регулярно посещала занятия под руководством Фабио и в компании «африканских теток». Чувство ритма у нее не сильно улучшилось, но она, бесспорно, достигла прогресса, по-прежнему одетая в растянутые легинсы и футболку Бинты. Она хотела было их вернуть, но женщина настаивала, что это «подарок за письмо». И хотя одежда была размеров на пять больше, чем ей требовалось, Солен чувствовала себя в ней комфортно, словно в старом свитере, который давно потерялся и вдруг нашелся к огромной твоей радости. «Тетки» частенько потешались над Солен за отсутствие у нее гибкости и плавности. «Ну, точно ручка от швабры!» – кричала ей Бинта. «Все дело в заднице, у тебя ее точно заклинило! Ты совсем не можешь расслабиться? Смотри, самое главное – работать бедрами!» Однажды африканки окружили ее и стали громко хлопать в ладоши, чтобы придать ей куражу. В песенке, сопровождавшей танец, говорилось о кусочке солнца в кармане, примерно то, что и чувствовала сейчас Солен, окруженная со всех сторон женщинами с гибкими, податливыми, непринужденными телами. Немного солнечного света и вновь обретенной радости.

Когда занятие кончалось, Бинта очень часто продолжала танцевать. Стоя напротив зеркала, она показывала Сумейе, как танцуют женщины в Гвинее. От нее исходили мощная энергия, призыв и сила. Танец она завершала, обливаясь потом, почти задыхаясь. И маленькая девочка ей аплодировала.

«Однажды мы туда обязательно вернемся, – говорила Бинта. – И Сумейя сможет танцевать, как все мы».

Солен привыкла к этим женщинам, к их грубоватым манерам, к их молчанию, к их особой форме благодарности. Они далеко не всегда использовали слова. Зато у них были взгляды, улыбки, чашки чая, подаренные легинсы и футболки. Иногда у них и вовсе ничего не было, но это не имело никакого значения. Благодарности Солен как раз и не ждала. Не за этим она сюда явилась. Леонар как-то признался ей, что за десять лет своего волонтерства он всего три раза получил в письмах слово «спасибо». Не так уж много, если учесть, сколько писем он успел написать. Но не это было главным. Он ощущал себя полезным, а это не имело цены. Каждое его письмо было очень важным для тех, кому оно приходило. Как, например, для той женщины, которой удалось воссоединиться со своей биологической матерью, которую она искала годами. Они тогда вместе пришли к нему, чтобы выразить свою благодарность. До сих пор Леонар говорил об этом с искренним волнением. Им наверняка пришлось экономить, чтобы подарить ему коробку конфет, совсем дешевых, но вкуснее он ничего не ел.

Не только Солен успела за это время привыкнуть к жительницам приюта, но и они к ней привыкли тоже. Большинство, во всяком случае. Даже вязальщица стала первой ее приветствовать, когда Солен приходила на дежурство. Речь не шла о каких-то чрезмерных излияниях, но кивок головы ясно давал понять Солен, что хотели ей сказать: ты здесь, я тебя вижу. Они с вязальщицей никогда не возвращались к разговору о тех пинетках, это само собой. Вивьен почти не разговаривала. Это была молчунья от природы. В другой жизни, возможно, ей подошла бы роль монахини. Можно было подумать, что она выбрала приют своим пристанищем, чтобы уйти из мира. Ничто не выводило ее из состояния спокойного созерцания: ни крики Синтии, ни зажигательные ритмы зумбы. Провались сам Париж в тартарары, это ничуть бы ее не обеспокоило. Она так и продолжала бы вязать возле своей кадки с растением, невозмутимая и отрешенная.

Но так было не всегда. Когда-то Вивьен играла активную роль в спектакле жизни. Она была замужем, имела двоих детей и жила в процветающем парижском пригороде. Муж ее был зубным врачом, а она занималась всеми его секретарскими делами. Синяки – что ж, она научилась их маскировать, так чтобы они не бросались в глаза клиентам. Вивьен тоже была своего рода беженкой, вроде Цветаны. У нее была своя война, и для этого ей вовсе не обязательно было жить в Сербии. Эта война продлилась больше двадцати лет на прекрасной вилле, окруженной зарослями розовых кустов. Враг ее был всегда безупречно одет, и у него были черты лица ее мужа. А вот полем битвы стало ее тело, несчастное, истерзанное тело, с которым безобразно обращались и били на протяжении целого дня. Били практически во все места. Кулаками, ногами, горячим утюгом, ботинками, ремнем. И даже ножом, после чего она и решилась уйти. Не вмешайся тогда соседи, муж бы ее убил.

От этого мрачного дня у Вивьен осталась легкая хромота и шрам на щеке, вроде «вечной» улыбки Джокера, улыбки «наизнанку».

Муж ее был арестован и приговорен судом к пяти годам тюрьмы, в том числе к одному году условно.

Пять лет за жизнь женщины – не слишком ли дешево, думала Солен. Каждые два-три дня от ударов собственного супруга умирает одна женщина, и это в стране, которая считает себя цивилизованной! До какого же времени это будет продолжаться? Даже в животном мире нет подобного явления, жестокого обращения самцов с самками там попросту не существует. Откуда же в людях взялась эта потребность сломить, уничтожить себе подобного? А кроме того, еще есть дети. О них не говорят вообще, во всяком случае, очень редко. Побочный эффект супружеского насилия. Десятки умирают каждый год одновременно с матерями, убитыми их собственными отцами.

Днями руки Вивьен всегда были заняты, и ей некогда было думать. Но вот ночами проклятые демоны просыпались, возникали из мрака. Вивьен часто думала, что будет, когда муж за ней придет. И утром просыпалась в холодном поту, дрожащая от ужаса, смертельно напуганная.

Несколько лет назад прямо здесь, во Дворце, случилась подобная трагедия. Бывший супруг напал на одну из обитательниц приюта. И хотя двери обычно никогда не открывали незнакомцам, ему все-таки удалось пробраться внутрь с оружием. Он взбежал по лестнице, размахивая ружьем и угрожая застывшим от ужаса жильцам и сотрудникам. В конце концов ему удалось найти бывшую жену в комнате подруги. Увидев ее, он тут же прицелился и выстрелил в упор. Событие это, впрочем, попало на страницы лишь одной из местных газет.

Ровно через три дня состоялось почти такое же убийство, правда, в другом регионе Франции. И подобные зверства происходят каждую неделю, каждый месяц, иными словами, круглый год.

Вивьен никому не рассказала, что нашла пристанище во Дворце женщины. Уходя, она все оставила позади: свой образ жизни, дом, друзей. Дети ее уже выросли, она виделась с ними крайне редко. Она так и не осмелилась им признаться, что скрывается в приюте. Не хотела, чтобы они ее стыдились. Она предпочла сказать, что выбрала для себя дом престарелых. Вивьен регулярно посылала им вязаные вещички, таким образом давая понять, что любит их и думает о них. Она словно говорила ими: Я люблю вас. Я никогда вас не забывала.

И так ли уж важно, что она променяла прекрасный загородный дом на комнатку в двенадцать квадратных метров? По крайней мере, здесь она была в безопасности. Вивьен вряд ли могла претендовать на что-то лучшее: она трудилась всю жизнь, не будучи официально трудоустроенной. Эта реальность, крайне несправедливая по отношению к ней, носила название «взаимное сотрудничество». Афера чистой воды. Так что на деле Вивьен ни на что не имела права – ни на пособие по безработице, ни на пенсию, словно всю жизнь провела в праздности. Двадцать лет работы, стертые с бумаги ластиком.

А ведь она пыталась найти работу, но в пятьдесят семь об этом нечего было и мечтать. Тогда Вивьен начала вязать, вязать днями напролет. Из своей секретарской практики она усвоила пунктуальность и четкое расписание обязанностей. Она продавала на улице свои работы по будням с десяти до шести, а по субботам до семи часов вечера. Ни в воскресенья, ни в праздничные дни она этого не делала. Утром она готовилась к уличной торговле, словно собиралась в офис на директорское место. Одежда ее всегда была безупречна, с иголочки. Она никогда не просила милостыню, это было совсем не в ее духе. Она продавала то, что успела связать.

Солен регулярно видела ее на улице сидящей прямо на земле, иногда дрожащей от холода. Эта скромная женщина вполне могла быть моей матерью, думала Солен. Иногда Солен думала и о том, как могла бы сложиться жизнь Вивьен, живи она с другим мужем. Дурной выбор, что ж, это случается. От этого никто не застрахован. Выбор, который постепенно обнуляет жизнь. Никто не заслуживает такой жизни.

И хотя во Дворце Вивьен так и не сумела связать нечто прочное, что соединило бы ее с другими приютскими женщинами, она очень ценила то, что жила с ними бок о бок. Частенько в большом фойе возле кадки с растением к ней подсаживалась маленькая Сумейя. Той нравилось наблюдать за спицами, порхавшими в ее руках. Вивьен делала для нее помпончики, вязала одежки для ее кукол. Как-то раз она протянула девочке крошечную распашонку и совсем маленький чепчик. Сумейя молча их взяла. У них не было необходимости обмениваться словами, не было нужды разговаривать. Сейчас Вивьен как раз вязала для малышки пуловер; Сумейя сама выбрала цвета из клубочков в ее рабочей корзинке. Красный, желтый и зеленый, чтобы обмануть серость зимы.

Так, своим чередом, текла жизнь во Дворце: между руганью Синтии, вечным вязанием Вивьен, чашками чая африканок. Если уж сравнить эту жизнь с водным потоком, то текла она подобно неспокойной, бурлящей, шумной, а порой и кипящей реке. Все здесь было неспокойным, постоянно меняющимся; равновесие же всегда было временным, буквально держалось на волоске.

Солен никогда не знала, что ждало ее во Дворце, не знала и того, с чем может столкнуться, открывая дверь большого фойе. Каждый четверг ее мог поджидать сюрприз, если не целая куча сюрпризов. Каждое дежурство могло обернуться неизвестно чем. Каждая встреча могла стать событием.

Глава 19

Париж, 1925 г.

Как найти деньги?

В гостиной своей квартиры Пейроны держали совет. Альбен нервно вышагивал по комнате. Рядом с ним Бланш казалась на удивление спокойной, решительно настроенной. Подобно военачальнику она излагала мужу свой план завоевания Дворца. Перво-наперво нужно собрать три с половиной миллиона франков золотом, необходимых для его покупки. Но это была только часть затрат, потребуются еще деньги на дополнительные расходы: нотариус, перекрытия комнат, меблировка, оборудование служебных и хозяйственных помещений. Альбен был обескуражен: у Армии спасения не имелось таких средств, она едва сводила концы с концами. Нужно было платить жалованье офицерскому составу, платить за аренду помещений, платить пенсии ветеранам плюс командировочные, да еще расходы на обучение курсантов… Армия спасения во Франции не располагала собственным фондом, а Международный генеральный штаб в Лондоне не слишком-то много им отстегивал. Да и состояние его счетов было довольно плачевное, иными словами, сейчас финансовое состояние парижского подразделения Армии оставляло желать лучшего.

Да оно всегда было таким, и что дальше? – ответила ему Бланш. Она напомнила, как они варили суп из крапивы, поскольку иного просто не было, и как на новоселье Армия им выделила три стула, один из которых оказался без ножки. И при всем том мы всегда выходили из положения, – не унималась она. – Эти чертовы миллионы, мы их раздобудем. Не будь мы с тобой Пейронами!

Твердым шагом Бланш направилась в спальню, открыла шкаф и достала чемодан Альбена. Несчастный сундучок повидал виды, а уж сколько стран он объездил, и говорить нечего. Сколько времени из своей семейной жизни Пейроны провели в дороге, они и сами вряд ли могли сказать. Вся их супружеская жизнь прошла в командировках, поездках по провинциям или за границей. Да и сам Альбен уже не тот, чтобы пускаться в дальнее плавание.

Поезжай в Лондон, – сказала она ему, – и поговори насчет этого с генералом.

Брэмвелл Бут[28], старший сын Уильяма, возглавил Армию спасения после смерти отца в 1912 году. Брэмвелл был мудрым, взвешенным человеком, который всегда с благожелательным вниманием относился к инициативам, исходившим от четы Пейронов.

Альбен вернулся из Лондона с чеком на тысячу фунтов стерлингов в кармане. Глава Армии не смог пожертвовать больше на осуществление их проекта. Но к счастью, Альбену удалось получить кредит от одной страховой компании и таким образом получить недостающую сумму для приобретения особняка.

В субботу 9 января 1926 года Альбен официально вступил во владение особняком по адресу: дом № 94 по улице Шаронн, предназначенным для Армии спасения. Бланш в этой операции не фигурировала. В те времена женщинам не позволялось открывать счета в банке, так что Альбен взял все на себя.

Итак, здание было приобретено. Теперь оставалось собрать необходимые средства для его обновления. Бланш предложила развернуть кампанию по сбору денег и учредить Комитет почетных членов. Она собиралась обратиться к средствам массовой информации, газетам, войти в контакт с виднейшими политиками, финансистами, представителями судебных органов и парижской администрации. А также добиться встречи с президентом Республики Гастоном Думером[29], с которым Альбен познакомился несколько месяцев назад на церемонии открытия «Дворца народа», дабы заручиться его высочайшим покровительством.

Пейроны развернули поистине беспрецедентную по размаху деятельность, они брали интервью, устраивали всевозможные встречи, писали статьи, издавали брошюры и листовки. Печатались и распространялись также иллюстрированные буклеты. В провинцию посылали многочисленных эмиссаров – офицеров Армии спасения, которые ходили по городам и деревушкам, поднимались на каждый этаж, стучали в каждую дверь, посещали каждого жителя. Бланш была главной вдохновительницей своего войска: «Распространяйте буклеты, листовки и делайте так, чтобы люди давали деньги, говорите с ними, убеждайте, делайте как можно больше сборов!» В этом ей не было равных, если речь шла о том, чтобы придать решимости солдатам и возбудить толпу. «В Средние века, – говорила она, – именно цеха скромных рабочих возводили величайшие соборы. Внесите и вы свою лепту, какой бы скромной она ни была. Из крошечных ручейков состоят огромные реки! И если вы сами не способны на такие деяния, то хотя бы помогите нам, помогите сделать это как можно скорее, вложив всю душу, быстро и с верой в лучшее будущее!»

Трудно переоценить роль Бланш в качестве оратора. Несмотря на плохое самочувствие и неоднократные предупреждения доктора Эрвье, Бланш постоянно устраивала конференции и диспуты, чтобы продвинуть свой проект, который она называла «очень срочным и эпохальным». Она обращалась и к самым популярным, и к самым рафинированным аудиториям. Когда она выходила на край сцены, простирая руки в евангелическом приветствии, в зале воцарялась такая тишина, что слышно было, как пролетала муха. «Или у Парижа больше нет сердца? – произносила она вместо вступления. – В старой доброй Франции люди мерли от голода, но теперь пришла новая беда – людям негде жить! Люди умирают от того, что им негде переночевать в холод!» Она называла чудовищное число людей, не имевших крыши над головой в одном только Париже – пять тысяч человек! Она цитировала Уильяма Бута, создателя Армии спасения: «При виде человеческого страдания я задаюсь двумя вопросами – какова его причина и как я могу этому помочь?» Бланш удавалось наэлектризовать аудиторию рассказами об одиноких женщинах и той мрачной судьбе, которая их обычно ждет. Она обращалась к женам, матерям, дочерям, которым хотелось бы, чтобы их сестры во Христе спали под надежным кровом. Она взывала к мужчинам, к их чувству чести, к их признательности по отношению к женщинам, которые всем им подарили жизнь.

