Сергиева Анастасия

Истории в меланхолии

Истории в меланхолии

Когда автор была маленькой девочкой, она каждую зиму простужалась. Чтобы болеть и температурить было веселее, она читала сказки.

Шло время, простуд стало меньше, зато появился новый гость – меланхолия. Ну как это бывает у подростков. Читаешь грустные книжки и слушаешь грустную музыку, смотришь грустное кино.

В общем, если вам меланхолично, вы готовы слушать шум дождя, лунный свет вызывает у вас легкую грусть, в голове звучит тягучая переливчатая музыка и хочется почитать что-то эдакого – вот вам 12 историй в меланхолии. Меланхоличные сказки. Написанные ритмической прозой для усиления эффекта. В том числе – снотворного. Ведь сон – лучшее лекарство, по мнению греков. А греки толк в жизни понимают.

Живые черты

Смотрю я, как легко летает ее рука. Как на белом пергаменте тонкий чернеет след. И я знаю – отложит она перо – оживет рисунок ее навек.

Год назад к нам пришли люди короля. И три ночи глаз не смыкала для сна она. И чертило черным ее перо – и прекрасный конь заржал с утреннею зарей. На коне том король в бой бросался не раз, не два – миновала его вражеская стрела, миновало его вражеское копье. И послал он вновь воинов к нам в дом.

И летало вновь над пергаментами перо, и дворец новый стал с утреннею зарей. Крыша хрусталем под солнцем горит, во дворце королю полюбилось жить.

Но прислал король третий нам указ. Рисовать велел, не смыкая глаз. Одиноко жить, одиноко спать – захотел король жену себе взять. Пусть прекрасен лик, благороден род – пусть лучше жены никто не найдет.

И не спит она, чертит все пером – не выходит дева словно бы назло. А король гневит, а король сердит, а король грозит нас вдвоем казнить.

Милосерд Творец, давший мастерство. Мне, любви моей, – на двоих одно. Как глазам рисунок не был бы красив, я пока не трону – не будет в нем жизнь.

Завтра к королю девица придет – статна и умна, двор красой возьмет. А любовь моя скроется со мной – прикоснусь я там, где был лист пустой. А теперь туман нарисован там, он к деревьям льнет, он застит глаза…

Скроет он наш дом, скроемся и мы – от глаз короля, от людей чужих.

Сказка о Яне и Оке пыльном

За ковром сидит маленькая Яна, слушает она шорохи ночью. Слушает, не пришел ли Ок страшный, что ворует Янины игрушки.

Ок огромный, серый, лохматый. Он схватил ее рыжего жирафа. Он поймал ее синего зайца и слона зеленого слопал.

Ок не трогает только книги. Если в книжках тех нет картинок. Яна слушает, где Ок бродит.

Вот вошел он – в зеркальце Яна Ока видит – он шар огромный. Он лохматый и дышит пылью. Снова ищет он Яны игрушки.

Разбивает он Янину куклу, он глотает и мишку Яны. Не осталось игрушек больше – злобный Ок саму Яну ищет.

Смотрит Яна на серого Ока. Рыщет он – все в поисках Яны – под подушкою и одеялом. А к ковру на стене не подходит.

Страшно Яне – съест Ок ее пыльный. Помнит Яна из книги картинку. Там у девочки хвост был рыбий – и могла девочка долго плавать.

Рядом с Яной плавают рыбы за стеклом в голубейшем море. За стеклом оно мерно плещет. И от Ока там есть спасенье.

Поднимается с корточек Яна, и крестом кладет на грудь руки. Не снимает с себя Яна крестик – разве можно снимать с себя Бога? И стекла перед Яной нету – перед Яной лишь синее море. Машут девочке рыбы хвостами, обещают укрыть от Ока.

Наклонилась над морем Яна и шагнула в его глубины. Поплыла она рыбкой, не Яной, другим рыбам сестрою стала.

А Ок злобный по комнате ходит, пылью дышит. Но Яне не страшно…

Яна и лунный квадрат

Яну Ок не нашёл пыльный страшный. Не увидел её на картинке. Он бродил по комнате, тяжко все вздыхал и дышал гадкой пылью.

Но луна в окно заглянула. Поглядела строго на Ока. Ок ушёл под шкаф и пропал там, и дыханья его не слышно.

Яна хочет обратно в кроватку. Руки снова крестом сложила и вплыла за ковер она снова. Снова девочкой стала Яна. Хвост пропал переливчатый рыбий. Плавники куда-то исчезли. И само море тоже пропало.

Глядь под шкаф – никого там нету. А луна все в окошко светит. Взяла Яна своё одеялко и на лунный квадрат уселась.

Голубая луна в окошке Яне улыбается тихо. И с луной горят рядом звезды, три иль две – плохо видно Яне.

Стала Яна придумывать сказки. Про корабль летучий звёздный, про морских обитателей чУдных. Про людей с крыльями как у птицы. Про окошки вечернего дома. Смотрит – Ок из-под шкафа вышел. Замер весь и не дышит пылью. Только слушает Янины сказки.

Яна на луну посмотрела. Луна строго глядела на Ока. Тот стоял весь в серебряном свете и уж не был таким он гадким.

