Марк Грим

ИНСАЙТ

…я покажу тебе нечто, отличное

От тени твоей, что утром идёт за тобою,

И тени твоей, что вечером хочет подать тебе руку.

Я покажу тебе ужас в пригоршне праха.

Томас Элиот «Бесплодная земля»

ЧАСТЬ I Зарождение

Глава 1 Смирение

Шшшарк! Шшшарк! Скребок раз за разом скользил по сырому камню, каждым движением срывая с него тонкий слой слабо фосфорицирующей плесени и отправляя её в стоящую у ног корзину. Шшшарк, шшшарк – один участок. Шшшарк, шшшарк – следующий. Переставить корзину и снова – шшшарк, шшшарк. Кот чувствовал, как монотонная работа успокаивает воспалённый разум. Каждый раз, относя очередную корзину наверх, к скурпулёзно подсчитывавшему их Терьеру, он чувствовал, как боль, разливающаяся по плечам и спине, будто загоняет привычный ужас глубже в череп. Он никогда не исчезал полностью, но Кот знал, что на двенадцать часов монотонной работы он избавлен от самых страшных приступов. Иногда даже почти получалось заговорить с кем-то из работавших рядом ребят, но верхом успеха для него пока было постоять рядом несколько секунд открыв рот и безуспешно пытаясь выдавить хоть звук из сведённого спазмом горла. Все реагировали по-разному. Новенькие, а таких было немного, сочувственно смотрели на него и пытались угадать, что он хочет сказать. Те, что постарше в основном либо просто не обращали на него внимания, либо отпихивали в сторону и ворчали, что он мешает им работать. А к тем, с кем раньше был близок, Кот сам старался не подходить, ему было стыдно за себя нынешнего. В итоге он всегда уходил обратно на свой участок, так и не сказав никому ни слова и чувствуя спиной полусочувственные-полупрезрительные взгляды. Ему, по большому счёту, было всё равно. И к сочувствию, и к презрению он успел привыкнуть. Даже работа, которой он сейчас занимался, была хоть и важна для Своры, но занимались ей, в основном, дети под присмотром кого-то из старших, она считалась практически самой безопасной, хотя то один, то другой человек исчезал, зайдя в одиночку слишком далеко вглубь катакомб. Светящаяся плесень, которую они собирали, в отличие от других световых грибов, встречающихся повсюду в Городе, хоть и давала мало света, но сохраняла свои свойства почти втрое дольше. Её очень выгодно загоняли Менялам из окрестных районов, торгуясь за предметы, которые сама Свора не могла изготовить или найти в необходимых количествах. А плесени всегда было достаточно. И никто больше не находил такую в пределах трёх циклов пути. Росла она только здесь, в неглубоких, но обширных катакомбах под Шпилем.

Очередная корзина наполнилась и Кот, задумчиво потерев овальный ожог в середине лба, сквозь ставшее привычным отупение, сообразил, что если навалит в неё больше, то часть товара может упасть по дороге, и тогда Терьер будет буйствовать. Отложив скребок, он присел, подхватил сплетённую из гниющих волокон непойми чего корзину и, уперев увесистый груз в живот, начал подниматься по центральному, извивающемуся змеёй и будто проплавленному в каменистой породе центральному коридору, наверх.

Дойдя до первой, достаточно ярко освещённой несчищенным грибком площадки, он бухнул корзину под ноги Терьеру и стал терпеливо ждать, когда тот поставит на мягкой плесени очередную зарубку, напротив схематично нацарапанной кошки. Кот не любил работать под присмотром Терьера. Коротышка, значительно младше самого Кота, получил прозвище за вытянутые вперёд челюсти и вечно грустные, выпуклые глаза. Но Коту, в последние Циклы приобрётшему чувствительность в такого рода вещах, всегда виделась в них тщательно скрытая за грустью жестокость. Вот и сейчас…

–И это всё?! – потирая рукой уже начавшую лысеть голову и брызгая слюной, визгливо прошептал коротышка. – Да сюда вошло бы ещё как минимум вот столько!

Протянув над корзиной руку, с прилипшими к пальцам пучками сальных волос и капельками гноя из язвочек на облысевших участках головы, Терьер отмерил высоту ещё сантиметров в десять-пятнадцать. Прекрасно понимая, что столько впихнуть в корзину было бы невозможно, Кот замотал головой из стороны в сторону и, промычав что-то нечленораздельное, попытался знаками показать, что остальные-то приносят ещё меньше…

– Кретин! Ты-ж здоровый, хоть и отупел! Значит, должен носить больше других! – издевательски цедил Коротышка, пока Кот, с трясущимися руками, бессильно смотрел, как его обидчик ставит острым стеклом издевательскую половинку черты напротив его имени, а возле своего – полноценную отметку.

– Считай, одна такая корзина пойдёт только за половину, – злобно хихикая проверещал он. Кот протянул скрючившиеся пальцы к коротышке и шагнул вперёд, чтобы тут же замереть – перед глазами заплясали грязные зубы осколка:

– Ты чего, убогий, поверил в себя?! Что ты сделаешь? Пожалуешься на меня? Даже если бы ты мог выдавить сквозь свой блядский рот хоть звук, кому ты нужен?! – всё более ярясь визжал коротышка. – Улыбаки нет больше, а Хряку плевать, хоть ты сдохнешь здесь!

Продолжая верещать, Терьер размахивал стеклом в опасной близости от лица Кота и тот почувствовал, как проснувшаяся было злость уходит, сменяясь привычным ощущением липкого страха. Он униженно замычал и почувствовав, как ноги подгибаются, осел у стены, сдирая закутанной в мешковину спиной липкий, светящийся мох. Вконец осатаневший Терьер принялся осыпать его пинками, примериваясь попасть по яйцам, и Кот, поджав ноги и подвывая, окончательно скорчился на полу и заплакал.

– Эх ты, падаль. – опасно-вкрадчиво пробормотал коротышка. Подойдя, он сгрёб в горсть толстую косу Кошачьих волос, которую каждый день переплетала Лиса и заставил его поднять голову. Кот почувствовал, как стеклянное стило холодит шею, а лицо, напротив, обжигает жаркое смрадное дыхание. Почти отстранённо он подумал, что зубы у Терьера, паренька, которого он не так давно, утешая, похлопывал по плечу в общей комнате Шпиля, тоже начали сгнивать.

– А может ты не очень-то и нужен? – полился в уши вкрадчивый, зловонный шёпот. – Может просто отволочь тебя в катакомбы и порешить? Кому ты такой сдался? Да и Лиса, шлюха эта, может погрустит чуть, да и обратит внимание на старину Терьера, а?

Этого Кот уже не мог вынести. Он забился на холодном полу, безуспешно борясь со сведёнными судорогой конечностями и чувствуя, как по оцарапанной шее бегут струйки чего-то тёплого и завыл. Долго и протяжно.

Спасением стал разговор на лестнице, преувеличенно громкий. Сквозь забивший нервы ужас Кот по голосам узнал Воробья и Розочку. Вечно встрёпанного, вихрастого мальчишку и его подругу, удивительно румяную девочку, оба лет тринадцати, которых Стая нашла около года назад и которые тоже сегодня работали на сборе плесени. Терьер тоже услышал их. Напоследок пнув скорчившегося Кота, он отошёл в сторону и сделал вид, что перебирает содержимое принесённой корзины.

Появившиеся на площадке дети на секунду застыли, после чего Воробей, пряча глаза, поставил корзину на площадке и повернулся, чтобы уйти. Но не Розочка… Кот помнил, как они с Улыбакой нашли её, плачущую, как он сейчас, в подвале дома в двух кварталах отсюда, уже после Звона. Как, передавая друг-другу маленькое тельце, бежали по улицам в сторону Шпиля, пытаясь оторваться от Расколотых и лавируя, чтобы не попасться в объятия Теней. И в итоге таки добежали, спасли. Теперь эта маленькая девочка, как заботливая мать бросилась к Коту и принялась лохмотьями своей рубашонки промокать ему злые, бессильные слёзы и кровь, бегущую из порезов на шее. Каким-то посторонним, вечно наблюдающим участком сознания, Кот подумал, что со стороны это выглядит довольно комично. Девочка, ещё совсем ребёнок, утешающая здорового, мускулистого мужика…

– Ты что с ним сделал, п***р? – злобно прошипела она, как маленький чайник, используя совсем не детские слова.

– Что? А, с этим? Да он же припадочный, не знаешь что ли? Дотащил корзину и упал. Слабак стал, чего уж там. – забормотал Терьер, потом спохватился. – Хватит уже с ним возиться! Пошли вон! Работать!

Воробей снова дёрнулся, но Розочка осталась, где была и продолжала злобно смотреть на Терьера:

– Порезал он себя тоже сам что ли?

– И что ты сделаешь, козявка мелкая?

– Да я-то ничего, просто расскажу всё Лисе. – малышка вскинула ручку, и метнувшийся было к ней Терьер, замер, будто наткнулся на стену. – Что? Скажешь, что в твою смену пропало сразу трое? Даже Хряк такого не спустит, тебя просто выкинут наружу после Звона! А ты чего зассал? – обращаясь к Воробью.

– Д-да! – мальчишка шагнул обратно на площадку и, устыдившись, выпятил тощую грудь. – Мы Лисе скажем, если ты не перестанешь.

Терьер опять заорал, но в этом крике было больше бессилия, чем злости, Лису он побаивался. – Пошли вон! Все! Работать! – и, напоследок пнув Кота, отвернулся к стене, будто проверяя записи.

Дети помогли ему подняться и Кот, пошатываясь и стараясь не смотреть на придерживавшую его за локоть Розочку, поковылял вниз. Там, среди разбегающихся паутиной, сырых коридоров он взял очередную корзину из общей кучи и похромал в свой угол, снедаемый стыдом и страхом. Всё тем же, маленьким оставшимся незамутнённым участком загнанного разума он подумал, что в словах Терьера кое-что было правдой. При Улыбаке такого бы не случилось…

Интерлюдия: Свора

…и оказался в незнакомом месте. Голова раскалывалась от ноющей боли, а открыв глаза, я испугался, что ослеп. Но нет, просто вокруг было темно, хоть глаз коли. Пошарил руками под собой. Дощатый пол. Доски рассохлись и между ними, рассекая толстый слой пыли, зияют, голодными пастями, щели. Ругнувшись и посадив пару заноз, встал. И понял, что ни черта не помню. Вся память, до момента пробуждения, была будто срезана ножом и, пытаясь выудить из сознания какие-то факты, я натыкался на гладкую, холодную стену. Почувствовав поднимающуюся в груди волну паники, пока-ещё-не-Кот (я) зажмурился (что было совершенно лишено смысла в темноте) и сделал несколько глубоких вдохов. «В конце концов я же жив. И цел, не считая головной боли». Эта мысль немного успокоила, кулаки разжались, хотя в голове продолжали крутиться множество гипотез: похищение, розыгрыш, амнезия, лунатизм…? На мне были только грубые, мешковатые штаны до колен, ничего, что указывало бы на то, кто я и как тут оказался. Хотелось закричать что-нибудь банальное, вроде «Есть здесь кто-нибудь?!», но было страшновато. К тому же за всё это время не было ни единого звука, кроме скрипа досок и моего тяжёлого дыхания. В целом успокоившись и философски пожав плечами, я вытянул руки и осторожно, ощупывая пол босыми ногами (ещё не хватало провалиться в какую-нибудь яму), побрёл вперёд. Помещение оказалось на удивление маленьким. Просто комнатка, четыре на шесть шагов, со стенами, вроде из кирпича. Но самое приятное – здесь была дверь. Обычная, обитая дермантином, как в старых квартирах. Сознание подбрасывало эти ассоциации, хотя о себе и своей жизни я не мог вспомнить вообще ничего. Одной из таких ассоциаций было знание: меня всегда удивляло, как люди теряют память о себе и событиях, но остаются в курсе того, что есть что. Теперь мне самому довелось испытать это мучительное ощущение. Знаете, когда какой-то факт, который ты знаешь, но никак не вспомнить, дразняще пляшет на краю сознания? Вот, а теперь представьте, что это коснулось ВСЕГО. Малоприятно. Не оставалось ничего другого, кроме как открыть дверь. Потянув на себя тонкую металлическую ручку и вздрогнув от неожиданно громкого скрипа петель, я вытянул руку и пальцы упёрлись в тот же кирпич. Заглушенный было страх всколыхнулся: «Замуровали!». Несколько минут кулаки били в заложенный проём, а пыльный воздух оглашали крики, вроде: «Эй!», «Какого хрена?!» и куда менее цензурные. Наконец, обессилев, я опустился на пол, но ступни вдруг провалились в пустоту. Испугавшись (вокруг всё ещё была абсолютная темнота) я подобрал ноги и замер. Напряжение было такое, что казалось, одно движение, слишком глубокий вдох, и я лопну, как перетянутая струна. Но ничего не происходило, меня никто не хватал, я никуда не падал, была всё та же тишь и темень. Вновь вытянув руки (они слегка дрожали) я облегчённо, хотя с долей истерики, захихикал. Всё было просто – проём двери был заложен сверху, где-то до середины моих икр. Ощупав проём, я понял, что снаружи тянется узкий коридор, даже уже самого проёма. Опустившись в пыль и обдирая лопатки, я выполз на другую сторону. Вдоль сходящихся стен, практически боком, пошёл вперёд. Не знаю, сколько я шёл. Может несколько минут, может часов. Коридор резко поворачивал несколько раз, без ответвлений. Как кишка какого-то монстра. Жажда, боль в содранных о выкрошившийся кирпич плечах, голод и забивающая носоглотку вездесущая пыль съели ощущение времени. Наконец, не помню, на каком по счёту повороте, я увидел вдалеке слабое зеленоватое свечение. Всхлипнув от облегчения (я знаю, что всегда побаивался темноты) и оставляя на шершавых стенах ещё больше кожи, я ломанулся вперёд. Несколько минут задыхающегося, неловкого бега в каменной трубе, и я оказался в комнате, бывшей почти двойником той, где я очнулся. Отличали её пара окон, занавешанных мешковиной, сквозь которую пробивался слабый красноватый свет, кучки странных, похожих на поганки грибов, излучавших то самое слабое сияние, несколько тяжёлых на вид деревянных ящиков, ржавая железная кровать без матраса и огромный рассохшийся шкаф. В открытых дверях этого шкафа маячила изящная (это не скрывал даже мешковатый балахон) женская спина. Перебирая пыльный хлам на полках, незнакомка что-то напевала. Я хотел тихо окликнуть её, уже смирившись с сюрреализмом происходящего и решив следовать разворачивающемуся сюжету, но иссушенное горло меня подвело, издав странный, то ли вскрик, то ли хрип. Она резко развернулась (в воздухе вспыхнули красные волосы, в свете грибов отливающие медной зеленью), совершенно немелодично завизжала и, швырнув в меня что-то светящееся, метнулась в следующую дверь, захлопнув её за собой. Что-то, при дальнейшем рассмотрении, оказалось аналогом керосиновой лампы, в которой вместо огня были всё те же светящиеся грибы. И ещё она была тяжёлой. Лёжа на полу, с кровоточащим лбом я смутно осознавал происходящее вокруг. Сначала ничего не происходило. Потом дверь, в которую выбежала оглушившая меня девушка, скрипнув приоткрылась. Я услышал сдавленные шепотки. А потом сильный, уверенный голос, сопровождающийся, судя по звуку, легким подзатыльником: «Расколотый! Звона ещё не было, откуда здесь Расколотые? Это человек.» Вокруг замаячило несколько пар ног, босых, в обмотках, в рассохшихся башмаках. От их мельтешения меня замутило, накатила тошнота и я провалился в лёгкое забытье. Из него меня вывели весьма нетактично: парой лёгких пощёчин. В губы ткнулось горлышко и я, слегка приподняв голову, сделал глоток. Вода! Тёплая и с привкусом плесени. Никогда не пил ничего вкуснее. Когда плетёную бутыль отняли от губ, я протестующе замычал и, наконец, открыл глаза. Перед моим лицом маячила грязная ладонь. Ухватившись за неё, я встал на ноги. Рука принадлежала худому, даже тощему парню, на полторы головы ниже меня. Но хватка была неожиданно сильной. Что я тогда заметил? Ёжик светлых волос, мешковатую рубаху и такие же штаны, зелёные глаза и улыбку. Такую широкую и белозубую, что, я был уверен, не смотря на сосущий пробел там, где должны были быть воспоминания, что никогда такой не видел. Она была жутковато-комичной и будто делила голову надвое, как расколотое яйцо.

– Привет, я Улыбака! Ты новенький? – за спиной весёлого парня (это потом я узнал, что вечная улыбка была следствием чего-то вроде нервного паралича и никак не отражала эмоции) маячило ещё несколько лиц. Оглушившая меня девушка сердито сопела, огромный, раза в три крупнее того же Улыбаки, парень с насупленными бровями и рылом, похожим на свиное крутил в руках острую железку, ещё несколько ребят помладше мелькали позади.

– Дай угадаю. Ты ничего не помнишь, просто очнулся в темноте?

Я только кивнул.

– Окей. – парень похлопал меня по плечу. – Это нормально, здесь каждый такой. Я тебе всё расскажу, но сначала посмотри в окно. – Он подтолкнул меня к ближайшему.

Снова кивнув, нереальность происходящего совершенно отняла у меня способность рассуждать, я сделал пару шагов и откинул пыльную мешковину. За треснувшими стёклами был город. Вроде ничего особенного, старые дома, улица с растрескавшимся асфальтовым покрытием, проржавевшие столбы фонарей, какие-то нечитаемые вывески. Но кое-что сразу бросались в глаза. Ни людей. Ни машин (А я откуда-то знал, что они обязательно должны быть). Пусто. Каждый дом был будто оторван от остальных: особняк георгианской эпохи, спокойно соседствовал с обычной плановой пятиэтажкой. А мы все, насколько я мог судить, находились в небольшом домике, вроде таунхауса, максимум десять на десять метров. Но я-то помнил, что в бесконечном коридоре несколько раз проходил по прямой много больше. Задохнувшись от потрясения, я повернулся. На том месте, где, как я думал, был проём, приведший мне сюда, была гладкая, покрытая сырой штукатуркой стена. Все (семь человек с девушкой, свинорылым и Улыбакой) смотрели на меня с ожиданием и, вроде, со страхом. Только Улыбака, пока я ошарашенно открывал и закрывал рот, снова показал мне на окно:

– Смотри!

Этому голосу хотелось подчиняться, и я снова уставился в даль, через пестрящее трещинами, грязное стекло. Только тут на меня обрушилось то, что, казалось, должно было сразу броситься в глаза. Небо! Его не было! Или было, но оно не должно было быть! Не таким! Чёрная, сосущая пустота, с одиноким красным шаром луны! Помню, что я кричал и бился в конвульсиях на деревянном полу. Помню, что сорвал ногти, царапая выкрошившиеся доски. Пока меня корчило, никто не подходил близко. Только «свинорылый» со своей железкой смотрел на меня как-то голодно.

– Ч-что это? – я выдавливал слова с трудом, словно глину через узкое сито. Судороги отпустили, но в черепе с того момента и поныне, поселился ужас. И шёпот.

– Ну, это наша жизнь. – продолжая улыбаться, поднявший меня парень развел руками, ловко спрятав за пазухой что-то вроде длинной серебряной цепочки. – Хорошо, что ты всё-таки не свихнулся, многие не выдерживают, пришлось бы тебе помочь. – Он многозначительно провёл большим пальцем по шее. – Добро пожаловать в Город. Это Лиса – он указал на девушку, которая, о чём я тогда не имел представления, не раз станет для меня спасительным якорем в этом море безумия. – Это Хряк, – свиномордый сдержанно кивнул. – Это Дятел, Суслик, Прибой и Мумия. – Молодые ребята – один с длинным носом, другой с выпирающими зубами, обычный и страшно (даже больше, чем Улыбака) худой, соответственно, по очереди кивали. – Это Свора. Точнее её часть. И ты можешь стать её частью, если хоч…

Он замер на полуслове, когда раздался Звон. Тогда я не знал, что это. Просто угрожающая вибрация. Звук, настолько низкий, что я будто слышал его костями. Не знаю почему, но почувствовав этот звук, я зашипел сквозь стиснутые судорогой челюсти.

– Бежим… Кот? – Пока остальные поспешно проверяли содержимое своих мешков, улыбающийся парень снова, будто опять помогая мне подняться, протянул тощую, но сильную ладонь.

Что мне оставалось? Всё ещё ничего не понимая, я сжал его руку и кивнул. И мы побежали…

…Рабочий «день» заканчивался. Выживая в Городе достаточно долгое время, каждый приобретал своеобразное чутьё. Начиналось всё с лёгкого беспокойства, зудящего где-то в затылке. Потом начинало казаться, что из тёмных углов, кто-то смотрит тебе в спину. Голодно, угрожающе и, вместе с тем, жалобно. Это ощущение всё усиливалось, постепенно перерастая в настоящую панику. Отличить его от обычной паранойи, которой в Городе страдал каждый первый, требовало немалых усилий. Но все со временем научились. Если прожили достаточно.

Все оставшиеся несколько часов Воробей и Розочка держались поближе к Коту. Девочка иногда промокала текущую из порезов кровь, потом оторвала от своего лоскутного платьица длинный кусок, и повязала ему на шею, на манер банданы. Кот попытался улыбнуться, но лицо только как-то жалко скривилось, так что, чтобы выразить благодарность, он присел на корточки и на пару мгновений прижался лбом к её темени. Волосы Розочки, спутанные и грязные, как у всех, сохраняли остаточный запах будто каких-то цветов. Успокоенный этим, а также полнейшим отсутствием признаков гнили, он почувствовал на плече ободряющее пожатие маленьких пальчиков и вернулся к работе.

Относили плесень они тоже втроём. Терьер кривился, гримасничал, но исправно ставил отметки. Наконец, поднявшись в очередной раз ещё с парой задержавшихся ребят, они увидели, что площадка пуста. Корзины унесли, а остальные, чувствуя приближение Звона, видимо уже ушли. Кот на мгновение замер, без толпы людей вокруг страх всегда становился сильнее, но Розочка, изловчившись, перехватила свою корзину одной рукой, а второй схватила его за палец и целеустремлённо заковыляла вверх по плавно поднимавшемуся коридору. Оставшийся отрезок пути освещался обычными, похожими на поганки грибами, тут и там проросшими сквозь щели в камне. Проходя сквозь лужицы мутного света: зелёные, багровые, фиолетовые, охряные, и никуда не сворачивая, пятеро детей и один взрослый наконец вышли к огромному проёму, занавешенному чем-то, вроде пледа, сшитого из сотен лоскутов неопределённо-грязного цвета. Откинув полог, они увидели Терьера, раздающего подзатыльники остальным малышам, которые разбирали оставшиеся корзины.

– А, припёрлись наконец. – с плохо скрываемым разочарованием прогнусавил коротышка. – Всю работу почти без вас сделали. Тащите всё в кладовку и бегом в общий зал.

С этими словами, Терьер заспешил дальше по коридору, миновал поворот в кладовую пещеру и удалился в тот самый общий зал. Разумная часть Кота брезгливо поморщилась: оставить детей одних, перед самым Звоном! Но он только вздохнул, поставил на свою корзину ещё одну, поменьше, и последовал за остальными в ярко освещённую колониями добытых грибов кладовую.

Когда они вошли в общий зал (большое помещение в форме неровного круга, с несколькими, уходящими во мрак червеобразными коридорами и множеством неглубоких ниш) все уже готовились. Потрёпанные фигуры сновали у напоминающих бойницы окон у дальней стены, закрывая их всем, чем можно: обломками мебели и ставен, старыми мешками и непрозрачной тканью. Материал был не важен, лишь бы не оставалось щелей, через которые мог проникнуть ужас. Поэтому практически каждый, из находящихся внутри трёх десятков взрослых, считал своим долгом ещё раз обойти импровизированные укрепления, проверяя, подтыкая углы и добавляя что-то к их хрупкой защите.

В воздухе плавал горький дым от центрального костерка и нескольких горелок, горящих у кроватей тех, кто предпочитал спать в общей комнате. У стены справа собрались Рейдеры – молодые и безбашенные парни и девчонки, которые ходили в Город и искали полезные вещи в его бесконечно меняющих планировку и местоположение мёртвых осыпающихся домах, зловещих переулках и пыльных подвалах. Кот, будто споткнулся и часто, тяжело задышал, заставив себя ещё раз пересчитать охотников. Вот Пустельга, косой глаз высокой девушки будто смотрит прямо на него. Вот Петля, её скрипучий голос ни с чьим не спутать. Мумия, как обычно, молчит. Рупор – немой парень оживлённо жестикулирует над рассохшимся ящиком, полным кусков металла. Хряк – он стоит спиной, качает головой на немой монолог Рупора и крутит на пальце серебряную цепочку. Он уже не ходит в рейды, с тех пор, как сменил Улыбаку на посту вожака, только подсчитывает добычу и берёт себе, что приглянулось. Дятел тоже здесь. Давным-давно среди них стояли бы ещё Кот, Улыбака, Лиса, Суслик и Прибой. Но Улыбака, Суслик и Прибой, в лучшем случае, мертвы. Кот стоит здесь, продолжая задыхаться. Где же Лиса?!

К счастью, это был не один из тех окрашенных горем дней, когда кто-то не вернулся. Воробей, будто поняв о чём он думает, потянул Кота за руку и показал на центральный костёр, разведённый на куске ржавой жести в середине зала. В обрамлении пламени, будто ласкаемая его бесчисленными языками, маячила огненно-рыжая шевелюра. Заметив Кота, невысокая, ладно сложенная девушка, вскинула руку и отвернулась, рассказывая что-то успокаивающее группе окружавшей её малышни. Кот облегчённо всхлипнул и подтолкнул Розочку вслед за устремившимся к рассказчице Воробьём, а сам, опустив голову, побрёл к каменной нише, вход в которую был огорожен пустыми ящиками, и которая служила убежищем им с Лисой с тех пор, как он не мог спокойно воспринимать отсутствие других людей (раньше они делили небольшую комнатку-пещерку в верхнем коридоре). Войдя, он обессиленно растянулся на куче ветоши, заменяющей кровать и погрузился в своё обычное кататоническое состояние, которое сейчас только усилилось предчувствием Звона. Мысли путались, даже сегодняшний инцидент с Терьером будто выцвел. В последнее время он твёрдо помнил только страх. И Лису. Когда она наконец пришла, он приподнялся на локтях и, немного успокоившись, смотрел, как она наливает мутную воду в рыжий, с прозеленью, как её глаза, медный ковшик, бросает туда немного чайного гриба и ставит его на маленькую, заправленную трухой горелку. Уверенные движения её крепкой фигурки оказывали на него успокаивающее воздействие. В нём даже проснулись ошмётки забытых желаний: схватить её, прижать к себе, сорвать одежду, раствориться друг в друге, отвлечься от вечного холодного липкого страха… Но он так и не мог пошевелиться.

Закончив, Лиса разлила чай по сколотым глиняным чашкам, сунула одну из них, приятно обжигающую заиндевевшие, натруженные пальцы, в руки Коту и, облегчённо вздохнув, опустилась на груду ветоши позади него.

Только когда его пояс обхватили крепкие ножки, а мочку правого уха пощекотал горячий язычок, Кот, наконец, смог слегка улыбнуться. На несколько волшебных минут позабыв о страхе, не вслушиваясь, наслаждался её высоким, чуть повизгивающим голоском, рассказывающим о последнем рейде, о том, что хорошей добычи поблизости всё меньше, о том, что Рейдеры всё больше отдаляются друг от друга… Наслаждался этим звенящим ручейком речи, щекотным ощущением острых сосочков на спине, благодаря её пышной груди, чувствующихся даже сквозь ткань мешковатого платья, тёплым кольцом сильных бёдер…

Уже расчёсывая потёртым костяным гребешком, который Кот принёс когда-то после очередного рейда, его длинные, почти до пояса, тёмно-русые волосы, она вдруг сильно схватила его за шею и заставила откинуть голову. Любуясь её острыми, слегка неровными зубками, Кот не сразу понял, о чём она говорит.

– Ко мне подходила Розочка. Слышишь? Милый? Что случилось? Расскажи мне…

Жалобные нотки, пронизывающие её обычно сильный и уверенный голос, заставили его болезненно поморщиться и снова впасть в болезненное, тревожное оцепенение. Что он мог? Даже речи, этого вечного, привычного способа выразить эмоции, он был лишён тогда. Было отнято почти всё, остался только страх. Вот и сейчас, он мог только выплеснуть его, откинув голову на её плечо и чувствуя, как по распухшим от синяков щекам снова бегут злые, кислотные слёзы.

–Хватит! – её острые зубки впились в его распухшую щёку, заставив Кота слабо зашипеть.

Перетянув обрывком бечевы наполовину доплетённые волосы, Лиса скользнула по его талии и уселась спереди, вперив горящие зелёным огоньком глаза в его мутно-серые, стариковские.

–Я говорила с Хряком, но это почти бесполезно! Милый, ну хватит, ну поговори со мной! – её острые ноготки впились в голову, но он только зажмурился от удовольствия, практически не воспринимая то, что она говорила…

– Я не знаю, что делать! – Задыхающийся шёпот и её нежная ручка, жадно шарящая между его бёдер, надеясь найти остатки той силы, что там когда-то была. Остатки страсти, которая помогала им обоим не свихнуться и не сгнить…

– Мне пришлось, не злись, что ещё остаётся…? Мне надо тебя сохранить, может ты когда-нибудь очнёшься и поймёшь… Любимый…

Снаружи послышался глухой удар по стенке одного из ящиков. Лиса стремительно отстранилась и как раз успела поправить платье, когда сквозь мешковину протиснулась огромная тень.

Кот испугался и, опрокинувшись, попытался заползти подальше в тень. Лиса встала, почти задевая рыжей макушкой низкий, сырой свод ниши.

– И что ты с ним теряешь время, дура? – Свет костра упал на мясистое лицо с резко вздёрнутым носом. – Он не услышит тебя, хватит, бл**ь, уже. Это же быстро, – Хряк в очередной раз крутанул цепочку. Хищно блеснул кулон в виде месяца. – Раз, и он свободен, а Свора не кормит лишний рот…

Огромный парень, с гнилыми язвами на крыльях носа, шагнул к парализованному Коту, но Лиса, перелетев через горелку, встала перед ним.

– Не лишний! Он работает…

– Его работу может делать малышня, а едят они меньше. – взгляд маленьких свинячьих глазок скрестился с зелёным. – Нет! Я знаю, что ты скажешь! – в буркалах запылал недобрый огонь, а рука с толстыми пальцами взметнулась, отвергая возражения. – Он мне никогда не нравился, но он был полезен Своре. Больше даже, чем ты, бл*! Но сейчас он бесполезен!

Кот, слабо осознавая, что речь идёт о нём, наблюдал, как Хряк, наступает на съёжившуюся Лису и пытался сконцентрироваться на желании защитить её… Но все силы уходили на то, чтобы банально не обмочиться. Почему-то это казалось очень важным.

– Ты перестала ходить в рейды и теперь, вместо одного калеки, мы заботимся, как будто, о двух, бл**ь! – горячая слюна брызнула сквозь стиснутые в ярости зубы. Лиса пыталась возразить, но Хряк, сватив её за плечи трясущимися (типичный признак злоупотребления Пылью) ладонями, зарычал ей в лицо. – Ты знаешь, что мне нужно! Соглашайся и Терьер будет наказан, а твой инвалид, – он повернулся к Коту и брезгливо сплюнул. – Будет в шоколаде, раз так тебе нужен. Как домашнее животное!

Миг борьбы изумрудных и грязно-коричневых глаз. И Лиса опустила голову и дёргано кивнула.

Хряк мгновенно успокоился и, снова тиская цепочку с кулоном в толстых пальцах, отстранился, кинув в сторону Кота почти сочувственный взгляд, щедро приправленный презрением: – Вот и правильно. Слово?

– Слово! – пробормотала Лиса сквозь зубы.

Кот замычал и забился, чувствуя, что происходит что-то неправильное, но успокоился, когда Лиса посмотрела ему в глаза, скрывая собственную боль за фальшивой улыбкой. Остатки здравого смысла вопили и требовали чего-то, но их было почти не слышно.

– Вот и правильно, бл**ь! – жирная рука по-хозяйски легла на её талию. – Завтра. До Звона. А это твоему инвалиду. Я умею быть щедрым. – Запахивая за собой занавеску, Хряк, с неожиданной ловкостью, извлёк из-за пазухи пластиковый мешочек с серым порошком и подбросил его в воздух.

Тот, с глухим шлепком, ткнулся в ветошь и Кот, мгновенно узнав его, пополз вперёд, жадно вытянув руки и чувствуя, как слюна брызнула из уголков рта. Пыль! А Лиса стояла перед опавшим пологом, опустив свои красивые руки и тихонько всхлипывая…

Интерлюдия: Пыль

…о поможет! – Улыбака пытался зафиксировать мою голову, пока остальные, навалившись гурьбой, удерживали меня прижатым к полу.

Всё окружающее, пока мы бежали к Шпилю, слилось в один бесконечный кошмар. Кривящиеся, перетекающие друг в друга, будто картина, облитая растворителем, стены окрестных домов. Горестно причитающие люди, абсолютно чёрные, словно прорехи в ткани реальности (Тени. Это всё я потом узнал). И другие, тоже черные, но по-другому, будто в полупрозрачных газовых плащах, с белыми, расколотыми на куски масками, вместо лиц, под которыми была всё та же тьма, мелькающие то в проулках, то справа, то слева, то на стенах домов, то под ногами (Расколотые. О них мне тоже рассказали потом.). Меня, точно малого ребёнка, передавали с рук на руки. Помню только, что рука Мумии, за которую я хватался, показалась действительно рукой древнего мертвеца: холодная и обманчиво хрупкая. И ладошка Лисы: будто сжал в пальцах раскалённый уголёк на морозе – обжигает, но очень приятно. Мне казалось, что я схожу с ума…

Это ощущение только усугубилось, когда я увидел Шпиль! Будто жидкая кора планеты, когда-то безумно давно, распираемая чудовищным внутренним давлением, вспучилась огромным прыщом, среди обычных зданий, да так и застыла. Как кулак, грозящий тёмному, равнодушному небосводу. То тут, то там массу застывшей породы пятнали узкие бойницы-окна. Несколько, находившихся в самом низу, сквозь закрывающие их подобия баррикад, светились уже знакомым зелёным светом. На покатой вершине, хищными лезвиями, торчали несколько тонких, болезненно-искривлённых башенок. Мне показалось, что они колышутся, как щупальца гигантской актинии и пришлось опустить глаза – стало дурно. Мостовая тоже преподносила сюрпризы измученной психике: камни будто рябили, перетекая один в другой, некоторые открывали глаза или маленькие зубастые пасти, которые приходилось перепрыгивать. Не знаю, как я не свихнулся. Помогало только отупение от бесконечного бега, да боль в ногах.

Когда до ведущих внутрь горы дощатых ворот оставалось пара десятков шагов, Прибой вдруг резко дёрнул меня за плечо, уводя влево, к двухэтажной заброшке с провалившейся крышей. Остальные уже исчезали в выбитой Улыбакой двери. Вбегая в душную тьму внутри, меня угораздило оглянуться. После этого я едва не потерял сознание от ужаса: Тени, которые мы миновали до этого, гурьбой брели по тротуарам и каждая издавали плачущие, жалобные причитания. Они тянули вперёд руки со скрюченными пальцами и будто звали меня, именно меня. Этот многоголосый вой проникал в разум и окончательно разрушал волю. Но ещё ужаснее были Расколотые. Штук пять их, как чернильные кляксы, стремительно двигались за нами, некоторые прямо по стенам, выбрасывая вперёд крылья тёмной ткани на манер паучьих лап. То одна, то другая Тень, случайно задетая этими «ногами», падала на землю и продолжая плакать, рассыпалась тёмным песком. Последнее, что я увидел, была морда одного из этих чудовищ: сквозь осколки маски, когда-то представляющей собой прекрасное человеческое лицо, высунулись несколько толстых, фиолетовых слюнявых языков и жадно затрепетали, будто пробуя воздух на вкус.

Силы меня окончательно оставили, и я навалился на плечо Прибоя. Подбежал ещё кто-то, подхватил меня под вторую руку и потащил вперёд, к маленькой распахнутой дверце, за которой деревянная лесенка вела вниз, в тёмный подвал. Поджидающий нас Улыбака, как только мы протиснулись сквозь проём, чтобы клубком рук и ног скатиться по крошащимся ступенькам, махнул рукой в сторону коридора (я успел только заметить, что цепочка, которую он не выпускал из пальцев, будто удлинилась в несколько раз, бичом рассекая воздух), дёрнул на себя дверцу и сразу потянул за висящую рядом верёвку. В свете чьего-то грибного фонаря, старое одеяло, привязанное над дверью, развернулось, полностью перекрыв проём. Из-за двери раздался протестующий вой, пробирающий до костей. Я вздрогнул, но ребята вокруг меня (а в случае с Прибоем и Дятлом, с которыми мы скатились по лестнице, и над, и под) ликующе смеялись и выкрикивали в адрес оставшихся за дверью тварей всякие непристойности. Окончательно уверившись по их реакции, что опасность миновала, я тоже стал смеяться. И никак не мог остановиться. Все уже замолкли и смотрели на меня, а я всё хохотал, сбиваясь на визг и прокусывая себе губы. Чувствовал, что задыхаюсь, а глаза будто лопнут сейчас, но не хотел прекращать. Люди вокруг засуетились, что-то говорили, трогали меня. Они ничего не понимали! Я отбивался, пытаясь сквозь хохот рассказать им, что я понял! Что я знаю теперь всё…!

…Пока сильный удар по затылку не заставил меня растянуться на земле. Меня перевернули и многочисленные морщинки с старых брусьях на потолке, мгновенно сложились в сотни маленьких ртов, наперебой рассказывающих мне всеееее, все-все-все секреты. Продолжая заливаться смехом, я потянулся к ним, чтобы услышать.

– Не дёргайся, это поможет! – Улыбака пытался зафиксировать мою голову, пока остальные, навалившись гурьбой, удерживали меня прижатым к полу.

Я попытался откусить ему пальцы (потолок сказал, что это вкусно) и получил ощутимый удар в челюсть. На мгновение задохнулся, и вожак тут же вдавил мне в открытый рот пригоршню графитово-серого порошка. Горечь, страшная горечь! Я пытался вытолкнуть языком прилипший к дёснам порошок, но Улыбака обхватил руками мою голову и, упершись плечом в подбородок, помешал открыть рот. Тело расслабилось разом, резко, будто дёрнули рубильник. От нёба в голову, вниз по спине, к кончикам пальцев закололи сотни маленьких иголочек. Последнее, что я запомнил, проваливаясь в забытье, слова Лисы, положившей мою голову себе на колени, разбирая слипшуюся от пота гриву:

– Наслаждайся приятными снами. Здесь это огромная редкость…

Очнулся я от Звона, но в этот раз он воспринимался каким-то облегчённым. Будто тихий стон узника, которого наконец оставили палачи и подарив хоть какой-то перерыв в бесконечной череде пыток. Сквозь сладкую истому отдохнувшего тела, я услышал сердитые голоса:

– Бл*дь, это не в какие ворота! Кто он тебе?! Извёл на него тройную дозу! Перетерпел бы, а нет, так ножом по горлу, не впервой! Да и…

– Хватит! – я узнал голос Улыбаки. – Я решил. Теперь он наш, я дал ему имя.

– Имя-шмымя, бл*… – второй (Хряк, разумеется) насмешливо хрюкнул, – Ладно-ладно, ты главный. Просто у нас и так много людей, а с твоей бл**ской благотворительностью…

– Из него получится хороший Рейдер. Все видели, как он восприимчив, все вы были такими по началу, Хряк! Без этого в вылазках не выжить. Да и вообще, – послышался хлопок по мясистому плечу. – На тебя я в первый раз извёл чуть не вдвое больше.

– Ладно, ты шеф, бл*.

Я наконец открыл глаза и слегка приподнялся на локтях. Голову наполняли картины, резко контрастировавшие с окружающей разрухой и грязью. Во сне я был в каком-то прекрасном месте, правда никак не удавалось вспомнить, в каком…

– С пробуждением, Котяра! – вожак кинул мне полупустую флягу и кусок какой-то бурой массы (грибной хлеб, конечно, потом я узнал, что здесь все в основном им и питались) – Порубай и пойдём домой, как раз все успеют прийти в себя.

Тут же я заметил, что в отличие от отдохнувшего меня, остальные выглядят просто ужасно. Трут покрасневшие глаза, трясут головами, будто не спали множество… не знаю, дней (Здесь не было ни дней, ни ночей. Только циклы. Только «до звона» и «после звона»). Мысленно пожав плачами, я пробормотал:

– Спасибо вам, что вытащили.

Улыбака хлопнул меня по плечу. Остальные (даже Хряк) по-очереди пожали мне руку. А Лиса при этом улыбнулась так, что я будто снова испытал вчерашний приход. А потом мы приготовили подвальчик к следующей пересидке и пошли. Домой…

Глава 2 Насильственное пробуждение

Следующие несколько циклов, а может и несколько десятков, кто знает теперь, стали почти раем. Страх никуда не исчез, но теперь его никто не назначал на работы, не требовал выбираться из уюта их пещерки и куда-то с кем-то идти. Испытывать стыд за то, кем он стал. И каждый день, перед Звоном, приходила Лиса и давала ему вдохнуть ещё немного Пыли. Странное дело, теперь он даже ждал Звона. Для него он стал означать новое путешествие в страну спокойствия и приятных снов. Обычно каждый, заснувший в Городе, обрекал себя на кошмары и мучительные пробуждения на покрытых потом простынях. Кто-то сходил с ума, достаточно частое явление здесь. Некоторые умирали, подсев на стимуляторы, чтобы постоянно бодрствовать и доводя себя бессонницей до смерти от истощения. Которой предшествовало всё то же безумие. Но с Пылью… О, с Пылью всё было по-другому. Наполненные светом, цветом и музыкой сны, воплощающие самые потаённые мечты, о которых ты и сам часто не подозревал. Ощущение отдохнувшего, полного сил тела по пробуждению, в противовес вечной разбитости, паранойе и депрессии. Казалось бы, о чём ещё мечтать? Как всегда, было несколько «но».

«Но» номер один – Пыль была крайне редка. Её нельзя было найти в Городе. Только купить у Менял или напрямую у Озарённых, которые единственные умели её производить и хранили этот секрет, как зеницу ока.

«Но» номер два – Пыль вызывала привыкание. Не сразу, но и незаметно, исподволь, ты становился от неё полностью зависим. Не столько физически, сколько психологически. Многие, очень многие из тех, кого пытались «снять с порошка», в итоге просто кончали с собой, в страхе перед возвращением кошмаров.

«Но» номер три – длительное её употребление, вызывало деградацию и ускоряло развитие Гнили. Начинали трястись руки. Незаметно. Потом сильнее. Человек переставал откликаться, когда его звали. Забывал очевидные вещи, вроде необходимости занавешивать двери и окна. Те, кто при этом выживал, начинали витать в облаках. Где-то на этом этапе наступал момент, когда Пыль становилась просто не нужна. Человек переставал быть человеком и катился, катился, катился вниз.

А Гниль, она вообще-то была общей бедой, Пыльные просто поддавались ей быстрее. А так, у кого-то начиналось раньше, у кого-то позже, но в итоге догоняло всех. Симптомы всегда были одни и те же. Начинали выпадать волосы. Потом появлялись нарывы. Нарывы переходили в гноящиеся язвы – в таком состоянии человек мог жить долго, очень долго, но становился другим. Будто недуг выжирал в его душе всё хорошее и светлое, одновременно подпитывая самые мерзкие стороны характера. Терьер-то, по началу, был славным мальчишкой, да…

Интерлюдия: Лепрозорий

Улыбака как-то, когда Кот утомил его просьбами о ещё одной дозе порошка, отвёл его в одиноко стоящий недалеко от Шпиля, покрытый растрескавшейся штукатуркой, маленький дом, куда Свора и жители окрестностей, по молчаливому уговору отводили угасать своих «пыльных».

Первое, что он запомнил, это дикое, непередаваемое зловоние. Пока они шли по покрытым пылью коридорчикам, освещённым только случайными поганками, оно становилось всё сильнее. Наконец, безуспешно закрывая лицо оборванным рукавом, Кот остановился, с чёткой мыслью, что дальше не сделает ни шагу. Улыбака, пройдя ещё несколько шагов, обернулся:

– Чего встал, Котяра? – конечно же, он продолжал улыбаться. В огромных, цвета коньяка, глазах плясали хитрые искры.

– Зачем мы здесь? Тут воняет. И рейд сегодня ушёл без нас.

– Переживаешь за Лису? – невозможно, но его улыбка будто стала ещё шире. – Не стоит, она куда опытнее тебя, если ты забыл, кто – он выразительно повёл бровью в сторону собеседника, – в прошлый раз угодил в Морок, и кого пришлось тащить вместо части добычи.

– Это с любым могло случиться! – сквозь зубы снова рвалось шипение, придавая словам агрессивный оттенок, – Была моя очередь идти первым! Был бы там кто-то другой…

– Но был ты. – Улыбака пожал плечами, – К тому-же за твоей ненаглядной рыжулей вполне присмотрит Хряк, он это любит. Ну, смотреть на неё…

Всё-таки Улыбака был прирождённым лидером. Всех он умел смотивировать. С Лисой он долго и обстоятельно что-то обсуждал, разумно аргументируя свою позицию, а в определённый момент «бил кулаком по столу» и она соглашалась. Хряку просто давал понять, что его мнение крайне ценно, учтено и услышано… И тот послушно делал, что ему говорят. Кота же он умел довести до того состояния, что тот готов был ломиться за ним хоть в толпу Расколотых, лишь бы вмазать. Вот и сейчас, когда вожак дёрнул ближайшую дверь и шагнул в комнату, Кот метнулся за ним, схватил за плечо и замер в ужасе.

Вонь стала просто непереносимой. Ноздри насиловали запахи немытого тела, гнилого мяса, и дерьма, смешанные с чем-то горьковато-миндальным. Почувствовав движение под босой ногой, Кот посмотрел под ноги и, вскрикнув, отскочил обратно к двери. На сырых, гниющих досках кишели насекомые. Сороконожки, тли, черви, жуки… Он еле сдержал рвоту, однако это зрелище на время уберегло его от ещё более сильного потрясения. Вдоль стен, и в середине комнаты, представляющей собой огромный, в половину этажа, зал валялись кучи вонючего тряпья. И только когда Улыбака полностью снял чехол с наполненного грибами фонаря, Кот с содроганием понял, что это – люди!

Очередной приступ тошноты. Увидев, а учитывая заросшие коростой глаза, скорее почувствовав, свет, некоторые из них вяло зашевелились. Некоторые были гниющими трупами. Они не шевелились. Или были ещё живы, но уже не могли шевелиться. А все эти отвратительные насекомые жрали и мёртвых, и живых, без разбору! На глазах Кота, огромная, лоснящаяся сороконожка, вывалилась из пустой глазницы вяло шевелящейся когда-то-женщины и, устроившись на обрюзгшей, подёргивающейся щеке, заработала жвалами. Коту даже показалось, что он услышал хруст перемалываемой кожи.

Конечно, его-таки вырвало. Выблёвывая свой скудный завтрак пополам с горькой желчью, он вышел в коридор и опёрся о покрытую сырыми, отваливающимися обоями стену, мимоходом смяв в жижу светящийся гриб. Потом опустился на колени. Перед глазами плясали отвратительные, украшавшие обои, пёстрые цветочки. Его всё ещё выворачивало, когда он почувствовал на плече сильные худые пальцы. Кот попытался их стряхнуть, но дурнота снова ткнула его лбом в гнилые доски.

– Ну, ну, Киса, приходи в себя. – Этот несносный тип, издеваясь, почесал его за ухом и ловко увернулся от вяло отмахнувшейся руки. – Сейчас ещё обратно пойдём.

И он пошёл обратно по коридору. Кот, заставив себя подняться, побрёл за ним, утирая рот рукавом. Улыбака успел уйти довольно далеко, но света ещё хватало. К сожалению. Вдоль стен, видимо выбравшись из окрестных комнат, сидели такие же, напоминающие мешки с мусором, люди. По некоторым начинали ползать жуки, некоторые выглядели почти нормальными. Но всех их объединяло отсутствующее, мечтательное выражение на лицах. А ещё – все они улыбались!

Внезапно им овладело странное ощущение. То, что остальные Рейдеры называли «чуйкой». Он, отупевший от вони и ужаса, просто поддался ему, потянул обитую сгнившим поролоном дверь справа и вошёл, оказавшись в маленькой, не больше чулана, комнатке, где, однако, было окошко, пропускавшее вечный красноватый свет местной луны. Пол был застлан гниющей соломой. У дальней стены, под окном, громоздился кучей тряпья очередной человек, рисующий на стене болезненно искривлённые каракули чем-то тёмным. Подойдя ближе, Кот даже не смог определить пол существа. Совершенно лысая, покрытая язвами голова. Изъеденные то ли Гнилью, то ли насекомыми губы, открывающие чёрные пеньки зубов. Вонючие тряпки, полностью скрывающие фигуру.

Вдруг, из-под мешковины, вывалилась рука и сгребла рубашку на его животе, заставляя наклониться ближе. Зловоние стало совсем невыносимым, от него мутнело в голове. Существо (язык не поворачивался назвать «это» человеком) постучало второй рукой по нарисованным то ли символам, то ли иероглифам. Вот тут его снова пробрало. Штукатурка под иероглифами была стёрта. Видимо несчастный рисовал их уже долго. А краской существу служила собственная кровь. Рука, похлопывающая по стене, представляла собой покрытый сукровицей обрубок с подрагивающими основаниями то ли стёртых, то ли обгрызенных пальцев. Острым еребром торчали кости. Пространство заполнили булькающие звуки, складывающиеся в слова, перерывающиеся гнойным кашлем и истерическим хихиканьем:

– За тобой идёт-идёт-идёт Звонарь, смекаешь?! Стая уж обречена, но ты поздно, ой как поздно осознаешь! Глупый, глупый, кк-хах, Кот. Всё, всё наоборот! Серафимы прорастают, гнойными цветами, Сквозь твои глазницы, вечно будут снится! А Звонарь шагает, время отмеряет! Он твой господин, только он один. Позовёшь, хи-хи-хи-кххха, позовёшь, когда придёт нужда… – рука потянула сильнее, заставляя наклониться ближе к украшенной гнилыми зубами, мокрой дыре. – Хочешь спастьссь? Оставь её, лисичка тебе не нужна!

В мозгу Кота, будто погружённом в транс этим медитативным речитативом, вспыхнул образ Лисы, кладущей его голову себе на колени, улыбающейся после удачного рейда; её мягких, нежных губ и требовательного языка, исследующих его рот в темноте переходов Шпиля. Он мгновенно вспыхнул ненавистью к этому искорёженному подобию человеческого существа: «Да как оно смеет! Тварь!». Обхватив двумя руками его целую ладонь, он оторвал липкие пальцы от рубашки и, с каким-то болезненным наслаждением, отгибал их назад, пока не послышался хруст ломающихся костей. Тварь продолжала улыбаться. Выпрямился и коротким, злым пинком, сломал мерзости челюсть. Но, выбегая в опустевший коридор за Улыбакой, он всё слышал в спину злобное, ликующее шипение:

– Приносящий боль. Дарующий забвение. На языке пепел и соль. Болезненное самомнение. Нужна тебе?! Иди за ней, но потом не жалей, обретя, что хотел получить. Звонарь назначает цену свободы, не плачь, когда придёт время платить…

Улыбака ждал у покосившейся двери подъезда, накрыв фонарь чехлом. Красные отблески луны плясали на его зубах, будто окрашивая их кровью. В левой руке он держал, на уровне глаз Кота, прозрачный пакетик с вожделенным графитовым порошком:

– Ну как? Понравилось? – он потряс пакетом. Порошок казался почти чёрным в неверном свете. – Держи! – он протянул его вперёд, почти ткнув в руки Кота. – Возьми сейчас, потом дам тебе ещё и скоро будешь сидеть здесь. Но я клятвенно обещаю тебя навещать и отгонять блох. – Он торжественно положил вторую руку на сердце. – Остальных не обещаю, больно они кусачие.

– Мы называем это место Лепрозорием. – после паузы произнёс Улыбака, чуть тише.

На мгновение Кот испытал непреодолимое желание вдохнуть немного мелкодисперсного счастья (хотя бы, чтобы забыть только что увиденное), но воспоминания, в основном о насекомых, отрезвили его:

– Это…? – Улыбака вопросительно поднял бровь. Кот справился с комком в горле и закончил. – Это и есть «Пыльные»?

– Да. – он, пошёл вдоль кривой улицы, внимательно высматривая таящихся в подворотнях Теней и признаки Морока. – Возьми порошок, если хочешь. В конце концов, они хотя бы счастливы. Нам это недоступно.

В страхе помотав головой, Кот разлепил ссохшиеся губы и пробормотал:

– Одно из них говорило. Будто бы пророчествовало. Жуть! – его передёрнуло.

– Да с ними бывает. Одно из преимуществ такого состояния. Они видят что-то. Ну и Расколотые с Тенями их не трогают, разве что случайно наткнутся, прям лоб в лоб. Так что? Будешь? – он снова потряс порошком. – Может и расскажешь мне что-нибудь новое.

Кот только помотал головой, сдерживая, против воли дёрнувшиеся за порошком, руки.

– Вот и умница, Котяра! – будто проверяя его, Улыбака кинул пакетик с порошком в проём ржавой канализационной решётки. – Мне это тоже не выгодно. Слишком уж быстро ты сдохнешь, а я ещё пожить хочу.

Кот аж поперхнулся:

– То есть?

– Ну, я один из немногих, кто навещает этих дегенератов. Некоторые были мне хорошими друзьями, давно правда. – Он на мгновение прикрыл глаза. – Я умру раньше тебя. Их пророчества имеют неприятную привычку сбываться, знаешь? Ну конечно нет… Пока…

– Мне. Мне они сказали… – вскинутая рука и вечная улыбка, с ярким привкусом грусти, прервали его.

– Я не хочу знать. Твоё появление – мой конец. Я знал об этом, как только в голове всплыло твоё прозвище. Это не помешает мне наслаждаться, насколько возможно, оставшимися днями. Тем более, что ты оказался очень неплохим парнем, на удивление.

-Береги их, пожалуйста – последние слова он прошептал, будто борясь со спазмом в горле.

– Я буду! – пообещал Кот.

О, какая ложь!

– Хорошо. Эх, знал бы ты, как я устал улыбаться. Хоть передохну.

Вожак идиотски хихикнул и припустил вперёд. Тогда никто не мог знать. Но улыбаться ему оставалось очень недолго.

Сегодня Лисы не было дольше обычного. Кот уже чувствовал приближение Звона и начинал паниковать. В это время она уже должна была вернуться, и дать ему дозу. Маленькую, конечно, совсем не большую, он ведь не хочет в л… Лепор… К Пыльным в общем. Да он и не Пыльный же. Руки-то дрожат совсем чуть-чуть. Вон, у Хряка тоже дрожат и ничего. А у него, Кота, и волосы пока все на месте, да. Ещё он помнил, что нужны стихи в Лепор, ну, в общем там, у Пыльных. Не помнил, что за стихи, но что-то такое было. И Улыбака про них говорил, и ему, Коту, кто-то читал. Красивые такие, от них щекотно в голове… Да ну где же она?!

Жажда и страх, не привычный, клубящийся в мозгу, а новый, перед «ночью» без Пыли, потихоньку выдёргивал его из ставшего привычным тупого оцепенения. Овальный след от ожога на лбу почему-то саднил. Кот потёр его и вяло подумал, что надо бы поискать Лису с порошком. Но для этого нужно встать и вылезти из их пещерки. А последние несколько циклов ему было так хорошо здесь! Он слышал голоса и возню в общем зале, знал, что Свора здесь, рядом, но его никто не трогал, не смотрел на него, не разговаривал с ним. Только Лиса, возвращаясь всегда позже обычного. Но и она почти не говорила, только тихонько плакала и обнимала его сзади. Если тоже не закидывалась. Тогда им было хорошо, они даже смеялись. Даже поцеловались недавно, Кот при этом так странно себя почувствовал, руки потянулись вперёд, одна к её шейке, вторая легла на грудь. Ему хотелось ещё, но сон уже падал на них. А проснувшись он всё забыл, что хотел сделать. Хотелось ещё немного порошка, но Лиса не давала, говорила, что только перед сном, что много ему уже нельзя. Да где она уже?!

Окончательно открыв глаза, Кот понял, что не слышно привычной суеты Своры, готовящейся ко сну. На секунду он ужаснулся, что остался один, совсем один, и скоро ужас с улицы заберёт его к себе и сделает из него Тень, ещё одну воющую Тень, о которой никто не заботится. Но в зале вдруг раздался неприятный, глухой, с отдышкой голос. Кот с облегченьем узнал Хряка.

«Точно, у него можно спросить где Лиса, да». Эта мысль подстегнула его, потому, что напряжение от приближения Звона становилось практически невыносимым, пересиливая даже страх. Внутри дрожали готовые рваться струны, но он знал, что этого нельзя допустить. Их осталось мало, тех, что ещё пели.. Осторожно, боясь лишний раз вздохнуть, он пополз к выходу, на служивший маяком грозный речитатив.

Свет от общего костра ослепил привыкшие к мраку комнаты глаза. Кот зажмурился, но в картине, отпечатавшейся на внутренней стороне век, было что-то странное. Свора, обычно разбивавшаяся по залу на маленькие группы, почти в полном составе скучковалась возле огня. Не было только младших, ну да их, наверное, уже увели. Перед толпой стоял, с вечной цепочкой в ладони, Хряк, рядом с ним (Кот испытал мгновенное облегчение), высоко подняв подбородок, замерла Лисичка. Хряк говорил, а плюгавенькая фигурка, стоящая между ним и толпой, съёживалась с каждым словом.

–…роявлял преступную халатность! Жестоко обращался с младшими, бл**ь! Угрожал им, а ведь все клялись беречь их больше себя самих! Воровство! Я терпел! Но что ты сделал с нашим товарищем, бл**ь? Он немного не в себе, после того случая, да, но такое себе позволять?!…

Кот, наконец, смог приоткрыть глаза… И чуть не юркнул обратно, так как узнал в скорчившемся силуэте Терьера. Но вдруг понял, тем самым обострившимся внутренним чутьём, – тому сейчас тоже страшно. Возможно даже больше, чем самому Коту. Этот страх был ВКУСНЫМ: кешью, пепел и жжёный сахар. Кот решил остаться. Ему давно не было так… Хорошо.

–… который не раз спасал тебя, меня, многих, бл**ь, кто тут, бл**ь стоит! А ты его стеклом, бл**ь! Хотел бросить в катакомбах!!!

Терьер, было, дёрнулся, но Хряк взмахнул рукой, и удлинившаяся цепочка пронесла кулон-полумесяц перед самыми глазами коротышки, заставив его замереть:

– Нет! Хватит уже этого дерьма, бл**ь! Есть свидетели, которые всё слышали и рассказали мне! Я решил! Сейчас, перед Звоном, ты выйдешь за ворота и никогда не вернёшься! Ни в бл***кий Шпиль ни в Свору! Пошёл отсюда!

Одобрительный шёпоток возникал то тут, то там в толпе, через которую понуро двинулся Терьер. Он уже почти дошёл до дверей, когда Хряк окликнул его:

– Кстати, гнида, все лёжки в ближайших окрестностях мы разобрали. – Кот издалека заметил сладострастную, жуткую, нечеловеческую усмешку, искривившую жирный рот, открывшую начинающие чернеть зубы. – Так что приготовься очень-очень быстро, бл**ь, шевелить лапками, сучонок!

Кот замер. Даже в своём нынешнем состоянии он понимал, что это – стопроцентный смертный (а то и хуже) приговор. Понял это и Терьер. Он на мгновение замер, потрясённый, потом повернулся обратно, к Хряку и Лисе:

– Н-но… Там же… Я же… Дайте хоть ветоши, прошу, прошуууу! – Он опустился на колени и, подвывая, пополз обратно. Кот испытывал крайнее удовлетворение, смешанное с брезгливой жалостью. И всё ярче чувствовал вкус чужих эмоций. Сладковатый страх Терьера. Маслянисто-сальную возбуждённость Хряка. Ментоловый холодок общего потрясения… Самой вкусной была Лиса: лёд потрясения, подгнившее яблоко глубоко спрятанной брезгливости. И странный, электрический привкус решимости. Ммммм…

Терьер, тем временем, сквозь брезгливо расступающуюся толпу, подполз к Хряку, умоляюще протягивая руки. Только чтобы получить увесистый пинок в лицо. Кот со своего места хорошо слышал влажный хруст, а к калейдоскопу вкусов добавилась медовая патока пролитой крови.

– А вот хер тебе, гнилой ублюдок! Хотя… – цепочка с кулоном скользнула сквозь пальцы-сосиски, чтобы повиснуть прямо перед размазывающим по морде слёзы и кровь, воющим Терьером. – Я могу сделать это быстрее. И безболезненней.

Терьер, Кот внезапно осознал, какой тот маленький и жалкий, как загипнотизированный, следил за раскачивающимся серебряным месяцем. Несколько секунд молчания, и Кот почувствовал в сегодняшнем эмоциональном пире новые нотки. Они были как запах жареного, сочного куска мяса для человека, голодавшего неделю. Вкус ненависти. И убийства.

– Т-тыыы… – прошипел коротышка, переведя взгляд гноящихся глаз на Лису (Кот почувствовал, как та вздрогнула – щепотка ванили), – Ты-ы-ы… Из-за тебя. Шлюха! Тварь! Сука!!!

Рука с коротенькими пальцами метнулась за пазуху и вынырнула оттуда со знакомым, иззубренным осколком стекла, на котором всё ещё оставалась кровь Кота. Быстро. Хряк нелепо всхрапнул и, оступившись, сел на задницу. Лиса продолжала стоять с высоко поднятой рыжей головкой (хотя вкус ванили стал очень сильным). Толпа качнулась вперёд, но слишком велико было расстояние. И тут, увидев несущийся к Лисе комок гнилой злобы с блестящим стеклянным жалом, Кот заорал…

Крик многократно отразился от высокого свода зала и обрушился в толпу. Воплощение страдания, ужаса, безысходности. Так могло бы выть только животное, пожираемое живьём. Даже Терьер споткнулся и замер на мгновение. Хряку этого хватило. Он взмахнул рукой.

Вновь удлинившийся кулон хлестнул Терьера по коленям. Кот, срывая ногти, полз вперёд по каменному полу и, продолжая кричать, видел, как крик коротышки вплёлся в его собственный, алым росчерком на сером. Ноги Терьера будто пригвоздили к полу. А сам он падал вперёд. Вкус патоки стал просто невыносим…

Всё кончилось быстро. Терьер умер, царапая руками камень. Кровь залила пол, зашипев и наполнив воздух зловонием, когда подкатилась к огню. Хряк встал и глаза его маслянисто поблёскивали, когда он смотрел то на труп, то на Лису. Кот, наконец, дополз до костра и, всхлипывая, ткнулся макушкой в родные, дрожащие коленки. Лиса отмерла, задышала и как-то нашла в себе силы ободряюще улыбнуться ему. Остальные отреагировали бы более бурно, но все были подавлены предчувствием Звона. Кости уже начинали привычно ныть, так что кто-то просто выпихнул труп и ноги в ближайшее окно, а после тщательно его закупорил. Терьер исчезнет после Звона. И даже плачущей Тенью не станет, ведь убили его люди. Такие же, как он.