Слушая ее, все были пленены. Нередко слова Бланш прерывали овации. Яркое красноречие, изобретательность, обилие аргументов и цитат – все приковывало к ней внимание. Она обращалась то к примеру Руфи: Дочь моя, я хочу обеспечить тебе покой[30], то Иезекииля: Я верну заблудшую, перевяжу ее раны и укреплю больную[31]. Библию Бланш цитировала с неменьшей легкостью, чем Виктор Гюго. Право проповедовать, за которое она стояла горой, предоставленное женщинам Армией спасения, Бланш использовала на все сто процентов во время этих речей, которые произносила, не зная усталости.

Деятельность Бланш была очень эффективной. Главный резерв их Армии. Она протягивала руку и отнимала ее только тогда, когда ей давали то, что она ожидала. В своем кабинете на Римской улице она писала и диктовала сотни писем. И останавливалась только в том случае, если приступы кашля прибивали ее к постели или же супруг умолял ее вернуться домой.

Вскоре сформировался и Комитет почетных членов. В него вошли: председатель совета министров, министр иностранных дел, министр финансов, министр внутренних дел и труда, хранитель печати, префект полиции, глава Комитета по вопросам государственной помощи, член генерального совета Банка Франции, а также сенаторы, депутаты, мэры, послы, деканы гуманитарных факультетов, главные редакторы газет, члены Французской и Медицинской академий, директора банков и прочие выдающиеся личности. После аудиенции с президентом Республики Гастоном Думером Альбен вышел абсолютным победителем: тот не просто согласился принять высокое покровительство над Комитетом почетных членов, но и сделал солидное пожертвование на проект из собственных средств.

Успех придал Альбену энергии. Продолжая сборы, он стучался в двери самых могущественных банкиров и промышленников страны. Братья Ротшильды, братья Лазар, сыновья братьев Пежо, похоже, приняли близко к сердцу необходимость и срочность такого начинания и поспособствовали делу существенными дотациями.

Деньги стали быстро стекаться на его счет. Они складывались из средств «учредителей» (которые внесли более десяти тысяч франков), «благотворителей» (более пяти тысяч франков) и «спонсоров» (более тысячи франков). Но и более мелкие суммы принимались с огромной благодарностью. Приветствовались также пожертвования в виде драгоценностей и предметов искусства, которые продавались на аукционах, а средства поступали в фонд Дворца. Можно сказать, что все слои парижского общества выступили единым фронтом в этом беспрецедентном акте солидарности. К Бланш однажды пришла танцовщица из «Мулен Руж», протянув ей колье, которое она решила вложить в это благородное дело.

Списки жертвователей вскоре были опубликованы в газете «Вперед». В качестве благодарности благотворители и спонсоры получили право оставить свои имена или цитаты по их выбору на дверях комнат будущего Дворца женщины.

Энтузиазм неслыханного доныне масштаба был подхвачен журналистами. Статьями об этом грандиозном начинании пестрели газеты «Таймс», «Труд», «Утро», «Последние новости Страсбурга», «Век», «Гражданский прогресс» и «Французский Эльзас». Огромными тиражами печатались и распространялись повсюду иллюстрированные брошюры Армии спасения.

Комитет почетных членов все чаще устраивал собрания в самых высоких общественных сферах. Семнадцатого февраля 1926 года состоялось заседание в роскошной гостиной отеля «Континенталь», 28 марта в конференц-зале министерства внутренних дел, на площади Бово. И каждый раз брала слово Бланш, все с той же неиссякаемой энергией и рвением. Перед сотнями знаменитых персон она отстаивала дело женщин, доведенных до нищеты. Она говорила о том, какие перспективы могли открыться для этих несчастных при наличии только одного – жилья, простенькой комнаты, которую они будут иметь во Дворце.

Там целых семьсот сорок три номера.

Семьсот сорок три комнаты для спасения семисот сорока трех жизней!

«Я хочу задать каждому из вас вопрос, – рокотала она, – неужели мы откажем этим женщинам в том, в чем не в состоянии отказать самим себе и своим семьям? Неужели мы будем спокойно смотреть в глаза матери, вынужденной сражаться с нищетой в одиночку и продавать свое тело, чтобы прокормить своего ребенка, вместо того чтобы всегда держать его за руку?»

Альбен, присутствовавший на всех собраниях, был тронут и горд речами жены. В Бланш словно вселился сам дух вдохновения, сильный и нежный, а иногда пронзительный и резкий, словно удар бича. Сила ее красноречия была неиссякаема. Послушать ее, так можно было не сомневаться, что, сложись ее жизнь по-другому, из нее вышел бы блестящий адвокат. Все, что для этого требовалось, у нее имелось.

Она не боялась смотреть поверх голов. «Ее интересуют только Луна да звезды!» – говорили о ней коллеги по Армии. И вот та, которая исхаживала много лет самые грязные, самые злачные места, начиная свой путь, теперь была вхожа в высокие и престижные круги. Но в ней не появилось ни грамма тщеславия. Она рассматривала как неизбежную дань все эти церемонии и праздники, на которые ее приглашали. Единственное, что имело значение, – дело, ради которого она туда приходила.

Да и общественное мнение начало меняться в лучшую сторону. Двадцать четвертого апреля в большом амфитеатре Сорбонны перед аудиторией в две тысячи пятьсот человек сам министр труда и гигиены от имени нации приветствовал начинание Пейронов. «…После стольких лет забвения, неблагодарности и неприятия я хочу поздравить этих начинателей титанического труда, чья поистине братская борьба создает будущее нашего общества». Эти слова стали поворотным моментом в истории Армии спасения. Они были не просто «бальзамом на душу», они стали реабилитацией, официальным признанием ее деятельности. «Вместо „Интернационала нищеты“ мы услышали новый „Интернационал Сердца“. Дерево познается по его плодам. Эти плоды – великолепны. Дерево, приносящее такие плоды, не может быть дурным. Армия спасения заслуживает не просто интереса, она заслуживает самой действенной помощи», – заключил министр. С глубоким волнением Бланш припоминала потоки насмешек и оскорблений, которые обрушивались на салютистов в самом начале их движения. Те, кого побивали камнями, забрасывали тухлыми яйцами и дохлыми крысами, сегодня поднялись на высшую ступень пьедестала почета, их чествовали, ставили в пример. Но, далекая от того, чтобы опьянеть от обилия слов и внезапной славы, Бланш понимала одно – дело не терпит отлагательства и должно быть завершено как можно скорее.

Темпы сборов все возрастали. Очень скоро был собран их первый миллион. Бланш была этим очень довольна, однако голову сохраняла холодной. Недоставало весьма значительной суммы.

Эпопея Дворца только начиналась.

Глава 20

Париж, наши дни

Некоторые запросы клиенток, надо честно признаться, ставили Солен в тупик.

В один из четвергов, в послеобеденное время, когда она только что устроилась за своим столом в большом фойе, к ней обратилась молодая женщина, с которой ей прежде не доводилось общаться. Они иногда виделись с ней во время занятий танцами. Грациозная, с тонкой талией, Айрис была обладательницей нежного личика с тонкими чертами и длинными ресницами. Мягким голоском она сообщила, что род ее обращения совсем особенный; она не хотела бы обсуждать это в общественном месте и просит Солен подняться с ней в ее комнату, расположенную на шестом этаже. Там они смогут поговорить без посторонних ушей. Солен растерялась. Раньше ей никогда не приходилось исполнять свои обязанности в частных жилищах Дворца. Ведь пройти в студию обитательницы приюта значило бы пересечь некий барьер, нарушить ее личное пространство. Предложение Айрис вызвало у нее сомнение. Она постаралась объяснить, что не сможет выполнить ее просьбу, ведь ее дежурство происходит в определенном месте. Однако она пообещала девушке полную конфиденциальность. Ничто из того, о чем она собирается ей сообщить, ни при каких обстоятельствах не станет достоянием остальных.

Айрис выглядела разочарованной. Прежде чем уйти, она нежным голосом ответила, что все прекрасно понимает, явно опечаленная. Солен все-таки встала и попыталась ее остановить. Она не хотела ее так отпускать. В конце концов, сегодня почти нет очереди… Она согласилась подняться к ней в качестве исключения, однако предупредила, что пробудет там недолго. Солен не собиралась создавать прецедент. И потом, женщины уже привыкли, что она находится на своем рабочем месте, внизу, и ей не хотелось, чтобы те думали, будто она отсутствует или ушла раньше положенного.

Айрис повела ее в направлении большой лестницы, она никогда не пользуется лифтом, сказала она, потому что у нее клаустрофобия.

Подняться на шестой – это, конечно, не сеанс зумбы, но, по крайней мере, несколько потраченных килокалорий. Немного физических упражнений никогда не помешает, добавила она. «Если ты живешь в приюте, это еще не значит, что не стоит следить за своей внешностью».

Они попали в бесконечный коридор с множеством дверей. Солен с любопытством смотрела на таблички, на которых были написаны имена или цитаты. Они остановились перед одной из дверей, на табличке была выгравирована целая поговорка: «Мы вовсе не столь несчастны, как полагаем, и не столь счастливы, как когда-то надеялись». И подпись: Франсуа де Ларошфуко. Любопытный выбор для подобного места, подумала Солен.

Айрис достала карту и открыла дверь, за которой обнаружилась маленькая, но тщательно убранная квартира. Глазам Солен открылись одноместная кровать, единственное окно, выходившее во внутренний дворик, крохотная кухонька. Здесь есть еще душевая и туалет, уточнила Айрис. Все, что нужно для жизни, помещалось на нескольких квадратных метрах. Девушка уверила, что узенькая квартира-студия ее вполне устраивает. И даже процитировала Вирджинию Вулф: «Впервые в жизни у меня появилась собственная комната». Солен была удивлена литературными познаниями хозяйки. На что Айрис весело улыбнулась: «Если ты живешь в приюте, это еще не значит, что ты недостаточно образован».

Один – ноль в ее пользу.

Предложив Солен взять единственный стул, Айрис села на кровать. Прежде чем начать разговор, она немного помедлила. Она нуждается в совете насчет очень личного письма. Если точнее – любовного признания.

Любовного признания человеку, который работает во Дворце.

Солен ничего не сказала. Она была заинтригована, да, но не показала виду. Она решила послушать, что ей сообщит Айрис.

Прежде чем перейти к сути, Айрис захотела немного рассказать о себе. Айрис – вовсе не то имя, которое ей было дано при рождении. В другой жизни ее звали Луисом. Разница всего в несколько букв, и совсем небольшое изменение в плане гражданского состояния. Но для нее (прежнего Луиса) это был огромный шаг. И страшный стыд для родителей. Рожденный от отца-мексиканца и матери-филиппинки – не правда ли, любопытная смесь, призналась она не без юмора, – Луис был никем не понятым, самым несчастным подростком на свете, мучимым демонами. Изгнанный из семьи только потому, что он не такой, как все, Луис решил пойти до конца в достижении своей подлинной идентичности. Путь к ней оказался долгим и мучительным, он прошел через множество ночлежек и временных приютов, время от времени находя самую низкоквалифицированную и малооплачиваемую работу, прошел через попытки самоубийства, о чем свидетельствовали шрамы на запястьях. Будущей Айрис пришлось познать и жестокость, и занятия проституцией. Катясь вниз, она дошла до самого дна. А уж когда ты на дне, тебе остается только одно – подниматься.

Встреча Айрис с одной из социальных работниц изменила всю ее жизнь.

В тридцать лет Айрис наконец-то нашла себя. Во Дворце она смогла впервые полностью реконструировать свою личность. Здесь она начала впервые задумываться над тем, что, возможно, у нее тоже есть будущее, что жизнь приберегла для нее что-то другое, помимо страданий и неприятия общества.

И все же во Дворце ее приняли далеко не все. Она столкнулась с неприязнью многих постоялиц, считающих, что ей здесь не место. Часто она становилась объектом их раздражения и даже презрения. Можно было бы подумать, что жизненные невзгоды, с которыми эти женщины не раз сталкивались за стенами Дворца, сделают их более терпимыми и снисходительными к тем, кто не вписывается в общепринятые рамки. Ничего подобного. Многие из них – расистки. Айрис в этом убеждена. Некоторые неприязненно относятся к беженкам, считая, что они несправедливо приняты в приют на тех же правах, что и местные, ведь они полагают, что у них по этой причине куда больше прав. Здесь частенько об этом судачат, с сожалением заметила Айрис. Во Дворце всем прекрасно известно, кто на чьей стороне.

Избранником ее оказался не кто иной, как Фабио, молодой учитель зумбы. Когда Айрис впервые его увидела, она едва не лишилась чувств. Она и сама не знает, что в нем смогло так перевернуть ей душу. Возможно, его южноамериканские корни, его неподражаемая пластика. А может, особое чувство ритма или легкий бразильский акцент… Но один вид того, как он танцует, вызывает во всем ее теле легкий озноб. «Это ангел в обличье дьявола», – усмехнулась она. Сама Айрис далеко не спортивна и никогда не была такой, она записалась на курсы зумбы с единственной целью – видеть его там. И не пропустила ни единого занятия. Целую неделю ей приходилось ждать вожделенного момента. Она думает только о нем одном днями и ночами.

Вот уже почти год она тайно любит Фабио. Здесь ей некому довериться, кроме Сальмы. Недавно она узнала от нее, что Фабио не женат. Сальма знает все на свете, она собирает информацию обо всех, кто живет или работает в приюте. Наконец Айрис решилась на признание. Но дело настолько деликатное, что она очень боится оттолкнуть Фабио. Она отлично понимает – то, что она размыто именует «непохожестью», может помешать истории их любви. «Мы измеряем величину любви или важность проектов по тому риску, на который готовы пойти ради них». Это не она сказала, а далай-лама, а она просто записала его изречение в блокнотик.

Айрис обладает довольно сдержанным темпераментом. Ни за что не осмелится она подойти к молодому учителю и предложить ему выпить с ней или пригласить его на ужин. Поэтому она решила преподнести ему стихотворение, написанное долгими бессонными ночами. Вот почему ей так нужна Солен: чтобы его прочесть и высказать свое мнение о нем. А заодно и исправить ошибки. Она не больно-то сильна в орфографии, особенно во французской. Правда, хотя французский вовсе не ее родной язык, она очень его любит, любит больше, чем родной. И хочет соблюсти все правила, чтобы ничем его не опорочить.

Стихотворение. Она прекрасно понимала, насколько это несовременно. В наше время соцсетей и мобильников люди посылают друг другу краткие СМС, а то и просто «секс-фотки». Интернет и сайты знакомств сделали любовные отношения более быстрыми и доступными. Но Айрис – романтик. Она такова, тут уж ничего не изменишь…

При этих словах девушка улыбнулась. Солен восхищалась ее готовностью пойти на это своего рода самоуничижение. Айрис не проста. Она воспитанна и обладает тонкостью ума. В иных обстоятельствах, возможно, они стали бы подругами.

За стаканом фруктового сока Айрис поведала Солен, что в стране ее отца, Мексике, многие публичные писатели делали из своей профессии бизнес. На площади Санто-Доминго, например, всегда была очень жестокая конкуренция. Чтобы заполучить там место, нужно было пройти контрольные тесты по правописанию и грамматике. У каждого публичного писателя имелась своя узкая специализация. Прежде там держал небольшую лавочку ее дядя, он специализировался на письмах интимного характера. Однажды, воспользовавшись его вынужденным и длительным отсутствием, собратья по перу распространили слухи о том, что дядя умер, дабы переманить к себе его клиентуру. Когда же в конце дня он появился на своем месте, одна пожилая дама принялась выть от ужаса, подумав, что перед ней привидение. Дядя особенно любил рассказывать эту историю. Он знал еще массу других, но эту предпочитал всем остальным.