А когда луна из окна скрылась, Ок ушел под шкаф тихо-тихо. Изредка его видела Яна, когда в лунном квадрате сидела. Ок не трогал больше игрушки, не глотал книги. Сказки слушал. Да вздыхал иногда серой пылью.

Лунная фантазия

Если ночью спать не будешь, если ты в окно посмотришь, если там луну увидишь…

Выбегай скорей на поле! Поле, лунную поляну! Лучи лунные упруги, танцевать ты будешь с нами, человече, чуждый роду. Роду нашему, сиэлей.

Мы, сиэли, легконоги, мы, сиэли, так воздушны, мы танцуем лунной ночью, мы людей музыкой будим.

Если ты услышал арфы, если ты услышал песни, выбегай скорей наружу и кричи нам наше имя!

Мы, сиэли, так воздушны, мы, сиэли, так крылаты…

Если дева ты, закружат наши юноши с тобою танца длинные узоры по лучам луны упругим. Твои маленькие ножки в лунном свете так изящны, твоя кожа – шелк и бархат, а глаза словно те звезды…

Если юноша ты стройный, девы наши в пляс с тобою пустятся с большой охотой, обоймя тебя руками, наслаждаясь твоей силой.

Мы тебя поднимем в небо, мы тебе лучи постелим, чтобы танцевал ты с нами, человече, тварь из плоти…

А наутро ты проснешься. Помнить ничего не будешь. Только на луну ты глядя, грусть-тоску в душе ощутишь – по сиэлям, детям света…

И, быть может, вспомнишь песни – что мы пели лунной ночью…

И, быть может, на дорожку глядя лунную, морскую иль озерную, захочешь побежать ты – к нам, сиэлям, детям света…

Но не будешь, человече, ясно помнить ты ни слово, имя наше, для призыва, ни куплеты наших песен, ни одежд, ни лиц ты наших, наших блюд, напитков пряных…

Только раз смертные люди могут танцевать со светом…

О титанах света Уранидах, Зевсе Кронионе, гордой Гере и сладкоголосой Инииде

Идут по небу кони Селены, две кобылы белые с лугов Родосских. Влекут они колесницу богини, что узорами из серебра сияет. Зорко смотрит вниз-кругом Луна-Селена – не видно ли где богов-олимпийцев?

Спят они в своих златых чертогах.

Спит и Зевс, громовержец могучий. Легко-радостно вздыхает Уранида : знать, не будет мучить ее ревнивица-Гера, не расспросит о неверном муже, что спускается ночами вниз с Олимпа.

Скачут белые родосские кобылы. Их сама растила титанида, жеребятами взяла с лугов зеленых.

Скачут долгогривые по небу, на крутых боках их шерсть лоснится. Чутко слушают хозяйку кобылицы, поворачивают вниз с дороги.

От копыт янтарных летят брызги, когда пара по морю скачет. Миг – и кони на землю ступили. Под копытами их хрустит галька, под копытами их трава мнется, истекает животворным соком.

По земле скачут кони титаниды , наверху же ночь темнее стала. Не струится свет с высокого неба, нет сиянья от венца Селены, что из серебра самородного сделан. С головы сняла его Уранида, под плащом своим белым сокрыла.

Везут кони к бухте хозяйку, где шумят на берегах сосны. И ветвями в оперенье игл, как руками место то ласкают. Воздух тут напоен ароматом, что и в ночь хранит улыбку солнца.

Солнце-Гелий – брат родной Селены, Гелий тоже бухту эту знает. Здесь живет их милая подруга – дочь титана И́ния седого.

Не была красивой Инии́да, но так сладко пела она песни, что заслушивался белокурый Гелий, останавливала лошадей Селена.

Приходили два небесные титана по ночам к той бухте и к той роще. Иниида пела свои песни, вторили ей оба Уранида.

Полюбил звонкоголосую певунью с волосами, в кольца завитыми, Гелий. Днем скакал он в светлой колеснице, меж созданий чудных ловко правя, ночью же чрез Океан тотчас не плыл он, но сворачивал к сосновой роще.

Иниида, что жила всю жизнь в этой роще, лишь наяд и знала. Нимф еще, что в ручьях обитали. И дриад с венками из острых игл. Полюбила и она титана. В глазах Гелия сияло солнце. Но и в них еще любовь сияла. Вечная. К одной ней, Инииде.

Время шло. Задумал светлый Гелий во дворец ввести свой Инииду. Пусть живет она с ним на Олимпе. Пусть пирует во златых чертогах. Но Кронион Зевс, о том заслышав, тяжкою десницею своею по столу кедровому ударил. И звенели тонко-тонко кубки, и нектар живительный плескался.

–– Не бывать титанам на Олимпе, кроме тех, что здесь по моей воле! – грозный голос несся по покоям. Эос нежноперстая дрожала, вздрогнула и робкая Селена.

Когда Зевс Кронион и Крониды своего отца-Время повергли, Зевс отдал мир братьям во владенье. А титанов Зевс возненавидел. Лишь он тех не тронул Уранидов – что дарили миру свет и радость. Так Ирида-радуга и Эос, Гелий, среброкосая Селена стали во дворцах жить на Олимпе.

Приказал Зевс сыну Аполлону встать на место Гелия для мира. Все не следует без солнца землю оставлять, чтоб не погибли люди, испугавшись тьмы непроходящей. Только на день или на два, не боле. Позабудет Гелий Инииду – разрешит ему Тучегонитель вновь скакать по огненной дороге.