Все стремительно расползались по каморкам и углам. Подбросив значительную часть топлива в общий костёр, чтобы хватило до «утра», Лиса тоже отвела Кота в пещерку и насыпала себе на ладонь немного заветного порошка:

– Давай, милый… – Кот ткнулся носом в мягкую ладошку, вдыхая её запах, пополам с порошком. Он протянул руку за пакетиком, показывая, что хочет так же. Чтобы она вдохнула с его ладони, а он насладился мягкостью, бархатистостью её кожи. Кости словно скручивались винтом, паника усиливалась. Вот-вот должен был грянуть Звон.

Но Лиса убрала порошок и обняла его, положив свою головку на его всё ещё широкое плечо:

– Мне надо уйти. Поспишь сегодня без меня, хорошо, Киса? – она была единственной, от кого такое обращение было приятно слышать. Но при мысли о сне без неё, в одиночестве, в темноте, Кот протестующе замычал – единственное, что он мог сделать.

– Нет-нет-нет, правда. Сегодня ты будешь сам. Ты же справишься, я знаю! И я справлюсь… – отрывая от своего балахона его скрюченные пальцы, она продолжала увещевать, хотя воздух пронизывал кислый оттенок неуверенности:

– Ну, любимый, ну пойми…. Пожалуйста. Я никуда не хочу уходить, но… Но…

Кот не отпускал. Он вжался лицом в её раскалённый, даже сквозь мешковину, животик и протестующе мотал головой.

И тут она в первый раз закричала на него. Запах раскалённого металла:

– Отвали!

Пощёчина!

– Зае**л!

Пощёчина!

– Кретин!

Пощёчина! И привкус крови на губах. Солёный, без патоки.

Ничего не понимая, скорчившись от горькой обиды и ужаса, Кот забился в дальний угол, подтянул к подбородку их «одеяло» и уставился в её родные, любимые, турмалиновые глаза.

– Спи! – она зарыдала и оттолкнула его, когда он всё таки сунулся вперёд. – Прошу тебя, просто спи!

С этими словами, мелькнув рыжей шевелюрой, Лиса бросила ему пакетик с остатками порошка и, опрокинув по пути ковшик с водой, выскользнула сквозь занавес.

Сегодня Кот вынюхал всё.

Что-то внутри пищало, что нельзя, но его безумие и обида требовали лекарства, которым с радостной готовностью стала Пыль. Приятное, морозное онемение распространилось от ноздрей прямо в мозг, потом до кончиков пальцев. Жадно поедая то, что ещё оставалось в пакете, Звона он уже не почувствовал.

… Хотя нет. Почувствовал. Но это был какой-то другой Звон. Будто множество колоколов лениво пытались заполнить тишину, но строго по-очереди. Динь здесь. Дон там. Бом тут. Ни пронизывающего нутро инфразвука. Не рвущего перепонки ультразвука.

Кот просто лежал с закрытыми глазами, ожидая возвращения сладких грёз, где он только что, пробегая по бесчисленным коридорам каменного замка, подметая хвостом пыль, наткнулся на барную стойку, за которой стояла, протирая стаканы, его давно умершая бабушка. Она улыбалась, и вечные морщинки вокруг её бледно-голубых глаз были такими же, как при жизни. И, хотя когтистыми лапами было трудно держать стакан, он заказал джин с тоником и….

– Не спи! – чувствительный удар чем-то твёрдым по макушке (слишком часто мне достаётся в последнее время) вернул его к реальности и Кот открыл глаза.

Лучше бы не открывал.

На одном из подпирающих «стену» ящиков, не обращая внимания на то, что подгнившие доски готовы были вот-вот подломиться, сидел ОН и, как ни в чём не бывало, болтал ногами…

…Остроконечная шляпа, длинный плащ. Старомодный, серый сюртук. Белые чулки. Несуразные, средневековые башмаки с массивными пряжками и задранными носами. Клювастая маска Чумного Доктора. Горчично-желтые круглые линзы, за стёклами которых, будто горело по маленькой свечке. Трость с набалдашником в виде испещрённого пульсирующими, фиолетовыми (живыми!!!) сосудами глаза из серебра. Бронзовый, с зеленью, колокольчик с длинной ручкой, подвешенный на ремне… Это был ОН. Последний Судья. Тень Теней. Песочный Человек. Великая Маска. Отец Паранойи. Погонщик Кошмаров. Кто-смотрит-из-Тьмы, Мучитель…

ЗВОНАРЬ.

Тот, кто лишил Кота рассудка…

Интерлюдия: Разбитая Улыбка

Прибой вляпался в Морок. Я не сразу понял. Только мы с ним несём по трухлявой лесенке ящик, полный мясных консервов (редкая и ценная добыча!), и вот он уже (ящик упал мне, аккурат по голени) хлопает ладонями, будто ловит несуществующих в этом жестоком мире бабочек. И смеётся. Я на мгновение теряюсь – настолько этот смех бессовестно счастливый. Но тут же прихожу в себя: смех сменяется негодующими вскриками, руки, до этого беззаботно хлопающие, теперь пытаются что-то оттолкнуть, пальцы скрючены когтями, фигура парня как будто размывается. Меня Прибой, даром, что я крупнее, почти сбрасывает с лестницы, но я удерживаюсь и, умудрившись прижать его предплечья к ветхим перилам, кричу:

– Люшер!

Это наш сигнал при Мороке. Не знаю почему. Первым появился Мумия. Он молча (как обычно) взял Прибоя в обратный захват, позволив мне наконец-то растереть больную ногу и, матерясь, взгромоздить ящик на те же прогибающиеся перила, сквозь которые я только что чуть не перелетел.

Потом подоспел Дятел. Он отбросил многообещающе звякнувшую (опять алкоголь, наверное! Везёт засранцу!) котомку и выхватил из заплечного мешка старый плед. Совместными усилиями замотав буйствующего Прибоя в шерстяной кокон, мы вывалились на улицу (я умудрился выволочь ещё и ящик с консервами) и наткнулись на Улыбаку, Суслика и Лису…

– Ох, как не к месту… – Лиса, будто надеясь, что это приведёт парня в чувство, дернула за серо-волнистую прядь. Но нет, Прибой всё так же дёргался и выгибался в своём коконе. Хорошо, хоть, молчал, обычно морочные орут.

– Так! – Улыбака прекрасно, как и остальные, знал, что сегодня они забрались далековато на «восток» и подготовленные убежища далеко…

– Бросайте добычу, оставляем самое важное! И бежим…

Я немного погрустил о бросаемых бутылках, взваливая ноги Прибоя на плечо. Но Свора не оставляет своих! Близящийся Звон заставлял черепа вибрировать, как мыльные пузыри на ветру. Мы с Сусликом взяли Прибоя, как бревно, и побежали.

– Ффух! – злобно сопела моя Лиса, на которую навесили большую часть мешков с самыми ценными находками. – И свин сегодня, как на зло, не с нами. Как чувствовал. Говорят-же, что свиньи трюфели чуют. А наш – неприятности, блин. Ффух…

Раздалось несколько смешков, но все они прозвучали довольно нервно. Каждый чувствовал – не успеваем! Искать место, где отсидеться? Слабый вариант, обычно все убежища готовили долго и тщательно – беда, если хоть трещинку в стене пропустишь, а она окажется сквозной. После такого, потом обычно находят… В общем лучше, когда ничего не находят.

Глухая, злобная вибрация прервала мои размышления и, вспыхнув огнём в нервах, бросила нас всех на мостовую. Лиса застонала, Улыбака сплюнул слюну пополам с кровью. Хреново попасть под Звон на улице. Тени, до того почти неразличимые в тёмных подворотнях и переулках, наоборот, взбодрились. Еле слышные причитания стремительно превращались в маниакальную симфонию стенаний, и чёрные силуэты (как же их много!), загребая ногами, побрели по направлению к нам. Вибрация нарастала, и я еле расслышал голос вожака:

– Закройте глаза! Сейчас будет фарш!

«Фарш». Так он называл то, что происходит с Городом, когда Звон достигает апогея. Сам я, слава всем богам (которые, правда, похоже, забыли это проклятое место), не видел, но Крыс (к тому моменту уже покойный… в лучшем случае) рассказывал, что стены, дороги, фонарные столбы, дома, кривые башенки, сами люди, будто дрожат, скручиваются в безумные, невозможные спирали, и самое жуткое то, что в какое-то неуловимое мгновение, тебе начинает нравится этот агонизирующий танец… А потом вибрации стихают и окружающее просто плавно колышется, будто повсюду вокруг – марево горячего воздуха, оставляя тебе на память жуткую боль, слабость и мучительное чувство, будто ты почти вспомнил что-то крайне важное…

Я закрыл глаза. И ждал, пока не стих Звон, аккомпанементом которому служили наши стоны и какой-то тонкий свист. Двое глаза не закрыли. Первым делом (не считая вызывающих дурноту дрожащих стен) я увидел Прибоя. Парень, когда мы все упали, отлетел вправо к бордюру. Из раны на ушибленном о камень виске капала кровь, а плед, в который он был завёрнут, разметался по булыжникам сломанными крыльями. Глаза, ввалившиеся и наполненные ужасом, вперились в чёрно-багровое небо, а сам он как-то искривился и застыл, будто все его конечности свело. Над ним, обняв покосившийся столб с газовым фонарём, стоял Улыбака и, скаля окровавленные зубы, раз за разом взмахивал своей цепочкой, разрезая приближающиеся Тени. Цепочка свистела над самой головой, так, что никто из нас не мог встать.

– Улыбака… – еле прохрипел я. Потом, отхаркнув кровавую мокроту, смог крикнуть. – Улыбака, б**дь!!!

Когда вожак повернулся, я обомлел. В обычно спокойных глазах светился какой-то безумный восторг. Вокруг, разбрызгивая вонючую, похожую на нефть жижу, корчилось штук пять Теней, постепенно рассыпаясь чёрной пылью. Несущий смерть полумесяц свистнул ещё раз… Он летел прямо мне в голову…

Глухо и протяжно, страшно, завыла Лиса. Улыбака будто встряхнулся, в глаза вернулся разум. Лёгкое движение кисти и кулон, который должен был бы трепанировать мой череп, только прочертил на мостовой перед лицом идеально-ровную трещину. Я вздрогнул.

– Кот. Прости… Что-то мне… Нехорошо… – и, отпустив фонарный столб, Улыбака обессиленно сполз на землю. Я вскочил на ноги и, убедившись, что остальные Тени пока далеко, шагнул к нему.

Он улыбался. А из широко открытых глаз текли слёзы, на подбородке сливавшиеся с ниткой пузырящейся слюны. Он шевелил руками, пытался встать, но раз за разом падал обратно и всё бормотал:

– Время. Время вышло, оставь уже меня…

Что тут можно было сделать? Я изо всех сил (правда, я давно об этом мечтал) залепил ему пощёчину. И заорал на Лису с остальными:

– ВСТАТЬ!!!

Странно, но они тут же подорвались, будто не было иссушающей слабости, жрущей нас всех.

– Милая, бросай мешки на х**! Двое, взяли Прибоя! Да бросьте же плед, эта скотина не шевелится всё равно!!!

Мешки грустно звякнули о камни. Парни взгромождали бревно-Прибоя на плечи, а я подошёл к Улыбаке и закинул его руку себе на плечо, взяв в правую заветный кулон. Он почти ничего не весил и всё продолжал бормотать, плакать и пускать слюни.

Выпрямившись, я огляделся. Все были готовы, а Тени были уже совсем близко.

– Что встали?! БЕГОМ!

И они побежали. Я, волоча на себе вожака (хорошо у него осталось достаточно мозгов, чтобы переставлять ноги), шёл последним, периодически срезая подобравшиеся Тени. Пользоваться кулоном оказалось просто. Он будто продолжал мои страх и ненависть и, подпитываясь ими, сам плясал в воздухе. О, что это был за бег! Наши ноги набатами били в дорогу, по бокам сменяли друг-друга кривящиеся стены, а света редко встречавшихся фонарей, факелов и поганок едва хватало, чтобы не воткнуться в одну из этих стен. Хорошо, Расколотых пока не было видно.

Мы пробежали несколько кварталов. Лиса то помогала мне тащить Улыбаку, то сменяла кого-нибудь из парней. Но всё равно мы совсем выбились из сил. Тени так же брели к нам – островкам жизни в этом безумии, но большинство было далеко, а подобравшихся ближе, я срезал вожаковским кулоном. Обветшалые дома вокруг я начал узнавать. На самом деле, Город постоянно меняется и там, где раньше был пустырь или пруд, через несколько циклов может появиться очередная гниющая хибара. Остаются только те дома, в которых кто-то живёт и спит. Не знаю, почему. И никто не знает. Но чувство, что мы близко (та самая «чуйка»), оно не оставляло меня. В общем, мы остановились передохнуть…

– Бл*бл*бл*! – истерически бормотал Суслик. Мумия молча пыхтел, уткнувшись лбом в колени. Лиса, всхлипывая, пыталась вытереть Прибою кровь. А Улыбака всё так же пускал слюни мне на плечо.

Я старался дышать глубоко и размеренно, чему совсем не помогал страх, с каждым глотком воздуха, будто вливающийся в кровь. Все чувствовали что-то похожее, но мне всё казалось, что я острее всех. Я начинал задыхаться и опёрся о ржавую железную водоразборку, непонятно (как и всё остальное здесь) как оказавшуюся воткнутой посреди тротуара. Мечтая о глотке воды, я качнул рукоятку и мне на ноги, отвратительно хлюпая, плеснула… Кровь. Пополам с какой-то слизью.

Это было уже слишком. Я засмеялся и опустился на тротуар. Ко мне подбрёл Суслик:

– К-кот, не надо. Успокойся, а? – его качнуло. Я правда хотел крикнуть, предупредить, но смех забил глотку. И Суслик опёрся о кирпичную стену. А на стене была изломанная щель, в которой поблёскивали зубы…

Пасть раскрылась мгновенно, и Суслик провалился по самое плечо. Каменные челюсти так же стремительно сомкнулись и он заорал. Боже, как он орал!

Пасть, словно повинуясь какому-то приказу снова открылась. На плече парня были глубокие следы от зубов, но больше, вроде, ничего страшного я не заметил… Пока он не потянул руку на себя… Тут и там, вгрызаясь под кожу, тянулись к жадной глотке десятки сухожилий и сосудов. Рука Суслика срослась с монстром. А он продолжал орать:

– КОТ! КОООООТ! ПОМОГИИИиии!

На секунду я замер. Я обдумывал, как ему помочь, правда (хотя самая светлая мысль была – отсечь руку), а потом почувствовал ЭТО. Присутствие. Мы все почувствовали. Суетящийся Мумия и визжащая Лиса резко повернулись в направлении, откуда мы бежали. Сбив вниз пару черепиц, на фронтон трёхэтажного здания в двух кварталах от нас, выползло пятно беспросветной, абсолютной тьмы. Расколотый!

– Так. – сказал я как можно спокойнее, хотя страх требовал вопить и бежать, что есть силы. – Хватайте Улыбаку и бегом, бегом!

Они взяли понемногу приходящего в себя вожака и побежали дальше. Лиса сняла чехол с грибного фонаря и скоро три тела стали уменьшающимся пятнышком зеленоватого света. Я, держа в поле зрения зловещее пятно, подошел к мечущемуся в припадке Прибою и промямлил (до сих пор мучаюсь – можно было сказать это как-то торжественнее):

– Прости, друг. – свистнул кулон, и голова парня, продолжая бессмысленно пялить глаза и шевелить губами, откатилась на дорогу. Тени, почуяв кровь, снова двинулись в нашу сторону, на этот раз быстрее, а Расколотый начал перетекать вниз. Достигнув тротуара, тьма сложилась в сухопарую, невысокую фигуру и, расшвыривая Теней, устремилась ко мне.

– Кот?! КОООООТ! СУКАААА! НЕЕЕЕТ!

Но я уже бежал. Расчёт был прост – Суслик и так обречён, а живой он может увлечь Расколотого достаточно долго, чтобы мы могли достигнуть одного из убежищ. Если вам станет легче – его колючие крики преследуют меня до сих пор.

А потом они так же остро оборвались. Я бежал. За пятнышком света, остро осознавая (похоже, я действительно чувствовал Город лучше), что Лиса и Мумия сбились с пути. Слишком отклонились к северу. Догнав их, задыхающихся и хрипящих, я взял свою женщину за волосы и потащил по ближайшему, поворачивающему южнее, проулку. Ни она, ни Мумия не спросили об оставшихся. Спасибо им за это…

Несколько сотен метров спустя мы остановились. На маленькой площади, всосавшей три проулка, по одному из которых мы бежали. Огромная бетонная плита под ногами и искривлённая стела из потемневшей меди посередине. Не знаю, что она изображала. Сплошные острые углы, шипы и пластины. Важно было другое. За нами собралась толпа Теней, настолько густая, что казалось, будто чернильная река течёт по мостовой. Такая же толпа перекрывала боковую улочку, хотя та и так уводила в сторону от нужного нам пути. А впереди, там, где уже виднелся Шпиль, рядом с которым было несколько «подготовленных» зданий, маячили трое Расколотых. Фрагменты масок, плавающие по их телам, будто сливались в издевательские, мертвенные улыбки.

Улыбака сполз на мостовую. Лиса заплакала. Мумию затрясло. Я замер, но мозг начал работать небывало чётко. Трое. Стоят рядом. Наклонившись к ребятам, я прохрипел:

-На счёт три – бегите к Шпилю… ТРИ!!!

Я побежал первым. Взмахнул рукой, и серебряная цепочка описала полукруг, захватив всех трёх чудовищ. Эффект был не тот, что я ожидал. Их не рассекло, они не рассыпались. Только замерли на мгновение, в общем достаточное, чтобы обогнавшие меня ребята миновали площадь. Хотя мне показалось, будто последний Расколотый, с гротескной претензией на галантность, взмахнул плащом, пропуская Лису.

И они двинулись ко мне и пытающемуся встать Улыбаке, замыкая кольцо. Я только и мог, что описывать удлинняющимся кулоном круги, разрубающие Теней и заставляющие на секунду замереть Расколотых. Но всё было предрешено…

– Да-да-да, всю работу делают за моих малышей! А ведь этот был почти совсем мой, лысый, гниющий, всё, как надо! Ну так разве можно?! – поигрывая тростью, только что съездившей Кота по макушке, Кошмар, взмахнув плащом, соскочил с трухлявого ящика и брезгливо пнул горелку, уничтожив единственный источник света в каморке. Но Кот всё равно видел это существо слишком отчётливо. …Улыбака с трудом встаёт рядом – в трясущихся руках кривой, как коготь, нож.

– Эй, я к тебе обращаюсь, дружочек. Ты не слишком любишь гостей, да?

…Расколотые наваливаются разом. То ли лапы, то ли щупальца стискивают меня в страстных объятиях.

– Не слишком вежливо, так обращаться с тем, кто спас твою блохастую шкурку, а? – Погонщик кривляется и фиглярствует, руки и ноги гнутся под немыслимыми углами, жуткая маска будто смеётся. А Кот всё не может ничего сказать…

… -Нет-нет-нет-нет-нет, этого не трожьте, он мне всего дороже!!! – весёлый, немного безумный голос, режет как бритва, распевая корявые вирши. Но Расколотые замирают. Правда всего на мгновение:

– Этого можно. – Звонарь почёсывает ближайшего Расколотого. Обломки маски, плавающие на месте лица, расходятся в стороны, и голову рассекает алая щель пасти с огромными, искрошившимися, тупыми зубами…

– Кстати, чуть не забыл, хххих! – сухопарая фигура плюхнулась на матрас, рядом с дрожащим Котом. Тонкая рука змеёй обвила шею, а маска (холод, лютый холод от неё) пристроилась на плече, как ужасная, неестественная, уродливая птица. И шёпот:

– Твой друг передаёт привет… Он наконец перестал улыбаться…

Неестественно жуткая пародия на поцелуй. Секунда, две, и Улыбака падает. На месте его нижней челюсти рваная дыра глотки, обрамлённая гирляндой разорванных мышц и осколками костей. Но крови почти нет. Глаза, расширившиеся на пол лица, находят мой взгляд. В них боль и мольба. А я не могу даже пошевелиться, как сейчас.

– Так, милые, этого уносите, поиграйте пока! А папочке нужно поговорить со вторым мальчиком.

– Ну да ладно, кто старое помянет, да? – этот ходячий ужас с силой хлопает Кота по плечу и пересаживается напротив.

– Нет, ну ты что, совсем ничего мне не расскажешь? Я тебе и привет от старого друга передал и вообще! Скотина ты невоспитанная! Выпотрошить тебя что ли?

Кот не мог оторвать глаз от огоньков, хищно пляшущих за тёмными стёклами чумной маски. Сказать, что он боялся – сильно приуменьшить. Матрас под ним давно стал мокрым, даже руки перестали дрожать, так сковал его страх.

-…у совсем ведь не больно, правда? А ты орал, глупыш, ха! – Кошмар убирал от моего лба свой тонкий, бледный палец. Я не представлял, что существует такая боль. Тело будто парализовало, а на лбу остался саднящий овальный ожог от фаланги. И тут… Не знаю как объяснить. Память и мысли не ушли, не пропали. Они смешались, что ли. Будто это прикосновение разбило их, как паззл, на тысячу кусков. Фрагменты те же самые, но картинки больше нет, только абстрактное месиво красок и форм. И ещё я понял, что не могу говорить. Чувствуя спиной холодный бетон, проваливаясь в черноту, я услышал:

– Жди меня, и я вернусь! Ты только очень жди! Ххихихихиииии!

– ДА! – от неожиданного возгласа Кот дёрнулся, и дёрнул на себя одеяло, будто стараясь спрятаться, – Ты ж не можешь мне ответить, совсем забыл, прости уж старика! Сейчас я всё поправлю! Мигом!

Кошмар сдёрнул правую перчатку. Кот тихо завыл.

– И не дёргайся!

…Снова боль. Хуже, чем в прошлый раз. Последнее, что он осознал, как сжатые в агонии зубы откусили кончик языка. Снова запахло патокой.

– Фу-у-у, ещё и надышался этой дрянью! Ты хоть знаешь, из чего её делают? Нет? Вот и радуйся, ха! Тебе так со мной повезло! Это мы тоже быстренько вычистим!

Как только палец был убран ото лба, Кота скрутило жесточайшим спазмом. Его рвало густой, серой жижей, сквозь зловоние которой, пробивался безошибочно узнаваемый, коричный запашок Пыли…

– И не благодари, не благодари! Потом сочтёмся! – вещало чудовище на фоне моих (или его?) всхлипов и бульканья. – Уже сегодня ты почувствуешь изменения к лучшему!

– На самом деле, – его голос снова упал до доверительного шёпота, – я и не хотел так с тобой, ты уж прости. Подозреваю, что тебе было не слишком весело в последнее время. Но! – он взмахнул плащом и исполнил балетное па. – Необходимость! У меня на тебя планы! Надо было всё подготовить! Эта пьеса будет моей лучшей! И, хотя я бы с удовольствием просто сожрал твою душу, но какой же актёр без души?! Согласен?!

Чудовище ожидало ответа, но Кота всё продолжало корчить на полу. Остроносый ботинок несколько раз топнул в нетерпении:

– Ладно, некогда мне тебя ждать! У нас ещё декорации не готовы! Свет! Задники! Массовка! МУЗЫКА! Но скоро мы увидимся, а пока – наслаждайся! Пока, пока, моя звезда… – с этими словами, Звонарь шагнул в стену и растворился, будто его не было.

– Пока… Сука. – Кот, не веря, прижал ладони ко рту, размазывая по пальцам блевотину и кровь. Не смотря на всё безумие происходящего, в нём вспыхнула радость: ОН ГОВОРИТ! И мысли больше не дрейфуют осколками кривого зеркала. И страх… Нет не ушёл. Но уже не был сводящим с ума всепожирающим ужасом.

«Лиса! Надо ей сказать!»

Потом вспомнил, что она куда-то ушла, и выпрямился в полный рост. На секунду пожалев, что в нём снова пробудился разум.

Глава 3 Человек человеку…

Лучше бы я не выходил. Но нельзя ведь было просто ждать, и я выполз в общий зал, предварительно изведя на себя дежурное ведро воды и сменив одежду. Хорошо, что куртка и штаны, в которых я ходил в рейды, ещё не успели никому отойти. В пещере было пусто и тихо. Только снаружи, с кривых улиц, доносился замогильный шёпот. Я будто чувствовал, как ужас давит снаружи на толстые стены Шпиля, и те дрожат, как яичная скорлупка, от тяжести и отвращения. На жестяном листе до сих пор тлели угли. Подбросив топлива я сходил за ковшиком и высыпал в него остатки настоящего сокровища – кофе. Пока закипала вода, обошел забитые бойницы. Я чувствовал за ними, что-то пугающее, но, после пробуждения, и манящее. Возникало желание выдернуть весь этот мусор и впустить внутрь страх. Стать его частью. Почувствовать вкус чужих, угасающих эмоций, как это было с Терьером. Но я ведь не сумасшедший (по крайней мере тогда был), и я вернулся к огню. Я знал, конечно я знал, где искать мою девочку, на всё готовую ради меня, но все мы, периодически, стремимся оттянуть неизбежную боль. Поэтому я выпил кофе, сходил в нашу пещерку за старым когтем-ножом Улыбаки (настоящая сталь, огромная редкость в этом Городе гнилья и ржавчины). И только потом пошёл к «комнате», которую занимал Хряк.

Я не раз слышал, что смешав пыль с кое-какими видами грибов, можно получить другой эффект. Полное игнорирование ужаса и паранойи, усиливающихся со Звоном. Отсутствие сна. И прилив энергии. Видимо, Хряк знал рецепт. Потому что, через щель между служившим дверью куском ткани и каменной стеной, я, оставаясь для них лишь тенью в темноте зала (забавная аналогия, ха), видел всё. Лиса была там. Она, моя гордая, несгибаемая, огневолосая спасительница, стояла обнажённая, на коленях перед этим жирным, гниющим уродом. Его лапа по-хозяйски лежала на её голове, а другая периодически отвешивала по нежным щекам пощёчины. Ничто: ни боль, подаренная мне Звонарём, ни ужас перед Расколотыми, ни пронизывающая тоска плача толпы Теней, не идёт ни в какое сравнение с тем, что я чувствовал. Стыд, отвращение, злобу и… Любовь, как ни странно. Это изнасилование (а это, так или иначе, было оно) имело вкус плесени, пополам с напитанным солнцем, свежем апельсином. Мерзко. Вкусно. Маняще. Возбуждающе…

Я уже знал, что кровь пахнет сладко. Мне было только интересно, будет ли патокой кровь этой жирной твари. Пальцы до боли сжали костяную рукоять ножа. Не знаю, хотел ли я разрезать на куски (впиться зубами в вывалившиеся внутренности, да, ДА!!!) только его. Или их обоих. Или самому умереть над двумя телами. Но я… потерял сознание. Банально. Просто. Но потрясение от пробуждения и увиденного, пересилило мой рассудок, да и Звон… В общем я рухнул там, где стоял. А они ничего не заметили…

Я очнулся. Тело корчило и ломило, голова раскалывалась. Нож лежал рядом, на холодном камне, а центральный костёр почти погас. По лёгкости мыслей я понял, что только-только прозвучал «утренний» Звон. В пещере всё ещё было пусто. В ту же щель, между «дверью» и стеной я видел храпящую тушу Хряка, растянувшуюся на груде подушек и, сжавшуюся в жалкий комочек в углу, Лису. Оба спали. Он храпел, а она всхлипывала и стонала. Я подобрал нож и поплёлся к себе, борясь с желанием воткнуть коготь в горло. Своё или чужое – так и не понял. Ну ничего, сегодня всё решится по закону Своры (КАКАЯ ПОТРЯСАЮЩАЯ НАИВНОСТЬ!!!)

Никто не приходил. Кот стал не нужен. Даже Мумия (а я помню, что первое время, он заходил и пытался меня «оживить», звал в рейд) похоже махнул на меня рукой. Я вслушивался в повседневную возню своей семьи. Единственной семьи. Попытался поесть (черствый грибной хлеб, больше ничего не было) и ждал. Наконец, мешковина отдёрнулась, и вошла Лиса. Как же я не замечал последние несколько циклов, этих затравленных и заплаканных глаз?! Синяков на щеках и шее? Не глядя в мою сторону, (я, как обычно, лежал в углу) она принялась хозяйствовать. Без слов унесла куда-то загаженное одеяло. Вернулась, растопила горелку и поставила на огонь помятую кастрюльку. Добавила туда грибов и какой-то не слишком свежей крупы. Я приблизился к ней и протянул наш гребень.

– Хочешь, чтоб я тебя заплела, милый? – она как-то умудрялась улыбаться, чудо моё, – Хорошо, подожди немного, сейчас я…

– Нет! – мой голос, хриплый и сухой после стольких циклов немоты, заставил её замереть. – Сейчас!

– Кот! Киса! Ты…

– Сначала чеши! – отрезал я и, скрестив ноги, уселся к ней спиной.

Шок. Наверное, именно её шок избавил меня от вопросов. Хотя моя любовь периодически порывалась что-то сказать, но короткое шипение заставляло её замолкнуть, только скользил, и скользил гребешок, а мои волосы сплетались в длинную, до пояса, косу.

Наконец, она закончила, и я повернулся к ней:

– Я люблю тебя, ты знаешь? – её стыд был на вкус, как медная пуговица.

– Д-да. Но, Кот, мой Кот… Я…

– Молчи. – и я наконец сгрёб её волосы в кулак и впился в пышные, желанные губы своими. Я видел, что они делали, где были несколько часов назад. Мне было всё равно…

Поначалу она была зажатой и всё порывалась что-то сказать. Мне было всё равно. Я зажал ей рот. Прижал руки к полу. Моё колено скользнуло между её крепких бёдер и упёрлось в промежность. Она застонала и выгнулась. Левой рукой я продолжал обхватывать её кисти, а правой (как же много во мне теперь силы!) срывал с неё платье из мешковины, обнажая белое тело. Такое желанное. Такое нежное. Она вскрикнула, когда мои губы коснулись груди, а язык скользнул вокруг напрягшегося соска. Когда я целовал её бархатистый животик, её ладошки (как сто лет назад, ХА, ПРАВДА?!) легли на мою голову. Когда я скользнул ниже, протягивая между её пупком и своими губами ниточку слюны, она задышала часто-часто. Впившись ртом в сладость между её бёдер, я знал, с кем она была недавно. Мне было всё равно.

Я не успокоился, пока её маленькое тело не выгнулось в спазме удовольствия. Пока её ноги не сжались, перекрывая мне кислород. Пока она не заорала благим матом. Только после этого я поднялся выше, снова поцеловал её жадные губы и, помогая себе рукой, вошёл… Мы двигались синхронно, как волны и берег. Мои плечи покраснели от укусов, а уши не слышали ничего, кроме её стонов, слившихся в прекрасную симфонию. Страха, этого вечного покрывала Города, для нас не стало, как раньше. Потом я зарычал и, сжимая её нежную шейку, выплеснул всего себя, не сдерживаясь, не помня ни о чём…

Не знаю, сколько мы пролежали, вжимаясь друг в друга. Как только я почувствовал, что могу встать, я сел и, отвернувшись, спросил:

– Ты моя? Только моя?

– Только твоя… А ты – только мой. – она вжалась мордочкой мне в спину, но я сбросил её маленькие руки и встал.

– Хорошо.

Пещеру я пересёк стремительно. Слишком велик был соблазн сделать вид, что всё в порядке, что просто, во время сна, ко мне вернулся рассудок. Но я знал, что если не сделаю того, что должен, не смогу жить. Если сделаю, то, скорее всего, умру. А это не одно и то же…

Хряк стоял с Рейдерами. Они недавно вернулись, хотя я нигде не видел Пустельгу. Что-ж, бывает… Даже до Звона, в Городе полно опасностей (потом я узнал, что она заговорила с Тенью). Когда я подошёл, на меня уставились четыре пары изумлённых глаз. Хряк повернулся и смерил меня слегка злорадным взглядом:

– А, инвалид. Чего тебе?

Что нужно было ответить? Моё колено врезалось в его причиндалы. Когда эта туша рухнула, заблевав камни, я добавил ещё пару пинков.

– Сегодня. До Звона. Вызов!

Остальные, с расширившимися от потрясения глазами, по очереди кивнули.

– Слышал.

– Слышала.

– Слышал.

– Слышал. – даже Мумия открыл рот.

Потом я просто ушёл. К своей девочке. И любил её до потери пульса (НРАВИТСЯ?! НАСЛАЖДАЙСЯ!). Будто в последний раз.

Когда малышей отвели в их комнату, все члены своры старше пятнадцати (насколько мы могли судить) встали в круг в центре пещеры. Внутри круга были костёр, привычно горевший на жестяном листе, я, с ножом Улыбаки, и Хряк, с его же кулоном.

– Мне был брошен, бл**ь, вызов! – похрюкивал этот урод. – Кот, подтверждаешь?

Я только кивнул.

– Ты, бл**ь, совсем свихнулся. – оскалил мой противник гниющие зубы. – Ну что-ж, так и быть, тебе давно пора сдохнуть!

«Хорошо, что я накачал Лису остававшейся Пылью. Сейчас она бы чего-нибудь отчебучила.», подумал я. Ну ничего, даже разрезанный на куски, я вскрою эту жирную глотку. Я чувствовал его неуверенность, как малиновое варенье на языке…

– Но сначала я должен спросить, все ли согласны с происходящим, бл**ь? Всё ли справедливо?

«Давай, давай. Все тебя презирают, скотина пыльная. Только кулон даёт тебе власть. Власть страха! А это не то, что нужно Своре. Страха в нашей жизни и так слишком много…»

Тем больше было моё удивление, когда я услышал показавшийся незнакомым (Мумия и правда редко открывает рот) голос из-за спины:

– Я против! Ты наш вожак, а этот – падаль! – и свист. Это любимая игрушка Мумии, камень, оплетённый верёвкой (ох, как здорово он отпугивал тех, кто пытался поиметь с нашей группы законно найденную добычу) устремился мне в колено! Я успел отпрыгнуть, но меня тут же снёс Дятел.

– Я против! – крикнул он и ударил меня в почку, вжимая лицом в каменный пол.

– Против! – кричала Петля.

Протестующе мычал Рупор. Даже, не понятно откуда взявшаяся Розочка. Все они кричали: «Против!»

И каждый вбивал в моё измученное тело либо кулак, либо ногу, либо камень. А я был слишком шокирован, чтобы сопротивляться.

Почти теряя сознание, я услышал, как Мумия (схватив меня за горло и пытаясь пробить моим затылком пол) шепчет:

– Кошак, он же убьёт тебя! Подожди, дай нам время. Мы придумаем что-ни…

И забытье…

…Истерзанный язык больно потёрся о что-то остро-шершавое. Зубы. Похоже, улыбка у меня больше не такая обаятельная. Я с трудом разлепил заплывшие веки, на каждое будто подвесили по кому липкого теста, и попытался оглядеться. Фонарь с затухающим голубым грибом внутри, миска с несвежей водой, груда грязного тряпья на полу узкой пещерки (почти трещины в камне). Вход перекрывала дверь, сколоченная из разномастных, но толстых, брёвен и досок. Был ещё страх, он витал в воздухе. Я уже различал его оттенки: серая, безвкусная вата страха обычного, который был всегда и всюду; приторно-солёное облегчение Хряка; шипучие переживания ещё нескольких человек (видимо друзей, которые спасли меня). И возбуждающий мускус ужаса Лисы. Значит она уже побывала здесь.

Я попытался сесть, опираясь на стянутые за спиной руки. Левое колено пронзила острая боль, но ничего такого, что нельзя было бы перетерпеть. Я наслаждался истаивающими ароматами, испытывая почти экстаз (ВКУСНО ТЕБЕ? ТО ЛИ ЕЩЕ БУДЕТ). Я почти не удивился и, переполненный чужими эмоциями, почти не испугался, когда Звонарь, подпирая подбородок тростью, появился из ближайшей стены.

Жёлтый огонь в дымчатых линзах снова гипнотизировал меня. Но теперь я чувствовал в себе силы выдержать этот взгляд. Не знаю, правда, как долго, но Кошмар покачал головой, разрывая контакт:

– Входишь во вкус, ааааа? – он снова задёргался, будто на шарнирах болтались тощие конечности. По мозгам резанул полубезумный смешок.

– Ха! Ну ты дал, конечно! Молодец! Только выздоровел – сразу нужно потрахаться и убить кого-нибудь! Хххххах-хихихи! Обезьянки мои, я вас обожаю просто!

Голос его внезапно изменился, обретя глубину необозримых бездн, где гнездятся все страхи живых и мёртвых. Слитным, без всякого фиглярства, движением, он шагнул вперёд и, схватив меня за горло, поднял над полом, будто я ничего не весил:

– Похоже ты меня не понял в прошлый раз, а? У меня на тебя планы, не забыл? Так что постарайся не сдохнуть раньше времени, договорились, ненаглядный мой? – с каждым словом, его пальцы сжимались всё сильнее, темнело в глазах, а сам он встряхивал меня так, что я действительно чувствовал себя котом. Мелким котом, которого трясёт в челюстях огромный дог.

– Или, – он бросил меня на пол. – Я буду очень… Очень зол.

Маска внезапно поплыла, как воск над огнём, «клюв» раскрылся и оттуда, в обрамлении тонких черных клыков, на меня глянула та самая бездна. Сотни, тысячи освещённых гнилью лиц: свежих, разлагающихся, молодых, старых, щерились в безумных усмешках, разрывали рты беззвучными воплями, смеялись, рыдали. И всё это месиво, будто кипящий пластилин, пузырилось, волновалось и перетекало само в себя.

– Поверь. – почти сочувственно пробормотало это существо, захлопывая пасть, пока я кричал и бился головой об пол, стараясь выбить из головы жуткое видение. – Преждевременная смерть тебя не спасёт.

– НО! – Звонарь снова приплясывал, а голос стал высоким и противно-игривым. – У тебя есть шанс всей жизни! Подыграй мне, и, – он простёр руку с тростью и промолвил глухим басом, – Обретёшь спасение! Я и твою сучку могу спасти, раз тебе так её хочется. А может, хи-хи, ты и не захочешь никуда от меня уходить, а? Ты ведь уже почувствовал вкус?

Я наконец слегка пришёл в себя и утирал о плечо кровь, снова залившую лицо. Рассудок, видимо, окончательно отпустил вожжи, потому что я (-И помни, Котяра, – Улыбака серьёзно посмотрел мне в глаза. – Нельзя разговаривать с Тенями. Даже до Звона. Они будут плакать, просить, угрожать, умолять, звать. Не отвечай. Иначе – всё…) спросил:

– Ну что?! ЧТО ТЫ ОТ МЕНЯ ХОЧЕШЬ, ЧУДОВИЩЕ?!

– Фи! Чудовище, вы послушайте его! Я – художник, попрошу! Тела, души, чувства, всё, ВСЁ!!! пляшет по моей воле! Изменяется! СУЩЕСТВУЕТ! Умирает, правда тоже, ха.

– Ты не ответил мне… – а что мне уже терять, правда? Я избитый и связанный, один на один с самым ужасным существом Города, состоящего сплошь из кошмаров. Чего осторожничать?

– И не отвечу, душка моя! Кисонька! – тонкий палец (я отшатнулся, как от огня) издевательски замаячил перед моим носом. – Иначе где интрига, а? Лучшее представление – то, где актёры играют с душой! По-настоящему живут на сцене! И дохнут по-настоящему!

Снова приступ мерзкого хихиканья и дергающиеся, как у раздавленного паука, лапы.

– Хотя ты можешь посмотреть зачин, да. Да! Точно! Пойдём! – мерзкая тварь намотала мою косу на руку и шагнула в стену, волоча меня по шершавому камню.

Не знаю, как он это делает, но я не почувствовал никаких изменений. Просто каменный пол вдруг сменился знакомым пыльным матрасом. Я был в нашей комнате. Лиса лежала рядом, снова «под Пылью». Она улыбалась во сне. Я потянулся к ней, охваченный зефирной нежностью, но скрючившийся рядом Звонарь грубо одёрнул меня за волосы и прошипел:

– Не стоит. Мы пришли только послушать представление! Лишшшний звук – и я заставлю тебя жрать её живьём! Так что, не рыпайся, киса моя, я так не хочу тебя расстраивать! Смотри туда лучше. – пропев елейным голоском, он почти нежно повернул мою голову в сторону «двери» и отпустил, наконец, волосы. Я подполз ко входу, слегка отдёрнул мешковину и посмотрел в открывшийся проём.

Народу в пещере было значительно больше обычного. По одну сторону костра сгрудилась вся Свора, с Хряком во главе. Напротив – человек десять в странных, похожих на простыни грязно-белых хламидах, с намалёванным чёрной краской закрытым глазом на груди. Один из них, огромный, раза в полтора больше Хряка, мужик с грубыми чертами лица и клочковатой бородой, вещал:

– И мы путешествуем по Городу много циклов, неся благую весть! Столь велика и чиста её священная сила, что мы не боимся отвратительных порождений безумия! Многим, очень многим заблудшим душам принесли мы свет Истины и приняли в Лоно общества Озарения! Верно ли я говорю, братья?!

– Верно, отец Яков. – нестройно прогудела толпа в хламидах. Все эти люди выглядели… Счастливыми. Будто знали какую-то радостную тайну и тихонько ей улыбались. Я, было, заподозрил в них Пыльных (тем более, что именно Озарённые изготавливали порошок) но, присмотревшись, понял, что ни на ком нет ни следа Гнили. Кожа их была чистой, волосы обычными. Глаза, с чуть подрагивающими зрачками, не были покрасневшими и ввалившимися. В них не было выражения загнанности, как у всех жителей Города. А вкус их эмоций… Я сосредоточился, слегка высунув язык и пробуя воздух. Вот, перцем, настороженное ожидание толпы; вот чистый карамельный вкус наивного интереса, испытываемого детьми. А эти. Их будто не было.

Я повернулся, думая (а чего бы и нет?) спросить об этом Звонаря, но того не было. Желание разбудить Лису стало невыносимым, но я слишком хорошо прочувствовал страх, ужас и жестокость моего «благодетеля», чтобы рисковать. И я вернулся к «представлению».

– Вот! Многие из стоящих за моей спиной раньше были подобны вам! – среди Озарённых послышались согласные шепотки. – Выживали, как паразиты на теле Города, под властью отвратительных чудищ! В вечном ужасе перед когтистой лапой, что может в любой момент прервать их жизни! Но позвольте нашему свету омыть вас и обретёте надежду! Смысл! Избавитесь от страха!

Огромная рука Якова указала на Розочку, стоящую с другими детьми в середине Своры:

– Вижу я, среди вас много невинных душ. И это прекрасно, ибо наше общество верит, что дети – величайшее и ценнейшее сокровище в этом свихнувшемся мире! Не бойся, дитя, – Розочка, смущенно пытающаяся спрятаться за Воробья, замерла. – Под нашей защитой невинным ничего не грозит! Высшее милосердие и радость ждут вас всех! Присоединяйтесь к Обществу! Мы проведём вас в Храм, сквозь кошмар и ужас, и обретёте вы веру! Не бойтесь! Решайтесь! Я сказал!

С этими словами он отступил назад и выжидающе уставился на Хряка. Тот переминался с ноги на ногу и хмурил брови, в раздумьях. Минуту. Две. Только он открыл рот, чтобы что-то сказать, справа раздался воинственный, скрипучий голос:

– Да хрена с два! – Петля (с молчаливым Мумией) отделилась от группы Рейдеров и подошла к костру (черничное недоверие). – Наговорить всякий может, я так тоже умею! – Она встала в патетическую позу и завопила:

– Придите к нам и отведайте хлебов наших! Придите и испейте вин наших! Вечное блаженство, бла-бла-блаааа! – Мумия весело скалился, обняв её за костлявые плечи (наконец-то у них сладилось). – Мы-то на улицах часто бываем. И про вашу шайку, Яков, много болтают! Менялы вас побаиваются, одиночки стараются не упоминать. Да и Пыль! Не вы ли эту отраву придумали? А?!

– Ты, дева, заблуждаешься. – здоровяк снова вышел вперёд. – Людям свойственно бояться правды и истины, вот они и придумывают небылицы, оправдывая себя. Что до порошка… Скажи, что ты им никогда не пользовалась? Что дорогие тебе не вдыхали его покой? Вот видишь. Не так нас много, чтобы донести Веру всем потерянным душам. А Пылью, распространяя её на улицах, помогаем мы заблудшим перенести ужасы Града сего…

– Ага, превращая их в отупевшие мешки с гнильём! Не знаю, как остальные, а по мне, так катитесь вы отсюда! Как раз Звон скоро! И детей, – она подошла к младшим и приобняла Воробья и, по-моему, Хомку, – я к вам близко не подпущу!

Рейдеры вышли вперёд, Свора зароптала. Симпатии толпы были явно не на стороне проповедников. Но Яков спокойно стоял в горчичном облаке общей неприязни и, чуть даже насмешливо, злорадно смотрел на Петлю. Вперёд вышел Хряк:

– Тихо. Тихо бл**ь! – восстановив подобие спокойствия, он, улыбаясь (Я ХОЧУ ЕГО КРОВИ!), повернулся к гостям.

– Короче, сами видите, нам не плохо, как мы жили, да. Но дело-то добровольное, если кто захочет с вами, держать не буду. Есть тут у нас один буйный…

– Нет. – Мумия встал перед Хряком.

– Что? Что нет? Друган твой, бл**ь, очухался же, вот они его просто спросят и….

Из стены вынырнула тощая рука и, раньше, чем я вскрикнул от неожиданности, зажала мне рот и затащила обратно в камеру. На губах остался привкус горького пепла. Здесь было пусто и тихо, только из коридора раздавались шаги.

– Здесь он сидит. – булькающий голос Хряка и звук отпираемого ржавого замка. – Попёр против общественного, бл**ь, мнения! Значит, как договаривались, ты мне порошок и делайте с ним, что хотите.

– Сначала мы поговорим. – Яков вошёл в мою тёмную камеру и опустился на колено, брезгливо отодвинув тряпки. Он сочувственно поморщился, при виде моих синяков и кровоподтёков. А меня, всё ещё шокированного переходом через стены, не покидало ощущение чего-то неправильного. Аура, окружающая огромную фигуру Озарённого, вызывала у меня дурноту и желание отодвинуться подальше. – Привет. Кот, правильно? Я отец Яков, паломник общества Озарённых. Мы несём весть, которая способна воодушевить даже скорбных рассудком…

Я поднял голову, чтобы сказать, кто из нас скорбен рассудком, и куда ему засунуть эту благую весть. Но даже говорить не потребовалось. Как только он увидел ожог у меня на лбу, лицо его, на мгновение, превратилось в маску ужаса, глаза зашарили по камню стен, а губы хрипло прошептали:

– Меченый. Ты – меченый Кошмаром… И он ещё где-то здесь, да?!

Проповедник быстро справился с собой и, с тем же, что раньше, благожелательно-насмешливым лицом, встал и вышел за дверь:

– Этому несчастному мы помочь не способны. Подержите его ещё пару циклов взаперти, может он и придёт в себя. А мы уходим, множество душ алчут спасения.

– Порошок не отдам, бл**ь. – сквозь закрывающуюся дверь я видел, как Хряк (КРОВИ! КРОВИ!!!) прячет за спину увесистый свёрток.

– Оставь себе. Общество не скаредничает в помощи заблудшим…

Голоса удалялись. Грибы в фонаре начали гаснуть. Ожог на лбу пульсировал. А я лежал и думал, что за хрень творится. Меченый. Проповедники. Звонарь. Слишком много для того, кто ещё вчера без шансов проигрывал битву за здравость рассудка. Размышления, от которых я уже отвык, стальными шариками бились в стенки черепа, причиняя почти физическую боль. Звон приближался, накатывался на разум волнами, и, почему-то, от этого становилось чуть легче, не смотря на нарастающий ужас. Я и не заметил, как задремал. Но, пока кошмарные сны окончательно не завладели мной, мне всё казалось, что стены пещеры смотрят на меня сотнями выпученных глаз.

Я лежал, а по мне скользило холодное тело чудовищной многоножки. Медленно, издевательски медленно, тварь приблизилась к лицу. Я ударил рукой, царапаясь о жвалы. Ударил со всей силы. Но воздух был, словно густой кисель. Он выпил всю силу, и я только слегка толкнул коричневый хитин, ничуть не замедлив продвижения насекомого. Распахнутая пасть источала жуткую вонь, жвалы коснулись лица и… Я проснулся, в холодном поту.

Была кромешная тьма, но я видел. ОН опять был здесь. Я, с трудом, сел и, внезапно засмеялся. Я смеялся долго, как в тот, давний (– Не дёргайся, это поможет! – Улыбака пытался зафиксировать мою голову, пока…) первый раз. Задыхался, из глаз лились слёзы, а губы, казалось, вот-вот порвутся, так широко я улыбался. Звонарь неподвижно стоял у стены и смотрел, как меня скрючивало. Только огоньки свечей в его «глазах» плясали, в такт моему хохоту.

– Н-ну? – меня наконец, отпустило и я зло сплюнул. – Теперь-то что, художник херов?

– О, кисонька, ты успокоился? Хорошо. Нам предстоит лицезреть концовку первого акта! – он коснулся ремней, стягивающих мои руки, и те рассыпались в гнилые лоскуты, снова схватил мои волосы, и мы шагнули (Он шагнул. я просто поволочился за ним по полу) в толщу камня. Голые, будто оплавленные стены пещеры. Знакомый колченогий стол. Лиса входит в нашу «квартирку». Сегодня Улыбака не взял нас в рейд. До Звона ещё есть время, и мы относительно спокойны. Она напевает. Её тело соблазнительно изгибается, а куртка рейдера, башмачки, штаны, постепенно, в такт песенке разлетаются по углам. Я теряю голову, когда её ножка дразняще касается моего бедра и… (МОЁ! НЕ ТРОГАЙ! НЕ ЛЕЗЬ!!!).

– Я раньше жил здесь. С ней… Зачем ты меня сюда притащил, а?

Звонарь спрыгивает со стола (он уже сидел там, когда я открыл глаза):

– О! Никаких романтических реверансов, ты не подумай! – Он присел рядом и погладил меня по голове. – Просто это помещение прямо над большой пещерой.

Он вдавливает моё лицо в пол пальцами, похожими на ледяные тиски, так, что из носа снова хлещет кровь:

– Не дыши пока. – его свободная рука упирается в камень рядом с моей головой, и скала будто кричит.

Пол становится вязкой смолой и моё расквашенное лицо тонет в нём. Я пытаюсь вдохнуть, но здесь, внутри, нет воздуха! Оплывающий камень ласкает мои щёки и пытается заползти в рот, в гротескной пародии на поцелуй. Приступ паники. Удушье. Рёбра будто стиснуло бугристыми клещами. Это проходит, когда в нос, пополам с кровью, наконец попадает затхлый воздух. Потом сквозь жидкий камень выныривает вся верхняя половина головы. Я, мой рот запечатан вновь отвердевшим камнем, вишу над общим залом. Свора здесь. Рейдеры в углу, перебирают добычу. Лиса, нервно оглядываясь, уводит младших в «детскую» пещерку. Хряк (ДАЙ! ДАЙ! ДАЙ!!!) и ещё пара человек у огня, пьянствуют. На высоком потолке, рядом со мной, никем не замеченный, всплыл Погонщик Кошмаров. Плащ облегает сухопарую фигуру, свисая вверх, впиваясь полами в камень.

– Ну, можно начинать, да? – он снял с пояса колокольчик и встряхнул его. Я не услышал звука, тот потонул в Звоне. Теперь я воспринимал его как-то спокойнее. Кости всё так же пробивала мучительная вибрация. Голову наполняли ужасающие видения. Но ко всему этому, смягчая, добавилось какое-то мрачное предвкушение непонятно чего. Фигурки внизу, на секунду, замерли и скрючились, а после (МУРАВЬИШКИ, ХА!) засуетились. Лиса увела плачущих детей. Остальные расползлись по углам. Хряк с собутыльниками пили, как ни в чём не бывало (Пыль, как же иначе). И Звонарь исчез.

Не знаю, сколько прошло времени. Картина внизу не менялась. Хряк с собутыльниками то и дело нюхали порошок и прикладывались к потёртым бутылкам, совершенно не обращая внимание на атмосферу пронизывающей паники. Остальные, кто ушёл, кто уснул. Я и сам чувствовал себя разбитым, бесконечно отчаявшимся и уставшим. Потерявшим контроль над собственной жизнью. Хотелось закрыть глаза и отключиться. Но мои веки держал щупальца застывшего камня, и я не мог даже моргнуть. Так что, видел всё, что произошло дальше.

Несколько силуэтов, вынырнувших из уводящего на верхние уровни коридора, приблизились к пьющим. Хряк визгливо смеялся и не видел их, пока ближайший (Мумия!) не ударил его в висок чем-то тяжёлым. Обхватив за лоб голову опрокинувшегося вожака, рейдер приставил к обрюзгшей шее шило и, внимательно следя за вскочившими хрячьими собутыльниками кивнул (Дятлу!):

– Иди! Вытаскивай Кота!

Петля, тем временем, забрала ножи у остальных и встала возле Мумии. Эта четвёрка вполголоса переругивалась, когда всё изменилось. Резко. Страшно.

Послышался скрип (ворота!). Потом полог, закрывающий входной проём в зал, сорванный, полетел на пол. На сознание обрушился давящий ужас улицы. Он, будто герметик, медленно и неизбежно, заполнял тёплое, уютное, обжитое пространство Шпиля. Скользя в этом зловещем потоке, но совершенно на него не реагируя, в пещеру вошёл Яков, а с ним человек тридцать Озарённых. Куда больше, чем я видел раньше, при переговорах со Сворой. И все сжимали в руках самодельные палицы, копья и другие орудия кровавого ремесла.

– К-какого…?! – Мумия отпрянул, когда Яков могучим ударом разбил голову первому из замерших пьяниц. Второго быстро забили подбежавшие белоплащники. Он только нечленораздельно что-то пробулькал, прежде чем замереть на полу. Каждого (я сразу заметил, как иголки вонзились в глаза) окружал слабый, но режущий глаза, свет (Солнце?! Откуда?!). Мумия отпустил волосы Хряка и скользнул вперед, прикрывая закричавшую Петлю. Нож в его руке прочертил кровавую полосу на руке первого из нападавших, но на худую кисть тут же, с жутким хрустом, опустился кусок ржавой трубы. Петля бросилась ему на помощь и, продолжая кричать, вонзила трофейный нож в живот раненого фанатика. Тот скорчился и упал на пол – Мумия от души зарядил ему в висок. Но тут подоспели остальные. Визг Петли превратился в бульканье, а после затих, пока её, вместе с её мужчиной, вбивали в каменный пол. Я чувствовал их боль, перемешанную с любовью, будто в меня вонзилось множество электродов, проводящих чужие чувства. Кто-то из Озарённых, для порядка, пару раз треснул Хряка и все они сгрудились около Якова. Тот громогласно шептал:

– Вперёд, братья! Ищите детей. Ищите Меченого. Остальных освободите от ужаса бытия. Вперёд.

Фанатики, как бесшумные белые крысы (Никто не проснулся. Крики во сне – дело привычное) рассеялись по залу. То один, то другой ныряли в ниши, где спали люди. Один-два чавкающих удара, и Озарённый выныривал обратно, только их мантии всё гуще усеивали кровавые брызги. А я не мог даже закричать. Запах (ВКУС!) крови стал таким насыщенным, что меня затошнило. Несколько человек выдирали ветошь из бойниц, в которые мгновенно начинал вливаться затхлый ужас Города. Я почти видел его, искрящуюся, графитовую массу, подобно тяжёлому дыму, вывалившую растекающийся по полу язык. В зёв пещеры, пошатываясь, ввалилось несколько Теней. Не обращая внимания на Озарённых, они подползали к распростёртым возле костра телам и жадно, отталкивая друг-друга, принялись гладить ещё трепещущее мясо, только что бывшее живыми, любящими людьми. Тени щебетали, всхлипывали и растирали кровь друг по другу, вздрагивая, словно в экстазе. Меня бы вырвало, но рот всё ещё был запечатан в камне.

Один из Озарённых, тем временем, подбежал к Якову и оттарабанил:

– Двадцать два заблудших мертвы. Детей, одиннадцать и их сиделку, нашли в отдельном помещении. Мы пока не входили, чтобы не впустить кошмары. Меченого нет. Комната пуста.

– Половину наших и детей – сюда. Сиделку оставьте с ними, будут покладистей. Защищайте их. Остальные – найдите мне Меченого!!!

Я, никем не замеченный, продолжал болтаться в толще камня, пока белые крысы обшаривали Шпиль. Иногда я чувствовал, как их ноги давят на мою спину в нашей с Лисой бывшей «квартирке». Но меня так и не нашли. Наконец они все собрались внизу. Дети сгрудились в центре, окружённые Озарёнными, грубо заталкивающими обратно в толпу каждого, кто пытался вырваться. Беспомощное хныканье и плач испуганных малышей совершенно не трогали белоплащников. Они, сохраняя бесстрастно-добродушное выражение на лицах, нещадно били всякого, кто пробовал выйти за границы круга. Лиса тоже была там. Я видел, как Яков взял её за подбородок (УБЬЮ! УБЬЮ!!! МОЁ!!!) и, пробормотав что-то о просветлении, оттолкнул обратно к детям. Тени и пара Расколотых скользили по краю круга света от центрального костра, не приближаясь к Озарённым и окружённым теми детям. Бледное свечение, будто отталкивало порождения ужаса, причиняя им боль. Куски темноты, откатывались в стороны, замирали над распростёртыми телами моей семьи и скользили дальше, к следующим телам. Предсмертный ужас висел в воздухе, и я чувствовал это!!! Меня наполнял, насыщал вкус свежего мяса с острым соусом безысходности. Я корчился в своём каменном коконе от страха и неожиданного удовольствия.

– Ясно. – Яков взмахнул рукой, выслушав доклад очередного своего фанатика. – Значит Кошмар успел утащить своего последыша. Братья! Окружите детей и пустимся в обратный путь! С нами Свет!

– С нами Свет! – грянули фанатики так, что Тени шарахнулись. Озарённые и дети (И Лиса. Моя Лиса!) ушли. Остались тела, растекающаяся кровь, Тени и Расколотые. Звонарь снова вынырнул рядом, его голова, жуткой хэллоуинский тыквой, проросла сквозь потолок, а за ней появилось угловатое тело и тошнотворно колыхающийся, пародией на крылья, плащ:

– Ну, можно и антракт, согласен? – Он снова потряс колокольчиком и в уши полился «утренний» Звон. Тени выползли через бойницы, а Расколотые – исчезли в стенах, жадно слизывая напоследок кровь с пола. Тело Хряка куда-то исчезло.

– Теперь достанем тебя, радость моя! – Я почувствовал, как, в толще скалы, моё плечо сжали ледяные пальцы, и мы начали падать. Медленно. Очень медленно. Опустившись на пол, Звонарь отпустил мою руку, и я, похрустывая позвоночником, выпрямился. В меня упёрся взгляд Мумии. Его левый глаз уцелел, как и кусок черепа, и теперь смотрел на меня. У меня уже не осталось сил на чувства, так что я просто закрыл этот зелёный (КРАСИВО ЗЕЛЁНЫЙ!) глаз и отвернулся, безуспешно борясь с дрожью. Меня продолжало трясти от ужаса и… Желания?

– Ладно, сейчас антракт, и ты, мой ненаглядный, готов! Твой выход! – Звонарь уже исчезал в толще скалы. – Действуй, я в тебя верю!

Чудовище, взмахнув набалдашником трости, послало мне воздушный поцелуй и растворилось в камне. А я остался. Один. Посреди бойни, учинённой людьми над людьми.

Часть II Путь и потери

Глава 1 Lex taliōnis (воздаяние равным за равное)

Разруха была полной. Под ногами валялись одеяла, посуда, вещи, многие поломанные святошами от тупой злобы. И кровь. Она рябиновыми гроздьями усеивала пол пещеры, стены комнатушек, в которые я заходил, чтобы раз за разом обнаруживать только изувеченных мертвецов. Я привык бояться ужаса снаружи. Расколотых, Теней, Морока, пестрящих глазами и щупальцами стен, тёмных подвалов, тупиковых улиц и бесконечных, выводящих самих в себя лестниц. Но сейчас я с удивлением обнаружил, что страх этот поблек. Теперь место самых страшных чудовищ в моей голове заняли люди. Потому, что все безумия Города жили и действовали исходя только из своей сути. А люди… У людей была воля, и на каждых Улыбаку, Розочку, Лису, находился свой Хряк, Терьер или Яков.

Я не успокоился, пока не обошёл все помещения в общем зале. По возможности закрывал глаза тем, у кого головы уцелели. Озарённые действовали крайне грязно и эффективно. Единственным живым, кого мне удалось обнаружить, стал Дятел. Он, сломанной куклой, привалился с сырой стене коридора, ведущего к камере (видимо, шёл обратно). Когда я присел рядом, он пошевелился и приоткрыл правый глаз. Я подхватил его под голову и почувствовал под ладонью осколки черепа. Рейдер попытался что-то сказать, отрыгнул мне на грудь сгусток раскалённой крови и обмяк. Возле его изогнутой под неестественным углом, ноги лежал фонарь. Я забрал и фонарь, и окровавленный нож из стремительно коченеющей ладони и замер на мгновение. Меня окружала влажная, будто пульсирующая, глотка Шпиля, люди, которых я знал, были мертвы, Машинист всей этой безумной карусели что-то от меня хотел, обещая и спасение, и награду. А мне хотелось сесть возле Дятла, закрыть глаза и не думать, не шевелиться, не действовать.

Была, правда, ещё Лиса, которая не оставила меня, даже когда я превратился бессловесное животное. Были Розочка и Воробей. Всех их увели эти еб*чие фанатики. Как сказало это чудовище: «Актёры должны играть с душой!»? Хорошо. Моя душа хотела мести (УКРАСИТЬ УЛИЦЫ ИХ ВНУТРЕННОСТЯМИ!!!), хотела найти детей и Лису (ДАДАДААААЙ!!!). Значит нужно было уходить в Город и искать среди океана безумия, искать информацию об Озарённых. Я ведь даже не знал, в какую сторону они ушли. Да и в этом вечно меняющемся лабиринте, нельзя было быть уверенным даже в знакомых маршрутах… Мне нужен был проводник…

Невнятный хрип застал меня врасплох. Честно, сначала я просто дал стрекача и, выставив нож, замер в темноте за предыдущим поворотом. И ждал, окостенев от напряжения. Хрип повторился и перешёл в жалобный стон. Тонкой нитью сочился он по коридору, заползал в уши и извивался внутри. Это было щекотно (И ПРИЯТНО!). Всё ещё таясь, я пошёл по коридору вперёд, пока не оказался перед «детской». Из-за плотно занавешенного тряпками проёма и раздавался звук. Тень, возможно. Забралась и теперь не может уйти. Будет скитаться по вечно меняющимся коридорам и плакать. Плакать и стенать… Кончиком ножа я отвёл в сторону ткань и на миг зажмурился (детская всегда была ярко освещена). Возле дальней стены, немного не доползя до пробивающейся из камня воды, скорчилось массивное тело. Чудо, что ему удалось доползти сюда и укрыться от Теней. Вытянув руку, человек смачивал пальцы в скопившейся лужице и жадно облизывал их. На ладони у него была намотана серебряная цепочка.