Айрис вынуждена была прервать свою исповедь – она такая болтливая и может часами не закрывать рта, особенно если окажется в хорошей компании! Она понимает, что время у Солен ограничено. Из ящика небольшого шкафчика, украшавшего ее квартирку-студию, она достала стихотворение. Но начать читать никак не могла решиться. Боязно, призналась она. Да, нужно иметь немало мужества, чтобы раскрыть перед кем-то написанное тобой, Солен это хорошо понимала. Она вспомнила о своих подростковых тетрадках-дневниках, которые однажды решилась отдать своему учителю французского в лицее. Ей пришлось несколько месяцев готовиться к этому непростому шагу. Простое разворачивание листа бумаги иногда является актом храбрости, вот что говорила себе в это время Солен, пока Айрис начинала читать свое стихотворение.

Солен слушала очень внимательно. Слова Айрис порой были неуклюжи, наивны, плохо сочетались друг с другом, порой нарушали правила грамматики, но они были очень искренними. Рифмы были слабые, размер хромал, и в то же время стихотворение звучало. Солен сама не ожидала, что оно настолько ее тронет. До такой степени, что она пожалела о том, что лично ей никто и никогда не писал таких стихов. Никому не пришло в голову написать ей такое письмо, так рассказать о своих чувствах к ней.

Хотелось бы ей иметь достаточно смелости и сделать нечто подобное. Например, когда Джереми ее бросил, у нее вовсе не было слов. А ведь стоило ей найти несколько рифм, набраться смелости, и все еще могло бы измениться… Найти в себе немного поэзии… быть может?

Айрис часто упускала языковые тонкости, ей не хватало словарного запаса, да ей почти всего не хватало, но страсти ей было не занимать. Солен не могла слушать ее стихи без внутренней дрожи. Она думала о Сирано, сгорающем от любви к Роксане, который использовал имя Кристиана для написания своих писем… Во Дворце говорили, что настоящий Сирано де Бержерак был похоронен именно здесь, где-то под библиотекой Дворца, а вовсе не в Саннуа[32], как утверждали его биографы. Вроде бы он нашел убежище в монастыре, когда-то расположенном на этом месте, у своей сестры монахини, и умер у нее на руках. Душа его, возможно, все еще бродит тут, меж кирпичных стен Дворца. Не исключено даже, что и между словами Айрис, в строках ее поэзии.

«Это хорошо» Бинты Солен теперь присвоила себе. Она ободрила Айрис. Стихотворение вышло великолепным, ничего в нем не нужно было менять. Она исправила несколько ошибок, изменила два-три оборота, и дело сделано. Осталось только направить его адресату. Айрис решила рискнуть и сделать это на ближайшем занятии зумбы.

Пока Солен возвращалась в фойе по главной лестнице, она пыталась представить реакцию Фабио на это стихотворение. Она надеялась, что он будет так же взволнован, как была взволнована она сама. И молилась о том, чтобы признание Айрис положило начало их любовной истории. При этой мысли она ощущала такое напряженное ожидание, словно была наперсницей Айрис или, по крайней мере, ее соучастницей, немного Сирано де Бержераком из Дворца.

Помимо всего прочего, лирика Айрис возбудила в ней безумное желание влюбиться. Нет, ничего такого, только поэтической влюбленностью, чтобы немного скрасить жизнь. Подростком она обожала любовную поэзию, постоянно таскала сборники стихов из библиотеки. Музыка слов любви завораживала ее, околдовывала, увлекала в тайные любовные авантюры, которыми она наслаждалась в одиночестве, как и теми немногими удовольствиями, в которых порой стыдишься признаться. Но потом пришла взрослая жизнь, которая веником вымела всю поэзию с ее метафорами и аллегориями. Как знать, возможно, еще не слишком поздно и ей вернуться к любви, подумала она, к любви и ее поэзии.

Не слишком поздно и для меня.

И Солен вновь погрузилась в шумную, бурлящую страстями жизнь большого фойе с разрумянившимися не только щеками, но и сердцем. То был румянец надежды и счастья.

Глава 21

Утром Солен достала из шкафа шерстяной свитер Джереми и бросила его на дно сумки. Пришла пора подвести черту. Она не сможет смотреть в будущее, не отпустив прошлое. Свитер она решила отдать Стефани, социальному работнику, которая организовала в подвале Дворца «общественный гардероб» для нужд приютских женщин.

Перебрав свою офисную одежду и безупречно развешанные по плечикам костюмы, Солен подумала, что больше не представляет себя в этой одежде, которую когда-то надевала для работы в адвокатской конторе. И у нее немедленно возникло желание избавиться и от нее. Ведь у обитательниц приюта так мало возможностей, чтобы менять свой гардероб. И уж точно они будут рады найти подходящий пиджачок или блузу для какого-нибудь торжественного случая или встречи. Одежда Солен всегда находилась в прекрасном состоянии, она за ней тщательно ухаживала, а многое и вовсе ни разу не надевала.

Неожиданно открывшаяся ей возможность отдать все и сразу нуждающимся вызвала у нее прилив радости. Она почувствовала огромное облегчение. Прощай, прошлое! И прощай, Джереми.

Избавится она, пожалуй, и от большинства книг в пользу дворцовой библиотеки. Там они принесут куда больше пользы, чем упакованными в коробки в подвале. Спустившись на разведку в подвал, Солен словно окунулась в свою прошлую жизнь. Вот они, обожаемые романы ее ранней юности. Они сопровождали ее при всех переездах, но Солен так и не удосужилась их распаковать. И все они остались нетронутыми, пусть пыльными, но абсолютно целыми. «По морю прочь», «Миссис Дэллоуэй» – Вирджиния Вулф всегда была ее любимым автором. Там же находилась и «Своя комната». Солен перелистала книгу, пробежала глазами несколько строк. Когда она ее читала, ей было всего семнадцать лет. Это эссе Вирджинии Вулф произвело на нее тогда неизгладимое впечатление. Чтобы писать, объясняла автор, женщине достаточно немного свободного пространства и немного денег. И еще времени.

Солен закрыла глаза, пораженная этой очевидностью. Ведь у нее имелись все три составляющие.

Айрис, в ее полной злоключений, несчастной жизни, в своей крохотной студии, Айрис, лишенная всего на свете, – почему она нашла в себе силы начать? Нищете не удалось заткнуть мощный фонтан ее поэзии. Она просто спустилась по главной лестнице Дворца в фойе, зашла в лавку канцтоваров, купила там блокнот и ручку и взялась за дело, используя для этого самые простые инструменты в век гаджетов. Набросала она и черновой вариант романа о своей жизни, призналась она Солен, но пока было рано отдавать его на суд строгого критика.

Солен вспомнила, что когда-то и она любила сочинять. Но все ее первые опыты были потеряны за годы блужданий по адвокатским кабинетам. Впрочем, те самые тетрадки должны быть где-то в самом низу шкафа ее бывшей детской, в доме родителей. И спали они там уже больше двадцати лет.

Когда-то она дала себе клятву, что тоже напишет роман о своей жизни. Интересно, окажется ли она способной на это? Мысль написать книгу настолько ее захватила, что она даже испугалась. Испугалась, что когда перечитает готовый текст, то придет к выводу, что он и гроша ломаного не стоит. А что может быть страшнее, чем обнаружить после стольких лет, что у тебя нет таланта? И, став адвокатом, Солен так и застыла в состоянии этого неосуществленного романа-призрака, застыла в мечте, которой сама же помешала осуществиться. В той несбывшейся мечте, в которой всегда остается сладость сомнения. И оно позволяет смело следовать дорогами возможного. Столкнуться с реальностью – это рисковое предприятие. Нужно быть на высоте собственных амбиций, а они, как правило, всегда оказываются завышенными.

Вдруг ей почему-то стало стыдно. Вот Айрис, не получившая и десятой доли ее образования, которая едва справляется с основами французского, не побоялась нырнуть с кручи в глубину. Она не побоялась, что не сможет выдержать взгляда Фабио, не побоялась показать написанное Солен. Да она в сто раз отважнее всех Солен, вместе взятых, в то время как та дрожит от страха перед очень старой и почти забытой своей мечтой.

Но теперь уже выбора нет. Она зашла слишком далеко, чтобы отступать. И подтолкнули ее к этому, сами того не ведая, именно обитательницы Дворца. Бинта, Айрис, да и другие заставили ее поневоле вернуться к работе со словом. И она нашла их снова, свои слова, и больше уже не может предать их. Нет, нужно пройти до конца по этой дороге, начатой больше двадцати лет назад. Может, в этом и состоит истинный смысл ее «терапии»: возобновить течение жизни с того места, на котором она остановилась. Для этого нужно мужество. И теперь у Солен оно есть.

Не откладывая дела в долгий ящик, она набрала номер родителей и сообщила, что в следующее воскресенье придет к ним на обед.

Как же давно она их не навещала! Сестра ее тоже была дома, в окружении мужа и детишек. Все были счастливы, что Солен так похорошела, не была напряженной, всем улыбалась. Она сказала им, что постепенно собирается отучить себя от лекарств. Но когда отец спросил, когда она рассчитывает возобновить свою работу в адвокатской конторе, Солен ответила что-то неопределенное. Нет, у нее теперь совсем другие планы. Когда же разговор неминуемо подошел к необыкновенным талантам последнего малыша сестры, Солен, воспользовавшись этим, уединилась в своей бывшей детской и закрыла комнату на ключ. Внизу шкафа, под грудой одежды немодных расцветок, старых школьных дневников, которые неизвестно для чего там хранились, под кучей виниловых пластинок и старых кассет для плееров, у кого-то одолженных на время, да так и не отданных, под коробками из-под обуви, полных старых писем и использованных билетов в кино, – ох уж эта привычка ничего не выбрасывать, словно этим нехитрым жульничеством, хранением всяких ничтожных сувениров, можно было оставить частичку своей отлетевшей в никуда молодости, – она наконец нашла эти тетради со стихами, в самом низу шкафа, где они были надежно припрятаны. Она решила дождаться возвращения в Париж, чтобы погрузиться в них с головой.

За чтением она провела всю ночь, закрыв последнюю тетрадь только ранним утром.

Надо быть честной перед собой – некоторые места в этих опусах страдали невероятной наивностью. Во множестве встречались неудачные обороты, страдавшие ложной красивостью, пустые. Целые фразы нуждались в полной переработке, еще больше было таких, которые просто нужно было вычеркнуть. Но в целом это не было лишено интереса, как ей показалось. Тут было над чем поработать, имелись зачатки определенного стиля. Но не исключено, конечно, что она заблуждалась. Теперь она хотела быть очень осторожной со словами, кто знает, как это все было на самом деле? Но Солен все же была очень счастлива, что нашла самое себя в этих строках, нашла нетронутой, такой, какой она была тогда, в двадцать лет. Вот она, здесь, перед ней, с момента первого детского лепета, первых словечек ее жизни, еще не сломленная, еще ничем не ограниченная.

И тогда у нее внезапно появилось желание броситься с головой в написание романа, как она когда-то себе обещала. Желание в это поверить. Подумать, что жизнь еще впереди, что она всегда бывает еще впереди. Что достаточно взять самую обыкновенную ручку, чтобы изменить все. Добавить немного поэзии, чтобы все переиначить, все переписать заново.

Как это сделала когда-то Айрис, она подошла к киоску с канцтоварами и купила новую тетрадь, чтобы поскорее засесть за работу. Слова ждали ее слишком долго. Пришла пора их воспроизвести.

Глава 22

Это так. Увидеть невозможно, но это так. Что-то вроде полицейской ленты, ограждающей место происшествия. Пустое пространство. No man’s land[33]. Никто не смеет его переступить. Как если бы этот невидимый барьер запрещал туда доступ человеку.

Наблюдая за прохожими возле булочной, Солен не могла не заметить их усилий каким-то образом обогнуть место, где стояла молоденькая нищенка. Большинство не смотрели в ее сторону, они просто старались держаться подальше, словно приблизиться к ней им мешало какое-то физическое препятствие или предмет. Изредка кто-нибудь бросал ей несколько монет. Еще меньше было тех, кто ей улыбался или пытался с ней заговорить.

Солен тоже пока не осмеливалась с ней заговорить. Но все чаще и чаще бросала ей в кружку монетки. Иногда она протягивала ей круассан или булку хлеба. Их контакт ограничивался несколькими словами: «спасибо», «здравствуйте», «до свидания». Каждый знает, что нищенки почти всегда приторно-вежливы. Солен толком не знала, что ей мешало пойти дальше этого. Во Дворце она охотно заговаривала с новенькими, оказавшимися в приюте впервые. Она уже не боялась соприкосновения с нищетой, это стало для нее чем-то привычным. Обездоленность перестала быть абстрактным понятием, она обрела конкретное воплощение в образах Бинты, Вивьен, Цветаны.

Но на улице все было иначе. То, что Солен осмеливалась делать в спасительных стенах Дворца, она не могла сделать здесь, перед булочной. Заговорить с нищенкой значило бы установить с ней связь, открыть путь к личному сочувствию. Начать разговор значило бы признать в другом человеке его равноправную человеческую природу. А потом уже трудно будет делать вид, что ты его не знаешь, будет трудно продолжать игнорировать его, как раньше.

И Солен было стыдно, что она не могла переступить эту черту. Хотелось бы ей найти для этого оправдание, например, что она торопится, как во времена ее работы в адвокатской конторе. Но ведь и тогда это было неправдой. То, что ее и тогда удерживало, было совсем другим, тем, что бывает трудно озвучить: это была боязнь почувствовать себя обязанной что-то делать дальше. Ее добровольческая миссия могла действовать только в рамках Дворца. Может, для начала и это хорошо, говорила она себе, чтобы найти оправдание этой мелкой трусости. В прошлой жизни она поступала как все остальные – опускала глаза, когда встречала мужчину или женщину, которые просили милостыню. Случалось ей даже переходить на другую сторону улицы, только бы не встретиться с ними взглядом. Это просто такой способ уберечь себя от чего-то неприятного, защититься, убеждала она себя. И эта внутренняя полемика вполне ее удовлетворяла, она к ней почти привыкла. Но с некоторых пор она перестала ее устраивать.

Ночами, лежа в постели, она все чаще стала задумываться, а где, интересно, ночует эта несчастная побирушка? В подъезде дома? На парковках? Или в каком-нибудь недостроенном жилье? С самого открытия и вплоть до закрытия булочной она уже там стояла, на коленях, прямо на мостовой. На коленях, как молящаяся или кающаяся. Как преступница, как приговоренная.

Женщина, стоящая на коленях прямо на улице, да это же должно шокировать весь мир! Но это вовсе никого не смущало, или же очень-очень редко. Образ нищенки продолжал преследовать Солен. Тщетно пыталась изгнать она его из памяти – ничего не получалось. Иногда из-за этого Солен не могла заснуть целую ночь.

Она точно знала, когда это все началось.

В тот день в послеобеденное время во Дворце было на редкость спокойно. Солен пришла раньше обычного, задолго до того, как начнется дежурство. Людей в большом фойе было мало, только женщина, обложенная своими сумками, дремала в уголке. При появлении Солен она проснулась.

Увидев, что та одна, женщина подошла к Солен и попросила у нее разрешения сесть рядом. Та, разумеется, разрешила. Солен сразу догадалась, что у женщины с сумками не было никакого письма, которое нужно отредактировать, никакого конкретного вопроса, просто той хотелось поговорить. У Солен был соблазн ее сразу оборвать, сказать, что она приходит сюда вовсе не для этого. Но тут она вспомнила о медсестрах и нянечках, сопровождавших ее, когда она попала в лечебницу, и о том, что куда больше, чем снотворное и порошки, которые они ей приносили, Солен помогло их приветливое участие и заботливое внимание. Именно оно тогда позволило ей выстоять. Не стоило недооценивать приветливость и улыбки – они обладают мощной силой. Они тоже были барьером, отгораживавшим человека от одиночества и отчаяния. И тогда, в тот день, Солен дала возможность этой женщине с сумками выговориться. Ручку она с собой не взяла, так что предоставила в ее распоряжение только уши. А ведь ухо – это единственное, что воспринимает информацию, не вынося никаких суждений.