И идет Селена по той роще, тихо окликает Инииду:

–– Не придет к тебе сегодня Гелий, заковал его Гефест в железа. Брат хотел, чтоб вечно на Олимпе ты жила в златых его чертогах. Но разгневался на нас Кронион. Не позволит он нам, Уранидам, на Олимп вводить других титанов.

–– Проклят будь Кронид с его роднею, разлучивший меня с Гелием любимым. Гея, мать титанов, ты ли слышишь? Зевс весь род наш древний угнетает! Он низвел с небес титанов света, он Атланта сильного унизил – тот столпом поддерживает небо, и с тоскою видит каждый вечер, как за дочерьми Охотник мчится – как вот-вот настигнет он красавиц, что отцом любимы так безмерно. Прометея гордого Кронион приковал в горах седых Кавказа! Каждый вечер тяжко так он стонет… Проклят пусть Кронид будет навеки! – выкликает речь такую Иниида, оземь разбивая свою лиру.

Слышит то Зевс, тучею по небу этой ночью, бесшумно ходящий. Видит среброкудрую Селену, утирающую слезы Инииды.

–– Раз так хочешь Гелия ты видеть, будет тебе Гелий, титанида…

И проснулась утром Иниида, ахнула – нет солнца над ней в небе. И самого неба над ней нету. Над ней только крыша золотая.

Вскакивает с ложа титанида – видит – отдыхала-то на сене. Знать посему снились ей кентавры, по лугам привольно скачущие – людокони. Сам себе и конь кентавр, и всадник. Видела их раза два Иниида. Даже песню Гелию пропела.

Потянулась к травам Иниида – рук своих не видит почему-то. Вскрикнула от страха – и певунья жалобное ржанье услыхала. Голову назад поворотила – спину конскую и гриву видит.

Горько застонала Иниида, как к ногам девичьим наклонилась. Ноги кобылицы она видит, не ее, не девы ступни, что любила окунать в ручье прохладном, и меж пальцами у ней играли рыбки.

И кричать, и плакать ей без пользы – только ржанье конское и слышно. Кобылицей стала титанида. Знать, услышал Зевс ее проклятье.

Но тогда познала она горе, как ее из стойла выводили. В губы нежные узду вложили, грудь ремнями ей перетянули, запрягли к другим коням в упряжку. Злые кони гордым глазом косят и храпят при виде незнакомки.

Окрик тут хозяина раздался, призывающий коней к порядку. Смотрит карим глазом титанида – а на колеснице стоит Гелий. Сам в венце из золота с камнями, что играют радугой при свете

–– Гелий, ты ли это, мой любимый? Это я, Ини́ида, ты слышишь? Помоги мне, сделал кобылицей титаниду Кронион проклятый!

Но не понял ржанья ее Гелий. Крикнул он, упряжку понукая. Вылетели кони на дорогу, понеслись путем они привычным.

Держит крепко вожжи титан Гелий, Зевсу про Ини́иду солгавший. Он сказал поутру громовержцу:

–– Не вернусь я больше к титаниде. Что она пред юной Афродитой?

Не была еще женой Гефеста пеннорожденная Афродита . Зевс поверил и отдал титану колесницу с солнечной короной.

Правит Гелий по пути привычному. Там Телец рога острые правит. Здесь Охотник луком вслед грозится. Кони скачут, ко всему спокойны. Лишь одна в упряжке кобылица вся дрожит, уже покрылась пеной, а еще полудня не минуло. Прянула вон вбок, храпит, косится. Не Медведицы ли испугалась?

Раз, другой приструнил ее Гелий, редко на коней бич поднимавший.

Плачет Инии́да и от страха, и от боли, что бич причиняет нежной коже, до того лишь поцелуи знавшей губ любимых, моря, солнца, ветра. Но не видит слез тех Гелий-Солнце.

Мчит упряжка, видит титанида под собою землю, леса, горы. Страх железным обручем сжимает сердце девы, путаются ноги… Но три жеребца влекут упряжку, дышло не дает упасть в постромках.

Круто вниз берет Солнца дорога, уж видна ладья та золотая, что титана-солнце на восток к Олимпу возвращала. Но не стал пресветлый Гелий-Солнце на восток кормило ладьи править. Повернул ладью с повозкой и конями он к той бухте, где жила Иниида.

Он бродил по траве и по камням, выкликая имя Инииды. А на берегу стояли кони – жеребцы гнедые с кобылицей. И роняла наземь она слезы, видя, как титан ее же ищет. Как берет он в руки лиру, что она во гневе повредила. Как он заклинает здешний ветер отыскать его любимую, Ини́иду.

Не найдя любимой, Солнце-Гелий переправился чрез Океан с конями. И вознесся быстро на Олимп он. Он шептал, что обратится к Гее, бабка внука строго пусть накажет. Думал Гелий, что себе Кронион для утехи взял дочь Иния седого.

Выпрягает сам пресветлый Гелий жеребцов гнедых и кобылицу, сам по стойлам он коней разводит – уж такой придумал он обычай. Треплет он по шее кобылицу, удивляется слезам в глазах он конских.