– Хряк…

Жирдяй повернул голову и снова, с подвыванием, застонал. Выглядел он паршиво: половина лица – огромный фиолетовый кровоподтёк; левая рука бессильно вытянулась вдоль тела, искривлённая посередине предплечья; а когда он попытался отползти (оказывается, мои повреждённые зубы теперь здорово напоминают клыки), левая же нога, бесполезным отростком потащилась за ним.

– Кот! Кот, ты…

Пару секунд мы буравили друг-друга глазами. Хряк теребил цепочку и испуганно всхлипывал, я поигрывал ножом. Но… (НЕЛЬЗЯ ЖЕ ТАК, ДА?!) Я присел на корточки и положил на пол звякнувшее лезвие, подняв руки в успокаивающем жесте. Встал, подошёл к роднику (Хряк попытался отползти) и набрал немного воды в валявшийся рядом грязный пластиковый стаканчик. Приподняв его голову (на пальцах тут же налипли выпадающие паршивые волосы), я поднёс воду к обветренным губищам. Секунду он ошарашено таращился на меня. Потом, с мерзким хлюпаньем, разом всосал всю воду:

– Е… ещё, пожалуйста.

И я поил его, придерживая массивную голову, как ребёнку. Наконец, он тяжело откинулся на пол и задышал спокойнее.

– Кот, – пробормотал он, скосив глаза в мою сторону. – Бл*, не убивай меня, а?

И так жалко это прозвучало, что на меня снова напал приступ неконтролируемого смеха. Зелёный свет ласково плясал на моих обколотых острых зубах, а сладкий привкус ужаса в воздухе становился всё крепче, пока не стал невыносим, как сахарный сироп. Хряк снова завыл. И это меня немного отрезвило:

– Вот ещё, руки, бл**ь, об тебя марать, есть проблемы посерьёзнее. Да и нельзя же так…

– Спасибо! Брат! Не бросай! Мы ж столько вместе, мы ж… Нормально было ведь всё. Просто ты, бл**ь, в последнее время еб***лся же совсем. Вот Лиса и…

– Заткнись! – зашипел я, и верзила отшатнулся, со всхлипом опёршись на перебитую руку. – Не думай, что я забыл! И то, что ты меня продать хотел этим мясникам, тоже помню! – продолжил я уже спокойнее. – Просто я и вправду считаю, ха (ХАХАХАААА!), что так нельзя.

Брезгливо обтерев стаканчик, я и сам жадно напился, хотя вода была затхлой и какой-то глинистой на вкус. Хряк пристроил поудобнее ногу и приподнявшись спросил:

– Ну так? – мои слова его, похоже, успокоили, и возвращалась обычная наглость. – Чо, бл**ь, делать то будем? Мыслишки есть?

– Ты будешь лежать здесь, пока я соберу еды, вещей на обмен и что-нибудь из оружия. Найду, чем перевязать тебе конечности. И пойдём. Здесь оставаться точно нельзя, следующий Звон и мы – трупы.

– Да-да, точно, бл*! Заляжем в убежище неподалёку, я подлечусь и потом мы ого-го! Соберём новую Свору, будем вдвоём, бл**ь, дела делать! Мы…

– Нет. Мы пойдём к Хорю.

– К Хорю? Туда ж два цикла идти, а-то и три! Ты всё-таки еб***тый в край!

– Мне нужно с ним перетереть. Дом там жилой, когда я уйду – один ты не останешься. Да и на пути есть несколько «подготовленных» помещений, будет где отсидеться и…

– Да пошёл ты! Мне куда, такому, через город идти?! Мы сделаем, как я, бл**ь, сказ…

– Или! – грубо перебил его я, и Хряк осекся. – Я могу просто оставить тебя здесь?

Его огромное, кирпично-красное, лицо побелело. Он всё силился что-то сказать, но в глотке раздавалось только протестующее бульканье.

– Я пойду собирать вещи. А ты подумай пока.

Оставив Хряка глотать воздух и обдумывать очевидное отсутствие выбора, я вернулся в общую пещеру. Здесь уже начинало пованивать разложением, а кровь подсохла и стала похожа на нездоровый, багровый грибок, поразивший сам камень. Похоже было даже, что пятно в центре зала стало больше и выбрасывало похожие на грибницу побеги, стелящиеся по ноздреватому камню. Мерзко! Быстро прошвырнувшись по комнаткам и, стараясь не смотреть на тела, я набрал всякой мелочёвки (пара хороших стилетов из осколков стекла, ещё один металлический нож, моток верёвки, флягу побольше) и пошёл в пещерку Хряка. Здесь невыносимо смердело немытым телом и гнильём. Картины недавнего непотребства зыбким маревом наслоились на реальность, когда я вошёл и увидел огромный матрас посередине. Зубы сжались так, что я опять рассёк губы об их острые края. Пришлось опереться о шершавую стену и зажмуриться. Так ведь просто – вернуться, ворваться, вонзить коготь и зубы (ДА!) в трепыхающееся тело, пока оно не перестанет орать и дёргаться! Он даже кулоном не успеет воспользоваться! (НО ВЕДЬ ТАК ЖЕ НЕЛЬЗЯ, ДАААА???)

Мне потребовалась пара минут, чтобы прийти в себя. Я открыл глаза, видения исчезали, хотя в ушах ещё позвякивал ЕЁ плач. В комнате, густо поросшей светящимся лишайником, тоже порезвились Озарённые, но, видимо из-за того, что тут никого не было, не стали слишком усердствовать. Я нашёл плотную куртку из потёртой замши, изношенные, бессовестно грязные джинсы и высокие ботинки. Видимо это всё Хряк брал у Рейдеров, как свою долю. «Похоже, свин всё-таки рассчитывал похудеть.»: подумал я, когда сменил своё окровавленное рваньё на обновки, которые пришлись почти в пору. Я нашёл так же мятую жестянку (кофе!), несколько банок (похоже, с того самого раза) консервов, брикет чайного гриба, металлическую зажигалку, немного сухарей, бутылочку с керосином, фонарь из металлической сетки и потрескавшийся кожаный мешок, который я и набил под завязку. С удовольствием оставив за спиной болезненные видения и несмолкающий фантомный плач (МЕЛОДИЧНО, РАЗВЕ НЕТ?) я пошёл обратно по коридору, мимо «детской» пещеры из которой теперь доносился храп, и дальше повернул направо, по тонкому, червеобразному ответвлению, которое штопором вело вверх, в каверну, где было ещё несколько «обжитых» пещер. Я не заходил в «нашу» пещерку (хотя мимоходом заметил, что камень в середине, где Звонарь вплавил меня в пол, будто оплыл и пошёл опаловыми разводами в форме человеческого тела), а направился к следующей. Её когда-то занимал Улыбака. «И почему я вспомнил только сейчас?»

…Потные лица запорошила каменная пыль. Двое – широкоплечий парень с длинной косой и серыми глазами, и худой, светловолосый с безумно весёлой усмешкой, пили чай с запахом грибов из обколотых глиняных чашек. Худой, сплюнув прямо на пол, хлопнул сероглазого по спине:

– Ну спасибо, Кошак, что помог. Всё, отпускаю тебя к ненаглядной. Ко мне тоже собиралась Пустельга зайти. – он фривольно подмигнул. – Так что допивай и кыш, кыш!

Они посмеялись. Невесело, Город давил сквозь стены. Кот встал и, глядя под ноги на небольшое, прямоугольное углубление в полу, которое они последние четыре часа выдалбливали ржавыми зубилами, спросил?

– И зачем оно? Что прятать собрался, если не секрет?

– Ну, вообще секрет. Тебе я верю, иначе сделал бы всё один, прост…

– Ага. И проработал бы весь вечер. Без Пустельги, ну.

– Зараза, твоя, блин, правда! – улыбка светловолосого стала ещё шире. – Ну, в общем, пока оставлю это под покровом тайны. Но, – глаза его вдруг стали серьёзными и будто подёрнулись пеплом, – потом… Ну, когда я не вернусь. Забери себе, то, что будет лежать здесь, я сейчас крышку присобачу. В общем забери, тебе пригодится…

Выходя за дверь, Кот махнул рукой:

– Ой, давай разнойся ещё! Я, может, раньше тебя зажмурюсь. Да и когда это всё ещё будет.

Широкоплечий вышел, не оглядываясь. Светловолосый смотрел ему вслед, продолжая улыбаться. Только глаза были испуганными.

Через два цикла, в рейде, Прибой вляпается в Морок…

Крышка оказалась густо натёртым каменной пылью куском фанеры. Я еле нащупал её в тёмном помещении (окон не было, а грибы тут почему-то никогда не росли). Вытащил небольшой, тёплый прямоугольник, завёрнутый в кусок мешковины и пошёл обратно. Дойдя до освещённого куска коридора, я развернул мешковину, чтобы посмотреть, что оставил мне старый друг. Это был… Мобильник. Старый (Старый? Откуда мне знать, даже что такое мобильник?), кнопочный, тяжёлый кусок серо-оранжевого пластика с наискось треснувшим экраном и узкой, длинной прорезью для зарядки в основании. И я прямо чувствовал угрозу, распространяющуюся от этого, несуразного для Города, предмета. Чувствуя Наитие (у тех, кто живёт в Городе, так бывает. Смотришь на предмет и, будто, знаешь для чего он), я плашмя положил его на ладонь, зарядным разъёмом от себя. И большим пальцем нажал кнопку в середине «джостика». Мобильник слегка дёрнулся, и что-то звякнуло о противоположную стену. В массе мха, наполовину погрузившись в камень, жадно подрагивая, торчал металлический прямоугольник, похожий на бритву для старых станков, у которой все четыре края были острыми. Нервно сглотнув, я ещё пару раз нажал на кнопку. Рядом с первым задрожали в стене ещё две бритвообразные «пули».

– Скотина улыбчивая, у тебя был ещё один Артефакт. – в восторге прошипел я. – Что ж ты с кулоном-то только ходил?

В приступе неожиданной сентиментальности, я погладил серую пластмассу и запихал телефон в рукав куртки, надеясь, что он не выстрелит.

Я вернулся в «детскую», волоча за собой пару палок покрепче и старую простыню, недавно составлявшие навес у входа в комнатушку Мумии. Хряк ещё спал. Не отказывая себе в удовольствии посмаковать его боль, я легонько ткнул его носком ботинка в покалеченную ногу.

Мммаааа! Бл*! – он подорвался с криком и тут-же вскрикнул опять, машинально потянувшись к ноге сломанной рукой. Я подождал, пока вопли стихнут (ПУСТЬ КРИЧИТ!) и стал мастерить шины ему на конечности. Хряк сипел, подёргивался, но, в целом, стоически воспринял процедуру.

– Ну? – я гнусавил, сжимая в зубах угол простыни. – Подумал?

– Угу, бл***кий ты хер, Кот. Х*ли делать остаётся? Пойду с тобой. Только тебе придётся мне помогать.

– А-то я не в курсе. Жаль только, что ты так много жрёшь!

Жирдяй набычился, но ничего не сказал. Понимал, урод, что без меня ему не выжить. Я подставил плечо под его здоровую руку и, кое-как, поднял эту тушу. Меня колотило от омерзения. Язвочки на его лице и шее смердели тухлой рыбой, а волосы с каждым движением роняли мне на шею перхоть и порошу. Она жгла, как щёлочь. «И вот ЭТО трогало мою женщину!». Я чуть не блевал от отвращения и злобы. Пришлось стиснуть зубы и затолкать соблазн мести поглубже. Он свернулся внутри ядовитой змеёй и замер, почти неощутимый, но никуда не исчезнувший. Трясясь и подпрыгивая на одной ноге, от чего мои зубы щелкали, терзая измученный язык, Хряк кое-как мог перемещаться. Так мы доковыляли до центрального проёма (пятно крови-плесени будто ещё разрослось и усиками потянулось по стенам. Из боковых комнат тоже выпростались «побеги»).

– Подожди секунду. – я опёр это массивное тело на стену, где ещё не было кровавого грибка, пользуясь возможностью передохнуть, и поднял остатки сорванного занавеса. С помощью ножа Улыбаки откромсал квадратный, плотный кусок (кажется это когда-то был клетчатый плед). – Сгодится, если что, дверь или окно закрыть. – С помощью булавки, закрепил плед на плечах, на манер плаща. И только тут заметил, что Хряк, рукой в лубке, придерживает куртку спереди, а пузо его будто стало ещё необъятнее.

– Давай уже сюда, положу в мешок. – я протянул руку.

– Что? – свинячьи глазки забегали, когда я выразительно посмотрел на него, пытаясь выразить обещание его одинокой, мучительной и ужасной смерти. – Л-ладно, держи, вот. – неловко орудуя одной рукой, он достал из-за пазухи перетянутый бечевой увесистый пакет. Полкило где-то. Богатство прям. Пока я упаковывал Пыль в мешок, он смотрел за ней грустными, собачьими глазами.

– Да не ссы ты, «брат». Вместе же идём.

– Д-да. Хорошо, бл*. Но смотри мне. – и он выразительно потряс кулоном.

– Смотрю. Насмотреться, прям, не могу. – и опять его вонючая лапа на моих плечах.

Так, неловко, спотыкаясь и переругиваясь, мы одолели полутёмный коридор и вышли под чёрно-багровое небо Города.

Звон приближался. Переставший быть изолированным Шпиль успел попутешествовать по хитросплетениям улиц. Вся часть проспекта, справа от входа, изменилась. Где раньше были обшрапанные двух- и трёхэтажные многоквартирные панельные дома, высились, друг напротив друга шесть особняков, покрытых осыпающейся белой штукатуркой. Они злобно щерились заколоченными окнами на соседей и на окружающие их придомовые участки, заросшие болезненно-искривлёнными серыми деревцами и испятнанные бассейнами, наполненными затхлой чёрной мутью. Кажется, в них даже что-то шевелилось. В общем, от квартала справа, веяло заброшенностью, голодом, одиночеством и жутью. К счастью, слева всё осталось более-менее знакомым. Только, непонятно откуда, вместо фонарных столбов появились треноги с чадящими факелами. Мы двинулись по середине дороги, держась подальше от жадных ртов подвальных окон и переулков, откуда слышались причитания Теней. Тех, в общем, было не особо много.

А очередной Звон, тем временем, приближался. Мы оба чувствовали. Хряк перестал ныть и, пыхтя, прыгал всё быстрее, хотя его челюсть периодически начинала нервно трястись, то ли от страха, то ли от боли. Я же, почему-то, воспринимал близящуюся смену циклов всё спокойнее. Боялся, да, но, казалось, я, с каждым тактом этой (ПРЕКРАСНОЙ МЕЛОДИИ!) жуткой какофонии, становлюсь ближе к разгадке какой-то тайны. К тому, чтобы вспомнить наконец, что…

Убежище (надеюсь тот сарай никуда не «убежал») было ещё в четырёх кварталах от нас, когда Хряка начало лихорадить:

– Эх, Кот, Кот, бл*. А не вы**ывался бы ты, было б у нас всё ровно. И Лису себе забрал, суку такую. Но ничего, я не в обиде, бл*! Братан, мы ещё поживём, да, бл*!

Я только улыбался, поддерживая его грузное тело. Да, было бы ровно. Да, забрал. Да, не в обиде (В ЯРОСТИ!)

Он продолжал бормотать, что баба-то хрен с ней, сегодня с одним, завтра с другим, когда Звон грянул. Пламя факелов позеленело. Я закрыл глаза (Теней поблизости, вроде, не было) и переждал самую болезненную ноту безумия. Когда открыл, Хряк ещё, зажмурившись, дрожал, почти падая, и шептал что-то невразумительное, а здания (ПРЕКРАСНО!) жутко выгибались, прорастали царапающими небо острыми флюгерами и открывали гноящиеся глаза. Они жадно, с болезненным предвкушением, следили за нами.

– И всё-таки ты меня, бл*, не порезал. – Хряк потихоньку приходил в себя. И – неожиданно задумчиво добавил, – Не могу понять, почему?

– Брат, – я наблюдал, как Тени выползают из канав, подвалов и переулков, выбираясь (К НЕМУ!) на дорогу. До убежища оставалось ещё два квартала. Я обнял Хряка и, улыбнувшись, посмотрел ему в глаза. Не знаю, что он там увидел, но его отвратительная нижняя губа отвисла, прикрыв язву, разъедающую подбородок, а сам он будто обмяк. – Ты же помнишь, что я сказал?

– Ч-ч-что не убъёшь меня. Что н-н-нельзя так… Да?

– Да, – на пальцы моей, поддерживающей жирдяя, руки уже намоталась большая часть серебряной цепочки. – И ещё, что мне руки марать не охота, ты ж, хахахгха, гнилью всё забрызгаешь! НО! – я (ИГРИВО!) по-дружески поддел его плечом. Я правда считаю, что так нельзя. Что… Нельзя. Так. Просто.

«Телефон» уже выскользнул, как почуял, из рукава в мою свободную ладонь, и, резко дёрнув цепочку к себе, я дважды нажал на кнопку Артефакта. Направив разъём прямо в жирный бок. Вкус патоки(Ммммм)…

– АААААА! – лезвия прошли навылет, выйдя над правым бедром и раскрасив асфальт карминовыми цветами. Из трещинок камня под ногами вынырнули несколько маленьких, как у ящерок, язычков и принялись слизывать алую влагу.

– ААааахрр! – Хряк захлебнулся криком и тяжело, марая (УКРАШАЯ!) мою куртку кровью, сполз на землю. Тени были уже близко, а из хлипкой двери домишки на предыдущем перекрёстке, появилась человеческая фигура в плаще, сотканном из темноты. Она нетерпеливо, с претензией на элегантность, будто перетекая, двинулась в нашу сторону, и факелы гасли там, где она проходила. По лицу существа плавали рваные фрагменты фарфоровой маски.

– Ну, брат, – чтобы быть уверенным, я со всей силы пнул его по больной ноге, заставив исторгнуть очередной вопль боли. Тени будто ускорились, спеша на крик. – Как не грустно мне, радость моя, тебя покидать, но пора, пора… Долг тебе я отдал, но есть ещё.

– Кооооот… – фу, он ещё и обделался, – Бл*… Б*ЯЯЯ!

– Ну-ну, – я наклонился и легонько потрепал его по щеке, по которой текли слёзы и гной. – Поплачь, если хочешь. Лиса, если помнишь, тоже плакала.

Он разревелся, а кровь его впитывалась в трещины на мостовой. Ногу начало обхватывать проросшее из дороги шипастое щупальце. Тени и Расколотый были уже близко. И я побежал. Всё это время я слышал мерзкий, хрипящий плач, будто приложил ухо прямо к его гнилым зубам. Я так же ясно слышал, уже подбегая к оказавшемуся на месте убежищу, как плач перешёл в визг, сменившийся нечленораздельным бульканьем, длившимся очень, очень долго. И всё это время, занавешивая дверь сарая, наслаждаясь, смакуя симфонию его ужаса на языке, я был… Счастлив?

Спал я сегодня удивительно спокойно, даже кошмары не были так мучительны, как обычно. И скребущие по деревянным стенам ветхого сарайчика ногти, на нарушали моего умиротворения. Очнувшись, я не почувствовал ни голода, ни жажды. Хряк (ЗАСЛУЖИЛ! ДА! ДА!) заслужил свою судьбу. Я жалел только, что за учинённое насилие и боль Лисы, за своё унижение не могу бросить его в водоворот кошмара ещё раз (И ЕЩЁ!). Тихим, почти нежным звуком ксилофона пришёл утренний Звон и на секунду я пожалел, что всё кончилось. Потом пришло ощущение спавшей с плеч тяжести. Задышалось легче. Заставив себя съесть пару каменных сухарей и выпить воды, я отпер дверь и снова вышел в вечную городскую ночь. Сарай, где я спал, теперь стоял посреди небольшого озерца затхлой, тинистой воды. На всякий случай я несколько раз вспорол жидкость кулоном-артефактом и только после этого, перейдя превратившийся в огромную лужу пустырь и, протиснувшись между почти сомкнувшимися стенами окруживших его домов, вернулся на улицу. Нужно было идти дальше, но я не смог побороть искушение вернуться обратно и ещё раз взглянуть на место, где вчера (Я ПОЛУЧИЛ НАСЛАЖДЕНИЕ!) свершилась расплата. Перекрёсток был почти пуст, только возле треноги с потухшим факелом маячили над кучей тряпья несколько собак. Огромные, злобные твари – только такие и выживают на этих улицах, остальных быстро съедают – мясо в Городе огромная редкость. Чтобы не рисковать, я издали всадил в ближайшую лезвие и шайка поражённых проказой дворняг, злобно тявкая, откатилась дальше по улице.

Там, где Хряк (СТРАДАЛ! ПОДЫХАЛ! ПЕЛ!) упал, мостовая была совершенно чистой. Даже трещинки в камнях исчезли. Ни пятнышка крови, ни клочка одежды. Но что-то не давало мне покоя. Я, ставшим привычным движением, слегка высунул язык и пошевелил им, пробуя вкус вечно-багровой ночи. «Закрой глаза!»: Шёпот прозвучал прямо в черепе, минуя уши. Он не испугал меня, почему-то. Я просто сделал, как было велено.

«Вот оно!», – в черноте закрытых глаз, там, где должна была быть мостовая, висело грязно-жемчужное облако, похожее на случайный клок тумана. Его будто било штормовым ветром, но оно упорно не двигалось с места, только скручивалось и извивалось, принимая форму то искажённого криком лица, то распростёртого, разодранного на куски тела. Тонкая, почти прозрачная нить вела из середины этой несчастной (ДУШИ!) субстанции в сторону от дороги. Запомнив направление, я открыл глаза и прошёл вдоль уже не видимой мне нити. Буквально в десяти шагах, почти перекрытый огромным, ржавым мусорным баком (будь это рейд, обязательно бы его обшарил), уводил в прелую тьму между домами кривой, тупиковый проулок. Я вынул факел из ближайшей треноги, запалил его зажигалкой и шагнул в вязкую темноту. Долго идти не пришлось. На куче гниющего мусора, слабо освещённая красным глазом луны, скрючилась одинокая Тень. Прореха в реальности, по форме человеческого тела. Жирного тела.

– Сука! Хряк… Ха. Ха-ха-ха-ха…

Тень не слышала. Она, обхватив себя за плечи, маниакально раскачивалась и тихонько всхлипывала, периодически бормоча:

– Брат…. Куда… Не бросай, не бросай. Боооольно. Ииииии, не надо больш… больше…

Кулон сам скользнул мне в руку. Я уже раскручивал его, готовясь перерезать твари шею, как вдруг почуял… От неё веяло такими (СЛАДКИМИ) шокирующими ужасом и болью, что мне будто молот врезал под дых. Эмоции накатывали волнами, через равные промежутки. Существо передо мной явно раз за разом переживало момент собственной смерти, поставленный на повтор. Я осел на колени, задыхаясь от эмпатического страдания, смеясь и с трудом выдавливая слова сквозь (КЛЫКИ) зубы:

– Сука, а я ещё жалел, что не могу снова тебя «порадовать»! – с огромным наслаждением я плюнул в то место, где раньше было его одутловатое лицо. – Не убью тебя. Ха-ха-ха-ха-ха! Так нельзяяяя! Да? ДА, СУКА?!

Продолжая хохотать, я бросил факел в канаву и пошёл дальше, среди пляшущих улиц, доверив «чуйке» выбирать направление. Получалось у меня всё лучше и лучше.

Следующий Звон я пережил с трудом. Двое Расколотых (хорошо, что лезвия их хотя бы тормозили) загнали меня в осыпающийся, почти прозрачный от трещин двухэтажный, ветхий домишко. Я в панике метнулся вверх по шаткой лесенке, в конце центрального холла и оказался посреди уходящего в бесконечность коридора, с единственной зелёной дверью в конце. Я бежал к ней. Сколько? Час? Два? Она не становилась ближе. Коридор будто светился сам по себе, мягким жемчужным мерцанием, но оглядываясь, я видел только тьму, и с каждым взглядом она становилась на шаг ближе. И слышались неторопливые, спокойные шаги. Оттуда, из темноты с плавающими фрагментами масок. Выпуская ещё пару лезвий наугад, я бежал дальше. Спасла меня случайность: ноги заплелись, и я ощутимо приложился лбом о покрытый пыльным ковром пол. Увидев чёрное, в испуге отшатнулся, пока не понял, что это что-то вроде узкой вентиляционной шахты, у самого пола. Молясь всем силам этого тёмного мира, чтобы она была тупиковой, спасаясь от внезапно ускорившегося пятна темноты, я нырнул в неё, вперёд ногами и испытал огромное облегчение, когда ступни упёрлись в кирпичную кладку. Скрючившись в жуткой тесноте, я сорвал плащ и сжавшись, как мог, закрыл отверстие. Несколько ужасных часов. Стены, как огромный пищевод, будто ритмично сокращались вокруг меня, алчно царапая плечи и бёдра кирпичными зубами. Руки отваливались, но я боялся отпустить ткань хоть на секунду. Снаружи сперва раздавались дикие, разрывающие перепонки вопли. Я (С УДОВОЛЬСТВИЕМ) истерически им (ПОДПЕВАЛ) подвывал. Но потом я услышал голоса…

– Эй, Котяра, вылезай, пора в рейд. Давай, остальные ждут! – Улыбака.

– Не спеши. Видишь дымку? Это Морок. Попадёшь туда, ты – овощ. Обойдём. – Мумия.

– Хэй, бро, гляди! Я вискарь нашёл! Вожак сказал – можем праздновать! Сегодня никакой грибной бурды! Ееееее! Бухалово! – Дятел.

– Кот, а у меня будет такая же коса, как твоя? Страшно… Терьер говорит – я облысею скоро и покроюсь язвами… А я не хочу! Не хочу! – Розочка.

– Это, спасибо, что вытащил. Возьми нож. Не, не, нех*р мазаться, от подарков не отказываются! Вот тебе ещё один, на халяву – Лиса с тебя давно глаз не сводит… Подумай об этом, Котяра! – Пустельга.

– Милыыыый. Киса. Открой. Мне тут холодно. Впусти меня, согрей. Пожалуйста. Я так тебя хочу. Прямо сейчас. Возьми меня (ВОЗЬМУ ТЕБЯ! ВЫПЬЮ! ВЫПОТРОШУ!!!) – ЛИСА!

В итоге меня допекло. Я выхватил один из зеркальных стилетов и стал размахивать им вокруг, разбивая лезвие о стены, чувствуя, как острое крошево впивается в ладони(СЛАДКО!). Увидел, что падает вниз плащ, а за ним темнота, и боль, и алчное вожделение. Почувствовал на губах поцелуй фарфоровых губ и когти на шее. Почувствовал… Звон. И всё закончилось.

Ещё какое-то время я выл и буйствовал, пока в кровоточащей ладони не осталась зажата искрошенная, оплетённая грязным скотчем рукоять. Какое-то время плакал, скорчившись в тесной темноте. Потом, обдирая локти, выполз обратно в коридор. Лестница, по которой я поднимался была в двух шагах слева. Дощатая дверь в хлопьях зелёной краски – в трёх шагах справа. Я только плюнул на неё и, кое-как замотав кровоточащие руки в полы плаща, пошёл дальше…

«Добрался!», подволакивая наспех перевязанную ногу, на которой алыми розами проступала кровь, я поднялся по крошащимся бетонным ступенькам и, обессиленно, трижды ударил лбом (руки не слушались) в обитую ржавой жестью дверь.

– Кто? Куда? – слабый, срывающийся голос из-за двери.

– Мне нужен Хорь, – пробормотал я, пуская кровавые пузыри. В голове мутилось, сознание уплывало. – Быстрее…

Дверь слегка приоткрылась, чтобы выпустить остро скошенный обломок ржавой трубы, упёршийся мне в рёбра. На другом её конце подслеповато щурились покрытые коростой мутные глаза, теряющиеся в клочковатой, грязной бороде. Я терпеливо ждал, слегка пошатываясь, пока бесцветные буркалы внимательно оглядывали меня. Наконец, дверь, издав мерзкий скрип, распахнулась. Привратником оказался сморщенный старик, с трудом удерживавший тяжёлую металлическую трубу узловатыми, трясущимися пальцами. (МОЖНО БЫЛО ПРОЙТИ ПРЯМО ПО ЕГО КРОШАЩИМСЯ КОСТЯМ):

– С-спасибо. – опираясь на стену, я поковылял вглубь усеянного грибами коридора, мимо многочисленных, покосившихся дверных проёмов. Некоторые открывались в пустые, пыльные комнаты, все окна в которых, тем не менее, были плотно и тщательно заколочены. Другие были занавешаны тканью, или закрыты кое-как смётанными дверьми, из-за них доносились приглушённые голоса и какая-то возня. Пахло пылью, плесенью, старостью дымом и безнадёжностью…

– Э, это, парень! Куда идти-то знаешь? – я оглянулся на слабый голос кутающегося в рваный ватник старика. Попробовал воздух. От привратника веяло сладковатым тленом тоски и усталости. Он давно чувствовал себя никому не нужным, разваливающимся, и каждый новый цикл подкармливал его жажду смерти и покоя, который, как несчастный глупец думал, она должна принести. Я улыбнулся ему и, капая кровью на жадно пьющие её рассохшиеся доски, подошёл ближе. Старик задрожал и, закрывшись трубой, прижался спиной к двери и заскулил.

– Знаю, радость моя плесневелая. Я уже был здесь. – воздух с присвистом вырывался сквозь клыки. – Не надо бояться. – Его глаза, пока я смотрел в них, обрели облегчённо-бессмысленное выражение, а руки с трубой обессилено опустились. – Этот Город всегда голоден, а вы уже у него в пасти. Всех ждёт одно. Страх, боль и зубы. Не стоит противиться, роли расписаны, ты ведь сам знаешь, да, хха? Ладно, подумай об этом, а я пошёл.

Подходя к двери Хоря, я оглянулся. Старик сомнамбулически покачивался и, вроде, что-то напевал. «И что это с ним?»: я совершенно не помнил, о чём мы говорили, да и не важно значит. Странный какой-то дед.

У дверного проёма, крайнего в тупиковом коридоре, меня встретил запах. У Хоря всегда воняло непонятно чем. Обычные запахи немытого тела и плесени смешивались с совершенно невообразимыми химическими ароматами, иногда приятными, но чаще, как сейчас, заставляющими жалеть о наличии обоняния. Я, не смотря на раны и муть в глазах, постарался соблюсти приличия и пару раз стукнул в насквозь прогнивший дверной косяк, из-под которого мне на ладонь тут же свалился огромный, жирный таракан. У него было лицо. Он показал мне язык и спрыгнул на пол, скрывшись в щели в полу, чтобы сделать там какие-то важные тараканьи дела. Ну и чёрт с ним, не до того.

– Сейчас, минуту! – голос из-за заменяющего дверь грязно-розового, несуразного одеяла, больше всего напоминал скрип ржавого велосипеда, который мы как-то нашли в подворотне, и Лиса умудрилась проехать на нём целых два квартала, буквально изнасиловав мои барабанные перепонки. Такой же резкий, жалобный и высокий.

Я настроился подождать, но тут в голове окончательно помутилось, подломилась раненая нога и я, сорвав одеяло, рухнул внутрь комнаты, прямо на покрывающие пол сырые опилки. Женский визг донёсся, будто откуда-то издалека, и мимо меня прошмыгнуло обнажённое тело, прижимающее к белой груди рваное платье неопределённого цвета. Последнее, что я видел, как голый Хорь (то ещё зрелище) вскакивает с кучи тряпок, заменяющих ему кровать, потом моё внимание привлекли маленькие белые червячки, густо снующие в опилках. Потом я отключился, услышав:

– О, dios mio, какие гости…!

Очнулся я совершенно голый, на полу той же квартиры. Подо мной был подстелен мой же плащ, хотя даже сквозь него я чувствовал тошнотворное копошение насекомых. Первым чувством стала паника: «Обворовали!». Ведь содержимое моего мешка, по меркам Города, составляло немалое состояние. Я резко сел, заработав приступ головокружения и, с облегчением, увидел, что моя одежда сложена рядом, а поверх неё лежит мешок, по виду всё такой же полный. Хорь, одетый только в обёрнутое вокруг бёдер грязное полотенце, стоял ко мне спиной у добротного, массивного стола, хаотично заставленного какими-то колбами, ретортами, змеевиками и спиртовыми горелками. Под толстым стеклом что-то противно пузырилось, булькало и смердело. Освещённая грибами и стоящей у двери керосиновой лампой тощая спина щерилась кинжально острыми позвонками, и будто подмигивала отвратительными, сырыми, влажными пролежнями. Мне даже казалось, что я увидел блеск обнажающихся рёбер. Услышав, что я зашевелился, Хорь, не отрываясь от своих манипуляций, проскрипел:

– Не ссы, Кот. Никто ничего не трогал, я честно дела веду, сам знаешь – профессиональная этика. Хотя теперь ты мне должен за цикл проживания и Жвачке, за то, что она тебя подлатала. Хотя она, я думаю, с тебя другим возьмёт, весь пол слюной залила, пока тебя раздевала, сволочь похотливая. Жвачка, сечёшь? То, что каждый может купить.

– И тебе привет, меняла. – сморщившись от его хихиканья, проскрипел я. – Воды не найдётся?

– Сначала плати, знаешь же правила. Судя по мешку, – он дёрнул костлявым плечом в мою сторону. – есть чем.

Зная, что иначе от этого прогнившего ублюдка ничего не дождёшься (ПРОСТО ПОРВИ ЕГО! НЕТ! НУЖЕН, ЕЩЁ НУЖЕН!), я дотянулся до мешка и, выудив из середины банку тушёнки, с глухим шлепком впечатал её в опилки. Хорь повернулся.

– Хм, интригует. – Зубы у него были крепкие и белые, но почти половина отсутствовала. Вообще, по нему никак нельзя было угадать возраст. Старческая кожа, покрытая язвами, но движения быстрые и плавные. Бесцветные, будто бельмастые глаза, но острый, цепкий взгляд. Зубы, опять же. – Что хочешь взамен?

– Отлежаться. Воды. Пожрать. И разговор, но позже, сейчас я немного не в форме.

– Да, выглядишь дерьмово. Ещё и орал что-то в отключке, у меня все соседи пересрались. Ну да этого хватит. – Он подошёл и взвесил банку в руке. – И за постой, и за жратву, и за разговор. Сейчас чаю налью. Добавить тебе туда для сна?

– Пыль? Нет, не притронусь к этому дерьму (УЖАСУ)! – я вздрогнул, вспомнив, как выблёвывал вонючую серую муть.

– Да не ссы, Пыль ценная, за неё пришлось бы доплатить. Мне тут грибочки интересные приносят, я из них капли варганю. – Он махнул рукой в сторону стола с химическим оборудованием и смачно причмокнул. – Мощные. Хороших снов не обещаю, но спать будешь, как убитый. И боль снимет.

– Ладно. Давай своё пойло.

Пока Хорь, почёсывая лысую голову, кипятил чай, поставив металлическую кружку прямо на одну из горелок, и добавлял в него пару капель кипящей бурды, прямо из змеевика, я проверил свои вещи. Телефон лежал в кармане куртки, а кулон смертельно опасной змейкой свернулся на штанах, я повязал его на шею, на всякий случай. Ножи и содержимое мешка тоже были в порядке, так что, успокоившись, я запихнул сумку под спину и принял из изъязвлённых рук Хоря снятую с огня чашку, обёрнутую в какое-то грязное тряпьё.

– Говорят, – скрипел Хорь, пока я пил. – Что Шпиль теперь изменяется вместе с Городом. Твоя банда что, переехала?

– Кто говорит? – вкус у грибного чая был дерьмовый, но он смочил пересохшее горло и по телу разлилось облегчение и мгновенный паралич сонной истомы.

– Люди. – Хорь сплюнул на пол через гнилую дыру в верхней губе и пожал плечами. – Рейдеры в основном. Говорят, он теперь необитаем.

– Своры нет больше. Я теперь, вроде, сам по себе. – язык уже заплетался.

– Ну, это не хорошо. Ваша плесень долгая хорошо расходилась. Надо намекнуть парням, чтоб в следующий раз полазали по Шпилю, может насобирают. Что, и Лисы нет? Теперь ты свободен как ветер?

– Нет… Она есть! Мы… потом поговорим… – кружка, звякнув, покатилась по полу, и я погрузился в сон.

…Он летел над мостовой. Каждый шаг подбрасывал его на несколько метров вверх, оставалось только удачно спланировать. За плечами бился плащ из волокон темноты, а Тени, суетящиеся под ногами, завидев его выли и пытались поглубже забиться в какие-нибудь щели. Их страх был сладок, хотелось (СОЖРАТЬ! ВЫПИТЬ!) задержаться и насладиться им подольше, но он знал, что у него было дело. Не оставляя следов, кошачий, извивающийся силуэт скользил прямо по живым стенам строений, потихоньку привыкая к новому способу перемещения. Невидимый и неощутимый для живых, он стремился к раздражающему, отталкивающему желтоватому свету, который уродливым прыщом на прекрасном лице ночи маячил где-то впереди. Найдя нужный, «светящийся», дом, он сполз по стене до ближайшего окна и втёк внутрь, сквозь оскаленные стеклянные зубы, щерящиеся в раме, и удобно устроился на потолке. Большую комнату заливал тошнотворный свет, полотнищами вьющийся вокруг тел сидящих кругом людей в несуразных белых простынях. Несколько Теней бесцельно бродили вдоль очерченной кругом границы, но сейчас, почуяв его голод (МОЁ! ЭТО МОЁ!!!), ретировались, горько жалуясь на судьбу. Сидящие светились неравномерно. То один, то другой клали что-то сверкающее в рот, жевали, и тогда свет вспыхивал ярче, заставляя его морщиться. Но для него (ДА! ТОЛЬКО ДЛЯ МЕНЯ!) существовал путь. В центре круга, сломанными игрушками, лежали несколько спящих детей. Почти все они пытались прижаться к лежащей в середине, беспокойно мечущейся женщине с рыжими, полыхающими тёмным огнём волосами. От неё, пробивая купол света, испарялись тёмно-фиолетовые сны. Сны о нём. Продравшись сквозь ненавистное сияние, сквозь крошащую кости боль, он скользнул в этот сладкий, хаотичный поток подсознания и оказался внутри…

…Пасть, открывшаяся под ногами, засосала край моей штанины, а руки у меня были заняты – я разбрасывал старой деревянной битой наползающих Теней. Лиса развернулась, подбежала ко мне (я удачно сбил тянущиеся к ней чёрные лапы) и, обхватив меня руками так, что я почувствовал её горячее тело сквозь служащие нам одеждой мешки, резко опрокинулась на спину. Штанина лопнула по шву, тут же исчезнув в жадном зёве. Я вскочил, и, найдя свободной рукой тонкие пальцы, потащил её по мостовой, в сторону убежища.

…Мы счастливо хохотали, за надёжной стеной старых бархатных штор, закрывших по периметру старый чердак. За тканью слышались плач и вопли, но мы, освещённые зелёным светом её поясного фонаря, всё продолжали смеяться. От ужаса и облегчения.

…Сил не осталось, и мы повалились прямо в пыль, обнявшись и продолжая смеяться. Я зарылся носом в её пахнущие соломой волосы и обнимал тёплое, живое тело всё крепче. Мы как-то не обратили внимания, поначалу, что на ней только бессовестно короткое платье, а мои штаны почти полностью съела мостовая. Когда поняли это, наши губы уже жадно искали друг-друга, а руки скользнули вниз. Мои – под её короткое платье. Её – в то место, которое раньше прикрывали штаны. Была ли это просто потребность в разрядке, после пережитого страха? Животный инстинкт? Не знаю. Что бы это ни было, я был благодарен за это, ведь, когда её податливое тело извивалось в моих руках, а стоны ласкали уши, я, впервые за долгое время, почувствовал, что и правда жив…

…но, стоило мне оказаться здесь…

… Пасть, открывшаяся под ногами, засосала край моей штанины, а руки у меня были заняты – я разбрасывал старой деревянной битой наползающих Теней. Лиса развернувшись, побежала ко мне, но (Я ПРОМАХНУЛСЯ!) её сграбастали жадные, искривлённые пальцы ближайшей Тени и бросили на мостовую. Её крик становился всё тише, по мере того, как новые и новые призраки падали сверху, пытаясь добраться до жизни и тепла сквозь её рвущуюся кожу…

…Мы счастливо хохотали, за надёжной стеной старых бархатных штор, закрывших по периметру старый чердак. За тканью слышались шепотки и шорохи. Внезапно, шторы перед нами раздвинулись в стороны и глаза резанул свет искрящих софитов, направленных на сцену. В огромном зрительном зале, поднявшись с поеденных молью кресел, нам аплодировали разлагающиеся мертвецы. Мы поклонились. Кланялись, раз за разом, пока эта гнилая толпа поднималась к нам…

…Сил не осталось, и мы повалились прямо в пыль, обнявшись и продолжая смеяться. Я зарылся носом в её пахнущие соломой волосы и обнимал тёплое, живое тело всё крепче. Мы как-то не обратили внимания, поначалу, что на ней короткое платье, а мои штаны почти полностью съела мостовая. Когда поняли это, наши губы уже жадно искали друг-друга, а руки скользнули вниз. Мои – под её короткое платье. Её – в то место, которое раньше прикрывали штаны. Была ли это просто потребность в разрядке, после пережитого страха? Животный инстинкт? ГОЛОД? ЖАЖДА? НЕ ЗНАЮ, Я БЫЛ БЛАГОДАРЕН, ЗА ВКУС ЕЁ КРОВИ НА ГУБАХ! ЗА ТЕПЛО ВНУТРИ РАСПЛАСТАННОГО ТЕЛА…

…Женщина кричала во сне. Пробуждающийся разум выталкивал меня обратно в комнату со светящимися нелюдями и испуганными детьми. Уже проваливаясь сам в себя, истаивая, как туман под солнцем, я успел лезвием мысли расписаться на фасаде её сознания: «ИДУ ЗА ТОБОЙ!»

На следующий день, проснувшись, я оказался в комнате один. Керосиновая лампа давно погасла, а оборудование на столе просвечивало пустыми внутренностями, будто какая-то тошнотворная глубоководная рыба с прозрачным брюхом. Тело ломило, в воспалённых глазах перекатывались песчинки. Я провел рукой по лицу и почувствовал, что что-то изменилось. Но поверив сперва, я снова прикоснулся ко лбу. Ожог исчез! Калейдоскоп мыслей закрутился в голове: Я свободен? Болен? Может, мне вообще всё это привиделось?

Галлюцинация? Только внимательно осмотревшись и впитывая гнилую реальность покрытого прелыми опилками пола, отсыревших обоев и остатка химической вони, мне снова удалось напомнить себе где я и как тут оказался. Даже, если Звонарь мне привиделся, дальнейших планов это не меняло. Я ещё раз потёр лоб, удивляясь новым, пробороздившим его глубоким, грубым, неровным морщинам, и поднялся, подтянув к себе одежду. Запалив одну из спиртовок, я нашёл на столе металлическую миску, которая показалась мне чище остальных и, зачерпнув воды из стоявшей в углу деревянной кадки, извлёк из мешка жестянку с кофе. Крепкий, до черноты, горький напиток позволил мне слегка прийти в себя. Решив, что сидеть и ждать не имеет особого смысла, я отдёрнул дверь-одеяло и вышел в коридор.

Тут мало что изменилось. Из трещин в стенах проклюнулось ещё несколько поганок, создающих тревожный багровый полумрак, превращающих дверные проёмы в (МАНЯЩИЕ) пугающие провалы в темноту. Я прошёл в тупиковый конец коридора и воспользовался прорубленной в полу ямой. Вернулся и только сейчас заметил две фигуры вдали, у входной двери. Вчерашний старик сидел на досках, откинувшись на стену и, слегка постукивая затылком по штукатурке, неразборчиво бормотал: «Ну, а если действительно? Смысл… Есть? Да, должен! Должен…!». Над ним склонилась женщина, судя по коротким, чёрным, слегка поредевшим, волосам та, которую я мельком видел вчера. Она пыталась поймать блуждающие старческие ладони и втиснуть в них кусок плесневелого хлеба, но старик этого даже не замечал. Наконец, утомившись, Жвачка просто положила хлеб рядом, прямо в пыль и пошла по коридору в мою сторону. Разглядев (СИЛУЭТ В КРАСНОМ МРАКЕ) меня, на секунду замерла, испугавшись, и легонько вскрикнула. Потом, видимо узнав, потихоньку пошла дальше. Я чувствовал шёлк интереса в её взгляде. Он приятно щекотал кожу. Не дойдя до меня несколько метров, она, отведя глаза, шмыгнула в одну из дверей слева. Я пошёл за ней. Меня манил запах…

Открыв дверь, я на секунду зажмурился. Комнатка с единственным плотно забитым окном, чуть больше той, что занимал Хорь, была неожиданно ярко освещена. На полу, на полках шатких этажерок, на покосившемся столе сгрудились разномастные тарелки и миски, наполненные грибами, разной степени яркости: от почти уже угасших, до режущих глаза. Густо пахло плесенью, гипсовой пылью и, будто, духами. Само помещение представляло собой забавную пародию на будуар. Рассохшееся трюмо с рваными осколками зеркала в раме, освещённое несколькими сальными свечами; обрывки бархата, на манер штор висящие над глухо заколоченным окном; потёртые, ломаные и грязные гребешки, пудреницы, зеркальца и прочий бесполезный мусор. Женщина стояла посреди комнаты, стянув на спине платье из мешковины так, что оно плотно обхватило слегка располневшее тело, и ловила своё отражение в разбитом зеркале. Она быстро повернулась, когда я вошёл. В глазах снова мелькнул лёгкий испуг, смешанный с интересом. Она не была особо красива. Покрасневшие, усталые глаза, загрубевшие пальцы. Но голос (ХОЧУ!)! Он журчал, как ручей по хрусталю:

– О, привет… – она расправила платье. – Ты Рейдер, да? Кот?

Я уже открыл рот, чтобы ответить и поблагодарить за перевязку, но… Стоило затхлому воздуху коснуться моего языка, я уже знал всё. Даже то, чего она сама не знала (НЕ ХОТЕЛА ЗНАТЬ!). Аромат кориандра, старой сукровицы и цедры… Она была вкусна, по-своему. А я (ГОЛОДЕН!) мог отдать этому должное. Ей не нужны были слова, даже если она думала по-другому. Я шагнул вперёд и грубо толкнул её в грудь, заставив удариться о край трюмо. Несколько светящихся мисок опрокинулось и стало на пару тонов темнее. Она открывала рот, чтобы (УМОЛЯТЬ!) закричать, но мои пальцы уже сдавили её горло, гася звук. Она задёргалась, пока я не нашёл взглядом её глаза. Тело под моей рукой слегка расслабилось. Я ненадолго ослабил захват, чтобы дать ей подышать, а потом, схватив ещё сильнее, приподнял колено и почти посадил её на него. Она прерывисто выдохнула, и я заставил её ёрзать взад и вперёд, чувствуя, как моя штанина становится мокрой, а вкус её (СЛАБОСТИ!) желаний усиливается.

Я давал ей вдохнуть, когда она уже почти теряла сознание, а ладони на моих плечах начинали слабеть, а потом продолжал, напитываясь чужими возбуждением и беспомощностью. Тут её бёдра сжали мою ногу, и она несколько раз вздрогнула, безмолвно открывая рот и пытаясь вдохнуть. Я вздёрнул её вверх, посадив на зашатавшееся трюмо, грубо раздвинул сжатые ноги и вошёл. Сильно. Грубо. Я двигался всё быстрее, пока она пыталась то оттолкнуть меня, то прижать к себе. В глотке клокотал рык, а по подбородку потекла нитка слюны. Изредка я вспоминал, что нужно дать женщине подышать (ЗАЧЕМ?) и расслаблял пальцы. Наконец, я почувствовал облегчение, внутри будто лопнула струна. Я наконец зарычал и впился зубами (КЛЫКАМИ!) в её плечо, прокусив платье и кожу, чувствуя вкус (ЖИЗНИ!) крови. Когда меня перестало корчить, я отошёл, с лёгким сожалением разжав зубы. Жвачка, с рассеянной улыбкой и дорожками от слёз на грязном лице, сползла на пол сломанной куклой и жутковато склонила голову к плечу. Рваный укус на плече кровоточил (ММММММ!), но был не особенно серьёзной раной. Она что-то немелодично напевала, совершенно перестав обращать на меня внимание. А я… Я был в ужасе, не понимая, что только что со мной творилось. Я будто жрал её эмоции. Гремучую смесь из вожделения и страха. И это было (ПРЕКРАСНО!) прекрасно… И тем более пугающе.

В панике я выбежал в коридор и, игнорируя высунувшиеся из некоторых других дверей лица, быстро прошёл в комнату Хоря. Того ещё не было. Я сел на свой плащ и, обхватив руками раскалывающуюся от (СЫТОСТИ!) боли голову, застонал. «Что со мной, бл**ь, творится?!» На губах ещё пульсировала кровь.

Глава II Uncanny Valley (Эффект Зловещей долины)

Хорь вернулся через пару часов, тяжело отдуваясь под тяжестью деревянной коробки и трёх расползающихся по швам мешков. Сбросив их на пол в слой трухи, он опустился рядом и глубоко задышал, периодически утирая кровь из свежего пореза на щеке:

– Дерьмовый обмен вышел, – он сграбастал мою чашку с давно остывшим кофе и с наслаждением выпил, похрустывая гущей на редких зубах. – Хорошо, что пару парней взял с собой, некоторые не умеют честно торговаться. С твоим вечно скалящимся другом было легче.

Он вздёрнул своё худощавое тело с пола и стал разбирать мешки, заваливая стол и пол разными видами грибов, какими-то банками, сухарями и мутными, непрозрачными бутылками. Я всё ещё был немного не в себе и вслушивался. Не столько в то, что говорил меняла, сколько в лёгкие шепотки, которые возникали и (ПЕЛИ!) дразнили меня где-то на грани слуха. Мне всё казалось, что кто-то легонько скребётся (ЛАСКОВЫМИ!) назойливыми когтями во внутреннюю стенку моего черепа. Ощущение тайны, которую я вот-вот разгадаю, стало просто невыносимым. Оно…

–…свихнулся совсем. Эй! – скрип чужого голоса вернул меня обратно в реальность вонючей комнаты, заставив внутренне застонать от разочарования. – Ты меня слушаешь вообще?

– Ну. Звон скоро… Отвлекает… Кто там свихнулся? – я постарался придать лицу скучающее выражение, но сам занервничал, снова пытаясь найти объяснение тому, что случилось с Жвачкой.

– Да Комар. У двери который дежурит. Старый он уже, я его потихоньку подкармливал, пока он щеколду был способен дёргать. Теперь сидит, нудит чего-то. А, чего там! Все там будем. Такими. Пускать слюни и не париться, хорошо же?

Я только неопределённо пожал плечами. Что-то при мысли о старике-привратнике щекотало голову. Но… Не помню (НЕ ХОЧУ!).

– Хрен с ним. Пора поговорить. – я поудобнее устроился на плаще стал ждать.

Хорь глянул на разбросанные вещи, поскрёб лопнувший нарыв на голове и, махнув рукой, уселся напротив на притащенную коробку:

– Уверен? Скоро зазвенят колокольчики и…

– Боишшшься? – я оскалился, но на менялу, в отличие от остальных, это не произвело ни малейшего впечатления.

– Ага. Чувствуешь – пол мокрый? Зассался прям весь. – он сплюнул. – Ладно, раз так свербит – рассказывай. Но с тебя ещё причитается, не забудь.

И я начал говорить. Только вскользь упомянул о своём безумии (совсем промолчать нельзя было, наверняка Хорь знал от кого-то из наших). Ни словом не обмолвился ни про появление Звонаря, ни про Хряка с Лисой, ни про свой неудавшийся поединок. Просто, как можно быстрее перешёл к появлению Озарённых. К (СЦЕНАРИЮ) ужасу и хаосу в Шпиле. К похищению детей и Лисы. К Хряку и нашему пути сюда. «Да, не дошёл, жаль, но он ранен был, а я и сам с трудом добрался. Жаль, да, хороший рейдер был. (БЫЛ! ХА! И ЕЩЁ ГДЕ-ТО ЕСТЬ!)»:

– В общем, мне нужны Озарённые. Их главный говорил про Храм. Ты же с ними торгуешься, наверняка должен что-то знать и…

Хорь, который как-то странно трясся последнюю минуту, вдруг прыснул, обдав меня кислой слюной и заливисто захихикал. Я (нервное, видимо) засмеялся вместе с ним. Так мы и смеялись, и ни один не мог перестать, пока воздух не смялся гармошкой под действием Звона и не застрял в глотках. Мы синхронно подняли руки к вискам, в них словно вкручивали по ржавому шурупу, и заскрипели зубами. Грибы, будто в испуге, поутухли, потом снова засветились, но как-то слабее, прерывисто. Звон потихоньку затихал, оставляя на потяжелевших мыслях кровоточащие ссадины. Хорь подполз к выходу, отдернул одеяло и выглянул наружу, чтобы убедиться, что всё тихо. Я слышал (СЛОМАННЫЕ МЫСЛИ) нестройные песенки, которые начал громко распевать привратник, шатаясь по коридору. Меняла покрутил пальцем у виска и вернулся. Уселся на коробку и обхватил ладонями тощие плечи. Он вздрагивал, а глаза испугано бегали. «Это всё от Звона. Странно. А я не чувствую.». Наконец, глубоко вдохнул и снова заскрипел:

– Дай я себе проясню, Кот. Ты. Один. Хочешь найти определённое место в Городе, в котором никто не может точно сказать, куда, после следующего Звона, будет вести соседняя улица.

Место, даже если ты его найдёшь, набито психами от религии, которые забили в фарш всю твою банду и, по слухам, ещё херову гору народа.

В этом месте с кровожадными святошами ты хочешь найти свою бабу, если она жива конечно, и десяток молокососов. И увести их через полный кошмаров Город, куда-то.

А теперь скажи, только честно. – Он дёргано улыбнулся, сверкнув зубом сквозь язву на губе. – Ты еба***ый? Потому, что у Комара вон, больше шансов прожить ещё несколько циклов. Даже если он меня совсем за**ёт песенками, и я его выставлю. Он, по крайней мере, сам не ищет где бы сдохнуть. (НЕУЖЕЛИ?)

– Мне только…

– Нет. Сами лоханулись. Все, кто на улицах трётся, знают, что Озарённые – мутные и опасные сволочи. И я знаю. Но торгуют они честно, а больше меня, извини уж, не *бёт. Бабу твою жалко, сочная она да, была. Детей? Да срать я хотел на детей. Какой от них толк? Только жрут. Так что зря ты припёрся. Пережди Звон, заплати за ночлег и вали. Удачи тебе и всех благ. Да и всё равно, не знаю я нихера. – и он опять, только теперь тихо, нервно, захихикал.

Хотелось (ПЕРЕГРЫЗТЬ!) вцепиться ему в горло. Звон обострил чувства и я (ЗНАЛ!) ощущал в его мозгу тонкую, медовую, вкусную ниточку нужной мне информации. Покрытую мутной, толстой плёнкой злорадства, страха и безразличия. Я сразу понял, что даже если отдать ему всё, что есть, включая артефакты, он ничего путного мне не расскажет. Он упивался моей злобой. В чём-то (НЕ-А) мы даже были похожи. Только я приобрёл вкус к чужим эмоциям из-за (ПРОСВЕТЛЕНИЯ) перекроенной Звонарём головы, а он просто был психованный садист. Что-ж. Придётся, похоже (ПЫТАТЬ) пытать засранца.

Я улыбнулся ему снова, чувствуя, как зелёные отсветы плесени гладят мои острые зубы и пересечённый морщиной лоб. Он осёкся, и мерзкое хихиканье густой, испуганной толпой забилось в горле, боясь выйти, когда я засмеялся в ответ. Смех был тихий, и я всё пытался подстроить его в такт бившемся (В ГОЛОВЕ) за стенами шепоткам искажённой реальности. Пока он не зашелестел так, как мне хотелось. Хорь медленно сползал с ящика на пол, пытаясь оторвать от меня взгляд, и не мог. Стены комнатушки задрожали. Я чувствовал, что ещё чуть-чуть, и они откроют глаза, как снаружи и наполнят весь дом безумием. Но нет, такого я пока (НЕ МОГ) не хотел. Каким-то, корчащимся от ужаса и отвращения, осколком сознания, я, будто со стороны наблюдал, как поднимаюсь с пола, подхожу к сжавшемуся в комок меняле и хватаю его за шею, так, что мою ладонь обжигает гной из украсивших её язв.

– А ты хорошо подумал, радость моя? – Я продолжал улыбаться. – Я ведь и разозлиться могу, а холуи твои, – я многозначительно глянул в сторону коридора. – поверь, ничего не услышат. Да и терять мне, кажется, уже нечего.

Тощая, сильная фигура только задрожала. Пол теперь, действительно стал более мокрым. Я почувствовал, что облизываюсь в предвкушении. Кровь Жвачки, остававшаяся на подбородке, попала на язык и я увидел (ПОПРОБОВАЛ НА ВКУС)…

…Они меня нашли. Назвали Жвачкой. Говорят – потому, что я к ним будто прилипла, когда они меня несли. Смешно…

…Дядя Хорёк сегодня был красивый. Он как-то почистил одежду и повязал на шею белое полотенце. Тётя Галька тоже принарядилась, хотя она и так самая-самая красивая в нашем доме. Все собрались в коридоре, в конце которого была установлена странная штука из дерева и жести. Никто не знал зачем, но всем, и мне тоже, казалось, что такая нужна. Так что мы собирали её последние два цикла. Они, мои новые дядя с тётей, стояли перед ней, держались за руки и обещали друг-друга любить. Я, почему-то, расплакалась…

…Дядя сегодня пришёл из рейда довольный. Подарил мне складное зеркальце и сказал, что я уже большая и скоро смогу ходить с ним за находками. Скорее бы. А тётя Галька уже два цикла какая-то дёрганая. Ну, больше, чем обычно…

…Дядя сегодня собрал всех в большой комнате. Принёс стол и поставил на него две квадратные бутылки. Он сказал – у них будет ребёнок. Все сначала молчали, а потом начали кричать и радоваться. Дед Комар объяснил, что ребёнок, которого не нашли, а чтобы он родился – большая редкость. И большая радость, ведь люди начинают чувствовать, что Город за стенами не всё у них отнял. Не знаю, я не была снаружи после того, как дядя Хорёк меня нашёл, а внутри у нас мне нравилось. Только страшно было всё время. Особенно, когда Звон. Потом все принесли кружки и попили из бутылок. Мне тоже дали чуть-чуть. Гадость. И голова потом болела. Но стало не так страшно…

…Хорёк сказал, что у меня теперь сестрёнка. Он показал мне её. Ребёнка назвали Солнышко, хотя никто не знал, что это, но всем нравилось. Он сказал, что я её старше на целых двенадцать лет и должна ей помогать во всём. Тётя лежала на кровати, а дядя дал ей выпить какого-то серого порошка с водой. Она сначала просила ещё, но потом уснула. У неё что-то с волосами стало. Дядя отправил меня в комнату, не дал посмотреть, сказал, что скоро колокольчики зазвенят…

…Хорёк с Комаром спорили. Негромко, но моя комната рядом, и я слышала. Он говорил, что тётю пора увести куда-то, что она уже не в себе и гниёт. Что-то про Пыль. Дядя злился, а Солнышко, ей уже где-то пол-года, сказали, плакала. Я потом пришла к дяде, когда он спал (на полу, возле ребёнка) и подняла на тёте одеяло. Я не закричала, но было очень страшно. На теле Гальки были чёрно-жёлтые пятна, которые плохо пахли, а руки и ноги привязаны к кровати. И волос почти не осталось. Я немного ослабила узлы, чтобы ей было не так больно, а-то из запястий уже кровь шла…

…Дядя сегодня ушёл в рейд. Сказал – на пару циклов, и чтобы я заходила иногда, вместе с Комаром, проверяла тётю и ребёнка. Я уложила Солнышко спать, перед Звоном, как дядя учил, и пошла к себе, взять еды. Когда вышла обратно, тётя Галька была возле входной двери. Я сначала обрадовалась, что ей лучше. А потом она отодвинула засов. И колокольчики зазвенели. Было больно и страшно…

…Дед Комар забежал ко мне, а за ним шли чёрные люди и плакали. Он захлопнул дверь (такая только у меня была) и занавесил её одеялом. Потом обнял меня и всё повторял, чтобы я закрыла глаза и не боялась. А я боялась. За стенкой засмеялся ребёнок. Потом закричал. А потом стало тихо. Только за дверью плакали чёрные люди и иногда вскрикивал кто-то из соседей…

…Дядя Хорёк сегодня вернулся. Как же страшно он кричал…

…Подходила к дяде. Он не разговаривает со мной. У него выпадают волосы и он начал гнить. Только смеётся. Комар совсем плохой, почти всё время спит. Хорёк смеётся и говорит, что застенная жуть его состарила. И еды нет…

…У дяди много вещей в комнате. Сегодня Мышь приходила попросить еды. Он её побил и выгнал на улицу. И закрыл дверь. Она стучала и кричала. А потом колокольчики зазвенели…

…Я совсем голодная. К дяде Хорьку (его теперь Хорём зовут) приходят люди, приносят вещи, о чём-то разговаривают. Решила попросить еды у огромного дядьки с добрыми глазами, когда он уходил. Он долго смотрел на меня, потом спросил, где я сплю. Я показала ему комнату. Добрые глаза – ложь. Было больно и противно. Но еды дал. Те, кто потом приходили, тоже давали что-нибудь. После того, как брали. Потом и Хорь зашёл. Я не хотела, но он всё равно… Оставил хлеба. И складное зеркальце. Красивое…

– … лоханулись. Все, кто на улицах трётся, знают, что Озарённые – мутные и опасные сволочи. И я знаю. Но торгуют они честно, а больше меня, извини уж, не *бёт. Бабу твою жалко, сочная она да, была. Детей? Да срать я хотел на детей. Так что зря ты припёрся. Пережди Звон, заплати за ночлег и вали. Удачи тебе и всех благ. Да и всё равно, не знаю я нихера. – и он опять, только теперь тихо, нервно, захихикал.

– Ты тоже можешь поиметь с этого кое-что интересное. – в голове гудело, всё будто подёрнулось дымкой. Но теперь я откуда-то знал. Что говорить. И чем купить.

– Да? Что? Нимб героя? Медаль? Хи-хи, ага. Давай, заливай…

– Нет. – я подождал, пока гнилой человек передо мной перестанет смеяться. – Способ убивать Теней. И Расколотых. После Звона.

Он замер, на секунду воздух наполнила горчично-сахарная боль. И вдруг закричал на меня:

– Пи**ишь, Котяра! Нет такого способа. Я всё перепробовал! Эти твари всё у меня отняли! Ненавижу! Я пытался! Но их нельзя убить! После Звона только ужас и смерть! Теней можно, да, но до Звона или артефактами. А Расколотых ничем! НИЧЕМ! не возьмёшь. Только сжечь, но они тебя раньше сожрут! Серафимы могут, но они меня прогнали! Пи**ры! И…

– Расколотые не трогают Озарённых. Я сам видел. Они что-то жрут и светятся. А Маски их словно не видят. А дальше, – я пожал плечами. – Дело техники. И в их Храме наверняка можно узнать, что это за волшебная штука. Поможешь найти его, я попытаюсь выяснить. Или пошли со мной. Сам выяснишь.

Я откинулся спиной на мешок, расслабившись и (ВСЛУШИВАЯСЬ) стараясь абстрагироваться от (МУЗЫКИ) сводящих с ума стонов из-за заколоченного окна. Хорь задумался. Лицо его, постоянно дёргающееся, будто обмякло, а глаза заволокло багровым туманом. Я чувствовал, как из его давно перегнившей ненависти густо вырастает жгучий интерес и желание. Месть – лучший мотиватор (ТАК НЕЛЬЗЯЯЯЯ. ХА!)