Во Дворце ее все называли тетушкой Рене, по имени, которым ее наградили уличные подружки. На улице она провела пятнадцать лет, не имея ни крыши над головой, ни пристанища. Пятнадцать лет она не спала в настоящей кровати. И так от этой привычки и не отошла. Невозможно было заставить ее улечься в постель в ее комнате – она чувствовала себя там как в тюрьме. Тетушка Рене предпочитала засыпать в общественных местах, и обязательно в окружении своих сумок. Свои вещи она отказывалась даже положить в шкаф, так как боялась, что ее немедленно могут обокрасть. Ей было необходимо знать, что ее вещи рядом с ней, словно в них была заключена вся ее жизнь. В этих огромных сумках, которые она днем и ночью таскала на себе, как улитка.

Любимым ее местом была прачечная. Она нередко проводила ночь в обществе машин, возле стоков стиральных средств и кондиционеров для белья. Служащие Дворца относились к ней с пониманием и изредка разрешали там ночевать. А Рене очень любила спать, укачиваемая гулом стиралок, наслаждаясь запахами свежести и чистоты. Теплый, влажный воздух, идущий от сушилок, наполнял комнату приятной мягкостью, не менявшейся ни летом, ни зимой. Некоторые обитательницы приюта, правда, приходили от этого в бешенство и принимались на нее рычать, однако не решались вытолкнуть ее оттуда вместе с ее сомнительными пожитками. Но хитрости тетушке Рене было не занимать – улица хорошо учит хитрости. Чтобы ее наконец оставили в покое, она предложила стать сторожихой белья, и сразу же прекратились кражи, которые до этого нередко случались в прачечной. Не прошло и нескольких недель, как Рене стала официальной хранительницей белья в прачечной, и этот новый титул ей очень нравился. Помимо хранения она нередко оказывала товаркам разные мелкие услуги: поднимала на этажи белье для тех, кто заболел и не мог забрать его сам.

Конечно, для этого ей пришлось вспомнить, как пользоваться стиральными машинами, – она это забыла, как и многое другое. На улице стиркой одежды никто не занимается. Если у тебя нет даже нескольких евро, чтобы воспользоваться автоматами, куда проще подобрать чистую одежду в «общественном гардеробе», а старую просто выбросить.

Пятнадцать лет на улице – это все равно что провести пятнадцать лет в коме, говорила она. Выйдя из нее, приходится заново учиться всему, с самого начала: готовить еду, спать в постели, мыть посуду, менять постельное белье – осваивать целую кучу мелких неприятных занятий, которых прежде была полностью лишена бывшая бездомная. Тысячи мелких пустяковых навыков, которые и составляют суть жизни, она растеряла знание о них, выбросила на мостовую. Теперь Сальма и другие служащие Дворца помогали ей в этом долгом и трудном возвращении к прежним привычкам, словно человеку, попавшему в серьезную аварию, или погорельцу, оставшемуся без кола и двора.

У тетушки Рене было три жизни: о первой она никогда не говорила, целиком же поглотила, засосала ее вторая, стерев полностью первую, – улица. Из жестоких уличных лет она вынесла только вечные нехватки, холод, людское безразличие и побои. «Там, на улице, у тебя отбирают все, – говорила она. – Деньги, документы, телефон, нижнее белье». У нее даже забрали зубной протез. И еще ее насиловали. Пятьдесят четыре раза – она сосчитала.

Пятьдесят четыре изнасилования. Пятьдесят четыре осквернения измученного, обескровленного тела. Невероятная реальность, которую, впрочем, полностью подтвердило медицинское освидетельствование. СМИ редко упоминают об изнасиловании бездомных женщин, ибо тема эта не больно-то презентабельна. В ней недостаточно шику, чтобы поместить фотографии на полосах вечерних газет, когда к восьми вечера за столом во Франции на ужин собирается вся семья. Людей мало интересует то, что происходит в подвалах их домов, когда, закончив трапезу, они отправляются спать. Они предпочитают закрывать на это глаза.

Спать, видеть сны. Этой роскоши бездомные женщины не могут себе позволить. А на улице они, помимо прочего, еще и являются добычей. Нищета – это еще не самое страшное, с ней не может сравниться куда больший ужас. Как-то Рене проснулась среди ночи на автостоянке, где ей вроде бы удалось укрыться, от пинка. Она до сих пор еще слышит хриплое сопение мужчин, сменявших друг друга над ней, когда она угодила в лапы целой компании пьяных бомжей. Ну а то, что они сделали потом, об этом она даже рассказать не может. Это одно из наиболее гнусных ее воспоминаний, которые она тщетно пытается изгладить из памяти.

Если заснешь, тебе крышка. Вот так коротко охарактеризовала Рене ночи, проведенные на улице. Делай все что можешь, только не засыпай. Нужно ходить туда-сюда, ездить в автобусе с одного конца до другого. Знала бы Солен, сколько километров она прошла пешком: уж точно от Парижа до самого Нью-Йорка. Иногда по вечерам у нее так болели ноги, что казалось, будто они вот-вот отвалятся от туловища. Но останавливаться нельзя, ни в коем случае. И каждую ночь она проделывала эту чудовищную бесконечную спираль. Путь, ведущий в никуда.

Стараясь избежать нападений такого рода, Рене отрезала себе волосы и по возможности стала скрывать признаки принадлежности к женскому полу. Именно так, заметила она, женщинам приходилось поступать, чтобы выжить. Инфернальный и порочный круг: становясь неразличимыми, женщины словно стирают себя, исчезают из общества. Они становятся неприкасаемыми, призраками, бродящими по периферии человечества.

Ад ее продлился пятнадцать лет. Пятнадцать лет или около того, поправилась Рене. Когда не спишь, трудно составить верное представление о времени. На улице время то расширяется, то непомерно вытягивается, словно воздушный шарик, в который накачали лишнего газа. И ты постепенно перестаешь считать дни, месяцы, годы. Но самое худшее – это метро. Вот уж куда ни за что не стоит спускаться. Те, кто пытались там укрываться, никогда не возвращались. Конечно, в метро тепло, но там-то легче всего и сгинуть. В его тоннелях вообще невозможно отличить день от ночи. Там ты теряешь рассудок. Она оставила там много друзей, которые настолько поддались искушению безмерных глубин, что оттуда уже не вышли.

Главное, всегда оставаться наверху. Держаться. Не погружаться во что бы то ни было, не погрязнуть. Спиртное и наркотики – это, по сути, то же самое, говорила Рене. Она всегда соблюдала с ними осторожность. Стопка красного в самые лютые холода – вот самое большее, что она себе позволяла. Подобно метро, спиртное – ловушка. Бездонный колодец, в который легко упасть. Нужно обладать сильным характером, чтобы устоять, и она тому свидетельство. Несмотря на насилие, холод, голод, побои, Рене всегда оставалась верной себе. Такова уж она, в ней заключена большая природная сила. Она пришла с севера, а там люди сделаны из крепких пород деревьев, подчеркнула она, из деревьев, которые не так-то легко сломать. Что-то в ней сумело устоять, что-то захотело продолжать жить.

В результате последнего нападения, самого зловещего и чудовищного из всех, она очнулась в больнице практически полумертвой. Там она и встретила Ангела, как она ее назвала, – молоденькую социальную работницу, намного более ревностную в своем желании помочь, чем остальные. Придя в ужас от ее состояния, Ангел поклялась, что вытащит ее из этого ужаса, чего бы ей это ни стоило. А состояние у Рене далеко не из лучших, честно-то говоря. Но к тетушке Рене не так-то легко было подступиться. Сколько она уже слышала подобных обещаний, нечего ей зубы заговаривать! Улица делает тебя жестокосердной, ты становишься подозрительной, как побитый зверек. Все это было для Ангела не важным. Она взялась за Рене, как говорится, сердцем и душой. Она ее поддерживала, сопровождала, свидетельствовала в ее пользу. Изо всех сил, как физических, так и моральных, контролировала все, вплоть до последней бумажонки. Ангел помогла ей сделать новые документы, уничтожив годы, которые у нее были украдены, когда она жила без удостоверения личности, и выхлопотала ей минимальное социальное пособие для тех, кто не может работать по инвалидности, на которое Рене, бесспорно, имела все права. Конечно, пришлось дожидаться этого много месяцев, заполнять анкеты, приходить на собеседования. Все это вроде бы нормальные вещи, но они представляют почти катастрофу для бездомной. Для бездомной, у которой исчезло представление о времени, у которой долгие годы не было никого рядом, кто мог бы ее вовремя разбудить, если вдруг она погрузится в долгий сон, проведя ночь на улице, да ей же просто невозможно было назначить встречу к конкретному часу…

Однако Рене все это преодолела. Благодаря своему Ангелу она прошла через все трудности. Конечно, случались и промахи, и неудачи, и ссоры, и желание все послать к черту… Несколько перышек из крыльев Ангела они потеряли, не без этого. И все-таки вместе они со всем этим справились. После месяцев ожесточенных сражений их просьба по выделению Рене места во Дворце женщины была удовлетворена. И они вместе отпраздновали эту новость, угощаясь в кафе чудесными фрикадельками, любимым блюдом Рене.

Ну а третья ее жизнь началась тут, во Дворце. Когда Рене впервые сюда пришла, то с трудом держалась на ногах, Сальма тому свидетельница. Она заснула прямо в одном из кресел приемной, даже до того, как получила ключи от своей комнаты. Обессилевшая от усталости, она могла в любой момент лишиться чувств, иногда не закончив фразы, прямо посреди разговора. Целыми днями она могла спать на креслах в фойе, в прачечной или у подножия своей новой кровати, к которой никак не могла привыкнуть. Ей потребуется еще очень много времени, чтобы приучить себя ложиться в нормальную постель.

Конечно, битва за новую жизнь Рене еще не закончилась, но все же она здесь, и она жива. У нее есть крыша над головой. И больше никто не разбудит ее пинком, чтобы изнасиловать. В стенах Дворца она пытается вновь вернуть свое достоинство, которое давным-давно потеряла на уличной скамейке. Но ведь, как известно, уважение к себе вернуть труднее всего.

Она старается высоко держать голову. Всегда старается держать ее высоко. Таково жизненное кредо тетушки Рене.

Глава 23

Париж, 1926 г.

Просто безумие, что Пейроны умудрились его заполучить, да у них настоящий дар совершать невероятное!

В рядах Армии спасения всячески превозносили рвение и упорство обоих генералов. К началу весны 1926 года кампания по сбору средств для проекта Дома женщины в Париже была в самом разгаре. К 6 мая был собран и второй миллион.

В особняке приступили к отделочным работам. Бланш сама следила за тем, как они проводились. Ей очень нравилось ходить на стройку, где она старалась представить, как будет выглядеть особняк в обновленном виде.

Каждая комнатка размером девять квадратных метров будет оснащена умывальником с белой эмалированной раковиной, где будет холодная и горячая вода. Все стены заново выкрасят, и паркет натрут воском. В каждой квартире-студии будет кровать, шкаф с плечиками для одежды, этажеркой и ящиками, маленьким столом и одним стулом. В здании будут предусмотрены также два дортуара для вновь прибывших, каждый на двадцать пять коек. В зависимости от этажа комнатки будут выкрашены в разные цвета: голубой, зеленый, бежевый и серый. Помимо табличек на каждой двери в коридорах будут установлены панно в виде плана, чтобы жильцам было легче ориентироваться.

В общественных помещениях установят умывальные комнаты, там же расположится столовая, где сотни человек одновременно смогут принимать пищу. Кроме того, там будут зал для отдыха и библиотека, которую еще предстояло заполнить книгами, гимнастический зал, рукодельные мастерские, залы для собраний, а также переговорная, где будут происходить свидания и визиты. Террасы, расположенные на крыше здания, будут переоборудованы в места для отдыха и детские площадки, где обитательницы приюта смогут при необходимости оставлять детей под присмотром воспитательниц.

Бланш уже его видела, этот Дворец женщины: убежище для тех, с кем дурно обошлась жизнь, кого общество выбросило за борт. Это будет цитадель, где каждой будет принадлежать собственное, только ее, жилье – теплая, хорошо проветриваемая, обставленная удобной мебелью комната. Обитель мира и покоя.

Дворец для залечивания ран и возрождения к новой жизни.

Энтузиазм Бланш, между тем, заметно уменьшался каждый раз, стоило ей заглянуть в счета. Сбор денег продолжался, но все-таки этого было недостаточно. Суммы, в которые выливались на практике отделочные работы, оказались баснословными. Нужно было ломать старые перекрытия и ставить новые, переделывать балконы и перебирать полы, устанавливать на этажах умывальники, оборудовать кухни, налаживать центральное отопление и проводить электричество, перекрашивать тысячи квадратных метров стен и потолков. А ведь только полтора миллиона должно было уйти на то, чтобы уладить оформление сделки на покупку особняка. Не говоря уже о выплатах по кредиту, о которых тоже приходилось думать.

И тут впервые Бланш стали одолевать сомнения. Не слишком ли много она на себя взяла? Не подвело ли ее внутреннее чутье? Не проявила ли она себя чрезмерно тщеславной, ввязавшись в этот проект? Якобы действуя во благо нищих и обездоленных, не впала ли она на самом деле в грех гордыни и честолюбия? Она вообразила, что достаточно сильна, чтобы преодолеть все трудности и убедить весь мир, что ее проект имеет под собой достаточно прочный фундамент? Оправдается ли она перед лицом будущего? Или же просто вовлечет Армию спасения в бездонную долговую яму?

Бланш на время словно потеряла почву под ногами. В Эльзасе, где она должна была прочесть курс лекций, в конце одной из них она лишилась чувств. Несколько часов Бланш пролежала неподвижно, не в силах встать на ноги. Она вернулась в Париж еще более изнуренной, слабой и обескровленной, чем обычно.

Альбен не на шутку испугался. Его Бланш, всегда такая стойкая, гордая, нацеленная на победу, вдруг оказалась по-настоящему разбитой, сдалась усталости. Здоровье ее резко ухудшилось, кашель больше не позволял спать ночами. У нее вдруг заболело всё: зубы, горло; голову раздирали на части жестокие мигрени, мучил ишиас, сковывая движения.

Во время долгих бессонных ночей Бланш иногда поднималась с кровати, истерзанная болью, и ходила взад-вперед по квартире. Нет, она не имеет права упасть, только не теперь. Она думала о всех тех битвах, в которых ей приходилось сражаться, о тех войнах, через которые прошла с момента вступления в Армию спасения. И вот сегодня энергия ее покидает, а тело предает. Тогда она попыталась найти свое последнее прибежище в чтении, чтобы обрести в нем силу для продолжения борьбы. Она перечитала короткий рассказ «Смелость» Джеймса Мэтью Барри, автора историй о Питере Пэне, строки из которого сопровождали всю ее жизнь: Вас могут ждать годы славы, но лишь при одном условии, что вы будете стремиться к тому, чтобы они наступили. Будьте же всегда впереди, будьте мужественны. Она взывала к святой Терезе из Лизье[34], говорившей, что Господь наделил ее благодатью не испытывать страха перед борьбой.

И наконец, Бланш отыскала стихи Виктора Гюго, ее дорогого Виктора Гюго, чье вдохновение было так ей близко, что ее мгновенно наполнила его сила:

Живые – борются! А живы только те,

Чье сердце предано возвышенной мечте,

Кто, цель прекрасную поставив пред собою,

К вершинам доблести идут крутой тропою

И точно факел свой, в грядущее несут

Великую любовь или священный труд![35]

Бланш восхищалась этим великим человеком и цитировала его на всех конференциях. Его «Речь о нищете»[36] всегда была для нее образцом благородства и великодушия. Недавно она выбрала одно из его стихотворений, чтобы проиллюстрировать им страницы журнала «Вперед!».