А Ини́ида к родной ладони шелковистой мордою прижалась и глазами темными все смотрит, словно речью человечьей молвит:

–– Гелий, Гелий, это я, Ини́ида. Обратил меня Зевс в кобылицу…

Но титан не смог в глазах чернее ночи темной те слова прочесть. Ушел – к Селене. Может быть, сестра его что знает? Инии́да горько зарыдала. Поняла она, что Гелий участи ее не ведает. И подать ту весть она не может.

А наутро из своих чертогов солнечный титан не вышел. Вместо Гелия Аполлон взошел на колесницу. Кони, к легкой руке прежнего привыкши ездока, храпели и лягались. Но смирил их Феб уздой железной, что Гефест ему на этот случай сделал.

Сребролукий бог весь день нещадно сек бока коней бичом и дергал вожжи, бег упряжки себе подчиняя. Говорили люди – колесница Солнца то едва-едва виднелась в небе, то у самой у земли гремела, травы и деревья опаляя.

Иниида, что была в четверке, тяжести езды не превозмогла. Рухнула гнедая кобылица у воды седого Океана. Аполлон ее тогда не поднял, трех коней с повозкою поставил в золотую ладью Гелия и отбыл по пути к Олимпу, как обычно солнечный титан с конями плавал. А Инииду Феб юный здесь покинул, рассудив: идет пускай на волю.

Был в то время у богини Геры Аргус, многоокий страж, титан небесный . От его пронзительного взора даже мушка – та не укрывалась. Попросили два титана света – Гелий и Селена – Инииду отыскать Аргуса. Действительно ль Кронион титаниду спрятал, сам желая получить ее в свою утеху? Ведь и Аргус из рода титанов. Неужели глух он будет к просьбе?

Передал тот разговор и просьбу Аргус-Страж, Всевидящие Очи, Гере. И богиня испугалась, что и впрямь захочет Зевс, сын Крона, взять себе на ложе Инииду. Если же прекрасен ее голос так, как слышала о нем богиня, вдруг ее муж больше не захочет видеть Геру? Будет Иниида царствовать над всем Олимпом тогда? И задумала она лихое…

Вот что по велению богини сделал Аргус, что все в мире видел. Он убил гнедую кобылицу, дикую, что родом была с Крита. Указал он на нее титанам и сказал – вина то Аполлона. Он загнал и умертвил Ини́иду, не поняв, что та – не просто лошадь.

Настоящая же титанида по веленью Геры сосной стала. И стоит она у Океана и, роняя слезы, плачет горько. А напоены те слезы светом от любви ее к титану-солнцу.

Каждый вечер мимо идет Гелий. Каждый вечер он в ладью садится. И плывет в укромную он бухту, где когда-то пела Инии́да…

О тысячеглазом Аргусе и его верности

Говорят, что некогда на свете А́ргус жил титан, прекрасный ликом. На закате он на холм ложился, подпирая голову рукою, и смотрел он на землю стооко .

Все знал в мире Аргус, все он видел. И о том рассказывал он Гере. И о том, как муж ее Кронион по ночам с высокого Олимпа вниз спускался на людскую землю. И о женщинах из смертных и бессмертных, всех, кого Зевс брал себе на ложе.

Верила словам титана Гера, был он преданным слугой богине. И когда Зевс гневал, грозный ликом, на Аргу́са за его доносы, не давала воли ему Гера сотворить худое что титану.

Но и Гере было неведомо, что скрывает А́ргус звездноокий от богов, что наверху Олимпа пировали в золотых чертогах.

В серебро-зеленом лесу горном, на лугах, украшенных цветами, издавна жила Киана дева, тоже, как и Аргус, титанида. Отцом был ее Нерей правдолюбивый, матерью была лесная нимфа. И по матери Киана тоже лес любила и жила в нем.

Густы были кроны того леса, высоки были его деревья, и не проникал среди ветвей тех взгляд всевидящего Аргуса. Но однажды вышла тихой ночью на опушку светлую Киана. Потянулась к звездам, что мерцали вдалеке на темном небосводе. То не звезды были, были очи Аргуса, числом неисчислимы.

И напомнили они Киане те цветы, что час в году единый расцветали на ее полянах. Были даром от отца Нерея, чтобы помнила о нем Киана. Не цветы то были – с моря жемчуг, что играл со света переливом.

Захотелось юной титаниде те цветы с неба сорвать – и ланью прянула прочь от родного леса к тем холмам, где возлежал Стоокий.

Добежала дева – видит Аргус, многоокий в золотых ресницах. Вспомнила титана титанида по рассказам своего отца Нерея. Правдою отцовской уколола:

–– Аргус ты, титан, богам служащий?

Ничего ей Аргус не ответил. Больно ему стало от той правды. Был он некогда титаном вольным, стал теперь служить богине Гере. Закрыл Аргус от слов девы очи – и померкли звезды в синем небе.

То почувствовала титанида. Пожалела Аргуса всем сердцем:

-– Расскажи мне, ты, что весь мир знаешь, что творится в сторонах далеких?

До утра и до прихода Эос титанида слушала титана. И потом, как только Солнце-Гелий плыл на солнечной ладье с конями, возвращаясь на Олимп высокий, все еще скорбя по Инииде, приходил на светлую опушку Аргус, тысячью очей смотрящий.

Но за разговорами с Кианой позабыл о преданности Гере звездный Аргус. И богиня, что не слышала вестей привычных, стала думать:

–– Подкупил Аргу́са Зевс Кронион, брат и муж неверный?