– Слышал я слухи. – голос Хоря изменился. Визгливые нотки исчезли, а тембр стал глубже. Он нервно теребил ожерелье из «ключей» от пивных банок. Пара сделанных из них же серёжек оттягивали правое ухо. – Но да никто же ничего не видел толком. Но, если ты не врёшь… Вдвоём можно попробовать. Если даже кто-то один узнает, это ж… Можно их всех, под корень! Вывести. А эти пед*ки молчат…

– Ну? – Я начинал терять терпение. – Давай решай уже. Ты не единственный меняла в округе, просто самый опытный. Но я могу и к другому кому сходить…

– Нет! Я согласен! Но дай мне цикл или два, нужно собраться и кое-что закончить. А пока, давай это… – взгляд его стал заискивающим, в нём появился расчёт, – давай выпьем. За Свору эту твою. Эх, Хряка жалко, столько он у меня Пыли накупал. (АГА! ЖАЛКО! ТАААК ЖАЛКО!)

– Ну давай. Только не этой твоей сонной бурды. – я, скривившись, кивнул на стол с оборудованием.

– Нет-нет. Погоди, есть тут у меня… – он засуетился и выкопал из груды ветоши в углу большую квадратную бутылку, наполовину полную прозрачной янтарной жидкости. – Вот! – он ликующе встряхнул её. – Осталось со… Старых времён. Всё равно не спим, а так и Звон легче пройдёт, да?

Он выудил откуда-то пару стаканов, протёр их какой-то тряпкой (они, по-моему, стали только грязнее) и разлил. Мы пили неплохой виски почти в тишине. Только Хорь иногда начинал что-то сонно бормотать, а я ловил себя на том, что подпеваю крикам снаружи. Я пытался понять, проанализировать то, что со мной происходит в последнее время. Внезапные озарения. Провалы в памяти. Странные голоса. Будто не мои эмоции. Неизменными остались только чувства, которые вызывали во мне мысли о Лисе. Да и то. Они стали какими-то жадными. Пурпурная моя к ней любовь, несчастная и обречённая (ведь мы и сами были несчастными и обречёнными) окрасилась багрянцем, будто под светом городской луны. Стало легче, ушло чувство безысходности, но как-то… Не знаю. Любовь будто стала жестокой, жадной. И нравилась мне всё больше.

Потом, после ещё пары стаканов, мои мысли переключились на Звонаря. Где этот больной ублюдок сейчас и чего он всё-таки хочет? Почему перестал показываться? Не то, чтобы я конечно скучал. Но всё равно. Видимо всё идёт по «сценарию», каким бы он ни был.

– С-слушай, Кот. – Хорь сполз с ящика и упал рядом со мной на плащ, заставив брезгливо отодвинуться от гниющего плеча. – А ведь ты мне до сих пор должен!

Я вопросительно поднял бровь, заставив его замахать руками:

– Не, ты не подумай. О деле мы договорились. Но, ты ж вылечился, пожил у меня. Опять же, Жвачку ведь попользовал, да? А я её вырастил, считай.

– Что ты хочешь, гниль? – упоминание о Жвачке, почему-то, вызвало у меня жгучую неприязнь к сидящему рядом человеку. Тварь! Вырастил, значит, да?

– Да мне бы это… волосы… – дрожащим голосом прошептал он прямо мне в ухо.

– Чего?!

– Волосы твои, говорю, хочу! Отдай, а? Ты-то вон, свежий, не гнилой ещё, они у тебя крепкие. Я и у Лисы предлагал купить, пока не сгнили, но она не дала, да. – голос его приобрёл кисловато-умоляющий привкус. Маниакальный. – А я ж не для херни какой, мне только верёвочку сплести, крепкую! Здесь же всё – труха: верёвки, ткань, ремни. Рассыпается, рвётся! А мне нужна для… Кое-чего. И идти будет легче, может и Расколотого получится прибить какого-нибудь, гниду…

Его заискивающие, кислые ужимки и нытьё заставили меня брезгливо скривиться. Несколько минут назад передо мной сидел почти сгнивший заживо от злобы, полубезумный, бессовестный, но сильный человек. А сейчас, когда его, видимо, догнала навязчивая идея, он превратился в хнычущую тряпку. Да и волосы? Срезать косу, заплетённую Лисой, хранящую память её прикосновений и отдать этому мешку с гнильём? В эти изъеденные гнойниками пальцы?! Да как этот… Смеет даже?!

«С другой стороны, (голос в моей голове прозвучал неожиданно холодно и разумно, мгновенно остудив вскипевшую было ярость) это может стать лишним крючком. Доверять такому типу опасно, как бы честно он не вёл дела. Но. Если он…»

– Волосы значит, да? – Я вывернулся из обвившей мои плечи худой руки и встал, наслаждаясь мольбой в мутном взгляде. Перебросив плотный жгут волос на грудь я покачал завязанным синим шнуром кончиком, заставив сузившиеся зрачки Хоря прыгать слева направо. – А что взамен? Так ведь ты дела делаешь?

– Да что хочешь, Кот, Котяра! Пара ножей вот хороших есть, жратва всякая, стимуляторы, из алкашки осталось кое-чего. Что хочешь!

– Ножей у меня хватает, жратва… Нам вместе идти, жрать одно будем. Да и остальное. Нет я хочу… Слово.

– В чём? – Хорь словно подобрался. Я, чтобы не упустить, снова покачал волосами, пока в его гнилые глазки снова не вернулась жадность и мольба.

– Что мы идём на дело вместе. Что не предашь, поможешь во ВСЁМ, что обещал. Будешь делать, что я скажу. В целом, то же самое, о чём мы договорились. Но рассматривай это, как дополнительную гарантию. – с этими словами я достал нож Улыбаки и приложил к основанию косы. Хорь аж застонал от вожделения и торопливо покачал головой:

– Хорошо. Слово! Слово даю.

– Слышал! – я начал, морщась, пилить волосы. – Город сам забирает тех, кто нарушил слово (ДА!). Помни об этом.

– Да-да! Хорошо! Дай сюда! – потеряв терпение, Хорь подскочил с пола и, выдрав из моей головы последние недопиленные волоски, трясущимися руками схватил косу, больше похожую сейчас на грязную верёвку, чем на волосы. Не обращая на меня больше ни малейшего внимания, он просеменил к столу, подгрёб поближе светящуюся плесень и достал из-под стола какие-то склянки и странной формы деревяшки. Бормоча себе под нос, меняла начал переплетать волосы, смазывая их чем-то похожим на смолу. Не смотря на алкоголь и приступ истерии, руки его двигались удивительно чётко.

Я сел обратно, проведя рукой по неровно обрубленным остаткам волос. Наблюдая за работой Хоря, я всё вспоминал, сколько времени каждый вечер Лиса тратила, чтобы заплести меня. Смешно ругалась, что я опять весь изгваздался в рейде, что она меня такого бросит и, с горя, уйдёт к Скунсу. Мы смеялись, когда я говорил, что не настолько плох (Скунс получил прозвище за… Понятно в общем). Меня захлёстывала пьяная истома и щемящая, грустная нежность. Я готов был отдать всё (И ВСЕХ), лишь бы рыжая снова оказалась рядом. Нежность плавно переросла в тоску. Та – в злость на себя, что не уберёг. Злость на себя – в злость на Озарённых. А потом вообще на всех. В мозгу, усиливая смятение, снова забились голоса Города. Они требовали действовать, украсить улицы. Хотели крови, боли, наслаждения и сумасшествия…

Это становилось невыносимым. Я залпом допил оставшийся виски и, от Хоря сейчас всё равно никакого толку, ушёл в соседнюю комнату к всё ещё беспамятной Жвачке. Пользуясь её телом раз за разом, я напитывался, как пиявка, оживающими в её памяти картинами бесчестья, страха и предательства. Мне становилось легче. Своя тоска уходила, вымещаемая чужой.

Лиса

Идти всё тяжелее. Озарённые отдыхают, когда хотят, и отправляются дальше, когда хотят. Звон, не Звон там. Устала. Розочку я последний отрезок пути, почти несла на себе. Малышка совсем обессилела от горя – в прошлом переходе мы потеряли Воробья. Город всех нас сводил с ума, даже детей, которые обычно были менее восприимчивы. Вот и Воробышек. Мы шли гурьбой в середине редкого круга этих светящихся уродов, а я не могла за всеми уследить! И вдруг он засмеялся и побежал! Выбежал за круг, прямо в Расколотого. Тварь огромная, похожая на ком постоянно двигающихся чёрных ниток, на которые в беспорядке навешаны куски фарфора, тут же оплела мальчика. Нити вгрызлись в него, как ножи, вздёрнули тоненькую фигурку вверх и стали резать. Медленно. А он всё смеялся. После этого нас всё-таки завели в ближайший дом отдыхать. Яков подошёл ко мне и сильно ударил в живот. А я почти не почувствовала даже, так отупела от ужаса. Попыталась объяснить, что нам нельзя идти во время Звона, мы все свихнёмся, но он не слушал. Просто дал мне верёвку и сказал, чтобы я привязала детей к себе и завязала им глаза. А меня пока спасают очки. Два круга чёрного стекла на кожаном ремне. Мне Котик как-то подарил. Сказал – я в них смешная. В них почти не видно ничего, темно же. Но это и хорошо, иначе я бы тоже свихнулась уже. А так легче. Ещё бы уши заткнуть…

Сегодня отдыхать устроились раньше, эти уроды тоже устают. Дали нам на всех пакет сухарей и фляжку с водой. Покормила детей, сама не хочу, кое-как уложила их на деревянном полу. Они мёрзли, боялись, но старались не плакать – нескольких уже избили за это. Тени бродят прямо здесь, рядом и ноют. Уроды эти святые уселись вокруг и поют свои жуткие гимны, от которых корчи бьют. Эх, мне бы хоть маленький ножик! Но нельзя, у детей только я осталась. Хотя нет! Я слышала, я знаю, что моего Котика они не нашли! Пусть бы он убежал, нам не поможет всё равно, а так хоть жив, и мне будет немножко легче. Вру, конечно. Я же девочка, глупая, мне хочется, чтобы пришёл и спас, как в сказках. Но вокруг не сказка, а кошмар. И вот – лежу и плачу, Розочка меня обнимает и тоже плачет во сне. Так и уснули.

Счастье во сне. Котик здесь, был со мной, потом во мне. Пыталась сказать ему, что не надо за мной идти, а он меня только целовал. Потом стало страшно. У него на лбу морщина глубокая и под глазом – их раньше не было, и он… Пугал меня. Так же что-то ласковое говорил, а у меня – ужас, бежать хочу, а двинуться – никак, и сказать ничего и закричать не могу. А он меня за грудь берёт, а у него когти. Больно, а он смеётся, говорит, что меня не бросит, даже из-за Хряка. И ещё больнее от этого, от воспоминаний об этом уроде как бритвой по нервам, надеюсь его убили эти. И Кот покусывает меня за шею, как мне всегда нравилось, а я чувствую, как в горло кровь бежит, и дышать не могу. И шепчет мне на ухо что-то….

Просыпаюсь и кричу: «…ЗА ТОБОЙ! ИДУ ЗА ТОБОЙ!»

Дети, хорошо не проснулись тогда. Меня снова ударил один из белых, и истерика отпустила. И вот уже два цикла мы снова идём. Не могу спать. Закрываю глаза, а в темноте эти же слова кровоточат, будто мне их вырезали на веках. Кот, Котик, Киса моя, родной мой зверь, не ходи за мной… Как же страшно…

Ещё цикл Хорь собирал всё необходимое по окрестным менялам, а я мучился от ожидания. Наконец, незадолго до Звона, он вернулся с ветхим мешком и злой, как чёрт. Достал из него какие-то склянки и напихал их в свой походный рюкзак:

– Всё! Готово. После Звона – выходим. А сейчас я – спать.

И завалился в опилки, прямо на пол. Я уже перебрал свои вещи, повязал на руку кулон, телефон – в карман и распихал по петлям, которые сегодня весь день мастрячил, ножи. Собрался в общем. И хорошо. Потому, что выйти по плану нам не удалось.

После Звона, когда я уже спал и видел кошмары, меня выдернуло в сознание обострившееся чувство… Неправильного. Я привык ощущать безумие, разлитое вокруг, но сейчас… Его запах (ВКУС) стал острее, будто где-то рядом находился целый колодец этого дерьма. Следуя за этим чувством, я вышел в коридор и огляделся. Выпростав из соседней двери искусанные в кровь (ОБЛАСКАННЫЕ) плечи, прямо на полу спала Жвачка. А дальше по коридору… Дальше, около входной двери, Комар подвывал:

– Да-да-да, пришли мои друзья. Старому Комару скучно – они и пришли! Посидим, поплачем друг-другу мы, в ночи, вечной ночи… – и распахнул дверь в Город.

Почти сразу, заглушив безумные слова, ему на лицо легла чёрная рука. Толпившиеся за дверью Тени начали вливаться в коридор. Штук пять навалились на старика, опрокинув его на пол, и тот закричал, но кричал недолго. Остальные пошли вперёд, некоторые, через почти незаметные трещинки, втекали в комнаты, а коридор за ними начинал корчиться и дрожать. Я метнулся обратно и от души пнул Хоря в бедро:

– Вставай! Бл*, вставай! Тени здесь!

Надо отдать ему должное, он мгновенно стряхнул с себя сон и, через мгновение уже был на ногах, подхватывая рюкзак. По коридору разливался плач и испуганные возгласы проснувшихся людей. Хорь принялся доставать что-то из-под стола и прохрипел:

– Окно! Выноси окно, тут выхода другого нет!

Я повернулся к окну – плотно пригнанному листу жести. Все инстинкты противились тому, чтобы пробивать ужасу ещё лазейку, но рядом (УЖЕ СОВСЕМ БЛИЗКО) вскрикнула Жвачка, значит времени почти не оставалось. Я взмахнул кулоном по кругу и, как масло, вырезал кусок металла. Хорь уже стоял рядом, но на мгновение мы оба застыли. Выпрыгнуть с первого этажа было невозможно: под окном, на мостовой пузырилась вязкая, мутная, черная лужа. Казалось-бы что-то такое банальное, но один взгляд на эту жидкость вызывал желание в страхе бежать. И это было ещё не всё. Какая-то гнусная пародия на надземный переход, сплетённая из ржавой колючей проволоки, присосавшись к окну круто уводила вверх, к безумной луне, а потом, закатывая пару спиралей, снова спускалась вниз, исчезая за стеной соседнего дома. Я повернулся обратно, увидел (у Хоря в руках что, АРБАЛЕТ?!), как падает одеяло, закрывающее дверной проём, открывая дорогу Теням и заорал замершему Хорю:

– Пошёл, бл**ь! Быстрее! – а сам стал рассекать Теней (НРАВИТСЯ?!) на куски, заставляя стоящих впереди рассыпаться пылью и обломками стонов, немного задерживая их продвижение.

Хорь, обдирая ладони, влез в металлическую пасть и, морщась от впивающихся в подошвы колючек, поковылял вперёд. Я, почти спиной вперёд, влез за ним и, отстреливаясь, с ужасом думал, как мы полезем по загибающейся отвесно вверх колючей кишке. А Теней было слишком много, на место каждой, которую я умудрялся подстрелить, вылезало две новых. Пока спасало только то, что полный лезвий коридор причинял им куда больше неудобств, чем нам. Они продирались вперёд, оставляя на шипах потёки и брызги похожей на нефть крови и орали всё громче. Но всё равно ползли, сволочи. Наконец, моя спина упёрлась в уходящую в небо стенку коридора, и я посмотрел вверх. Освещённый багровым светом луны и раскрашенный порезами и ссадинами, Хорь потрясённо смотрел на меня, прямо, как вбитый гвоздь, стоя на вертикальной стене. Я, по наитию, подпрыгнул вверх, уходя от тянущихся ко мне лап, и тут же рухнул на противоположную от него сторону. Чудом успел отдёрнуть лицо от колючего пола-стены, но шипы всё равно болезненно впились в грудь и бёдра. Нахлынуло ощущение дурноты, от стремительно сместившегося ощущения низа, но, только слегка позеленев, я быстро встал на ноги. Лицо Хоря было прямо перед моим, но для него мой пол был потолком. Так мы и пошли, стараясь не смотреть ни вверх, ни вниз, чтобы не видеть под ногами безумный горизонт и друг-друга, а потом – непроглядное, с красным бельмом луны, небо. Тени отстали, для них сила тяжести, почему-то, осталась прежней, хотя они всё равно старались ползти, насаживая чёрные тела на жадно скрипевшую, прогибающуюся проволоку. А мы продолжали идти, оставляя за спинами затихающий плач, накручивая сумасшедшие петли в воздухе и помечая стены клочками одежды и кожи. Мне было легче – толстая куртка спасала, а на Хоре была только кожаная жилетка, и он весь был покрыт кровью пополам со ржавчиной, но справлялся. Наконец, коридор, полный боли, пошёл вниз. Следуя за снова меняющейся силой тяжести, я описал спираль по внутренней стороне туннеля и пошёл рядом с Хорём. У него в руках действительно был взведённый арбалет, тетивой которому служила верёвка из моих волос, смазанная чем-то маслянистым. Стрела была кое-как заточенным куском тонкой арматуры, с повязанной на острие вонючей тряпкой. В ответ на мой вопросительный взгляд, Хорь, отдуваясь, пробормотал:

– Что смотришь? Я знаешь, сколько его делал? Пока деревяшки нашёл достаточно крепкие. Да и на тетиву, ну тут уж ты мне помог, да. Зато стрела летит быстрее пули, а тряпка хорошо горит. Пропитка же…

Туннель плавно принял горизонтальное положение и в разрывах проволоки снова, к моему облегчению, замаячила мостовая. Путь вёл за угол, вдоль истрескавшейся стены здания с, на удивление, застеклёнными окнами. К ним, изнутри, прижимались какие-то бледные, искривлённые рожи и жадные ладони. Я постарался не смотреть в ту сторону, в постоянно меняющихся гримасах мне чудились знакомые лица мёртвых друзей. Вместо этого я оглянулся и осмотрев доступную взгляду часть улицы понял, что от дома Хоря мы отдалились всего на пару кварталов – девяносто процентов пути бессмысленно извивалось в воздухе. Из-за поворота потянуло холодным, бесконечно терпеливым ожиданием. И бесконечно ненасытным голодом.

– Приготовься. – Хорь вопросительно посмотрел на меня. – Там что-то… Или кто-то есть.

Меняла встряхнулся, испуганный взгляд стал злым и цепким, и поднял арбалет. Мы повернули за угол. Коридор выводил на платформу, протянувшуюся вдоль боковой стены здания. Чёрно-белая выкрошившаяся плитка на полу, по бокам и сверху – металлическая сетка. И бьющий по психике диссонанс: коридор шёл по длине дома метров двадцать и заканчивался ведущей вниз, на тротуар лестницей, но внутри казался стремящимся в бесконечность, а лестница была где-то далеко-далеко. И наверху лестницы стоял Расколотый.

Внушающая дрожь фигура, почему-то, не смотря на расстояние, видимая крайне отчётливо не была особо страшной. Голый, чёрный, гладкий человеческий силуэт, похожий на трёхметровый манекен, без всяких признаков пола. На голове, справа, висел крупный кусок маски – удивлённый, огромный глаз и кусок щеки с уголком красных губ. Ещё один плавно проплывал по плечу, а третий примостился на бедре. Порождение кошмара ждало.

Я хотел было сунуться обратно и уже потянул Хоря за плечо, как вдруг за спиной раздался скрежет. Туннель за нами начал волнообразно сокращаться, сжимаясь, как кишечник. В нашем направлении неслась усеянная щипами стена колючей проволоки. Ругнувшись, я дёрнул замершего Хоря вперёд, и мы приземлились на платформу, чтобы, повернувшись, увидеть, что туннель исчез, а вместо него нам перекрывает путь всё та же ржавая сетка.

– Кот? А, Кот? Давай его убьём, а? – по подбородку менялы потекла слюна. – Пусть только поближе подойдёт.

– Нет, мы… – меня отвлекло странное ощущение в правой ноге. Болезненное. Нога уже по голень провалилась в чёрную плитку. Обе ноги Хоря стояли на белых и проваливаться никуда не собирались, как и моя левая. Но чёрная была будто вязкая слизь. Я дёрнул ногу, она не поддавалась. Пришлось опуститься на колено (на белую!) и разрезать шнурки на ботинке. Нога, наконец, высвободилась, а ботинок продолжил медленно погружался, пока совсем не исчез.

Хорь смотрел на медленно двинувшуюся к нам тварь и тошнотворно ковырял языком дыру в губе. Его фенечки из пивных банок, будто позвякивали в предвкушении.

– Нет! – я наконец избавился и от второго ботинка, чтобы было удобнее бежать. – Мы не будем рисковать. Он не спешит, так что просто уйдём.

– Куда?! – его ненависть была насквозь гнилой(ЭКСТАТИЧЕСКОЙ) и безумной(ВКУСНОЙ). – Мы отрезаны! Пути назад нет!

– Сейчас будет. – я размотал кулон и бросил полумесяц в сетку за нашими спинами, рассчитывая вырезать из неё кусок. Расколотый в отдалении, будто издеваясь, медленно опустился на колени и приложил ладонь к полу, ласково поглаживая выкрошившийся кафель. Коридор позади, уже раскрывший нам путь к отступлению, с болезненным скрипом вытянулся метров на десять, а плитки под ногами тошнотворно зарябили, с каждым мгновением меняя цвет с белого на чёрный и обратно. В разном темпе, без какого бы то ни было определённого ритма. Кроме маленького белоснежного островка под нашими ногами.

– Ты видишь?! ВИДИШЬ?! Он издевается! Ему и не надо спешить! Помоги мне уже! У нас один шанс!

Нога Хоря врезалась мне под ребро и я, завороженный чёрно-белым бешеным танцем, наконец пришёл в себя и встал рядом, приготовив подвеску и телефон. Кошмар смешно дёргаясь, будто марионетка, двигался в нашу сторону. Это гипнотизировало. Вот Хорь, засмотревшись, тоже начал неловко подёргиваться, стрела арбалета заплясала из стороны в сторону. В мои колени и локти будто вживили по маленькому моторчику. Суставы ныли, им хотелось (ТАНЦЕВАТЬ) гнуться из стороны в сторону (НА КРИЧАЩЕМ ВЕТРУ). В голове шумели голоса. Они снова нашёптывали мне все-все-все секреты. Нужно было только закрыть глаза, и тогда я бы услышал.

Тьма за сомкнутыми веками была успокаивающей, но что-то отвлекло моё внимание. Какой-то бьющийся клубок черноты, почти неразличимый здесь. Я потянулся к нему и меня затрясло. Все эмоции, что я (СЪЕЛ) чувствовал в последнее время в себе и других, будто обрушились на сознание водопадом. Негодование Своры, ужас Хряка, тоска Комара, страдание и жажда Жвачки, злоба Хоря, стыд и зарождающееся (ПОНИМАНИЕ) безумие Лисы… Всё это заглушило голоса и вернуло меня в реальность. Через тело будто пропустили ток. Бодрит(ДАААА).

Я открыл глаза. Расколотый уже преодолел половину коридора, а Хорь дёргался сломанной куклой, чудом не выронив из арбалета стрелу. На оклик он никак не отреагировал, продолжал корчиться и улыбаться, закрыв глаза. Тогда я выстрелил в Расколотого. Телефон привычно выплюнул острую бритву, и она бесследно утонула в чёрной груди. Кошмар на мгновение замер, и с ним замерло всё: еле заметно сокращающийся переход, пляска цветов под ногами… И Хорь. Но только на мгновение. Расколотый лениво почесал грудь и снова пошёл вперёд, и всё вернулось. Но Хоря уже отпустило.

– Бл*, бл*, бл*! – он выудил из штанов зажигалку и, несколько раз чиркнув, запалил смоченную какой-то дрянью тряпку. Ярко вспыхнувший огонь уставился прямо в грудь Расколотому. – Тут не увернёшься, гнида.

– П-па-па. – голос. Невнятный, как у совсем маленького ребёнка, только пробующего говорить. И пальцы Хоря окаменели на спусковой скобе. – Пааааа.

Из чёрной груди, пытаясь вырваться сквозь туго натянутую, как резина, кожу, проступило маленькое скривившееся личико и две детские ладошки. Искажённый ребёнок, внутри Кошмара, заходился в плаче. Хорь замер, а Расколотый снова зашагал вперёд. «Па», «П-па-пф», «Пааа»: билось внутри головы, а снаружи бил в виски приглушённый детский плач, растворяющий мысли и высасывающий остатки сил. Расколотый, будто рисуясь, рваными, изломанными движениями бросал своё длинное тело вперёд. Хорь глядел сквозь огонь на детское лицо и плакал. Я словно увидел его прошлого: дыры в губе не было, как и язв на лице. Чистый, умиротворённый, с густой шапкой чёрных кудрей, он закрыл глаза, а по щекам текли чистые, пахнущие бергамотом и лавандой, слёзы. Я был заворожен этим преображением, но внутри всё ещё бушевал шквал чужих (И СВОИХ!) эмоций, требующий действовать. Я заставил себя отвернуться и уставился в осколок маски с глазом. Расколотый замер, будто почувствовав во мне что-то неправильное, только продолжал корчиться в нём жуткий морок младенца.

– А вот х*й тебе, урод. – и я хлопнул снизу по ладони Хоря, лежащей на спусковой скобе.

Глухо хакнула тетива. Яркая искра понеслась по коридору. Визг. Жуткий визг бросил нас на стремительно выцветающие в серый плитки пола. Чёрная масса трёхметрового тела забурлила вокруг глубоко погрузившегося пылающего наконечника. Под кожей-резиной вспучивались пузыри, зубы, кричащие пасти, пальцы. Куски маски устремились к «голове» и сложилось, сплавилось в бесстрастное белое лицо, а тело Расколотого… Просто исчезло. В дрожащем воздухе прошелестел усталый вздох. А маска, сиротливо звякнув, упала на серый кафель.

Глава III Deja vu

Ржавый гвоздь, мерзко скрипя, оставлял глубокие, тут же зарастающие царапины на белом фарфоре. Хорь, высунув от усердия язык, выцарапывал на высоком лбу и щеках матерные слова. Он этим занимался уже часа два и не надоедало же.

– Престань, заколебал. – я поплотнее запахнулся в плащ и поёрзал на холодном полу, устраиваясь поудобнее. В изолированном подвальном помещении, где мы нашли убежище, пока не стихнет Звон, стоял дряхлый деревянный стол и несколько стульев, куски которых теперь весело полыхали прямо на бетоне.

– Да ладно, весело же. Кот, Кот прикинь, мы же Расколотого завалили! Кто ещё так может, а?! – он приложил маску к лицу и провыл глухим голосом. – Уууууу! Я – страх и ужас! Я..!

– Убери. Это. От. Лица. – что-то в моём голосе заставило его торопливо подчиниться, и он продолжил уже спокойнее:

– Да ладно тебе. Что такого-то? – Хорь снял с огня мятый котелок с чаем. – Унылый ты какой-то стал, Кот, раньше таким не был.

Я смотрел на его плавные, размеренные движения, пока он разливал чай, и удивлялся произошедшей перемене. Со времени побега прошло всего два цикла, но Хоря было не узнать. Этот сломленный, изъеденный злобой человек теперь был полон сил и энергии, и весел, пусть с оттенком истерии. Даже Звон, размеренно бивший в бетонные стены и заставляющий меня (ПРИЯТНО) болезненно морщиться, будто никак не влиял на его приподнятое настроение. Всё-таки, взяв у него стакан с бурой, пахнущей грибом водой, я, от греха подальше, подхватил и маску, запихав её в исхудавший мешок.

– А-то у меня столько поводов веселиться. Лучше скажи, куда мы так летим. Уже два дня в молчанку играешь.

Хорь снова загадочно улыбнулся. Действительно, за всё это время он так и не сказал мне, куда мы прём в таком бешеном темпе. Отделывался только общими фразами, мол, нам там помогут. Ну, может быть. По крайней мере, могут помочь.

– Да ладно тебе, Кот, я просто не хочу портить сюрприз. Там такое место – восторг! Тебе понравится!

– Что ж ты там не живёшь тогда?

– Да это. Того оно, странное. Те, кто остаётся – будто растворяются. Не узнают друзей, ни о чём не помнят. А мне нужно, понимаешь, нужно помнить! – на мгновение в его взгляде снова мелькнула ярость и горечь, но всего на мгновение. – В общем, это не объяснить. Сам увидишь.

– А кто нам там поможет, если все такие беспамятные?

– Да есть там парочка типов. Особенных, бл*. – он злобно плюнул в костёр. – Слышал о Серафимах?

Я задумался. Он уже второй раз упоминал эту загадочную группу. Даже в обществе полубезумных, ко всему привыкших, жителей Города, Серафимы проходили по разряду сказок. Легендарные, могущественные, внушающие ужас. Как Расколотые, но добычей расколотых были люди, а Серафимов – сами кошмары. Я всегда считал их выдумкой, призванной облегчить болезненное существование людей здесь. Всегда же приятно знать, что есть те, кто заставляет страдать тех, кто заставляет страдать тебя.

Словно в ответ на моё недоверчивое выражение лица, Хорь пробормотал, отхлебнув чаю:

– Да есть они, есть, не сомневайся. Просто мало кто их видел. Они и сами, по-моему, внимания не хотят. Ещё бы, бл**ь, живут, как короли. Ни Звон им ни по чём, ни Расколотые. Народ бы не понял.

– Я к ним ходил. – продолжил он тихо, после паузы. – После того, как… Когда лишился семьи. Дорого заплатил, чтобы меня проводили. Так эти уроды со мной даже разговаривать не стали. Сказали только, что я не такой, как им нужен. А я просто хотел знать, как отомстить…

– Ладно, допустим. – меня, почему-то, его переживания совсем не трогали. – И далеко ещё?

– Ёпть, Кошак, ты ж вроде опытный. – Хорь засмеялся. – Это ж Город, откуда мне знать? Но, кажется, близко уже. Цикл-два и дойдём, думаю.

Чай допили в молчании. Я снова завернулся в плащ, а меняла вытянулся прямо на бетоне, будто холод ему был ни по чём. До конца Звона оставалось ещё довольно времени, чтобы выспаться…

Лиса

…Неужели дошли? Наконец-то. По пути потеряли ещё двоих: одного из Озарённых, на прошлой днёвке, что-то утащило в тут же закрывшуюся дверь. Он задремал и не принял вовремя то, что они там жрут. Перестал светиться, и бам! Только запертая дверь и крики из-за неё. Ничего приятнее в жизни не слышала. Остальные даже не обратили внимания, по-моему. И Свечку ещё потеряли. Она наступила на какую-то чёрную дрянь и сразу, завопив, провалилась по пояс. Я держала привязь, на давая девочке погрузиться, пока Яков не перерезал верёвку. Крик сразу пропал в чёрном омуте. Меня опять избили. Но не сильно, похоже у них заканчивалось средство для света, и они спешили.

И вот, мы на месте. Но мне только тревожнее. Здание – каменный куб, огромный. Оно обвешано простынями с изображением закрытого глаза. И веет от него чем-то таким. Что совсем не хочется заходить. Чувство, как в рейде на опасные дома. Всё светится вокруг. Стены, камень. Тревога, тоска, дрожь. Но белые ведут нас по широким каменным ступеням к воротам, тоже огромным, как в крепости. Перед створками, скрестив ноги сидит парень. Лысый. Голый. Ржавая цепь тянется от его шеи к кольцу в стене, но его, кажется, это совсем не трогает. Таких безмятежных лиц я давно не видела. Покой в каждой чёрточке, не смотря на то, что его глаза зашиты грубой нитью. На лбу то ли нарисован, то ли вытатуирован тот же закрытый глаз. Он молча встаёт, ощупывает лицо Якова и, видимо удовлетворённый, выбивает по воротам замысловатую дробь. И садится обратно.

Плохо. Я так и не спала нормально. Только когда уже совсем отключалась от усталости. И всё равно, в кошмарах продолжала слышать: «ИДУ, ИДУ, ИДУ за тобой!». Кто за мной идёт? Зачем? Котик? Смерть? Или безумие? Я и так, похоже, уже не в порядке. Даже до Звона вижу всякое. И отвечаю этому голосу. ЖДУ, ЖДУ ТЕБЯ, говорю. Пусть уже придёт. Он обещает, даже не знаю. Освобождение. Просветление. Смысл. С ним приятно разговаривать. Он пугающий, но какой-то близкий. От него мои нервы поют, звенят и танцуют. И я тоже танцую. Дети начали меня сторониться, кроме Розочки. Да и она смотрит так… Боязливо. Не знаю почему, я будто чем-то запачкана. Снами, наверное…

Ворота открываются. Внутри безумно яркий свет, даже очки плохо помогают. Светится, будто, сам воздух. Много людей в белом, несколько обычных – одетых в лохмотья. В середине зала – опять их символ, выложенный камнями на полу. Нас заводят внутрь. И как молот падает тишина. За порогом, внутри, чего-то не хватает. Шепотки, которые мы всегда слышим в голове – пропадают. Закрываю глаза и, впервые за несколько циклов, не вижу кровоточащих слов на внутренней стороне век. Сон, будто желая наверстать упущенное, обволакивает меня ватой, и я падаю прямо на пол. Пусть делают, что хотят, а я буду спать. Последняя мысль, забивая даже переживания о Кошаке, кричит – беги отсюда! Но я уже не слушаю, слишком устала…

– Теперь уже совсем немного. Если повезёт – до Звона будем на месте.

Мы стояли перед ржавой металлической оградой. Её размеры подавляли – ряды острых, ржавых пик тянулись в обе стороны, сколько хватало глаз и дальше терялись в скрывшем улицы густом тумане. За оградой раскинулся такой же необъятный, неухоженный парк, наполненный тревожно скрипящими остовами мёртвых деревьев. Я видел пустые таблички указателей, ржавые, поскрипывающие карусели и качели, покрытые увядшим плющом беседки, еле светящие фонари. Вдалеке, над деревьями, угрюмым скелетом выступал хребет пустых американских горок.

– Впечатляет, да? – Хорь понимающе усмехнулся. – Теперь только ждать.

– Ждать? Чего ради? Перелезть не сложно, вроде. – Я положил руку на прутья ограды. Они были тёплыми и слегка вибрировали. Как-то смутно знакомо.

– Слепой, бл*дь, совсем? Не видишь?

И я увидел. Прямо за забором, метрах в двух-трёх, воздух скручивался и дрожал, будто от земли поднималась волны тепла. Полоса этого марева тоже тянулась и вправо, и влево, без прорех. Видимо поэтому я и не обратил внимания поначалу. До того, видеть такую извивающуюся прозрачность мне доводилось только в куда меньших объёмах.

– Это что…? Морок?!

– Ага. – Хорь опустился на тротуар и вытянул грязные ноги. – Здоровый, а? Всегда здесь.

– Такого не бывает. – Потрясённо пробормотал я, хотя тут же себя одёрнул – в Городе бывает всё.

– Расскажи это тем, кто в него вляпывался. – меняла, задумчиво прикрыв глаза, стал ковырять пальцем в ухе. – Это не самое интересное, Кот. Раз в пару часов в Мороке появляется разрыв. До Звона пока далеко – проскочим. Но… В самом парке – Он передёрнул плечами и нервически почесал огромную язву на рёбрах, – творится всякое. Звон, не Звон, всё равно. В своём ритме, бл*.

– Так что, нам просто ждать? – всё внутри противилось тому, чтобы просто стоять на месте. Последний цикл во мне нарастало истерическое беспокойство, частично вызванное страхом перед безумием, от новых, жутких способностей и провалов в памяти, частично же – необъяснимое. Просто какое-то пугающее и, вместе с тем, сладострастное томление. Будто я близко к заветной цели, но она, дразня меня, с каждым шагом чуть отдаляется. Правда был и плюс, о Звонаре я почти не вспоминал.

– Ну, бл**ь, я в прошлый раз так сделал. Двое, кто меня сюда привели, просто сказали ждать и ушли, будто боялись чего. И я ждал. Несколько часов, да. Когда почувствовал, что Звон уже близко – собрался уходить. И тут он пришёл и провёл меня внутрь.

– Кто?

– Да серафим, бл*.

Хорь, погрузившись в воспоминания (БОЛЕЗНЕННЫЕ, ДААА), впал в какое-то дремотное оцепенение, слегка закатил глаза и, раскачиваясь, невнятно сквозь зубы материл серафимов, не оправдавших его надежд на месть. В общем, стал ещё больше похож на психа, чем обычно. Я даже не был уверен, правду ли он говорит, существуют ли эти самые серафимы (НЕ СОМНЕВАЙСЯ), или меняла просто помешался после гибели семьи. Но, это был хоть какой-то шанс. Я выругался, отхлебнул мутной воды из фляги и уселся прямо на тротуар, устало облокотившись спиной о ржавый фонарный столб и стараясь не обращать внимания на тошнотворное колыхание морока за оградой. Голова гудела, мешок, даже порядком исхудавший, бессовестно натёр плечи, и я с удовольствием сбросил его на землю. После схватки с Расколотым я чувствовал себя совершенно обессиленным и разбитым,даже больше, чем обычно. Глаза слипались и, убаюканный сумасшедшими шёпотами Хоря, я сам не заметил, как задремал.

…И проснулся от ощутимого тычка в рёбра. С трудом выдрав сознание из заполненного ужасами сна, собирался уже высказать Хорю, всё, что о нём думаю, но, открыв глаза, опять замер, чувствуя себя птичкой перед удавом. Звонарь, скрестив тощие ноги, опирался о забор и поигрывал тростью, которой только что, видимо, ткнул меня в грудь. Сейчас, до Звона, на улице, освещённой парой фонарей, он даже не выглядел страшным. Просто тощий псих в странном костюме, мало ли таких в городе (ОЧЕНЬ, ХА). Но от него исходил всё тот же давящий ужас, от которого мышцы сводило судорогами и хотелось кричать. Да только крик тоже боялся и сидел в горле тихо-тихо.

– Ну привет, радость моя! – Звонарь скрестил на груди руки и подбоченился. Казалось, даже зловещий красный свет луны, его сторонился, вокруг долговязой фигуры клубились тени. Не Тени, а просто тени. Но я чувствовал за ними те же боль и отчаяние, что ощутил в следе (ПРИЗРАКЕ?) Хряка. Что-то мерзкое, поселившееся в промежутках между мыслями в моей голове, довольно оскалилось и потянулось к этому коктейлю страдания(ХОЧУУУУ).

– Всё ещё, ххах, не рад меня видеть? Ну вооот, – он обиженно отвернулся. – А я-то думал, мы подружились.

– Нетнетнетнет! – резко повернувшись, он тростью хлестнул меня по руке, которой я потянулся к Хорю. Тот лежал на тротуаре, продолжая спать, и пускал на камни слюни. Закрытые глаза, испарина на лбу и дрожь. Иногда он тихо всхлипывал и тянул руки к кому-то невидимому. – У него свидание с семьёй, будь снисходителен, а? К тому же его горе – такой редкостный деликатес! Попробуй, давай, ты ведь теперь умеешь! – и он вперил в моё лицо свои жутко тлеющие буркала.

Я почувствовал шум крови в ушах, а реальность слегка поплыла, будто я внезапно опьянел. Почти инстинктивно я высунул язык и мысленно потянулся к скорчившейся фигурке менялы.

– Умничка… – успел услышать я, до того, как голову затопил жуткий, надрывный вой Хоря. Я видел его, лежащего на земле и тихонько хныкающего, но его эмоции (КОРИАНДР И ПЕРЕЦ) вливались в меня широким потоком и вопили (ПЕЛИ) внутри. Я ощущал, как вибрация его горя резонирует внутри, наполняя тело энергией. От усталости не осталось и следа. Я упивался ощущением чужого страдания и какой-то непонятной силой, которую оно порождало. Мне хотелось ещё. Я засмеялся и легко вскочил на ноги. Стал удивлённо разглядывать свои руки, будто видел их впервые. Кожа потемнела и шелушилась. порядком отросшие ногти были толстыми и жёсткими. Согнув и разогнув пальцы, я почувствовал в ладонях такую упоительную мощь… Звонарь всё ещё стоял рядом и только смешно задёргал ногами, когда я шагнул вперёд и, как он меня когда-то, поднял его над землёй за тощую цыплячью шею. Помню, что я что-то кричал и продолжал хохотать, пока раз за разом бил его головой сначала о толстые прутья ограды, потом о камни мостовой. Тщедушное тело конвульсивно дёргалось в моих руках (КОГТЯХ), а слабые пальцы скребли запястья. Но он не издавал не звука. До того момента, когда я замер над изломанной и жалкой фигурой. Я улыбался так, что казалось губы вот-вот лопнут, по подбородку текла слюна и капала в похожее на нефть месиво, в которое превратилась голова чудовища. Когда его тело начало рассыпаться чёрной пылью, я почувствовал удовлетворение и приятную опустошённость…

– БРАВО! – редкие, издевательские хлопки вернули меня в сознание. Я оглянулся. В двух шагах позади, как ни в чём не бывало, стоял Звонарь. Приложив набалдашник трости к шляпе он франтовато поклонился, взмахнув плащом. Меня удивило, что колокольчик на поясе при этом не зазвенел. – Браво. Горжусь тобой, пёсик. Ты определённо поддаёшься дрессировке.

Почувствовав тошноту от того, что я должен был увидеть, я повернулся обратно. Меня всё-таки стошнило. Передо мной лежал Хорь. Закатившиеся глаза, продолжающие бормотать два имени губы и огромная тёмная лужа, растекающаяся из-под головы. Правая рука, скребла бордюр сломанными ногтями, будто всё ещё стараясь дотянуться до лежащего в стороне арбалета. Весь перемазанный кровью, блевотиной и гноем из язв на шее Хоря я, подвывая, отполз к ограде и скорчившись, уткнул в ладони изрезанный морщинами лоб. Но мне тут же пришлось обхватить себя руками за плечи, потому, что почувствовав кровь, оставшуюся на ладонях, мной овладело отвратительное (ЗАКОНОМЕРНОЕ) желание попробовать её на вкус. Тело била дрожь, в унисон со скрипучим смехом Звонаря. Я завыл, как до этого выл Хорь, как часть его продолжала выть во мне:

– Что?! ЧТО ТЫ СО МНОЙ СДЕЛАЛ?! – злые, бессильные слёзы разъедали мне щёки, а я мог только, в припадке, биться головой о каменное основание ограды.

– Хм, «что, что»? – Звонарь уселся рядом, брезгливо отдёрнув плащ от расплывающейся кровавой лужи. – Скажем, открыл твой потенциал. Ты ведь уникальный, радость моя. Такие редко ко мне попадают. И ещё реже удаётся их вовремя найти.

Он, с пародией на сочувствие, похлопал меня по плечу. Я, даже сквозь куртку и плащ почувствовал ледяной холод этого прикосновения.

– Ну и что ты переживаешь? Он это заслужил, сам ведь в курсе, ты же всё видел. К тому же, – костлявые пальцы с силой сжали моё плечо, – это ведь не первый твой труп. Вспомни толстяка, людей в доме, куда из-за тебя вошли Тени. Рассматривай это всё как, своего рода, возмездие. Просто реализованное твоими руками.

– Что со мной происходит? – злость и страх куда-то ушли, осталось только опустошение и приятный холод на лбу от сырого асфальта. – Я схожу с ума?

– Нет-нет-нет, что ты, радость моя! Просто ты, – Звонарь пощёлкал пальцами. – теперь смотришь на всё немного с другой точки зрения. Я всего лишь помог тебе открыть глаза.

– Я не хочу. Почему тебе просто не сказать, чего тебе нужно? Зачем это всё?

– Охххх, – Кошмар закряхтел поднимаясь, – терпение, скоро ты всё узнаешь. А пока тебе надо попасть туда. – Он постучал набалдашником трости по ограде парка, породив тихий, удивительно мелодичный звук.

– Узнаешь много нового. Если останешься в живых. Там я не смогу вытащить тебя из неприятностей, ха! Поэтому постарайся проявить дипломатичность и не сдохнуть, киса.

– Что мне там делать?

– Ох, глупый вопрос. – Звонарь уже исчезал в наползающем тумане. – Что хочешь. По-моему, ты собирался искать свою зверушку? Вот и займись этим. Сделаешь, в процессе, что мне нужно – награжу. А если ты хочешь умереть… Что ж – смерть тоже может быть наградой. Но помни, – на секунду он повернулся и безумные огоньки в линзах его маски вспыхнули, растворяясь в молочной дымке, – постараешься убежать, скрыться, наложить на себя руки – я заставлю Лису вопить от боли, пока я живу. А я – практически вечен.

И он исчез.

Первым делом я обшарил мешок Хоря. Взял кое-что из еды, несколько пузырьков с керосином и пять обмотанных тряпками стрел. Привязал к арбалету кусок верёвки и закинул его на плечо. В голове было пусто, крики Хоря отдалились, превратившись в едва слышный шёпот на грани слуха. Но откуда-то я знал, что окончательно от них уже не избавлюсь. Стараясь не смотреть на скорчившееся в луже крови тело своего недавнего спутника, я, пачкая пальцы в ржавчине, полез через ограду. Звон приближался, а мне нельзя было умирать. Хотя бы ради Лисы.

Разрыв в мороке не появлялся. Я уже час смотрел на рубиновые лунные отсветы, пляшущие на прозрачной, будто жидкое стекло, переливающейся преграде. Но прохода не было. Я боялся и злился, скоро должно было зазвонить, а здесь даже укрыться было негде. Может Хорь ошибся? С прогнившего ублюдка сталось бы что-то напутать. И подгадить, даже из могилы (ХОРОШО, ЧТО ОН МЁРТВ.). Я встал и повернул вправо, шагая сквозь туман. Через несколько сотен метров справа так же тянулась ограда, а слева бурлило стеклянистое марево. Жесткая, пожухлая трава приятно покалывала ступни, когда я приблизился вплотную к преграждающему путь в парк пузырю. Нахлынуло странное чувство, будто я оказался между двух обитых войлоком стен. В затылок медленно и привычно давил приближающийся Звон. Дрожащее, угрожающее напряжение сводило (ЛАСКАЛО) шею судорогами и пыталось вползти в уши. Морок наоборот, будто отталкивал. Ощущение было похоже на ледяную стену, по которой соскальзывал взгляд и даже сами мысли. Кроме одной: «Прочь. Прочь, тебе здесь не рады.».

Будто в ответ на эти, вторгающиеся извне слова, в моей голове снова встрепенулась пугающая, дремлющая часть сознания. Она ощетинилась, в мозг будто воткнулось множество иголок, и я, вопреки завопившему инстинкту самосохранения, протянул руку и коснулся морока. Кисть мгновенно онемела. Прозрачные щупальца легко, будто ласкаясь, медленно вытянулись из стены и поползли по предплечью. В висках зашумело, реальность поплыла расплавленным воском.

…Красная, будто кровь, скала глубоко врезалась в море чёрной травы. Я (КТО «Я»?) стою на краю обрыва и, раскинув руки, шагаю вперёд. Миг восторга от чувства полёта. Но вот я стремительно падаю. Воздух забивает рот, и я не могу кричать, даже видя, как чёрные травы внизу складываются в издевательски ухмыляющуюся зубастую пасть…

…Тропический лес вокруг нас полыхает. Дым и зола не дают нормально вдохнуть. Лианы и тяжелые, мясистые листья корчатся от жара. Но вот и оно – маленькое, удивительно чистое круглое озерцо. Успели! Я крепче сжимаю её маленькую, загорелую ладошку и, рассыпая искры брызг, ныряю в глубину. Короткий каменный туннель на дне. Мы, кое как забираемся в него, воздуха не хватает, лёгкие начинают спазматически сокращаться. Но вот я вижу солнечный свет. Спокойная вода превращается в стремительный поток и тащит меня вперёд, все силы уходят на то, чтобы не отпускать её руку. Я оказываюсь в воздухе, на высоте десятка метров над озером в моём родном мире. Оно, будто огромное, гладкое зеркало, зажатое между величественных скал. В полёте я выпускаю её руку и, сгруппировавшись, погружаюсь в ледяную воду. Всплываю, счастливо отфыркиваясь – спаслись! Только чтобы увидеть, как она разбивается о гладь воды, расплёскивается по поверхности бирюзовым туманом. Боль, отчаяние и чувство потери. Ничто из того мира, не может существовать в этом…

…Ванная медленно наполняется. У воды странный, непроглядно-чёрный цвет. Мне страшно, не знаю, почему. Я тянусь закрыть кран, но он не поддаётся. Тьма, издевательски медленно продолжает прибывать. Хватаюсь руками за борта и с трудом встаю. Пол тоже покрыт чернотой, и она тоже поднимается всё выше. В панике оглядываюсь в поисках двери. Её нигде нет, только блекло-голубой кафель стен вокруг. Случайно замечаю зеркало. Всматриваюсь в своё отражение. Чёрная вода течёт из уголков глаз, изо рта и ушей. Я кричу, захлёбываясь…

-ЛОЖЬ, ЛОЖЬ, ЛОЖЬ! – очнулся я от собственного крика. Эмоции, пережитые в мгновенном сне всё ещё пытались затопить мой разум страхом и отчаянием, но тьма внутри билась и кричала на несколько голосов, не давая мне забыться и утонуть. Пальцы медленно сжались вокруг одного из невидимых щупалец морока, заставив его в панике задёргаться. Остальные резко, будто испугавшись, втянулись обратно в стену, оставив после себя дурноту и головную боль. Пойманное щупальце билось и пыталось вырваться, обжигая холодом, но я, подогреваемый бушующей внутри яростью, зашипел и потянул за него, как за канат, втягивая сам себя внутрь прозрачной стены. Тело будто ударило током, когда лицо погрузилось в стену морока. А через секунду я ослеп. От обжигающего солнечного света.

Вокруг мягким шёлком колыхалась трава. Приятно гладила лицо и босые ступни. Я лежал, раскинув руки и ноги, и никак не мог наглядеться на небо. Пронзительно, неестественно голубое с белыми барашками облаков. Глаза немилосердно слезились, не понять, то ли от солнца, которое ярким желтком висело над горизонтом, то ли от счастья. Солнечные зайчики, пробиваясь сквозь изумрудную листву деревьев, плясали на моём лбу и щеках, как мягкие ладошки, смывая страх, ужас и отвращение от Города и самого себя. Мне было спокойно. В первый раз за долгое-долгое время. В голове мелькали смутно знакомые лица: худое, с неестественно широкой улыбкой; отвратительно толстое с жадными глазами и сальными волосами; женское, ввалившиеся глаза и покорно-отсутствующее выражение; мерзкого вида гниющий коротышка, без половины зубов, покрытый мокрыми язвами; безумно красивая, хотя и испуганная женщина, чью голову пламенем ласкали ярко-рыжие пряди… Всё было не важно, лица таяли, оставляя лёгкий привкус эмоций, слишком слабый, чтобы отвлечь меня. Я растворялся в запахе земли, шелесте трав, в свете солнца. Я сам становился светом…

«СКРИИИП!»

Меня будто окатило ледяной водой. На солнце набежало облако и стало зябко. Лица вернулись, вместе с памятью. Я в панике вскочил, понимая, что чуть не потерял рассудок, в очередной раз. Вокруг, во все стороны, тянулся парк и ни следа границы с Городом. Зелёные деревья, ласковый свет, мягкая трава, посыпанные песком дорожки. Всё прекрасно. Всё дышало миром и покоем. Но звук повторился, жуткий, отвратительный, превращающий окружающее в декорации для ужаса.

«СКРИИИП!»

Я поднял арбалет с земли и повернулся в сторону, откуда слышал звук. Песчаная, желтоватая дорожка бежала вперёд, мимо круглой полянки, на которой я оказался и, петляя, терялась за группой деревьев. Звук шёл оттуда.

Медленно, заставляя тёплые песчинки поскрипывать под пальцами, я пошёл вперёд, на ходу прилаживая к арбалету стрелу. Вся идиллическая картина вокруг теперь казалась обманом. Я настороженно вглядывался в тени приближающихся деревьев, но те только умиротворённо шелестели: «Здесь всё в порядке, здесь всегда всё хорошо…»

Подходить к рощице не хотелось, поэтому я обошёл её по противоположному краю тропинки, примыкавшему к очередной поляне с ярким, хотя и пустым сувенирным киоском. Рощица скрывала от глаз небольшое круглое озерцо, в котором ленивыми рыбами проплывали отражения редких облаков. На берегу была небольшая бетонная площадка, усыпанная горками, качелями и каруселями, пестрящая яркими красками. И абсолютно пустая. Я, немного успокоившись, опустил арбалет…

«СКРИИИП!» – ярко зелёная карусель, на которую я смотрел, лениво сделала четверть оборота и замерла, заставив меня снова вздрогнуть, будто по позвоночнику провели ледяным когтем. Тут всё словно проснулось: несмело, но всё быстрее, начали раскачиваться качели, карусели завертелись, горки легонько тряслись.

«СКРИИИП! СКРИИИП! СКРИИИП!»

И, слабо-слабо, слышался детский смех. Безумно счастливый смех. Было жутко, необъяснимо, неестественно жутко. Мои зубы застучали, арбалет выплясывал в руках. Тут, боковым зрением уловив какое-то движение в деревьях, уже не раздумывая от ужаса, я повернулся и выпустил стрелу в мелькнувшее среди стволов белое пятно.

С глухим стуком болт вонзился в дерево. Там ничего не было. Только смех стал громче. Забыв про стрелу я побежал, потеряв голову от страха. Мимо мелькали деревья, скамейки и мостики через затопленные канавы. Солнце висело на одном месте, будто издеваясь. В ушах всё так же смеялись невидимые дети. С боку, тут и там, мелькали маленькие фигурки, но, стоило приглядеться, как они исчезали. Наконец (не знаю, сколько я пробежал) боль в ногах и отдышка заставили меня остановиться. Уткнувшись лбом в колени, я пытался отдышаться.

– Привет.

Резко, так что в глазах потемнело, я выпрямился и успел заметить на скамейке справа девочку в белом платье, болтающую не достающими до земли ногами. Моргнул – и она пропала, оставив эхо своего голоса гулять вокруг. Но я успел разглядеть очередную ужасающую деталь – глаза на миловидном личике были совершенно белыми, будто затянутыми катарактой. Смех стал громче. Я уже разбирал отдельные слова. Потряс головой – не помогло. Дети вокруг всё так же щебетали.

Рядом возвышался позеленевший фонарный столб, с единственным указателем. Старая фанерная табличка выглядела, будто кто-то долго и упорно тёр её наждаком, если там и было когда-то что-то написано, то сейчас от этого не осталось и следа. Но с краю, искусно выточенная из тёмного дерева, торчала когтистая рука, указывающая дальше, вдоль тропинки. Изъеденная жучком древесина казалась чуждой в этом солнечном мире, но странно успокаивала меня. Постаравшись отвлечься от голосов я, лёгкой трусцой, побежал дальше.

Я обессилев, опустился на ближайшую скамью. Я пробежал, должно быть, несколько часов и окончательно выдохся, даже бросив по пути рюкзак и арбалет Хоря. Солнце всё ещё висело в том же месте, будто прибитое гвоздями, ветерок так же играл травой, наполняя воздух дурнотно-пряными запахами. Ничего не изменилось, кроме голосов. Теперь они звучали кристально-ясно, будто в голове подвесили россыпь серебряных колокольчиков. Я уже яснее различал вокруг детей с бельмами, они исчезали, но теперь не сразу. Некоторые не обращали на меня внимания, некоторые корчили рожицы, некоторые что-то весело напевали. Последний час я ловил себя на том, что и сам начинаю подпевать смутно знакомым мотивам. Я терялся, мысли путались. Стараясь отвлечься, я закрыл глаза, но стало только хуже. Маленькие руки трогали меня, ножки топотали вокруг. Смех, плач и весёлые крики терзали отупевший разум. В отчаянии, чувствуя, что мозг болезненно плавится, я стал сам искать в себе ту тьму, которая уже несколько раз спасала меня. Подарок Звонаря. Но внутри было пусто. Вокруг было слишком много света и я стал панически воскрешать в памяти самые ужасные моменты, которыми был свидетелем: разорванное лицо Улыбаки; брызги крови Хряка на лице, горячие; закатившийся глаз Мумии…

Что-то внутри зашевелилось. Детские голоса слегка поблекли, реальность дрогнула. Я чувствовал, как что-то всколыхнулось в груди, вызвав резкий приступ тошноты. Тело несколько раз дёрнулось и, поднявшись вверх по горлу, тьма вырвалась криком. Не думал, что могу так кричать. Что вообще человек может издавать подобные звуки. Высокий, на грани слуха, трепещущий визг. Стеклянный колпак на ближайшем фонаре разлетелся брызгами, один из осколков на излёте рассёк мне щёку, но боли не было. Было упоение от крика (МУЗЫКИ). Экстатическое. Пугающее.

Яркие краски вокруг смешались, будто безумный художник выплеснул на прекрасную картину ведро растворителя. Всего на миг. Но этого хватило. Мгновенным наложением картинки я увидел искривлённые, болезненные деревья, замусоренную землю с валяющимися кучами тряпья, странные конструкции из ржавого металла, привычно-чёрное, бездонное небо и зловещий красный глаз на месте солнца.

Секунда, и всё вернулось. Солнце щедро рассыпало свет и тепло. Мягкая трава шелестела на пряном ветру. Деревья умиротворяюще шелестели. Но кое-что изменилось. Голоса снова превратились в отдалённый шёпот. Жуткие пародии на детей исчезли, затаились в промежутках мыслей. А от ближайшей кипы деревьев отделилась чёрная фигура и неторопливо побрела в мою сторону.

Сметающий наваждение вопль оставил меня разбитым и опустошённым. Я откинулся на спинку скамьи и мог только смотреть на приближающийся зловещий силуэт, отчаянно борясь со слипающимися глазами. Человек двигался медленно, будто настороженно. Сначала я принял его за Звонаря, потом за одного из Расколотых, но быстро понял свою ошибку. Он был закутан в чёрный глухой плащ, на голове – треугольная кожаная шляпа, тоже чёрная. Маска на лице – такой я ещё не видел: верхняя половина, стилизованное человеческое лицо, под носом выдавалась вперёд полуконусом, скрывая подбородок и упираясь в высокий жёсткий воротник. Окончательно меня успокоили глаза в прорезях. Испещрённые сосудами, нездорового желтоватого цвета, но, несомненно, человеческие. Усталые и какие-то обречённые. Да и ощущение от него было другое, не как от чудовищ. Ни панического ужаса, ни спазмов. Просто, будто стоишь слишком близко к чему-то очень холодному. Мороз, обездвиженность, но, при этом, успокоение какое-то.

Тем временем незнакомец подошёл вплотную и осторожно приподнял мне подбородок короткой деревянной палочкой. Голова бессильно откинулась и цепкий взгляд его блекло-голубых глаз пронзил мои серые.

– Ну здравствуй, юное чудовище. – маска искажала голос, превращая его в угрожающую, с хрипотцой, вибрацию. – Не ожидал, что ты сможешь сюда войти, не говоря уж о том, чтобы сохранить рассудок среди моих постояльцев.

Он повёл затянутой в перчатку рукой и рядом, как по волшебству, появилась давешняя девочка с белыми глазами. Пугающий ребёнок схватился за чёрную руку и, зажмурившись, потёрся головой о тыльную сторону запястья незнакомца. Тот лениво повёл плечом, и девочка улетучилась клоком зеленоватого тумана.

– Хотя для тебя было бы лучше поддаться. Наверное, ты даже был бы счастлив в итоге. – из-под маски прошелестел сочувственный полувздох-полухрип. – Ну, придётся сделать это сложным путём.

Я всё ещё не мог двигаться. Сил хватило только протестующе зашипеть и оскалить клыки, когда тонкая кожа перчатки легла мне на лицо. Пальцы, неожиданно сильные, болезненно сдавили виски и разум затопил потрескивающий, мятный холод. Я почувствовал какое-то родство. То, что делал этот человек (ЧЕЛОВЕК? ХА!) было похоже на то, как я сам, в последнее время, вторгался в чужие мысли. Только воздействие было куда более изящным. Я, проникая в разум других, словно обрушивал на их сознание, дикую, бурлящую тёмными эмоциями волну безумия, которая сносила всё на своём пути, оставляя от чужих мыслей корчащиеся в ужасе, изломанные осколки. Так же, только куда более мощно, действовал Звонарь и Расколотые. А здесь, словно мне в мозг с какой-то, хирургической даже, нежностью медленно вводили тонкий ледяной клинок, сепарируя мысли, перебирая и изменяя их. Не было уже привычного голода, жадности и жестокости. Только холодный, математически-абстрактный интерес вивисектора.

В глазах потемнело. Я попытался сопротивляться, но моя тьма была слишком слаба и её, холодно и спокойно разрезали на маленькие, неопасные кусочки, мгновенно забившиеся в щели сознания.

– Посмотрим, что ты за зверёк такой… Кот, да? – слышал я сверху тёмного колодца, в который погружался всё глубже.

– Хм, интересно.

…не безнадёжен.

Возможно…

Да… …рошо.

Зови меня Баута.

И темнота.

…Лиса. Мой Лисёнок. Ноги еле достают до каменного пола кончиками пальцев. Я чувствую, как железные браслеты терзают, грызут тупой болью нежные запястья, пуская по алебастровой коже голодные, кровавые слюни. Я кричу ей прямо в ухо, но она не слышит меня, здесь не слышит. У меня нет здесь ни голоса, ни силы, слишком много света в этом тёмном, сыром подземелье. Могу только наблюдать, хотя старшему (ХОЗЯИНУ) не доступно и это, чем глубже ты во тьме, тем слабее на свету. Люди. Звери на двух ногах, закутанные в белые хламиды. Они приходят два раза за цикл. Первый раз окатывают мою девочку ледяной водой, чтобы она очнулась и кормят. Почти насильно. Потом, через несколько часов, появляется вторая группа. Всегда во главе с огромным бородатым мужчиной, который кажется смутно знакомым. Циклы бегут, будто кто-то ускорил время в десяток раз. Сначала мужчина (ЯКОВ! СУКА!) только говорит. Проповедует, проникновенно и с жаром. Но моя девочка молодец, она не из тех, кто поддастся на красивые слова и забудет о причинённом зле (О МЕСТИ!). Первый раз она плюёт в это самодовольное рыло. Яков никак не реагирует. Он заканчивает проповедь и уходит, забирая единственный фонарь и оставляя Лису в темноте, раз за разом.

Потом настало время «интенсивного» убеждения. Если бы я был там во плоти, милая моя, драгоценная, я бы нарисовал для тебя на стенах прекрасные картины кровью этих сволочей. Я заставил бы их ползать на коленях, вымаливать прощение, пока я вытягиваю (ВЫГРЫЗАЮ!) из них жилу за жилой. Но я могу только смотреть. И беззвучно кричать вместе с тобой, пытаясь хоть как-то разделить эту боль.

Они начали с ногтей на правой ножке, которую я так любил целовать, наслаждаясь тем, как ты вздрагиваешь. Ржавые щипцы оставили на их месте розы кровавых ран, пока ты кричала и билась, рассекая запястья о кандалы. И ушли. Молча. Оставив нас плакать в темноте от боли, отчаяния и бессилия. Как в калейдоскопе кошмарных снов я раз за разом наблюдал эти зверства: рассечённая кнутом спина, ожоги на животе от железного прута, упавший на пол мизинец.