Давайте, богачи! Ведь недалек

и ваш последний час.

Тогда на небесах за милосердие

найдет награда вас. […]

Давайте, богачи! Пусть нищий, ощутив

любовь и доброту,

У ледяного вашего порога стоя,

содрогаясь на ветру,

На праздничный ваш дом, теплом и светом

озаренный,

Посмотрит взором не завистливым,

не обозленным…[37]

С самого детства Бланш была ненасытной читательницей. Несмотря на все жизненные невзгоды, она никогда не переставала читать, черпая поддержку и вдохновение у любимых авторов. Увы, Виктора Гюго больше нет в живых, а голос самой Бланш медленно угасал…

Только Альбен, ее верный и преданный товарищ, соратник, сообщник, партнер, ее боевой друг, это он найдет слова поддержки, чтобы поднять ее на ноги. Они пообещали это друг другу, еще когда он учил ее кататься на велосипеде с огромным колесом. Если один упадет, второй тут же его подхватит. Так всегда поступают солдаты. Вдвоем вы всегда сильней. Один далеко не уйдет. И Бланш в этот момент вспомнила его слова.

Альбен не солгал ей. Рядом с ней он ни разу не дал слабины. «Любое препятствие – всего лишь камешек на дороге, – сказал он ей. – Сомнение – это обязательная часть пути. Тропа жизни редко бывает ровной, есть приятные моменты, но бывают и резкие опасные повороты, с камнями, колючками, песком, острыми обломками, а потом вдруг… взору открывается живописный луг, весь в цвету». Надо продолжать двигаться вперед, чего бы это ни стоило. «Ты – воительница, – сказал он ей однажды вечером. – А это значит – сражающийся ангел. Сила твоя огромна. И жизнь твоя оставит глубокий след на Земле».

На следующее утро Бланш уже встала на ноги. За ночь лихорадка прошла. Альбен хотел, чтобы она еще оставалась в постели, но жена только улыбнулась: «Не беспокойся, – сказала она. – У меня будет достаточно времени, чтобы подлечить бронхи перед следующей командировкой. Уж лучше умереть в борьбе, чем жить вдали от нее».

И Бланш вновь отправилась на свою войну, в той же самой униформе, которую всегда продолжала носить. Ее мечом была вера. Ну а поддержка и любовь Альбена были ее лучшими союзниками. Вместе они продолжат путь, на который когда-то вступили вместе. И даже если ли́ца их исхудали и поблекли, даже если походка стала чуть более шаткой и неуверенной, любовь по-прежнему была с ними.

И она-то и приведет их к вершине.

Глава 24

Париж, наши дни

Во Дворце царила мертвая тишина.

Солен мгновенно это почувствовала, стоило ей переступить порог: что-то случилось. Стойка приемной была пуста, все большое фойе – тоже. Охваченная мрачным предчувствием, она пошла к кабинетам служащих и стала стучать во все двери. Ей никто не отвечал. Наконец она дошла до зала собраний, где, как оказалось, находились все служащие и директриса. Навстречу ей вышла Сальма с красными, припухшими глазами.

– Синтия, – только и сказала она.

Вот уже три дня она нигде не показывалась. Многие жильцы иногда не выходили из своих комнат целыми неделями – но это было вовсе не в духе Синтии. Сальма забеспокоилась. Она принялась стучать в ее дверь, расспрашивать соседок-африканок. Но никто из них не видел и не слышал молодой женщины вот уже какое-то время. Подозрительная тишина. Тогда Сальма спросила разрешение выдать ей запасную магнитную карту, чтобы проникнуть в помещение.

Там ее и нашли. Синтия лежала на постели без признаков жизни.

На прикроватной тумбочке она оставила письмо. Сальма никогда не забудет этих слов. Они впечатались в ее мозг, как завещание, как ее последний крик перед уходом в вечность.

Она говорила, что для нее уже слишком поздно. Да и всегда было слишком поздно. Поздно с самого начала. И рождение ее на этот свет ничего не изменило. Она и ребенком-то была нежеланным. Вся ее жизнь была сплошным разочарованием и страданием. Она предпочла бы и вовсе никогда не появляться на свет.

Писала она, что самым прекрасным в ее жизни было рождение сына. Что он подарил ей единственные моменты счастья, которые она когда-либо знала. Что она очень надеется, что его возьмут в хорошую приемную семью и он обретет родителей, которые смогут о нем лучше позаботиться, чем это могла бы сделать она сама.

Она выбрала другое – уйти вместе со своей старой верной подругой – таблеткой наркотика, которая, как говорили, хоть и тверда, но обеспечит ей мягкую смерть и легкое прощание с жизнью.

Еще Синтия писала, что не хотела бы брать туда с собой гнев и злобу, а предпочитает оставить все это в стенах Дворца.

Она возьмет с собой туда только смех своего сыночка, его детский смех, каким Синтия его помнит, когда она его щекотала.

Смех сыночка, только его.

Только смех она возьмет, прежде чем уйти.

Солен молчала. Смерть Синтии словно испепелила ее. Смерть Синтии была поражением всего начинания, всего их дела, всего устройства, всего приюта. Этого Дворца женщины, этой пресловутой помощи Матери и Ребенку. Это было обесцениванием всех на свете приютов и воспитателей, всех тех, кого эта молодая женщина встречала на своем пути за время своего недолгого земного существования. И, несмотря на все усилия тех или иных людей, никому не удалось ей помочь выбраться из зыбучих песков, в которые она постепенно погружалась.

«Ты – как все остальные! Кому ты здесь нужна?» – Солен вспомнились ее слова. Ею вдруг овладело чувство страшной вины, поразив ее так сильно, как в тот день кулак Синтии ударил по ее компьютеру. И тогда Солен стали одолевать вопросы. А что бы произошло, если бы тогда она взялась ей помочь?

Сальма прервала ее размышления. Солен нисколько не виновата в этой трагедии, так же как и остальные женщины Дворца. Синтию погубил вовсе не шум в коридоре, вовсе не коляски африканских мамаш, вовсе не квартира-студия, которую она требовала на другом этаже, да так и не добилась. Убило ее то, что она никогда и ни от кого ни капельки, ничуточки не получила главного – любви. И эта пустота в ней с самого детства, это отсутствие любви никогда и ничем не смогло заполниться. Это была бездна, провал, который никто и ничто не могло забить собой, ни любовь к сыну, ни любая, самая твердая и жесткая материя на свете. Можно сменить комнату, можно переехать в другой округ, город или страну, но свое собственное душевное неблагополучие всегда будет с тобой, так сказала Сальма.

Отсутствие в ней любви, вот что убило Синтию.

Вот что было единственным виновником ее смерти.

В старом зале часовни приютские женщины собрались, чтобы почтить память Синтии. Друг за другом, по очереди, они все прочли молитвы за упокой ее души. Молитвы звучали на разных языках, каждая молилась, как умела, следуя своей религии.

Ночное бдение происходило в большом фойе, где поставили гроб с телом Синтии. Солен не решилась уйти на ночь домой и осталась вместе с обитательницами приюта и служащими. Она чувствовала, что ее место здесь, среди них. Зажгли поминальные свечи. На картонных тарелках разложили нехитрое угощение, всем раздали чашки с чаем. Иногда слышались песнопения, иногда раздавались импровизированные речи о покойной, кто-то даже принес гитару. Организовали сбор денег, разделив его на две части: одну – на похороны Синтии, другую – для ее сына. Пошли по рукам две коробки из-под обуви, и каждый клал туда, сколько мог и хотел. Бдение продлилось всю ночь. Это не было молчаливое и благопристойное строгое бдение, скорее оно было суетливым и взволнованным, бурным и хаотичным. Таким, какой была сама Синтия.

Всем хотелось говорить, обмениваться мнениями, просто даже думать о той, которая уже была не с ними, об этой бунтарке, об этой женщине «с содранной кожей», которая никого не любила, зато раздражала всех. Но, несмотря на все ее выходки, на всю ее чрезмерность, она все же была полноправным членом их сообщества. Маленькой их сестренкой, принесенной в жертву.

Самой шумной и сварливой, самой бурной, дерзкой, нетерпимой и несносной. И самой пропащей.

Солен покинула фойе ранним утром, полумертвая от усталости и печали. В сероватом отблеске зари Дворец неожиданно предстал перед ней совсем в другом свете. Он уже не был для нее цитаделью с крепкими надежными стенами, не был убежищем, не был спасительным судном, собиравшим на борту тех, кого отвергло общество. Это уже не был Ноев ковчег, это был просто корабль, давший течь. И одна из его пассажирок только что ушла на дно. Дворец стал ее могилой.

Никогда больше в фойе не раздастся крик Синтии. Постоянно находившаяся под угрозой изгнания, Синтия научилась вовремя покидать место преступления. «Не выгоняйте меня, я сейчас исчезну!» Для нее отныне больше не нужно никакого «исправления», никакого спасения, никакой надежды на новую жизнь, подумала Солен. Для нее теперь есть только смерть, которая одна подала ей руку, пригласив на свой танец где-то там, во мраке.

Глава 25

Целых три дня Солен не выходила из дома. Даже в булочную не спускалась. Не отвечала на встревоженные сообщения Леонара. Обычно они с ним встречались раз в месяц, и он отмечал ее дежурства. На этот раз Солен не просто не явилась на встречу, но даже не потрудилась ее отменить. Да и чего ради? У нее не было никакого желания вновь услышать делано-возбужденный голос Леонара, выносить его наигранный энтузиазм. Как они все ей надоели! Те, у кого все всегда прекрасно. Пусть продолжает сидеть в своем офисе-бардаке с глиняными динозаврами и детскими рисунками.

Она ведь по-настоящему совсем не знала Синтию; говорила с ней только однажды, в день их конфликта. А между тем смерть Синтии сразила ее наповал. Откуда столько отчаяния и горечи? Солен сама не могла этого понять.

И вдруг ее посетило неожиданное видение, явившееся ей с невообразимой ясностью. Тело Артюра Сен-Клера, распластанное на мраморных плитах Дворца правосудия.

Еще одна смерть на ее пути. Смерть обдуманная, добровольно выбранная, смерть тех, кому она не смогла помочь или не знала, как это сделать, уход Синтии отослал ее к смерти ее подзащитного, словно с силой пущенный немилосердной рукой бумеранг. Вторая смерть отослала ее к чувству бессилия, чувству вины, к бездне, готовой разверзнуться под ее ногами. Перед ней вновь замаячил призрак депрессии. Солен уже чувствовала на себе его ледяное дыхание и костлявые пальцы, готовые взять ее за горло.

Психиатр соврал. Волонтерство ничего ей не дало. Солен свалилась в ту же пропасть. Она-то думала, что дело идет на поправку, но как же она ошибалась!

Леонар позвонил ей снова. Не устояв перед его настойчивостью, Солен взяла трубку, заговорив глухим, убитым голосом. Она рассказала ему о смерти Синтии и о своем отчаянии. Эта трагедия положила конец всем ее надеждам. Солен сказала, что полностью разочаровалась в своей добровольческой миссии. И ей было очень горько убедиться в этом. Слова – просто слова, они ничего не могут изменить. Синтия оказалась права. Слова ничего не меняют в этом мире. И уж точно не слова Солен.

Нет, она не собирается продолжать свои дежурства во Дворце. Позвонит директрисе и объявит ей свое решение. У нее нет способностей на этом поприще. Она не знает, что ей делать со всеми этими несчастными женщинами, с их разбитыми жизнями, которые, соприкасаясь с ее собственной, только наносят ей непоправимый вред.

Да, она старалась отстаивать свою точку зрения, пробовала следовать советам Леонара. Дистанция – говорил он когда-то ей, вот ключевое слово. Ни в коем случае не пытаться взваливать на себя несчастья тех, кто будет к ней обращаться. Нужно уметь себя от этого защищать. Входя во Дворец, нужно надевать на себя панцирь и снимать его, только выйдя оттуда. Солен так не умеет. Душа у нее не такая, как у ракообразных. Ее панцирь слишком уязвим, он протекает.

Конечно, и у нее бывали свои победы, совсем крошечные победы, наполнявшие ее радостью. Так, жалкие песчинки, мгновенно сметенные смертью Синтии. Но встречные ветры оказались уж слишком сильны. В уютных с виду стенах большого фойе Дворца она чувствовала себя способной помочь этим женщинам, облегчить их положение, немного улучшить их жалкое состояние. Какая самонадеянность! Она оказалась всего лишь жалкой, бесполезной колибри с крошечным клювом, которая впустую занималась своей суетливой возней, пока в лесу бушевал пожар.

Возможно, со временем она вернется к прежней профессии, не обязательно адвокатуре, ведь у нее будет впечатление, что она потерпела поражение, сделала серьезный шаг назад, уж не говоря о поисках новой адвокатской конторы. Например, она может поискать место преподавателя права в университете, стать профессором, как ее родители. Это, конечно, вовсе не то занятие, о котором она грезила в детстве, но ведь в конечном итоге мечтания никуда ее не привели.

Она подумала о романе, который недавно дала себе обязательство написать. Но ей следовало признаться, что и с этим у нее ничего не выходило. Для других она умела находить слова, но только не для себя. Они к ней не приходили, и все тут. У нее совсем не было вдохновения, разве не значило это, что она совершенно не создана для писательства?

Леонар слушал ее не перебивая. После продолжительного молчания он наконец признался, что страшно замерз. Оказалось, что он стоял на улице рядом с ее домом с шоколадными бриошами в руках. И теперь с большим удовольствием принял бы ее приглашение на кофе или чай, если бы она разрешила ему к ней подняться.

Они долго разговаривали с ним в гостиной, сидя на диване. Леонар мгновенно осознал, что с этим делом покончено, что все, что он мог бы ей сказать, бессильно перед решением Солен. Впервые она не пыталась никого из себя изображать, а была самой собой. Она рассказала ему о своей слабости, о профессиональном выгорании, о самоубийстве Артюра Сен-Клера, которое полностью нарушило ровное течение ее жизни. Она рассказала ему все, о чем умолчала во время их первой встречи. Ей больше нечего было терять, нечего было скрывать.

Леонар был взволнован ее откровенностью. Он никогда не догадался бы, что ей пришлось столько перенести. Он признался, что тоже пережил трагедию несколько лет назад, когда его бросила подруга, почти жена. Когда они с ней познакомились, та уже была матерью двух маленьких детей. Этих малышей Леонар очень полюбил, как своих собственных, ухаживал за ними, укачивал на руках, старался воспитывать. Рядом с этими детьми он прожил счастливо целых десять лет, пока их не вырвали из его жизни. Такова реальность: общество не продумало механизма защиты для брошенных неродных отцов и матерей. Нет у них никаких прав: ни оставить их себе, ни даже встречаться с ними они не могут. Нет родства, значит, нет и статуса. И ты для них просто перестаешь существовать, исчезаешь, стираешься из истории их жизни, растворяешься со временем, как силуэт постепенно тает и исчезает со старого фото, как лицо, черты которого восстановить в памяти уже невозможно. Леонар признался, что познал настоящее отчаяние, рассказал даже о черных мыслях, которые его тогда преследовали. При расставании он не просто потерял спутницу жизни, он лишился целой семьи. И он почувствовал себя круглым сиротой. От прежней жизни у него не осталось почти ничего, кроме нескольких рисунков, которые ему подарили дети. Десять лет свелись к трем листам бумаги.