Приступил к богине Мом, сын Ночи, что правдив был ложью и насмешкой :

–– Ты спроси о том луну-Селену, она тоже ночью землю видит.

Простодушною была Селена, простодушною она казалась. Но смолчала Уранида Гере, и не стала выдавать Аргу́са. Ведь и А́ргус из рода титанов, брат он ей, хоть не родной, как Гелий.

–– Нету на земле того, богиня, о чем бы умалчивал твой Аргус.

И поверила Селене Гера, не лгала ей раньше Уранида. Но спросила раз Гера Аргу́са:

–– На корову Зевс любуется ночами златорогую, что бродит по лугам аргивским . Почему же не сказал о сем ты, верный Аргус?

–– Зевс затмил глаза мне, и не видел я коровы златорогой, – солгал Аргус, впрямь коровы-Ио не заметив.

Удивилась Гера: как у Зевса сила ослеплять Аргу́са появилась? Если прямо спросить мужа – не ответит. И в раздумьях не спала богиня. Вспомнила она как титанидой по миру ходила – и спустилась вниз на землю, белую корову чтоб поближе разглядеть глубокой ночью.

Видит Гера – Аргус ее верный не глядит на землю, с девой Аргус на опушке леса и сияет титан звездный деве тысячью очами.

–– Так-то служишь мне ты, верный Аргус? – и покинула богиня землю. Послала Гермеса, что крылат был, серп ему дала из адаманта. Тот серп, коим Крон, отец, Урана поразил, великого титана, прародителя титанов сильных. И убить предателя сказала.

Руки протянула дочь Нерея, отвести удар серпа пыталась, кровь ее на А́ргусово тело пролилась, забагровели звезды. И вторым Гермес тотчас ударом обезглавил звездного титана – звезды гасли, страшно и лилово багровея.

И пришла на ту опушку Гера. Собрала она глаза Аргу́са и рассыпала их по павлиньим перьям. Все же был звездный титан ей предан, сохранила память о Стооком. А Кианы кровь взяла богиня, опустила в землю – потом люди стали камень находить прекрасный, называли его кианитом. Цвет у камня – как глаза Нерея, голубой, как у его нереид, но в земле, не в море лежит камень, потому что мать Кианы – из леса.

А иные говорят, что А́ргуса погубил Гермес, чтоб спасти Ио. Но не верьте этим вы сказаньям – их нашептал Мом, правдивый ложью.

О Нефеле, облачной пастушке

Как уходит с небес нежная Эос, наступает время Гелия-Солнца, скачет он по небесной дороге. Крепко держит он в руках вожжи, жеребцами привычно правит. Только кто это там на дороге?

–– Эй, кто вышел на путь титана? Сторонись, иль собью конями! Нет быстрее жеребцов родосских, чья шерсть золотом отливает!

Этот окрик издали заслышав, усмехается лукаво Нефела , головою кудрявой качает, что украшена золотой лентой. И по пути Гелия дальше гонит облаков стадо богиня. Не указ ей ни Гелий-Солнце, ни сестра его Луна-Селена.

–– Где хочу, там коров гоняю! – кричит Солнцу ответно пастушка.

Только Зевс могучий тучегонитель на Нефелу управу находит, только грозного ликом Кронида слушается гласа шалунья.

Не из рода Кронидов Нефела, не богиня и не титанида. Но танцует белокурая пастушка на пирах богов-олимпийцев. Белозубо она хохочет и густыми кудрями пленяет, и сияет в волосах ее лента, золотая, тканая ею.

Улыбаются танцам Крониды и другие блаженные боги, веселит их юная плясунья. Улыбается ей и Гелий, когда видит небесное стадо. Ох и много коров у Нефелы! Есть и белые, и золотые, словно кони у Гелия-Солнца. Есть и темные, грозные тучи. А Селена, что сереброкоса , говорит:

–– У Нефелы видала двух коров серебряных в стаде. Будто две мои кобылицы, словно с тех же лугов родосских.

Нежноперстая Эос смеется:

–– Что серебряные коровы! У Нефелы гуляет в стаде та корова, что боками румяна. Так румяна, как сама Эос.

Тем словам смеется Нефела, за руки бессмертных хватает и выводит плясать с собою, под игру Аполлона кифары. Или, коль Кифаред не играет, то сгодится игра Ганимеда , шалуна, что любим так Зевсом. Да и сам Зевс порой с нею пляшет – смехом будто громом грохочет – веселится Тучегонитель, забывая свое главенство.

Улыбается Гелий-Солнце, натянув золотые вожжи, бег коней своих усмиряя, пропускает вперед пастушку. А Нефела молодая хохочет, подгоняет своих коров криком:

-– Будет дождь над землею сегодня. Будут пить влагу травы живую, будут пить воду звери, деревья, горы, камни – весь мир, где жизнь. А веселые нереиды, выглянув из моря по пояс, заиграют с дождя водою – будут каплями друг в дружку бросаться. А лесные, речные нимфы под дождь выбегут прямо к Нефеле!

И закружатся в быстром танце, вслед за легконогой пастушкой.

Ох, и любит пляски пастушка! Так плясала б она все время. Да и разве она не пляшет меж своих коров круторогих? Только видно, как лента мелькает золотая, тканая ею, меж боков коров облачных в стаде.