Отчаяние и ненависть достигли пика и вырвали меня из этого кошмарного видения в тот момент, когда игла с продетой в неё грубой нитью начала прошивать твоё левое веко…

Часть III Искажение основ

Глава I Почти что рай.

Кофе был хорош. Ни разу, сколько я себя помню (а это не так долго), я не пил ничего подобного. Я сидел за дубовой стойкой, утопающей в пару, запахе зёрен и корицы кофейни, уже привыкнув не обращать внимания на странных, с белыми глазами посетителей, сидящих за столиками и болтающих о чём-то, не издавая ни звука. Они тоже, будто не замечали меня. Баута ушёл вчера (относительно, ведь в Парке всегда был ранний, тёплый вечер). Сказал, ему нужно подготовиться к уходу. Два «дня» прошло с того момента, как я с криком и раскалывающимся от боли черепом очнулся на той же скамье, на которой Серафим препарировал мои мысли. Охваченный паникой после видений, в которых Озарённые пытали Лису, я вскочил, чтобы тут же обессиленно рухнуть на издевательски-тёплый песок. Я пытался ползти куда-то, бормоча и роняя на дорожку слёзы и кровь из прокушенной губы, пока меня не остановил опустившийся на спину тяжёлый сапог и вкрадчивый, глухой голос:

– Успокойся, дитя. – Баута коснулся моего затылка и эмоции погасли, словно в костёр выплеснули ведро воды. – Я видел всё, вместе с тобой. Я теперь знаю тебя лучше, чем ты сам, несчастная игрушка. Первый урок, который ты должен выучить – здесь, ни в Городе, ни в моём Парке, ни в самом тебе, нет ни капли реальности или правды. То, что ты видел могло случиться несколько циклов назад, может случиться завтра, а может быть просто бредом твоего воспалённого сознания. Или кошмаром, вложенным тебе в голову нашим общим знакомым. Не позволяй этому влиять на твои поступки. Держи информацию в голове, но действую холодно, по плану.

Он помог мне подняться и подставил плечо, когда меня шатнуло от слабости:

– Пойдём. Тебе нужно отдохнуть и многое узнать, прежде, чем мы отправимся в Храм.

Я, совершенно опустошённый, побрёл через парк за своим новым, зловещим знакомым. Примерно через пол часа, мы вышли на маленькую, круглую булыжную площадь, охристую от солнца. Маленькая кофейня справа манила фасадом, улыбалась тёплым светом сквозь тяжёлые деревянные ставни. Слева, на поляне высились давно замеченная мной небольшая конструкция американских горок. По рельсам скользили ярко раскрашенные вагонетки, в которых сидело несколько человек с теми же, бессмысленно-белыми глазами, которые я до этого видел у детей. Они синхронно вскрикивали на подъёмах и спусках, раз за разом, в одних и тех же местах. Выражения лиц тоже оставались неизменными – жутковатые, будто у кукол, отсутствующие улыбки. Вагонетки нарезали круг за кругом, не думая останавливаться. Была в этом такая безысходная, неизбывная жуть и обречённость, что на минуту я замер. Появилось желание присоединиться к этому мрачному, закольцованному веселью. Вечно – подъём-спуск, подъем-спуск и спокойная мертвенная улыбка. Почему-то мне казалось, что для меня вагон остановится.

– Тебе не стоит туда идти. – голос Бауты вернул мне ощущение реальности. – Это по сути – тюрьма. Для души, для мыслей. Хотя, – он пожал плечами, заставив плащ колыхнуться в тёплом воздухе. – они, хотя бы довольны. Ни боли, ни тревог.

– Но кто, – собственный голос показался мне чужим и мерзким. – Кто все эти люди?

– О, жертвы Города, как и мы с тобой когда-то. Те, кто не выдержали и предпочли – это. – Он обвёл рукой вокруг. У нас, скажем так, симбиоз. Они получили спокойствие, которого так жаждали, а я… Ну, скоро узнаешь.

– Кто ты? – ясность мысли возвращалась вместе с вопросами. – И почему сначала хотел меня убить? Я это почувствовал, когда ты вошёл в мой разум.

– Почувствовал мои намерения? Молодец. Ты сильнее, чем мне показалось. Прошёл через барьер, нарушил видение. У тебя определённо есть потенциал.

Я вздрогнул. То, что говорил Баута, неприятно напомнило мне Звонаря. Но мне всё ещё нужны были ответы.

– Ну так всё-таки?

– Видишь ли, Кот… О, не удивляйся, я же говорил, теперь я всё про тебя знаю. И только поэтому ты всё ещё жив и в относительно здравом уме. Так вот, поставь себя на моё место: ты явился в мой дом, убил человека, который привёл тебя сюда и выпил его, как старое вино. И ты весь, весь, насквозь, пропитан ЕГО тьмой!

– Его? Звонаря?

– Нет, моего усопшего дедушки! У тебя есть другие кандидатуры?

– Я этого не просил! – осколки темноты внутри снова стали сливаться в бурлящее озерцо (ГОРЯЧО!). – Он что-то сделал со мной! Я не хотел ЭТОГО!!!

– Успокойся. Не думаю, что ты не наслаждался смертями, которые приносил в последнее время. Но, изначально, ты и правда этого не хотел. – глухое ворчание хлестнуло отрезвляющей пощёчиной, заставив безумие снова затаиться внутри. – Как я и сказал – поэтому ты ещё жив. Возможно я помогу тебе, хотя ты уже почти изменился.

Что? – удивился он моему вопросительному взгляду. – Сам не видишь разве, не чувствуешь? Ты пьёшь чужую боль, гуляешь по чужим снам, сводишь с ума тех, с кем просто поговоришь. Или переспишь, да? Не боишься Звона, даже ждёшь его. А твоё лицо…

Он многозначительно замолчал, дав мне возможность поспешно ощупать кожу на лбу и щеках. Порез справа всё ещё кровоточил, но не это привлекло моё внимание и заставило вздрогнуть. Морщины, глубокие и грубые, как рубцы, прочертили уже не только лоб. Одна спускалась от переносицы до челюсти, пересекая левую щёку, ещё одна, от нижней губы, наискось делила подбородок. Кожа была какой-то помертвевшей, холодной и грубой.

– Что со мной? – удивительно, но страх так и не появился. Возможно я устал бояться. Или просто подсознательно ждал чего-то подобного и поэтому был готов. Но не по себе мне стало, это да.

– Бедное дитя. Ты – на краю пропасти. В одном шаге от того, чтобы превратиться в чудовище.

Он помолчал, дав словам холодом повиснуть в воздухе.

– В какое чудовище? – хрипло спросил я, уже предполагая страшный ответ.

– В какое, да? В одного из Расколотых, разумеется. В гончую Повелителя Кошмаров.

Мы говорили долго. Не знаю сколько. Может сутки. Но кофе действительно был хорош. Баута привёл меня в кофейню, которая дышала уютом и покоем. Только, как и в Парке, я чувствовал фальшь. Серафим невесело засмеялся и посоветовал наслаждаться затишьем, пусть даже и ложным, пока есть возможность. Я постарался последовать этому совету. За разномастными столиками сидели столь же разномастные люди. Одежда на некоторых была явно старинная, на некоторых – пёстрая, привычная для Города рвань. Высокие, низкие, красивые, уродливые, все они эмоционально переговаривались и жестикулировали, собравшись по трое-четверо за столом и литрами поглощая кофе, который разносила усталая светловолосая официантка. Две странности. Первая, уже привычная, – те же белые, выцветшие глаза. А вторая – не смотря на накал страстей и веселья в некоторых компаниях, кофейня была погружена в давящую, почти гробовую тишину.

– Что? – Баута уселся на массивный деревянный стул у стойки. – Мне нужно место, где я могу расслабиться в тишине, а эти… Сами они друг-друга прекрасно слышат. Ну, наверное.

– Но кто все эти люди? То есть, я понял, что они сами к тебе пришли, приняли такое существование, блаблабла. Но это не объясняет их…– перед нами, на стойку шлёпнулись две высокие, фарфоровые кружки с чёрным, как грех, ароматным кофе. Я отхлебнул и да, как я уже говорил, ничего лучше я не пробовал.

– Состояния? – я кивнул. – Как бы тебе объяснить, дитя… Ты знаешь, в чём источник силы чудовищ Города? Или твоей?

Я задумался, анализируя своё состояние и изменения, которые произошли с того момента, как в Шпиле ко мне вернулся рассудок. Вспоминал моменты, когда тьма во мне пробуждалась, позволяя видеть и делать что-то, за пределами человеческих возможностей. Вернулись даже воспоминания, которые сознание милосердно пыталось блокировать. Например, разговор с привратником в доме Хоря, которого я мимоходом свёл с ума. И другие. На мгновение, жуткое (ПРЕКРАСНОЕ), я будто услышал, в глубине моего черепа, протестующий вопль Хряка, надрывный, отчаянный крик зовущего семью Хоря, невнятное бормотание привратника… Испуганное мычание Улыбаки, хрип скорчившегося Мумии, плач замороченного Прибоя, крики уводимых из Шпиля детей, протестующий, бессильный стон Лисы..!

Мне пришлось схватиться за стойку, чтобы не упасть. Баута продолжал выжидающе смотреть на меня, только кружка скрывалась в раструбе маски, чтобы появиться обратно уже ополовиненной.

– Я… В последнее время я чую чужие эмоции. Гнев, страх… И живых, но особенно тех, кто умирает. И они, словно продолжают существовать во мне. Кричать во мне. От этого что-то внутри меня просыпается. Что-то тёмное, но с помощью этого я могу делать необычные вещи. – я поднёс к лицу ладонь с чёрными, отросшими ногтями, и пальцы, сами собой, скорчились, будто когти. – Необычные и страшные. Видеть что-то. В Звоне я слышу почти музыку и она зовёт меня, манит куда-то. К каким-то тайнам. И ответам на них…

Я словно задремал, но Серафим хлопнул ладонью по стойке и этот приземлённый звук позволил мне встряхнуться.

– Ладно, суть ты уловил. Эмоции. Мысли. Желания. Души, если хочешь. Такие, как ты, как я когда-то, как Расколотые, мы можем улавливать чужие эмоции и преобразовывать их в энергию, изменяя мир вокруг нас. Чудовища, и ты, да, всегда идут по простому пути. Боль, ужас, отчаяние. Они жрут его, поглощают саму суть человека и это питает их. Мы, Серафимы, тоже так можем. Но стараемся действовать по-другому. Счастье тоже может быть источником силы, хотя…

Баута опустил голову, будто на его плечи рухнула неимоверная тяжесть и продолжил, прерывисто, будто у него ком встал в горле:

– Помни, что всё – ложь. Источник, питающий тебя не важен, радость это или ужас, подоплёка всегда одинаково отвратительна. И единственно значимым остаётся, как ты эту силу используешь…

– Подоплёка?

– Ты сам всё увидишь, когда мы отправимся в путь. Пока же, спроси о чём-нибудь другом.

– Хорошо. – Вопросы роились в голове роем пчёл, такие же многочисленные и зудящие. – Даже не знаю, с чего начать. Серафимы? Чудовища? Звонарь? Озарённые? Что со мной творится и как с этим бороться? И да, ты так и не ответил, что с этими людьми не так.

– Это – не люди. Больше нет, по крайней мере. Считай их неопасным аналогом Теней Города. Расколотые и Серафимы? Мы – суть одно и то же. Изначально, люди с редким даром, но пошедшие разными путями. Да, не удивляйся, – я поперхнулся следующим глотком. – Каждый Расколотый когда-то был человеком, вроде тебя. Но, подобно тебе, они поддались голоду и это извратило их. Теперь они все – ручные чудовища Звонаря. Он у них, вроде как на вершине пищевой цепи. А сам Звонарь… Скажи, Кот, ты помнишь что-нибудь о жизни до Города?

– Нет. – в голове что-то крутилось, какие-то картины, но слишком размытые, чтобы рассмотреть что-то определённое. – Я знаю, что мне нравится, а что вызывает отвращение. У меня есть какие-то привычки, о происхождении которых я ничего не помню. Я знаю названия и предназначения некоторых вещей, которые вижу, казалось бы впервые. И это всё.

– Понятно. Не знаю, как у таких, как ты, а у Серафимов часть памяти возвращается, когда мы становимся сильнее. Не всё, конечно, но достаточно, чтобы знать: место, где мы существуем – не более реально, чем мысль душевнобольного. Это забытый кошмар забытого бога. А бог, в данном случае, само человечество. Оно породило это безумие и Звонаря – царя безумцев. А потом заперло всё это здесь, когда это стало ненужным. Но Звонарь, он хочет вырваться. И, если он отправил тебя в Храм, значит там и хранится ключ, который откроет ужасу ворота к каждому из живущих.

– Подожди, слишком много информации. – я в очередной раз схватился за голову и помассировал виски. Стало немного легче. – Мы что, вроде как в аду?

– Ха, нет конечно. Мы в самой тёмной, забытой и запертой части коллективного подсознания людей. В месте, где заперты все иррациональные страхи, такие, как ужас перед темнотой, перед пляшущими в глубина пещеры тенями, шагами за спиной. Все монстры, которых дети и взрослые представляют под своими кроватями – обитают здесь.

– Но… Как мы сюда попали тогда?

– Не знаю. Кома? Мучительная смерть в страшном сне? Психическое расстройство? А может ты просто задремал на солнцепёке и видишь всё это? Никто тебе не ответит. Кроме, может быть, самого Повелителя Кошмаров.

– Так. Бл**ь. У меня мозг свернулся по-моему.

– Тогда не задумывайся об этом. Всё, что ты должен помнить – окружающее, по сути, просто очередной Морок. Но очень большой и очень опасный.

– А со мной что? Ты можешь меня вылечить?

– Вылечить?! – Серафим рокочуще засмеялся. – А кто сказал, что ты болен? Немного не в себе, возможно, как и все мы. Ну а превращение… Твои мотивы и поступки определяют тебя. Хочешь помочь себе – помоги мне!

Он с неожиданной горячностью схватил меня за руку, опрокинув кружку. Остатки кофе растеклись по тёмному дубу стойки и намочили его чёрный рукав, но Баута не обратил внимания, продолжая, будто тисками, сжимать моё запястье:

– Помоги мне нарушить планы Звонаря! Если мы получим ключ, то я смогу использовать его силу, чтобы уничтожить ублюдка или запереть ещё на тысячу лет, а пока появится новый, пройти могут тысячи тысяч циклов! Весь ужас, в котором мы вынуждены существовать – ничто, в сравнении с тем, что эта тварь устроит, если вырвется.

– Мне нужно спасти кое-кого. – я осторожно освободил руку. – Ты мне, конечно, больше нравишься, чем этот урод, но кому из вас верить, я не знаю и не хочу выяснять. Я должен спасти Лису и детей, остальное меня не волнует.

– Вот поэтому ты и превращаешься. – Серафим снова устало вздохнул. – Эгоизм. Животное желание удовлетворить собственные интересы, пусть они и кажутся тебе благородными. Ты – уникален сейчас. Уже обрёл кое-какую силу, но всё ещё человек. А к Озарённым могут войти только люди, ни таким как я, ни Звонарю это не под силу. Точнее войти-то мы можем, но вот Сила, она пропадёт.

– Я бы мог, конечно, просто уничтожить тебя… – быстрее, чем я моргнул, затянутая в перчатку рука снова оказалась у меня на лице и я замер, чувствуя, что только переменчивые желания сидящего передо мной существа отделяют меня от смерти или безумия. Но Баута убрал руку. – Но не стану. Тогда нет никакой гарантии, что тот, кого он найдёт после тебя, мне попадётся. Или ещё кому-нибудь, кто сможет его остановить.

Серафим поднял кружку и задумчиво уставился на полку за стойкой, заставленную турками и блюдцами, а я наконец-то, снова смог дышать и говорить.

– Тогда что будешь делать?

Какое-то время Баута молчал, а потом снова заговорил, короткими, рублеными фразами:

– Я приведу тебя к Озарённым. Помогу спасти Лису и детей, если они живы. Помогу отомстить. – это слово он будто выплюнул. – Если это всё, что тебя волнует. А потом спрячу вас так, что ни Расколотые, ни их Хозяин до вас не доберутся, на это у меня хватит сил. Если ты принесёшь ключ, чем бы он ни оказался, мне, а не Звонарю. Такой вариант тебя устроит?

Я смог только кивнуть.

– Хорошо. Тогда отдыхай, но оставайся здесь, тут безопасно. Я вернусь через некоторое время, мне надо подготовиться к уходу. Еду и кофе найдёшь за стойкой. И не обращайся к Теням, они тебя не увидят и не услышат.

Уже выходя за дверь, он обернулся, взметнув полами плаща:

– И, Кот…

– Да? Что ещё?

– Запомни. Каким бы хорошим парнем ты не был. – он сжал косяк так, что я услышал, как крепкое дерево заскрипело. – Если ты изменишься, я убью тебя. Так что постарайся себя контролировать.

И снова я только кивнул. А что я мог сказать?

Баута вернулся через два дня. Я успел отоспаться, отъесться, в кои то веки отдохнув от вечной грибной диеты, а от кофе уже подташнивало. На самом деле, второй день я метался из угла в угол, как зверь в клетке. Вспоминался последний сон, где фанатики пытали Лису. Мне не давала покоя мысль, что Баута, говоривший о том, что этого могло никогда не быть, не отрицал и возможность того, что видение реально.

Поэтому, когда закутанная в плащ фигура появилась на пороге, я метнулся к нему, привычно огибая тех же посетителей, готовый немедленно отправляться.

– Хех, заждался? Не спеши так. – Серафим прошёл мимо меня к стойке и плюхнулся на свой любимый стул. – Давай по кружечке перед уходом. Не известно, когда мы в следующий раз отдохнём, путь нам предстоит, мягко говоря, нелёгкий.

Я, чувствуя, что спорить бесполезно, уселся рядом. Да и действительно, ещё двадцать минут ничего не изменят, а возможность отдохнуть и вправду может подвернуться нескоро. Перед нами снова появились кружки и Баута, сделав пару глотков, умиротворённо вздохнул и вытянул ноги, потягиваясь.

– Кот, есть ещё пара моментов.

– Да? Что именно? Надеюсь, – я усмехнулся, снова оцарапав губу об острия зубов, – не слишком сложно. Я ещё прошлый разговор не переварил.

– Первое. – Баута продолжал серьёзно, никак не отреагировав на шутку. – Когда мы уйдём… В общем, увидишь, но приготовься, зрелище может шокировать. Просто… В общем приготовься.

Второе. Озарённые. Они обычные люди, которые нашли способ стать в чём-то похожими на таких, как мы. Или противоположными нам, не важно. Ты видел свечение вокруг них?

Я кивнул, вспоминая, как Тени, наводнившие Шпиль, шарахались от слабо светящихся фигур. И поморщился, вспоминая, как воспринимал этот свет в одном из видений: что-то полосующее кожу и плоть, множество режущих струн, натянутых в воздухе.

– Так вот. Я не знаю, что это. И никто не знает. Но, если ты найдёшь источник этой силы – нужно его уничтожить. Фанатики уже слишком многих погубили. И многих превратили в таких же, как они сами, ведь многие отдадут что угодно, за защиту от ужасов. В общем, если представится возможность, мы должны это прекратить.

Он продолжил пить, что-то сердито бормоча. Я покатал в пальцах почти не тронутую кружку и спросил:

– Ещё что-нибудь?

– Да. – Серафим встал и аккуратно поставил кружку на столешницу. Она тут же исчезла. – Твоё лицо. Я защищаю людей, живущих вокруг парка и не особо горю желанием их пугать. А ты… Ну, в общем, они таких уже видели и знают, чем это черевато. Некоторые, особо горячие, могут даже попытаться причинить тебе вред. А это – мои люди, и в обиду я их не дам. Так что нужно тебе прикрыться. У меня было несколько масок, с тех пор, как нас, Серафимов, было больше. Но… Теперь я уже и не знаю, где они.

«Интересно, он о масках или о друзьях?»

– У меня была маска. Осталась от убитого Расколотого. – ответил я на немой вопрос. – Но она в рюкзаке, а рюкзак, – я махнул куда-то в сторону окна. – я бросил где-то в Парке. Так что…

– Ты убил расколотого?!

– Да. Ну, технически, я был не один, но…

– Ты надевал его маску? – беспокойство в его голосе немного меня напугало.

– Нет, вроде. Не, точно нет. Хорь надевал… – я склонился над кружкой, вглядываясь в гротескное отражение своего лица в чёрном жидком зеркале. Неожиданно накатила тоска. И по кому?! По бездушному меняле, превратившему собственную приёмную дочь в проститутку и кучу раз заслужившему смерть. А вот смотри ка, я горевал. Не по нему даже, а по себе. Ведь его (НЕ ТОЛЬКО) кровь была на моих руках. И того Кота, которого когда-то спас Улыбака, похоже, больше нет. Осталось чудовище(ЧУДО), монстр(АНГЕЛ)…

– Ладно. – голос Бауты в очередной раз вырвал меня из задумчивости. – Ты можешь впитать Силу Расколотого, одев маску. Но, только если уверен, что справишься. Это – всегда! – тяжелейшее испытание для рассудка! Я бы не позволил тебе, но в Храме тебе нужна будет вся сила, что есть. И, особенно, когда мы войдём в Локус.

– Что это? Какое-то место?

– Да. Место, сердце, средоточие, узел, эгрегор, называй как хочешь. Бесполезно объяснять, пока не увидишь. Пока знай, что оно может вывести, куда пожелаешь, в нашем случае – к Храму. Но для этого там нужно выжить. И не сойти с ума, да.

Я подумал о Лисе. Нервы пронзило воспоминание о её боли, которую я разделял во сне. Беспокоиться за рассудок, когда моя девочка там?! К чёрту. Уверен, даже если я и свихнусь, мысль защитить её станет фундаментом моего безумия.

– Я уверен, справлюсь. Но сначала нужно найти рюкзак.

– Не надо. Свои вещи ты скоро получишь. Идём. – Баута направился к выходу, старательно не глядя на людей вокруг, которые всё так же бесконечно разговаривали о чём-то, не издавая не звука. Когда мы вышли в вечернее, густое как мёд солнце, бронзовый колокольчик над дверью звякнул, словно прощаясь. Мне этот звук показался погребальным звоном.

Серафим прошёл к центру площади и наклонился, подняв что-то с камней. Это оказалась та самая палочка, что я видел у него в первую встречу. Короткая, ладони полторы в длину, неправильной формы, светлая. Короче, обычная ошкуренная веточка ивы. Но Серафим поднял её с какой-то мрачной торжественностью, приложил на секунду ко лбу, а потом поднял над головой.

– Приготовься! – услышал я в очередной раз.

А потом началось сущее безумие. В очередной раз.

Небо дрогнуло от беззвучного грома. Воздух, со звоном, прочертили трещины, рванувшиеся от Бауты в пустоту. Секунду, бесконечно долгую секунду ничего не происходило. Только вокруг копилось напряжение, как перед грозой. Даже волосы у меня на руках встали дыбом. А потом раздался звук, похожий на усталый вздох. И… Всё рассыпалось.

Разделённые трещинами фрагменты Парка лопались, словно стеклянные шарики, брошенные о камень. Но осколки не падели, они скручивались в потоки, в водовороты и, стягиваясь к фигуре Серафима, как к центру бури, исчезали в складках плаща. Вот взорвался фрагмент неба с половиной солнца и резко стало темнее. В разрыв жадно заглянула чернота, отсвечивая знакомым зловещим глазом кровавой луны. Скамья и кусок стены кофейни слева от меня лопнули, оставив пятачок жухлой, нездоровой травы и тёмного, будто припорошенного угольной пылью, воздуха. Весь этот калейдоскоп визуальных ощущений молотом ударил по нервам и я, застонав, опустился на колени, панически пытаясь прикрыть глаза ладонями. Тьма внутри ликовала, напитывалась от бушующей вокруг мощи, пыталась вырваться, но мне, каким-то чудом, удавалось не выпускать её. Не знаю сколько это продолжалось, может несколько часов, а может мгновение. Но, когда закончилось, я чувствовал себя как человек, только что побывавший в центре шторма. Почти физически, кожей, я ощущал благословленную, бархатную тишину вокруг.

– К этому… Проблематично подготовиться. – язык не слушался, так что говорил я довольно невнятно. Но Баута понял.

– Это? – донёсся до меня его неожиданно тихий голос. – Нет, Кот, я имел ввиду другое.

И я открыл глаза. И ужаснулся. В очередной раз.

Шагах в десяти от меня высилась знакомая ржавая ограда Парка. Но вот сам Парк – исчез. Не было ничего. Просто квадрат в раме ограждения, десять на десять метров, поросший мёртвым газоном. Прямо под ногами лежал мой рюкзак. В двух шагах справа – арбалет Хоря. А возле Бауты… Я бы назвал это свалкой. Куски покорёженных рельс, опрокинутая скамья, полуразвалившийся, прогнивший сруб колодца. Какие-то черепки, тряпьё, опрокинутая вагонетка, на которой ещё угадывались следы съеденной временем голубой краски. Рядом поскрипывала насквозь проржавевшая карусель.

И ещё – были тела. Должно быть, пара десятков тел детей и взрослых. Двое, что лежали возле скамьи, слабо шевелились, но по их ввалившимся глазам, вздувшимся животам и усохшим, обнажившим дёсны губам, было понятно, что долго они не протянут. В опрокинутой вагонетке зловеще скалились редкими зубами гнилые черепа, венчавшие ветхие остовы, кое-как прикрытые обрывками мешковины. А тряпки под ногами… Я с ужасом понял, что это почти разложившиеся элементы одежды, а черепки – осколки костей.

От потрясения я даже не мог закричать. Только повернулся к Бауте и достал из кармана телефон-артефакт. Он словно зудел и сам просился в руки. Я начал поднимать его, когда Серафим внезапно оказался возле меня и отвесил хлёсткую пощёчину, от которой зазвенело в ушах.

– Ты. Ты-ы-ы… – только и смог произнести я, медленно отступая, пока не упёрся спиной в равнодушные прутья ограды.

– Что? Что, Кот?! Я говорил тебе – подоплёка силы всегда отвратительна, помнишь? Все они – он обвёл рукой зловещее кладбище, освещённое проросшими сквозь кости грибами, – сами выбрали забвение.

– Это… Чудовищно…

– Да неужели?! Мальчишка! – он рубанул воздух ладонью. – Я в Городе так давно… Так давно, если бы ты знал! Годы? Столетия?! И поверь мне – для многих ЭТО – высшее благо! Покой, понимаешь?! Вечный сон, наполненный счастьем и беззаботностью! Да что ты знаешь, щенок?! Сложись всё по-другому, и ты бы молил о подобном исходе для себя! Я…

– Нужно им помочь… – перебив его, я указал трясущейся рукой на измождённые тела на земле, которые ещё шевелились, но всё слабее.

– Нет, Кот. – Баута подошёл ближе, положил руку мне на плечо, и заговорил удивительно спокойно. – Это просто оболочки. То, что люди оставили после себя. Сами они здесь. – он приложил ладонь к груди. – Поверь, там им не так уж и плохо.

Я с удивлением почувствовал слёзы на щеках. Не осталось ни ярости, ни страха. Только пустая, сосущая тоска. Вот, чем всё кончится для нас, так или иначе. Вечный сон, либо кошмарный, либо счастливый. И кучка костей.

– Соберись! Ты ещё жив. Как и Лиса! Но, если будешь жалеть себя, то всё быстро изменится. Бери вещи и идём!

Я, словно сомнамбула, подобрал рюкзак и закинул арбалет на плечо. Баута снова заговорил, подойдя к ограде и ухватившись за ржавый металл:

– Знаешь, я буду скучать по этому месту. На пике своей силы, давно-давно, я помнил свою жизнь до всего этого кошмара. Но столько времени прошло, воспоминания стёрлись, и только одно я помню ясно…

Он полез вверх и надрывно, тоскливо засмеялся:

– Обожаю чёртов кофе!

-Ну ладно, доставай свою маску. – Баута прислонился к сырому, ноздреватому кирпичу, но на чёрном плаще не осталось ни следа плесени или сырости. Мы отошли от «Парка» буквально метров двадцать и туман зловеще вихрился вокруг, когда Серафим вдруг схватил меня за плечо и втолкнул в этот тупиковый проулок. Если бы не он, в тумане я бы его и не заметил.

Я сбросил рюкзак и потянулся, разминая затёкшие ноги. Сапоги, которые выдал мне мой спутник, старинные с отворотами, немилосердно сдавливали ступни, но это было лучше, чем бродить по Городу босым. Правда я упорно старался не думать, кто носил их раньше. Не один ли из тех, кто теперь украшал парк частью костяного панно?

Запустив руку в горловину мешка, я почти сразу почувствовал под пальцами холодный фарфор. Сила ждала. Теперь я удивлялся, как не почувствовал её сразу. Дикую, пульсирующую энергию. Безумную, но могущественную. Должно быть присутствие Бауты как-то оттеняло и усиливало моё восприятие.

Я достал фарфоровое, бесстрастное лицо, на котором тут же осела холодная влага. И почти инстинктивно отстранился, когда Баута вытянул руку и шагнул ко мне.

– Вольто… Как? Откуда?!

И куда делась его грация и сила? Он, шатаясь, будто пьяный, сделал ещё один неуверенный шаг вперёд и, как-то даже робко, спросил:

– Можно мне? Подержать её?

Я протянул ему маску и с удивлением заметил, что его руки тряслись. Маску он взял осторожно и с какой-то несмелой нежностью провёл пальцами по остро очерченным скулам. И просто: стоял и смотрел. Я бы многое отдал, чтобы увидеть сейчас его лицо.

– Что с тобой? – я уже привык, что от Серафима веет только силой и уверенностью. Подавляющей, холодной. Но сейчас чувствовал смятение. Подавленность. И пробуждающуюся искорку гнева (ВКУСНО!).

– Эта маска. Она принадлежала Вольто. Она была… Мы с ней… – он несколько раз глубоко вздохнул, и голос перестал дрожать, снова став глухим и отстранённым. – Она была Серафимом. Одной из последних, кого я знал. Мы… Были близки. У меня свои счёты с Озарёнными, Кот. Когда-то, много циклов назад, они пришли сюда. Мы с Вольто тогда отсутствовали, а когда вернулись, обнаружили несколько разграбленных домов, где жили люди, которых мы пообещали защищать. Кучу изувеченных трупов. И полное отсутствие детей. Нам рассказали, что их увели с собой фанатики. Вольто была в ярости. Я говорил, что нужно задержаться здесь, вооружить людей, собрать группу. Она сказала, что я трус. Что она разочарована. И ушла. Я не смог её остановить. Или не хотел, уже не помню. Ею овладела злость, доходящая до одержимости. И, видимо, она шагнула слишком глубоко в безумие.

– Спасибо. – он вернул мне маску, которая теперь казалась куда тяжелее. – Когда я увидел её в твоём разуме, я думал, что это просто шутки моей психики. Подсознание, мол, формирует восприятие, знаешь? А это, значит, действительно была она. Ну. То, что осталось.

– Ты поэтому решил помочь мне, да?! – почему-то я почувствовал злое, пляшущее веселье. – Из-за этого остановился тогда?

– Скажем так, это сыграло свою роль. Но я хочу, чтобы ты понял, Кот, раз и навсегда. – Баута отряхнул и так чистый плащ и отвернулся. – Погонщика нужно остановить. И, если ради этого мне придётся шагать по трупам всех, кого я любил, я это сделаю! А теперь, надевай чёртову маску! Просто приложи к лицу и открой сознание. И постарайся не свихнуться.

И я приложил маску к лицу. И пришла боль, сила и безумие…

***

– Нет, его уже не спасти, мне жаль. – Баута убрал руку со лба ребёнка и небольшая толпа вокруг тяжко выдохнула, как один человек. Какая-то женщина заплакала.

Я просто стоял и радовался, что маска скрывает отчаяние, наверняка отражающееся на моём растрескавшемся лице. В этот дом мы вошли, когда ощущение приближающегося Звона стало почти невыносимо (МАНЯЩИМ) тяжёлым. Декорации Города, к тому времени, в очередной раз изменились, хотя мы шли всего пару часов. Небоскрёбы. Серый бетон и стекло первых двух-трёх этажей и рвущиеся ввысь переплетения арматуры – выше. Искривлённые, ржавые каркасы, жадными зубами грызли небо, мутно подсвеченные снизу желтоватыми, мигающими прожекторами, хаотично разбросанными по тротуару. Серафим остановился у двери одного из зданий, которое, на мой взгляд, ничем не отличалось от других. Только когда мы подошли ближе, я заметил, что стеклянные двери и окна вокруг густо замазаны чёрной краской. И тогда же почувствовал внутри жизнь. И чужое горе. Баута, видимо, тоже. Он приложил руку к стене, возле двери, пару секунд молчал, а потом громко и отчётливо прокричал:

– Червь! Открывай!

Послышался звук отпираемого замка и в щели между дверью и косяком проросло плоское, невзрачное лицо, с ввалившимися глазами неопределённого цвета и огромным носом, покрытом чирьями.

– Господин! – мужичок плюхнулся на мраморный пол, умудрившись правым коленом распахнуть дверь шире. – Мы звали, и ты пришёл! Наконец-то!

Червь потянулся грязными, кривыми пальцами к Бауте, но тот брезгливо подобрал полы плаща и вошёл в мраморный, скудно освещённый самодельными факелами холл, пробормотав:

– Хватит. Веди уже. Что-то ведь не в порядке?

– Д-да. Беда у нас с ребёнком. Идёмте. Идёмте же.

Мужичок стремительно подскочил и пошлёпал босыми ногами, ведя нас между высоких, подпирающих потолок колонн зеленоватого мрамора. Он всё косился на меня, но, не получив дополнительных объяснений, сам не стал ни о чём спрашивать. Я просто молчал, старательно играя роль спутника-ученика Серафима. Миновав массивную, каменную лестницу, ведущую наверх, в бессмысленное переплетение ржавой арматуры, мы остановились перед незаметной металлической дверью, утопающей в стене. Червь, постоянно нервно оглядываясь, достал ключ и отпер её.

– Дальше найдёте дорогу, господин… Господа? Я сегодня привратник, мне уходить нельзя…

– Да. Иди. Благодарю тебя! – голос Бауты скрежетал, как плохо смазанное колесо.

– Благословите, господин? – Червь опустился на колено, словно рыцарь, и Баута положил руку на низкий лоб. Я почувствовал слабый укол силы, когда он произнёс:

– Да минуют тебя кошмары!

С посветлевшим лицом и жизнерадостным блеском в глазах, коротышка удалился обратно во тьму, а Баута, сделав приглашающий жест, шагнул на ведущую вниз, раскрошившуюся бетонную лестницу. Я пошёл следом.

– Благословение? Серьёзно? – спросил я, пока мы спускались во тьме.

– Ну. Тёмный народ, чего там. Для них я что-то вроде доброго духа. Они и дары мне приносят иногда.

– Доброго, ну. Видели мы такую доброту.

Серафим ничего не ответил и просто продолжил идти.

Мы оказались в длинном, узком коридоре, густо поросшим светящимися зелёным грибами. Справа и слева были проёмы, некоторые с дверьми, некоторые привычно занавешанные тряпками. Из-за них выглядывали люди – типичные обитатели Города: рваная одежда, покрасневшие от бессонницы глаза и потрёпанная одежда. Увидев Бауту, они выходили в коридор и молча следовали за нами. Это было жутковато.

Мы прошли, должно быть, метров пятьдесят, когда Серафим резко остановился у очередной двери. Я тоже почувствовал. Из-за рассохшихся досок тянуло тоской и страхом. Маленькие, наэлектризованные крючки впились в кожу лица. Маска резонировала, впитывая в себя чужое отчаяние, усиливая и вливая в меня. Тьма внутри бесилась, рот наполнился слюной, и только огромным усилием мне удалось заблокировать этот поток ощущений. Я даже пошатнулся, от секундной слабости.

– Здесь? – полувопросительно произнёс Серафим.

Из толпы за нами, где уже собралось человек пятнадцать разных возрастов, ответили:

– Да. Тута они, господин.

– Хорошо.

Баута открыл заскрипевшую дверь, и мы вошли в маленькую бетонную комнатку. Следом за нами туда стали осторожно проходить остальные. На сырых, неровных стенах плясало пламя единственной свечи, чадящей прямо на полу. У противоположной стены лежал ветхий матрас. Сидящая рядом с ним измождённая женщина с припорошенными сединой волосами и припухшими глазами, раз за разом окунала кусок ветоши в миску с водой и механически протирала покрытый испариной лоб лежащего на матрасе мальчика лет десяти. Ребёнок был укрыт до подбородка двумя одеялами, но зубы его всё равно тихонько постукивали, а из-под плотно зажмуренных век по чумазому лицу протянулись дорожки слёз. Вдруг мальчик закричал и забился, опрокинув воду. Одеяла слетели и я с содроганием увидел, что худенькое тело всё покрыто глубокими рваными укусами и царапинами. Следы зубов были явно человеческие и вокруг каждой раны, чёрными кляксами расползалась под кожей тьма.

Серафим шагнул вперёд, опустился на колено и положил руку в перчатке на маленькое лицо. Крик тут же стих и ребёнок успокоился и задышал ровнее. Кто-то из толпы подошёл и отвёл женщину назад к остальным.

– Тени? – спросил Баута, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Да. – из толпы вышел немолодой, сухощавый мужчина. – Парень напросился в рейд за провизией. И шли-то, вроде, знакомым маршрутом. Но ландшафт в очередной раз перекрутило, пока добрались, пока собрали, что нашли, в общем… До Звона обратно не успели.

Баута только кивнул:

– Кот, подойди.

Я приблизился и опустился рядом.

– Дай руку. – он взял мою ладонь и, накрыв сверху своей, положил её на глаза паренька. – Сосредоточься. Почувствуй, но держи всё под контролем.

Я закрыл глаза. Чувство было такое, будто что-то горячее внутри меня, как насосом, гонит к правой ладони. Баута сжал пальцы и мы оказались… Где-то.

Мы стояли в месте, которому бы очень подошло слово «ничто». Ни верха, ни низа, только ощущение гладкой поверхности под ногами. Единственным видимым объектом была гладкая, беспросветно-чёрная стена, по которой тянулся прекрасный, сюрреалистический узор серебряных нитей. Они перетекали друг в друга, блестели, как ртуть на солнце и двигались в медленном, чувственном танце. Залюбовавшись, я не сразу заметил, а когда заметил – содрогнулся, что узор был нарушен. Тут и там целые его куски были искривлены, изломаны. Они вызывали неосознанную тревогу и были покрыты чем-то, вроде отвратительной, мясисто-красной плесени. И эти пятна разрастались.

– Что это? Где мы?

– Мы? В голове мальчика. А это – то, что есть он. Первичный код, если хочешь. Это у каждого выглядит по-разному. – Баута брезгливо махнул рукой в сторону испоганенного рисунка. – А парня почти сожрали, мало что осталось. Смотри, Кот, смотри внимательно! Это – то, что такие как ты делают с людьми.

И я смотрел. В душе поднималось негодование. Одна из самых прекрасных вещей, что я когда-либо видел, была замарана, испоганена! Прямо на моих глазах, одно из бурых пятен ещё увеличилось и изящный узор, составленный несколькими серебряными жгутами, померк, стал каким-то угловатым и пробуждающим инстинктивное отвращение. Движения нитей стали дёргаными и болезненными.

– Что с ним происходит? – с каждой осквернённой нитью, вокруг будто становилось темнее и холоднее.

– Мальчик становится Тенью. И я уже не могу ему помочь. Только подарить покой остаткам души.

Я, против воли, кивнул. Если это единственный способ сохранить хоть часть этой красоты… Но всё равно, жутко это. И было нечто, ещё менее приятное. Чем дольше я смотрел, тем сильнее становился голод внутри. Пальцы скрючились. Мне хотелось (ЖРАТЬ) сорвать этот узор со стены, вжать, вплавить в себя, чтобы он (ВЕЧНО!) плясал и корчился внутри. Я уже протянул было руку, почти теряя рассудок от желания, но Серафим схватил меня за плечо и мы вновь оказались у постели умирающего. Меня сразу отпустило, но тут же затрясло от отвращения к себе. Если всё, что говорил Серафим – правда, то я только что чуть не сожрал остатки души ребёнка. Ребёнка, бл**ь!

Баута, тем временем, как ни в чём не бывало, поднялся на ноги:

– Нет, его уже не спасти, мне жаль. – Баута убрал руку со лба мальчика и небольшая толпа вокруг тяжко выдохнула, как один человек. Какая-то женщина заплакала.

– Я могу только дать ему покой. Тенью он не станет, да, но спасти жизнь мне не под силу.

Какое-то время все вокруг потрясённо молчали. Потом заговорил всё тот же мужчина:

– Хорошо, господин. Мы будем благодарны.

– Выйдете все. Не стоит вам тут толпиться.

Горестно бормочущие люди выходили один за другим, пока не остались мы, ребёнок и женщина, которая за ним ухаживала.

– Что ты хочешь? – Баута сурово посмотрел на неё. Под взглядом Серафима несчастная сжалась и стиснула в руках подол ветхого платья.

– Неужели… Ничего нельзя сделать?

– Я уже сказал, что я могу. Я не всесилен, знаешь ли.

Женщина заплакала. Тихо и отчаянно. Меня снова тряхнуло от силы её эмоций. Пришлось отвернуться к стене, чтобы не (БРОСИТЬСЯ!) подвергать себя соблазну.

– Тогда… Вы можете забрать и меня?

Баута снова посмотрел на неё, но в этот раз женщина не отвела взгляда.

– Ты правда этого хочешь? – голос из-под жутковатой маски прозвучал неожиданно мягко и сочувственно.

– Да. Если другого пути нет… Он как родной мне.

Она села рядом и погладила ребёнка по щеке, на которую с шеи уже ползли чёрные пятна.

– Ляг рядом с ним. – Баута отодвинулся, и женщина примостилась с краю кровати, прижав к себе еле дышащего малыша. Серафим накрыл ладонями их лица и закрыл глаза. Пару минут ничего не происходило, а потом он… Запел. Тихо, почти неразборчиво, но я понял, что узнаю мотив! Какая-то простая, смутно знакомая мелодия. Она пробуждала в душе что-то такое… Светлую, хотя и с оттенком грусти, надежду, наверное. На мои глаза навернулись слёзы, стало тяжело дышать от нахлынувшей нежности. А потом я скорчился, оседая на пол. Чудовище внутри выпустило когти и они словно всё глубже погружались в мои внутренности. Ему явно не нравилось происходящее. Ощущение было такое, будто оно пытается прогрызть себе путь наружу прямо сквозь мои рёбра. Оно выло, чувствуя, что добыча ускользает. КАК МНЕ ХОТЕЛОСЬ ВПИТЬСЯ В НИХ ЗУБАМИ! МОЁ! МОЁ ПО ПРАВУ!!!

Я не знал, сколько ещё смог бы сопротивляться этим желаниям, но… Всё закончилось. По комнатке, когда Баута замолчал, будто прошелестел облегчённый вздох двух голосов. Свеча мигнула и погасла, оставив нас в кромешной темноте. А я ощутил, что в комнате стало на двух людей меньше. Остались только их тела, но в них уже не было чего-то очень важного.

Баута встал и повернулся ко мне. Его глаза в прорезях маски горели светло-голубым, постепенно затухающим электрическим огнём. Я замер, загипнотизированный этим сиянием и не успел увернуться, когда его сапог врезался мне в рёбра. Я скорчился, хватая воздух, а Серафим наклонился ко мне и проскрежетал:

– Всё ещё осуждаешь меня, а?! Посмотри на себя. Посмотри внутрь! Ты же был на грани, я почувствовал! В тебе всё меньше от человека и больше от твари! Молись, чтобы наш путь не оказался слишком долгим! Потому, что ты уже почти потерян! – отворачиваясь и выходя в коридор, он добавил, куда тише. – Несчастный мальчик…

Баута ушёл, а я лежал рядом с двумя дышащими телами, только что бывшими людьми и плакал от страха и жалости к себе. Маска горела огнём, словно вплавлялась в кожу. Я поднял руки, чтобы снять её и понял две странности. Черты фарфорового лица изменились: губы искривила усмешка, обнажившая острые, сколотые зубы. По этой, ещё нескольким чертам и расположению проступивших трещин я понял, что маска стала копией моего лица, только отмеченного будто чертами всех пороков, от злобы до похоти. И ещё одно… Как я ни пытался, я не мог её снять! В ушах, издевательским набатом, билось безумие. Начался Звон.

Глава II Видения и сны

Лиса

…тьма. Как долго вокруг только она? Мои веки стянуты грубой нитью, и я не вижу. Голос давно сорван, и я не могу кричать. Тело настолько измучено, что я ничего не чувствую. Остался только слух. Скрип двери, тяжелые шаги, плеск воды в чашке, из которой мне дают напиться. И гимны. Бесконечные, заунывные песнопения. Они наполняют меня чем-то тягучим и мерзким, вытесняют остатки мыслей. Где я? Когда? И… Кто? Не знаю, не могу вспомнить. Когда стараюсь – голову сверлит боль, а боли и так слишком много. Проще не думать, раствориться в отвратительном хорале, отдать ему чувства и переживания. Зачем ты(я) сопротивляешься? Что держит тебя в моей голове? Обрывки воспоминаний? Ощущение детской ладони в твоей руке? Их плач? Крики? Смех? Нет. Это не то, это давно бы забылось.

Держат кровавые буквы на внутренней стороне век. Они пульсируют, горят, жгут зрачки. Глупцы думали, что слепота поможет мне услышать. Нет. Теперь я постоянно вижу эти слова, даже если уже не могу прочитать. Они взывают ко мне, заглушают музыку, через них я слышу, как звенит Город. И вспоминаю. Озарённые! Шпиль, свора! Дети! И Кот! Кот где-то там, идёт ко мне, он всё ближе. И просыпается надежда. И страх! Почему я боюсь? Почему, когда думаю о нём, о любимом, меня начинает колотить и хочется, чтобы дверь никогда не открылась, и я осталась в спасительной темноте? Почему я боюсь? И кого? Не знаю. Мысли путаются. В уши снова льётся песня Озарения…

В голове всё ещё отдавался болезненный, заунывный ритм песен фанатиков. Тело под одеждой покрылось липким потом и суставы ломило от слабости. Лиса. Я резко сел и распахнул глаза, борясь с дурнотой. Звон прошёл. Мы всё ещё были в холле небоскрёба. Факелы продолжали чадить, наполняя затхлый воздух горьким дымом. В двух шагах сидел, привалившись к зелёному мрамору колонны, Баута и закидывал под маску кофейные зёрна из холщёвого мешочка, который вчера ему подарили местные. Те самые дары. Кофейные зёрна, и где только нашли?

Ближе ко входу, посреди атриума, ярко горел костёр, возле которого хлопотал Червь. Глаза его покраснели, правое веко плясало, а руки тряслись. Но он ловко снял с огня котелок и разлив по обколотым чашкам его содержимое, засеменил к нам. Баута кивком поблагодарил и взял чашку, перестав хрустеть кофе. Мне тоже досталась порция бледного грибного чая и я, совершенно забыв про маску, поднёс чашку к губам. Она прошла сквозь фарфор, будто его не было. Уже устав удивляться, я сделал глоток и достал из мешка несколько сухарей.

Пока я утолял голод, Червь, стараясь не смотреть в мою сторону, робко уселся подле Серафима и сбивчиво стал что-то ему говорить, опасливо поглядывая на меня. Его страх был каким-то пресным на вкус, как те сухари. Когда он замолчал, Баута только покачал головой и проскрипел что-то в ответ. Червь встал и преувеличенно бодро заговорил:

– Ох и натерпелся я сегодня, господа. Всё ныли и скреблись в окна, сволочи! – он устало прижал руки к глазам. – Пойду, посплю немного, с вашего позвления.

– Спасибо тебе. Пришли потом кого-нибудь, двери запереть. – Серафим поднялся с пола и спрятал мешок с кофе в складках плаща.

– Хорошо. Прощайте господин. – Червь поклонился Бауте, как-то дёргано кивнул мне и направился к двери в подвал.

Я тоже поднялся. Хотелось что-то сказать, но я чувствовал – то, что произошло вчера, углубило пропасть между мной и моим загадочным спутником. Напряжение было разлито в воздухе, пока Серафим напряжённо наблюдал за моими сборами. Наконец я закинул арбалет и мешок на плечи.

– Идём? – голос был скрипучим и неприятным спросонья, но, что радовало, всё-таки моим. Человеческим. Я боялся, что и он изменился. Стал тем скрежещущим плачем-смехом, в который превращался во сне.

Серафим кивнул и молча направился к дверям. Стеклянные створки поддались с трудом – на улице бушевал ветер, протаскивая между домами мусор и одеяла дужной, колючей пыли. Она разбивалась о стены, ржавые мусорные баки, о замершую у ближайшего проулка Тень и, подсвеченная прожекторами, будто окружала всё каким-то электрическим ореолом. В этом была гнетущая, отчаявшаяся, какая-то мрачная красота. Странно. Ветер стонал, и я почти разбирал в нём голоса, поющие о боли и отчаянии. Это было приятно. Тело налилось новыми силами, а от сонливости не осталось и следа.

Баута свернул направо и, прикрываясь плащом от ветра, побрёл по тротуару. Мне он в тот момент, показался каким-то маленьким и уставшим, меня же ветер будто огибал, наоборот подталкивая вперёд. Я быстро догнал Серафима и окликнул его:

– Баута!

– М? – он, продолжая идти, слегка повернул голову.

– Я… Я буду бороться с этим. Не сдамся (ПРАВДА?). Но, прошу, помоги мне.

– Посмотрим, Кот. – он снова отвернулся и голос звучал невнятно. – Мне бы этого хотелось, но я не слишком надеюсь. Ты ведь уже чувствуешь?

– Что?

– Город. – Серафим взмахнул плащом, указывая на гротескные, зловещие здания вокруг. Две Тени, сидящие у фонарного столба рядом, шарахнулись от него и конвульсивно выползли на дорогу. – Он питает тебя, даёт силы. Плохой знак. Но сила тебе понадобится. И скоро.

Меня пробрал озноб и не от ветра. Я сам не заметил, как страх и вечная паранойя улиц сменилась в моей душе на какое-то спокойствие. Я чувствовал себя, не знаю, дома? Нет(ДА)! Мне это не нужно. Мне нужна Лиса(ДАААА! МОЁ!)! Я найду её, вытащу из лап Озарённых, найду ключ, отдам его Серафиму, остановлю Звонаря (ЗАЙМУ ЕГО МЕСТО)! А там, посмотрим. Пока я раздумывал, Баута пропал в клубах пыли. Я чертыхнулся и побежал за ним, давя проснувшуюся тревогу. Ландшафт вокруг опять менялся…

-Здесь. – Серафим остановился, тяжело опираясь на подножие невысокой, зловещей статуи. Сплошь чёрный металл, шипы и лезвия. По пути мы видели много таких. Вокруг был настоящий ад. Под ногами скрипел гравий. Фонарей и факелов не было, да они и не были особо нужны. Пламя давало достаточно света. Вокруг, вместо знаний, пусть страшных и искажённых, высились горящие обломки. Искорёженные автомобили. Вонзившийся носом в землю огромный самолёт. Остов гигантского корабля, выброшенным на берег китом, растянулся справа, полыхая огнём сквозь рваные раны корпуса. Было жарко. Пепел забивал горло и становилось тяжело дышать. В треске пламени слышались вопли и крики. Я закашлялся.

– Радуйся, что мы не оказались тут после Звона, Кот. – Серафим плотнее запахнулся в плащ.

– Откуда здесь это всё? Что за безумие?

– Это? – Баута засмеялся. – Это – боль. Просто боль потерянных в Городе душ. Тех, что не были пожраны Расколотыми… Или нами, да. Смотри вокруг! – вторя его крику, пламя вокруг взревело и рванулось ввысь. – Это – сердце Города, его суть! Его энергобатарея! Ну, по крайней мере, одна из.

Я отвернулся от слепящего пламени и подышал через прижатые к лицу ладони, стараясь унять головокружение.

– И зачем мы здесь?

– Это – средоточие. Узловой центр, вокруг которого извивается ужас, который и есть Город. Пройдём через него, думая о Храме и окажемся рядом с тем, что ищем. Скорее всего.

Баута снова засмеялся и, будто не замечая жара, двинулся среди раскалённого металла:

– Пойдём. До входа недолго. Там станет легче. Телу, да, не разуму.

Я, пошатываясь, двинулся следом. Глаза слезились, голова кружилась всё сильнее, в черепе образовалась гулкая пустота, которую тут же наполнило эхо стонущих вокруг обломков. Все силы уходили на то, чтобы не терять из виду фигуру в чёрном плаще. Благо идти, и вправду, было не далеко.

Мы вышли на окружённый пламенем каменистый пятачок, свободный от обломков. Посреди него возвышалась бетонная платформа, увенчанная тяжёлым, выпуклым люком. Баута запрыгнул наверх и взялся за массивное металлическое кольцо:

– Помогай!

Я взобрался рядом и положил ладони рядом с его. Металл был пронзительно холодным, он обжёг руки и, будто приморозил их к себе. Закрыв глаза, я увидел брызжущие из люка вихри энергии. Эмоции всех спектров негатива: боль, отчаяние, ужас, меланхолия! Я стал впитывать их, насыщаться, чувствуя, как руки наливаются силой. Рядом со мной кряхтел Серафим, но даже вдвоём, переполненные тёмной энергией, мы едва-едва сдвинули крышку, чтобы можно было пролезть. В темноту тоннеля уходили ржавые скобы металлической лестницы, веяло сыростью и затхлостью.

Баута кивнул, и я сполз в черноту. Покрытые ржавчиной прутья пульсировали нездоровым, лихорадочным теплом. Это создавало тревожный контраст с затхлой прохладой, поднимающейся со дна. Серафим нырнул за мной, и неверные отсветы костров на стенах померкли. Когда мы спустились метров на десять, крышка люка надголовами беззвучно скользнула на место, оставив нас в кромешной темноте, только далеко внизу мигал неверный желтоватый свет.

Спускались мы долго, должно быть час. Мышцы ныли, пальцы сводили судороги, но свет постепенно становился ярче. Наконец мои ноги погрузились в неверный, колеблющийся свет. С удивлением я увидел, что лестница тянется дальше, а здесь, в тусклом мерцании одинокой, пыльной лампочки, притулившейся на стене, в сторону уходит короткий, тупиковый коридор.

– Здесь мы отдохнём. – проскрипел сверху Серафим. Я кивнул, хотя он и не мог видеть, и занёс ногу над бездной, готовясь перебраться на другую сторону туннеля, как вдруг… Снизу, многократно отражаясь от растрескавшегося бетона стен, поднялся вой. Пальцы дёрнулись, соскальзывая со скобы, и я качнулся над провалом. Я не успел испугаться, мой мысли (мой разум) были полностью заполнены криком, целым легионом криков. Ярость, боль, отчаяние, всё это, и многое другое, слышалось в безумных, нечеловеческих голосах и мои мысли тонули в этом океане. Тело оказалось проворнее разума, рука дёрнулась назад, почти наугад, и пальцы сомкнулись на ржавой ступени. На секунду мне показалось, что рука моя чудовищным образом деформировалась, удлинилась раза в полтора, и превратилась в покрытую чешуёй лапу. Но лишь на секунду. Я прижался к стене, ноги шарили по скобе внизу, раз за разом соскальзывая, и руки уже почти разжались, когда я, наконец, нащупал опору и встал более или менее устойчиво. И вот вой стал затихать, будто кто-то повернул тумблер громкости на минимум, но ещё долго вокруг гуляли его отзвуки.

– Что это было? – спросил я, когда мы наконец, кое-как, разместились в узкой кишке коридора.

– Это? – переспросил Серафим, передавая мне флягу с затхлой, отдающей тиной водой. – Крики, очевидно же.

– Да, но кто кричал? Чего, или кого, нам ждать в этом… Локусе?

– Хм, это требует пояснений, да-а-а… – Баута, как мог, вытянул ноги и беззастенчиво подложил под спину мой мешок. – Видишь ли, Кот, Локус это… Скажем так, если принять за аксиому, что поглощённые Расколотыми души – в Аду, а такими, как я – в относительном Раю, то тут, скорее, Чистилище.

– Поясни.

– Ну, ты уже знаешь, что наш источник сил – чужие эмоции. Посмертные, чаще всего, переживания чужих душ. И Город… Он тоже существует за их счёт.

– Но, я думал, что Город контролирует Звонарь.

– Кха, – Серафим поперхнулся от возмущения. – Этот фигляр?! Нет, ты упустил главное. Он здесь – такой же пленник. Представь огромный бассеин, куда выпустили стаю акул. Он – самая большая, самая опасная, единственная, которая может здесь никого не бояться. Но бассеин, – он щёлкнул затянутыми в перчатку пальцами. – Ей не покинуть.

Он немного помолчал, дав мне переварить услышанное, и продолжил:

– Вернёмся к тем несчастным, что оказались здесь. Сколько их? Сотни? Тысячи? Больше? Никто не знает. Город же – бескраен и бесконечен, значит и количество людей должно стремиться к бесконечности. Улавливаешь?

– Их же не всех пожирают…

– Да. Именно. Самоубийцы, жертвы других, обычных людей, заболевшие, сошедшие с ума, Пыльные, в конце концов! Все они умирают и, если рядом не окажется никого, вроде тебя, кто доест то, что от них останется, попадают в места, подобные этому. В Локусы. Где вечно вырабатывают силу, которой питается Город. Как огромная, распухшая пиявка.

Я пропустил очередной упрёк, хотя они уже почти исчерпали моё терпение, во многом потому, что понимал, что Серафим прав. Я бы не сдержался, скорее всего. И, вместо того, чтобы огрызнуться, спросил:

– Ты бывал здесь, да? Нервничаешь, даже разговаривать со мной нормально начал. – Я криво и горько усмехнулся. – С чудовищем-то.

– Да. Да, Кот, бывал. И Локус – не то место, где ты хочешь оставить монетку, чтобы вернуться. Сложно объяснить, на что это похоже. Но это дико страшно. Даже мне.

А по поводу тебя, – продолжил он помолчав. – Поверь, мне искренне жаль тебя, и я верю, хочу по крайней мере, что ты можешь справиться. Что твоя погоня, твоё помешательство на этой рыжей, не сведёт тебя с ума. Но я видел слишком много павших. А теперь оказалось, что и Вольто… А ты не представляешь, как она была сильна… В общем, слабо у меня получается верить.

– Ладно. Хотя бы перестань меня пинать за то, что происходит. Я понимаю, что возможно, в иных обстоятельствах, ты бы скорбно, но решительно меня уничтожил. Но, пока я тебе нужен, будь любезен, сдерживайся. На меня и так свалилась куча дерьма, как ты знаешь. Я уже сказал, что буду бороться, это всё, что я могу обещать.

– Хорошо. – Серафим поднялся и протянул мне руку. – Договорились. Готов идти?

– Да. – ответил я, сжав его пальцы.

И мы продолжили спуск…

– Добро пожаловать в Локус, Кот.

Тоннель закончился маленькой комнаткой, где даже стоять прямо было тесно. Голые бетонные стены, голый бетонный пол. И никаких посторонних ощущений. Ни страха, ни тревоги. Вообще ничего. Было дискомфортно от полного отсутствия привычного эмоционального фона. Как только мы спустились, Баута достал свою палочку, поднял её над головой, и во все стороны потёк серебристый, неяркий свет.

– У тебя есть, чем посветить?

Я молча достал из мешка оплетённый в сетку медный фонарь, проверил уровень керосина, и запалил огонёк с помощью зажигалки. Серафим удовлетворённо кивнул:

– Хорошо. Запомни – держись ближе ко мне. Думай о Храме, о Лисе. Чем сильнее будут твои эмоции, тем ближе мы окажемся к цели. Путь у нас будет один, так что – если нас разделит – иди вперёд, не останавливайся. И не дай фонарю погаснуть. Ни в коем случае!

– Хорошо. Баута?

– Да?

– К чему мне готовиться?

– Я не знаю. Честно. Здесь нет ни Теней, ни Расколотых, ни бандитов. Только фантомы спящих, но они не опасны. И потерянные души, но они сами тоже тебя не тронут, если не привлечь их внимание. Главные опасности здесь – в твоей собственной голове. Страхи. Мании. Желания. Горе. Так что, держи себя в руках, и всё будет в порядке. Путь здесь, обычно, не занимает много времени.

– И как пойдём? – я в притворной задумчивости оглядел квадрат глухих стен. – Налево или направо (В ГЛУБИНУ!)?

– Внутрь. Закрой глаза, сосредоточься и кричи! Кричи, что есть силы! Думай о Лисе, от которой, возможно, отрезают сейчас куски! Думай о детях, с которыми, возможно, сейчас творится то же самое. Об Озарённых, которые перебили твою семью! Кричи о них! Покажи Городу, что нуждаешься в Пути!

Каждое следующее слово, будто щипало струны ярости внутри, пробуждая всё более сильный звук. Я закрыл глаза, какое-то время сдерживал это бешеное крещендо, пока оно не достигло апогея. А потом выпустил наружу. И понял, даже не открывая глаз, что, продолжая рыдать, нахожусь в помещении, куда большем, чем комнатка, в которой начал.

Туман. Туман был повсюду. Он вспыхивал собственным, тускло-серым светом и скручивался полотнами, перетекал сам в себя, будто подчиняясь какому-то тайному ритму. Баута появился рядом, через секунду, после того, как я перестал рыдать, хотя отдельные всхлипы-всхрипывания ещё рвались сквозь ком в горле. Мы оказались в небольшой сфере серебристо оранжевого света от жезла Серафима и моего фонаря. Туман, будто живое существо, недовольное вторжением, начал оттекать от нас, пока мы не остались внутри пузыря чистого воздуха. За пределами очистившегося пространства белая взвесь волновалась и беспокойно вздрагивала. Видимость была почти на нуле, только вдали, когда мглу на секунду разрывал порыв ледяного ветра, виднелись уходящие в бесконечность массивные колонны, обвитые чем-то, чем – я не мог разобрать, и чьи вершины терялись в недосягаемой высоте.

Баута поёжился от скребущего кожу сквозняка и приложил палец к маске, призывая сохранять молчание. Мне этот жест показался донельзя смешным. Вообще с эмоциями творилось что-то странное. Любая из них, даже едва ощутимая, будто резонировала с окружающим местом и билась внутри, нарастая, заполняя собой всё. И требовалось мучительное волевое усилие, чтобы погасить этот резонанс. Пришлось делать это раз за разом, ведь на смену одной заглушенной мысли, сразу являлась следующая. Мы не пробыли здесь и минуты, а я уже чувствовал себя совершенно выжатым предельной концентрацией. Серафим огляделся, будто принюхиваясь и махнул жезлом вправо: туда, мол. И мы пошли, заставляя туман расползаться в стороны, и только отдельные его клочки, будто отсечённые щупальца, пытались цепляться к нашим ногам.

Мы шли, и шли, и шли. И всё в молчании. Ноги гудели, виски будто сжал медный обруч, я уже несколько раз резко оборачивался – мне всё чудилось, что кто-то идёт за нами, но взгляд неизменно утыкался и дрожащую (СМЕЮЩУЮСЯ) жемчужную стену. Наконец, в очередной раз заметив проблеск движения, я поравнялся с Серафимом и дёрнул его за полу плаща, вынуждая остановиться. Когда он обернулся, меня поразили его глаза: покрасневшие, напряжённые, загнанные. Я не сразу понял, что он так же страдал от бесконечно бушующих эмоций. Не знаю, как он справлялся, меня каждая накатывающая волна уже заставляла болезненно дрожать.