Сидя рядом с ним на диване, Солен слушала рассказ о его невеселой «семейной» жизни. Она прекрасно его понимала. Ведь и она сама была родом из одиночества. Пустота и одиночество, что-что, а это ей было хорошо знакомо. Квартира, где ты не знаешь, куда себя деть, где и словом перекинуться не с кем. Чувство тревоги, которое начинает завладевать тобой ближе к ночи. И ежедневный кошмар просыпаться утром в одиночестве. Особенно отвратительны были выходные и праздничные дни, когда тебя буквально захлестывает это полное одиночество, когда приходится как-то убивать время, раз уж нельзя убить себя. Создавалось впечатление, что жизнь просачивается сквозь пальцы, как песок. Что жизнь – это поезд, который невозможно остановить и в который ты никак не можешь решиться запрыгнуть.

Да, все это было ей слишком хорошо знакомо.

Леонар собрался уходить. Он с уважением отнесся к выбору Солен в том, что касалось ее волонтерства. И признался, что не знает, какой бы он мог дать ей совет. На ее месте он все-таки, пожалуй, задумался бы о написании книги. Нет вдохновения? Но, возможно, это потому, что Солен пока не отыскала подходящего сюжета? Слова – ведь они как бабочки, хрупкие и молниеносные, нужен хороший сачок, чтобы их поймать.

Он пожелал ей удачи в охоте за чешуекрылыми и поблагодарил за чай. И еще за те часы, которые она посвятила Дворцу. Нужно иметь немало мужества, чтобы просто туда пойти, просто переступить порог, а уж тем более найти свое место среди этих женщин. Солен доказала, что человек она неравнодушный, способный к глубокому состраданию, что она великодушна и терпелива. Может, она и колибри, но крылья ее – огромны.

И все же, если она вдруг изменит свое решение, пусть без колебаний ему позвонит. Ведь она знает, где его можно найти.

Солен смотрела, как он поднялся, пошел к двери, но все это было для нее как бы в полусне. Последние слова Леонара выбили ее из колеи. Вот странно, он вовсе не уговаривал ее вернуться во Дворец. Он, обычно такой настырный, упорный, просто взял да и ушел. Оставив ее в одиночестве со всеми ее вопросами.

Она пришла в кухню и достала банку с конфетами. Туда она опускала каждый новый дар Сумейи. Банка из-под варенья была уже полной, поскольку ее содержимое увеличивалось с каждым дежурством, по одному подношению за раз.

Солен обожала сладости, но к этим конфетам она не прикасалась. Она решила их законсервировать, как хранят тайное сокровище. Но этим вечером в тишине своей квартиры она открыла банку и принялась поедать эти конфеты одну за другой. И с каждой перед ее глазами вставал очередной день, проведенный во Дворце.

Она думала о Бинте, Сальме, Вивьен, Цветане, Айрис, Рене, обо всех женщинах, которых она там встретила. Она думала о сеансах зумбы, о чашках чая, о ночном бдении у тела Синтии, обо всех часах, проведенных с ними вместе. И пока она ела зефирных мишек в шоколаде, маленькие бутылочки колы, мармеладки «Драгибус», батончики с миндальной начинкой, обсыпанный сахаром клубничный мармелад, драже в форме яичницы, суфле с трудным названием «Маршмэллоу», мармеладных «смурфиков» и жевательных крокодильчиков, ей вдруг снова открылся вкус жизни: то приторно-сладкий, то пикантный и острый, порой немного тошнотворный или излишне кислый – такой, каким он часто и бывает.

Тогда Солен сказала себе, что все это уже никогда не будет больше существовать для Синтии, для нее это все уже слишком поздно, слишком поздно. Ее смерть была несправедлива, непереносима, неприемлема.

Для одной спасенной Сумейи сколько других должны были расстаться с жизнью?

Да, для Синтии все слишком поздно, но для других – нет. Улицы полны несчастных женщин. Не нужно далеко ходить, чтобы встретиться с ними.

И одна из них совсем рядом, здесь, внизу.

Она стоит на коленях возле булочной.

Глава 26

Звали ее Лили.

На самом деле она Аврелия, но девушка терпеть не могла это имя, которое выбрала для нее мать. Лили звучит куда лучше. Краше. Оно возвышает.

Когда Солен подошла к булочной, чтобы предложить ей выпить с ней чашку кофе, молоденькая бездомная была очень удивлена. А ведь знакомы они были давно и часто встречались, только совсем не разговаривали. Солен время от времени давала ей монетки, иногда – круассан. А та всегда ей с благодарностью улыбалась. Не то чтобы настоящее знакомство, но всё же. Другие прохожие и на это не решались.

Солен пригласила ее в небольшое кафе за углом. Лили была голодна. Она выбрала себе рубленую котлету с картошкой фри – да чтоб побольше кетчупа, – сказала она официанту, она его просто обожает. Немного смущенная, она отвечала на вопросы Солен, жадно поглощая свое блюдо. Ей пока девятнадцать, совсем скоро, 9 октября, будет двадцать. Она говорила, что ей не терпится поскорее стать постарше, в отличие от остальных женщин, ведь в двадцать ты совсем ни на что не имеешь права. Она принадлежала к обществу «три „ни“» – это выражение выдумали социологи, чтобы охарактеризовать таких, как она: ни работы, ни образования, ни профессии. Лили прочла об этом в журнале, на котором стояла на коленях на мостовой возле булочной, чтобы не было так холодно.

Лили охотно поведала ей свою историю. Детство она провела в провинции рядом с нервной, взбалмошной матерью – иные бы сказали, «истеричной». Отец Лили быстро понял, что он лишний, и слинял. Первое время он еще приходил по выходным или во время каникул, а потом и вовсе перестал. Он охотно брал бы ее с собой на время отпуска, ему нравилось проводить с ней время, но каждый раз это вызывало ожесточенный протест матери. Ведь это был ее ребенок, ребенок, которого она выносила и родила, только ее. Она, Лили, была ее собственностью, боевым трофеем.

Вы только посмотрите, какая красавица она, моя доченька, посмотрите…

Лили выросла в спертой, тяжелой атмосфере между двумя комнатками маленькой семейной квартиры и кондитерской, которую получила в наследство ее мать. Материнская любовь ее буквально душила, поглощала всю целиком, пожирала. Границы между «ты» и «я» в их семье не существовало. Мать и дочь спали в одной постели, делили одну одежду, носили одинаковую обувь. У матери друзей почти не было: никто другой мне не нужен. Мне и тебя одной вполне хватает. Она все время твердила: «Ведь нам вдвоем так хорошо!» И Лили ей верила.

Эта чрезмерная любовь матери и затуманила ей мозги, попросту раздавила ее.

Подрастая, маленькая Лили становилась все более хорошенькой. Увы, она начала нравиться. В их кондитерскую все чаще стали наведываться мужчины. Другие старались сидеть там подольше, когда их обслуживала Лили. Если мать замечала, что кто-то сверлит взглядом ладную фигурку Лили, она поскорее отсылала ее в кухню, последить за жаркой пончиков. Эта ревность у матери во многом подогревалась чувством, что кто-то посягает на ее собственность. Любой третий был априори исключен из их семейного дуэта.

А потом появился Ману, с которым они встретились в лицее, где Лили проходила курсы профессиональной подготовки кондитеров. Она влюбилась в него с первого взгляда. С ним она впервые поняла, что такое свобода. С ним вместе они прогуливали занятия, танцевали на вечеринках, возвращаясь порой к шести утра. Лили нравилась его бесшабашность, нравилась его манера жить, не задумываясь о завтрашнем дне.

Мать ее погружалась в траур в ее отсутствие. Она попыталась запрещать дочери бегать на свидания, шантажировала, грозила, что лишит средств к существованию. Она говорила: берегись, он не любит тебя. Мать ненавидела Ману, видела в нем все недостатки, свойственные парням, при всяком удобном случае говорила дочери о нем гадости.

Но вместо того чтобы наставить Лили на путь истинный, эти нападки с каждым днем все больше и вернее отдаляли ее от матери. Понимая, что она скоро окончательно сдаст позиции, мать решила испробовать другую тактику. Она пригласила как-то Ману к ним на ужин и даже предложила ему поработать у них в кондитерской во время летних каникул. Вроде бы она решила окончательно сменить гнев на милость. Лили была в восторге. Она, увы, ничего не заподозрила.

Однажды Лили ушла из дома, чтобы доставить клиенту заказ, она вернулась домой раньше положенного. В подсобке она обнаружила свою мать в обнимку с Ману, полуобнаженными. Выражения глаз своей матери в этот вечер Лили не забудет до конца жизни. В них вовсе не было чувства вины, они лучились торжеством, реваншем. И еще ненавистью.

Лили тогда не сказала ни слова. Она взяла свои вещи и первым же поездом уехала в Париж. С тех пор она не послала матери ни малейшей весточки о себе. Вдвойне преданная, с разбитым сердцем, Лили остановилась у кузины, которая какое-то время позволяла ей жить у себя, но потом попросила съехать. Кузина встретила молодого человека, и ей нужно было самой иметь место для интимных встреч. Лили поняла и не обиделась. Она сначала переместилась с дивана кузины на разноперые кровати случайных любовников, а уж потом стала настоящей бездомной.

Сначала она искала работу. Неужели в Париже она не найдет себе подходящей кондитерской? Ее ждало разочарование: ниша была забита до предела. Один из кондитеров, которому она отнесла резюме, сказал, что за один только день получил не менее тридцати таких же от кандидатов в подмастерья. А выбрать ему нужно было только одного. «Необычайная популярность кулинарных шоу породила массу желающих посвятить себя этому занятию, но рынок не справляется», – объяснил он ей. Даже престижные лавки со славной историей с трудом могли конкурировать в последнее время с промышленными кондитерскими.

Поиски работы Лили обрели форму длинного туннеля, ведущего в небезопасную зону. Она попыталась связаться с отцом, но безуспешно. Он устроил свою жизнь и уехал куда-то за границу – на Бали, насколько она поняла по телефону, или что-то в этом роде.

Лили хорошо запомнила первую ночь, проведенную на улице. Стоял июнь. Денег, чтобы снять комнату в гостинице, у нее не было. Да и на улице было совсем не холодно. Тогда она устроилась на обычной скамейке – только на один раз, сказала она себе.

На следующий день «один раз» повторился, как и в последующие дни.

Этот «один раз» продлился несколько месяцев подряд.

Конечно, ей не раз приходила в голову мысль вернуться туда, откуда она ушла. Но очень уж ей не хотелось видеть свою мать. На прежней жизни она твердо решила поставить крест. В маленьком городке, где она выросла, Лили было бы слишком стыдно просить милостыню. Она бы не вынесла этого, встреться ей за этим занятием кто-нибудь из знакомых. Здесь, по крайней мере, ее никто не знал. Таких, как она, просящих подаяние на мостовой, было очень много.

Она когда-то раньше дала себе твердую клятву – никогда не протягивать руки, не доходить до этой крайности. Однако пришлось преодолеть и это. Если с холодом еще можно попытаться смириться, защитить себя от него, то с голодом бороться невозможно. Он скручивает узлом желудок и вызывает тошноту. Однажды ей пришлось не есть два дня подряд. Тогда она выставила перед собой картонку, где написала «Помогите мне!», спряталась за нее и заплакала. Никто не увидел ее слез. Она не хотела их показывать. Слезы – это единственное, что еще сохранилось от ее человеческого достоинства.

Если подумать, жизнь Лили оказалась похожей на волшебную сказку, только рассказанную наоборот. Ах, как она любила сказки, которые ей на ночь рассказывал отец в детстве! Неизбежно счастливый конец всегда придавал ей веры в замечательное будущее. Но в ее новой сказке все было наоборот – никакого хэппи-энда. Принцесса превратилась в нищенку. Хрустальные башмачки оказались заношенными теннисными туфлями, дырявыми от постоянного стояния на мостовых. Королевством Лили была череда бульваров, замком – тротуар, обдуваемый всеми ветрами, короной – шерстяная шапчонка, прятавшая под собой спутанные волосы. Бальным платьем ее стали нанизанные друг на друга колготки и брюки – чтобы у нее их не украли другие такие же нищие, она решила все их надеть одновременно. А приятелями ее были вовсе не хорошенькие мышки из мультфильмов, а оголодавшие, такие же, как она, крысы, которые рыскали ночами по углам, которые она пыталась себе облюбовать.

Однажды возле места, где распределяли еду для бездомных, одна приятельница посоветовала ей получше накраситься и сходить в ночной клуб. Лили всего девятнадцать лет, и она хорошенькая. Один разок переспать – не бог весть что, долго это не длится, зато хоть спишь в настоящей кровати, а если повезет, то и завтраком угостить могут. Лили так и сделала один или два раза. Но она не смогла этого вынести. Она ощущала себя до того грязной, испачканной, словно на ней было пятно, которого уже никаким душем не смыть до конца дней. И тогда она с этим завязала. Побираться она еще могла, но продавать свое тело за постель и чашку кофе – нет.

Если уж начистоту, люди в их районе оказались довольно благожелательными. Лили каждый день собирала достаточно денег, чтобы поесть. Иногда даже встречались добрые феи. Нану, например, кухарка из бистро напротив, которая позволяла ей пользоваться туалетом заведения, где она могла даже почистить зубы и помыться. Или Фатима, консьержка из соседнего дома, которая дала ей код от входной двери и закрывала глаза на то, что Лили иногда поднималась на последний этаж и ночевала там в свободных комнатах для нянек. Увы, вот уже какое-то время дверь не открывалась. Скорее всего, код поменяли, а консьержке сделали строгий выговор.

Когда у Лили спрашивали, как она видит свое будущее, чаще всего она не отвечала. Просто она больше не видела его, это будущее, она давно уже потеряла его из виду. Оно куда-то испарилось, ее будущее. Ее будущее – это ее прошлое.

А ведь когда-то и у нее были мечты. Да и талант тоже. Ей не раз об этом говорили во время учебы. «Из тебя выйдет образцовый кондитер», – сказал преподаватель, вручавший ей диплом. И Лили тогда почувствовала прилив гордости.

Теперь торты она видела разве что через витрину булочной-кондитерской, возле которой обычно садилась попрошайничать. Да, у нее есть талант, но никто его не видел. И никто о нем не знал.

Никто, кроме, может быть, Солен, узнавшей о нем этим вечером.

Слушая историю молоденькой нищенки, Солен вдруг загорелась безумной идеей. В ее голове созрел совершенно немыслимый, неразумный и в то же время грандиозный проект.

Это был план мести. Возможность отвоевать хотя бы одну его представительницу у царства нищеты. На этот раз Солен не позволит ему одержать победу. Одно поражение она уже потерпела – она потеряла Синтию. Но война еще не закончена. Она поднимется на ринг и будет биться до последнего, посмотрит прямо в лицо своему неумолимому противнику. И никакой жалости не будет: око за око, зуб за зуб.

За одну погибшую – одна спасенная.

В тот вечер Солен дала еще одну клятву. Она вытащит Лили с улицы, чтобы искупить смерть Синтии.

Тут уж редактированием писем не обойдешься. Ей придется задействовать все свои связи, все рычаги, и активизировать все контакты во Дворце. Перетянуть на свою сторону директрису, соцслужащих, Сальму, всех волонтеров, технических работников. Солен должна будет мобилизовать всю свою волю, упорство, мужество и терпение. Но победа возможна, она это чувствует, знает. Если Ангелу с Рене это удалось, почему она не сможет?

Синтия была права. Иногда одних слов бывает недостаточно.

А уж когда они бессильны, нужно переходить к действию.

Глава 27

Мы должны верить в нашу работу и наши методы, верить, что это может произойти, и тогда это произойдет.

Уильям Бут

Париж, 1926 г.

Снизу вверх Бланш смотрела на выгравированную на фасаде здания надпись: «Дворец женщины». Рука ее скользнула в руку Альбена, стоявшего рядом. Они это сделали!