Через эти самые пляски, через эту тканую ленту Нефела и стала богиней, что гоняет облаков стадо.

Смертной девой была Нефела и пасла коров в Беотии . Как, бывало, выйдет поутру, встанет, юная перед стадом – и закружится в танце быстром, ловко перебирая ногами. Так и все жители той деревни, если видели – в пляс пускались. Даже царь Афамант беотийский не сумел от того удержаться. Как-то раз ехал царь вдоль деревни, белокурую пастушку увидел. Танцевала, смеясь, Нефела, кругом самой большой коровы. Царь внезапно сошел с колесницы – понесли его ноги в пляску. Сами пляшут собою ноги, на упрямство царя невзирая. А за ним и его дружина хоровод завела веселый.

Впору петь было "Эван! Эвоэ! " – так плясали воины лихо. Упросил Афамант насилу, чтоб Нефела остановилась. Испугалась царя пастушка. Все же он волен в жизни и смерти. Скажет царь свое грозное слово – и не станет Нефелы-пастушки.

Но, боясь царя Беотии, не гадала юная дева: полюбил ее танцы сам Эрос со товарищем Ганимедом. И спустились шалуна оба с олимпийских вершин высоких, заманили светлокудрую деву на безлюдный каменный остров. Заупрашивали Нефелу:

–– Только день нам спляши, Нефела!

Засмеялась звонко пастушка, повела она плавно плечами, понеслась-замелькала в танце. И весь день так она веселилась. Но к закату поняла дева: Ганимед и Эрот ей солгали. Не вернут ее в Беотию два проказника юных с Олимпа. И заплакала горько Нефела. Сорвала с головы золотую ленту, что сама соткала ночами, бросила ее оземь, стала ленту топтать ногами. Закрывала ладонями уши, чтоб игры Ганимеда не слышать, и бежала на берег моря от протянутых рук Эрота.

Бог любви на нее разозлился и пронзил ей сердце стрелою. Он внушил к самому себе чувство. Думал Эрос: полюбит Нефела и запляшет ему охотно.

Стала впрямь танцевать Эроту светлокудрая пастушка-Нефела. Но печальны ее пляски были, словно угасил кто в ней пламя. Чем играл Ганимед веселее, тем странней танцевала Нефела. Белокурые кудри тускнели, взгляд потух. Только лента сияла. Иссушила любовь к Эроту беотийку, но бог крылатый только звонко-звонко смеялся, не желая ей муки облегчить.

И тогда Ганимед с Олимпа принес кубок со сладким нектаром, что вкушали благие боги. Пусть тот выпьет кубок пастушка. Пусть войдет в ее сердце веселье. Выпила тот кубок Нефела. И как прежде в пляску пустилась. Но как только ушли от девы два бессмертных юнца игривых, легла светлою головою на песок Нефела горячий. И потекли горькие слезы от любви к шалуну-Эроту.

Но как только уст алых пастушки вновь касался нектар бессмертья, просыпалось в душе веселье, вновь летела девушка в танце.

И увидел раз Зевс, что кубок Ганимед прочь тайком уносит. И послал Кронион Гермеса разузнать, что затеял любимец. Услыхал так Кронид о пастушке, что два шалуна укрывали на безлюдном островке среди моря, куда и ладьи не ходили.

И разгневался Зевс на Эрота, и на Ганимеда стал гневать. Наказал он мучителей девы – послал помогать их Гефесту, прямо в кузницу, что в вулкане. Сам же вниз спустился к Нефеле и унес к вершинам Олимпа. Отдал Гере на попечение.

Но и там Нефела грустила. Понял Зевс, что стрела Эрота золотая тому виною. И решил излечить пастушку. Но совсем исцелить Нефелу от любви, причиненной Эротом, даже Зевс могучий не в силах, знал о том Громовержец Кронион – его тоже Эрот игривый поражал золотыми стрелами, не бывало от тех стрел средства.

Сделал он, будто облако, легкой девушку. Пусть она на едином месте одного и дня не пробудет. Пусть не будет единого мужа и седмицы любить – ни бога, ни титана, ни смертного тоже.

–– В мире жизни была ты пастушкой. «Хочешь здесь ли пасти облака ты?» —у спасенной Нефелы спросил Зевс.

Засмеялась Нефела, как раньше. Так по слову Кронида и стала пасти дева коров небесных. Снова золотую ленту надела и пустилась в пляс среди стада. И куда она в танце стремится, туда за ней и коровы. Побегут облака за Нефелой, и сама как облако мчится – быстро и легко – не поймаешь! Только ленту видать золотую.

–– Придержи коней, солнечный Гелий! Будет дождь на земле! Я, Нефела, на земле танцую сегодня!

О кентавре Хироне и милой Харикло́

Про кентавра Хирона все знают. Мудр он, всех героев наставник . Далеко и высоко живет он, на горе, в пещере прохладной.

Но печаль велика у Хирона. Потерял он свою Хари́кло.

Не всегда она была кентавридой . Не всегда была женою Хирона. Харикло́ была лесной нимфой и дружила с яростной Афиной .

Ох и яростна дева-богиня. Как прознала она, что Хари́кло родила от смертного сына – загремела на всю поляну медным голосом, будто громом:

– Как ты смела скрыть сына, Хари́кло! Как он смел прийти за тобою!