– Там кто-то есть, вроде. – мой еле слышный шёпот пошёл гулять вокруг. Будто издеваясь, отражаясь от невидимых стен, он раз за разом возвращался обратно. Прошло несколько минут, прежде чем он, наконец затих.

Серафим поморщился и повернулся вокруг, оживлённо жестикулируя. Я не понимал, что он пытается мне сказать и мимолётное раздражение, мгновенно разрослось в чёрную злобу. Я еле успел остановить рванувшуюся к его горлу руку и, покрепче сжав её другой, заставил себя сказать, максимально спокойно:

– Объясни уже. Потерпим. А-то это мелькание меня доканает.

Слова снова пустились кружиться вокруг и пришлось напрячь слух, чтобы разобрать неохотный ответ серафима:

– Это те, кто застрял здесь. Мёртвые. Я говорил тебе о них.

«Доканает… Мёртвые… Мёртвые… говорил…»: лилось в уши раз за разом, пока я совершенно не перестал разбирать, что Баута говорит. Он, заметив это, сердито тряхнул головой и, подняв жезл вверх, резко встряхнул его. В стороны, слегка толкнув меня в грудь, рванулась волна тёплого и словно наэлектрилизованного воздуха. Туман, когда она достигла границы светового пузыря, будто сконденсировался вокруг, его движения стали медленней. И тут я увидел их, очерченных уплотнившимся маревом. И замер, отчаянно борясь с иррациональным ужасом.

Вокруг, даже на том небольшом пространстве, что я мог видеть, теснились десятки, если не сотни бесплотных человеческих силуэтов. Множество участков абсолютной пустоты, будто ножницами вырезанные в тумане, взрослые, дети, каких-то странных, изломанных очертаний, другие нормальные. Одни просто неподвижно замерли, вторые бесцельно бродили туда-сюда, кто-то растянулся на чёрном граните пола. Ужасало то, что мы, судя по всему, уже несколько часов шли прямо сквозь этих призраков. Единственным признаком их присутствия было то, что туман, подчиняясь каким-то своим капризам, иногда обтекал эти фигуры, на миг делая их видимыми. Эти-то тревожащие силуэты я и замечал краем глаза. Меня, почему-то, начало трясти. Измученное сознание не справлялось, когда я пытался представить, сколько здесь (ПОТЕРЯННЫХ ДУШ) людей. Баута, как всегда, мгновенно заметил, что я теряю контроль и, в очередной раз, закатил мне оплеуху, так, что зубы клацнули. Я потряс прояснившейся головой, пока глухое эхо удара кружилось в вернувшемся к первоначальному состоянию тумане. Я испытывал облегчение от того, что призраки снова исчезли, но теперь не мог отделаться от ощущения безразличного присутствия. Теперь мне казалось, что я чувствую их вокруг.

– Попробуй закрыть глаза и сосредоточься. Выпусти сознание наружу. – воспользовавшись тем, что эхо предыдущих слов утихло, поспешно прошептал Серафим. – Увидишь всё яснее. Будет легче. Только не слишком долго – затянет.

Я хотел спросить, куда затянет, и сколько это – не долго, но только что-произнесённые фразы опять заполнили всё пространство и не давали прозвучать больше ни одному звуку. Поэтому я просто последовал совету.

Сначала ничего не происходило. Обычная чернота. Я даже опешил, уже привык, что закрытыми глазами я постоянно вижу что-то. Но не сейчас, было темно. Я сосредоточился и через некоторое время вдали появилась тусклая искорка. Устремив к ней мысли, я постепенно заставлял её разрастаться, пока она не заполнила собой всё. Я снова стоял посреди небольшого круга света. Рядом был Баута, и сперва я чуть не отпрянул, так разительно он изменился. Глаза серафима опять горели голубым пламенем, которое я видел, когда он поглотил две несчастных души. Оно, пламя, пульсировало и вспыхивало, и, в такт этому ритму, вся его сухопарая фигура мерцала. Будто кто-то, раз за разом прокручивал резкость, от максимума к минимуму и обратно. Маска, сейчас казавшаяся живой, дышащей, ободряюще кивнула, и я, наконец, удосужился оглядеться. И так и замер, раскрыв рот.

Тумана не было. Зал стремился во все стороны, сколько хватало глаз. Колонны чёрного камня, небывалой высоты, словно подпирали небо. Если это можно было назвать небом. Над головой, будто жуткие, гигантские вены, густо переплетались толстые щупальца черноты. Они тошнотворно пульсировали, сокращались и периодически мерцали разноцветными пятнами, будто вспышками молний, голубыми, красными, оранжевыми. Меня замутило, и я опустил глаза. В круге, который очерчивал свет наших фонарей, находились только мы двое, зато вне его… Пустые люди исчезли. На месте каждого из них теперь был человек. Бессмысленным взглядом люди (те, у кого были глаза) таращились вникуда. Некоторые выглядели нормально, встреть я такого в Городе, не обратил бы внимания. Другие несли на себе следы смерти: вскрытые вены, разможжённые головы, переломанные конечности. Кровь лениво капала из страшных ран и истаивала, не долетая до пола. В уши лился тихий плач, зловещий шёпот и тяжёлое дыхание. Серафим, тем временем, обошёл вокруг меня. Люди, на которых падал свет, струящийся из его жезла, истаивали, будто стёртые из реальности, чтобы снова возникнуть на том же месте, когда он удалялся. Вдали мелькали какие-то редкие, пёстрые пятна, но мне уже хватило. Я открыл глаза и, жадно хватая ртом воздух, опустился на колени, посреди милосердного тумана. Меня потряхивало, то ли от шока, то ли… От мимолётного ощущения огромной (ВКУСНОЙ!) силы, пронизывающей это место. Хотелось (ЖРАТЬ ЕЁ) бежать от неё, как от чумы…

Серафим ободряюще сжал моё плечо, и я, встряхнувшись, встал на дрожащие ноги.

– Не дай свету погаснуть, Кот. (Кот… Кот… Кот…)

Я нервно проверил уровень горючего в фонаре и поспешил за Баутой, который уже двигался дальше.

Идти было всё тяжелее. Не от усталости, несколько раз мы останавливались передохнуть и поесть, просто с каждым шагом всё усиливалось ощущение тревоги. Я больше не оглядывался на зловещее мелькание в тумане, но знал, что вокруг. И от этого становилось только хуже. Наконец, измученный неизвестностью, я снова решил «оглядеться». В этот раз перестроиться на внутреннее зрение оказалось проще и быстрее, я даже не стал останавливаться. Вокруг ничего не изменилось, только пропадали в свете моего фонаря, всё новые души, чтобы снова появиться за спиной. Я уже собирался открыть глаза, когда заметил, что одно из ярких пятен, которые я видел до этого, мерцает поблизости, за одной из колонн. Меня потянуло к нему и я, стараясь не обращать внимания на жуткую «гирлянду» и не потерять из виду Серафима, обошёл её и уставился на… Окно? Портал? Было похоже, что кто-то просто вырвал кусок из холста реальности и под ним открылась другая. Прямо в воздухе висел, высотой в полтора моих роста, ровный овал в котором был другой мир. Ярко-голубое солнце, золотистая трава, покрывающая бесконечную равнину. Я подошёл ближе и почувствовал даже запахи. Свежий ветерок нёс ароматы незнакомых цветов и жареного миндаля. Тут картинка немного изменилась, и в поле зрения появилась женщина. Совсем молоденькая, почти девочка, она была одета в странный, фиолетовый комбенизон с металлическими вставками и нереально легко размахивала огромным волнистым мечом из голубого металла. А на неё двигалось нечто. Уродливый, искорёженный кусок плоти, мясисто красного цвета, густо усыпанный когтями зубами и жвалами. Девчонка, радостно улыбаясь, крошила страшилище мечом, заставляя пятиться, а я, не думая ни о чём, рванулся ей на помощь сквозь овал и почувствовал под ногами траву чужого мира. В руку сам собой прыгнул телефон-артефакт и я, что-то воинственно крича, захлёбываясь восторгом, послал веер металлических снарядов в раздувшееся чудовище. Оно протестующе забулькало, как-то сжалось и, через мгновение, истаяло чёрным дымом, будто его и не было. А девушка повернулась ко мне. Всего секунду я любовался ослепительной улыбкой и зелёными, мерцающими глазами. На секунду забыл о Лисе, Бауте, Звонаре, о вечном кошмаре собственной жизни, почти растворился, как вдруг рёбра пронзила адская боль! Я опустил глаза: в моей груди, по самую крестовину, торчало голубое лезвие…

В глазах помутнело. Телефон выпал из ослабевших пальцев и затерялся в высокой траве. Девушка, всё так же беззаботно улыбаясь и будто перестав меня замечать, выдернула меч и, отвернувшись, пошла дальше. Я опустился на колени, прижимая ладони к груди, чувствуя, как пальцы омывает раскалённая краснота. Больно было так, что я не мог даже закричать, когда упал на колени. Вкус крови во рту, гаснущее сознание… Прости, Лисёнок, похоже я не справился.

Я почти отключился, когда почувствовал, как кто-то рванул меня за ворот. Рухнул на ледяной пол и стал корчиться от боли, отчаянно зажимая руками страшную рану, из которой по капле уходила жизнь! В конвульсиях несколько раз приложился затылком о камень и вдруг понял, что боль утихает. Панически ощупал рёбра – рану не было! И крови! Ни капли!

Вокруг клубилась ставшая привычной мгла, Баута стоял, скрестив руки и лениво опираясь о колонну, а в двух шагах, в воздухе всё так же висело зеркало чужого мира.

– Что за хрень?! – прохрипел я пересохшим горлом и снова скорчился от боли. Хотя уже далеко не такой сильной.

Серафим подождал пока мой вопрос перестанет звенеть в воздухе и, слегка насмешливо, ответил, периодически делая паузы, чтобы я его слышал:

– Поздравляю, Кот. Ты только что был максимально близок к реальному миру!

– Это?! – я наконец смог подняться на ноги. – Я может и не помню ничего о «реальности», но уверен, что выглядит она по-другому!

– Я и не говорил, что это – реальность. Ты был во сне. В чужом сне кого-то, кто спокойно себе спит где-то там. Снаружи. Но этот некто, в отличие от тебя и меня – точно существует. Так что, – он щёлкнул пальцами. – Максимально близко к реальности.

– Если это сон, то какого хрена мне так больно?!

– О, видишь ли, войди в чужой сон – и его реальность может стать твоей! Мы ведь – просто наваждения, неприкаянные психеи. Правда, это работает в обе стороны. Обработав чужой сон, максимально приблизив его к Городу, если знать как, можно оставить спящего здесь.

Он задумчиво покачал головой:

– Думаю, большинство так здесь и оказывается. А иногда они сами находят дорогу. Безумцы. А боль… Я говорил, Город – по сути сон. Пыльная кладовка человеческих кошмаров. И если ты можешь умереть в одном сне… Почему не можешь в другом?

– И ты просто дал мне войти туда?! – я уже не сдерживаясь, схватил Серафима за отвороты плаща и приложил спиной о колонну. – Какого хрена?!

Глаза Бауты угрожающе сузились, но голос остался спокойным. Он медленно отцепил от себя мои руки:

– Чтобы ты понял ещё один урок. Всё вокруг – фикция, видение, кошмар, морок, да. Но смерть остаётся смертью. Я хотел, чтобы ты почувствовал её дыхание на лице! Может это вернёт тебе часть человечности! Ведь нет ничего более людского, чем страх смерти.

Он отряхнул плащ и, видя моё замешательство, засмеялся:

– К тому же, я не был на сто процентов уверен, что что-нибудь такое случиться. Просто повезло! Да и посмотри на это с другой стороны – чужие сны манят нас, как мотыльков на свечу. Ты ведь почувствовал? Как угасаешь?

Я, против воли, кивнул.

– Вот. Но в следующий раз, воспоминание о боли тебя удержит. Такие «окна», можно встретить и в Городе, но редко. В основном они открываются здесь. В Локусе. Смотри, что стоит делать в следующий раз. Ты тоже так можешь.

Баута вытянул руку к висящему в тумане «окну», и я почувствовал, как воздух зазвенел от напряжения. Зеркало, содержащее в себе чужой мир мелко задрожало. Вибрация усиливалась, пока овал не лопнул, словно обычное стекло. Осколки обратились серым дымом и, немного повисев в воздухе, втянулись под маску.

– Вот так. Силы здесь всего ничего, но ты не поверишь, какие оттенки…

– А если… – пока среди колонн гуляли слова Серафима, я не мог избавиться от воспоминаний о благоухающем ветре. – Если остаться? Там?

– Ты просто истаешь, вместе со сновидением, когда оно закончится. Здесь, – он обвёл рукой туман, и я вздрогнул, снова вспомнив бесконечные толпы невидимых мертвецов. – У тебя будет хоть какая-то надежда на продолжение, когда-то ведь любой кошмар кончается. А там – ты просто будешь стёрт. Всё, идём! Осталось недалеко.

– Но, если Город – кошмар, не будем ли мы стёрты, когда он закончится, а?

Но Серафим уже ушёл вперёд и не слышал. Или сделал вид, что не слышит.

Перед нами возвышалась серая каменная арка. Полупрозрачная, похожая на шёлк ткань, закрывала проём и слегка колыхалась. Ничего особенного или угрожающего. Но закрыв глаза, я видел между каменных створок стремительный, чёрно-фиолетовый водоворот, похожий на жадную пасть. В общем, глаза я старался держать открытыми.

– Это выход?

– Один из, Кот, один из.

Меня не покидало ощущение смутной угрозы от этой конструкции:

– В чём подвох?

– Быстро учишься. – Баута невесело хохотнул и продолжил, куда серьёзнее. – Локус попытается удержать тебя. Будем думать о Храме, окажемся неподалёку, но путь наружу у каждого свой. Он больше в твоей голове, чем где-то ещё.

Серафим взял меня за плечи и повернул к себе, пристально уставившись в глаза:

– Там, – он кивнул в сторону арки. – Все твои мысли для тебя станут реальностью. Страхи в основном. Держи их под контролем, и всё будет в порядке. Помни, ты творишь то, что будет происходить. А теперь – идём!

Серафим шагнул в арку. На секунду его обволокла воздушная ткань и вот – его уже нет. Круг света сузился до того, что давал мой фонарь. Туман придвинулся ближе, подрагивая в нетерпении, будто не мог дождаться, когда слабое пламя погаснет, оставив меня здесь, среди остальных потерянных. Я нервно сглотнул и, после нескольких глубоких вдохов, шагнул вперёд. Шёлк обласкал лицо приятной прохладой, на мгновение заслонил обзор и…

…комната. Узкая и длинная, с глухими стенами из отполированного кирпича, на котором дробится свет фонаря. Кот обернулся. За спиной – побуревшая, массивная металлическая дверь. Не особо надеясь, он толкнул её, что есть силы, на равнодушное железо не поддалось. Пожав плечами, парень в жутковатой, покрытой трещинами маске, пошёл вперёд. От противоположного края комнаты, ему на встречу двигалось пятно мутно оранжевого света.

«Нереально, здесь всё – нереально.»

Пятно света напротив слепило, но Кот всё-таки различил в середине тёмную фигуру, в чём-то вроде длинной хламиды. Когда она приблизилась, он замер, как и загадочный силуэт. Это был человек. Среднего роста, крепко сложенный, несмотря на худобу. Короткие, грубо остриженные волосы, каштановые, но так густо покрытые грязью, что цвет стал почти неразличим. В изорванной, замызганной, но крепкой замшевой куртке. Высоких сапогах с отворотами. У него на плече – мешок из грубой ткани и кустарного вида арбалет. На поясе – несколько ножен. На плечах – драный плед, повязанный на манер плаща. И маска. Фарфоровый овал, изображающий то ли человеческое лицо, то ли морду чудовища. Полные, чувственные губы растянуты в сладострастном оскале, обнажающем неровные, сколотые на манер клыков, зубы. Резко очерченные скулы, щёки и подбородок пересечены сеткой трещин. И глаза! Кот вздрогнул вглядевшись в глаза. Левый – серо-голубой, уставший, покрасневший, но, несомненно, человеческий. А вот правый. Бровь маски над ним насмешливо выгибалась, придавая лицу выражение безумия. А от зрачка, пересекая серую радужку и сверкающую белизну вокруг, тянулись мутно-черные кривые линии. Будто кто-то выплеснул чернила в миску с водой. И, так же, как чернила, тьма эта медленно, лениво кружилась вокруг самой себя. Кот, в шоке от увиденного, сделал шаг назад, заставив пламя фонаря беспокойно заметаться. Двойник, точь-в-точь, повторил его движение. С трудом подавив желание бежать, парень шагнул вперёд, вытянув свободную руку. Двойник повторил. Поднял руку над головой. Двойник повторил. У Кота возникло ощущение, будто он приближается к огромному зеркалу. Эта мысли немного успокоила и он, всё ещё осторожно вытянув руку, медленно пошёл вперёд. Когда до «зеркала» оставалась пара шагов, Кот вздрогнул: от двойника будто распространялась аура удушливого, холодного, липкого ужаса. Почему-то возникала ассоциация с запахом гнилого мяса. Преодолевая отвращение и слабость, Кот шагнул ещё ближе и кончики пальцев, вместо того, чтобы коснуться гладкого, холодного стекла, почувствовали касание такой же, живой, тёплой руки.

Тело будто замёрзло. В голове взорвался шар страха. Каждую мышцу свело, заставив Кота замереть каменным истуканом. Двойник тоже замер. Так они стояли. Минуту. Две. Когда Кот уже начал успокаиваться, чувствуя, что к конечностям возвращается чувствительность, и прикидывая, что если он пойдёт дальше, двойник просто двинется к двери, которую он оставил за спиной, послышался странный, мокрый звук. Будто кто-то наступил на пустую яичную скорлупу. С вновь проснувшимся ужасом, Кот смотрел, как чернота, таившаяся в безумном глазу двойника, вспучивается пузырями. Зрачок второго глаза будто взорвался, разбрызгивая по белку ту же черноту, но тошнотворно-медленно. Из трещин маски потекла густая, остро пахнущая железом, тёмная кровь. Раздался совершенно неуместный, нежно-хрустальный звон, и трещины углубились, разделив маску на несколько неровных кусков…

Тогда двойник засмеялся. Легкий, доброжелательный, заразительный смех. Но он становился всё громче, выше, пока не превратился в безумный, сверлящий череп визг! И тут, хотя Кот продолжал стоять неподвижно, двойник поднял руку с фонарём и медленно, будто издеваясь, скрутил фитиль, полностью погрузившись во тьму…

Глава III Клочья

Трясущейся рукой, я с трудом нашарил пронзительно пищащий будильник. Сильный хлопок заставил его замолкнуть, а боль в ушибленной ладони помогла мне окончательно проснуться.

– Ненавижу понедельник!

Я так и продолжал ворчать, заваривая кофе, просматривая электронную почту (ничего интересного) и одеваясь.

«Странно, когда я успел подстричься? Совсем вылетело из головы.»

Из запотевшего зеркала в ванной на меня смотрело почти незнакомое лицо. Короткие волосы, недельная щетина и красные, мутные глаза.

«Да, похоже я вчера перебрал. Основательно так.»

Подробности воскресного вечера ускользали от меня, помню, что было шумно, весело, а количество алкоголя превысило все допустимые пределы. Выглядел я откровенно дерьмово. Пришлось звонить Павлу и предупредить, что на работу я опоздаю. Ответом было многозначительное молчание, но мне было слишком плохо, чтобы переживать, поэтому я просто повесил трубку и, как мог, начал приводить себя в порядок. Пока я брился, вливал в себя ещё кофе и искал капли, чтобы снять красноту с глаз – поставил музыку. Просто выбрал рекомендуемые треки на интернет-портале. Через пару минут заметил, что что-то не так. Вместо привычного, мелодичного инди-рока в уши билось нечто невообразимое. Мелодии были рваные, диссонансные, почти физически неприятные, а вокал больше походил на хрип, перемежающийся предсмертным бульканьем. Передёрнувшись, подошёл к ноутбуку, чтобы прекратить безобразие, но поганец никак не реагировал ни на клики мышкой, ни на клавиатуру. Экран шёл странной рябью, в которой мне, с похмелья, мерещились жуткие силуэты. Пришлось зажать кнопку питания, но прошла ещё почти целая минута, прежде чем экран наконец погас, и ещё одна, прежде чем перестала звучать жуткая какофония. Облегчённо вздохнув, я влез в рубашку, подхватил портфель и вышел из квартиры.

Коридор был скудно освещён единственной лампочкой, да и та слабо мерцала, доживая последние часы.

«Какого чёрта?»: негодовал я, скользя взглядом по стенам, в мерцающем свете, приобрётшим неприятный, словно засохшая кровь, цвет. «Элитная новостройка, блаблабла! Сволочи!».

Ожидание лифта отнюдь не улучшило моего настроения. После нажатия кнопки, весь подъезд заполнил мерзкий скрип плохо смазанного механизма. Лифт поднимался небывало долго и прибыл, когда я уже сделал шаг в сторону лестницы. Упрямство требовало плюнуть на лифт и спуститься ногами, но, отперев дверь на площадку, я замер. Вам знакомо это ощущение, наподобие дежа вю, но приправленное щедрой порцией паники? Когда нужно зайти в тёмный коридор, например, но вас останавливает неизвестно откуда взявшийся безосновательный страх? Что-то подобное, но куда сильнее, я ощутил, стоя на площадке. В отличие от коридора, в который выходила дверь моей квартиры, лестница была ярко освещена люминисцентным холодом и сверкала чистотой. Но меня не покидало чувство, что за поворотом на следующую площадку, ожидает нечто ужасное. Что оно замерло, в настороженном ожидании момента, когда я подойду поближе и уже не смогу убежать…

«Ну что за детский сад?! Взрослый, блин, мужик!» – упрекнул я себя. Но с места так и не сдвинулся. В итоге, испытывая лёгкое чувство стыда, я поспешно метнулся обратно в коридор и как раз успел запрыгнуть в закрывающийся лифт. Моя машина стояла близко от выезда с парковки, поэтому было проще пройти через улицу, и я вдавил кнопку первого этажа. Натужно заскрипев, лифт двинулся вниз, а моё внимание привлекло необычное граффити, украшающее участок стены прямо над панелью. «Засрали уже новый лифт!». Однако, не смотря на возмущение, я не мог не признать мастерство неведомого хулигана. Участок стены был наглухо залит чёрной краской и на этом фоне, чёрная на чёрном, выделенная только полупрозрачным кровавым абрисом, высилась Башня. Уродливая, похожая на оплывшую свечу, она была густо усеяна острыми, угрожающими шпилями и флюгерами. Перспектива создавала ощущение, что башня была выше многих известных мне зданий.

«Не башня. Шпиль.»

Я чуть не подпрыгнул, было ощущение, будто кто-то шепчет мне прямо в ухо, я даже почувствовал горячее дыхание. Но в лифте, кроме меня никого не было, только зеркало за спиной отразило моё испуганное лицо. В это время, лифт остановился на девятом, и я повернулся к открывающимся дверям, успев краем глаза заметить повисший в черноте над баш… Шпилем зловещий красный шар, похожий на зловещий, равнодушный глаз. Брррр.

Двери открылись во тьму. Не сразу я понял, успев немного занервничать, что в этом коридоре просто не горит освещение. «Коротнуло что ли где-то?»

Заставив меня отпрянуть, будто вылупившись из тьмы снаружи, в лифт неловко протиснулся странный человек. В глухом, потёртом чёрном пальто и брюках, лицо, по самые глаза закрывал чёрный шарф. Глаз его я не успел разглядеть, но открытые участки кожи отливали нездоровой синевой. Он повернулся спиной ко мне и замер, как-то неловко скособочившись и тяжело с присвистом, дыша. Я подождал пару секунд и заговорил, так-как он не проявлял ни малейшего намерения нажать кнопку нужного этажа:

– Хм, доброе утро. Первый, пожалуйста.

Незнакомец пробурчал в ответ что-то неразборчивое голосом, похожим на гул труб отопления, но кнопку нажал и лифт продолжил двигаться вниз.

– У вас, смотрю, тоже свет отключился. Совсем в управляющей компании расслабились, а?

В ответ снова прозвучал только неразборчивый гул, и я решил оставить недружелюбного типа в покое. Да и пахло от него как-то странно. Не то, чтобы неприятно, но… Люди так не пахнут. Похоже на ветерок из старого, отсыревшего подвала. Плесень и мокрая пыль.

Поэтому я молча смотрел в кривую спину и старался дышать ртом. Лифт снова остановился, на этот раз на втором. Быстрее, чем я успел что-то понять, незнакомец выскочил из открывшихся дверей в ту же непроглядную темень, а створки сошлись раньше, чем я успел что-либо разглядеть. «Странный тип. Уборщик, что ли?». Ну, это бы частично объяснило запах. Я стал ждать своего этажа, когда понял, что лифт снова едет слишком долго. Посмотрел на приборную панель, на которой лениво менялись индикаторы:

«1»

«-1, parking»

«-2, park/*@WqBN932mjk//........

Я в негодовании стукнул по заглючившей панели, но добился только того, что она окончательно погасла. Двери начали открываться, но, разойдясь на две трети проёма, замерли. За ними угадывалась тёмная секция подземного паркинга, только машины маслянисто блестели в узком луче падающего из лифта света.

«Ну, заеб**ь!», утро становилось всё лучше, в довершение всего, свет в лифте тоже начал мерцать. Я, проклиная всё на свете, достал телефон и, включив вспышку в режим фонарика, начал протискиваться наружу. Когда я уже почти вылез, лампа в лифте, с мелодичным звоном погасла. И тут же я почувствовал, что что-то вцепилось мне в локоть! Я запаниковал и, едва не выронив телефон, рванулся вперёд, буквально вывалившись из дверей и рассадив колени о бетон, даже сквозь джинсы. Нашарив таки отлетевший фонарик я, не даже не поднявшись с пола, развернулся, осветив закрывающиеся двери. Увиденное заставило меня нервно засмеяться. На неизвестно как вкрученном в правую створку шурупе, болтались пара длинных белых ниток из рукава моей рубашки. «Бл*! Зацепился просто. Кретин.» На секунду мне померещилось, что в стекле, глядя прямо мне в глаза, отражается бледная рожа моего недавнего спутника! Но, осветив фонарём серебристую поверхность, за мгновение до того, как двери лифта сошлись, я понял, что это всего лишь моё побледневшее лицо.

Нервы окончательно пустились в пляс и, продолжая сидеть на холодном бетоне, я нервно захихикал, а потом и захохотал. Чтобы прервать истерику, пришлось закатить себе увесистую пощёчину. Помогло, хотя смех ещё пару секунд продолжал звучать из темноты. «Сраное эхо! Жутко.».

Путь до машины стал настоящим испытанием, после перенесённого страха. Расшалившаяся психика шутила жестокие шутки и всё время, пока я пробирался к выходу (Как назло, не встретив никого из жильцов! Я, будто, один работаю!) то сбоку, то за спиной мне мерещилось то же, тягучее, булькающее дыхание, что я слышал в лифте. Успокоить сердцебиение я смог, только ввалившись, наконец в салон своего Outlander’а, по-детски включив освещение и радио. На полную! Потратив несколько минут, чтобы отдышаться, я щелкнул пультом парковки и выехал в (приятная неожиданность!) без помех открывшиеся ворота. На улице, всю дорогу до офиса, было не слишком приветливо. Затянутое свинцовыми тучами небо давило, прохожих почти не было, а те, что были, мелькали размазанными пятнами где-то на периферии зрения, как и машины. Радио вещало обычную, жизнерадостную утреннюю чушь, но потом, после резкого треска помех переключилось на какой-то второразрядный аудиоужастик. «Ещё и в стихах. Бе!»

…наоборот! Серафимы прорастают, гнойными цветами, Сквозь твои глазницы, вечно будут снится! А Звонарь шагает, время отмеряет! Он твой господин, только он один. Позовёшь, хи-хи-хи-кххха, позовёшь, когда придёт нуж…

«Безвкусица!», подумал я, убирая звук до минимума, превращая тревожный речетатив в едва различимое гудение. «Хотя читает с душой, даже пробирает!»

Утренняя катавасия почти отпустила меня, машина стремительно летела по почти пустым дорогам (Блин, может сегодня действительно праздник какой?), и я уже почти подъезжал к нашему бизнес-центру, когда нахлынул приступ удушья! Я задрожал, взгляд заметался, и из зеркала заднего вида на меня снова уставились безумные чёрные глаза! Я замер, будто загипнотизированный и только в последний момент, разбуженный от наваждения пронзительным гудком встречного джипа, успел выкрутить руль, возвращаясь на свою полосу. Стирая протекторы, остановился у обочины, обернулся! Пусто.

До работы я доехал медленно и предельно осторожно. Припарковался и, пройдя пустой холл (даже консьерж, почему-то, отсутствовал) поднялся на (исправном!) лифте на свой этаж. Первым делом, невнимательно отвечая на приветствия знакомых, ломанулся в комнату отдыха и, вскрыв аптечку, съел пять таблеток успокоительного! «Вот это утро!», подумалось, пока я обмякал в кресле. «А может я свихнулся? Ха. Работа-то нервная. Кстати!».

Взгляд на часы подсказал, что летучка уже началась и пришлось, не замечая ничего вокруг, ломиться в конференц-зал. Начали, конечно, без меня и я просто тихонько прошёл к своему месту за овальным столом, стараясь не перекрыть луч проектора, который только и освещал комнату. Наши, человек восемь, даже не обернулись, бессмысленно пялясь в экран, возле которого распинался начальник, меняя слайды с графиками, предложениями семинаров для маркетологов и прочими, не слишком нужными в нашем рекламном деле, вещами. Мне стало не по себе, слишком уж, освещённые белым светом неподвижные лица, походили на мертвецов. Я заставил себя зажмуриться и не глядеть вокруг, ожидая, когда подействуют таблетки. Так и просидел всю летучку. Наверное я задремал, потому, что когда открыл глаза, тёмная комната была пуста. Только экран продолжал неверно мерцать, хотя картинка на нём была весьма необычной. Какой-то городской пейзаж, но крайне мрачный, как на картинах Яблонского. Да и экспозиция! Заинтересовавшись, я подошёл ближе. Вдоль широкого проспекта, обсаженного скрюченными мёртвыми деревьями, громоздился винигрет из заброшенных зданий разных эпох. «Архитектурный цирк уродов, прям!».

В углу, еле заметной готической вязью, узкими, словно резаными бритвой линиями, был выписал слоган: «Добро пожаловать в Город! Место, где ваши потаённые мечты воплощаются в реальность! Гарантируем, вам не захочется (не получится) уезжать!».

Успокоительное, наконец, подействовало, а с дозой я всё-таки переборщил, вот в глазах и мутнеет. Пока я проморгался, странный, сюрреалистический баннер сменился на картинку рабочего стола. Решив, что мне не помешает посидеть, я направился в наш кабинет, который мы делили с Павлом.

С облегчением упав в кресло, я вытянул ноги и вдавил кнопку включения компьютера. Павла ещё не было, только его стул сиротливо вертелся, будто с него только что встали.

«Вот воло*б! Нам же нужно сегодня подборку слоганов закончить! И где носит?» Прождав без толку пол часа, я поднял трубку стационарного телефона, набрал начальника и, стараясь быть максимально вежливым, поинтересовался, не знает ли он, где шляется Павел. Со связью было что-то не то. Голос шефа, то становился пронзительно высоким, то падал в инфразвук. Да и слышимость была ни к чёрту. Но разобрать что-то было возможно.

– Пав… Спит, да. – голос шефа хрипел и прерывался.

– Ему что, нехорошо? – я, против воли, повышал голос, чтобы меня было слышно на той стороне.

– Хрр… хха! Так, да… …ожно и так сказат…

– Ладно! Я тогда сам закончу с фармакологами! Отпустите его домой, что ли!

Шеф, вроде, засмеялся, но помехи превратили смех в визг ножовки в плотном дереве:

– Д…ой, да! Мы …е дома!

И связь прервалась. Я пожал плечами, вернул трубку на рычаг и открыл рабочие файлы. Работы предстояло много, нужно было сделать подборку слоганов для рекламной компании новых антидепрессантов фармокологической фирмы. Клиенты были крупные, важные, нужно было сделать всё быстро. «Хм, попросить, что ли, этих самых колёс в качестве гонорара? Мне бы не помешало, похоже.»

И я на долго погрузился в работу. Пару раз меня прерывал звонок телефона, но, поднимая трубку, я слышал только чьё-то тяжёлое дыхание. На третий раз я психанул и разорался:

– Да какого х*я?! Что за шутки, сволочи?! Узнаю кто – зубы выбью! – и дальше на звонки не отвечал. После пары попыток телефон, наконец, заткнулся.

До самого вечера я пытался сосредоточиться на работе, но получалась какая-то мрачная, сюрреалистическая хрень, под стать настроению:

«Прими и забудься»

«Разрушь тело, спаси душу»

«Преврати кошмары в грёзы»

Короче, полное дерьмо. Даже не знаю, откуда это бралось в голове. В итоге я просто скинул файлы на флешку, решив, что поработаю дома. Посмотрел на часы и застонал. Половина девятого вечера! И хоть бы одна сволочь зашла или позвонила! Стремительно собрав вещи, я уже открывал дверь, как вдруг телефон снова зазвонил, тонко и жалобно. «Должно быть с проходной! Помещение-то до сих пор не обесточено.». Пожав плечами, я поднял трубку:

– Алло, отдел маркетинга.

Сперва было тихо, даже помехи куда-то пропали. Я собирался уже прервать связь, как вдруг услышал слабый женский голос, будто пробивающийся сквозь слой ваты:

– К… Кот… Ко…ра…

– Алло! Кто это?! Вы слышите?!

– Кот! Котик, это вправду ты? – голос говорившей срывался, будто она была на грани паники. Но он был так прекрасен. Нравился мне. И я постарался быть тактичным:

– Девушка, вы ошиблись! Слышите?! Номером ошиблись!

– Кот! Коооот! Ты обещал… – голос, было затихший, становился громче, под конец девушка почти кричала. – Обещаааааал! Приду, ты сказал! Иду! Иду! ИДУ ЗА ТОБОЙ!!! ПОМОГИ! ПОМОГИИИИИИ!!!!

Последний крик перешёл в захлёбывающийся визг и я, проклиная городских сумасшедших, бросил трубку и, уже не задерживаясь, пошёл через полутёмный офис к лифтам. Но, против воли, пока шёл, я вспоминал голос и пытался представить, как девушка выглядит. Я был уверен, что она рыженькая. Зеленоглазая, да. Похожая на… Лисёнка, наверное…

В холле было темно, на пустом столе ресепшена нервно мигала настольная лампа. Благо, двери ещё были открыты, и я с облегчением вывалился в скудно освещённую ночь. Сел в машину, завёл и тут обнаружил, что оставил в кабинете мобильник.

– Чёрт! Чёрт! Чёрт! – я в исступлении колотил по рулю, оглашая пустую парковку и скудно освещённую улицу всхлипываниями гудка. Наконец взял себя в руки и отправился обратно, оставив машину работать. Двери были закрыты! Несколько раз я подёргал ручки, но нет. Заперто. Сквозь стекло я увидел, что за столом, перед нервно мигающей лампой, внутри сидит человек. Я стал стучать. Сначала тихонько, потом сильнее. В итоге, когда я уже думал, что сейчас дверь брызнет осколками стекла, человек поднял голову. В мерцании лампы я увидел только закрывающий нижнюю часть лица чёрный шарф. Секунду мы смотрели друг на друга. А потом он встал и медленно, дёргаясь и жутко изгибаясь, побрёл к двери.

«К чёрту мобильник!»

Это было слишком. Я добежал до машины так быстро, как, наверное, никогда ещё не бегал. Вдавил газ в пол и прямо через тротуар вылетел на проезжую часть. Ни машин, ни прохожих, половина фонарей не горела, я другие еле светили!

«Да что за…?! Что происходит?!»

Пока я ехал к дому, внутри всё нарастало чувство паники и, бросая машину прямо возле подъезда, я чуть не плакал, как ребёнок, проснувшийся от кошмара. Только я всё никак не мог проснуться.

Я вбежал в подъезд и стал лихорадочно нажимать кнопку лифта. Ни звука, ни движения. Я побежал к лестнице, чувствуя за спиной чьё-то присутствие. Рванул вверх по лестнице и только добежав до своего тринадцатого этажа, остановился перевести дух. Когда меня отпустило, я подошёл к перилам и посмотрел вниз. Этажа до девятого свет на лестнице погас. Я замер, я точно помнил, что, пока бежал, с лампами всё было в порядке! Тут я услышал шаги, издевательски неспешные:

Шаг. Шаг. Шаг. И гаснет свет на десятом!

Шаг. Шаг. Шаг. Тьма поднимается на одиннадцатый.

Шаг. Шаг. Когда он появился площадкой ниже, я уже дрожал, как осиновый лист. Незнакомец поднял голову и медленно стянул шарф с лица. Боже, это было МОЁ ЛИЦО! Но… Меня чуть не стошнило. Губы растянуты в безумной улыбке, от уха до уха так, что нижняя лопнула посередине, и струйка крови пересекла подбородок! Зубы больше похожи на клыки зверя: неровные, снежно-белые, острые! Кожа, синевато-белая, ещё и была изуродована несколькими то ли шрамами, то ли (ТРЕЩИНАМИ!)… И глаза. Всё безумие мира в этих глазах!

Шаг. Тьма у самых ног.

Я завыл, как раненый зверь и рванулся к двери своей квартиры. Когда я, трясущимися руками, наконец провернул ключ в замке, половина коридора уже погрузилась в темноту. Ввалившись на пол прихожей, я лихорадочно запирал все замки, двигал к двери тумбочку, и уже накинул цепочку, когда меня заморозил звук, раздавшийся из-за спины:

– Хи. Хи-хи-хи.

Я обернулся. ОН стоял в гостиной, и, скрывая детали окружения, вокруг него плавали тени, будто кто-то неспешно размешивал в воде чёрную краску.

– КТО ТЫ?! КТО?! КТООООО?! – в итоге, я сорвался на булькающий визг и стал шарить руками вокруг, в поисках… Не знаю, чего-нибудь.

– Яяяяяяя? – голос был так же отвратителен, как гримаса твари. Он изобиловал шипящими, словно у человека была повреждена гортань. – Я – это ты. Я даже больше ты, чем ты сам! Ха, ха, хахахахахахххахахх!!!!

Наконец, мне под руку подвернулся нож. Мой, тяжёлый, походный, и как я забыл, что он всегда лежал на тумбочке?

Я обернулся и почувствовал, как меня заполняет злость, ненависть к этой убогой карикатуре, мгновенно вытеснившая страх и ужас! Я сам будто сходил с ума, но… Теперь мы были на равных.

Неожиданно я ощутил, что мои губы тоже распахнулись раной бешеной улыбки. Тварь резко заткнулась, и теперь уже я говорил, с трудом сдерживая булькающий в груди смех:

– Ты? Ты?! ТЫ?! Ничтожество! – я сделал шаг вперёд, и урод дёрнулся, но будто прирос к месту.

– Я существую! Я – реальность! – нож по самую рукоять вошёл в прикрытый чёрной тканью тощий живот, и руки обожгло едко пахнущей кровью. Тварь дёргалась, будто на электрическом стуле, а я вбивал в неё клинок, с каждым ударом выкрикивая:

– Я истина! Я правда! Я настоящий! Я, НЕ ТЫ!

Я! Удар.

Я! Удар.

ТОЛЬКО Я! Удар.

Жуткий манекен упал, но я бросился на него сверху и подняв над головой нож, опустил его. И ещё! Ещё! ЕЩЁ!!! С каждым ударом в голове будто разбивались обманные зеркальные стены, открывая двери памяти! Шпиль! Свора! Озарённые, Хорь, Баута! Звонарь! Лиса! Я завыл от ярости и тоски! Лиса! ЛИСА!

Наконец эта тварь перестала дёргаться и только легко подрагивала, словно пойманная бабочка. Я чувствовал, как из лопнувшей от крика нижней губы течёт по подбородку кровь. Опустил дико саднящие глаза и вперился взглядом в своё лицо. Чистое. Человеческое.

– Я же говорил… – прохрипел я, закрывая серые глаза….

Я лежал на кирпичах той же комнаты. Рядом несмело горел упавший и чудом не разбившийся фонарь. В руках я сжимал измочаленный обломок одного из своих стеклянных ножей, а осколки, звёздами мерцали на тёмном камне пола, кроме тех, что глубоко погрузились в мои кровоточащие руки.

– Я… Настоящий! – прохрипел я и почувствовал, как сознание меркнет.

Правую ладонь приятно холодило. В отличие от левой, в которой упорно пульсировала боль многочисленных порезов. Мне не хотелось просыпаться, не хотелось вновь оказаться в Городе. Но… Лиса. Она ждёт. Я обещал.

С трудом, опираясь на иссечённые ладони, я встал и подобрал фонарь. Осколки хищно хрустнули под сапогами. Лампа уже еле чадила, так что пришлось поискать в мешке флягу с маслом. Это радовало, хотя я и не хотел себе в этом признаться. Ведь любая задержка давала возможность не идти вперёд прямо сейчас.

«Что ещё я увижу?»: я размышлял, стараясь не поддаваться панике, пока перевязывал дрожащие ладони кусками мешковины, проверял содержимое мешка и, в общем, всячески тянул время. Серафим сказал – здесь реально то, что у тебя в голове. А в моей, в последнее время, творилось такое, что я не знал, чего ожидать. Оправдывать задержку уже было нечем и, подняв фонарь повыше, пошёл вперёд.

Свет и тени плясали на стенах справа и слева. Манили. Шептали. Я шёл долго, и их танец стал казаться песней. Тягучей, заунывной и загадочной. Она погружала сознание в густой транс и от этого становилось немного легче. Исчезли мысли, кроме одной, что нужно идти вперёд, что цель близко. Впереди я увидел неверный, красноватый отсвет и ускорил шаги. Всё, что угодно, кроме этого бесконечного коридора, пожалуйста!

– Кот? Кот, это ты?

Я встал, как вкопаный. Не от того, что окликнувший меня голос был страшен, нет. Напротив, в нём было что-то знакомое и успокаивающее. От того, как я его слышал. Он шёл из-за моего правого плеча, но словно звучал прямо в сознании, минуя уши. Нужно было повернуться, но я не решался. Боялся, что надежда окажется ложной.

– И правда ты. Котяра, *ля. Дерьмово же ты выглядишь!

И я повернулся.

В узком боковом проходе, искусно скрытом выступающим участком стены, в неровных отсветах пламени замер… Улыбака. Каким я его помнил. Ёжик светлых волос, мешковинная рубаха, зелёные глаза. И улыбка. Эта вечная, бешеная улыбка, никогда не сходящая с лица.

– Вожак. Но… Ты мёртв!

Он засмеялся. Всё так же знакомо, заразительно. По долговязому телу, пока его сотрясал смех, пошла рябь, как на тех картинках, которые меняются, стоит их наклонить на свету. Залитая кровью рубашка. Язык, непристойно болтающийся во влажной ране на месте нижней челюсти. Боль, плещущаяся в глазах. Миг, и он уже прежний. Улыбака отсмеялся, но продолжал похлопывать себя по колену, будто услышал лучшую шутку всех времён:

– Ах, Котяра, Котяра! Как же я рад тебя видеть. Мёртв… Ну да. А ты, по-твоему, жив что ли?

– Да. Я… Да! Я жив! – я старался смотреть немного вбок, меня начинало мутить от постоянно меняющейся картинки, на которой мой друг то превращался в истерзанный труп, то обратно.

– Хх-ха. – зелёные глаза стали серьёзными, но он продолжал улыбаться. Разумеется. – Все мы давно мертвецы, разве ты ещё не понял? Хотя… – Он на секунду задумался. – Ты ещё побарахтаешься, да.

– Идём со мной! – он отвернулся, снова «поплыв». – Я покажу тебе путь. Да и остальные… Будут рады.

И он пошёл назад, во тьму. Внутри всё кричало об обмане и опасности, о том, что нужно бежать от него, как можно быстрее и дальше. Но ноги уже несли меня за другом. Это же Улыбака, чёрт подери! Он же никогда меня не подводил…

Тьма узкого коридора давила. Свет фонаря сопротивлялся ей, как мог, но вскоре уже освещал только мою фигуру и спину идущего впереди вожака. На секунду, когда сознание слегка прояснилось, у меня хватило сил оглянуться, только чтобы взгляд упёрся в преграждавший путь равнодушный камень. Надо было запаниковать, но мне наоборот стало легче. Если есть только один путь, значит и нервничать не стоит, да? Тем временем впереди, резко выделяясь в темноте, замерцали тёплые, гостеприимные отсветы пламени. Миновав плавный изгиб коридора, мы остановились перед хлипкой, сколоченной из досок дверью. Сквозь неё и пробивался свет.

– Улыбака, я… Мне так много… Нужно тебе сказать. – горло сдавило. Я с удивлением отметил, что к глазам подступают слёзы. Я пытался выдавить сквозь зубы давно зревшие внутри слова. Как мне жаль. Как мне паршиво. Как я, оказывается, скучал. Но не выходило.

Вожак повернулся, и изменения его внешности меня уже не шокировали. Тёплая, даже сквозь куртку, живая ладонь опустилась мне на плечо:

– Да ладно, Кошак, какие обиды! Мы ж семья, да?

– Д-да. Семья.

– Так пойдём. Там всё скажешь, что хочешь. У нас есть время. Всё время мира…

Он толкнул дверь и ввалился внутрь с безумно-весёлым криком:

– Народ! Вы, бл*, не поверите, кого я привёл!

Они все были там. В центральной пещере на листе металла горел костёр, вокруг которого собрались Рейдеры. Несколько человек оглянулись, и я узнал лица. Мумия, как обычно, с невозмутимым выражением лица кивнул, по нему пробежала рябь, превратившая правую часть черепа в месиво. Но уцелевший левый глаз, который я когда-то (так давно!) закрыл, светился радостью и узнаванием. Рядом с молчуном вытянулось на животе окровавленное, изломанное тело. Петля. Она повернулась и превратилась в себя прежнюю. Симпатичную, высокую женщину со смелым взглядом. И незабываемым скрипучим голосом:

– Чтоб меня! Кот…

Тут они все вскочили на ноги. Все. Прибой, которого я добил своими руками. Суслик, которого оставил, чтобы выиграть время. Пустельга, чьё тело так и осталось в Шпиле, обглоданное алчными Тенями. Крыс, который учил меня, как выжить, так давно, бесконечно довно. Хряк, которого я возненавидел и бросил на смерть. И остальные. Все они были здесь. Все вскочили на ноги и стали дико отплясывать в кругу света от костра, размахивая бутылками и что-то победно крича. Улыбака шагнул вперёд, в широкую полосу темноты, которая отделяла костёр от входа и без задержки появился в кругу танцующих. Пустельга тут же схватила его за руки, и они закружились.

Я сделал шаг к костру, но, оказавшись в темноте, посмотрел вниз. У узком кругу света от фонаря, под моими ногами был серый кирпич. Я остановился и посмотрел на друзей, на семью, которые, наконец прервав безумный танец, замерли на красноватом каменном полу пещеры и ожидающе смотрели на меня.

– Нет. – прошептал я. Повеяло сквозняком. Их взгляды (тех, кто в этот момент выглядел «целым») стали тяжёлыми, угрожающими. А я не чувствовал страха. Только тоску. Грусть. И вину. Такую, что хотелось плакать. – Нет, вы не здесь. Как бы мне этого не хотелось.

– Разве это важно, Кот? – Улыбака протянул ко мне искорёженную руку. – Для тебя мы есть. А мир… Мир может катиться к чёрту. Останься с нами. Останься с семьёй.

– Я хотел бы. – голос всё-таки сорвался. – Ты не представляешь, как бы я хотел! Но вы мертвы! Слышишь меня?! Мертвы!

– Тем более, друг. – Суслик нервно пригладил патлы. – Тем более, ты должен остаться. Ты нам должен. Ведь это ты нас убил.

Круг, освещённый фонарём, будто стал ещё уже. Темнота наплывала, подталкиваемая глухими голосами, стараясь поглотить меня, затопить, пропустить через себя и выплюнуть к костру, у которого грелись мертвецы.

– Ты! Ты! Ты! Ты..! – повторяли они раз за разом.

– Нет! Хватит! – они разом замолчали, когда я закричал, будто выключили звук. Из глаз под маской всё-таки брызнули слёзы. – Мне жаль! Так жаль, правда! Я хотел спасти вас! Но не смог… Но я отомщу, обещаю! Слышите?!

Они молча и осуждающе смотрели на меня, не делая попыток приблизиться. Только улыбались, злорадно, предвкушающе. Как-то плотоядно. А я переводил взгляд с одного на другого, стараясь выжечь в памяти их лица. Я только сейчас понял, что стал забывать их…

– Простите. И прощайте.

Друзья молчали, стоя в тёплом свете костра. А я оставался во тьме. Опустив глаза, чтобы видеть реальный пол под ногами, я отвернулся. Маленькие пальчики на её изящных ножках были поджаты, как от холода. Рыдая уже навзрыд, я поднял глаза. Передо мной стояла Лиса. И столько нежности было в её взгляде. Когда она протянула руку, картинка в очередной раз смазалась, и я увидел грубо зашитый глаз, синяки и порезы на теле. Несколько пальцев отсутствовало, а нога, перевязанная какими-то грязными тряпками, была искривлена. Меня замутило, и я опустился на колени в трепещущий флер слабого света своей лампы. Пытался утереть слёзы свободной рукой, но пальцы бессильно скользили по гладкому фарфору.

– Милый. – она протянула руку и, когда коснулась моей щеки, стала прежней. Моей рыженькой бестией. – Милый, я так тобой горжусь. Ты обещал прийти и вот ты здесь!

Она опустилась на колени и обняла меня. Я чувствовал! Её тепло, пьянящий аромат волос и тела, дрожащие плечи. Свободной рукой я обхватил её и прижал к себе, сильно, как только мог. Уткнулся лбом в знакомое, такое родное плечо и на несколько минут позволил себе забыть обо всём, наслаждаясь близостью. Её запахом, тем, как её тяжёлая грудь упиралась в мою, как маленькие ладони гладили мою спину. И плакал. От облегчения, счастья… И боли. Ведь я всё-таки должен был идти.

– Ну хватит, любимый. Раздавишь. – её смех был всё такой же. Манящий и родной. Я поднял глаза и вгляделся в любимое лицо, жадно запоминая каждую чёрточку. Хотел сказать, что скоро приду за ней, но язык не слушался. В её глазах была чёрная бездна, и я начал тонуть, захлёбываться. Мысли утекали, страх булькнул и пропал, когда она снова погладила меня по щеке и заговорила:

– Ты не уйдёшь, правда ведь? Мы наконец будем вместе, все, навсегда. ОСТАНЬСЯ СО МНОЙ!

Её голос взревел, превращаясь в рык. Я хотел отшатнуться в ужасе… Но только почувствовал, как кивнул. Она улыбнулась изорванными губами и дунула. Фонарь погас. Вокруг была тьма. И голоса.

Было тепло. Опьянение уже разлилось по телу и меня немного повело. (Оглянись же! Тьма сужается!) Любимая подпёрла меня плечом и легко, необидно засмеялась, так, что слышать мог только я. Прибой пьяным голосом что-то доказывал Суслику (Подождите… Они же мертвы. Я видел…), напротив, по ту сторону костра, забыв обо всём, взахлёб целовались Улыбака с Пустельгой. Мумия с несвойственной ему робостью, украдкой посматривал на Петлю, молча прикладывающуюся к бутылке (давай уже, парень. Сколько можно тянуть?). Мы пили, ели и радовались. Что за повод-то? (Что-то не так! Я не помню!). Хорошо! Ни Звона, ни проблем, ни Города. Хорошо быть с семьёй (Посмотри на них! Они все мертвецы! Это обман! Обман!). Лиса пьяно засмеялась и, щекотя мне ухо язычком, принялась нашёптывать на ухо такое, что я ощутил резкую потребность отволочь маленькую заразу в нашу пещеру и как следует наказать. Я повернулся к ней, стараясь многообещающим взглядом выразить всё, что её ждёт и опять утонул в её голодных (ЭТО НЕ ОНА!) глазах. Нашёл губами её сладкие губы и, в момент, когда наши языки сплелись, совсем потерял голову. Она, тяжело дыша, отстранилась, взяла меня за руку, начала вставать…

– Весело тут у вас! Не против, если я присоединюсь?!

Мимо стремительно мелькнула сухопарая, похожая на паука фигура. Мелькнула жуткая белая маска, когда незнакомец взмахнул рукой и бросил что-то в костёр. Пламя взревело и рванулось к потолку, приобретя ядовитый, изумрудно-зелёный цвет. Тени удлинились, контраст резанул по глазам, тем не менее, прибывший, будто поглощая свет, оставался пятном жуткой, неестественной темноты. Не смотря на обезумевший огонь, мне вдруг стало холодно. Звонарь опустился на корточки, похлопал меня по щеке и издевательски, будто разговаривал с неразумным ребёнком, протянул:

– Развлекаешься, радость моя? Хватит! У тебя есть дело, если помнишь. – Линзы жуткой маски полыхнули, и на меня нахлынули страх и дурнота. Меня трясло, знобило, желудок бунтовал, но я всё-таки смог прошептать, не в силах оторвать взгляд от мерзких буркал:

– Нет. Неееет, оставь меня…

– Уверен, ха? – он вскочил и, фиглярствуя, присел в реверансе, отставив в сторону руку с тростью. – Огляделся бы сначала. Я тут твой лучший друг!

Я взглянул вокруг и задрожал. Замерев в зелёном свете, будто их парализовало, вокруг сидели и стояли несуразные, будто вылепленные из пластилина, жуткие пародии на людей. Голые, рыхлые тела с отсутствующими половыми признаками. Лица: карикатурно обозначенный нос, глаза – как тёмные круглые стёкла, и затянутые вязкой, булькающей, похожей на герметик массой рты, из которых доносилось рассерженное шипение. И одно из этих существ держало меня за руку комом плоти, отдалённо напоминающим человеческую ладонь! Я заорал, злоба внутри, будто проснувшись, всколыхнулась и затопила сознание! Всё вокруг: костёр, пещера, «люди», начало рассыпаться мелкой, повисающей в воздухе пылью, по мере того, как мой крик набирал силу, хлеща вокруг. Даже Звонарь сделал шаг назад, придерживая заплескавшийся на психическом ветру плащ. Под рассыпающимся наваждением начал обнажаться знакомый кирпичный коридор, но я не замолкал, пока последние следы наваждения не рассеялись. В конце, словно издеваясь, с моей руки лениво осыпалась мерзкая клешня.

Я упал на колени. Я был всё ещё в коридоре, а погасший фонарь лежал рядом. Звонарь, сложив руки за спиной, уткнулся клювом в ближайшую стену, словно обнаружил на ней что-то донельзя интересное. Я растянулся на холодном камне. Опустошённый. Обессиленный. Хотелось закрыть глаза и умереть. И чтобы меня, наконец, оставили в покое.

– Ну хватит разлёживаться. – Кошмар повернулся и больно ткнул меня в рёбра кончиком трости. Пламя в его глазах затаилось, и я уже мог почти спокойно смотреть в них. Более того, я совершенно не чувствовал того ужаса, который раньше затапливал мозг, когда это чудовище находилось рядом. Напротив, мне будто становилось спокойнее. Пошатываясь, я поднялся на ноги.

– Наконец-то! Радость моя, я не могу вечно тебя вытаскивать, знаешь? – безумный голос звенел разбитым стеклом. – Ты ведь вон, и сам, оказывается, прекрасно мог справиться! Молодец!

Как огромная, жуткая птица, он несколько раз обошёл вокруг меня, придирчиво осматривая и произнёс, без своих обычных ужимок:

– Я почти горжусь тобой! Столько силы, злобы, ярости! Эмоций! Ты будешь лучшим из моих созданий.

– Нет. – я наконец смог отдышаться. – Я не твой. У нас договор…

– Да-да, я помню. Но время покажет, я полагаю, ты ещё передумаешь, Киса. Ты ведь почти у цели, а?! Будоражит? Чувствуешь мандраж?!

– Пошёл ты. – я отвернулся и снова запалил фонарь.

– А, вот грубить не надо, не надо, милый. – в смеющемся, сумасшедшем голосе проскользнула холодная угроза. – Если б не я, Локус бы тебя сожрал. Вот так. Хрум-хрум. Повезло тебе, что ты мне нужен пока.

– Ну так и не выпендривайся, если нужен. – злость, всё ещё тлеющая внутри, мешала бояться. Я повернулся, думая высказать всё, что о нём думаю, и, приблизившись к Кошмару, злорадно уставился в дымчатые линзы. – Убивать меня ты не станешь, так что…

Огоньки в его глазницах полыхнули яростью и мой мозг будто заморозило жидким азотом. Клюв маски слегка приоткрылся и меня окатило зловонием и эхом далёких криков. Ужас, который я испытал, резко контрастировал с его ласковыми, почти елейными словами:

– Не стану, конечно не стану, радость моя. Но я всё ещё могу сделать тебе очень, очень больно.

Бесконечно долгую секунду он буравил меня взглядом. Тяжесть, физически ощутимая, шершавой бетонной плитой вдавила меня в стену. В виски будто вбивали ржавые гвозди, но я не мог ни закричать, ни отвести взгляд. Когда тварь, наконец, отвернулась, я, задыхаясь от облегчения, пытался побороть тошноту.

– Ты почти на месте. – проскрипел Кошмар, погружаясь в пол. Камень медленно затягивал его, как липкое тесто. – Запомни. Ключ. Принеси мне ключ, и я дам тебе то, что ты хочешь. Подведёшь меня – вытащу все жилы. И из тебя, и из твоей девки.

Наконец, кончик его дурацкой шляпы скрылся в камне, и я смог, наконец, оторваться от стены и встать ровно. Давление исчезло, хотя в голове всё ещё гуляли отзвуки пережитой боли.

– Пошёл ты. – прошипел я глухому полу и, подкрутив фитиль лампы, отправился дальше. Красный свет был всё ближе.

Часть IV Эндшпиль

Глава I Гелиофобия (Светобоязнь)

Я вывалился из стены в замусоренной, продуваемой сквозняком подворотне, тут же угодив ногой в трухлявый деревянный ящик. Крышка, охнув, треснула и я, как куль, повалился вперёд. Хорошо, что серафим успел подхватить меня под руку. Он подождал, пока я тряс головой, стараясь избавиться от чувства дезориентации и, почти облегчённо, уставлюсь на узкую щель, образованную над нашими головами почти вплотную сходящимися жестяными крышами. Как окровавленный разрез – сверху было знакомое чёрное небо с алым глазом луны.

– Тебя долго не было. Я уже думал, что ты застрял.

– Это почти случилось. Почему ты не предупредил меня?

– О чём? – в глухом голосе слышалась горьковатая усмешка, но маска, как обычно, оставалась бесстрастной.

– О том, что я увижу.

– Ха, ты думаешь я знаю? У каждого свой путь наружу и…

– Да ладно? – я почувствовал, что губы растягиваются в злобный оскал, почти повторяющий гримасу моей маски. – Неужели? Хочешь угадаю твой путь? Ты видел её. Вольто, да?

Баута едва заметно вздрогнул, будто я залепил ему пощёчину и отступил на шаг. Пространство вокруг ощутимо встряхнул мимолётный всплеск горечи и боли, похожий на затяжной стон. Вкусно. Серафим посмотрел на меня, будто не узнавая, пока я наслаждался его смущением и замешательством.

– Ты ведь «знаешь меня лучше, чем я сам», а? Значит предполагал, что я увижу, а? Мой мудрый наставник. Готов поспорить, её ты видишь каждый раз, проходя через Локус. Может и вне его, м? Она тоже просит тебя остаться с ней, там, в темноте, навсегда? Касается тебя, как раньше, неотличимо от реальности? И ты борешься с желанием? Чувствуешь, что проигрываешь? И, чтобы не пропасть, уничтожаешь её раз за разом, я прав?!

– Хватит. – в голосе послышался шелест угрозы, и я замолчал, хотя счастливая гримаса никак не сходила с моего лица. Я жадно впитывал обрывки страдания, которые он не успевал удержать внутри, с каждой медово-жгучей каплей лучше познавая своего (ВРАГА) спутника. Понимая, что не смотря на всю свою мощь, Серафим – (ВСЕГО ЛИШЬ) живой человек. И его можно (УБИТЬ) понять.

– Да. Да, я вижу её. Как и многих других. И, поверь, ты даже близко не знаешь, сколько призраков меня сопровождает. – он отвернулся, и в голос вернулась холодная бесстрастность. – И, судя по тому, что с тобой творится, никогда не узнаешь. Идём. Храм ждёт.

Он тяжело, будто придавленный невидимой тяжестью, потащился к выходу из переулка, загребая ногами пыльный мусор. Я секунду постоял, вдыхая плесневелый запах Города(ДОМА), и всё пытался понять, что это только что было? Бесспорно, я был зол, и мне давно хотелось как-то зацепить своего мрачного… Кого? Учителя? Спасителя? Попутчика? Но, то, что я только что говорил… Мне будто диктовала тьма внутри. И было безумно приятно отдаться этому. Я потащился за Баутой, снедаемый сомнениями, не оставил ли я в Локусе больше, чем хотел?

Храм подавлял. Посреди просторной, круглой площади, окружённой разномастными домишками, возвышался массивный, белоснежный куб с хищными трещинами бойниц. Вначале, выглянув из проулка, в котором мы оказались (он выходил на одну из выныривающих на площадь улиц), я едва не отпрянул. Так непривычно резко резанула глаза яркая белизна. Каждый булыжник площади, как и стены храма, и выходящие на площадь стены окрестных домов, был густо покрыт яркой белой краской с примесью чего-то блестящего. Множество, загромоздивших площадь каменных тумб, поддерживающих чаши с пылающим в них огнём, давали огромное количество света, который бился в этом импровизированном котле, заставляя поверхности искриться, будто снег под солнцем. Сияние отражалось от стен и пола, резко контрастируя с чёрным небом, будто бросая ему вызов. Логово Озарённых возвышалась будто посреди искусственного солнца. Казалось, что нарисованный чем-то тёмным над массивной, ведущей к воротам, лестницей зловещий закрытый глаз, внимательно оглядывает окрестности в поисках малейшей крупицы темноты. Я почти физически ощущал давление. Голова слегка закружилась и только сейчас я обратил внимание на слабый звук, шедший от стен. Заунывные, монотонные песнопения, от которых у меня начинало ломить виски.

Я шагнул обратно в проулок, потряс загудевшей головой и увидел, что Серафим привалился к стене, а его плечи и грудь вздымались под плащом от тяжёлого дыхания. Я шагнул к нему, но он только махнул рукой в чёрной перчатке и выпрямился:

– Ничего. Переживу. Как тебе зрелище?

– Подавляет.

– Это только снаружи. Попробуй посмотреть по-другому.

Я сразу понял, о чём он говорит и попробовал перестроить восприятие, как тогда, в Локусе. В этот раз получилось легко. Мгновенно. На самом деле, как только я закрыл глаза, тьму сразу вытеснила новая картинка. Стены переулка выцвели в схематичные абстракции. Баута превратился в живую, ярко голубую молнию, бьющуюся в стеклянной форме человеческого тела. Только маска осталась прежней. А когда я выглянул…

Площадь и Храм почти не изменились. Сами по себе. Но их будто накрыло огромной сетью, сплетённой из золотистых солнечных лучей. Они пересекались, дрожали и периодически вспыхивали, заставляя одну часть моей души замирать в восхищении, а другую – корчиться, как от зубной боли. И боль была сильнее. Последнее, что я увидел, прежде чем не выдержал и открыл глаза – лучи стягивались в своеобразные узлы, похожие на маленькие солнца. Они кольцом опоясывали здание, где-то на середине его высоты, а самый большой, на который почти невозможно было взглянуть, располагался под Храмом, видимо в подвале.