В последние недели оба они работали не щадя сил, буквально днем и ночью. Кампания по сбору денег стала еще активнее. Сами Пейроны умножили выступления, статьи, лекции, выкладываясь до последнего. И наконец им удалось завершить эту гигантскую, почти нечеловеческую работу. Дворец перестал быть призраком, теперь он реально существовал. Вот он, здесь, перед ними, величественный, отмеченный знаком «Крови и Пламени» Армии спасения.

Дворец женщины был официально открыт 23 июня 1926 года. Генерал Брэмвелл Бут специально по этому случаю приехал из Лондона. В тот день в огромном конференц-зале Дворца собралось около двух тысяч человек. Члены Комитета[38] заняли свои места на сцене по обе стороны от представителя президента Республики. Господин Дюрафур, министр труда и гигиены, сказал приветственное слово, выражая благодарность, восхищение и признательность членам Армии спасения. Затем слово взял Альбен, уставший, измученный, но весь лучившийся радостью. Благодаря кампании по сбору средств им удалось собрать три миллиона франков! Однако вопреки их ожиданиям возникла необходимость собрать четвертый миллион для оплаты размещения жильцов, ибо нужные для этого средства значительно превысили запланированные суммы. Борьба еще продолжалась.

Стоя рядом с ним на сцене, Бланш вспоминала свою давнишнюю встречу с Маршальшей в Глазго, которая ей тогда бросила: «А чему лично вы собираетесь посвятить свою жизнь?» Теперь ответ на этот вопрос был здесь, в стенах Дворца, в этой крепости, предназначенной для обездоленных женщин. Она думала и обо всех тех, кто в будущем найдет здесь убежище и будет спасен. Думала о монахинях, прежде живших в этом монастыре и когда-то изгнанных, о тех, кто был тут погребен, прямо под их ногами.

На лице Бланш было отражено все: бесчисленные бои, слезы несчастных, некогда орошавшие ее лицо, все разочарования, которые пришлось пережить, неблагодарность и презрение, сыпавшиеся на нее со всех сторон. И вот Бланш стоит здесь, в своем Дворце, да, она больна, изнурена непосильным трудом, с телом, покрытым бесчисленными шрамами, полученными в битвах, но и с великими трофеями.

На собрании присутствовали и ее дети: трое сыновей и три дочери, все также вступившие в Армию спасения, все в одинаковой униформе. Дети ее были красивы и мужественны. Когда-то, пока сыновья ее сражались на войне, дочери, совсем юные, тоже вступили в Армию спасения в роли офицеров-салютистов. Пройдет еще несколько лет, и ее старшая, Ирен, будет назначена комиссаром и возглавит парижское подразделение, следуя по стопам родителей.

Ее подруга Эванджелина тоже приехала из Англии на церемонию открытия Дворца.

Это была самая верная подруга Бланш, подруга на все времена, и за годы разлуки ее привязанность к Бланш нисколько не изменилась. Оставшаяся незамужней, она одна из них двоих осталась верна их юношеской клятве, которую они когда-то дали друг другу.

В рядах приглашенных Бланш увидела и Изабель Манжен, свою Манженетту, как она привыкла ее называть, – модисточку с улицы Катр-Септамбр[39], одновременно с ней вступившую в Армию спасения. Вместе с ней она делила горький дебют, вместе они голодали, мерзли. Но и смеялись вместе, и плакали тоже. Именно ей, своей преданной союзнице первых лет существования Армии спасения, Бланш решила доверить управление Дворцом. В ее сильных и надежных руках это гигантское судно всегда будет двигаться верным курсом.

Наконец в начале июля Дворец женщины распахнул двери для своих первых обитательниц. Среди них Бланш узнала молодую мать и ее ребенка, которых она когда-то нашла дрожавшими от холода в картонной времянке, под толщей снега. Им удалось выжить: они смогли найти себе временное пристанище в разных ночлежках, питаясь «Полуночным супом», который салютисты раздавали беднякам. В просторном фойе Дворца эта женщина ласково улыбнулась Бланш. На руках у нее был ребенок, и этот образ стал для Бланш образом победы, настоящей победы, самой подлинной из всех побед, единственно достойной внимания.

Но если час славы и пробил, то бой еще не закончился. Опять, опять у Пейронов была куча новых планов. Перед глазами Бланш уже вырисовывался новый грандиозный проект: Дом матери и ребенка. Альбен же все силы отдавал проекту приюта для бездомных мужчин в Тринадцатом округе, строительство которого он собирался доверить архитектору Ле Корбюзье.

Наконец 7 апреля 1931 года Ассоциацией французских благотворительных обществ Армия спасения была объявлена «общественно-полезным и значимым учреждением». Организация Уильяма Бута, долгое время считавшаяся полулегальной и семейной, в конце концов получила не только одобрение парижского общества, но и была признана правительством Франции.

В том же году, 30 апреля, Бланш получила, сразу после Альбена, титул кавалера ордена Почетного легиона, который ей вручили в большом зале Дворца. Этот день совпал с сороковой годовщиной их брака. Они дружно отпраздновали его в окружении детей и внуков, собравшихся по такому случаю все вместе в Париже.

Увы, эти великолепные дни супружеской четы Пейронов не продлились долго. Внезапно и резко ухудшилось состояние здоровья Бланш. Некоторое время спустя доктор Эрвье обнаружил у нее последнюю стадию рака. Горькую новость Бланш приняла, как и все остальное, – мужественно. Она предпочла никому ничего не сообщать, держать всё в секрете. До самого конца она отказывалась от морфина и других медикаментов, которыми доктор пытался облегчить ее боль. Бланш всю свою жизнь сражалась, не могло быть и речи, чтобы она спасовала, даже перед вечностью.

Альбен находился возле нее до последней минуты, не отлучаясь от жены ни днем, ни ночью.

Когда он почувствовал, что силы окончательно готовы ее покинуть, он наклонился к ней и прошептал несколько слов, которые когда-то написал ей в письме. О, это было так давно, кажется, с тех пор прошла целая вечность! Тогда они только что поженились, и Бланш неожиданно послали в командировку в Соединенные Штаты. «Я буду так же надежно хранить тебя в своем сердце, как если бы ты взяла меня с собой», – говорилось в том письме.

Именно эти слова Альбен сказал последними той, с кем он разделил жизнь, своей «воительнице», «воинственному ангелу», готовившемуся сложить оружие, своему «солнцу», которое никогда не переставало сиять и чьи лучи теперь угасали в майских сумерках. И еще он сказал ей, что она была достойным бойцом и теперь имеет право на отдых. Альбен пообещал, что он очень скоро последует за ней, что ему нужно всего несколько лет, чтобы довершить их общее дело, построить два новых приюта, которые они вместе запланировали воплотить в жизнь.

И вдруг он увидел свою Бланш преображенной. Она была по-прежнему рядом с ним, но перед ним лежало не слабое и умирающее тело, а стояла юная двадцатилетняя женщина в офицерской форме, гордая и смелая. Она стояла рядом с ним на проселочной дороге. Посмотрев на Альбена, она улыбнулась ему, прежде чем оседлать велосипед со смешным огромным передним колесом.

Тогда рука Бланш тихо выпала из его руки, и вся она исчезла в потоке последних лучей умирающего солнца.

Бланш скончалась 21 мая 1933 года. В своей униформе салютистки она ушла в иные миры, чтобы вести там новые битвы.

Траурная церемония прошла 24 мая в большом торжественном зале Дворца. Альбен не мог представить, чтобы последняя дань уважения жене могла быть отдана где-то в другом месте. Если некоторые битвы стоили целой армии, то это лучше всего было применимо именно к Бланш. И она должна была находиться тут, в этом здании, которое воплотило силу ее воинственности. Альбен покрыл стены Дворца не черными, как положено в таких случаях, а белыми полотнищами. Он не хотел никакой черноты, ни в коем случае, только не в этот день. Не хотел он и цветов, венков и прочих погребальных атрибутов. Он знал, что Бланш никогда бы этого не пожелала.

Единственным букетом, украсившим гроб, был букет маленькой девочки лет семи, которая положила на него небольшой пучок полевых цветов, собранных ей самой. Эта девочка и была тем ребенком, которого Бланш решила спасти от падения в бездну, построив для нее Дворец.

На траурную церемонию собрались все обитательницы приюта. Явились все, даже самые немощные, которых пришлось поддерживать другим. Сотни людей покинули свои этажи, комнаты, кухни, коридоры, спустившись по главной лестнице и заполнив собой большой зал, расположенный на первом этаже, где обычно проводились елки и разные торжества. Зал был набит битком, всем войти не удалось. Толпы женщин стояли везде: в приемной, в большом фойе, даже на улице. Кого тут только не было, здесь объединились в едином порыве благодарности представители всех религий, всех наций: салютисты, протестанты, иудеи, католики, вольные мыслители всех разновидностей, друзья Бланш, ее поклонники, писатели, ученые, чиновники, политики, светские львицы, простые работницы, проститутки… На похоронах Бланш были представлены все классы общества и все сословия – от самых могущественных до самых обездоленных.

Вплоть до окончания прощания с покойной толпа не двигалась с места, а затем тронулась, сопровождая по обе стороны траурный кортеж к Лионскому вокзалу. Гроб несли Альбен с сыновьями.

На словно вымерших улицах автомобилисты с недоумением смотрели на эту странную похоронную процессию, в которой участвовал весь округ – от префекта до последнего клошара.

Бланш была похоронена в деревушке Сен-Жорж-ле-Бен департамента Ардеш, где ей нравилось «приходить в себя», как она об этом говорила, то есть молиться и черпать силы. В этом «храме под открытым небом», как она любила его называть, могила ее была обращена к восходящему солнцу. Согласно последней воле покойной, на камне было написано изречение из Книги Иова, то самое, что было ей так дорого на протяжении всей ее жизни.

С пылью смешай свое золото,

Сокровища из Офира – с речной галькой.

Но если тело Бланш и нашло себе здесь вечный покой, то душа ее пребывала в другом месте, и Альбен это знал. Ее душа оставалась в приюте, в его коридорах, в торжественном зале, в комнатах, в каждом уголке Дворца. Она была в каждой женщине, которая там жила, во всех тех, кто еще придет туда однажды, чтобы укрыться от нищеты. История не сохранит ее имени. Мир быстро забудет, кем была Бланш Пейрон. Но так ли это важно? Ведь она прожила жизнь не ради славы. На свете останется то, что ее переживет, – ее Дворец. Он будет противостоять времени и простоит на земле еще долгие годы. Это и есть ее великое наследие. А остальное для Бланш не имело никакого значения.

Остальное, впрочем, и при жизни ее никогда не интересовало.

Глава 28

Париж, наши дни

Письмо пришло незадолго до Рождества. Длинный тонкий конверт, формат чуть больше обычного, в каких обычно приходили деловые письма. Сальма сразу выделила его из всех в стопке корреспонденции, пришедшей во Дворец тем утром. Она немного полюбовалась на элегантно выписанные буквы, ощутила в руке благородную тяжесть бумаги.

Письмо, отправленное на адрес Дворца, предназначалось для Солен. И пришло оно из другого дворца, находившегося далеко отсюда, где обитали настоящие коронованные особы.

Как только Сальма ей его передала, Солен тотчас же догадалась, что содержалось в конверте. Она разразилась недоверчивым, но звонким и счастливым смехом, который заполнил все пространство приемной и большого фойе. Несколько секунд подряд Дворец оглашался этим радостным смехом, брошенным в лицо всем несчастьям на Земле, словно горсть конфетти. Давно уже с губ Солен не слетало столь безудержного, столь безмятежного смеха.

Она не стала открывать конверт, так как считала себя не вправе. Она бросилась бежать по коридорам, спеша передать его той, кому оно предназначалось: ведь ее собственная роль сводилась всего лишь к роли посредницы.

Цветана как раз выходила из своей квартиры, когда перед ней возникла фигура Солен с письмом в руке – взволнованной, запыхавшейся, возбужденной, как ребенок в ожидании подарка. С удивлением на нее посмотрев, Цветана взяла конверт, который та ей протягивала. Она едва взглянула на письмо с печатью Букингемского дворца наверху, прежде чем сунуть его в свою сумку-тележку, и продолжила путь, не произнеся ни слова, даже не поблагодарив молодую женщину. Солен так и осталась стоять, уронив руки вдоль тела, посреди коридора, не в состоянии прийти в себя от изумления.

Она вдруг подумала, что эти женщины никогда не перестанут ее удивлять своим поведением. И, честно говоря, ей это даже нравилось. Здесь не действовали никакие четкие правила, карты постоянно перетасовывались, перераспределялись. А жизнь постоянно подбрасывала все новые и новые сюрпризы.

Вернувшись в большое фойе, Солен увидела группу женщин, собравшихся вокруг Бинты. Здесь было полным-полно африканских мамаш, которые, сгрудившись над Бинтой, передавали из рук в руки какую-то фотографию. Причем каждая старалась ее прокомментировать. Увидев Солен, они тут же расступились, давая ей дорогу. Глаза Бинты сверкали, когда она протягивала ей снимок.

«Это он, – сказала она. – Мой сынок. Он мне написал».

Солен взяла у нее фотографию Халиду. Красивый парнишка лет восьми, но уже сильный, крепкий. Лицо его освещала улыбка. Солен чуть не задохнулась от нахлынувшего на нее чувства радости. Снова к ее глазам подступили слезы, точно сотни маленьких ручейков, которые она не смогла удержать. Одна из африканок издала протяжный стон. «Началось, – сказала она. – Теперь снова начнет рыдать».

И Солен вдруг улыбнулась, подумав, что, возможно, она никогда не станет писателем, не станет великой романисткой, но она все же им стала – «публичным писателем», «общественным пером», если хотите, и это звание звучало не менее гордо. Это и было то самое «перышко колибри», и служило оно тем женщинам, с которыми дурно обошлась жизнь, но которые при этом не утратили достоинства, продолжали гордо нести голову, как Рене.

Этим вечером во Дворце проходил торжественный рождественский ужин. Он должен был состояться в самом большом зале Дворца, который открывали только по особым случаям. Уже была установлена и украшена гигантского размера елка, накрыт длинный-предлинный стол. Все, кто жил или работал во Дворце, были в полном сборе: директриса, служащие, воспитательницы младшей возрастной группы детей, соцработники, бухгалтеры, представители агентств поддержки приютов, а также волонтеры, приглашенные наравне с постоянными сотрудниками. Солен, разумеется, тоже оказалась в числе приглашенных. Впервые в жизни она отказала своим родителям в ответ на их приглашение отпраздновать сочельник. Они были просто поражены. Но дочь им объяснила, что на этот вечер у нее другие планы, а вот на следующий день она обязательно их посетит и расцелует.

Она позвонила Леонару и предложила составить ей компанию на этот вечер. Правда, ее приглашение было не до конца бескорыстным. Ей позарез требовался волонтер, который согласился бы надеть костюм Санта-Клауса для раздачи подарков детям. И в то же время ей хотелось немного его расшевелить. Леонар только посмеялся и поспешил согласиться, довольный, что проведет праздник в такой приятной компании, праздник, который он уже давно привык отмечать в одиночестве.

На громадном столе были расставлены блюда, самостоятельно приготовленные каждой хозяйкой. К рождественскому угощению руки приложили буквально все. Бинта приготовила свое фирменное футти и принарядилась в bléénj[40] национальных цветов Гвинеи. Рядом с ней сидела Сумейя, в свитере, который для нее связала Вивьен, – могла ли она надеть на этот замечательный праздник что-то другое? А неподалеку от них неутомимая вязальщица все продолжала работать спицами: в связи с надвигавшимися холодами в заказах нехватки не было. После долгих уговоров Рене наконец согласилась прийти на ужин без своих вечных спутниц – сумок, которые впервые в жизни решилась оставить в шкафу своей комнаты. Тем не менее женщина призналась, что не была до конца спокойна за их судьбу, и время от времени намеревалась заходить в комнату и смотреть, все ли на месте.