А Тиресий стоял, растерявшись. Он не знал, что мать дружит с Афиной. И кто ж знал, что он, мать окликая, с обнаженной богиней столкнется, к озерцу выйдя из чащи леса? Отвернулся он, взор свой спрятал.

– Я не видел тебя, богиня! Пощади!

Но изящный образ, плавность линий и черные кудри все равно пред глазами стояли. И о том догадалась богиня. Так ослеп пастуха сын и нимфы. И взамен подарила Афина прорицания дар фиванцу. А титан света Гелиос-Солнце камень-глаз ему из венца сбросил. Смутно-смутно мог с ним Тиресий различать свет и тьму сквозь бельма.

У Хари́кло же с гневом Афина отняла прочь вечную жизнь. Превратила ее в кентавра. Тело лошади было смертным, тело нимфы -бессмертьем сияло. И по капле текло бессмертье, чтоб жило и конское тело.

Так пришла Харикло́ к Хирону, но не смог исцелить ее мудрый. Он поил ее соком нектарным, он давал ей амброзии сладость. А бессмертие все утекало. Из лечения, жалости, боли их любовь процвела горьким цветом. Родила Харикло́ в пещере Окирро́э, речную нимфу. И о ней тоже сказ печален.

Так в свой срок Харикло́ постарела. Вены вздулись, оббились копыта. Брюхо стало седым и вислым, и одрябло упругое тело. Голова словно снег побелела. А Хирон, золотистый, статный, будто нету над ним столетий, все пытался спасти Хари́кло и продлить ей месяцы жизни.

Умерла она на рассвете, тихо-тихо, только вздохнула. И кентавр одними руками выкопал для нее могилу.

И с тех пор печаль тенью мутной поселилась в его ясном взоре.

Драконица

Мне так бы хотелось петь, чтобы голос звенел как медь.

Иль взмывать в небеса, чтобы с ветром вместе лететь.

Но молчит мой язык, и бессильны крылья мои -

Я сплетаю в узоры золото и янтари.

Я вплетаю в сияющее серебро хрусталь -

Нет мне равных в искусстве камни с металлом венчать.

Изначальные звуки мира хранит наш язык,

Что до времени вместе с нами из Нечто возник.

И владение Словом дарует великую власть,

И она послужила причиной моим родичам пасть.

Неужели никто из крылатых боле не жив?

Иль как я за обличьем чужим много жизней прожил?

Я сплетаю золото и аметист, серебро и топаз -

И никто не узнает, что это не камни – слезы из глаз.

Пусть их впредь носят люди, дивясь красоте неземной.

Век дракона ушёл, на земле царит век людской.

И последняя песнь крылатых – не звук, не полёт в облаках.

Песнь наша – свет на отточенных гранях алмазов в венцах

Королей.

Всадник и старец

В Петербурге – Медный Всадник, а в Москве – монах смиренный. В лапоточках, серой ряске по бульварам он идет. Он высок и прям, и строен, синеглаз – борода рыжа. И шаги его легчайши, их и не услышать нам.

Он идет с север-востока, он торопится ко князю. Путь ему в Москву знакомый – он при жизни бегал тут. Встанет на лыжи – и разом, хоть от Маковца путь дальний, до Москвы стремглав домчится. Ну и что, что он монах?

Князь его уже встречает, князь с Замоскворечья едет. Князь немолод, как и инок, грузен он, не легок шаг. Но в другом они похожи, тоже князь рыжебородый, тоже князь наш синеглазый. В мантии поверх брони.

– Здравствуй, отче преподобный.

– Здравствуй, княже благоверный. Припозднился ты сегодня, ужели случилось что?

– Так меня на помощь звали, нынче мало меня помнят. Все тебя зовут, игумен . Покровитель ты Москвы.

Так, беседуя неспешно, князь Данил, игумен Сергий обошли Москву по кругу, всех благословляя в ней. Кто-то сразу уснул крепко, где-то выздоровели дети, где-то на лад пошло дело, где-то расцвели цветы. Где-то, правда, ровным счетом ничего и не случилось. Ничего совсем нисколько за ночь не произошло.

И простились у заставы преподобный с преподобным. Птицы петь уж начинали, занимался новый день.

Греческий день и кофе

День тягучий в жаре, как сладкий крепкий кофе на моем столике. По глоточку, секундочке время тихо капает где-то в море.

– Когда Грецию завоевывали, то враги убивали наших. И детей, невзирая на возраст. Даже маленьких не щадили. Знаешь мученика Ай-Мамаса? Нет, не знаешь? Ну как же, слушай. Он родился здесь, неподалёку. Сколько лет ему было, десять? Мальчик плакал и звал только маму. Но жестокие люди были… А потом на могиле общей цветы выросли как из рая. Люди вспомнили мальчика, стали называть его святым Мама. Да сама ты сходи к нам в церковь. Посмотри на икону Мамаса.

Медом день льется по свежему хлебу. Источает ещё легенду.