Я застонал, и, как Серафим до этого, привалился к грязной, холодной стене, пытаясь протереть глаза, в которые будто бросили песку. Пальцы опять прошли сквозь маску, будто её не было, и через несколько минут мне полегчало.

– Ну что? Налюбовался? – пришедший в себя Баута, распахнул выходившую в проулок приземистую деревянную дверь и придирчиво осматривал оказавшуюся за ней, освещённую колонией зелёных поганок, каморку, заваленную всяким хламом. – Переждём здесь. Идти лучше после Звона. Здесь это без разницы, но внутри все будут спать. Да и из Города никто внезапно не появится.

Всё во мне протестовала против ожидания, ведь где-то там, внутри, была Лиса, которую, возможно именно сейчас, в очередной раз пытали. Но я понимал, что пока Храм набит бодрствующими фанатиками, вряд ли пройду дальше ворот. И, войдя за Серафимом в тесный чулан, только спросил:

– Как мы попадём внутрь?

– В боковой стене есть дверь. У двери привратники. Они не «светятся», в такой близи к Храму это ни к чему. Придётся тебе на него повлиять, у меня здесь почти нет сил. Но ты ведь уже умеешь залезать людям в голову. А так как ты сам пока ещё человек – тебя свет не так ослабит, должен справиться.

– Но, я ещё не делал этого. Сознательно, имею ввиду.

– Ничего, это не так сложно. Почти как смотреть в суть, только глубже. Сконцентрируйся на объекте, вообрази канал, между своим сознанием и чужим, и всё получится. А пока помоги мне, – он принялся разгребать мусор в стороны, освобождая участок каменного пола. – Нам надо хорошо отдохнуть.

Первым делом – мы завалились спать. Видимо, не только я был измучен переходом через Локус. Баута нагрёб тряпок, соорудив подобие кровати, и, завернувшись в плащ, молча отвернулся к стене. Я лёг напротив, обернув плед вокруг плеч, но сон всё не шёл. Я смотрел в чёрную спину Серафима и думал. Думал, думал, думал. Цель была близка, но это только пробуждало новые вопросы. Предположим, всё получится. Я войду внутрь. Найду Лису. Найду загадочный Ключ. И что дальше? Звонарь не отстанет. Как и Серафим, а я, остро ощущая, насколько погряз в темноте, даже не знал, кто теперь для меня опаснее.

Не получится ли так, что получив Ключ, Баута решит, что безопаснее убить меня? Так сказать «во избежание»? Я почему-то не сомневался, что Лису он вытащит. Укроет от Кошмара, как и обещал. В своём безумном работадателе я был не так уверен, но… Но, но Только бесконечные «но»…

«Не безопаснее ли избавить себя от опасности и выбора сейчас?»

Вкрадчивый, соблазнительный шёпот наполнил мою голову. Я снова посмотрел на спящего. Рука, спонтанно, дёрнулась к шее, на которой до сих пор, без дела, болтался смертоносный кулон в виде месяца. Сжала холодное серебро, потом, будто передумав, опустилась к поясу, на котором висел один из оставшихся у меня ножей. Спина продолжала беспечно вздыматься, и лезвие, тихо шелестя, выползло из самодельных ножен. Вторая рука, со скрюченными пальцами, потянулась вперёд. Её то вид и остановил меня. Я, не веря, смотрел на левую ладонь. В мертвенном зелёном свете, кожа казалась неестественно бледной. Там, где её не пересекали чёрные полосы, вроде тех, что я видел на умирающем мальчике. Они повторяли рисунок вен и, как мазки туши, выбрасывали «побеги», прораставшие в кожу вокруг. И ногти. Чёрные, огрубевшие, заострившиеся, похожие больше на когти какого-то зверя. Я снова подумал о Лисе. Как спасаю её, прихожу к ней, а она… Что она сделает? Узнает ли меня, хотя бы? Некстати вспомнилось, как теперь выглядит моя маска – искажённой пародией на лицо безумца с чертами дикого зверя. Вряд ли узнает. Я, прошлый я, скорее всего умчался бы от себя нынешнего в слепом ужасе. Только сейчас я, наконец осознал, насколько прав Серафим, которого я только что, почти не задумываясь, собирался зарезать во сне. Я уже не совсем человек. Чудовище, да. И вопрос только в том, чего во мне осталось больше.

Пальцы разжались и нож сиротливо звякнул об пол. Я уселся на жёстком камне и впал в какую-то прострацию, рассматривая свои искажённые ладони (Правая выглядела ещё хуже. Ногти на ней стали настоящими когтями, а чистых участков кожи почти не осталось). Слёзы, в который уже раз, обожгли глаза, но я, поглощённый созерцанием и осознанием чудовищных метаморфоз, даже не сделал попытки утереть их. Через несколько минут, меня вернул к реальности голос Бауты:

– Я рад, малыш. Рад, что ты устоял. Не всё потеряно.

Я поднял голову. Внимательно сощурившись, Серафим сидел лицом ко мне, прокручивая между пальцами жезл. Я чувствовал, как в нём, уже успокаиваясь, бурлит сила, которую до этого искусно от меня укрыли. Облегчение от осознания, что я только что избежал смерти, смешивалось в душе с сожалением. Какая-то часть меня, бьющаяся в агонии, всё уменьшающаяся, та часть, которая составляла мою человеческую суть, жалела, что всё не закончилось сейчас, не оставляя места мучительной неопределённости. Не заставляя барахтаться в темноте, между превращением в монстра и сумасшествием.

Чувства были так сильны, что я, совершенно неожиданно, уткнулся лицом в свои когтистые лапы и разрыдался, тихо подвывая, как обречённое, раненое животное, которым себя и ощущал. Но это был обычный плач. Стон человека, на которого свалилось слишком много переживаний, и что-то внутри, не выдержав, надломилось. Он не выплёскивал из меня волны тёмной энергии, не заражал всё вокруг безумием. Не искажал восприятие. Не давал сил. Не давал ничего, кроме слёз. И облегчения.

Не видя ничего, из-за застилавшей глаза влаги, я только почувствовал, как на мои плечи легли тяжёлые ладони. Стыдясь слабости, постарался отстраниться, но Баута, как отец, успокаивающий проснувшееся от кошмара дитя, только сжал руки сильнее, удерживая меня на месте. Так мы и просидели несколько минут, пока, опираясь на спокойствие и тепло его рук, я, наконец, не успокоился.

Серафим отстранился и вгляделся мне в глаза. Я не знал, что сказать, кроме банального спасибо. Но тишина не была угнетающей. Сейчас я чувствовал небывалое спокойствие, что-то из детства. Наивную, но успокаивающую уверенность, что всё будет хорошо. В Городе я ещё не испытывал ничего похожего. Эти эмоции были дороже всех сокровищ.

Баута встал, развеяв окутавший нас туман умиротворённости и, будто смущенный, отряхнул плащ, глухо пробормотав:

– Кхм, да. Ты справился. Теперь отдыхай, я помогу тебе уснуть.

Я закрыл глаза и без всякой напряжённости почувствовал, как его ладонь легла мне на лоб. Я расслабился и «открыл» мысли. В голову перетекало спокойствие и сонливость. Уже проваливаясь в лишённый обычных кошмарных видений сон я знал, чью сторону приму, когда придёт время. Я был уверен.

Проснулся я от ощущения тепла и соблазнительного запаха. Сквозь веки пробивались оранжевые отсветы и, открыв глаза, я уставился в разведённый у противоположной стены небольшой костёр, пожиравший обломки ящиков и выплёвывающий дым и искры в небольшое разбитое окошко под потолком. Две открытые банки стояли на большом камне, втиснутом, как клин, в середину костра и распространяли аромат мяса.

Я резко сел, едва не захлебнувшись слюной и только сейчас понял, что последние несколько циклов ел так мало, что обычный человек давно бы уже зачах. Но о еде в это время я вспоминал крайне редко, а если и ел, то без всякого желания, только по привычке. Видимо ещё одно последствие метаморфозы.

Баута, увидев, что я проснулся, сухо кивнул и отодвинул камень от огня.

– Хорошо, что ты проснулся. Я уже собирался тебя будить. Звон скоро.

– Да? – не было ни следа обычной напряжённости и параноидальных мыслей. – А я ничего не чувствую.

– И не почувствуешь. – Серафим уселся подальше от костра и, схватив одну из банок завёрнутой в плащ рукой, принялся есть горячее мясо. В такой близи от Храма ничего не происходит. Свет всё забивает. Я достал еду из твоего мешка, надеюсь ты не против.

Я только покачал головой, завладев второй банкой и начав есть, орудуя ножом, который пару часов назад чуть не воткнул другу в спину. Было вкусно, мешали только мысли о «последней трапезе смертника». Я даже перестал жевать на секунду. На что я собираюсь решиться? То есть, конечно, я дрался. В рейдах, с налётчиками. Убегая от Теней и Расколотых. Одного даже убил. Но Храм, набитый фанатиками, это другое…

– Не бойся. – Баута будто читал мои мысли. – В Храме не так уж много людей. Большинство шарится по городу. Падальщики! Но, – он поскрёб по днищу опустевшей банки и бросил её в костёр. – Лучше, чтобы тебя не заметили, постарайся не привлекать внимания.

– Но как мне там действовать?

– Смотри, твои силы будут действовать, хотя и ослабнут. Вспомни, как ты разрушал наваждения. Это можно использовать и против живых. Внушать им мысли. Страх. Даже убивать. Только не увлекайся сильно. Твой артефакт тоже будет действовать, если ты напитаешь его эмоциями. Ну, а в крайнем случае, – он кивнул на лежавший на полу арбалет, – у тебя есть это.

–Я, примерно, знаю, где искать Лису. Видения. – пояснил я, на его вопросительный взгляд. – Но остальное…

–Ну, источник их силы, как ты понял, где-то под Храмом. Не думаю, что ошибусь, если предположу, что Ключ – там же. Более того… – он на секунду задумался. – Мне всё больше кажется, что это одно и то же.

– Почему? – я начал проверять вещи, чтобы отвлечься от страха. Достал и пересчитал снаряды для арбалета. Осталось всего четыре. Закрепил ножны поудобнее.

– Логика. Ключ – артефакт огромной психической силы. Чем ещё, кроме того, что они нашли способ его использовать, объяснить это, – он махнул рукой в сторону, в которой в нескольких десятков метров от нас сияла храмовая площадь. – Я не знаю.

–И да, я с тобой не пойду. – я только отрывисто кивнул. Это я уже понял, но он счёл нужным пояснить. – Тебя свечение просто ослабит, а меня выжмет досуха. Буду обузой. Но, если тебе удастся «отключить» его – пойду за тобой. И… Не только я. Как только свечение исчезнет, или достаточно ослабнет, кошмар хлынет сюда, как вода сквозь разрушенную плотину. И от нашего недоброго знакомого это не укроется. Ты понимаешь? – я снова кивнул, а Серафим неожиданно подошёл и положил руки мне на плечи. – Кот, никто не вправе требовать от тебя этого, но я хочу, чтобы ты осознал. Ключ – это возможность запереть Звонаря здесь. Спасти миллионы, возможно миллиарды людей, спокойно живущих, любящих и знать не знающих обо всём этом безумии! Это важнее меня, тебя и… Твоей женщины. Подумай об этом, хорошо?

Что мне оставалось? Я снова только кивнул. И, словно специально подобрав момент, раздался ослабленный, но всё равно чувствующийся сердцевиной костей Звон.

Пробирался я дворами, чтобы выйти на площадь у правой от входа боковой стены. Поначалу нервно оглядывался, ожидая появления Теней или Расколотых, пока не убедился, что их здесь действительно нет. В некотором роде, это пугало даже сильнее, чем их присутствие. Эта часть Города, словно была лишена всякой, даже гротескной жизни и этим производила угнетающее впечатление. Только сквозняк иногда оживлял картину, протаскивая по улицам пыль и обрывки бумаги, свистя между безжизненными зданиями. Всё это напоминало заброшенный склеп.

Когда я приблизился к последнему ряду отделяющих меня от площади ветхих двухэтажек, мне на плечи упало несколько дождевых капель, стремительно превращавшихся в настоящий ливень. Лицо, закрытое приросшей маской, в очередной раз, ничего не чувствовало. Дождь в Городе был огромной редкостью. Я посмотрел вверх и, в отражённом от площади свете, разглядел наполняющие чёрное небо, чёрные же лохматые тучи. Они, заслонив всё, тем не менее, старательно выгибались, чтобы даже краем не зацепить кровавое бельмо луны. В её зловещем свете казалось, что с небес льётся кровь и, собираясь в ручьи, бежит по улицам.

Зрелище, которое представляла собой площадь, заставило меня на секунду замереть. Повисшее в воздухе серебро, только так я могу описать то, что увидел. Тысячи капель дробились о выкрашенный камень и разбивались лёгкой взвесью, огибавшей, правда, каменные постаменты с чашами, пламя в которых не собиралось не то, что гаснуть, а даже слабеть. В бесчисленных искрах воды бешено плясал свет, отражающийся от мостовой и щедро изливаемый огнём. Я вгляделся в белые камни, начинающиеся под ногами и понял, что в краску густо понатыканы разномастные осколки зеркал. Собственное отражение вызвало отвращение, и я снова взглянул на площадь. Зрелище было феерическим. Если бы я не видел, что из себя представляют Озарённые, может даже проникся бы.

Дождь сослужил ещё одну службу. Находясь в середина области спокойствия, на несколько кварталов раскинувшейся вокруг Храма, над крышами я всё равно видел обезумевший после Звона Город. Кошмарные твари парили в небе, горизонт шёл волнами, здания колыхались, как щупальца гигантской актинии и прорастали друг в друга. Дождь милосердно скрыл от глаз этот ужас.

Хорошо, что я задержался. Странный звук заставил меня прижаться к кирпичной стене и осторожно выглянуть обратно с арбалетом наготове. С выходящей на площадь улицы, параллельной той, по которой подошёл я, сердито ругаясь и разбрызгивая воду вывалилась долговязая фигура в грязно-белой простыне. Озарённый не замечал меня и медленно брёл к Храму. Не в силах поверить собственной удаче, я припустил за ним, постепенно приближаясь (У меня не было уверенности, что я попаду издали). Когда до человека оставалось шагов пять, я несколько замешкался. Всё-таки (не считая Хряка, которому туда и дорога) я ещё не убивал, будучи в сознании. Хоря меня заставил прикончить Звонарь и пробудившееся сумасшествие, а в драках между рейдерами за припасы погибали очень редко. И тут фанатика будто что-то дёрнуло обернуться. Я отстранённо наблюдал, как меняется выражение его лица, от хмурого безразличия, до ужаса, когда он заметил мою маску. Рот долговязого начал распахиваться для крика и я, всё так же отстранённо, с удивившим меня самого спокойствием, дёрнул спусковую скобу. Металлический болт ударил Озарённого в грудь и тщедушное тело, пролетев пять шагов, тяжело ударилось об один из каменных постаментов с пылающими чашами.

Я медленно подошёл ближе, сжимая в руке кулон. Излишняя предосторожность. Парень скрёб ногтями балахон вокруг стремительно расплывающегося на белом кровавого пятна и бессильно хрипел, от чего на губах лопались кровавые пузыри. Я, из-за вспомнившейся картины разгрома Шпиля, совершенно позабыв о сомнениях, удовлетворённо погладил жёсткую тетиву, сплетённую Хорём из моих собственных волос. Подошёл ближе и пошатнулся от нахлынувшей волны эмоций. Боль. Жуткая, разрывающая внутренности боль. И ужас, сладкий, сытный! Подстреленный белый рассыпал вокруг такое богатство!

Подойдя вплотную, я присел перед ним и, не совсем понимая, что делаю, взялся за стрелу и медленно, наслаждаясь (ПОЖИРАЯ), провернул её в ране, заставив фанатика глухо захрипеть.

– Ш-ш-ш-ш. – я приложил палец к сухим губам (ЕДЫ) раненого. – Нравится? Нравится, а?

Он уставился в мои глаза, будто загипнотизированный, а я чувствовал, как по узкому мосту этого затравленного взгляда в меня перетекает что-то. Когда его голова упала на грудь, я схватил это ничтожество за подбородок, оставив на его челюсти кровавые следы от когтей, и заставил смотреть на себя, пока в грязно-коричневых глазах не погас последний проблеск сознания. В этот момент, будто кто-то подсказал, я глубоко вдохнул, стараясь вобрать в себя всё окружающее. И ощутил яркую, жгучую, излучающую силу искорку, скользнувшую внутрь. Тьма внутри забилась в экстазе, накатывая на источник слабого света, жадно разрывая его тысячей когтей. А я почувствовал такой всплеск энергии, что с трудом удержался от торжествующего, дикого крика!

Так вот, что это такое – энергия чужой души! Экстаз!

Хор измученных голосов на изнанке моего сознания дополнил ещё один, пока я вырывал стрелу из тела первого убитого мной фанатика. Тьма внутри сыто заурчала, не пытаясь вырваться. Я чувствовал её мерную пульсацию, её готовность явиться, как только я позову. Хотелось бы ужаснуться, но я успокаивал себя тем, что даже Баута говорил, что мне понадобится вся доступная сила. К тому же, честно, ради Лисы я был готов не то, что убить, а медленно запытать всех Озарённых, сколько их есть.

Я встал и, словно поглощение обострило все чувства, несколько секунд наслаждался прохладными каплями, барабанящими по плечам. Потом, содрав с ещё тёплого тела испачканную кровью хламиду, кое как напялил её на себя, подвернув так, чтобы по-возможности скрыть алое пятно, побрёл дальше, сквозь пляшущие вокруг капли серебра.

– Да пребудет с тобой Свет.

Привратник, потирая вытатурованный на лбу закрытый глаз, поднялся с крыльца, и пристёгнутая к его ошейнику цепь звякнула, натянувшись. От нескладной фигуры пробирала дрожь. Изъеденные пеньки зубов приветливо скалились сквозь болезненно тонкие, обнажающие дёсны губы. На месте правого глаза зиял чёрный, влажный провал. Левый был зашит грубой нитью, а отёкшее, воспалённое веко конвульсивно дрожало, словно под ним извивался клубок червей.

– Брат? – он неуверенно вытянул вперёд руку с обломанными ногтями и слепо зашарил в воздухе. Время шло, а я всё никак не мог решиться прикоснуться к этому. Даже Пыльные вызывали у меня меньшее отвращение. Там хотя бы было понятно, почему. Здесь же было какое-то инстинктивное отторжение, будто передо мной оказалось мерзкое, хоть и не опасное насекомое.

– Ты не из паствы. Ищешь ли ты просветления в этих благословенных стенах? – он опасливо отступил на шаг и весь напрягся, видимо готовясь поднять тревогу в случае необходимости.

– Да. Я ищу правды. – я, легко, будто кто-то подсказывал мне, как это сделать, дотянулся до дремлющего в подсознании безумия, и оно послушно перетекло в правую руку. Кисть заколола сотня маленьких иголочек. Привратник, тем временем, вздохнул с облегчением:

– Опасное ты выбрал время, паломник, чтобы явиться в Храм. За пределами освещённых кварталов бушует ужас, но мы рады, что ты добрался. Сейчас я вызову братьев, чтобы тебя проводили.

– Нет. – скопировав движение Серафима и преодолевая отвращение, я схватил Озарённого за лицо. – Думаю я найду дорогу.

И отпустил туго сжатую пружину в ладони. Ощущение, похожее на электрический разряд, пронзило моё предплечье и заставило привратника задёргаться, будто через его тело пропускали ток. Тьма жадным языком рванулась вперёд, проникая через пустую глазницу в разум фанатика, погружая слабое сознание в калейдоскоп кошмара.

«Дверь. Дверь. Дверь.»: я, как мантру, мысленно повторял слово, сконцентрировавшись на желании попасть внутрь. Почти физически я чувствовал, как шипастые отростки шарят по его сознанию, задевая чувствительные участки, от чего тело сотрясали новые конвульсии. Наконец, они нашли нужное. Оплели. Забурились внутрь. Левая рука привратника внезапно перестала дрожать и резко рванулась к двери, чуть не заставив меня отпрянуть. Чётко и спокойно, словно отдельный от хнычущего и подёргивающегося тела организм, пальцы выбили по крепким доскам замысловатый ритм. Услышав за дверью шаги и приглушённую ругань я разорвал контакт. Оставляя после себя опустошённую оболочку, тьма, оскверняя и поглощая всё на своём пути, впиталась обратно в мою ладонь. Принеся с собой ещё одну искорку чужого разума. Ещё одну вспышку силы. Ещё один голос.

Привратник с отвисшей челюстью и почерневшей вокруг глаз кожей сполз на ступени, пуская слюни и что-то невнятно бормоча. Я отступил вбок от двери, вооружившись ножом, который постарался прикрыть полой хламиды. Ненависть к белым крысам, со времени ухода из Шпиля тлеющая в душе, наконец получила возможность вырваться. Не знаю, она ли была причиной, или моё превращение в монстра. Но убивать оказалось куда легче, чем я ожидал. И приятнее.

Тем временем дверь, скрипнув, приоткрылась. На крыльцо, прикрыв глаза от всё усиливающегося дождя, вышел парень в белом, с крепким деревянным дрыном, закинутым на плечо. Совсем молодой, с ясными, голубыми, смешливыми глазами. Которые тут же изумлённо расширились в наивном удивлении, когда мой нож погрузился ему под рёбра.

– Чтххх…. – окончание фразы поглотила хлынувшая изо рта кровь, и тяжёлое тело сползло на камни. Я, не размышляя, почувствовав непонятное желание (ГОЛОД), присел рядом и, приподняв его голову за волосы, всмотрелся в закатившиеся глаза. Силы не было. Он просто умер (СЛИШКОМ БЫСТРО). Пожав плечами, я подтащил тело к краю площадки и сбросил вниз, сбоку от лестницы, так, чтобы его нельзя было увидеть, выглянув из дверного проёма. Привратника, всё ещё что-то лепетавшего, я усадил в ту же позу, в которой он сидел до этого. Ноги скрещены, ладони на коленях. Тело, лишившееся души, послушно сохраняло положение, которую ему предали.

Удовлетворённо кивнув самому себе, я вошёл в дверь и оказался в Храме. Чтобы тут же рухнуть на колени, хрипя от боли. Свет и давление, которое я ощущал снаружи, оказалось ничем в сравнении с тем, что я испытал сейчас. На плечи словно с размаху опустили несколько мешков камней. Кости скрипели и выкручивались, мышцы трещали от напряжения, сокращаясь совершенно независимо. Спазмы продолжались несколько минут, в течение которых я был совершенно беспомощен. Появись в это время хоть один фанатик… Но пустой каменный коридор, залитый непонятно откуда берущимся, режущим глаза жемчужным сиянием, на счастье оставался пуст. Когда меня отпустило я, слегка покачиваясь, смог подняться на ноги. Голова кружилась и в ушах звенела непривычная тишина. Постоянный шёпот, который я давно привык не замечать, исчез. Исчезли голоса поглощённых. И тьма. Я чувствовал, что она там, потянулся вовнутрь, коснулся её, но с огромным трудом, хотя только что она сама рвалась наружу так, что приходилось прилагать усилия, чтобы сдержать этот поток. Сначала я обрадовался. Появилось обманчивое ощущение свободы, которое тут же сменилось страхом. Я понял, что слаб, как дитя. Навалилась боль, усталость и голод. Обычный, человеческий голод истощенного тела. Я едва не рванулся назад под дождь к ощущению пьянящей силы, которое так незаметно стало частью меня. Но тут в тугих струях дождя снаружи мне померещилась угловатая фигура в чёрном. Скрывающая лицо жуткая маска с хищным клювом, предостерегающе качнулась из стороны в сторону и пропала. Мираж заставил меня успокоиться. Вспомнить о том, зачем я пришёл. Я притворил дверь, оставив, правда, узкую щель между ней и косяком, и, опираясь о стену, потащился по коридору, ориентируясь на тихое, монотонное пение.

Коридор, пусть и оказавшийся коротким, пару раз разветвлялся, но на каждой развилке меня направлял голос. Слабый, едва различимый. Я больше угадывал, чем слушал слова: «Направо. Налево. Налево.». Я слепо подчинялся, совершенно потеряв чувство направления. Перестроиться на иное зрение не получалось. При каждой попытке я видел только злое сияние, оставлявшее после себя дикую головную боль. Я только помнил, что мне нужно вниз. Наконец, очередной поворот вывел меня в огромный, судя по всему, центральный зал. Высокий потолок терялся в светящейся, бело-золотой дымке, пускавшей блики по отполированному мраморному полу. Здесь на меня снова накатила волна слабости. Всё вокруг: мерцающий камень, умиротворяющий свет, ощущение безопасности, во всём этом было что-то отталкивающее, неестественное. Фальшь, красивая обёртка, маскирующая яд. Как яркая окраска ядовитого насекомого или завлекающий аромат хищного цветка. В пасть которого я собирался залезть с головой.

В центре зала, между центральными воротами и широкой белой лестницей, поднимавшейся на каменную галерею, из крупных осколков зеркала был выложен всё тот же закрытый глаз. Вокруг него, с трёх сторон, прикованные к полу короткими, не встать, цепями, скорчились трое человек в грязных белых простынях, с завязанными ртами. Над ними, спиной ко мне, нависал толстяк, хламида на котором чуть не лопалась. Он негромко, пропевал куплет за куплетом нескладного гимна, после чего прикованные изо всех сил пытались провыть что-то похожее. Невнятный вой, который я слышал в коридоре – всё, что у них получалось выдавить сквозь кляпы. Время от времени толстяку, видимо, казалось, что они плохо стараются, и тогда он лупил одного из несчастных злобно свистящей многохвостой плетью. Если прикованный падал и не мог сразу встать, он получал ещё несколько ударов. Я, пользуясь тем, что Озарённый был слишком занят очередной экзекуцией, быстро осмотрелся и нырнул обратно в коридор. Галерея, опоясывающая зал по периметру, видимо служила просто балконом. Никаких дверей или лестниц, кроме центральной. В стене напротив я заметил ещё один проход, вроде того. Логично было предположить, что он ведёт от двери с другой стороны. Только за центральной лестницей, еле заметный, был проход вниз. Обычный, тёмный провал в полу, с уходящими в глубину ступенями.

Я выглянул ещё раз. Толстяк продолжал самозабвенно лупцевать бессильно вытянувшуюся на полу женщину до того самого момента, когда арбалетная стрела, раздробив лопатку, бросила его в середину «глаза». Пока я шёл к телу, кровавое пятно растеклось по белоснежному полу ироничной пародией на зрачок, заставив меня нервно захихикать. У прикованного мужчины слева от меня, всё ещё пытающегося что-то выть сквозь повязку, оба глаза были зашиты, а на лице застыло экстатическое выражение. Он, похоже, даже не заметил, что голос толстяка, задающего тон, смолк. На грубой коже лба красовалась опухшая, недавно сделанная татуировка ока. Парень напротив, тоже незрячий, с многочисленными следами побоев, не услышав следующий куплет, сбился и тут же испуганно затих и сжался, видимо ожидая наказания. Когда же его не последовало, он стал опасливо шарить вокруг руками, цепь от которых крепилась к металлической скобе, закреплённой в полу.

На третью фигуру, скорчившуюся вокруг такого же кольца, я, поначалу, не обратил внимания, отметив только украшающие спину и плечи многочисленные рубцы от плети. И не обращал ровно до того момента, когда, уже наклонившись, чтобы выдернуть из убитого стрелу, почувствовал, как слабые пальцы сжали мою щиколотку. Я резко обернулся, отбросив арбалет в сторону, рука метнулась к ножу и замерла на пол пути. Грубыми стежками, туго стянувшими покрытые коростой веки, на меня снизу смотрела Лиса.

Я, обессиленный, рухнул рядом с ней, не обращая внимания, на тут же пропитавшую штаны кровь. Всё напряжение последних циклов обрушилось на меня. Горькое. Едкое. Обессиливающее. Я опоздал. Я протянул руку, чтобы коснуться её щеки. Не решился. Просто снял с её головы капюшон. В смятении, переходящем в злость и отчаяние, смотрел на любимую женщину и с трудом узнавал её. Лицо избороздили морщины. Огненно-рыжая грива была криво, уродливо острижена, а на правой руке не хватало мизинца и указательного пальца. Лицо превратилось в клумбу синяков, жёлтых, синих, чёрных. Застарелых и совсем свежих. И эти стежки на глазах. Я, чувствуя льющиеся градом слёзы, потянулся к ней и ослабил тряпку, которой эти скоты завязали ей рот. Она, кашляя, выплюнула ветошь, заменявшую кляп и, улыбнулась искусанными в кровь, разбитыми губами, будто узнала меня.

– Котик. – шёпот был еле слышен, но она потянулась ко мне, и я, уже не сдерживаясь, сжал её в объятиях так, что она слегка вскрикнула. Секунду она, натянув цепь, пыталась обнять меня в ответ, а потом её ладони бессильно опустились обратно на пол. Всё ещё сжимая исхудалую фигурку в руках, я вздрогнул, услышав хриплый, почти потусторонний шёпот, в котором с трудом угадывался родной голос:

– Ты опять пришёл, да? Опять дашь мне надежду, а потом придут они?! Нет, нет, нет. Нет! – теперь она пыталась кричать, но иссушенное горло исторгало только громкое сипение. – Я знаю, что это мне опять кажется! Ты не придёшь! Не хочу, не хочу! Я почти вижу свет… Когда они говорят… Когда поют…

Внезапно, словно силы окончательно её оставили, Лиса опустилась на пол и свернулась в клубок. Её лицо, только что искажённое гневом и обидой, теперь лучилось спокойствием. Бессмысленным и бездумным. Она слегка улыбалась и что-то напевала себе под нос.

– Прости, рыжик. Пожалуйста, прости. – на несколько минут я замер. Руки не слушались, продолжая сжимать её плечи, в бессмысленной надежде на привычный отклик. Нужно было помочь ей, что-то делать, а я не мог. Всё казалось бессмысленным. Женщина передо мной была сломлена. И можно было быть сотню раз уверенным, что это не моя вина, а скотов, которые смеют называть себя людьми, но я не мог отделаться от мысли, что подвёл её. Я опоздал. Допустил, чтобы это случилось. Кажется, я закричал. И кричал долго, пока горло не резанула боль. А потом закричал снова. К счастью, никто из белых так и не появился, хотя мне и хотелось(ДААААА, ДАЙ). Видимо здесь привыкли к крикам.

–Ну ничего. – прошипел я, кое-как успокаиваясь. – Я к херам разрушу ваш мир. И спляшу сверху, на том, что от него останется.

Во рту поселился привкус меди, а горло сводило рыданиями, пока я, скинув мешок, доставал из него флягу с водой и, смочив край плаща, протирал Лисичке глаза. Она совершенно не реагировала, только хихикала иногда, когда ткань касалась бровей. Под слоем засохшей крови обнажились почти зажившие раны, в которые была продета грубая, сапожная нить. Максимально аккуратно, придерживая её голову, чтобы она, не дай бог, не дёрнулась, я надрезал нитки. Когда я стал распускать стежки, она захныкала от боли и задёргалась, так что пришлось прижать её голову к полу. Самое жуткое – при этом она продолжала улыбаться.

Покончив со швами я медленно, как мог нежно, раскрыл ей веки. И чуть не отшатнулся. Не было чего-то особо страшного или жуткого. Только опустошённость. Вместо двух ярких, сияющих энергией, не смотря на страх, изумрудов, которые я помнил, на меня взглянули гноящиеся, мутные, как у пьяницы, совершенно бессмысленные бледные стекляшки. Ни мысли, ни эмоции не было в них. Словно я играл в гляделки с выглаженным временем черепом. Но всё таки это была она, моя девочка.

Я снова обнял её, совершенно безразличную к окружающему оболочку и, как, кажется уже годы назад, уткнулся лбом в её плечо и заплакал. Я рыдал беззвучно, давясь криками, чувствуя тошноту. Вспоминал, как она утешала меня в прошлый раз, когда я ещё был не в себе. Как плавилась в моих руках, когда я очнулся, за несколько часов до того, как всё рухнуло. Не знаю, сколько бы я так просидел, но в голове снова прошелестел еле слышный голос: «Время.». Я очнулся и, пытаясь успокоиться, глубоко задышал, борясь с икотой и удушьем. На лице Лисички появилось озадаченное выражение, как у заинтересованного младенца и она, вытянув руку, коснулась моей маски и неуверенно, будто пытаясь вспомнить слова, прошептала:

– Ну. Ну, ты же большой, что плачешь?

И снова впала в ступор. Я попытался взять себя в руки и осмотрел цепь. Она была пропущена сквозь металлическую петлю на полу, а кандалы на руках были закреплены двумя одинаковыми, ржавыми замками. В поисках ключа я, заставив кровавую лужу тошнотворно хлюпать под ногами, подошёл к телу Озарённого и, с трудом, перевернул его. К моему удивлению, толстяк был всё ещё жив. Его пальцы слабо подрагивали, а выпученные глаза бешено крутились в глазницах. Я плохо помню, что было дальше. Только то, как я, молча улыбаясь, раз за разом вонзал нож в жирное, оплывшее лицо, пока руки не покрыла кровь, до самых локтей. На верёвке, с трудом охватывающей необъятную талию, обнаружилась связка ключей. Я забрал их и, со второй попытки найдя нужный, разомкнул браслеты Лисы. Двое других узников, не обращали на происходящее совершенно никакого внимания. Первый всё так же пытался петь сквозь кляп, а второй, видимо, впал в тот же ступор, что и моя девочка.

Я закинул её вялую руку себе на плечо и встал. Она поднялась вслед за мной, вскрикнула, и я снова, в бессильной злобе, заскрежетал зубами. Её левая нога, судя по небрежно наложенной шине из палок и грязных бинтов, была сломана в районе голени. Я побрёл по направлению к лестнице, проклиная ублюдочных фанатиков и представляя, с каким наслаждением я убью (СОЖРУ) каждого из них. Лиса, неуклюже подпрыгивала, почти повиснув на мне, и продолжала мычать под нос что-то, в чём я с удивлением узнал религиозные гимны этих сволочей. Медленно и мучительно мы, наконец, добрались до лестницы, ведущей на нижние этажи. В неверном свете сияющих стен, каменные ступени влажно поблёскивали, неприятно напоминая оскаленные тупые зубы. Свободной рукой я покрепче обхватил Лисичку за талию и мы побрели вниз, во тьму.

Глава II Пробуждение чудовища

Под Храмом оказался настоящий муравейник и, если бы не голос в моей голове, я бы никогда не нашёл дорогу. Мы спускались долго. Этаж за этажом, максимально тихо минуя немногочисленные, выходившие в коридоры двери. Пару раз поведение Лисы менялось. Она то билась в беззвучной истерике, утверждая, что я ей кажусь, то порывалась вырваться и убежать. Ей даже почти удалось, но, рванувшись в сторону, она опёрлась на сломанную ногу и неловко рухнула на пол. Тихонько вскрикнула и тут же снова начала успокоенно напевать. Я пытался справиться с эмоциями и молча, упорно, продолжал тащить её вперёд, от лестницы до лестницы.

Один раз, когда любимая, в очередном приступе, начала отчитывать меня за то, что я так долго не приходил, дверь рядом открылась и оттуда, протирая заспанные глаза и пошатываясь, вышел зевающий фанатик. Почти не останавливаясь, я рубанул ножом ему по горлу, забрызгав кровью слабо светящиеся камни. Он, хрипя, сполз по стене, а мы, с максимально возможной скоростью, пошли дальше. Прятать тело не было смысла, буквально пару минут назад я услышал крики, слабо доносившиеся сверху. Значит труп в центральном зале обнаружили. Скоро весь Храм будет на ушах. Шум нарастал, но я чувствовал, что идти осталось не долго.

Мы спустились ещё на этаж. На секунду я потерял ориентацию. В отличие от верхних ярусов, стены здесь светили совсем слабо, скорее сгущая тьму, чем разгоняя. И кладка пропала. Сейчас мы шли по вырубленному в скале проходу без единой двери. В конце коридора были небольшие белые ворота. Но, сколько бы мы ни шагали, они не становились ближе. Я подхватил Лису на руки и побежал вперёд, но, к тому времени, как я выдохся, двери всё так-же, будто издеваясь, маячили в отдалении.

Я начал паниковать, но тут моё солнце снова запела жутковатый гимн. Я, сначала, не поверил своим глазам – двери приблизились. Сделал шаг. Ещё один. Ещё. И оказался прямо перед ними.

Светлые, аккуратные, выглаженные доски, бронзовые кольца вместо ручек. Но я чувствовал, как темнота внутри, даже многократно ослабленная, задрожала. За этими воротами было что-то, чего она страшно боялась. И так же страшно вожделела. И мне страшно не хотелось заходить внутрь.

Конец колебаниям положили донёсшиеся со стороны лестницы крики. Фанатики приближались. Я глубоко вздохнул и взялся за обжигающее холодом кольцо. Распахнул створки. И ослеп.

Маленькую пещеру наполняло густое, как жидкость, радужное сияние. Пахло цветами и прелыми листьями. И свежестью. Меня затопил такой калейдоскоп переживаний, что я выпустил Лису и закрыл руками глаза, задыхаясь от восторга. И очнулся, только когда любимая закричала. Дико. Хрипло. Страшно.

Открыв глаза я увидел, что Лиса, подволакивая сломанную ногу и срывая ногти, ползёт вперёд, продолжая кричать. Не понимая, в чём дело, всмотрелся в сияющий свет. Он, будто смущённый пристальным взглядом, ослабел достаточно, чтобы я мог разглядеть пещеру. Я разглядел. И меня тут же вырвало.

В середине каверны стоял небольшой, где-то мне по пояс, каменный куб. На этой тумбе лежал прозрачный шар, размером с кулак. Невзрачный кусок стекла, но вокруг него крутился такой вихрь энергии, что я удивился, как меня ещё не размазало по стенам. По граням куба, ленивыми ручьями сочилось лимонно-жёлтое, тусклое свечение, будто вытекавшее из-под шара. Встречаясь с полом, этот жидкий свет сотней капилляров уходил в камень. Напоминающая поток раскалённого воздуха вибрация, рваными волнами пробегала по этому кровотоку, напитывая, насыщая собой сам камень и Храм над нами. У входа стоял грубый стол, на котором грудой валялись несколько, зловещего вида, ножей, испачканных чем-то тёмным. А всё остальное пространство заполняли тела. Они лежали вповалку возле стен, свисали со свешивающихся из-под потолка крюках, как в ужасной мясницкой лавке. Маленькие. Я сперва принял их за куклы. Но нет. Меня снова вырвало. Это были дети.

Лиса продолжала кричать, как волчица, чьих щенков режут у неё на глазах. Это заставило меня встряхнуться. Стараясь не смотреть вокруг, я бросился за ней и, обняв, закрыл ей голову полой плаща. Но она продолжала кричать и биться, пытаясь вырваться из моих рук. Это странным образом помогало сохранить рассудок. Я прижимал её к груди, бьющуюся и вырывающуюся и, зарывшись лицом в неровно обрезанные волосы, чтобы не видеть окружающего безумия, не мог избавиться от неуместной радости. В её криках была боль и истерика. Человеческие, живые.

Через минуту она выдохлась и скорчилась на полу, тихо, жалобно всхлипывая. Я, всё ещё не глядя вокруг, прошептал:

– Лисёнок, не смотри. Подожди минуту, и мы уйдём. Всё будет хорошо, я обещаю…

– Обещаешь?! – приглушённый плащом голос звучал бы комично, если бы его так густо не пропитали ненависть и яд, превращая в злобное рычание. Моя девочка никогда так не говорила. – ТЫ? Обещаешь? Лжец. Ты уже обещал. Обещал прийти за мной. За детьми. И что с ними теперь, а?! Что с ними? ЧТО СО МНОЙ?!

– Я…

Но она уже не слушала меня. Все слова слились в неразборчивое хныканье. Я приподнял край плаща, чтобы посмотреть, как она, но меня встретила только сардоническая, неестественная улыбка, уродующая разбитые губы.

– Знаешь, – теперь она говорила, будто с трудом сдерживала смех. – Знаешь, я ведь тоже обещала. Ла-ла-ла. Им.

Она взмахнула рукой, обведя зал:

– Все лгут, все умирают. А знаешь, зачем они умерли? Дети. Знаешь?

Я только покачал головой. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут её глаза обессмыслились, и она опять залепетала что-то нечленораздельное, протянув искалеченную правую руку и глухо постукивая ногтем о фарфор на моём лбу.

– Подожди, милая. Скоро мы пойдём домой.

Она не слышала. Заперлась, как в крепости, за крошащимися стенами своего искалеченного издевательствами разума. Я подтащил её к постаменту и посадил рядом, сняв плащ и прикрыв ей голову, как маленькому ребёнку, спрятавшемуся от темноты. А сам, сглотнув горечь, выпрямился и ещё раз огляделся вокруг.

К горлу снова подкатила тошнота, но я справился. Сил ужасаться уже не осталось. Не будь моей девочки, я бы, наверное, просто сел бы и ждал, чем всё, в итоге, закончится. Но она была здесь. Живая. И у меня была надежда ей помочь. И месть. Да, у меня была месть.

Я старался не смотреть на лица вокруг. Боялся, что если узнаю кого-то из наших, то окончательно свихнусь. Обошёл вокруг стен, устало, уже как-то дежурно ужасаясь. Тела выглядели ужасно. Не только потому, что были детскими. Они иссохли, словно много лет пролежали в пустыне. Костяки, обтянутые высохшими волокнами плоти, бессмысленно оскаленные зубы. У некоторых вместо ног, были голые кости. Будто кто-то снял с них плоть…

– Хи. Ты пришёл поиграть?

Раздавшийся из-за спины голос заставил меня подскочить, в панике хватаясь за нож. Но позади был только постамент и привалившаяся к нему Лиса. И десяток почти свежих тел, висящих вокруг алтаря адской гирляндой.

– Нет, поиграть приходят всегда семь! Поют, чтобы прийти…

Новый голос раздался прямо в голове. Я бросил нож и, задыхаясь, схватился за голову. Смех. Неуместный в этом кошмаре, радостный детский смех, игривым колокольчиком звенел то тут, то там. Прячась в тенях. Дразня меня. Счастливый. Издевательский. Висящие на цепях тела закачались, словно под порывом ветра. Сталкивались, подёргивались. Не выдержав, я завизжал от ужаса, закрыл глаза… И увидел.

Свет, который мешал мне до этого, исчез. Он висел вокруг пещеры сплошной, монолитной массой, протянувшись в бесконечность. Давящий, устрашающий. А мы словно оказались в маленькой полости. Пузырьке воздуха в сердцевине бесконечного океана сияния. А в самом центре был тот же скучный, прозрачный стеклянный шарик. Я шагнул вперёд и, как в стену, упёрся в чужой взгляд. Одна из детей, висящая справа от меня, серьёзно и взыскательно уставилась на меня ясными, добрыми глазами, словно узнав. Для иного зрения, она выглядела обычным ребёнком. Только то, что она продолжала висеть в воздухе, а майку сзади топорщил мясницкий крюк, не позволило мне обмануться.

– Ты не тот, кто обычно приходит.

– Нет. Нет. Должно быть семь. А это кто?

Зазвучавший хор детских голосов сопровождался позвякиванием цепей, пока остальные подвешенные медленно и зловеще разворачивались в мою сторону. Когда они двигались я заметил, что от каждого из них тянутся еле заметные, как паутинки на свету, ниточки энергии, стягивающиеся к шарику на каменной тумбе. Дети уставились на меня, а я замер, не зная, что сказать и как реагировать на этот новый виток безумия.

– Кто вы? – кое-как мне удалось разомкнуть пересохшие губы.

– Мы? Не знаем. Мы играем и даём свет. Да. Свет. Нужен семерым. Мы нужны. Да. Они поют. Вы тоже пели.

Они говорили все одновременно так, что слова сливались в какую-то радостную какофонию и приходилось прилагать усилия, чтобы что-нибудь разобрать. Пели… Пела Лиса, и только тогда мы смогли войти в двери. Пела гимны Озарённых.

– Семь? Что за семь?

– Семь приходят петь нам. Да. Друзья. Берут свет, который стал не нужен. Да. Кто устал. Они…

– Озарённые?

– Люди. Светлые. Не как ты. Нет. Ты страшный. Другой.

В голосах послышалась опаска. Дети вокруг постамента стали раскачиваться на своих цепях, как на жутких качелях. Голоса звучали громче, превращаясь в рокот прибоя. Свет вокруг пещеры беспокойно замерцал. Только девочка, заговорившая со мной первой, продолжала серьёзно смотреть на меня. В её глазах я заметил то, чего не было у других. Сомнение.

Я подошел к ней, не обращая внимания на усиливающийся хор голосов, который начинал становиться болезненным, и заговорил. Спокойно, как разговаривал когда-то давно с испуганным ребёнком:

– Что случилось? Расскажешь мне?

Девочка посмотрела на меня, будто раздумывая, стоит ли отвечать. Шум бился в ушах со всё усиливающейся яростью, и я почувствовал, как на шею капнуло что-то горячее. Провёл рукой, посмотрел и увидел кровь. Чёрную. Нечеловеческую. Кажется, она шла из ушей. Но, когда девочка заговорила, я услышал её совершенно ясно:

– Не знаю… Не помню. Остальные хотят только играть, а я появилась позже всех. Сначала помнила что-то, но теперь… Здесь плохо. И страшно, я просто знаю, но не могу объяснить. Им нужен наш свет. Людям, которые приходят. Скажи мне, где я? Кто?

Я потерянно молчал, не зная, как сказать ребёнку, что она, как и все остальные, давно мертва. Принесена в жертву артефакту. Ключу. Отвратительной вещи, сотканной из детских снов, которая так всем нужна. И мне тоже.

– Хочешь, я заберу тебя отсюда? – голос почти не слушался. Слова резонировали внутри головы, причиняя дополнительную боль. Но я должен был спросить. Если она не захочет, то и пошло оно всё. Девочка сначала нахмурилась, словно не веря, а потом робко, несмело улыбнулась:

– А ты… Ты можешь? Я хочу уйти. Пока не забыла всё. – она протянула ко мне руки, от чего цепь качнулась навстречу. – А ты помнишь? Помнишь, как меня зовут?

– Конечно. – я придержал маленькое тело, не давая ему качнуться назад, так что руки оказались заняты, и я не мог утереть последнюю слезу. – Конечно помню, Розочка.

– Да. Точно. – ребёнок доверчиво обнял меня, сонно пролепетав. – Точно, Розочка…

Она опустила голову мне на плечо и затихла, впитав из воздуха жуткий, терзающий перепонки шум. Что-то неуловимое, что-то, что я должен был забрать из этого ужасного места, лёгким дыханием коснулось щеки и, едва ощутимым вздохом, скользнула по ниточке энергии к стеклянной сфере, запорхав вокруг неё нетерпеливой бабочкой. Я открыл глаза. Всё та же пещера. Лиса спокойно сидела там, где я её оставил, а Ключ подмигивал радужными бликами, на своём каменном троне. Только из ушей шла кровь, а у меня на плечах лежали костлявые, высушенные ладошки.

– Конечно, я могу забрать тебя отсюда. – я аккуратно высвободился из хватки наконец отпустившего душу тела и шагнул к алтарю, протягивая руку. Когда шарик, удивительно горячий, устроился в моей ладони, я чувствовал, как душа девочки, душа моего друга несмело касается моих пальцев. Тепло. Сияние алтаря стало угасать. Лишившись источника, потоки энергии медленно исчезали в камне, как стакан воды, выплеснутый на раскалённый песок, погружая пещеру во тьму. Стены вздрогнули, раздался вздох уставшего камня. Сжимая в руке темницу множества детских душ и надежд, я улыбнулся знакомой вибрации Городского безумия, наконец проникшей в эти лживые стены и повторил: – Конечно могу.

За дверью послышались возбуждённые голоса, распевающие уже знакомый мне мотив, и я обернулся. Лиса начала подпевать.

В пещеру ввалились шестеро фанатиков в белом. В побелевших пальцах они сжимали такие знакомые мне дубинки и опасливо посматривали в потолок, словно представляли, что происходит на верху сейчас, когда Ключ перестал питать Храм. Вперёд вышел один из них, огромный, с густой, кудлатой бородой. Увидев Якова, я не сдержался и начал хохотать. А говорят, судьбы нет.

Я искренне наслаждался недоумением и яростью, искривляющей бородатое лицо. Пальцы задрожали в предвкушении, задёргалось веко. Я оскалился в каком-то неестественном возбуждении прикусив нижнюю губу. Сильнее, пока не почувствовал кровь. Человек, отнявший у меня остатки семьи, фанатичный убийца детей, превративший Лису в искалеченную сумасшедшую. Отнявший у нас даже те робкие надежды, которые мы, вопреки всему, уберегли от растлевающего влияния Города. Из-за него я убивал. Погружался во тьму. И вот он сам пришёл, чтобы я мог утянуть его за собой. Только там, в темноте, я теперь был хищником. А он – добычей.

– Меченый. – странно, но не смотря на маску, он сразу меня узнал. Он старался говорить спокойно, но в речи проскальзывали рычащие нотки плохо скрываемой ярости. Лиса, при звуке его голоса, захныкала и скорчилась, обхватывая себя руками. – Верни святыню на её место.

– А ты смешной. – всё потрясение от сегодняшнего, вся злость, боль и шок, теперь выливались из меня визгливым, неконтролируемым хихиканьем. Свет вокруг исчезал, и я чувствовал, как с плеч будто сняли груз. Тьма внутри всколыхнулась, заставив меня испытать острый укол удовольствия. Эмоции переполняли, рвались наружу смехом, стоном, криком. Я достал нож Улыбаки, последний, который у меня оставался. – Меня больше ничего не сдерживает. Я вас всех выпотрошу. За неё. – Я кивнул на тихонько плачущую Лису. И детские тела вокруг. – И за это.

Я помахал рукой с Ключом, заставив их глаза алчно забегать. Яков тяжело шагнул вперёд, словно совершенно не боялся, глаза вспыхнули фанатичным пламенем, как два зловещих угля. Меня не впечатлило, в конце концов, я уже смотрел в глаза повелителю всех страхов:

– За что? За истину? За надежду, которую мы дарим людям в этом мире бесконечного ужаса? Ты жалкий, вскормленный кошмаром монстр. А у нас есть сила, бороться с такими, как ты!

Он поднял левую руку, и остальные пятеро повторили его движение, запихивая что-то в пасти. Теперь я знал, что они жрут, чтобы «светиться». Полоски сухого мяса. И, кажется, я знал, откуда они их берут.

– Бл*… Я вас перережу, уроды… – я закрыл глаза и, для моего внутреннего взгляда, шесть фигур превратились в ярко светящиеся силуэты. Сияние было настолько интенсивным, что я зашипел от боли. Я пытался почувствовать их эмоции, ощутить их вкус, но свет обжёг раскалённым железом. Сквозь пульсирующее излучение пробивался густой бас Озарённого:

– Нет. Свет с нами. – в бедро вгрызлась тупая, резкая боль, и я повалился на пол. Следующий удар пришёлся в плечо. – Он ослепит тебя, как всех чудовищ.

Следующий удар сломал мне ребро. Я засмеялся, чувствуя, как послушная тьма ползёт по венам колючими побегами:

– Ты ошибся. – я открыл глаза. Яков, хорошо видимый, стоял передо мной. Он охнул, когда я схватил его за голень, чувствуя, как почерневшие ногти пробили кожу и пальцы обожгла кровь (ДАЙ!). – Я пока ещё человек. И я виииижу тебя.

Я сжал руку ещё сильнее, ощущая его участившийся пульс. Яков замахнулся трубой. Удар. Тьма.

Я открыл глаза. Во всём теле пульсировала странная лёгкость. Передо мной, излучая слабое, голубоватое сияние, стоял Баута, к ногам которого, словно испуганный зверёк, прижалась Лиса. В зелёных глазах плескался первобытный ужас, а рот беззвучно открывался и закрывался, словно она пыталась что-то сказать, но не могла. Стены перестали мерцать, и Серафим оказался единственным источником слабого света, чему я был только рад. Тьма милосердно скрывала страшные декорации.

– Это чудовищно. Детские эмоции – самые сильные, я подозревал, что они напитывают ими Ключ, но это… – Он покачал головой. – И то, что они делают потом. Энергия остаётся в телах, и они едят их, получая силу. Видимо, Пыль изготовляют из костей. Чудовищно…

Он поднял руку к лицу. Зажатый в пальцах шарик, казался обычной безделушкой, но Серафим смотрел на него с искренним отвращением. И надеждой:

– И всё ради этого. Люди. Чудовища. Иногда я не знаю, кто хуже. – он посмотрел на меня. Хотел что-то сказать, но его прервал раздавшийся откуда-то с верхних этажей дикий, безумный, торжествующий хохот. Он звучал несколько секунд, заставив мои руки задрожать от странного возбуждения. Серафим удовлетворённо кивнул и положил руку Лисе на затылок. Я почувствовал укол энергии, и моя девочка, закрыв глаза и успокоившись, отпустила плащ, который до этого сжимала и встала рядом с Баутой.

– Он здесь. Звонарь. Ни он, ни его псы не могут коснуться Ключа. Мы можем, моя сила другой природы, а ты… Ты ещё можешь. Тварь ждёт тебя. Мы уходим. Я позабочусь о твоей женщине, Кот. Как и обещал.

Я, ничего не понимал. Собирался спросить, что такое он говорит, но в глотку будто набили сырой ваты. Тогда я просто потянулся к Лисе, чувствуя, что двигаюсь как-то неловко, видимо из-за переломов, но уж точно не собираясь терять её во второй раз. Я совершенно не ожидал, того, что случилось дальше. Серафим шагнул вперёд, взмахнул левой рукой, с зажатым в ней жезлом и голубоватая, похожая на шаровую молнию, вспышка врезалась мне в грудь. Я пролетел пару метров и впечатался спиной в погасший, холодный алтарь. Мозг словно пронзили раскалённой иглой, но протестующе взвыть меня заставила не только боль.

В мгновенной вспышке света я увидел пещеру. Тьма до этого и правда была милосердна. На полу вокруг скорчились шесть изуродованных тел в белых хламидах. Разорванные, изломанные, скалящиеся обломками торчащих из страшных ран костей. Прямо возле алтаря, потрясённо выпучив помутневшие глаза, лежал Яков. На побелевшем лице застыло недоумение, смешанное с какой-то почти детской обидой. Протянувшиеся из распоротого живота внутренности протянулись до того места, где он упал, правая рука была зверски вырвана из сустава и теперь висела на влажных, красных лентах уцелевших мышц. Мертвец скалился красными зубами сквозь рану, выглядевшую так, будто какой-то зверь махом откусил ему половину лица.

Я оторвал взгляд от жуткой ухмылки мертвеца и поднял глаза на подошедшего Серафима, только сейчас осознав, что лежу в луже остывающей крови. Пронзительно пахло ржавым железом. Я хотел спросить, кто это сделал, но боялся. Потому, что знал ответ.

– Твой разум всё ещё твой, Кот. Но ненадолго. – Баута протянул ко мне руку с жезлом, заставив испуганное призраком новой боли тело опасливо вжаться в камень. Бесконечно долгую секунду он смотрел мне в глаза. А потом опустил её, снова покачав головой. – Бедный мальчик, ты отдал всё, что мог, включая душу. Я же предупреждал.

Он встал и, когда я шевельнулся, брезгливо отстранился, словно я был мерзким, уродливым насекомым. Его голос, когда он заговорил, был сух и холоден, но я чувствовал, как боль бурлит на языке мятным сиропом:

– Когда я уйду – беги. Беги, пока ты ещё человек и молись, чтобы после этого мы никогда не встретились. И знай, пока помнишь, я сделаю для неё всё, что смогу. Помни, сколько сможешь, скоро это станет тебе безразлично. Чудовище.

Он отвернулся и направился к открытой двери. Лиса, сохраняя на лице всё то же бесстрастное выражение, следовала за ним, как привязанная, несмотря на закрытые глаза, безошибочно обходя валяющиеся под ногами тела. Я дёрнулся за ней, крича, чтобы она не уходила, не бросала меня в темноте. Но, вместо крика, изо рта вывалился на грудь длинный, острый, трепещущий язык. Я поднял руки к лицу. На липком, гладком овале была только клыкастая пасть. И плавающие, как листья в луже, фрагменты холодного, фарфорового лица.

Я всё-таки встал. Сначала, совершенно раздавленный, опустошённый случившимся, я думал остаться здесь, в темноте. С убитыми детьми и их убийцами. Заснуть в хороводе потерянных душ и дождаться, пока Баута, или хоть кто-нибудь, прервёт моё противоестественное существование. Но у безумия было своё мнение. Ещё недавно укрощённое и послушное, оно, сначала робко, а потом всё более уверенно поползло по телу, распирая его, выкручивая кости, заставляя мышцы пульсировать, вздуваться под кожей. А у меня уже не было сил, чтобы сдерживать это. Последним, будто издеваясь, оно поразило восприятие. Мысли стали тяжёлыми, тягучими. На эмоции будто набросили тяжёлое, колючее ватное одеяло, затолкав их куда-то глубоко. Я чувствовал, как поселившееся внутри чудовище срастается со мной тысячей нервов, сосудов и жил. Проникает в сердцевину костей, пока мы, наконец, не стали одним целым. Хотя, может, я уже был таким, просто не осознавал.

Рука конвульсивно дёрнулась и опёрлась ладонью о залитый кровью пол, вздёргивая вверх потяжелевшее тело. Я наблюдал за рваными, изломанными движениями своей новой оболочки, как посторонний зритель, но все ещё чувствовал. Лёгкую щекотку, когда встало на место сместившееся бедро, жар сворачивающейся крови на ладонях. Её сладость на облизавшем когти языке.

– СКУЧНО. – я говорил, не узнавая голоса. Топнул ногой, заставив тёплые, красные капли разлететься веером. Раз, другой, третий, и вот я уже отплясываю дёрганую джигу, как марионетка в дешёвом кукольном театре. Потусторонний шелест и порыв горького, пахнущего полынью ветра рвались в стороны, заставив цепи раскачиваться и панически звенеть. Яков, всё так же пялящийся в пустоту, дёрнул ступнёй. Потом ногой. Тела вокруг тоже начали шевелиться. Через несколько секунд они выкручивали конечности, размазывая кровавые лужи. Подвешенные позвякивали цепями, а куча тел у стен напоминала огромный муравейник. Я смеялся, а они танцевали. И даже, когда остановился, эти насекомые продолжали дёргаться. Так было намного смешнее.

Отсмеявшись и взмахом когтей заставив их успокоиться, я принюхался. В воздухе висел ЕЁ запах. С трудом, будто проплывая сквозь патоку, я вспомнил. Мне нужна она. И Ключ. Точно, Ключ… С лёгким сожалением посмотрев на танцоров, ведь ещё так много весёлого можно было придумать, я, кутаясь в темноту, направился к выходу. Я слышал их, там, наверху. Крики и смех. И, то ли смеясь, то ли крича от ужаса, пошел наверх.

Глупый человек пытался бежать, снова заставив меня рассмеяться. Он, в панике завывая, выбежал в коридор, из стен которого проступали мясистые, наполненные светящейся чёрно-зелёной жижей, сосуды. На мгновение замер, оглядывая распахнутые двери комнат, обитатели которых бежали ранее, до сих пор оглашая коридоры воплями. Несколько Теней, причитая и жалуясь, двинулись к нему, перекрывая выход. Человек отшатнулся вбок, опёрся о стену, вскрикнул, когда под его ладонью открыл каменные веки влажный, слезящийся глаз. Шагнул назад и ткнулся лопатками прямо мне в грудь. Замер. Я смаковал дрожь, пронизавшую несчастного до самых костей. Понимание, что его маленький, защищённый мир рухнул, открыв дорогу всему, что он отвергал и чего боялся. Знание, что он обречён, и животное желание жить не желающего мириться с этим знанием тела. Деликатес.

Устав ждать, пока он наберётся смелости обернуться, я приветливо улыбнулся и наклонился чуть вперёд:

– ПРИВЕТ.

Он рванул к выходу, каким-то чудом миновав протянутые скрюченные пальцы Теней, и отчаянно завывая. Красиво. Я пожал вспучившимися плечами и потянулся вперёд, проскальзывая неуловимой психеей по стенам и полу. Оказывается, это так просто! Человек продолжал бежать, ни на шаг не приближаясь к такому близкому, казалось бы, выходу. Он был слишком напуган, чтобы это осознать. Его ужас резонировал вокруг, заставив испуганно отпрянувших от меня Теней корчиться в экстазе, а мне даря сытое наслаждение. Мне понадобилось три шага, чтобы приблизиться к беглецу и легко коснуться его плеча, погружая в оцепенение.

Обойдя его, я уставился в блекло-голубые, наполненные страхом глаза. Его руки медленно, будто в замедленной в разы съёмке, начали подниматься, чтобы закрыть лицо, а по щеке поползла одинокая, отчаянная слезинка. Прежде чем подарить ему покой поцелуем холодных фарфоровых челюстей, я слизнул её. Лучше вина, да.

Оставив за спиной ещё подёргивающееся тело, к которому, отталкивая друг-друга, жадно устремились Тени, я пошёл дальше, задерживаясь только для того, чтобы отпереть двери, которые обитателям хватило ума оставить закрытыми. Тени толпились перед ними, царапая доски, будто слепые котята, но мне эти смехотворные преграды совершенно не мешали. Я просто протягивал руку, преодолевая секундное сопротивление, обман чувств, заставляющий поверить, что передо мной непреодолимая преграда, и толкал створки, впуская безумие внутрь. И шёл дальше, наслаждаясь музыкой криков. Сила текла в меня широким потоком, золотистые искры чужих душ тонули в вязкой черноте внутри и присоединяли свои тонкие, слабеющие голоса к тем, что оказались там ранее. Теперь я слышал их куда более ясно. Даже, наверное, мог бы разговаривать, если бы они не были так заняты плачем и воплями. Хотя мне нравилось.

Выбравшись из опустевших коридоров наверх, под ласковый свет благословенной луны, я едва не свихнулся от восторга и красоты открывшейся передо мной картины. Лишённые подпитки, стены Храма истаяли, как лёд на солнцепёке, оставив после себя только неровные огрызки стен, из которых по капле истекали в тёмное небо последние капли отвратительного света. Окружавшие храмовую площадь здания слегка подрагивали в такт прекрасной музыке, звучавшей вокруг. Теперь я слышал её четко и ясно, прокачивая сквозь сердцевину костей её безмолвные, радостные крики. На исчезающих островках, уцелевших кое-где на растрескавшемся мраморе пола и погружённой в красный полумрак площади, толпились, сбившись в кучу, как овцы, люди в белом. Они были в панике, завывая десятками голосов, а вокруг спасительных островков колыхалось море протянутых в немой мольбе, жадных чёрных рук. Плач сотен Теней спорил по громкости с завываниями обречённых фанатиков. То один, то другой, потеряв голову, или вытолкнутый собратьями из тающего светового круга, оказывался без защиты и пытался бежать. Чтобы безвестно кануть в черноте. Или попасть в объятия Расколотых. Да, они были здесь, редкими, гордыми галеонами проплывая сквозь море расступающихся призраков. Теперь я видел их совсем по-другому. Величественными, прекрасными художниками. Коллекционерами человеческих душ. Воплощением силы и изящества.