«Африканские тетки» выставили напоказ весь арсенал своих нарядных атрибутов. Каждая надела колье, серьги, короче, все свои «драгоценности», которые пощелкивали вокруг них, точно маленькие трещотки. Их разноцветные одеяния образовали настоящую радугу в здании Дворца. Подходя то к одним, то к другим, Цветана гордо демонстрировала автограф самой королевы Великобритании. «Да видели мы, видели, уже сто раз, – нервно бросила ей одна из „теток“, – ты нам с ним уже осточертела!»

Айрис сидела возле Фабио. Казалось, эти двое неплохо поладили. Никто в точности не смог бы определить характер их отношений. Ведь Айрис так ничего конкретного не сказала о себе ни Солен, ни кому-либо другому. Казалось, загадочная Айрис испытывала определенное удовольствие от посеянной ею же двусмысленности. Но она порой перехватывала завистливые взгляды, обращенные на них с молодым танцором. Ясно, что ни одна из обитательниц приюта не отказалась бы побывать в его объятиях. Но похоже, пока Фабио так никого и не выбрал. Да и какая разница, если все равно Айрис сегодня была здесь, рядом с ним! В последующие месяцы она безумно влюбится в учителя английского языка, которого к ним направят на работу, и окончательно забудет и о Фабио, и о зумбе. Такова жизнь. Так нередко случалось с любовью в этом Дворце.

На одном конце стола один стул был оставлен пустым. Перед ним стоял пустой прибор, поставленный в память о Синтии. Чтобы не забывали.

Зохра, пожилая горничная, взволнованным голосом попросила тишины. К торжественной речи она подготовилась не без помощи Солен. Прослужив во Дворце сорок лет, сегодня она в последний раз отмечала здесь Рождество. Настало ее время уходить на пенсию. А ей так много хотелось сказать обитательницам Дворца! И прежде всего то, что все эти долгие годы они были ее семьей, сестрами, кузинами, подругами. Да, они нередко доставляли ей неприятности, но приносили и много радости. Зохре было очень жаль расставаться с ними, и все же она довольна, что наконец получит возможность отдохнуть. Но она непременно будет наведываться к ним на чашку чая в их большое фойе.

В конце ужина Сальма села за рояль и сыграла «Рождественский гимн». Музыка заполнила собой холл, коридоры, каждый зал, каждый уголок Дворца. Играла Сальма прекрасно. Она научилась играть еще в возрасте десяти лет, как только прибыла сюда с матерью. И в течение всех этих лет, проведенных здесь, она не переставала совершенствовать свою игру, хотя пианино музыкальной комнаты частенько оказывалось расстроенным.

Слушая ее, Солен отметила, что новогодняя песня звучала здесь во Дворце совсем по-особенному. Порой она поражала неожиданными нотками, но звучала хорошо, мощно, с душой. Рядом с ней сидел Леонар. Казалось, его оставила на время грусть, которая его всегда охватывала на этом семейном празднике. И он был счастлив, что на этот раз смог разделить его с приятной ему женщиной. Раздав детям подарки, он избавился от своего костюма Санты. Солен видела, как горели тогда глаза у ребят. Сумейя получила куклу, которую тут же принялась наряжать, заодно поглощая шоколадные трюфели. В этот момент Солен поймала взгляд Леонара и словно впервые увидела его улыбку. Надо же, а он, оказывается, симпатичный, подумала она, удивленная собственным впечатлением. Ей вдруг открылось очарование его раненой души, которая нашла в себе силы подняться.

Затем ей вспомнилась фраза Ивана Одуара, написанная на стене, неподалеку от зала. «Блаженны потрескавшиеся, ибо они пропустят свет»[41]. Свет этим вечером во Дворце был просто ослепительным, он так и сиял тысячью огней.

Закончился праздничный ужин на самой сладкой и торжественной ноте – «рождественским поленом». Когда его внесли, все зааплодировали. «Полено» оказалось превосходным и столь огромным, что можно было закормить до смерти и самый тощий из всех существующих дворцов. Учитель, выдававший диплом Лили, не ошибся – она действительно оказалась прекрасным кондитером.

На данный момент эта девушка еще официально не проживала в приюте. Очередь на заселение была немалой. Нужно было немного потерпеть. Но, стараясь ей помочь как можно быстрее, директриса установила кровать в спортзале, который открыли в соответствии со специальным планом, предусмотренным правительством для социальных учреждений в преддверии грядущих холодов. Это, конечно, было не бог весть что, но все же лучше, чем ничего. Больше никогда Лили не проведет ни одной ночи на улице. Туда, на улицу, она никогда не вернется, директриса дала ей слово. Таков уж принцип Армии спасения: если тебе протянут руку, то ее уже не отнимут.

Надо сказать, что в роли доброго Ангела-воительницы Солен преуспела. Она проявила на редкость яростное упорство в битве за Лили – «настоящий бульдозер», как сказал Леонар, никак не ожидавший от нее такого рвения. Солен почувствовала сама, будто у нее выросли за спиной крылья, будто откуда-то сверху на нее снизошла невиданная энергия. Солен сама не понимала, откуда родилась в ней эта новая сила. Исходила ли она из Дворца? Или от призрака Синтии, который не переставал над ним витать? А может, от множества женщин, которые перебывали в этом приюте с момента его основания? Через несколько лет Дворец женщины отпразднует свое первое столетие. Прошел век, в течение которого он ни разу не изменил своей миссии: предоставлять кров тем, от кого отвернулось общество. Иногда корабль давал течь, но он все еще был на плаву, все еще держался, горел, как маяк в ночи. Это все еще крепость, настоящая цитадель. Солен почувствовала гордость, что стала причастна к его истории. Ведь, получается, Дворец спас и ее тоже. Он помог ей вновь подняться на ноги, и теперь она прекрасно себя чувствует. И никакие таблетки ей больше не нужны. Она чувствует себя приносящей пользу и ощущает мир в душе. Но главное – она на своем месте. Возможно, впервые в жизни.

Несколько недель спустя после рождественской вечеринки ей позвонила директриса Дворца. Одна из «африканских теток» наконец-то получила право на собственное социальное жилье, которого долго добивалась. Одна квартира-студия освободилась. Так что в самом скором времени Лили должна была стать законной обитательницей приюта.

Солен решила помочь Лили с переселением. Они встретились с ней возле ступеней, ведущих к главному входу. Вместе они прошли во входную дверь, подошли к стойке приемной, где их уже ждала Сальма за своей пластиковой стойкой. Она протянула Лили ее магнитную карту и еще дала ключ от почтового ящика. От этого крохотного металлического ключика Лили долго не отрывала взгляда. Получить свой ключ – это вам не пустяк. Это значит – иметь собственную жизнь.

Вместе с директрисой они поднялись по большой лестнице, ведущей на жилые этажи. По дороге им встретилась Цветана, они ее поприветствовали, но та им не ответила. Затем они увидели Рене с ее сумками, Вивьен, как всегда опрятно одетую, с вечными спицами в руках, Айрис, которая была занята тем, что подбирала рифмы к стихотворению, посвященному на сей раз учителю английского. Они прошли вдоль коридора «африканских теток», мимо студии Бинты, Сумейи и других, молча миновали бывшую комнату Синтии и в итоге остановились перед одной дверью.

На двери висела табличка.

Сверху было написано имя. Имя какой-то незнакомки. «Бланш Пейрон».

Позже Солен проведет самостоятельное расследование и узнает о подвиге этой женщины, чье имя не сохранилось в истории Дворца. Она узнает историю женщины, которая почти сто лет назад сражалась за то, чтобы другие женщины получили крышу над головой. И тогда Солен вдруг почувствовала то самое вдохновение, которое так долго оставалось для нее недоступным. И она сказала себе, что пришло время наконец ей сесть за работу и написать роман. Она просто обязана рассказать людям о жизни Бланш, о ее самоотверженном труде и вечном сражении за справедливость. Чего-чего, а уж вдохновения ей для этого хватит. Слова сами слетятся в ее сачок для бабочек.

Сегодня Лили исполнилось двадцать лет. Она – последняя из тех, кто пришел во Дворец. Девушка обрела не просто крышу над головой, она нашла себе надежное убежище, спасительное укрытие. Блуждания ее закончились.

Теперь она сможет начать новую жизнь.

Настал мой час уйти навеки.

Уйти на цыпочках, безмолвно.

С собой мне ничего не взять.

Ведь здесь я ничего не создала,

И не построила, и ничего не смастерила.

Не породила вовсе ничего.

Мелькнула слабой искрой жизнь моя,

Безвестная, как тысячи подобных…

Ничтожное, негреющее пламя.

Да и какая важность в том? Останусь я,

Чтоб жить в дыхании моей молитвы.

Но вам скажу – всем, кто меня переживет:

Все так же вы сражайтесь и танцуйте,

Лишь одного не забывайте – отдавать.

Отдайте душу, время, деньги, то,

Что есть у вас, и то, чего, возможно, нету.

Зато потом, когда ваш час пробьет

И вы в иные воспарите дали,

Вы обретете благостную легкость. Ибо…

Послушайте меня, поверьте! —

Что вы тогда не отдали – потеряно навек.

Безымянная монахиня; монастырь Дочерей Святого Креста; девятнадцатый век

Благодарность

Автор сердечно благодарит всех, кто сделал возможным выход в свет этой книги.

Во Дворце женщины: Софи Шевийотт и ее команду, в том числе Стефани Карон де Фромантель, Эмили Проффит, а также Жерома Потена, представителя организации по защите прав человека, а также всех обитательниц этого заведения.

В Армии спасения: Сэмюэла Коппенса и Марка Мюллера.

Огромное спасибо также Жюльетте Йосте, Оливье Нора и командам всех подразделений издательства «Грассе» за их доверие и поддержку.

Большая благодарность Саре Камински, Туонг-Ви, Жоржу Сарфати и Дамьену Куэ-Ланну.

И, как всегда, Вуди[42].

Примечания

1

В христианской традиции победоносицами называли святых мучениц Веру, Надежду, Любовь и мать их Софию. См. Тропарь, Кондак и Величание святым мученицам Вере, Надежде, Любови и матери их Софии: «Софии честныя священнейшия ветви, Вера и Надежда и Любовь, показавшеся, мудрость обуиша еллинскую благодатию, и пострадавше, и победоносицы явившеся, венцем нетленным от всех Владыки Христа увязошася» (Кондак, глас 1). Автор в заглавии книги употребляет именно это поэтическое и архаичное существительное.

2

Уильям Бут (1829–1912) – британский проповедник, основатель Армии спасения и ее первый генерал.

3

Сент-Максим – курортный город на Лазурном берегу во Франции.

4

Синдром (профессионального) выгорания (англ.).

5

Это доменное имя буквально означает: «я включаюсь в работу», «я ввязываюсь».

6

Во Франции – профессионал, совмещающий функции писца (для неграмотных), редактора, корректора и составителя текстов, а также нотариуса; синонимы: административный консультант, копирайтер.

7

Сидони-Габриэль Колетт (1873–1954) – французская писательница.

8

Речь идет о британской писательнице Вирджинии Вулф (1882–1941) и ее эссе «Своя комната» (1929).

9

Регион (ныне департамент) на юго-востоке Франции.

10

Soup. Soap. Salvation – главный девиз Армии спасения, внедренный во 2-й пол. XIX в. Уильямом Бутом.

11

Книга Иова. Глава 22, стих 24.

12

Так называли членов Армии спасения.

13

Престижное итальянское ателье по пошиву мужской одежды.

14

Зумба – смесь фитнеса с танцами (упрощенная версия сальсы, меренге, мамбы, румбы и проч.). Автором этого широко распространившегося по всему миру спортивного нововведения является Альберто Перес, фитнес-инструктор из Колумбии.

15

Одно из минимальных социальных пособий, которые выплачивают неимущим или неспособным работать гражданам.

16

Велосипед с огромным передним колесом и маленьким задним.

17

«Гран-би», «кенгуру» – другие названия велосипеда «пенни-фартинг».

18

Девиз, начертанный на гербе Армии спасения. Символ «Кровь и пламя (огонь)» говорит о крови Иисуса Христа, пролитой Им на кресте во искупление человеческих грехов, и об огне Святого Духа, который может сделать людей святыми и дать им силу.

19

На самом деле просить автограф у членов английской королевской семьи бесполезно, они имеют право ставить подпись только на официальных документах.

20

«Тетка», «тетушка».

21

Сестры трущоб (англ.).

22

Традиционное для кухни Гвинеи рагу из мясного фарша или овощей.

23

Рианна (Робин Рианна Фенти; р. 1988) – барбадосская певица, актриса, музыкальный продюсер, модный дизайнер и филантроп.

24

Так называемое HLM (habitation à loyer modéré) – государственное жилье с невысокой квартплатой (предназначено для граждан с низкими доходами; распределяется мэриями по спискам-очередям).

25

Пушту – один из официальных языков Афганистана.

26

Представительница семейства французских миллионеров Лебоди, в частности, мать одного из многочисленных братьев Лебоди (Жака), Амиси (1847–1917), основала благотворительную организацию, которая должна была предоставлять дешевое жилье работающей бедноте.

27

Пьер Рабхи (р. 1938) – французский писатель алжирского происхождения, фермер, эколог.

28

Брэмвеллу Буту Армия спасения обязана своим названием (до этого она называлась «Христианской миссией»).

29

Гастон Думер (1863–1937) – президент Третьей французской республики (1924–1931).

30

В русском синодальном переводе: «И сказала ей Ноеминь, свекровь ее: дочь моя, не поискать ли тебе пристанища, чтобы тебе хорошо было?» (Руфь 3:1).

31

«Потерявшуюся отыщу, и угнанную возвращу, и пораненную перевяжу, и больную укреплю…» (Иезекииль 34:16).

32

Саннуа (фр. Sannois) – муниципалитет в регионе Иль-де-Франс, департамент Валь-д'Уаз.

33

Ничья земля (англ.).

34

Тереза из Лизье (фр. Thérèse de Lisieux, в католической традиции также Святая Тереза Младенца Иисуса и Святого Лика (1873–1897) – католическая святая, одна из четырех женщин, удостоенных титула Учитель Церкви.

35

Перевод Г. Шенгели.

36

Свою «Речь о нищете» Виктор Гюго произнес с трибуны Законодательного собрания французского парламента 9 июля 1849 г.

37

Фрагмент взят автором книги из стихотворения В. Гюго «Подаяние» (Pour les pauvres, 1830), которое вошло в его сборник «Осенние листья» (1831). Однако перевода этого стихотворения в отечественных изданиях сборника мне найти не удалось, о нем лишь упоминается в книге А. Моруа «Олимпио, или Жизнь Виктора Гюго».

38

Речь идет о Комитете почетных членов.

39

Улица Катр-Септамбр (четвертое сентября) получила свое имя в честь даты провозглашения Третьей Французской республики (1870).

40

Африканская домотканая одежда, отличающаяся очень высоким качеством и надеваемая лишь в самых торжественных случаях.

41

Иван Одуар (1914–2004) – французский писатель, журналист, издатель. Фраза взята из «Легенды о потрескавшемся горшке», мораль в которой сводится к следующему: у каждого человека есть свои недостатки, свои «трещины». Но именно каждая из них и делает нашу жизнь многогранной, интересной и полезной.

42

Вуди (Уди) Блок (Oudy Bloch) – муж Летиции Коломбани.

Content

Летиция Коломбани
Женщины Парижа
Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Благодарность

Примечания