– Знаешь ты про Фессалонику? О, не знаешь Фессалоники. Слушай, слушай, сейчас скажу я. Ох красавицей была дева. Александру сестрой приходилась. Ну ты знаешь, великий царь умер, вдалеке от родного дома. Как узнала Фессалоника – в море кинулась – только брызги. И с тех пор она стала русалкой. Как корабль в залив вплывает – появляется Салоника, и кричит морякам из волн: "Жив ли брат мой, Александр любимый? Правит ли он подлунным миром?". Моряки, кто хитер, отвечают: "Жив твой брат и правит он мудро". Отпускает таких русалка. Если ж слышит Салоника горько: "Умер брат твой давно, русалка" – она топит корабль жестоко.

Море плещет. Не видно русалок. Только лодки качаются мерно.

– А ты знаешь о турчанке легенду? Тут ведь жили турки когда-то. И уехали, как границы поменялись в наших двух странах. А дома их отдали грекам. Стала к нам приходить красотка. В чёрном вся, как монашка-черница. Что? Не знаешь слова такого? Теперь знаешь. Она сидела в уголку двора на скамейке. Постепенно мы к ней привыкли. Угощали её инжиром. Она ела и сыр наш ела. И мешала его со слезами. Ах, а кожа была – словно бархат. А глаза – голубое небо. Голос – как источник прозрачный. Так ходила она три года. На четвёртый – не появилась. А потом рассказали нам турки, семьи те, что тут жить остались – это дом был её семейный. Не могла она с ним расстаться. Где она и куда исчезла – мы не знаем. Но может, счастлива. А быть может, с тоски завяла по родным местам, с детства знакомым.

Ветер в соснах шумит, и иголки на стол падают рядом с чашкой.

– А ты знаешь Константинополь? Знаешь? Да? Мы его так любим. У нас много живёт здесь греков, что оттуда приехали семьями. Может, быть, я его увижу. Представляешь, как будет здорово?

Крест в деревне белый на храме. В небе ласточки. Пахнет медом. Перебор струн бузуки слышится. И цикад бесконечный стрекот.

Вечер у горного озера

Комары жужжат тонко-тонко, солнце за горизонт не уходит.

– Первый раз в местах этих, правда? А вот я сюда тридцать лет езжу. Посмотри, на скалу – там Айва. Он шаманом был местным когда-то. Сильным, не было ему равных. Так вот раз на племя напали. То ль соседи, то ль пришлые люди. Не могли наши от них отбиться. Тогда Айва открыл им гору. Да, скала словно дверь открылась. И ушло племя туда внутрь. Айва же со скалою слился и защитником стал людям вечным. Говорят, кто к нему прикоснется – смертью странной умрет в полгода. И пытались неверы-люди подойти к Айве и потрогать. Слухи разные про них ходят. Я? Нет, Айву я уж не трогал. Подплывал я к скале на лодке, я смотрел на него в бинокль. Там как мох растет бурый, лохматый, а сам Айва в гору будто вдавлен. А еще он руками машет. Посмотри, вот сейчас опустил их. А назавтра с утра – поднимет. Говорят, так приветствует солнце.

Солнце в дымке между горами, в озере рыба крупная плещет.

– Рыба? Слышишь? А тут не только рыбу можно большую увидеть. Как-то мы пришли сюда в вечер. Как сейчас время было такое. Из воды вдруг спина появилась. А потом вздох, дельфин будто дышит. Фотография – да, получилась. Хвост, спина, голова – все видно. Нет, не знаю я, что это было. Глубину здесь никто не мерил, и какие тут ходы в море могут быть- никому не известно.

Вода тихая, зеркало будто.

– Ты морошки возьми попробуй. А я расскажу про рыбу. Я поймал тут огромную щуку. Она даже в лодку не влезла. Но поймал, оглушил топорищем. И смотрю – что же в пасти мерцает? Там крючков было столько и блесен – никаких ей коронок не надо. И хорошие снасти были. Посмотри – вот эта оттуда.

День и ночь путаются в тумане.

– Что там? Крест там стоит поклонный. Люди ж разные тут бывают. Там вот капище, а тут – крестик. Вертолетом его доставляли? Нет зачем нам сюда вертолеты. Привезли катером да собрали. Говорят, что, когда освятили, земля ухнула. Да, может, Айве не понравилось. А быть может, в шахтах что-то взорвали? Шахты? Есть немного. Про них не знаю. А корону царя ты видала? Это северное сиянье…

Засыпаю, и сон мне снится, как на лодке плыву по лесу…

Еще немного букв

Написать автору пару ободряющих слов (или критических замечаний) можно по адресу: sergievaanastasia@gmail.com

Страница на LiveLib

https://www.livelib.ru/author/1361635-anastasiya-sergieva

Страницы в соцсетях

https://www.facebook.com/anastasia.sergieva/

https://vk.com/anastasia.sergieva

https://www.instagram.com/anastasia.sergieva/

https://www.pinterest.ru/sergievaanastasia/

____

В оформлении книги и обложки использованы собственные иллюстрации автора.

Content

Сергиева Анастасия Истории в меланхолии

Истории в меланхолии

Живые черты

Сказка о Яне и Оке пыльном

Яна и лунный квадрат

Лунная фантазия

О титанах света Уранидах, Зевсе Кронионе, гордой Гере и сладкоголосой Инииде

О тысячеглазом Аргусе и его верности

О Нефеле, облачной пастушке

О кентавре Хироне и милой Харикло́

Драконица

Всадник и старец

Греческий день и кофе

Вечер у горного озера

Еще немного букв