Несколько Озарённых, объевшихся света так, что на них было больно смотреть, пытались бежать. Тени отшатывались от них, будто обожжённые, а Расколотые равнодушно проплывали мимо. Ничего, пусть идут, прошептал будто сам воздух. Рано или поздно Город возьмёт всех.

Пространство под уцелевшей аркой центральных ворот вздрогнуло, будто кто-то колыхнул во тьме угольно-прозрачный занавес. Из массивных каменных ступеней медленно, с плохо скрываемой торжественностью, поднялась прекрасная фигура. Белоснежная благородная маска, подобно ласковому солнцу, щедро разливала тепло из круглых глазных линз. Звонарь, чопорно опираясь на трость, миновал площадку крыльца с сиротливо валявшейся цепью, в ошейнике которой поблёскивали кровавые ошмётки. Когда он ступил на пол Храма, тьма на площади на мгновение замерла, а потом взорвалась какофонией ликующих воплей. Световые пятна начали уменьшаться всё стремительней, оставляя оставшихся людей на милость ласковых чёрных рук.

– Наконец-то, радость моя. Я рад, что не ошибся в выборе. Ты прекрасно справился с ролью. Браво! Овации!

Погонщик устало, но удовлетворённо вздохнул. Вокруг его остроносых сапог, вспучивая мрамор, как тонкую резину, на мгновение прорезались десятки искажённых изысканным страданием лиц. Поправив шляпу, неземное создание шагнуло ко мне, нетерпеливо протягивая затянутую в чёрную кожу руку. И замело. Я тоже почувствовал неладное, будто в нашу прекрасную музыку, вклинился оскорбительно мелодичный мотив. Воздух между мной и Звонарём задрожал, расползаясь в стороны, как старая ткань и истаивая, открывая чёрную фигуру, которая, на первый взгляд, казалась близнецом появившегося ангела. Всего и отличий, что другая маска и жмущаяся к ногам девка (Лиса! Нет! Пожалуйста!). И в руке, вместо трости, появившийся сжимал искрящийся голубой шарик, звенящий множеством радостных голосов.

– Наконец-то! – копируя движения Звонаря, Баута утомлённо вздохнул. – Я ждал этого так долго.

И вскинул руку, разливая вокруг острое электрическое сияние. Оно было таким ярким, что, как на рентгене, высветило кости сжимавшей его ладони.

– Нет! – Звонарь выставил трость, и между ним и Серафимом вспухло облако влажной темноты. Но свет, будто не замечая преграды, пронизал её тысячей лучей, сошедшихся в один искрящийся поток, отбросивший погонщика и пригвоздивший его к уцелевшему участку стены. Вой, раздавшийся из-под начавшей плавиться маски, толкнул меня в грудь, наполнив кипевшей энергией. На секунду я замер, забыв обо всём. Людские души даже близко не лежали рядом с этим пиршеством боли!

Затем нахлынуло щемящее желание защитить, спасти. Тело уже дёрнулось вперёд, желая впиться Бауте в незащищённую спину, но я, огромным усилием воли, смог остановиться. Несколько Расколотых перетекли через каменные зубы стен и, раскинувшись чернильными кляксами, бросились на Серафима. Первый вспыхнул за два метра до непоколебимо стоящего человека и закричавшей от страха девушки. Тело, похожее на переплетённый клубок бешено сплетающихся чёрных нитей, в паутине которого повисли фрагменты разбитого, плачущего лица, вспыхнуло синим пламенем стремительно, как рисовая бумага. Миг, и на пол упала только белая личина, на которой навсегда застыло горестное выражение. Троих других, по форме больше похожих на людей, постигла та же судьба.

Я стоял, омываемый жгучими лучами и во мне закипала ярость. С беспокойно трепещущего языка закапала тёмная, вязкая слюна. Я оглядел свои ладони, теперь больше напоминающие когтистые лапы животного, которое дало мне прозвище. Почувствовал, как, с мерзким скрипом трутся друг о друга фрагменты лица, сталкивающиеся над превратившейся в чёрную резину кожей.

– ТЫ ОБЕЩАЛ. – шипение, булькая, лилось, сквозь клыки. – ОБЕЩАЛ. ПОМОЧЬ. СПАСТИ.

Баута, поглощённый противостоянием, не услышал меня. Зато услышала Лиса. Она обернулась и уставилась на меня. Видимо Серафим успел что-то сделать с её головой. Испуганный взгляд был, тем не менее, разумен. Она сперва отшатнулась, а потом в зелёной бездне её глаз забрезжило узнавание. Она несмело протянула руку вперёд. И я улыбнулся, предвкушая. Она замерла. Задрожала. Мне показалось, что она вот-вот потеряет сознание, но она просто спрятала лицо в ладонях и заплакала. Обречённо и беззвучно. Только плечи вздрагивали.

– ТЫ МОЯЯЯЯЯ. ТОЛЬКО МОЯ. ИДИ СЮДА. – с каждым словом она дрожала всё сильнее, а я, забыв обо всём, чувствуя только проснувшееся желание, пошёл вперёд. Язык, в предвкушении, скользил по зубам, когти, щекотно, разорвали подушечки пальцев. Я уже представлял, как возьму её, трепещущую, прижму к себе. Она же любит меня. Значит будет рада.

Остановил меня всплеск боли. Я будто на огромной скорости впечатался в сетку из туго натянутых металлических струн. Вокруг зароились голубые искры, но, в отличие от моих менее удачливых братьев, меня не сожгло (Я всё ещё Я! Пусти! Пусти!!!). Отпрянув я, обжигая руки, смахнул язычки аквамаринового огня, как цветы, распустившиеся на коже. С ненавистью уставился в напряжённую, обтянутую чёрным, спину того, кто снова пытался РАЗЛУЧИТЬ НАС! Решение пришло неожиданно. Такое простое, что я, не выдержав, рассмеялся. Возле откинувшего обглоданную руку трупа толстяка, в луже подсыхающей крови, лежал брошенный мной арбалет.

Он успел измениться, обзавёлся шипами, проросшими прямо сквозь дерево, а тетива, беспокойно шевелилась, будто волосы, из которых она была сплетена, отчаянно извивались, изнывая от нетерпения. Красиво.

Стрелу, искривлённую и почерневшую, я выдернул из трупа, мстительно ухмыляясь. Взвёл тетиву, поместил на ложе металлический прут. Вскинул арбалет, чувствуя, как он ласкает меня болью, прорастает в ладони. Прицелился в спину предателя (Нет! Стой!) и дёрнул скобу.

Время словно замедлилось. Извиваясь хищной муреной, стрела скользнула в сгустившемся воздухе, устремляясь в незащищённую спину. Серафим был слишком занят или слишком самоуверен, чтобы позаботиться о физической защите, и это стало его приговором. Стало бы, если бы глупая девка не заорала. Баута дёрнулся и начал поворачиваться, и стрела, которая должна была ударить Серафима между лопаток, с влажным хрустом пробила его плечо. Дальнейшее слилось в невообразимую кашу.

Расколотые, словно стая воронья, пронзительно воя, бросились к скорчившейся фигуре. Ключ, мгновенно перестав излучать энергию, взмыл вверх, замер и понёсся к жадно замершему мрамору. Лиса, извернулась, подскочила и поймала стеклянный шарик. Баута выпрямился, взмахнул жезлом и отбросил нападающих всплеском низко гудевшей энергии. Но один из них, появившись сзади, схватил Лису за искалеченную ногу и поволок к себе. Она пронзительно вскрикнула и попыталась лягнуть расколотого. Вторая нога глубоко погрузилась в грудную клетку, которая тут же выпростала чернильные щупальца, оплетшие её до самого колена. Ключ, вывалившись из рук запаниковавшей Лисы, жизнерадостно тренькнув о мрамор, покатился ко мне.

– ЭТО МОЁ! – я рванулся к Расколотому, посмевшему коснуться моей добычи, на бегу наклонившись и подняв Ключ. Он, на мгновение, обжёг мою руку, а потом, будто в сомнении, успокоился и затаился, снова превратившись в обычную безделушку.

Я распахнул рот и закричал. Воздух задрожал передо мной, конусом трепещущего визга врезавшись в Расколотого и заставив его замереть. Лиса, увидев, что я приближаюсь, забилась ещё сильнее, не зная, кого больше бояться. Ничего, скоро я покажу тебе, кого…

Тут меня, с небывалой силой, дёрнули назад и я покатился по полу. Мимо меня прошло… нечто. Больше всего эта изломанная, хромающая фигура напоминала невидимку, которого осыпали угольной пылью. Пустота в форме тощего человеческого тела, кое где оттенённая штрихами чёрной туши. Осколок потускневшего воспоминания, казалось дунь, и оно исчезнет. Только маска осталась практически неизменной, за исключением пары уродливых чёрных подпалин. Огонь в линзах еле тлел, и я чувствовал, что Звонарь практически уничтожен. Один хороший удар…

Так же думал и Баута. В очередной раз отбросив налетавших на него Расколотых, он послал в искалеченную фигуру луч радужного, остро пахнущего фиалками сияния. Но один из его противников, протестующе взвыв, бросился в сияющий поток, поглотил его и рассыпался чёрной пылью, оставив на полу очередную маску.

Звонарь стремительно ковылял сквозь плавившуюся реальность. Сам воздух сгущался в кошмарные, воющие личины. Пол выпускал из трещин жадные паучьи лапки, слепо шарившие вокруг. Взмахом руки, как провинившегося пса, Погонщик отогнал Расколотого и, прежде чем Лиса успела опомниться, схватил её за горло и начал стремительно погружаться во вспучившийся мрамор. Лиса полузадушенно хрипела в невидимых пальцах. Я, вспарывая когтями камень, рванулся вперёд, но меня остановил взгляд наполненных злобой глаз, уже исчезающих в камне. В голове, словно ножом по стеклу, проскрипел голос:

«Шпиль. Принеси Ключ к воротам. Это твой последний шанс. Завершающий акт…»

И они исчезли.

Дискомфортной, низкой, зловещей вибрацией, в кожу тысячей острых игл врезался Звон. Прекрасная, безумная мелодия, ласкающая реальность как скальпель хирурга, истаяла и исчезла. Расколотые, протестующе шипя, скрылись, истаивая в тенях. Посреди освещённой несколькими уцелевшими источниками огня площади валялись искорёженные тела фанатиков, чью кровь жадно слизывали с земли апатичные Тени. Некоторые из людей были живы. Они орали, смеялись, плакали или просто размахивали руками, отбиваясь от ужаса, видимого только им. Город, как всегда, брал дань либо жизнью, либо разумом. И никак не мог насытиться.

Я, словно проснувшись от муторного, дурного сна, снова получил власть над телом и, злобно скрипя нечеловеческими зубами, поднялся с переставшего быть кошмарным живым существом пола. Опёрся о похожий на выкрошившийся зуб кусок стены и, ошарашенный всем произошедшим ужасом, тупо уставился на зажатый в когтистых, искривлённых пальцах Ключ.

Несколько мгновений стоял, замерев, пока меня не отвлёк шорох за спиной.

Я обернулся.

Напротив, заливая мрамор кровью из многочисленных рваных ран, сжимая пробитое навылет плечо, с пола поднимался Серафим.

Глава III Итоги и последствия

Бауту трясло, как в лихорадке. Я шагнул к нему, чтобы помочь, и только сейчас, будто через много часов после пробуждения в голове всплывает фрагмент виденного ночью кошмара, понял, что натворил. Звонарь, почти уничтоженный, бежал. Забрал с собой Лису. А я… Я стоял здесь, сжимая в руке похолодевший, не отзывающийся Ключ и в очередной раз не знал, что делать. Просто опёрся спиной о выкрошившиеся кирпичи и стал смотреть, как Серафим, человек, который меня учил, помогал мне и сегодня чуть не погиб от моих рук, трясёт головой, медленно приходя в себя. Его плащ и камзол, насквозь пропитанные кровью, слегка блестели в свете затухающих огней. При этом я видел и уже привычное, электрически-синее свечение, невесомыми туманными языками кружившееся вокруг его зловещей фигуры. Моё восприятие изменилось, всё больше переходя на внутреннее восприятие. Реальная картина мира, напротив, размылась, потеряла резкость. Видимо это было то самое, внутреннее превращение. Чудовищам вряд ли нужны глаза, так что…

Баута, наконец, смог сфокусировать взгляд. На мне, и сочувствия в нём больше не было и следа. Пошатываясь, он двинулся вперёд и вдруг картина показалась мне удивительно смешной. Растерзанные тела вокруг, красный лунный свет смешивается с охряными бликами пламени, придавая и так жуткому пейзажу окончательно Босхианские черты. И, шатающийся, но не сломленный, последний воин на опустевшем поле брани. Иронично. Я хотел засмеяться, но деформированное горло забулькало, наполнив воздух влажным хлюпаньем. Хотел что-то сказать, но только прохрипел что-то невнятное.

Всё зря! Всё! И я никак не мог определиться, то ли я всё испортил, то ли изначально сделал неправильный выбор. По крайней мере сейчас я вовсе не горел желанием отдать Серафиму Ключ, чтобы он закончил начатое, хотя, учитывая жалкую тень, оставшуюся от Звонаря, может он уже и не был ему особо нужен. Я смотрел вокруг и наслаждался увиденным. И дело было не в сверлящем кости тёмном безумии, которая алчно сокращалась, впитывая из воздуха остатки чужой боли. Дело было в них. Людях. Которые всё-таки оказались ничем не лучше кошмаров. Я, сейчас снова почти человек, вспоминал, чувствуя, как тьма внутри подпитывается уже моими яростью и болью. Вспоминал Терьера. Хряка, которого с удовольствием убил бы ещё раз, только уже собственноручно, выпив из него всю его гнилую суть. Хоря, который перешёл все границы человечности, выеденный изнутри жаждой мести. И, как апогей, то, что я увидел в Храме. Банду фанатичных убийц, паразитов худшего сорта, без разбора убивающих и ломающих таких же, как они, несчастных и напуганных. людей. Пожирающих детские мысли, мечты и плоть. Люди, да. Свободный выбор. И как-то меня сейчас совершенно не трогало то, что встречал я и хороших, сочувствующих и помогающих друг-другу. Улыбака мёртв. Лиса – пережив издевательства Хряка, искалечена, физически и морально. Розочка же… Всё, что осталось от несчастной девочки, от моего друга, сейчас затаилось в холодном куске стекла, зажатом в пальцах. Да и было ли это личностью? Или просто следом на песке, мимолётным осколком воспоминания?

Когда Баута, наконец подошёл, я снова засмеялся. В этот раз звучало почти по-человечески. Горько. Серафим молча смотрел на меня, и я видел копящуюся вокруг него силу, готовящуюся уничтожить то, что от меня осталось. Не только монстра, в которого я превращался, но и остатки человека, которым я был. Я уже не хотел умирать. Я хотел мстить. Всем. Без разбора. Чтобы они корчились от страха и осознания собственного бессилия.

Я ударил первым. Легко, больше не задумываясь, как это сделать. Просто бросил вперёд владевшее мной бешенство, которое жаждало влиться в чужой разум, впиться в него тысячей жадных зубов, расплавить и вылепить заново, искривить под себя. Для внутреннего зрения это выглядело, как мохнатые, похожие на гусениц отростки, рванувшиеся из моего рта, под аккомпанемент диссонансной, рвущей жилы, мешанины аккордов. Безумие алчно рванулись к белой бесстрастной, целой маске. Чтобы, корчась, расплескаться о сгустившийся голубой свет. Серафим ответил. Гармонией на хаос. Сочувствием на ярость. Радостью на боль. И он всё ещё был сильнее.

Медленно, преодолевая порывы яростно визжащего тёмного ветра, мой друг сделал шаг. Потом ещё. И ещё. Я запаниковал, чувствуя, как уже его сила пытается вторгнуться в мой деформированный разум, протестующе зашипел, пытаясь усилить нажим. Ключ в руке не отзывался на мои попытки дотянуться до его силы. Я слышал только хор тысяч испуганных детских голосов, который становился всё тише и постепенно затих совсем. Руку снова начало жечь – артефакт чувствовал, как в потоке ярости постепенно выгорают остатки моей человечности.

Спасительную отсрочку я нашёл на шее. Скрюченные пальцы нащупали кулон Улыбаки, о котором я давно уже не вспоминал. Я дёрнул цепочку, срывая её с шеи, и, уже отправив в цель смертоносный полумесяц, успел удивиться, как страшно она изменилась. Светлое серебро почернело, как-то искривилось, рассыпая в полёте тёмные, будто обгорелые хлопья. Сама подвеска теперь стойко ассоциировалась не с месяцем, а с издевательской и бессмысленной улыбкой безумца. Но дело своё кулон сделал. Дал мне передышку.

Угловатая, уродливая цепочка, в несколько раз удлинившись, обмотала Серафима, прижав его руки к туловищу и на несколько мгновений сдержав уничтожающий поток сознания. В поисках спасения я погрузился в себя как можно более глубоко, добравшись до самых корней своего я, искажённого Звонарём. Там я и нашёл ответ. И он был так прост.

Я поднял голову, уставившись в глаза Бауте. Не знаю, что он там увидел, но это заставило его замереть. А у меня даже получилось членораздельно выговорить:

– КТО ХУЖЕ-ТО, А? – я, напоследок, обвёл рукой окружающую нас кровавую бойню. – ЛЮДИ ИЛИ ЧУДОВИЩА?

И, под аккомпанемент его яростного вопля и звон разлетевшейся на куски цепи, погрузился в камень. Тьма внутри была прохладной и ласковой.

Я оказался в Локусе. Разом. Без дверей, спусков, усилий и испытаний. Просто картинка разъярённого Серафима смазалась, расплескавшись по поглощавшему меня камню, и через секунду я уже стоял посреди подпирающих безграничный свод колонн. Как же по-другому я теперь видел! Высасывающей силы темноты больше не было. Или я теперь не нуждался в свете. Безграничное пространство тянулось, сколько хватало глаз, наполненное искорёженными снами, мыслями и воспоминаниями. Какие-то несуразные предметы мебели торчали из пола и колонн под немыслимыми углами. Прямо передо мной прорастал из стеклообразного пола… Обычный платяной шкаф, изогнутый дугой, образующей что-то вроде арки ворот. И такие странные, тревожащие объекты были повсюду. И призраки или воспоминания, как из назвать? В общем – мертвецы. Я не видел их. Было пусто, как в давно брошенном склепе. Пока я не опустил взгляд вниз. Под моими ногами в полупрозрачный пол тыкались тысячи творожисто-белых, раззявленых в крике лиц и скрюченных пальцев. Они старались вырваться, выкарабкаться из туманного зеркала, которое заживо пожирало то, что ещё оставалось от их искалеченных душ. Но не могли. Пол-стекло не пускал их, так же мешая мне и подобным мне, выпить силу, принадлежавшую Городу. Постоянным остался только потолок – те же чернильно-чёрные тучи с пробегающими в глубине ветвистыми разрядами энергии, да клочья снов живых, беспечными пасторальными и кошмарными картинами висящие между колонн.

Я бы так и стоял, любуясь кардинально изменившимся пейзажем, если бы меня не отвлекло… Что-то. Это было похоже на легчайшее дуновение воздуха, глухой вздох на грани слышимости, но все мои новые, обострённые инстинкты хором закричали – ОПАСНОСТЬ!!!

Я оглянулся. В безумном, не поддающемся описанию отдалении от меня, и в тоже время близко, слишком близко! пол вспух радужным пузырём, который стремительно лопнул, разбросав вокруг позвякивающие хрусталём осколки.

Баута! Я даже отсюда различал его неуверенную походку, туго облепивший плечи окровавленный камзол. И трещину, наискось змеящуюся по равнодушному фарфору. Серафим топнул ногой, будто от раздражения. Это выглядело бы комично, если бы не последствия. От него во все стороны рванулась бесшумная, еле видимая волна силы. Я побежал. Как охваченное страхом животное, не рассуждая, опустившись на четвереньки, оставляя на полу тут же затягивающиеся царапины от когтей. Волна догнала меня, протащила, оглушив и сорвав обрывки куртки, под которыми обнажился угольно-чёрный, будто залитый резиной торс. Я вскочил, подвывая от боли, и бросился дальше, выплюнув корчащийся десятисантиметровый кусок откушенного в падении языка и капая на пол кровью. А он всё приближался. Следующую волну мне удалось переждать за колонной. Вот только, когда я выглянул, хромающая, казалось бы еле плетущаяся фигура была уже в двадцати метрах. Я заметался в поисках спасения, заглянул за колонну… Предвкушающе усмехнулся и почувствовал, как течёт и меняется лицо.

– Кот. Бесполезно бежать. Отдай мне артефакт и всё будет быстро. Обещаю!

Он остановился буквально в двух шагах и, хотя мы оба знали, что стоит ему обойти колонну, и я труп. Но он продолжал заботиться! Ложь! Ложь! Он просто боится!

– Я НЕ СОБИРАЮСЬ ЗДЕСЬ СДОХНУТЬ! РАДИ ТВОИХ ЛЮДЕЙ! ПОЧЕМУ? ПОЧЕМУ Я ДОЛЖЕН?! ПОЧЕМУ ЛИСА ДОЛЖНА СТРАДАТЬ?!

– Ты не должен. Больше ничего и никому. – Шаг. – Я! Я должен.

Он наконец обошёл мерцающую хрустальную преграду и оцепенел. Вместо моего лица на него осуждающе смотрела Вольто. Точнее точная копия её лица, которую я, почувствовав, что могу лепить свою плоть, точно воск, заставил проступить поверх своего. Он замешкался всего на мгновение, но мне хватило! Я схватил его за мокрый от крови плащ и, взвыв от ярости, упал на спину, перебрасывая неожиданно тяжёлое тело через себя, на другую сторону колонны. Где, волнуясь, как отражение в озере, плавало окно в чей-то наполненный криком и туманом кошмар.

Серафим вскочил на ноги, посмотрел вниз, где под его сапогами, вместо полупрозрачного пола Локуса был выщербленный, грязный кафель и поднял глаза на меня:

– Ах, ты… – только и успел сказать он, когда я, копируя его давнее движение, щёлкнул пальцами, раскалывая чужой сон.

И вокруг опять разлилась тишина, нарушаемая только скребущими в пол несчастными. Я поднялся и побрёл вперёд, повинуясь инстинкту, ведущему к точке выхода. И не видел, как воздух, смявшийся будто полиэтилен, продавливает чья-то рука.

Очередная арка вывела меня на знакомые улицы. Окрестности Шпиля изменились. Точнее изменился я. Разрушенные, крошащиеся особняки больше не казались уродливыми или страшными. Всё вокруг приобрело какое-то мрачное очарование. Старыми, бесконечно мудрыми и так же бесконечно спящими казались мне окна зданий вокруг. Как прикрывающие своё уродство старухи, дома кутались в шали, сплетённые из тончайших кружев полумрака. И я чувствовал жизнь вокруг! Столько жизни. Не Теней, жмущихся по подворотням и норовивших зарыться поглубже в мусор при моём приближении. Не крыс и собак, копошащихся в отбросах. Нет. Это была прекрасная, необычная, вечно меняющаяся жизнь изнанки.

Полупрозрачный женский силуэт, для человека слишком худой и вытянутый, с серыми, похожими на лапы насекомого руками и ногами, парил надо мной, заглядывая в выбитые окна третьего этажа. Оно повернуло коническую голову, совершенно гладкую, не считая пары похожих на ноздри узких щелей, сердито фыркнуло на меня и, шелестя подолом пышного бального платья, уплыло за угол. Держащиеся за руки странные существа, похожие на детей с пропорциями взрослых, но с идеально круглыми, лысыми головами, парами вышли из переулка в десяти метрах от меня и, смешно покачиваясь, перешли дорогу, скрывшись в доме напротив, и будто рассеявшись во тьме за покосившейся старой дверью. Даже в небе, затянутом чернотой, мне чудились плавные, тягучие движения исполинских тел со множеством плавников.

Улыбаясь тому, о каком множестве своих незримых соседей даже не подозревают жмущиеся по своим ненадёжным убежищам люди я пошёл вперёд. Настроение, не сказать, чтобы было хорошее. Скорее его просто не было. Меня вело одно, поглотившее всё желание. ЛИСАЛИСАЛИСА! Только эта мысль раз за разом дробилась в острых осколках моего сознания.

Идти было недалеко. Фонари на скрученных спиралями столбах прерывисто светили, то один, то другой рассыпая сноп искр, гасли, но мне не нужен был свет. Напротив, он раздражал, и я старался по-возможности, держаться в тенях. Двигался легко, совершенно не чувствуя тяжести тела. Пару раз, просто, чтобы проверить себя, шёл по стенам домов. Та штука с притяжением, так напугавшая меня и Хоря в проволочном переходе… Теперь я мог творить её сам, даже не задумываясь. Весь Город лежал передо мной, как огромная, гладкая охотничья площадка.

Шпиль звал меня. Он дразняще мелькал в разрывах между стенами домов и будто дышал, мерно вздымая грозившие алой луне шипы башенок. Я чувствовал почти физическое притяжение. Всё, абсолютно всё важное для меня сходилось в тугой узел, скрытый под каменными корками стен… Дома? Идти оставалось недалеко.

Когда до нужной площади оставался один поворот виляющего пьяной змеёй проспекта, в нос ударил странный запах. Не отвратительный, не манящий. Просто никакой. Он ассоциировался со стерильностью больничного коридора, такой же безликий, твердивший о полном отсутствии чего-либо интересного. Несмотря на стойко бившуюся в голове мысль не обращать на это никакого внимания (точнее вопреки ей, будто навязанной со стороны), я повернул на боковую улицу и остановился у небольшой, невзрачной двухэтажки. И с удивлением, узнал её, хотя, воспоминаниям потребовалось некоторое время, чтобы пробиться сквозь всё плотнее затягивающий сознание туман.

– Лепрозорий.

Я вспомнил, как был тут с Улыбакой. Рука, неосознанно, дёрнулась к шее, раньше, чем я сообразил, что кулон, перешедший ко мне от друга, уничтожен. Мне не давало покоя слабо пульсирующее, неопределённое знание, будто здесь происходило что-то очень важное. Но я никак не мог вспомнить. Поэтому, не смотря на нетерпение, заставил себя войти в повисшую на одной петле дверь. Здесь, похоже, давно никого не было, даже насекомые исчезли. Там, где пол не покрывал толстый слой пыли, светились бесконтрольно разросшиеся грибы на болезненно тонких, украшенных бахромой ножках. Когда я шёл, они то и дело противно чавкали, расползаясь под ногами в опалесцирующую кашу. Пока я шёл по коридору, больше ни одного звука я не услышал. Открыл дверь, в которую мы с Улыбакой заглядывали в прошлый раз. Груда тел разной степени разложения, ни одного живого. Возле некоторых, сгорбившись, словно угнетённые собственной неподвижностью, замерли, похожие на состоящих из темноты зловещих горгулий, тёмные фигуры. Глаза очередных невидимых людям загадочных соседей, тускло светились жёлтым. Они не обратили на меня внимания. Я ответил им тем же и пошёл обратно.

Внезапно им овладело странное ощущение. То, что остальные Рейдеры называли «чуйкой». Он, отупевший от вони и ужаса, просто поддался ему, потянул обитую сгнившим поролоном дверь справа и вошёл, оказавшись в маленькой, не больше чулана, комнатке, где, однако, было окошко, пропускавшее вечный красноватый свет местной луны. Пол был застлан гниющей соломой. У дальней стены, под окном, громоздился кучей тряпья очередной человек…

Странно, но это существо до сих пор было здесь. И было живо. Те же изъеденные проказой черты поднявшегося на скрип двери уродливого лица. Губы, лопаясь и истекая гноем, раздвинулись в улыбке, выпуская зловонное шипение:

– Я говорила тебе… Да. Даааа. Глупая Киса.

– Одно из них говорило. Будто бы пророчествовало. Жуть! – его передёрнуло.

– Да с ними бывает. Одно из преимуществ такого состояния. Они видят что-то…

Я сгрёб отвратительное существо за ворот, смяв то ли истлевшую мешковину, то ли мумифицированную кожу и вздёрнул невесомую фигуру над полом.

– ТЫЫЫЫЫЫ. ТЫ ЗНАЛО, ЧТО БУДЕТ! РАССКАЖИ МНЕ БОЛЬШЕ! Что мне делать? Скажи!

Смех, больше похожий на бульканье.

– Больше ничего, ничего не знаю!

Ты давно всё выбрал, имя умирает,

Умирает разум, умирает совесть.

Съедены чудовищем, а оно всё просит.

Просит. Просит. Просит. Просит

Я встряхнул жуткую тварь, но добился только того, что её щека лопнула, как сухая мандариновая корка. И оно снова забулькало в мрачном веселье.

– БЕСПОЛЕЗНО. – я посадил остатки человека обратно на пол. Когда я вышел из чулана, то, что от него осталось, больше не могло издать ни звука.

Шпиль. Когда я увидел беспомощно, будто рот старика, распахнутые ворота, внутри на секунду мелькнуло что-то, похожее на сожаление. Но я мгновенно о нём забыл. Слабое эхо чужого стона, ласковым дыханием вырвалось из зева пещеры, заставив меня истекать голодной слюной. Её стон! Я шагнул во тьму и двинулся по коридору. Я чувствовал их в стенах. Расколотых. Гончих. Они были в нетерпении, натягивали цепи, скалили клыки, роняли из пастей голодную пену, в ожидании команды рвать. Чувствовали, что ждать осталось не долго и от этого только больше ярились.

Сладкий, словно мёд, болезненный вскрик заставил меня ускорить шаги. Стремительно миновав оставшиеся повороты, я вошёл под купол центральной пещеры. Не знаю почему, но я хотел увидеть картину уничтожения, которую тогда оставил за спиной. Но ничего не было. Ни тел, ни крови, ни Теней.

Пол под ногами слегка проседал, будто резиновый, а стены едва угадывались в полотнищах ползавшего по помещению зеленоватого тумана. Ясно видимыми были лишь два объекта. Метрах в двадцати от меня, сгорбившись марионеткой с обрезанными нитями, прямо на полу сидела Лиса. Она была совершенно неподвижна, я бы принял её за мёртвую, если бы она периодически не вскрикивала, будто видела кошмарный сон. За ней, совершенно не уместный здесь, посреди пещеры стоял обычный дверной проём, с совершенно заурядной, покрытой зелёным дермантином дверью. Разве что вместо замочной скважины, под дешёвой латунной ручкой зияло идеально круглое отверстие.

Ключ, который я до сих пор сжимал в руке, нагрелся и беспокойно задрожал, то ли стремясь к двери, то ли наоборот, желая оказаться как можно дальше. Мне было совершенно не до него. Я, легко скользя сквозь туман, направился к той, кем так желал обладать. Только в двух шагах от неё, меня остановило ощущение чужого присутствия. И аплодисменты.

Сначала редкие, неуверенные хлопки, будто копились под потолком, повторяясь раз за разом, превращаясь в шквал безудержных оваций. Повинуясь сиюминутному желанию я приложил лапу к груди и изящно поклонился в пустоту, искренне наслаждаясь происходящим. Рукоплескания достигли апогея так, что казалось, стены пещеры сейчас не выдержат и пойдут трещинами, а потом, так же постепенно, утихли, снова превратившись в одиночные хлопки.

Раздвинув занавес тумана, почти не различимый на его фоне, чеканя шаг, появился Звонарь.

– Браво! Наконец! Звезда нашего драматического спектакля! Ты всё таки справился, радость моя.

Пока он подходил, сознание снова померкло, а тень внутри наоборот, заволновалась, заметалась, будто собака, встречающая любимого хозяина. Она жаждала похвалы, чтобы её почесали за ухом и указали очередную жертву. Или бросили кость. Я замер, когда полупрозрачный силуэт остановился напротив и наклонился закрутив головой, со всех сторон осматривая Ключ, сейчас, как никогда, напоминая из-за маски, несуразную цаплю. Выпрямился и долго, протяжно вздохнул, от чего огоньки, прекрасными звёздами кружащиеся в его глазных линзах, удовлетворённо замерцали. Братья, прячущиеся в стенах, напротив, сходили с ума от нетерпения. Я чувствовал, как они хотят вырваться, даже сквозь камень.

– Наконец-то. Сколько лет, радость моя, знал бы ты, сколько лет я этого ждал. Но, то одно не так, то другое, и наша постановка всё время срывалась! – голос его, ослабевшего и обессиленного, напоминал сипение глубокого старика. Но всё ещё был весёлым, щедро приправленным сумасшествием. Едва сдерживая нетерпение он ходил взад-вперёд, оживлённо жестикулируя и будто гипнотизируя меня. – Довольствоваться объедками здесь, в чулане человеческих грёз! Я слишком стар для этого. Знаешь, когда твой прапрапра и так далее слез с дерева, я был там. За его правым плечом. Когда солнце село и он, паникуя, начал панически искать, где укрыться, я чудился ему в каждой тени! И дальше. Тьма за пределами костра. Шорох когтей по камню. Безумие, порождённое страхом, когда они бросались друг на друга с камнями, лишь бы, хоть на секунду, забыть про шёпот в голове. И дальше. Средневековые сумасшедшие, фанатики, жгущие людей. Всё это делало меня сильнее. И теперь мне здесь тесно! Я готов выйти на сцену! Мир готов принять нас! Готов перейти на новый уровень, где психика и материя сольются в единое целое, порождая что-то вроде нашего прекрасного Города. Только много больших, титанических масштабов! Мысль – энергия! Мечта, грёза, эмоция – тоже! Никто из разумных глупцов этого не понимает, но рано или поздно критическая масса накапливается! Единственная сложность – проклятые парадоксальные законы. Путь откроют только обе стороны природы разумных. Значит нужны эти бесполезные радость, добро, блаблабла! Они мне отвратительны! Скучно, пресно, идеалистично, ограниченно! Но нужно, да, да, нужно.

Он на секунду замер, потом подошёл ко мне и провел прозрачным пальцем по моей щеке, заставив издать довольное мурчание:

– И тут на сцену выходишь ты! Все ещё человек! Ну, немного. И, одновременно, один из моих деток, понимающий всю прелесть происходящего! Ты будешь моим маленьким волшебным ключиком. Сольешь воедино их мечты и мои кошмары. Откроешь дверь, и мы хлынем в головы миллионам!

Он наклонился к самому моему уху и тихо, почти интимно, прошептал:

– Ну, давай, мой хороший. Открывай.

Я повернулся к двери, чувствуя нетерпеливую вибрацию и электрическое покалывание Ключа. И тут, снова, увидел её. Мне хотелось. Хотелось прямо сейчас и я нетерпеливо заскулил. Звонарь уставился на женщину, будто только заметил её присутствие и всплеснул призраками рук:

– Ладно, только быстро! Не можем же мы не сыграть романтическую сцену, это снизит ценность всего спектакля! Хха-ха-ха-хах! – Он указал пальцем на так же понуро сидящую фигуру. – Твоё!

Я ОБВИЛ ПАЛЬЦАМИ ЕЁ ШЕЮ И ОТКИНУЛ ПОДБОРОДОК, ЗАСТАВЛЯЯ ПОДНЯТЬ ГОЛОВУ. ГЛАЗА БЫЛИ ЗАМАНЧИВО ПУСТЫ, И Я ПРЕДВКУШАЛ, КАК НАПОЛНЮ ЕЁ ЧЕРЕП, ПОКА В НИХ СНОВА НЕ ПОЯВЯТСЯ ЧУВСТВА! БЕЗУМИЕ И УЖАС ПЕЛИ ВНУТРИ, УМОЛЯЛИ ПО КАПЛЕ ВЛИТЬ ИХ В ЭТО ПРЕКРАСНОЕ ТЕЛО, НО МНЕ ХОТЕЛОСЬ РАСТЯНУТЬ УДОВОЛЬСТВИЕ. НАСЛАДИТЬСЯ ИГРОЙ С ТЕМ, ЧТО Я ТАК ДОЛГО ХОТЕЛ ПОЛУЧИТЬ. ЕЁ ЩЕКИ ИМЕЛИ ВОСХИТИТЕЛЬНЫЙ ВКУС ВЫСОХШИХ СЛЁЗ, КОГДА МОЙ ЯЗЫК СКОЛЬЗНУЛ ПО НИМ, ПРОНИКАЯ В БЕЗВОЛЬНО РАСПАХНУВШИЙСЯ РОТИК. ОН БЫЛ ПОЛОН БИТОГО СТЕКЛА НЕСБЫВШИХСЯ НАДЕЖД, И Я ВЗДРОГНУЛ ОТ СЛАДКОЙ БОЛИ, ЗАСТАВИВ ТЕНИ ЗАМЕТАТЬСЯ ВОКРУГ… ЯЗЫК ПРОНИК ГЛУБЖЕ, ЗАСТАВЛЯЯ РОТ РАСПАХНУТЬСЯ ЕЩЁ ШИРЕ, ТАК, ЧТО ПО ЕЁ ПОДБОРОДКУ ПОБЕЖАЛА НИТОЧКА СЛЮНЫ. Я…

– Ну нет! Ты опять хочешь всё испортить! Убери его отсюда!

Я резко обернулся, с хлюпаньем втянув язык обратно в пасть. Звонарь опасливо выглядывал из-за двери в реальность. А в распахнутую пасть пещеры вошёл тот самый урод, который в прошлый раз забрал у меня добычу, а потом пытался убить и отобрать Ключ! Я счастливо усмехнулся, почувствовав его слабость. Он был почти мёртв и не понятно, зачем сюда притащился, но я был рад этому. Исчезнуть в чужом сновидении… Нет, это было бы слишком легко.

– Давай! Добавь драмы! Ха-ха-ххха! Съешь его!

Воздух застонал, когда я рванулся к шатающейся, немощной фигуре. Чтобы схватить его, пришлось бросить игрушку куда-то в сторону, но ничего, потом подберу. Баута (точно, точно, баута!) вздрогнул, когда я поднял его за горло, чувствуя, как под жёстким, глухим воротником пульсирует остаток жизни.

– Кот. – его голос был еле слышен. – Ты ещё там?

– ДАААААА. – я облизнулся, пытаясь представить, каков его страх на вкус.

– Хорошо. – Серафим вздохнул, будто собираясь с силами и… Попытался ударить меня. Кулаком. В лицо.

Я откусил ему руку по локоть, купаясь в потоке чужой боли.

Он задёргался, разбрызгивая раскалённые капли и… В груди тысячей солнц взорвался шар обжигающего света…

– Привет.

– Розочка! Где я? Что случилось?

– О, ну конечно мы в твоей голове. И тут жуткий срач! Лиса была бы недовольна. Кстати, спасибо, что забрал нас. Ну, оттуда.

– Лиса, да… Храм… Что происходит? Всё как в тумане.

– Не удивляйся. От тебя осталось так мало, буквально макушка, а всё остальное в дерьме, да. Даже когда был дурачком, ты мне больше нравился.

– Я…

– Нет. Времени нет. Я дам тебе света, сколько получится, но это продлится недолго. Голова прочистится на пару минут. Но в тебе слишком много этой мерзости. Успей уж.

– Подожди! Не уходи! Почему я вообще тебя вижу?!

– Ну, как тебе сказать… Ты только что съел немного меня….

Тело Бауты тяжело грохнулось об пол. Я наклонился, протянул руку, чтобы помочь ему встать. Увидел вместо ладони мерзкую лапу, состоящую только из темноты и когтей, и выругался. Голосом. Своим, узнаваемым даже сквозь внезапно ставшие очень неудобными зубы. В голове сверкнула жёлтая молния, высветив все недавние события, после подвала Храма.

– Нет. – я рухнул на колени рядом с другом, снова чувствуя себя собой, только затянутым в уродливый костюм монстра. – Нет, нет, нет, нет!

– Всё… В порядке. – он слабо пошевелил пальцами уцелевшей руки. – Прости… Что пришлось так. С ребёнком. Охххх… Помоги снять это. Так давно не получалось…

Я протянул руку, и его маска легко, будто ждала этого, соскользнула с лица. С туго обтянутого пергаментной кожей черепа уставились мутные стариковские глаза. Рот скривился в беззубой улыбке:

– Столько лет… Очень устал… Сейчас бы кофе. – прошамкал Серафим. И умер.

– Да, кофе бы не помешал.

Я закрыл глаза старику, наконец получившему возможность отдохнуть и огляделся. Дверь, всё так же равнодушно торчала посреди пещеры. У стены справа, там, куда я её отбросил, лежала Лиса. Под её головой, превратив рыжину волос в грязный багрянец, растекалась огромная кровавая лужа.

Я встал. Свет пульсировал внутри, заставив темноту забиться в самую глубь подсознания так, что я её даже не чувствовал. Но каждая следующая вспышка была слабее предыдущей. И Звон. Приближался. Теперь я снова чувствовал забытый, человеческий животный страх и напряжённое, параноидальное ожидание. Но на переживания не осталось ни времени, ни сил. Слёзы, боль, сожаления, ярость, вина, отвращение. Всё смешалось в одну бесцветную кашу, оставив меня совершенно опустошённым. Двадцать шагов до двери. На середине пути за плечом пристроилась венчавшая изломанную тень клювастая маска.

– Какая драма! А? А?! Такого даже я не ожидал. – в сумасшедшем голосе проскальзывали заискивающие нотки. – Эпично! Трагично! Страшно! Давай закончим это как следует!

Он продолжал шептать, пока я не упёрся лбом в такой обыденно-прохладный, пошлый зелёный кожзам. Когда я поднял руку, Ключ в когтях заискрился радужными искорками. Я чувствовал по спине ласковые, тошнотворные поглаживания бесплотных пальцев Кошмара.

ЭПИЛОГ

СОН ПЕРВЫЙ.

– Знаешь?

– Да, радость моя? Не тяни!

Я повернулся, равнодушно встретившись глазами с полыхающими от возбуждения линзами, полными космической черноты и сжигающих мысли огней. Пру секунд смотрел в жадную бездну, а потом улыбнулся. Искренне и открыто:

– Пошёл бы ты, сука.

Свет внутри уже был достаточно слаб, чтобы я мог почувствовать таящееся в подсознании безумие. Я потянулся к нему, задыхаясь от злости, упиваясь ею, чувствуя, как её затхлой, пьянящей водой, окончательно тушу непрошенное тепло возле сердца! Лиса мертва! Баута мёртв! Свора! Мертвы все, кто для меня хоть что-то значил! Люди и Чудовища – одно и то же!

НЕНАВИЖУ!

ВСЕХ НЕНАВИЖУ!

Я всё-таки сделал то, о чём давно мечтал. Чувствуя, как, будто выталкиваемые изнутри бушующей яростью, удлиняются клыки и рвутся из пальцев когти, схватил этого ублюдочного кукловода за тощую, хрупкую шею. Он несуразно задёргал ногами, и в этот раз я был уверен, что в моих руках действительно он. Я обонял его слабость, после боя с Серафимом и знал, что то бешенство, что сейчас срывало последние плотины моей личности, больше чем всё, что он может сейчас собрать. Я подтянул его, вяло сопротивляющегося, поближе и, напоследок, через застилавший глаза кровавый туман, посмотрел в его гаснущие буркала.

– ПРИВЕЕЕЕЕТ. – в горле заклокотал чужой смех, и чужие слова прыгали с кривых клыков. – Я ВИЖУ ТЕБЯ…

Черная, покрытая острой чешуёй лапа пробила клюв маски тонким когтем и, преодолевая вялое сопротивление, распахнула хранилище потерянных душ. Я нырнул туда, скалясь от восторга этого смертельного поцелуя. Наслаждаясь тем, как крики (МОЕГО!) нового хора мучений скрипят на клыках, наполняя рот вкусом пережжённого сахара и крови.

То, что оставалось от Звонаря слабо дёргалось в моей руке и истаивало. Пока на пол, с глухим, холодным стуком не упала пустая маска, с навеки потухшими чёрными стёклами. Фарфор аппетитно хрустнул под ногой.

Миг тишины. И голову наполнил калейдоскоп воплей…

В зелёном дермантине отражалось бесстрастное, словно фарфоровое лицо. Только глаза, сквозь матовое тёмное стекло, тускло мерцали серебристо-серым.

Маленький, невзрачный стеклянный шарик беззвучно скользнул в идеально подходящую ему по пропорциям скважину и с глухим хлопком лопнул где-то внутри.

Рука в изящной кожаной перчатке легко, почти игриво, толкнула дверь.

В проёме, видимый словно с высоты птичьего полёта, раскинулся лоскутным одеялом мирно спящий город. Тускло светили фонари, но куда ярче горели миллионы огоньков живых душ.

ПОРА.

Рука, несмело, ещё не привыкнув, сняла с богато украшенного пояса массивный, бронзовый с прозеленью колокольчик. Древний, как само человечество, язычок качнулся.

«БОМММ»

«БОМММ»

«БОМММ»

–ХРРРРАААААА! РррРрар! ШшшАах! – раздавалось со всех сторон.

Из стен, потолка и пола появлялись, будто вылупляясь, сгустки черноты разных форм и размеров. Какие-то похожие на закутанных в чёрные плащи людей; какие-то на искажённых, чудовищных животных; какие-то вовсе ни на что не похожие.

Всех их объединяли кружащиеся опавшими листьями в лужах черноты куски фарфора, которые, при желании, можно было бы сложить в целые маски. Весёлые, грустные, равнодушные, прекрасные и внушающие ужас.

Десятки, а может сотни этих странных существ подползали к закутанному в тёмно-серое человеку по полу разросшегося до невероятных размеров зала, шипели и норовили потереться о ноги. Но он только отгонял их взмахами чёрной трости с набалдашником в виде распахнутого глаза и продолжал задумчиво смотреть на раскинувшийся под ногами мир, вдыхая давно позабытый запах осенней ночи, приправленной смогом.

Нетерпеливо ёрзая, тёмные устроились на полу и стенах. Показалось, что они все синхронно вздрогнули, когда человек в сером глубоко вздохнул и засмеялся. Сначала тихий, робкий смешок стремительно превращался в визгливый, сумасшедший хохот, который чуть не заглушил прозвучавшую хлопком кнута команду:

– ВЗЯТЬ!

Чернота забурлила. Проскальзывая между частичками пространства, её порождения чёрным, маслянистым потоком вливались в распахнутую дверь, умудряясь не задевать плескавшийся на ветру серый плащ смеющегося человека.

Огоньки внизу начали гаснуть. Реальность плавилась как воск.

То, что раньше было Котом, продолжая счастливо смеяться, шагнуло в небо.

Звёзды гасли.

Луна наливалась кровью.

СОН ВТОРОЙ

– Знаешь?

– Да, радость моя? Не тяни!

Я повернулся, равнодушно встретившись глазами с полыхающими от возбуждения линзами, полными космической черноты и сжигающих мысли огней. Пру секунд смотрел в жадную бездну, а потом улыбнулся. Искренне и открыто:

– Пошёл бы ты, сука.

Инфернальное свечение его глаз смущённо приугасло, словно в удивлении, но сразу начало наливаться злобным жаром. Пасть зловещей маски распахнулась и сотни разлагающихся, искривлённых жертв кошмара потянулись ко мне, стараясь увлечь за собой в полную ужаса бездну. Я, истерически смеясь, сжал кулак и что было сил ударил прямо в эту разверстую воронку, чувствуя, как плоть на предплечье рвётся о кривые клыки. Кривые челюсти сомкнулись и я, со переходящим в крик смехом, повалился на пол, разбрызгивая рванувшуюся из раны чёрную жижу.

Медленно, издевательски-манерно промокнув снова сросшийся клюв полой плаща, звонарь поставил ногу мне на грудь и наклонился, заглядывая в глаза:

– Глупая обезьянка. Смелая и глупая. Я всё равно не дам тебе умереть так просто, ты же понимаешь? Ключ у меня, а рано или поздно появится ещё одна крыска, над которой я смогу поэкспериментировать. Я снова солью тень со светом и тогда… Ха. Я подожду. – хриплый, похожий на карканье, голос перешёл в маниакальный хохот. Казалось сами стены дрожат в страхе, но никак не могут спрятаться.

Смеялся он долго. И замолк, только когда наконец осознал, что мой смех вплетается в его безумную радость посторонним, фальшивым тоном. Он надавил каблуком мне на грудину, но боль была ничем, в сравнении с опустошающим ощущением медленно угасающего в груди света. И всё равно я улыбался. Смог даже разлепить пасть и прохрипеть:

– Ключ… Да, сволочь, Ключ у тебя. – и, с усилием, поднял повыше сочащийся чернотой обрубок руки, в бахроме разорванной плоти. Правой. Той, в которой до этого сжимал артефакт.

Звонарь замер, и я бесконечно короткую секунду имел счастье насладиться вкусом его ужаса. Ничего приятнее не ощущал.

Кошмар пошатнулся. Промычал что-то невнятное. И рассыпался чёрной пылью…

Её рука уже похолодела, но я этого почти не чувствовал, сквозь сковавшее тело отупение. Когда Звонарь исчез я уже на чистом упрямстве, подполз к стене, возле которой застыло тело Лисы. Перевернул её и какое-то время просто смотрел, стараясь ускользающим сознанием удержать каждую чёрточку умиротворённого лица любимой, на котором наконец появилось спокойное выражение. Потом убрал с её лба испачканные кровью волосы, опираясь на искалеченную кисть, сел рядом. И взял её за руку.

Пока в груди, с каждым биением сердца, угасали последние искорки света, я начал рассказывать ей, обо всём, что произошло. Что больше не надо боятся Хряка, что видел её во снах, о Хоре, о маске Расколотого, о реальном мире, о Мороках, о Локусе, чужих снах. И, конечно, о Бауте. Рассказывал обо всём, без утайки. А любимая слушала меня, и спокойно улыбалась, будто во сне.

Я спешил, чувствуя, как начинает заплетаться язык. Безумие, уже не боясь почти погасшего света, поползло по нервам, выкручивая их и меняя, пожирая воспоминания, остатки чувств и переживаний. Пожирая меня. Были и плюсы, конечно. От боли и вины, с каждым вздохом, оставалось чуть меньше. Подобно разбитым вдребезги зеркалам всё, чем был парень, по прозвищу Кот, звенело и пело. Это было по-своему прекрасно. Яркие брызги, острые, пряные, смешивались в одну абсолютную абстракцию. Вспыхнули последним, вымученным усилием сохранить себя и начали выцветать. В глазах темнело. Сперва еле заметно. Но скоро я понял, что уже не могу различить стены пещеры. Потом дверь. Потом собственные ноги. Пока вся реальность не сузилась до её белых, обескровленных пальцев.

Прежде, чем тень окончательно сомкнулась перед глазами, навечно запирая то, что от меня осталось в жадной утробе чудовища, я успел напоследок сжать холодную кисть и прошептать «Прости». Надеюсь, она меня ус…

«БОМММ»

«БОМММ»

«БОМММ»

СПЯЧКА КОНЧИЛАСЬ

ОХОТА НАЧАЛАСЬ

СОН ТРЕТИЙ

– Знаешь?

– Да, радость моя? Не тяни!

Я повернулся, равнодушно встретившись глазами с полыхающими от возбуждения линзами, полными космической черноты и сжигающих мысли огней. Пру секунд смотрел в жадную бездну, а потом улыбнулся. Искренне и открыто:

– Пошёл бы ты, сука.

Дотянуться до энергии Ключа не получалось. Свет не только отрезал меня от безумия, но и не давал пользоваться силой. Поэтому я просто грохнул шарик об пол. Удивительно, какими хрупкими оказываются действительно важные вещи.

Звон, похожий на ласковый шёпот летнего дождя, всё усиливаясь, наполнял воздух. Многие сотни или даже тысячи несмелых радужных искорок, радостно напевая, повисли облаком над стремительно превращающимися в стеклянную пыль осколками. В этом сверкающем великолепии мне слышался счастливый смех и мерещились картины незнакомых, но бесконечно прекрасных миров, где мечты, а не кошмары формируют реальность. Освобождённые фрагменты детской памяти плясали над головой, гонялись друг за другом, звучали какой-то загадочной, щемяще грустной, но счастливой мелодией, сплетая свои голоса в одно прекрасное кружево. А я смеялся вместе с ними, глядя, как они постепенно истаивают, рассыпаясь на ласковые, затухающие солнечные зайчики. Одна из искр, уже истаивая, ласково коснулась моей щеки, будто прощалась, и свет внутри замурчал, узнавая хозяйку.

Когда пещера снова погрузилась в зеленоватый полумрак, я оглянулся. Двери не было, и я чувствовал, что появится она ещё не скоро. Звонарь, потерянно опустив руки, смотрел в пол.

– Знаешь. – я не мог отказать себе в удовольствии поглумиться. – Мне так….

Свет внутри полыхнул напоследок и начал стремительно гаснуть. Сквозь кости будто пропустили десятки зазубренных свёрел, и я, отчаянно завывая, рухнул и забился на полу. Собирая остатки сил, пополз к стене, у которой, нелепо раскинув руки, лежало тело любимой. Чувствуя, как сознание меркнет, опять скатываясь в пучину сумасшествия, я надеялся только, что успею прошептать ей, как мне жаль. Но не успел.

Передо мной, глядя даже немного сочувствующе, на корточки опустился (ХОЗЯИН!) Звонарь. Он покачал головой, и я ощутил, как меня покидают остатки сил. Чем больше я погружался во тьму, тем больше была его власть надо мной. И я уже не мог сопротивляться.

– Ты подвёл меня, глупая обезьянка. Но знаешь, что? Это зря. Всё зря. Пройдёт сотня, может тысяча лет, и появится новый Ключ, и новая обезьянка. Я дождусь. Ну а ты… Будешь страдать, пока я жив. А я – вечен.

Клюв маски раскрылся. Сотни корчащихся в агонии тел тянули ко мне руки, моля присоединиться к ним в вечном хоре отчаяния. Остатки меня, то, что осознавало себя, как Кот, забились, на секунду вернув контроль над телом чудовища. Я закричал, выплёскивая всю силу, всё безумие, что только мог. Любовь к Лисе. Вину. Перед ней, Улыбакой, Баутой. Розочкой и другими детьми. Ненависть. К тварям, кто паразитируют на нас, пожирая всё, чем мы являемся. Сила рванулась наружу, разрывая мне рот и….

…Свет. Слабый, но режущий привыкшие к полумраку глаза. Я попытался поднять руки, чувствуя, как что-то стягивает мне лицо, но не смог. В горле застряло что-то холодное и липкое, превращая каждый вдох в пытку. Я запаниковал, забился и не сразу осознал, что рядом хлопнула дверь, а через секунду кто-то истошно завопил:

– Доктор, доктор, пациент очнулся!

Пока пришли доктора, пока из моей глотки вынимали шланг ИВЛ, пока отстёгивали обхватившие запястья ремни и проверяли закрывающие лицо бинты, я мучительно пытался вспомнить, собрать воедино рассыпающиеся фрагменты странного, дикого сна.

Вокруг мельтешили тени (Тени?), все болтали без умолку, но для меня, все слова сливались в неразборчивую кашу. «Чудо», – звучало со всех сторон. Вообще чувствовал я себя, словно меня долго били по голове. Всё гудело, а чужие голоса вызывали чувство дурноты. Наконец, все покинули палату, кроме одного. Он смазал мне плечо чем-то обжигающе-холодным, и я почувствовал мгновенный укол, поле чего по телу распространились волны приятной, гасящей жгучую боль, прохлады.

– Это поможет вам уснуть на пару часов. Прийти, так сказать, в себя. – голос говорившего был преувеличенно жизнерадостен, заставив меня, почему-то, поморщиться. – Потом с вами побеседует наш психиатр, только не обращайте внимания, он немного чудак, ха. А там, полежите пару дней, снимем бинты, понаблюдаемся. Вообще, чудо, что вы остались живы, хи. Я, честно сказать, не верил, состояние было критическим. Почти фиаско! Провал…

Голос врача задребезжал, смазываясь и рассыпаясь на болезненные осколки, пока я проваливался в сон…

После обеда, когда я очнулся, кто-то ослабил повязку на моём лице, так что я мог видеть сквозь узкую щель в бинтах. Сначала я испугался – показалось, что вокруг бушует пламя! Но через секунду, когда медсестра отошла, я понял свою ошибку. Просто её огненно-рыжие волосы свесились мне на лицо, перекрыв обзор. Я залюбовался щедрой, женственной фигурой, радуясь, что первым, что я увидел после пробуждения, стала именно она. Она вообще была до неприличия хороша. Огромные зелёные глаза, в которых, сквозь напускную серьёзность, мелькали озорные искорки. Голос кто-то счёл бы неприятным, высокий и немного пищащий. Но я, например, искренне наслаждался.

– Ну как? Так лучше?

– Намного. – из-за стянувших голову бинтов, моя речь изобиловала шипящими и, в целом, была довольно невнятна. Но она поняла.

– Вот и хорошо! – Боже, какая улыбка. – Я Алиса, буду за вами приглядывать, вы ведь у нас новичок. Какие планы на выписку?

–…

– Что?

– Приглашу вас на свидание.

– О! – она игриво прикрыла ладонью пухлые, чувственные губи и фривольно подмигнула. – Ну, буду ждать. Ладно, мне пора, к вам сейчас психиатр придёт. Тот ещё зануда.

Она удалилась, плавно покачивая бёдрами, заставив меня снова почувствовать себя живым. Когда за девушкой закрывалась дверь, я чуть не свалился с койки. Меня вдруг пронзило чувство страшной потери. Хотелось броситься за ней, схватить в охапку и… Короче, бред какой-то. Хотя девушка мне понравилась.

Видимо я задремал, потому что, когда открыл глаза, пожилой мужчина, судя по папкам в руках и въедливому взгляду – психиатр, сидел напротив и с видимым удовольствием прихлёбывал кофе из огромной белой кружки. Я попытался понять, сколько прошло времени, но стоящие в палате, необычно огромные часы с маятником были расположены так неудачно, что мне никак не удавалось увидеть циферблат. Сглотнув слюну (кофе хотелось до ужаса), я поздоровался:

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, здравствуйте. – старик кивнул на кружку. – Вам, извините, не предлагаю, режим. Приступим к тестам?

– Конечно.

После проверок на координацию, память и вопросов об общем самочувствии, психиатр, довольно улыбнувшись, отпил очередной глоток и, похлопав по очередному бланку ручкой, изготовленной в форме деревянной палочки, требовательно уставился мне в глаза:

– Скажите, вы помните что-нибудь… Что вам снилось.

– Э, в целом?

– Нет. Пока вы были, ну, не с нами.

– Нет. Что-то мелькает, вроде, но неявно. Хотя. Странно это, но вы мне, например, кажетесь немного знакомым. И сестра, ну, Алиса. Какие-то эмоции возникают, странные.

– Ну, это нормально в вашем состоянии, не переживайте. А на вопрос не обижайтесь, это я так, из личной заинтересованности. Ладно, пора мне. Я ещё загляну. Если нужна будет помощь – не стесняйтесь обращаться.

Он встал и, протянув руку, пожал мои, ещё слабые, пальцы.

– Извините? – произнёс я, когда он уже подошёл к двери.

– Да?

– Можем, ну, когда будет можно, выпить по кофе? Может я что вспомню к тому времени.

Старик на мгновение, будто задумался, а потом тепло улыбнулся:

– Конечно, но пить будем мой! У меня хороший, я чертовски обожаю кофе.

Вечером пришла другая сестра, но я не стал спрашивать про Алису. Лежать мне здесь, видимо, ещё немало, успею. Она поставила на подоконник графин с водой, сунула мне в руки пульт от телевизора и кнопку вызова медперсонала и, наказав звать, если что, удалилась. Пока затихали звуки больницы, я включил телевизор. Работал только новостной канал, и новости были какие-то безрадостные. Повышение уровня самоубийств, какие-то сумасшедшие маньяки и прочая мрачнятина. Я сам не заметил, как заснул.

Когда я снова открыл глаза, было уже темно, только из коридора пробивался слабый зеленоватый свет. Телевизор рябил помехами и издавал странные, немелодичные подвывания. Я щёлкнул кнопкой пульта раз, другой, но без всякого эффекта.

Проклиная севшие батарейки, понял, что лицо под бинтами страшно чешется и пульсирует. Хотелось пить и обезболивающих. Я нажал на кнопку и стал ждать, под жутковатый вой телевизора. Через минуту в коридоре мне послышались шаги и тяжёлое, с присвистом, дыхание, замершие перед дверью палаты. Я подождал и, когда никто не вошёл, прошептал голосом, сиплым от внезапно накатившего страха перед темнотой:

– Сестра. – никакого ответа. – Сестра, это вы?

За дверью мне послышался шелест и тихий, острый смешок. Я замер, чувствуя, как на спине выступил холодный пот, но звук не повторился и, в конце концов, я решил, что мне это всё почудилось. Телевизор мигнул и, простонав напоследок, погас, оставив меня в липкой темноте. В мерцающем коридорном свете, проникающем сквозь матовое стекло двери, я различал мерно тикающие часы, тумбочку, собственные ноги и окно, закрытое глухими чёрными шторами. Было жутковато, как в детстве, когда ты проснулся посреди ночи и хочешь в туалет, но никак не можешь заставить себя не то, что встать, а даже просто пошевелиться. Так я и лежал, не знаю сколько, слушая скрипы и вздохи старого здания. Но через несколько часов жажда и зуд стали невыносимы, пересилив иррациональный страх.

Чертыхаясь, и постоянно пиная себя, что я, взрослый человек, придумываю всякую чушь, я решил снять бинты, чтобы хоть как-то облегчить жжение. На удивление, повязка отошла легко и лицу, от дуновения прохладного воздуха, сразу стало легче. Я счастливо улыбнулся и, решив закрепить успех, попробовал встать, чтобы налить себе воды. Тем более, что сквозь шторы мелькнул красный отблеск занимающегося рассвета. Медленно и осторожно (тело было, словно чужое) я свесил ноги с кровати и, пошатываясь встал на холодный кафель. Графин был на подоконнике и, опираясь на перила койки, я пошёл к нему.

Схватившись рукой за штору, я застыл, смертельно напуганный резким, пробивающим дрожью звуком.

«БОМММ»

«БОМММ»

«БОМММ»

Звенели древние маятниковые часы. Звук был ужасен, он причинял почти физическую боль и я, краешком не дрожащего от страха сознания, удивился, что сюда не сбежался весь персонал больницы.

Пошатнувшись от нахлынувшей слабости, я опёрся о штору, и вдруг она расползлась прямо под руками, будто была сделана из ветхой мешковины. Но мне уже не было до этого дела. Я уставился в окно.

Кроваво-красный свет, льющийся с беспросветно черного неба, высветил отражение моего лица, так туго пересечённого трещинами шрамов, будто его собрали по маленьким фрагментам. Я кричал, глядя на раскинувшийся внизу Город. Моё отражение смеялось.

Content

Марк Грим ИНСАЙТ

ЧАСТЬ I Зарождение

Глава 1 Смирение

Интерлюдия: Свора

Интерлюдия: Пыль

Глава 2 Насильственное пробуждение

Интерлюдия: Лепрозорий

Интерлюдия: Разбитая Улыбка

Глава 3 Человек человеку…

Часть II Путь и потери

Глава 1 Lex taliōnis (воздаяние равным за равное)

Глава II Uncanny Valley (Эффект Зловещей долины)

Лиса

Глава III Deja vu

Лиса

Часть III Искажение основ

Глава I Почти что рай.

Глава II Видения и сны

Лиса

Глава III Клочья

Часть IV Эндшпиль

Глава I Гелиофобия (Светобоязнь)

Глава II Пробуждение чудовища

Глава III Итоги и последствия

ЭПИЛОГ

СОН ПЕРВЫЙ.

СОН ВТОРОЙ

СОН ТРЕТИЙ